Открытие удочки

Глава 1. Явление Маргариты

В те страшные времена, когда я выпивала четыре бутылки виски в день и сожительствовала с человеком по имени Дауд, моя сестра пришла к захлестнувшему ее сознание выводу, что единственное дело, которым отныне имеет смысл заниматься, — это проституция. В моем случае связавшая нас с Даудом пространственная пауза мотивировалась отчасти тем, что я жила в эмирате Дейра и вряд ли могла на тот момент рассматривать какие-либо иные сексуальные варианты. Как говорил мой папа, глупо запрещать своей дочери встречаться с неграми, если ты живешь на Ямайке.

Мой папа, разумеется, прервал всякие отношения со мной, узнав, что я обосновалась в Дейре, и даже теперь мне трудно винить его за это, ибо он всегда прощал мне многое, а этот мой странный, с его точки зрения, шаг, оскорблял уже не отцовские чувства, а сам разум. Часто я лежала, глядя в темноту, рядом с перегарно храпящим Даудом и думала о том, что мое прошлое — этот увядший мост, соединявший некогда душу и Бога, — отличается от прошлого миллионов других людей, пожалуй, тем, что мне не хотелось вспоминать его. По странному и неподвластному здравому смыслу стечению обстоятельств любой мой поступок, инспирированный благом (в моем, конечно, понимании), неизменно завершался во зле и кошмарном бреду. И я лежала, поставив на грудь стакан, в котором желтоглазое виски плавило лед, замороженный, как мне казалось, из моих слез; я смотрела на голого Дауда, тупо бродившего по комнате с неизвестной мне целью, и размышляла над тем, что скорее всего вернусь в первозданный прах, так и не познав земной радости, ибо блаженство обнажало клыки боли, приближаясь к собственной кульминации, и всякая жизнь заканчивалась вопреки своей вечности, и любовь умирала, несмотря на приписываемое ей бессмертие.

Я уже довольно давно не видела в мужчинах ощутимой разницы, и если, как мне казалось, эта разница и существовала, то ощущалась она единственно пиздой, а никак не сердцем. Мое сердце было пустыней и змеей, притаившейся в ее сладких песках, одновременно, — дни напролет я несла Дауду какую-то омерзительную похабщину, и он, разумеется, отвечал мне тем же. Мы созванивались, даже когда он был в офисе, и увлеченно обсуждали то, как Дауд подрочил с утра, стянув с меня одеяло, пока я пьяно спала, или как мы вчера провели время в койке.

Не зная ничего о действительном положении дел в моей кошмарной жизни, моя сестра, скрываясь от настигавших ее по всему миру счетов за телефоны, отели и парковку, рассудила, что эмират Дейра наиболее подходящее место для осуществления задуманных ею планов. Бессмысленно трахаясь всю свою жизнь с какими-то непристойными людьми, не окончив даже школу, моя сестра обокрала болгарина, с которым последнее время жила, и, издевательски прикрываясь the business invitation,[1] прибыла в Дейру.

В тот день я, как всегда, нажиралась с утра и совершенно не предполагала, что кому-то придет в голову посетить продымленный сьют, в котором мы похабствовали с Даудом. Моя сестра потом рассказывала мне, что степень ее финансового отчаяния была настолько велика, что она даже решилась участвовать в конкурсе, устроенном какой-то гадиной и предполагавшем бег наперегонки по пустыне в водолазных костюмах сороковых годов. Ее остановила лишь извечная лень и осознание факта собственной вопиющей неспортивности. Мысли о стыде и вечно сопутствующем ему позоре уже давно покинули нравственную келью моей сестры — впрочем, о себе я могла сказать то же самое.

И вот в то роковое утро, когда я одиноко пьянствовала в сьюте и, подходя время от времени к окну, смотрела на редкие машины, которые ползли под игом полуденного зноя, как разноцветные черепахи, моя сестра успешно приземлилась в аэропорту Дубая и судорожно копалась в своей сумке, надеясь найти бумажку с моим адресом в Дейре. Надо сказать, что в те времена я вспоминала Россию чаще, чем когда-либо в своей чудовищной жизни. Постоянно освежая стакан с виски и названивая в room service с требованием принести льда, я думала о мужчинах, с которыми у меня ни хрена не получилось, о моих подругах, с которыми мы когда-то всерьез надеялись выйти замуж и завести детей, о маме и папе, решительно выдворивших меня из своей истерзанной памяти. Я скучала по моей сестре, даже точно не зная, в какой точке этого гребаного земного шара она сейчас находится.

Последний раз я видела ее три года назад. Мы сидели в баре «Пони-гей» в Санкт-Петербурге, и она, бесконечно куря и накачиваясь дешевым пивом, рассказывала мне о каких-то неграх из города Бамбундия (страны, где находился этот славный город, я не запомнила), с которыми она переписывалась по Интернету.

— Самый перспективный из них всех — это Макакис, — сказала она со смехом, — остальные, как они пишут, не имеют работы и танцуют рок-н-ролл на песке. — Она вздохнула. — У Макакиса лишь один недостаток, но серьезный — он подорвался на противопехотной мине и не имеет ног.

— Зачем тебе это надо? — спросила я (моя сестра рассказала мне, что Макакис ездит на каталке по тростниковой плантации и ловко подрезает тростники под корень). — Ты что, хочешь собирать сахарный тростник, помогая Макакису?

— Ты права, — согласилась она, — еще не хватало, чтобы под конец жизни меня хлестали кнутами какие-то долбаные ниггеры.

Так и не посетив Бамбундию, моя сестра отправилась в Лондон, где какое-то время очень успешно подпольно торговала алкоголем, привезенным из французского порта через Ла-Манш. Мы созванивались, и на мой вопрос, хороша ли жизнь в Лондоне, она всегда отвечала: «Знаешь, хуже, чем в России, мне не было нигде».

Когда в дверь позвонили, я мысленно предположила, что Дауда наконец выгнали с работы, и, слегка покачиваясь, пошла открывать. На пороге стояла моя сестра, одетая в китайский розовый костюм, который был ей мал; в руках она держала пакеты с аналогичными вещами, из чего я сделала вывод о гипертрофированной нищете, не позволившей ей даже приобрести чемодан.

— Как ты меня нашла? — спросила я.

— Ты знаешь, — моя сестра вошла в сьют и с любопытством разглядывала обстановку, — за последнее время я настолько охуела, что нашла бы, наверное, даже Яшара (она имела в виду курда-наркоторговца, с которым я сожительствовала в Турции).

Я засмеялась, а она спросила, есть ли у меня что-нибудь поесть.

Мы заказали еду из ливанского ресторана, и моя сестра, не евшая, судя по всему, больше суток, рассказала, как познакомилась в Софии с какими-то румынами, которые в финале этого знакомства затащили ее в подвал и насиловали два дня.

— Это был ад, — говорила она с набитым ртом, — они меня трахали, и еще десять человек на это смотрели. Заставляли три часа стоять раком и служить им столом, конечно, тушили об меня сигареты, но знаешь, — она закурила, как бы демонстрируя этим, что румынам не удалось ее сломить, — я считаю, в таких случаях лучше просто молчать. Ты спишь с каким-то арабом? — спросила она потом.

— А с кем я могу спать, живя здесь? — искренне удивилась я.

— У меня в Англии был один араб, — моя сестра располагала бессчетным количеством вариативных историй, которые роднила лишь их исключительная непристойность, — Салем — очень красивый.

За время жизни с Даудом я настолько свыклась с вербальными мерзостями, что в какой-то момент утратила веру в то, что люди могут говорить о чем-то другом, кроме секса и различных его последствий. Заметив, что я с удовольствием внимаю очередной похабщине, моя сестра приободрилась и продолжила свой рассказ, закончившийся тем, что она изменила Салему с негром и он, застукав их («Негр, разумеется, сразу убежал», — сказала моя сестра), хлестал ее ремнем в течение часа, потом разбил ей челюсть, а после этого ушел и вызвал «скорую».

— Так что слава богу, — сказала она. — Знаешь, с тех пор я не люблю сложные замки. Лучше, когда дверь открывается просто и наружу. Если бы у Салема была такая дверь, я бы, конечно, убежала, а так — вот что вышло.

— Что ты собираешься делать в Дейре? — спросила я, когда мы сожрали все, что принесли из ресторана, и сидели в dinings[2] за новой бутылкой виски.

— Найди мне богатого мужика, — ответила моя сестра, очевидно пытаясь до поры скрыть от меня свои планы.

Я задумалась о том, кто из наших общих с Даудом знакомых может гипотетически клюнуть на малоаппетитную наживку в образе жирной немолодой бабы с расхреначенной челюстью, без копья и в тесном костюме из розового китайского шелка. Первым мне на ум пришел некто Роберт — человек, по сравнению с которым даже Дауд мог показаться Аристотелем. Этот Роберт держал относительно пристойный тайский ресторан и неплохо изъяснялся по-русски, потому как часто имел дело с русскими проститутками (проблема была ведь еще и в том, что, основательно поколесив по свету, моя сестра так и не научилась говорить ни на одном из доступных человечеству языков). Затем я подумала о Гасане — это был сексуально озабоченный карлик, который завел семью, родил двоих детей, но вместо того чтобы растить их и холить, переехал жить к узбечке, работавшей на ресепшен в дубайском отеле.

Разумеется, моя порочная мысль все больше клонилась к Гасану, как осенняя трава клонится под желтым взглядом ветра, ибо если в Роберте можно было заподозрить хотя бы некую минимальную требовательность к женщине, то сам факт непотребного сожительства с узбечкой однозначно отрицал ее в Гасане. Тем не менее я была не слишком уверена в осуществимости обоих вариантов, так как не знала, как Дауд посмотрит на то, что я разоряю его друзей. Это казалось смешным, но даже тогда, в те страшные времена, когда я выпивала четыре бутылки виски в день, я не могла не замечать того, что многие вопиюще бессмысленные и даже вредные явления странно упорствуют в своем существовании. Вследствие этого неоспоримого факта я не могла исключать возможность того, что Дауд обидится, а то и разозлится на меня, попав под влияние такого умозрительного понятия, как дружба. Находясь в пьяном бреду круглые сутки, не помня наутро, сколько раз Дауд меня трахнул, я все же сознавала, что ни хрена не значу для Господа, проецировавшего свою непостижимую волю в мир, что не могу и никогда, наверное, не смогу понять, по каким законам, каким паутинным хитросплетением человеческих желаний движется этот мир и какую новую, не поддающуюся описанию мерзость принесет мне новый день, который я, безусловно, встречу, так и не проснувшись за то время, пока Дауд будет дрочить, глядя, как я сплю.

Конечно, я не поделилась со своей сестрой соображениями такого рода по той лишь причине, что давно убедилась в бессмысленности каких бы то ни было откровений даже с самыми близкими людьми.

— Я не могу тебе ничего посоветовать, — сказала я, воображая себя невероятно дипломатичной, — но я могу спросить Дауда.

— Это его хата? — быстро сообразила моя сестра.

— Да, — сказала я, — но, если его выгонят с работы, мы вылетим отсюда пробкой.

— А как он? — поинтересовалась она после небольшой паузы, в течение которой мы наполнили стаканы виски и моими замороженными слезами.

— Я никогда не встречала человека такой тупости, — честно ответила я. — Одновременно с этим я не могу сказать, что он бог в постели, потому что с таким хреном даже самое последнее ничтожество (каким, собственно, и является Дауд) будет в постели богом.

Я уже успела обратить внимание на то, что моя сестра порядочно нажралась и, судя по всему, не собиралась останавливаться на достигнутом, — сделав вид, что у меня зачесался глаз, я взглянула на часы и с ужасом поняла, что еще нет даже трех часов, а мы уже находимся в абсолютно непотребном состоянии и собираемся только усугублять его.

— Он лижет? — Моя сестра крайне скверно улыбнулась и откинулась на диванные подушки.

— Еще как, — ответила я.

— Знаешь, — сказала она, — в мужчинах, которые этого не делают, я вижу какую-то неполноценность.

— С такими мужчинами я просто не сплю, — сказала я.

— Как вы познакомились? — спросила она, закуривая новую сигарету и разглядывая свои пальцы с неровно обгрызенными ногтями.

— В аэропорту, — коротко ответила я.

На самом деле с Даудом меня свела Люба.

Это случилось почти два года назад, когда я только приехала в Дейру и устроилась в ночной клуб (в действительности он был замаскированным борделем) исполнять перед тысячей арабов танец живота с полной консумацией. Люба была совладелицей этого симпатичного местечка, именовавшегося, если я не ошибаюсь, Jela — по-арабски это слово обозначало какую-то непристойность в женщине. Потренировавшись пару дней под Любиным наблюдением, я стала звездой борделя, так как в юности занималась спортивной гимнастикой и даже сохранила навыки шпагата, на который я в финале представления садилась абсолютно голой. Я танцевала три раза в неделю под занавес, и за это мне платили три тысячи долларов. Люба отнеслась к моей непотребной деятельности очень тепло (в конечном счете мы на всю жизнь остались подругами) и, поскольку я еще не совсем освоилась в Дейре, пригласила пожить первое время в ее сьюте, который она делила с шестидесятипятилетним мужем-алкашом, делавшим, в свою очередь, неплохие деньги на туризме.

В Любином доме царил неправдоподобный бардак, и вдобавок ко всему ее муж за каким-то хреном завел собачку, с которой никто, естественно, не гулял, и она везде срала (потом эту собачку потеряли на пляже). Следует сказать, что тот период моей жизни проходил в нескончаемом грязном танце, не прерывая который я одевалась и раздевалась, срывая с себя одежду вместе с черным потом, ела, напивалась, и, пожалуй, единственное, чего я тогда ни с кем не делала, была любовь.

После очередного, и, как мне казалось, последнего, никчемного сексуального опыта в России я постаралась убедить себя в том, что нет никакого смысла спать с мужчинами из одной только любви к ним и, если уж какой-нибудь мудила хочет тебя слишком сильно, нужно просто поставить перед ним ряд задач, которые он должен непременно осуществить перед тем, как ты раздвинешь ноги. «С этими суками можно только как с собаками», — говорила мне Люба, интуитивно постигнув ту примитивную истину, к которой я пришла умом, намного раньше. Сказать по правде, танцевальная жизнь в Дейре как нельзя лучше способствовала укреплению и теоретическому развитию выбранной мною концепции бытия, ибо арабы, в отличие от русских мужчин, в принципе не представляли себе, что кто-то может спать с ними бесплатно и по собственной воле. Очевидно, по этой причине весь зал приходил в доисторическое волнение, когда я появлялась на сцене в золотом бюстгальтере и прозрачных шароварах, на которые Люба посоветовала нацепить позолоченные бубенчики, звеневшие от соприкосновения друг с другом. Время от времени, когда я тоскливо курила в подсобных помещениях, ко мне подходили подосланные индусы с предложением трахнуться за две тысячи дирхамов, но я неизменно отказывала. Цена, разумеется, постепенно росла, но, честно говоря, мне было просто лень одеваться, садиться в какую-то машину и ждать, пока долбаный индус отвезет меня в белый дом, чей хозяин уже нервно дрочит и приказывает обслуге выставить на журнальный стол батарею Chivas Regal.

Единственный за все время эротический инцидент произошел со мной в Абу-Даби, куда я от нечего делать поехала на машине, потому что Люба сказала, что там можно сделать хороший шопинг. Люба собиралась ехать со мной, но накануне вечером поругалась со своим любовником-ливанцем и он разбил ей морду.

Я ехала на джипе Любиного мужа в непреодолимой, окружившей меня, как околоплодные воды, грусти, я смотрела на мир из-за тонированного стекла, и мир этот был для меня чужим и до боли, до блевотной судороги понятным. Дома из белого камня, mosques[3] с фаллическими минаретами, где люди бились об пол в надежде услышать от Бога ответ, нищета и золото, младенцы, вцепившиеся в титьку, морщинистые, как древесная кора, старики, чьи души давно уже жили с мертвецами, — человеческая жизнь была, в сущности, одинакова везде, как и тяготеющая к повторениям Природа, по чьей самодурной воле и в морской бездне, в вечной тьме растут кораллы по образу и подобию питающихся светом деревьев. Я думала о том, во имя чего я здесь, в этой выхолощенной пустыне, где солнце каждый день мстит дочери земле за то, что та приютила в своих дрожащих складках существ, у которых желание жить преодолело даже его лучезарную смертоносность, подобно тому, как Дионис вышел живым из опаленного тела собственной матери?

При этом у меня, разумеется, мысли не было возвращаться домой, в бесконечные русские снега, где жизнь, отринув человеческое господство, подчинялась лишь самой необузданной бессмысленности. В конечном счете, я всегда хотела жить так, как мне это виделось правильным и нравилось, я не позволяла ни одной суке навязывать мне свое сраное представление о том, что в этой жизни стоит делать, а что нет. И когда в Абу-Даби я зашла в бар, чтобы выпить пару коктейлей, и за столом передо мной араб в золотых очках и дишдаше жрал шишдаук, а его жена в парандже сидела напротив и смотрела, как он жрет, — Люба объяснила мне, что у ортодоксальных мусульман не принято, чтобы женщина ела при мужчине, — я подумала, что паранджа длинна и ветвиста, как ковер, так и не сотканный Пенелопой, и, в сущности, странно, что западные телки взирают на нее с ужасом и усматривают в ней гендерное притеснение. Разве большинство этих рыхлых, с нежными глазами коров, навечно запахнутых в халаты, распираемые их неумолимо набирающей объем плотью, не скрывались от Провидения Божьего и его циничных истин за своим замужеством, детьми, которым они не могли дать ничего, кроме навыков поведения за столом, и нескончаемыми автобусами, отвозившими их на оптовые рынки, в поликлиники и сберкассы, где они, все точно подсчитав дома, оплачивали свои нищие хаты? «Неужели, — подумала я, улыбаясь пялившемуся на мою грудь арабу, — капризный мудила, за которого всем нам рекомендуется держаться, прощая ему необъяснимые ночные отсутствия и походы к блядям (если есть деньги), не являлся прямым аналогом паранджи, под чьей не пропускающей свет тканью они не заметили жизнь и ее грубую радость, свободу и несравненное ощущение того, что каждый выбор в своей гребаной судьбе ты делаешь сама, — даже в машине эти идиотки предпочитают сидеть на переднем сиденье, с восхищением посматривая на вцепившегося в руль козла».

Хорошенько накачавшись в баре, я снова села в джип и поехала по магазинам. Через пару часов, завалив заднее сиденье пакетами с барахлом, я (уже почти протрезвев) подъехала к бутику Фенди, на котором Люба, собственно, и заостряла мое внимание. Стоявшие у порога ниггеры почтительно распахнули передо мной двери («Как хорошо они прислуживают! — восхищалась в свое время Люба. — Похоже, развлекать и шестерить — это просто их призвание»), и я вошла в абсолютно пустой магазин — ведь была среда, — и мне навстречу выскочил хозяин. Сказать по правде, я даже не увидела его — этого средних лет иранца с перстнями от Картье на пальцах, привыкших точно и исправно подсчитывать money.[4] Как вкопанная я остановилась перед кремовым пальто из лайки, понимая, что сойду с ума или, по крайней мере, дойду до нервного срыва, если эта шмотка не будет моей, — на меня иногда находила своего рода покупательская мания, и я могла не спать ночей, до одурения вспоминая какое-нибудь кольцо, которое впоследствии теряла, пьяная, или блузку, обреченную быть прожженной сигаретой при первом же выходе в свет. Пальтишко стоило семь тысяч дирхамов, и, угадав мою заинтересованность, хозяин магазина предпочел не ходить окольными путями и сказать все прямо.

— Madam, — обратился он ко мне, — I suppose, you know, how magnificent you are. I want to offer you some agreement. Three days, every moment, when I call for you, you should come here and fuck with me. On the second day you can take this coat and it will be yours. If this conversation is offensive to your feelings, tell me, and I won’t say any more word.[5]

— It’s okay,[6] — ответила я, — it’s okay.

Конечно, мне пришлось позвонить Любе и объяснить, почему я остаюсь на три дня в Абу-Даби, мне пришлось пропустить один день на работе и потерять тысячу баксов, но в конечном счете я все-таки заполучила это многострадальное пальто, и в Дейру я ехала пьяноватая и счастливая, надеясь только, что никогда больше не увижу владельца магазина, с которым мы заключили столь оригинальный agreement.[7]

Я была одета именно в это пальто, когда мы с Любой вернулись домой из ресторана Russkaya devochka, где наелись блинов с икрой и напились водки (мы специально попросили прислуживающих ниггеров принести нам водку безо льда, «in the most small glasses[8]»), и застали в dinings Дауда, который находился там по приглашению Любиного мужа. Выяснилось, что Дауд служит коммерческим директором в одном из дубайских туристических офисов и имеет какие-то дела с конторкой Любиного мужа — «деда», как она его называла.

Они пили виски, и мы присоединились к ним, переодевшись в халаты и восстановив смазавшуюся в ходе ресторанной пьянки косметику, — к счастью, Любин дед быстро нажрался и вырубился, а Люба перед тем, как заснуть в ванной, успела раздеться догола (пьяная, она всегда раздевалась догола) и станцевать на столе одинокое танго. Мы с Даудом сидели рядышком на диване до семи утра и бесцельно исповедовались друг другу — он рассказал мне историю про хохлушку, которая его обокрала и вдобавок оставила телефонный счет на пять тысяч долларов, а я поведала о Яшаре, заставлявшем меня торговать героином в стамбульских ночных клубах и выбившем мне зуб на заключительном аккорде нашего романа.

— А зачем ты с ним жила? — спросил Дауд.

— Это был такой мужик, которому многое можно было простить, — сказала я, протягивая руку за бутылкой виски, но Дауд опередил меня и разлил виски сам.

— Почему? — поинтересовался он; уже тогда я заметила, что Дауд сопровождает каждую мою сентенцию полным набором вопросительных слов русского языка — то ли он был невероятно туп (так и оказалось), то ли хотел во всем дойти до сути.

— А ты не понимаешь? — в свою очередь спросила я.

— Секс? — В действительности Дауд все понимал.

— Да, секс, — сказала я. — Чем еще можно заниматься с мужчинами?

— Почему ты с ним не осталась? — продолжал допытываться он.

— Что, по-твоему, я должна была мыть тарелки в Турции? — искренне удивилась я.

— Нет.

На этом наш разговор был прерван Любой, которая вывалилась из ванной, завернувшись в полотенце, и сказала: «Ебаный в рот, как можно было так нажраться, я же всю ночь дрыхла в душевой кабине!» Она, разумеется, подсела к нам и попросила меня налить ей виски. «Sweety,[9] — сказала она, — я сдохну, если сейчас же ты не нальешь мне этого гребаного виски и я не выжру его залпом». После этого Люба сильно подрагивающими пальцами приняла из моих рук полстакана чистого виски (лед, который мы заказывали накануне, давно растаял), опрокинула его в себя и закурила.

— Уже гораздо лучше, — сказала она своим обычным тоном, чуть растягивая слоги. — Главное — справиться с блевотиной после первого стакана, а потом ты уже чувствуешь себя свободной.

Мы выпили еще одну бутылку, после чего Дауд отправился в офис.

Что касалось нас с Любой, то мы никуда не спешили и начали нажираться с утра.

— Понравился он тебе? — спросила она, нетвердо поднимаясь с дивана, с явно прочитываемым намерением отправиться к бару и достать еще одну бутылку.

— Да, он ничего, — ответила я.

— Ничего! — передразнила меня Люба. — Я сама хотела с ним переспать примерно год назад. Я пришла к нему в офис без трусов и сказала: «Знаешь, Дауд, на мне нет трусов», а он мне ответил: «Люба, вам купить трусы?»

Мы расхохотались.

— Эти гребаные суки все такие, — пьяно разглагольствовала Люба, закуривая сигарету не с той стороны, — не хотят мешать секс и бизнес. Сколько у меня было арабов, и я могу тебе сказать… — Люба на секунду потеряла нить повествования, но довольно быстро вспомнила, о чем шла речь. — Тоска, — сказала она. — Они не способны потерять голову, как мы, если мы действительно любим кого-нибудь… Поехать в другой город, в другую страну… — Она сделала неточное движение, пытаясь стряхнуть пепел, и рухнула на пол.

Мы снова залились пьяным хохотом, и я тоже сползла с дивана.

— Что бы я хотела… — Люба снова взяла сигарету в рот не тем концом, и я была вынуждена вырвать ее, прикурить по-человечески и вернуть ей. — Спасибо, — сказала она, — Дауд бы, наверное, сказал: «Люба, вам купить новую пачку?» Я бы хотела влюбиться в кого-нибудь до безумия — понятно, что он окажется очередным никчемным хуем, но мне, честно говоря, все равно. Пускай у него не будет ни хуя денег, если я полюблю его, я все сделаю сама — ему останется только ходить по ресторанам и подписывать сраные счета. Я бы родила ему ребенка. Ясно, — Люба залпом допила свой стакан и передернулась, — ясно, что этим сукам не нужны дети, но я так хочу ребенка, девочку, я бы ей все дала, я бы жопой своей расплачивалась, чтобы только у нее было все самое охуенное в этой жизни…

— Любаня, — из спальни появился Любин муж, в костюме с галстуком, и решительно направился к двери, — больше не пей. — Не дослушав Любиного ответа, выражавшего гипотетическое согласие или несогласие с его пожеланием, он ушел.

— Да, мать твою! — разнузданно крикнула Люба закрывающейся двери. — Ты сказал, и я перестала! Я тебе тут, блядь, не Манька, чтобы полы тереть и тебя слушать.

Я валялась на персидском ковре в смеховой истерике, когда Люба наконец, высказав все, что она думает по поводу сомнительного авторитета собственного престарелого мужа, сползла ко мне и спросила:

— Ты жрать не хочешь?

— Дико, — ответила я.

— Тогда надо позвонить вниз, этим долбаным ниггерам, и сказать, чтобы они волокли сюда шишдаук, копченый salmon[10], этот их сраный джяджик, охуенное количество льда, пять бутылок австралийского красного и чтобы еще все здесь накрыли и стулья подвинули…

— Звони. — Я протянула ей телефонную трубку.

— Звони лучше ты, я сейчас просто ни слова не скажу на этом гребаном английском, — ответила Люба.

Я действительно позвонила в room service и заплетающимся языком заказала нам жратвы. Мы поели и завалились спать прямо в dinings, а когда я проснулась, был уже вечер — в окна струилась бесчувственная чернота, пунктирно прерываемая светом фар проносившихся мимо машин, и Люба, снова пьяная, разговаривала с кем-то по телефону.

— She likes you… — говорила она. — Yes, sweety, she told me.[11]

— С кем ты разговариваешь? — спросила я, протирая глаза и отмечая, что на столе стоят две неоткупоренные бутылки австралийского и неизвестно откуда взявшаяся бутылка водяры — судя по всему, проснувшись, Люба заказала водяру и теперь нажиралась, смешивая ее с апельсиновым соком.

— Это Дауд, — сказала она, прикрывая трубку рукой. — Он сейчас едет к нам.

— За каким хуем? — спросила я.

Люба отмахнулась и продолжила:

— You should buy it, but…[12] — очевидно, она наконец осознала, с кем, собственно, трендит уже больше часа, и сказала: — А хули мы говорим по-английски? Приезжай, и она сама тебе все скажет, если захочет, чего я-то здесь распинаюсь?

Вскочив с дивана, я начала судорожно и бесцельно бегать по всему дому, матеря Любу за то, что она меня не разбудила.

— Он только что позвонил, — оправдывалась она, так же бесцельно бегая за мной со стаканом водки в руке.

— Ты что, охуела? Как я покажусь с такой мордой? Мне нужен по меньшей мере час, чтобы привести свою харю в хоть сколько-нибудь приемлемый вид, — сказала я.

В этот момент в дверь позвонили, и я, путаясь в половиках, понеслась в ванную. К счастью, это оказался ниггер, который принес заказанный Любой чиз-кейк. Тем не менее я предпочла не рисковать и не выходить из ванной, куда Люба через несколько минут впихнула сумку с косметикой и какое-то свое непристойное платье, — я не стала ничего говорить, понимая, что в Любином состоянии найти что-либо из моих вещей представляется практически неосуществимой задачей. Лежа в мыльной воде, я штукатурила морду — после прошедшего дня она могла бы конкурировать с заключительными кадрами фильма «Смерть ей к лицу», — и особенно много хлопот мне доставила водостойкая тушь, которой я накрасилась перед походом в Russkaya devochka и забыла смыть. Эта проклятая тушь растеклась у меня под глазами несмываемыми синяками, и после мучительных и безуспешных попыток отдрочить ее пемзой, я решила просто намазаться тональным кремом.

Из ванной я вышла как оживший манекен мадам Тюссо. Любино платье было мне широко в груди, а поскольку в ванной не нашлось нижнего белья и я была без трусов и лифчика, моя грудь норовила вывалиться из глубокого декольте — Люба предпочитала именно такую одежду, — оскорбляя свет божий своим непреодолимым убожеством.

Скорее всего Дауд был несколько шокирован моим видом, принимая во внимание тот факт, что накануне вечером я вела себя подчеркнуто пристойно и представилась ему едва ли не трагической личностью, с улыбкой скорби взирающей на порок и мерзость бытия.

— Шикарно, — сказала Люба. Повернувшись к Дауду, развалившемуся на соседнем диване, она добавила: — Это мое платье.

В те два часа, пока Люба успела допить бутылку водки и заказать новую, а мы с Даудом нажирались вином и курили shisha[13] («Давайте закажем шишу, — предложила Люба, — это будет просто охуительно»), я обратила свое расслабленное внимание на одну поистине маркесовскую черту Любиного поведения. Как всякий порочный человек, она инстинктивно содействовала пороку во всех встречавшихся его проявлениях, и, подобно Пилар Тернере, наверное, отдала бы последние деньги, чтобы другие люди имели возможность предаться сладким снам плоти. Люба, улыбаясь счастливо и пьяно, как посаженая мать на русской свадьбе, поощряла низменную драму, разыгравшуюся между мной и охреневшим от шиши Даудом, и, встречаясь со мной глазами, безмолвно умоляла довести это похабное дельце до конца, не застопориться в последний момент и дать Дауду все же завалить меня на какую-нибудь продавленную кушетку.

Когда Люба сделала первую попытку раздеться, я сказала, что нам лучше будет уйти. Дауд выразил полное согласие с моим мнением и готовность уходить.

— Я все же переоденусь, — решила я.

Дауд жил в другом конце Дейры, практически рядом с Дубаем. В пьяном бреду он опасался покрывать за рулем столь внушительные расстояния, и мы сошлись на том, что лучше было бы снять room[14] в каком-нибудь отеле. И вот, после поцелуев в подземном гараже, где я засунула обе руки ему в штаны, мы помчались в отель Marina, и Дауд, стоя у ресепшен и обдавая прислугу кошмарным перегаром вина и кальяна, кричал, что ему необходимо в сию же секунду разместить very important person.[15] Эту роль играла я, предусмотрительно нацепив темные очки и помахивая сумочкой, из которой у меня в конце концов вылетели две бутылки виски из алкогольного автомата.

Как это ни странно, нам дали ключ от номера, и мы направились туда. Едва переступив порог, я бросила сумку на столик для коктейлей, неторопливо разделась, легла на кровать и сказала:

— Ну что ж, Даудик, люби меня.

И он любил меня до пяти часов утра, до того самого момента зачинающегося Господня дня, когда мы протрезвились и решились ехать к нему, чтобы продолжать нашу молодую любовь, когда мы, тихо хихикая, вышли за дверь, оставив в номере very important person кучку использованных презервативов, и бросились к машине.

Так я, собственно, встретила Дауда и осталась жить у него. Разумеется, за все время, проведенное вместе, мы не раз скандалили, но, поскольку Дауд пока еще ни разу не бил меня, я могла позволить себе быть оптимистичной.

Моя сестра прочесала все шкафы и ящики в нашем доме — потребностью рыться в чужих вещах она отличалась с самого детства. Я сидела в dinings, предаваясь тревожным раздумьям о том, где сестра собирается жить в Дейре, когда она позвала меня из спальни. Пошатнувшись и чуть не ударившись мордой об стол, я поднялась и пошла туда, зная, что моему взору представится незастеленная кровать с подушками, наполовину вылезшими из наволочек, гондоны на полу, грязные рубашки Дауда и тампакс, который я еще в начале месяца оставила на телевизоре и не забрала оттуда, поскольку необходимость в нем отпала.

Моя сестра сидела на кровати, на коме пропотевшего белья, и смотрела телевизор. Я увидела на экране мужчину и женщину, которые трахались почему-то в мотоциклетных шлемах.

— Что это? — спросила я.

— Это вы увлекаетесь? — Она со смешком указала на коробку видеокассеты, валявшуюся на полу.

Осознав, что в каком-то неизвестном мне тайнике она откопала порнуху, я устало покачала головой и ответила:

— Наверное, это принадлежит Дауду.

В этот момент послышался характерный щелчок захлопывающейся двери — у Дауда, разумеется, были ключи, и он появился на пороге нашей спальни, явно не ожидая застать меня за просмотром эпизодов из жизни людей, совокупляющихся в шлемах (в тот момент, правда, сюжет сменился, и на экране появилась тетя, которая стояла голая, в девственном водопаде сельвы и соблазняла команчей-призраков).

— Привет, — сказал Дауд.

— Здравствуй, honey,[16] — ответила я, — это моя сестра. Она приехала сегодня и ищет себе мужчину.

— Когда приехала? — спросил Дауд, тупо глядя на мою сестру, которая смущенно погасила порнуху и сидела теперь на краешке кровати, сложив руки на коленях.

— Утром, — сказала я, — она приехала утром.

В надежде предупредить очередной неизбежный и бесконечно тупой вопрос Дауда (из серии «Зачем приехала?», «И что делать?», «Куда она приехала?») я бешено затараторила:

— Мою сестру зовут Маргарита. Маргарита, это мой друг Дауд. Даудик, она очень несчастна, мы должны как-то ей помочь, у нее совершенно нет денег, и она приехала очень голодная. — Я знала, что информация о мнимом голоде моей сестры сразу смягчит Дауда, ибо в конечном счете он был мусульманином и не мог пережить, если кто-то, к кому он имеет хотя бы даже косвенное отношение, не жрал последние три часа.

— Надо заказать покушать, — мгновенно отозвался он, взглянув на мою сестру сочувственно и едва ли не ласково. — А ты почему не заказала? — Дауд гневно повернулся ко мне. — Что, не можешь руку к телефону протянуть?

— Я заказала, — ответила я. — Но ей оказалось мало. Если не веришь, can go to dinings and see empty plates.[17]

— Маргарита, — сказал Дауд, — если хочешь, мы можем поехать куда-нибудь покушать, а потом мы поедем к моему другу и хорошо проведем время.

Воспользовавшись тем, что моя сестра не знала английского, я спросила:

— Which one, should you tell me, sweety?[18]

— Hasan had invited us to his yacht, — ответил он. — She doesn’t understand English?[19]

— No, honey, she speaks only Russian.[20]

— It’s okay, — сказал Дауд, — it’s okay.

Мы были одеты и выходили из дома, когда позвонила бухая Люба и сказала: «Sweety, у нас шикарный кокос, don’t you want to come?[21]» Дауд разволновался, как всегда случалось, если кто-нибудь звонил мне, и, вырывая у меня трубку, начал спрашивать, кто звонит.

— Это Люба, — сказала я, — предлагает попробовать кокос.

Дауд знаками показал мне, что если мы и поедем к Любе, то случится это только очень поздно вечером. Моя сестра стояла в лайковом пальто, честно заработанном мною в Абу-Даби, и смотрела на нас.

— Not now, baby, — сказала я, — probably, in the evening, we are leaving now.[22]

Люба особенно не протестовала, потому как «кокос» уже ввел ее в примирительное и даже всепрощающее состояние духа — наличие духа, хотя бы и злого, в Любе было трудно отрицать, — мы покинули наш сьют и направились в подземный гараж.

Разумеется, мы поехали в забегаловку Роберта, ибо Дауд подходил к трате денег разумно и был уверен в том, что платить за жратву, по крайней мере, неумно, если ты можешь поесть бесплатно. Всю дорогу мы молчали. Я думала о том, какое впечатление произведет на мою сестру тайский ресторан с развешанными по углам красными фонариками и бассейном с бойцовыми рыбками посередине, где после часа ночи оставались только свои и мирный ужин переходил в пугающую оргию.

Роберт был всегда очень сдержан и, как это называется, polite,[23] а после разрыва почти полугодовых отношений с Любой приобрел даже некую философическую мрачность. Я знала, что он очень переживал, и в один вечер, когда мы с Даудом нажирались в его доме, он заплакал и сказал:

— Какая сука, я люблю ее, я бы убил ради нее, а она уже не хочет меня. Как я могу любить женщину, которую в моем ресторане только швейцар не видел голой?

— Мне кажется, он видел, — зачем-то сказал Дауд.

— А ты с ней тоже спал? — спросил Роберт.

— Я не стал, — ответил Дауд. — Она предлагала, но я не захотел.

— Почему? — в свою очередь спросила я.

— Она пришла ко мне в офис, пьяная, и сказала, что она без трусов. Потом она повернулась ко мне спиной, и я увидел, что к краю юбки у нее прилип презерватив.

Мы все сокрушенно замолчали, и на этом разговор сам собой закончился, потому что Роберт заснул, а мы с Даудом пошли трахаться в его спальню.

В тот вечер Роберт был, как Гамлет, пьян и бледен. Он сел за наш стол и устало махнул рукой официанту — мы заказали рис в крабовом соусе, smoked shrimps[24] и дыню. Первые десять минут они с Даудом разговаривали по-арабски, а мы увлеченно ели.

— О чем они пиздят, ты понимаешь? — спросила моя сестра.

— Плохо, — ответила я. — Но, судя по всему, они говорят про деньги.

— Ты недовольна, что я приехала? — вдруг сказала она и начала левой рукой крутить колтун — она всегда так делала, когда сильно нервничала, и в детстве ее волосы временами были скручены, как негритянские дреды.

— Да, — сказала я.

— Ты все не можешь простить меня? — Моя сестра шарила по столу в поисках сигарет, пока Роберт не протянул ей пачку.

— Я никогда не прощу тебя, — ответила я, — но теперь это все не имеет никакого значения.

— Нет, имеет. — Она судорожно курила и продолжала крутить волосы. — Почему ты не хочешь, чтобы у нас были нормальные отношения?

— Я хочу, — сказала я, — но нормальных отношений у нас быть не может.

— Baby, — сказал Дауд, сжимая под столом мое колено, — relax.[25]

Роберт мрачно смотрел на мою сестру, пока она обгладывала креветки, а потом сказал:

— Русские женщины имеют бесполезную красоту.

— You are drunk, darling,[26] — поспешила сказать я, понимая, что Роберт продолжает бичевать свой ум воспоминаниями о Любе и настроен на небольшой скандал.

В этот момент Дауд задрал мне юбку и засунул руку в трусы — мне стало сложно говорить, и я подумала, что в конечном счете мне наплевать на то, что чувствует Роберт, и даже если он устроит какую-то херню, это все равно ничего не изменит в отношениях людей и никоим образом не потрясет те неумолимые, обезьяньи бездны, которые, в сущности, правят человеческими желаниями и порывами, всякий раз оставляя в дураках интеллект и воспетое энциклопедистами рацио.

— Я не пьяный, — отозвался Роберт. — Но какой смысл в красоте, если каждый может ее использовать?

— Если так, — сказала моя сестра, — то почему бы тебе не жениться и не насладиться красотой, которая целиком принадлежит тебе?

— Это скучно. — Роберт подозвал официанта и потребовал водки.

— Любое веселье оборачивается однообразием, — сказала я на вдохе, но, видимо, таким тоном, что моя сестра и Роберт мгновенно повернулись ко мне, и Роберт равнодушно спросил:

— Вы все никак не наебетесь?

— А что еще делать? — поинтересовался Дауд, вынимая руку из моих трусов и вытирая ее под столом о скатерть.

— Абсолютно нечего, — согласилась я, расстегивая ремень на его брюках.

Левой рукой я закурила сигарету, а правая моя рука сомкнулась на его окаменевшем члене — не следует воспринимать все, что для тебя делают, как должное — получил удовольствие, доставь его другому. Я закрыла глаза и подумала о том, как непристойно примитивна жизнь, когда она отбрасывает свою истлевшую мимикрию духовных интересов. Секс и деньги — были и, очевидно, вечно пребудут шершавыми спинами хтонических черепах, на которых уверенно стоит мир, созданный Господом в благодати и принятый во зле его прямым антагонистом. Многообразие пороков скорее всего являлось лишь интерпретацией двух чувств, которыми люди были одержимы вечно, и самым страшным казалось мне в тот момент воскреснуть, не дождавшись царствия Божия, родиться вновь, для того чтобы пройти голгофу бытия, от смердящей пеленки до тленного савана, без всякой надежды на распятие. Я думала, почему старится мое тело, в то время как душа остается в детских грезах, куда я иду по пылящим дорогам, на обочинах которых лежат пьяные с рассеченными, как мясо, лицами? Если бы каждый час, каждый день моих слез можно было счесть и взвесить, как некогда царство Валтасара, я бы, наверное, убедилась в том, что соль сыпалась из-под век моих годами, и годами я бы терзалась тем, что беззащитна и нага на острых иглах Божьего Провидения, что вечный дождь мироздания хлещет по моему лицу, как отломанная ветка, и нет любви, которая смогла бы усмирить плоть, и нет покоя, к которому можно приникнуть, как к материнскому соску, и нет боли, которую бы не выдержало сердце.

Я плакала, сидя в долбаном тайском ресторане, все посетители которого начали расходиться, потому что были у себя дома, потому что намеревались лечь в свои постели и заснуть, — моя правая рука сжимала член Дауда с надеждой, с которой, наверное, сирота сжимает ладонь новообретенной матери, — и я думала о том, что душа моя кровоточит в отчаянии от того, что за весь свой век так и не нашла сущности, которая была бы однозначна и не представилась бы в самый неподходящий момент обратной своей стороной, демонстрируя факт удручающего единства противоположностей.

Дауд наконец кончил, и я инстинктивно отпрянула, опасаясь, как бы он не забрызгал спермой мою новую юбку от Кензо. Моя сестра о чем-то увлеченно беседовала с Робертом, обслуга гасила красные фонарики, а бойцовые рыбки устало западали на бок, сетуя, наверное, на то, что очередной день проклятого года Господа нашего не принес им ни одного боя.

Не особенно таясь, Дауд вытер свой член салфеткой и наклонился, чтобы поцеловать меня.

— Sweety, — сказал он мне на ухо, — поедем к Гасану?

Я утвердительно кивнула и, постучав по столу вилкой, обратилась к моей сестре:

— Мы собираемся покататься на яхте, ты поедешь с нами?

Она мгновенно вскочила и сказала, что ей надо в туалет. Роберт показал ей, как пройти туда, а когда она ушла, сказал:

— Зачем она вам? Оставьте ее мне. Мы оба хотим еще посидеть и выпить.

— Нет, — ответила я. — Раз она пришла с нами, значит, должна с нами уйти. Если она тебе так понравилась, позвони нам с утра, и я позову ее к телефону.

— Какая тебе разница? — спросил Роберт.

— Просто не хочу этого видеть, — сказала я.

В джипе моя сестра спросила, куда мы едем, и я ответила, что мы едем к набережной.

— Ты собираешься говорить со мной односложно? — насмешливо поинтересовалась она.

— Если хочешь, я дам тебе денег на такси, и ты можешь вернуться к Роберту, — ответила я. — Он тебя трахнет.

Моя сестра находилась в заметно нервном состоянии. После моей реплики она молчала несколько секунд, а потом разрыдалась.

— Почему ты не можешь успокоиться? — всхлипывала она, в то время как Дауд протягивал ей с переднего сиденья салфетки. — Сколько можно? Да, — она заплакала с новой силой, — я была не права, в который раз должна признать это, но сколько еще лет ты будешь это помнить?

— Всю жизнь, — сказала я.

Мы остановились. Влажное фиолетовое марево застилало причал, и можно было различить только голубые вспышки маяков, предостерегавшие железные туши кораблей от смерти. Я подняла свои глаза к небу и, не увидев там ничего, кроме воплощенного апофеоза вселенского равнодушия — того абсолютного бесчувствия, паноптикума пустоты, который всегда заставлял меня усомниться в существовании Бога, — подумала о том, каким, наверное, бессмысленным и комичным кажется с этой высоты наше порочное муравьиное ползание к ничтожным целям. Там, где пересекались невидимые маршруты птичьих полетов, где носились ангелы с детскими душами на руках и фениксы врезались в русские самолеты, возможно, там обитала надежда на то, что за этой ебаной жизнью поджидает жизнь вечная, в которой даже самая негодная гадина сподобится незаслуженной Христовой любви. И если это было правдой, если действительно небеса таили в своих голубых трещинах око Бога, то, подумала я, как велико должно быть отчаяние тех, кто не сможет приникнуть к струям чистейшего блаженства и навеки обречен, как насекомое, ползать, в содроганиях теллурического похабства.

На пристани стоял Гасан. Хотя он ждал нас, наверное, больше часа, он радостно улыбался — арабы никогда не указывают вам на то, что вы опоздали или пришли не вовремя, их гостеприимство поистине маниакально. Узбечка, к счастью, работала в ночную смену, и, судя по тому, как Гасан начал что-то очень возбужденно нести по-арабски, он собирался снять проституток и появление моей сестры расстроило его планы. В принципе Гасан был не против моей сестры — ему было только жаль, что она не говорит по-английски, но и это он был готов пережить в предвкушении секса (ситуации, при которой только что познакомившиеся люди не будут тут же трахаться, мы все себе уже не представляли). У меня зазвонил телефон, и я отошла на два шага, в цикадно пиликающую темноту.

— Ну где вы? — спросила Люба.

— Мы собираемся отплыть на яхте Гасана, — ответила я. — Не знаю, получится ли сегодня, но если нет, тогда я приеду к тебе завтра, о’кей?

— Приезжай, когда хочешь, я не буду спать двое суток, — сказала Люба.

Мы поднялись на яхту, и Гасан спросил меня, кто звонил.

— It was Luba.[27]

— Oh, Luba. — Он заметно оживился. — She is very joyful![28]

Сколько мы ни встречались с Гасаном — на яхте или в его доме, — он везде устраивал непревзойденное похабство, но в тот вечер, очевидно, собирался делать что-то совсем невероятное, и я бы не удивилась, если бы наутро Господь, не выдержав и отчаявшись, просто испепелил бы его молнией. На палубе был заботливо накрыт столик на четыре персоны, а к нему придвинут тревожащий воображение бар и, разумеется, шиша. Гасан носился вокруг нас, как жирный непристойный пингвин, пододвигал стулья, раскладывал салфетки, и, когда все, с его точки зрения, пришло в норму, достал фотокамеру. Это было нашей давней традицией — с Гасаном мы всегда фотографировались в начале очередного безумного вечера, когда все еще выглядели относительно прилично, были одеты и не слишком пьяны. В ходе последующих мерзостей в алкогольном угаре Гасан умудрялся как-то подлавливать своих «гостей» в самых неожиданных местах и фиксировал на пленку то, чем они в этих местах занимались. Заключительный кадр мы делали наутро, когда, трясясь, сидели над бутылками пива (мы с Любой научили арабов пить по утрам пиво, и они были в восторге от этого простого решения мучительной проблемы похмелья).

— It’s okay, — сказал Гасан, сделав снимок.

После этого он ушел, чтобы снять яхту с якоря и направить в открытое море. Дауд начал заваривать кальян с водкой, намереваясь, вероятно, сразу убиться. Я взяла из бара Johnnie Walker и налила нам всем по стаканчику.

— Как тебе Гасан? — спросил Дауд мою сестру.

— Маленький, — ответила она.

— Зато у него не маленький. — Дауд сделал пробную затяжку и, видимо оставшись довольным температурой кальяна, передал мундштук моей сестре.

Я тоже пару раз затянулась, после чего начала методично напиваться, чем, впрочем, занимались и все остальные.

Вернулся Гасан и, подсев к моей сестре, начал нести какую-то парашу.

— Это жизнь, — сказала она.

Я встала и подошла к борту, за которым безмолвствовала вечная вода. Краем уха я услышала, как Дауд предлагает моей сестре устроить ее на работу в бар, где она должна будет сидеть голая и играть на гитаре. Она ответила, что умеет играть только на пианино. Я вдруг подумала о том, что несущаяся в черноту яхта с грузом похабствующих сволочей предельно отождествима с бытием, которое и есть, в сущности, слепое движение сквозь дни и ночи, и единственный его интерес — это фатальное незнание того, что произойдет с тобой в следующую минуту. Мы все бездумно летели в темную, как душа, неизвестность, мы все были рыбаками, гадающими, какую рыбку подарит нам мутная вода, и ни одна сука на всем этом свете не могла и не сможет сказать, как в действительности нужно жить.

Сзади подошел Дауд и обнял меня за плечи.

— You can fuck here, — сказал Гасан, — it’s okay.[29]

Моя сестра поняла, что он сказал, и засмеялась.

— Only after you,[30] — пообещала я.

— Oh, it’s no problem,[31] — ответил Гасан.

Я вернулась за стол, и началось что-то совсем неудобоваримое. Гасан включил испанскую музыку — у него был своего рода бзик с испанской музыкой, и когда он нажирался, то всегда говорил, что имеет spanish roots[32] — моя сестра танцевала и одновременно раздевалась (чем напомнила мне Любу), Дауд методично задирал мне юбку и в конце концов, конечно, порвал ее, и я поняла, что нужно расходиться, когда Гасан зачем-то вытащил из штанов свой член. Потом он тоже разделся, и они с моей сестрой принялись отплясывать вокруг кальяна, хлопая себя по задницам шлангами с мундштуками. Это зрелище ввело нас с Даудом в смеховую истерику, и я, неудачно повернувшись на стуле, упала на палубу. Лежа на палубе и хохоча, я почувствовала, как Дауд снял с меня трусы и начал лизать мне между ног. Где-то рядом щелкнул фотоаппарат.

— Я не собираюсь здесь трахаться, — сказала я.

— Да ладно тебе! — Моя сестра, видимо, уже окончательно охренела от приема, оказанного ей в Дейре.

Дауд помог мне подняться, и пока мы пробирались во тьме к какой-нибудь каюте, Гасан еще раз нас сфотографировал.

Чулан, в который мы ввалились, оказался складом машинных деталей, но идти куда-то еще казалось нам просто невозможным, хотя я была убеждена, что Гасан наверняка позаботился о столь важной фазе вечера и разложил отличные койки.

— Ты мне юбку порвал, — сказала я.

— Я тебе новую куплю, — ответил Дауд, расстегивая на мне лифчик.

— Когда? — Я отодвинулась от него и не торопилась раздеваться (это был проверенный ход — видя меня без одежды, Дауд переставал себя контролировать и обещал все что угодно, только бы я дала ему).

— Когда хочешь, — он сделал новую попытку снять с меня лифчик, — я дам денег, — в отчаянии прошептал он, — и ты купишь все, что ты хочешь.

Этот ответ удовлетворил меня. Я встала на колени и взяла его член в рот.

Сколько раз мы делали это, и дело это совсем нам не надоедало. В заваленной ржавыми отвертками темной каюте мы провели три часа и переживали только, что забыли захватить с собой сигареты. В конечном счете именно желание курить заставило нас с Даудом отлепиться друг от друга и начать впотьмах искать свою одежду. Разумеется, мы ориентировались только на крупные предметы, сознавая абсолютную обреченность попытки найти нижнее белье. Оказалось, что мы трахались на рубашке Дауда, и она была вся мокрая от спермы. Я отыскала свой свитер, но он был прозрачным, и в том, чтобы не надевать под него лифчик, мне виделся уже некий окончательный разрыв с нормами общепринятой нравственности. Однако деваться было некуда, и Дауд был вынужден выйти на палубу без рубашки, а я последовала за ним, прикрывая рукой вздрагивающие при каждом шаге сиськи, в разорванной юбке, под которой не было трусов.

Моя сестра со стонами блевала, перегнувшись через борт, а Гасан, почему-то все еще голый, пил виски и рассматривал порнографический журнал.

— Your sister is fantastic woman, — сказал Гасан. — I think I’m in love.[33]

— Congratulations, — ответила я, — but now she cannot keep her fit.[34]

Гасан удивленно обернулся на мою сестру и, пожав плечами, сказал:

— Oh, it’s okay.

Мы сели за стол в том мрачном состоянии духа, которое неизбежно следует за восторженным похабством, щедро дарящим человеку иллюзию освобождения.

— What did you do with her clothes?[35] — спросил Гасан у Дауда.

Дауд тупо посмотрел на него и ничего не ответил.

— It’s only five a. m. and it looks like we feel little bit boring, — обратился Гасан ко мне. — Let’s sing something.[36]

— О нет, — сказала я, — я не могу слышать ваш вой.

— Пой сама, — предложил Дауд.

— I want «Ochi chernue», — оживился Гасан. — I’m crazy about this melody.[37]

— Если я буду петь «Очи черные», я разрыдаюсь, — сказала я.

Моя сестра отцепилась от борта и осторожно села на палубу. Я подошла к ней и села рядом. Вокруг нас были только вода и небо, затянутое серой ватой облаков. Вдалеке протяжно кричал баклан, и хотелось плакать от собственного бессилия, от странного чувства, что ты одна в черном плену детских воспоминаний, в непреходящей скорби, в муках и тоске, и нет уже души, к которой бы тянулось сердце, потому что все лица слились в одну тупую и ненавистную рожу, которая будет хохотать над твоим гробом.

Моя сестра легла на спину и медленно запела «Очи черные». Я прислушивалась к ее голосу и вдруг ощутила в себе странную, немотивированную радость оттого, что я живу, что я снова проснулась этим утром с непобедимой верой в то, что пришла в этот мир для блаженства. В тот момент я вдруг поняла, что закон, по которому неумолимо движется колесница мироздания, чужд или вне добра и зла, лжи и истины и подчинится лишь суровой логике одинокого появления человека в мир расцвета, заката, болезни и смерти. Я почувствовала, как мой дух наполняется радостью, — мне хотелось смеяться, и эта веселость, обретенная даже на пути страдания, казалась мне величайшим достижением человеческого сердца, тайной всех искусств и их единственной целью. Я поняла, что мир начинался блаженно, блестяще, по-весеннему прекрасно в сновидении улыбающегося Бога, который, играя, бесконечно творил жизнь, ее свет и ее радость. С ужасом и стыдом задумавшись над жестокой игрой человеческого существования, глядя на вечно вертящееся колесо алчности и страданий, увидев и поняв бренность сущего, глупость и жестокость человека и в то же время его глубокую тоску по чистоте и гармонии, я осознала, что мир будет вечно очищаться в золотых снах Бога, возвращаться к собственной имманентной наивности и восторгу.

Море молчало. Но даже в неколебимом его молчании мне виделось в то утро нечто обнадеживающее — ведь в конечном счете даже соленая, слепая вода, напитавшая свои недра чудовищами, принимала солнечные лучи и улыбалась в их свете.

Я закурила сигарету и, подняв глаза к сияющему, в белых зигзагах птичьих крыльев, небу, молча сказала: «Господи, я знаю, что нет прощения моей мерзости и уже невозможно сосчитать пороки, в которые я впадала. Я знаю, что Ты отвернулся от моей слабеющей души, посчитав, что даже любовь Твоя, бесконечная, как печаль, не сможет очистить ее, но Ты знаешь, Отец мой, что я помнила о Тебе и благодати Твоей даже в самых бездонных впадинах отчаяния, и если я не звала Тебя, то потому лишь, что стыдилась произносить Твое имя. Господи, прости меня — и, хотя это невозможно, дай мне надежду на то, что жизнь может быть другой, что есть в созданном Тобой мире юдоль, где не встречается на каждом шагу порочная сволочь, где можно страдать, но жить по скрижалям Твоим и предвкушать блаженную вечность. Неужели, Господи, Ты явил мне этот свет для того, чтобы я ублажала Дауда, неужели никто никогда не полюбит меня, неужели я не вернусь домой и не возьму на руки своего ребенка, не увижу, как он делает свой первый шаг, как впервые улыбается мне, как произносит свое первое слово? Неужели я сдохну в бесцельном похабстве, не имея даже призрачного шанса изменить свою ебаную жизнь, и в свежем дыхании смерти почувствую только глухую боль оттого, что ни хера не сделано, что истина прошла мимо каменной плиты, под которой я лежу в червивой пустоте, и буду лежать вечно. Господи, — сказала я в последний раз, — дай мне хоть на миг узреть лик Твой, дай мне волю и силы, чтобы следовать за Тобой, чтобы предчувствовать Тебя на краю той пучины вселенского отчаяния, которая окружила меня и живет в моем исхудавшем сердце».

— Darling, — позвал меня Гасан, — translate that now I want her to sing «Veselja chas».[38]

— Спой ему «Веселья час и боль разлуки», — сказала я своей сестре, — он во всей своей долбаной жизни не слышал ничего лучше романсов.

— Что значит «романс»? — поинтересовался Дауд.

Тот день был пятницей, и, поскольку в пятницу арабы не работают, мы были свободны до следующего утра.

Скорее всего мы бы остались на яхте и плавали на ней до того момента, пока нами бы не заинтересовалась морская полиция, но Азиза (так звали любовницу Гасана) вернулась со своей ночной смены и, не застав Гасана дома, начала скандально названивать ему на мобильный.

— Baby, — оправдывался он, бегая по палубе и хлопая крыльями, как старая моль, — it’s okay, nothing happened. We are in the yacht, with Lisa and Daoud.[39]

Азиза была не так глупа, чтобы тут же не перезвонить мне.

— Скажи честно, — попросила она, — там были бляди или нет?

— Нет, — сказала я.

— Зачем тебе врать? — Азиза была в бешенстве. — Если что-то в таком роде случится, когда тебя не будет, я тебе тоже все честно расскажу.

— Ко мне приехала сестра, — сказала я, — Гасан пригласил нас на яхту, мы выпили, посидели, а потом пошли спать.

— Ты думаешь, я — дура? — спросила она.

— Знаешь, твой Гасан мне абсолютно по хуй, — я начинала немножко злиться, — а у моей сестры двое детей, и она замужем. Если ты полагаешь, что я вру, можешь проверить по компьютеру, в каком отеле она остановилась, и уяснить своей тупой башкой, что ей сорок лет, она приехала в эти гребаные эмираты на отдых и расплачивается кредитной карточкой. — Конечно, я отдавала себе отчет в том, что Азиза никогда не будет выяснять истинное положение дел в жизни моей сестры — этой идиотке нужно было только твердое, в какой-то мере агрессивное подтверждение того, что Гасан ни с кем не спал, пока она торчала на своем ресепшен.

Несколько секунд она молчала, а потом сказала:

— Прости, я на нервах.

— Азиза, — сказала я, — по-моему, женщине, которая спит с Гасаном, можно не беспокоиться о конкурентках.

Дауд засмеялся, а Гасан принялся теребить его за голое плечо с вопросом: «What did she say? I cannot understand this fucking language».[40]

— Скажи этой суке, чтобы ехал домой, — попросила меня Азиза. — И, Лиза, — сказала она, помолчав, — ты единственный человек, которому я верю, — я надеюсь, ты меня не наебываешь?

— Нет, дорогая, — ответила я. — Он скоро будет с тобой.

Гасан, разумеется, помчался домой, а мы тупо стояли у джипа, не зная, что нам делать и куда направиться. Дауд успел основательно выжрать, и я знала, что машину предстоит вести мне (моя сестра не умела водить).

— Ты хочешь есть? — спросил Дауд.

Боже правый, вся наша гребаная жизнь распадалась на пьянку, секс и жратву.

— Да, — сказала я. — И Маргарита, я думаю, тоже.

Моя сестра улыбнулась и утвердительно кивнула.

Я села за руль. Дауд сел рядом, а Маргарита, как всегда, обосновалась на заднем сиденье.

— Я предлагаю пойти в какой-нибудь долбаный ресторан, позавтракать там, а потом отправиться к Любе, — сказала я.

— Кто такая Люба? — спросила моя сестра.

— Одна русская блядь, — ответил ей Дауд.

— Ты делаешь акцент именно на том, что она — русская? — осведомилась я. Его тон начал меня раздражать.

— Что такое «акцент»? — спросил Дауд.

— Имеется в виду, — я со злостью вдавила в пол педаль газа, — что ты объясняешь Любино блядство тем, что она из России.

— Зачем ты скандалишь? — робко спросила моя сестра.

— Нет, — Дауд расслабленно откинулся на спинку сиденья, — я ничего не объясняю. Я хочу тебе сказать одну вещь, и я хочу, чтобы ты поняла, что я ничего не говорю о тебе. Ты — хорошая женщина, я давно с тобой живу, но хочу тебе сказать: все проститутки, которые здесь есть, — русские, а Любе просто не надо этим заниматься, потому что у нее есть деньги. Но все же, — он жестом остановил меня, когда я открыла рот, чтобы возразить, — у меня нет сомнений, что Люба была проституткой, и у меня нет сомнений, что не все, но бо́льшая часть русских женщин — проститутки, так же как бо́льшая часть русских мужчин — алкоголики.

— Ты сам алкоголик, — ответила я. — Твое счастье в том, что ты живешь здесь и тебе не надо выпрашивать на бухло у прохожих.

— Хватит, — сказала моя сестра.

— В России так делают? — спросил Дауд.

— Да. — Я припарковала джип у открытого кафе. — И это еще самое невинное из того, что делают в России.

Глава 2. Четыре истории

Люба встретила нас в одном белье. «Вырубился кондиционер», — сказала она, возбужденно сверкая глазами. Я представила ей мою сестру, и мы пошли в dinings, где на журнальном столике лежал серебряный поднос с кристаллом чистейшего розового кокаина, рядом стояла ополовиненная бутылка Grant’s, а по полу были разбросаны бумажные салфетки — «Я прочищала свой ебаный нос», — объяснила Люба.

Вооружившись бритвой, Люба сделала всем нам по щедрой дороге и, после того как мы, наклонившись над журнальным столиком, жадно втянули кокаин в свои ноздри, спросила, весело ли было на яхте?

— Что там могло быть веселого? — ответила я, протягивая руку за виски. — Бухой Гасан, spanish guitar[41] и прочая херня в таком же духе.

— Гасанчик не изменился? — Люба придвинула мне свой стакан, и я плеснула ей Grant’s.

— Такие люди не меняются, — сказал Дауд и положил руку на мою промежность — кокаин всегда вводил его в состояние крайнего сексуального возбуждения.

— Sweety, — сказала ему Люба, — вы только что приехали, и ты мог бы немножко потерпеть, потому что я две недели не видела мою любимую Лизу и хочу поговорить с ней.

— Дорогая, — ответил Дауд, — я знаю, что вы звоните друг другу по сто раз за один сраный день, и поэтому скажи мне, куда нам пойти, потому что сегодня у меня выходной, и я хочу провести его с большой пользой для Лизы.

— Sweety, — Люба осоловело посмотрела на меня, — дед в другом эмирате, и поэтому ты можешь отвести его в нашу спальню и трахать его там.

Я вскочила с дивана и, поймав Дауда за руку, потащила его в самую дальнюю комнату Любиного сьюта, где стояла явно льстящая «деду» постель, окруженная встроенной стенкой с неправдоподобным количеством маленьких ящичков.

— Раздевайся, — сказал Дауд.

Я разделась и легла на живот.

— Я не помню, который раз я ебу тебя, — сказал Дауд, — и я не знаю, почему это мне не надоедает.

— Потому что ты любишь меня, — ответила я.

— Не знаю, — честно ответил он. — Но если ты будешь трахаться с другим мужиком, я убью тебя.

— It’s okay, — сказала я.

После того как Дауд трахнул меня третий раз и лежал, влепившись носом в мои груди, я от скуки протянула руку к самому ближнему ящику и, к своему изумлению, вытащила из него полуметровый фаллоимитатор, который был пронизан резиновыми венами. Дауд очень разволновался при виде моей находки, и мы, вскочив с Любиной постели, начали обшаривать остальные ящички.

Большинство из них были забиты какими-то таблетками, гнусного вида флакончиками и автоминетчиками, а в одном мы обнаружили плетку и два собачьих ошейника.

— В аду нам гореть, — мрачно сказала я, когда мы перерыли все и сидели, голые, в окружении всех этих омерзительных предметов.

— А что такого? — спросил Дауд, взвешивая на руке искусственный член.

— Ничего, — ответила я. — Тебя уже вряд ли удастся чем-то удивить.

— Что хорошего? — печально спросил он. — Мне иногда снится, что я еще ребенок и ни с кем не спал. Это такое счастье — думать о женщинах, не зная их, быть в кого-нибудь влюбленным.

Я подумала о том, что, в сущности, Дауд прав, и нет во всем этом гребаном мире никого счастливее человека, который молод, полон иллюзий и не изведал испепеляющего разум разврата. И нет никого прекраснее женщины, которая не ебется, пьяная, с арабами, а растит в целомудрии ребенка, рожденного в муках, но для любви. Я подумала о том, как, наверное, безмятежны те, кто не встретил на своем скорбном пути растленную гадину, кто смог противостоять пороку, кто работает, смахивая со лба капли пота, а не сидит на промятой койке с побелевшими от кокаина мозгами и рассматривает фаллоимитаторы.

Мысленно я соглашалась с тем, что винить мне, собственно, некого, потому что развратные твари умеют различать друг друга даже в самой густой толпе, тянутся друг к другу и в конечном счете слепляются в один омерзительный, копошащийся ком. И наверное, единственным путем, дававшим надежду вырваться из этого кома, был путь радикальной ломки собственного сердца, преодоления своей злой воли и возвращения к Богу в раскаявшемся стаде других, изгнанных из рая Адамов.

В те страшные времена, когда я сожительствовала с Даудом, могла ли я сохранить надежду на то, что после всего, чем я занималась, — после танцев перед сотнями похабных арабов, после курда и героина, после хозяина магазина в Абу-Даби, Гасана, Роберта, шестидесятилетнего индуса, с которым я переспала и мгновенно забыла его имя, — могла ли я, имея за плечами такой шлейф бессмысленных и отвратительных дел, рассчитывать на то, что не Дауд, а какой-нибудь добрый и порядочный мужчина полюбит меня и захочет связать со мной свою мирную жизнь? Понимала ли я, как в действительности выгляжу в глазах основной массы нормальных людей, а не шайки сумасшедших сук, которые являлись моим тогдашним окружением? Приходило ли в мою безумную голову, которая, впрочем, была уже не головой, а какой-то тупой, размягченной виски квашней, что единственный мой шанс изменить свою сраную жизнь — это уехать на другой конец мира, потому что ни один приличный мужчина (если он, конечно, в здравом уме) не будет не то что жить со мной после Дауда, а побрезгует даже заговорить?

Самое страшное было, пожалуй, в том, что я действительно не могла узреть за килограммами косметики и дорогими шмотками свое истинное, кошмарное лицо, и, как многие другие, как Люба, моя сестра, Азиза и миллионы прочих уродов в этом мире — паноптикуме уродов, я верила в то, что уже скоро все закончится, я выйду замуж, рожу ребенка и, выпивая с мужем на веранде небогатого загородного домика, буду преимущественно молчать, опасаясь, как бы с языка не сорвалась чудовищная, блядская брань. Разумеется, временами, когда мы с Даудом ругались и он крушил фарфоровые вазы, а я, рыдая, запиралась в шкафу, мое истерзанное растлением сознание озаряла простая и жуткая мысль, что я просто не доживу до воплощения собственных благих грез, что сдохну в грязи и бреду от какой-нибудь непристойной болезни или лихого, пьяного удара по башке, но четыре бутылки виски в день были вполне эффективны для того, чтобы примирить мою душу с ее имманентным ничтожеством.

В спальню без стука зашла моя сестра и спросила, долго ли мы еще будем тут сидеть, а то им с Любой скучно. Мы пошли в душ, где еще раз трахнулись, потом неторопливо оделись и направились в dinings.

— Я полагаю, никто не хочет спать? — Люба принялась снова крошить кокаин.

— Нет, — сказал Дауд. — Когда останется мало, можно будет покурить его, — добавил он, одобрительно наблюдая за Любиными движениями.

Мы снова понюхали, и Люба объявила, что ей в голову только что пришла одна замечательная мысль.

— Вот что я предлагаю, — сказала она. — Времени у нас до хрена, и до хрена виски и кокаина. Пускай каждый расскажет другим самую жуткую и невозможную историю, которая случилась в его жизни, и ничего не будет скрывать.

Все одобрили Любино предложение, но впали в неизбежный ступор, решая, кто будет рассказывать первым. Тогда мы бросили жребий, и выстроилась последовательность, при которой первой должна была изливать душу моя сестра, затем Люба, после нее Дауд и только потом я.

Моя сестра покраснела, зачем-то взяла сигарету, потушила ее, сделав три затяжки, и смущенно начала:

— Мне было двадцать два года, и у меня был друг по имени Зоран — мы даже хотели пожениться, но после того, что произошло, он решил этого не делать. Мы жили в Белграде, когда в нем еще можно было жить и ходить по улицам, не сваливаясь через каждые десять метров в воронки от снарядных разрывов. Конечно, денег было мало, но что-то мы все-таки зарабатывали, и, когда наступило лето, решили съездить на неделю в Черногорию — меня всегда неодолимо тянуло к морю. И вот мы взяли напрокат машину и понеслись на ней по горам абсолютно пьяные, потому что все сербы, в сущности, алкаши и очень импульсивны. За время путешествия мы выкурили два блока сигарет и, постоянно останавливая машину в молочном горном тумане, трахались в кустах, а один раз, на рассвете, увидели оленя. Не знаю почему, но этого оленя я запомнила на всю жизнь. Он стоял в нескольких метрах от нас, на самом краю ржаного поля и, подняв голову, нюхал мокрые листья. Его рога были черными и узловатыми, как вырванные из земли корни, и в каждом его движении жила удивительная для человека безмятежность. Тогда я подумала, что, если когда-нибудь Господь простит меня и отведет в рай (в принципе я уже начала сомневаться в возможности этого), я узнаю это место и увижу оленя, застывшего с поднятой вверх мордой у дерева, на самом краю ржаного поля.

Мы сделали шаг в его направлении, — очевидно, находясь под властью того непостижимого, грустного беспокойства, которое люди всегда испытывают при виде диких животных, — и олень спрятался за деревьями. Мы вернулись к машине и молчали всю дорогу до отеля, где сняли номер.

На следующий день мы уже были у моря — Зоран плавал, а я в основном лежала на солнце, потому что боялась акул. Все было просто замечательно, пока он не познакомился на пляже с какими-то дрянными людьми: парень и девушка, они жили в соседнем отеле и посчитали, что мы составим им отличную компанию для походов в казино и ночные клубы. Сказать по правде, в Белграде я больше года проработала официанткой в ночном клубе и скорее позволила бы убить себя, чем снова появиться в подобном месте.

Вечером Зоран долго уговаривал меня пойти с ним в какое-то гнусное капище под названием Pip, но я сказала, что лучше лягу спать. Я действительно собиралась лечь спать, но, когда он ушел, прилично выпила в одиночестве, и меня начали одолевать мрачные сомнения в его верности и искренности. Я придвинула к себе телефон и начала набирать номер его мобильника, но, видимо, в пьяном бреду нажала не ту кнопку и попала в подсобное помещение отеля, где нажирались разносчики чемоданов — кстати сказать, люди, стоящие на самой низкой ступени в иерархии гостиничной обслуги. Разумеется, Зоран знал русский, потому что я не говорю ни на одном языке, кроме русского, а если и возникали какие-то недоразумения, я в принципе была в силах понять то, что он говорил по-сербски.

Какой-то мужчина взял трубку, и я начала кричать: «Зоран, мать твою, какого хрена ты мне врешь, что ты в ночном клубе, если я не слышу никакой музыки?» Мужчина ответил мне, что он не Зоран и ни разу в жизни не был в ночном клубе. «Сука, ты что, издеваешься? — спросила я. — Я сижу одна в этом долбаном номере, а ты пялишься с какой-то очередной шлюхой?»

Конечно, меня подвело то, что этот человек говорил по-русски и приблизительно на том же уровне, что и Зоран. Минут через сорок я все же сообразила, что разговариваю с кем-то другим, и спросила, как его зовут. Оказалось, его зовут Лоуренс и он служит боем в этом поганом отеле. Я спросила: «Лоуренс, а кто ты?» — и он ответил: «Я — Бог, и я знаю тебя лучше, чем ты думаешь». Разумеется, все время, пока мы разговаривали, я продолжала пить — кажется, я пила лозу, кошмарную сербскую водку, — и, когда он попросил меня рассказать о себе, я рассказала ему все. Я рассказала, как в пятнадцать лет трахалась со старым уголовником, который срал прямо в нашу кровать, я рассказала, как делала аборт, предварительно выжрав два литра водяры, как проиграла в карты свою девственность, как обворовывала свою мать, как ела дешевые гамбургеры, принимала наркотики и развлекала в сауне старых хачиков, и тогда он спросил: «И что же ты собираешься делать после всего этого?» Я ответила, что собираюсь выйти замуж и продолжать в том же духе, а он сказал: «Ты не хочешь изменить свою жизнь?» «Знаешь, Лоуренс, — сказала я, — сейчас я хочу трахаться, а не менять свою жизнь, потому что знаю, что каждый раз, когда я хотела трахаться, мне это удавалось, а когда я собиралась измениться и начать новую жизнь, все это оборачивалось полной хуйней». «Если ты этого хочешь, я могу прийти к тебе», — сказал Лоуренс. «В этом нет ничего плохого, — я подлила себе еще немного лозы, — но я не хочу, чтобы в мою дверь постучали и на пороге оказался жирный старый ниггер», — ответила ему я.

В это невозможно поверить, но, когда я, шатаясь и сплевывая на ковер, дошла до двери и открыла ее, за порогом действительно стоял жирный старый негр с почерневшими зубами, который втолкнул меня в комнату и произнес очень странную фразу. «Ты поймешь меня только таким», — сказал он, и мне не хочется вспоминать то, что началось потом.

Все мое тело превратилось в дряблое и тяготящееся собственным бессилием вместилище боли. Лоуренс насиловал меня отбитым горлышком бутылки, пивными банками из мини-бара, он бил меня по ушам и засовывал мне в рот бильярдный шар — мне казалось, этот кошмар длился два или три дня, и я не понимала, почему не возвращается Зоран, почему горничная не открывает дверь своим ключом, почему ни одна сука не слышит, как я кричу от мук и отчаяния? Он хлестал меня ремнем по лицу и чуть не выбил мне глаз, этот долбаный Лоуренс превратил меня в полную развалину (самое странное, что все свои действия он сопровождал нравоучениями на чистейшем русском языке, которые я не понимала, извиваясь на полу от боли), а когда ему все это надоело, он сказал: «Ты должна изменить свою жизнь». Я закрыла глаза, послушно кивая (после того, что он со мной делал, я соглашалась со всем), и когда открыла их, его не было в комнате.

Там был только Зоран, который собирал свои вещи. «В чем дело?» — спросила я, а он ответил, что считает ниже своего достоинства оставаться в одном номере с женщиной, которая трахалась с негром, пока его не было. «С каким негром?» — в ужасе спросила я. «Весь отель в шоке от тебя, русская блядь, — ответил он, — я ушел на какие-то три часа, и ты так нажралась, что еблась со старым негром прямо в сортире и даже не смогла закрыть дверь».

Разумеется, он страшно избил меня и уехал. Через некоторое время я спустилась вниз и спросила, где мне найти Лоуренса, но в отеле никто не знал человека с таким именем, и все уверяли меня, что среди их персонала нет ни одного негра.

Сейчас я думаю обо всем этом, — сказала моя сестра, — и в мою голову приходит безумная мысль: а вдруг Бог действительно явился ко мне в чудовищном образе Лоуренса, вдруг он явил мне волю свою в мордобое и мучительном похабстве, надеясь, что я узнаю его и изменю свое сердце? Я часто потом вспоминала Лоуренса, — она плеснула себе виски, — и мне казалось, что, если он и впрямь был Богом, то выбрал единственно верный путь, ведь, явись он мне благостным и всепрощающим Иисусиком, я бы просто поглумилась над ним, а потом выставила вон. Прошло уже двенадцать лет, и все эти годы я жду неизбежной встречи с Лоуренсом и безумно боюсь ее.

— Ты думаешь, sweety, что Бог выглядит как старый долбаный ниггер? — испуганно спросила Люба.

— Я убеждена, что он выглядит иначе, — ответила моя сестра, — но мне он решил предстать именно в таком виде.

— Но ты не изменилась, — не то спросил, не то констатировал Дауд.

— Я изменюсь, — сказала моя сестра, отпивая виски. — У меня еще есть немножко времени.

— Моя история тоже довольно странная, — сказала Люба, откинувшись на подушки и обмахиваясь арабской газетой. — Я еще жила в России и была совсем молодой. У моей мамы были дальние родственники в жуткой, темной деревне на берегу Оки, и она старалась отправить меня к ним на лето, потому что уже была не в силах со мной справляться. Я до сих пор вспоминаю эти вечера в глуши, на крыльце, застеленном тряпками, и нищие дома, в которых сидели старухи и смотрели в темноту.

В том же доме, куда сослали меня, в этом выскобленном непревзойденной нищетой доме, где я дни напролет пила смородиновый самогон, а потом спала в огороде, жила девчонка, которая приходилась мне родственницей. Ей было четырнадцать лет, и в эту дикую деревню она приехала из какого-то провинциального города, потому что ее мать умерла, а отец сел в тюрьму. Ее звали Катя, и она была безумно влюблена в меня — подражала моей речи, тайком примеряла мою одежду, и мне было жаль ее, потому что в убожестве своей недоношенной фантазии она, скорее всего, мечтала стать такой, какой я была тогда.

Разумеется, наивная вера мамы в то, что на Оке, в глуши, я буду обречена на трехмесячное целомудрие, каждый вечер подвергалась моим насмешкам, и я блядовала там точно так же, как дома, потому как уже тогда не мыслила для себя иного времяпрепровождения. Я ходила на жуткую провинциальную дискотеку в клуб «Мирный», которая всегда заканчивалась пьяным побоищем, и кому-нибудь обязательно пробивали башку обломком кирпича (эти кирпичи, как будто специально, горой лежали у входа). Катя всегда просилась пойти со мной, но я твердо отказывала ей в течение двух недель, понимая, что в «Мирном» ей делать совершенно нечего.

Правда, в тот день я хорошенько напилась и поддалась ее уговорам. Она была бледной и нервной от счастья, пока я, хихикая, малевала ей лицо дешевой польской косметикой и забивала носы своих туфель газетами, так как они были ей велики. Мы отправились на дискотеку, и оказалось, что зал полон солдат из близлежащей части, получивших накануне суточное увольнение. Они дымили и, подходя к девушкам, выпрашивали у них деньги на водку.

Какое-то время мы потанцевали среди солдат, но потом они, как это всегда бывает в таких случаях, начали драться. Катя чуть не упала в обморок от страха и, вырвав у меня свою тощую ручку, бросилась к выходу. Я побежала за ней, и это было неправильно, потому что за десять минут до этого я целовалась со старшим сержантом, и он, видимо полагая, что я намереваюсь его продинамить, бросился в погоню за нами.

Катя бежала в направлении леса, и мне, к счастью, удалось догнать ее — мы забрались в непролазную чащу и, трясясь, сидели под кустом, пока старший сержант рыскал в отдалении и звал меня. Где-то через час ему это надоело и он ушел с проклятиями. Конечно, это было нам на руку, но не слишком здорово было то, что уже наступила ночь, мы не знали, где, собственно, находимся и как оттуда выбираться. Катя была в истерике, и я поняла, что она может просто помутиться своим слабеньким, недокормленным рассудком, если я не выведу ее из этого сраного леса и не приведу домой.

Она плакала, пока я таскала ее по мягким папоротникам, она говорила, что лучше остаться здесь и дождаться утра, но тут перед нами, как сон, возникла сравнительно широкая, утоптанная тропинка, которая, как я рассудила, куда-нибудь да выведет. Мы приободрились и не спеша пошли, и прошли уже довольно приличное расстояние, когда вдруг кто-то положил руку мне на плечо и шепнул: «Люба, я долго ждал тебя».

Я в ужасе метнулась в сторону и практически протрезвела, но тот человек — если это был человек, — который позвал меня, сжал мою руку с такой силой, что я закричала.

— Что вам нужно? — задыхаясь, спросила я.

— Я хочу, чтобы ты осталась со мной, Люба, — ответил он.

В темноте я не могла различить его лица и видела только сотрясаемые горячим ветром ветки, бушующие папоротники и вертящиеся кусты черники, из которых вырастал его черный силуэт. Мне стало ясно, что этот человек не настроен шутить, и я сказала:

— Я пойду с вами и делайте со мной что хотите, но пусть девочка уйдет и вы не будете ее трогать.

Он засмеялся и спросил:

— Что с тобой, Люба, у тебя, что, проснулась душа?

— Пусть она идет, — повторила я.

— Хорошо, — сказал он. — Она ведь ни в чем не виновата — это все твоя вина.

Я уговорила Катю уйти и ждать меня дома. После того как она скрылась за деревьями, он повел меня через лес и не сказал ни слова за всю дорогу. Не помню, сколько мы шли, но казалось, что вечность, — я думала, что иду с ним, чьего лица я даже не видела, через пустынную ночь мироздания, и мимо нас проходят поколения людей, сменяющиеся новыми с бешеной скоростью поломанного калейдоскопа, и ничего не меняется в этой непреодолимой, жаркой тьме, и люди живут так же, как жили их предки, и души их остаются черными и солеными от слез. Мне казалось, что время испаряется из моей плоти и, вернувшись домой (у меня, правда, не было уверенности в том, что я вернусь туда), я найду лишь могилы с крестами, в которых живут муравьи.

Он привел меня в какой-то дом, втолкнул внутрь, и я надеялась, что он все же включит свет или зажжет свечу, но он не сделал этого. Я очутилась в огромной пустой комнате с заколоченными окнами, на краю ночи, в детской тоске, и он приказал мне сесть на пол, а потом сел напротив меня.

— Люба, — сказал он, — в своей жизни ты совершила только один правильный поступок, но слишком поздно. Я хочу дать тебе шанс. Расскажи мне о себе, о том, чем ты занималась на протяжении всех тех лет, промелькнувших, как младенческое воспоминание, до нашей сегодняшней встречи, и, если ты найдешь себе оправдание, я отпущу тебя.

— Я не верю, — ответила я.

— Люба, у тебя нет выбора, верить или не верить мне, — сказал он с усмешкой. — В твоих же интересах оттянуть момент собственной мучительной смерти.

После этих слов он протянул мне бутылочку, в которую было налито что-то, по вкусу напоминавшее сливовый сок, и я выпила ее целиком. От этого напитка страшный человек, без обиняков сказавший, что собирается убить меня до рассвета, вдруг показался мне самым родным и близким существом, тем, кто поймет и выслушает, кто любит меня безмерно.

— Что я могу сказать о себе? — начала я. — Вся моя чертова жизнь кажется мне сейчас безнадежной попыткой заткнуть рот собственной душе, вытравить ее из грязного тела паршивой выпивкой и спринцовкой с борной кислотой, которую я загоняла в себя после шокирующего воображение секса со всевозможными и одинаково низменными людьми. Мне нравился один парень, но я от него ушла, потому что он спал с моей единственной подругой, я хотела родить ребенка, но врач назначил аборт, обнаружив у меня сифилис, я никого не уважала и презирала Божий мир, искренне полагая, что он кошмарен, хотя кошмарна была я. Я читала книги и в мыслях издевалась над тем, что их герои способны испытывать какие-то чувства, кроме голода, похоти и страха, я ненавидела свою мать за то, что она мешала мне предаваться пороку и пыталась отвратить меня от него. Я трахалась со всеми подряд и не испытывала от этого ни малейшего удовольствия — побыв с мужчиной, я уходила в ванную и занималась там мастурбацией. Я мечтала встретить кого-нибудь, кто бы нашел в себе силы простить меня и полюбить, но мне попадались лишь растленные гниды, нуждавшиеся в компаньоне для похабства, в котором они видели цель и смысл своей жизни. Я не работала ни дня и без стеснения забирала деньги у своей нищей матери, я начинала пить с утра и уже не могу припомнить дня, который я бы встретила трезвой, и если сегодня я попросила тебя отпустить эту несчастную, дебильную девочку, то только потому, что испытывала к ней жалость, а не любовь, ибо никогда никого не любила. Вряд ли я изменюсь, — закончила я, — так как для этого мне нужно родиться вновь и иметь совершенно другую голову, а тот путь, на который я встала в этой сраной жизни однозначно исключает для меня возможность стать другой. Я не буду жить с мужчиной, потому что мне это неинтересно, я не смогу хранить ему верность, так как узрела истинную сущность людей, я не хочу растить ребенка, ибо знаю, что единственным чувством, которое он в конечном счете начнет испытывать ко мне, будет ненависть.

Он молчал несколько секунд, а потом сказал:

— Ты была честна со мной, Люба, но ты упорствуешь, и мне придется прикончить тебя до того, как ты совершишь нечто непоправимое, до того, как ты уничтожишь чью-нибудь душу и толкнешь на страшный грех того, кто полюбит тебя. Жди меня, — сказал он и куда-то ушел.

Я сидела на полу в странном оцепенении, а потом вскочила и побежала прочь из этого дома, от той безжалостной истины, которая открылась мне в нем. Я неслась через лес, и мне казалось, что мое сердце выдает меня своим стуком. Я была без сил, когда увидела перед собой реку, — я упала на берег и лежала, уткнувшись лицом в жирную, мокрую землю. И в этот самый момент, в тот миг, когда я думала, что спасена, мою голову с нечеловеческой силой сжали его руки, и он начал топить меня. Он смеялся над тем, что я надеялась скрыться от него, и я понимала, что с минуты на минуту умру, когда вдруг увидела, что по пропитавшейся лунным светом воде ко мне движется что-то черное и огромное. Я увидела невероятных размеров рыбу, сома или линя, которая, приплыв на мелководье, вдруг развернулась и ударила своим исполинским хвостом того, кто топил меня. Он отскочил на берег от неожиданности, а я вцепилась в плавники спасшей меня рыбы с такой силой, что, наверное, смогла бы оторвать их, и эта рыба понесла меня в реку с какой-то невероятной скоростью.

На середине Оки сом потянул меня на дно, и я, чуть не захлебнувшись, отпустила его. Не знаю, откуда у меня взялись силы, чтобы доплыть до берега — там я выползла на песок и мгновенно заснула. Вот, собственно, и все, — подвела итог Люба. — Наутро я приползла домой, мокрая, в песке, со следами чудовищных побоев, и никто не желал меня не то что выслушать, но даже смотреть на меня. Через несколько дней я уехала оттуда и никогда больше не интересовалась Катиной судьбой. Надеюсь, у нее все сложилось хорошо.

— Это как-то неправдоподобно, — сказал Дауд.

— Но это правда, — возразила Люба.

— А я тебе верю, — сказала моя сестра. — После того что было у меня с Лоуренсом, я ничему не удивлюсь.

Пришла очередь Дауда рассказывать свою историю. Мы разлили виски по стаканам, а Дауд лег, положив голову мне на колени, и начал:

— Когда я жил в Ливане, у меня был друг, с которым мы общались с детства. Он уехал учиться в Париж, жил там в кошмарной общаге и часто приглашал меня к себе. И вот в один из моих приездов я нашел всех жителей общаги крайне взбудораженными тем, что какая-то женщина из дома напротив каждый вечер в течение часа ходила голой по комнате, не закрывая штор. На нее смотрели все, и в определенное время около окон начиналось настоящее столпотворение, о чем она, разумеется, знала и нарочно раззадоривала ораву всех этих нищих, годами не трахавшихся арабов. Эта женщина была настоящей красавицей, и, когда я увидел ее в первый раз — она ходила по комнате, абсолютно голая, с лейкой, и наклонялась к цветам, стоявшим на полу, — я спросил своего друга, почему он не трахнул ее. Оказалось, все они по очереди подходили к ней с предложением познакомиться, но она отказывала. Я решил, что тоже попытаю счастья, и на следующий вечер, подкараулив ее у двери, пригласил ее в ресторан. Как ни странно, она согласилась и выбрала чуть ли не самый дорогой ресторан Парижа.

Все жители общаги сложились и выдали мне довольно приличную сумму денег с условием, что, когда я пойду к ней и буду ее трахать, шторы не должны быть закрыты, потому что они будут смотреть.

И вот мы с ней встретились, взяли такси и поехали в этот чертов ресторан, где она начала заказывать самые дорогие вина, еду, которую только пробовала, а потом отставляла тарелку и требовала что-то новое, и кончилось все это, разумеется, тем, что у меня не хватило денег оплатить счет. В отчаянии я сказал ей, что она может ехать, а я назначил здесь встречу со своим другом и приеду к ней позднее. Скорее всего эта сука все поняла и, взглянув на меня, как на полное, неисправимое ничтожество, уехала.

Я не знал, что делать, и тупо сидел за столиком, понимая, что мой друг и так выложил последние деньги и взять еще ему просто неоткуда. Официант позвал менеджера, и тот предложил мне оставить в залог часы, но у меня не было никаких часов. Через некоторое время ко мне подошла жирная размалеванная старуха, взяла со стола счет и, подозвав официанта, расплатилась.

— Я не просил вас делать этого, — сказал я.

— Я тебя тоже ни о чем не прошу, — ответила она.

— Зачем тогда вы это сделали? — спросил я.

Она заказала бутылку вина и, посмотрев на меня с нескрываемой жалостью, сказала:

— Много лет назад я был мужчиной и точно так же, как ты сейчас, сидел в паршивом ресторане без денег, с огромным счетом. Женщина, которую я надеялся поразить, уехала и скорее всего презирала меня всю оставшуюся жизнь. Ко мне подошла старуха и, оплатив мой счет, пригласила меня в свой дом. Мне было стыдно и так тоскливо, что, казалось, трахнув эту старуху, я выйду на улицу и брошусь в Сену. Однако я не сделал этого, хотя трахнул ее и получил за это неплохие деньги. Мне понравился этот простой способ зарабатывать, и я ходил к ней каждую неделю, пил и ел за ее счет, спал в ее шикарной спальне и думал только о том, какой подарок преподнесла мне судьба. Через несколько лет я встретил женщину и влюбился в нее. Больше всего я боялся, как бы она не узнала о моей связи со старухой, и она действительно ничего не узнала. Оказалось, что порочная старуха следила за мной и, увидев меня с молодой красивой женщиной, впала в такую ярость, что решила меня уничтожить самым изощренным и подлым образом. Когда мы были в постели, она притворилась, что хочет сделать мне минет, и, воспользовавшись моей доверчивостью, откусила мой член и проглотила его. После этого она вызвала охрану и выставила меня, истекающего кровью, вон, предварительно сунув мне в руки деньги со словами «Этого хватит на операцию, и ты узнаешь, каково было мне».

Я сделал операцию по изменению пола и, — старуха мечтательно улыбнулась, — понял, что все, что происходит в нашей жизни, ведет нас только к лучшему. Я встретила прекрасного мужчину, мы усыновили двоих детей, и теперь у нас уже четверо внуков, и, хоть я и не жалуюсь на свою судьбу, я все же не хотела бы, чтобы с тобой случилось что-то похожее.

Потом она дала мне денег на такси и сказала:

— Для меня не было большего счастья, чем почувствовать в сегодняшний вечер, что я успела кого-то предостеречь от непоправимой ошибки.

И я поехал один в общагу, где меня встретили чуть ли не побоями, я наврал какую-то мерзость про ту женщину, что ходила голой по комнате, не закрывая штор, и никому не сказал ни слова про старуху, оплатившую мой счет.

Сегодня я в первый раз рассказываю об этом.

Люба захохотала и облилась виски.

— Вот в это действительно можно поверить! — сказала она. — Какой ты молодец, Даудик.

— Я после этого год боялся спать с женщинами, — мрачно признался Дауд.

— Ну, это редкий случай, — сказала моя сестра, — не станешь же ты бояться моря оттого, что кто-то в нем утонул? Люди трахались и будут трахаться, и если время от времени с ними происходят какие-либо эксцессы, это говорит только о том, что секс настолько же опасен, насколько опасна любая область совместного приложения человеческих сил.

— А что ты нам расскажешь? — спросила меня Люба.

— Так получилось, — сказала я, — что две истории из тех, которые мы сегодня услышали, касались мистического приложения сексуальности, а одна — шокирующего и извращенного. Мой рассказ будет банален и, возможно, даже несколько трогателен.

Когда мне было двадцать лет, я безумно любила мужчин. Я жила ими и считала день потерянным, если ни с кем не переспала. У меня было много постоянных любовников, и часто случалось так, что я встречалась с мужчиной взглядом в метро или в очереди в магазине и твердо знала, что трахнусь с ним через какие-нибудь полчаса в остро пахнущей мочой подворотне. От мужчин я хотела только секса — так называемые любовные отношения были мне не нужны, и дело было не во всех этих сентиментальных идиотах, дело было во мне. Сначала я всегда умилялась тем, что кто-то любит меня, или, по крайней мере, думает, что любит, а потом я начинала презирать этого человека и его неодолимое желание втянуть меня в телефонные звонки, истеричные признания — ведь все это сопутствует любви между мужчиной и женщиной, так же как выкуривание двадцати сигарет в день, постель исключительно по любви после пятичасового разговора за водкой, колотун на автобусной остановке, когда кажется, что тот, кого ты любишь, никогда не придет, и так далее (я думаю, что нет на этой ебаной земле человека, который бы не испытал этого, исключая, конечно, олигофренов и паралитиков).

Я не нуждалась в бесконечно повторяющихся, разогретых алкоголем любовных излияниях, все, что мне было нужно, так это секс на трезвую голову, со стеклянисто натянутым презервативом и в абсолютном молчании. Когда мне становилось хорошо, я поднималась с кровати, шла в душ, а потом одевалась и уходила. В конечном счете я никому ничего не обещала и ничего не требовала — если тебе не нравится мой стиль, не встречайся со мной — этого достаточно. Я предпочитала сама звонить мужчинам в тот момент, когда мне было удобно, и, если кто-то говорил «нет», я не комплексовала по этому поводу — это нормально, ведь я сама точно так же отказывала тем, кто звонил мне, предлагая встречу, когда не хотела никого видеть. Но обычно никто не отказывал. И все хотели любви, это вообще отличительное свойство мужчин — воспринимать секс как некий сомнительный инструмент отношений, а не как самоцель. Иногда мне казалось, что все они просто бесились от моей тотальной независимости от них, ведь когда мужчина приходит и трахает тебя, если ему этого хочется, — это здорово, и ты, кретинка, счастлива, что он соблаговолил остаться у тебя на ночь, а когда то же самое делает женщина — это вызывает раздражение. Любой мужчина стремится подчинить тебя, часто удовлетворяясь даже такой призрачной мотивацией, как любовь.

И я поняла, что всякая любовь есть подчинение, и тень от ее прозрачных крыльев неизбежно окажется на твоей свободе, на твоем автономном «Я», утратив которое ты станешь ничем, не способной ничего чувствовать пиздой, существующей в надежде лишь на то, что кто-то возьмет ее и с ней останется. Я поняла, что любовь к мужчине — это смерть, и инстинкт, сближающий людей, есть инстинкт смерти. Очевидно, таким способом природа решила скрыть свою игру, разгадываемую, впрочем, очень легко: любовники, убежденные, что преследуют цель эгоистического наслаждения, в действительности безрассудно вступают на путь ужаснейшего из самоотречений. В сущности, любовь и смерть — эти две ипостаси поражения человека — в едином порыве устремляются к одной и той же стихии, к земле, воспринимая как парадигму ее непреодолимую горизонтальность.

Мне было двадцать лет, и мне было до безумия скучно жить в перспективе очередных отношений, предвосхищения брака, детей, покупки мебели и машины, совместного поедания пельменей по вечерам, нищеты, автобусов до метро, закономерного охлаждения, затем взаимной ненависти, мордобоя и в финале развода, когда ты остаешься в двухкомнатной квартире с двумя детьми, один из которых пошел в первый класс, а другой только неделю назад произнес слово «мама».

Я не видела во всем этом ни малейшего смысла. И поскольку в то время я никогда не пила с мужчинами, я выработала привычку по вечерам — когда мне этого особенно хотелось — садиться со свечой перед зеркалом и напиваться, разговаривая сама с собой. В один из таких зеркальных вечеров я поняла, что должна отказаться от русских мужчин по причине их исключительной расслабленности, дешевого романтизма и неприлично маленького хуя — я пришла к выводу, что должна отныне ебаться с неграми, арабами, чеченцами, со всеми этими экстремально настроенными в сексе и, как правило, женатыми людьми (хотя негры в большинстве своем не подходили под это определение).

Несколько печальных промашек почти заставили меня поверить в собственное бессилие, и именно тогда моя сестра подала мне отличнейшую идею дать объявление в газету. Я напилась и за пять минут составила объявление такого примерно плана: «Молодая женщина ищет мужчину для порнографической связи» — я помню, что фраза была очень короткой и емкой. Разумеется, мне звонили освободившиеся зэки, хачики с продуктовых рынков и садомазохисты. После двух недель безуспешных поисков мужчины «для порнографической связи» я поместила это объявление в Интернете с добавлением своего электронного адреса и строгой просьбы присылать фотографию и сведения о размере члена — возможно, мне просто не хотелось разочаровываться.

В то время я впервые в своей жизни осознала, как это в действительности тяжело — найти мужчину, который смог бы заинтриговать тебя, мужчину, которого ты бы хотела все время, а не только в пьяном бреду, того мужчину, которого ты бы не могла понять и каждый раз умирала бы от мысли, что он может не прийти на назначенное им же свидание. Я пересматривала сотни фотографий — все эти люди жаждали секса, несмотря на свои вулканические прыщи, оттопыренные уши и член длиной одиннадцать сантиметров в эрегированном состоянии. Но один раз, когда я просматривала свой ящик, я наткнулась на фотографию человека, во взгляде которого я увидела нечто знакомое, — боже правый, у него был мой взгляд. Он носил русское имя и русскую фамилию, но тем не менее в его внешности прочитывалось что-то восточное, и я решила назначить ему свидание в кафе.

Я пришла вовремя, но его не было — позже я узнала, что он всегда опаздывал. Я выпила четыре чашки кофе, пока ждала его, и уже собиралась уходить, но вдруг увидела, как он открывает дверь — и в обособленный мирок столиков, услужливых официантов и пожилых любовников врывается шум машин и сигнализаций — и ищет меня глазами. Я представляла его совсем другим, но я не могу сказать, что была разочарована. Он мне понравился.

Мы встретились взглядами, и я кивнула ему. Он сел за мой столик и заказал пиво.

Мы улыбались друг другу, и он сказал:

— Я думал, что вы — жгучая брюнетка, а у вас светлые волосы.

— Вам это не нравится? — спросила я.

— Нет, — он улыбнулся мне как-то удивительно просто, но в то же время с желанием, — я знал, что вы красивы, но не мог предположить, какой именно красотой. А я, — спросил он, помолчав несколько секунд, — что вы думаете обо мне?

— Вы симпатичный, — сказала я. — Мне кажется, вы мне нравитесь.

Мы не говорили ни о чем, что неизбежно и неумолимо сопутствует повседневной жизни. Мы даже не назвали своих имен. Я не знала, сколько ему лет, есть ли у него семья, кто его родители и чем он занимается — все это было мне неинтересно. И он не спрашивал меня ни о чем, что не касалось моих сиюминутных ощущений в кафе, в мастерской его друга («У меня есть друг, художник, — сказал он, — мы бы могли пойти в его мастерскую. Я договорился с ним»), на улице, когда мы прощались и он хотел дать мне денег на такси («Я припарковала свою машину недалеко отсюда», — ответила я, а он спросил: «Вы водите машину? А я так и не научился»).

— Вы договорились со своим другом? — удивилась я. — А если я бы вам не понравилась, что бы вы стали делать?

— Я предчувствовал, что вы понравитесь мне, — сказал он. — А если даже нет, все равно — поздно отступать.

В тот первый день мы пошли в мастерскую его друга, выпили чаю и занимались любовью (хотя, в сущности, эта формулировка неправильна, потому что мы не любили друг друга и просто совокуплялись).

Когда ты не знаешь мужчину, с которым спишь, когда ты свободна от всего того груза сведений о себе, который невольно сообщаешь тому, с кем знакомишься, ты чувствуешь себя раскованной. Нас ничто не беспокоило, и мы прекрасно понимали, что встретились только ради секса и различных его интерпретаций, что мы, возможно, никогда больше не увидимся и даже не вспомним друг о друге, вернувшись каждый в свою автономную жизнь, открыв ключом дверь своей квартиры, взяв на руки свою кошку и разогрев себе ужин. За пределами постели нас обоих поджидало, нервно посматривая на часы, одиночество — то одиночество, которое мы так или иначе выбрали, к которому стремились, в котором жили все пять дней каждой ебаной недели, за исключением тех двух, в которые мы встречались.

Мы встречались по понедельникам и пятницам, всегда в том же самом кафе, где я назначила ему первую встречу. Он не знал номера моего телефона, адреса, фамилии, места работы — я была для него только женщиной, с которой он встречается по понедельникам и пятницам.

Так продолжалось почти полгода, и один раз, кажется это было в понедельник, я зажгла свечу, села перед зеркалом и придвинула к себе бутылку водки — я поняла, что думаю о нем каждую секунду и хочу, чтобы он тоже думал обо мне, я поняла, что живу в ожидании наших свиданий и люблю пятницу, потому что от нее недалеко до понедельника, и ненавижу понедельник, потому что с пятницей его разделяют три дня.

Мы глубоко чувствовали друг друга, мы были способны уловить самые тонкие и нежные струны своих настроений — часто, приходя в студию этого никчемного, бездарного художника, который зарабатывал себе на жизнь тем, что рисовал газетные карикатуры, мы не занимались сексом, а просто разговаривали и пили вино. Мне кажется, что в определенный момент мы начали тяготиться тем, что ничего не знаем друг о друге. Все чаще он приближал разговор к тому, чтобы открыться мне, рассказать о себе все, но я останавливала его.

Чего я боялась, спрашиваю я себя сейчас? Того, что мы отвергаем «порнографическую связь» и будем жить как обыкновенные люди? Что мы многое узнаем друг о друге, что будем звонить друг другу домой и на работу, встречаться по вечерам и вместе ужинать, ругаться, а потом мириться, что в один ебаный день мы поймем, что ненавидим друг друга, и один из нас скажет: «Мы думали, что это на всю жизнь, но, к сожалению, опять ни хера не получилось»?

Скорее всего я боялась себя. Меня мучила мысль, что я расскажу ему о себе, о том, что делала и чем жила до того, как мы встретились, и он встанет и уйдет, не в силах вынести мое прошлое.

Кажется, это была пятница и была зима. Мы вышли из мастерской его друга, и он сказал:

— Может быть, мы сходим куда-нибудь? Я не хочу сегодня так с тобой расставаться.

— Почему? — спросила я.

Он погладил меня по щеке — я почувствовала, какие холодные у него пальцы, ведь в тот день он забыл дома перчатки — и сказал:

— Потому что, мне кажется, я люблю тебя и привык к тебе. Потому что мне хочется заснуть с тобой в твоей или моей постели, а не в казенной койке чьей-нибудь мастерской, которая для нас обоих не больше, чем гостиничный номер.

— У меня скоро встреча, — ответила я.

Он посмотрел на меня и сказал:

— Тогда до понедельника.

— Да, — сказала я.

— Ты придешь? — спросил он.

— Да, я думаю, я приду.

У меня, конечно, не было никакой встречи — просто я не хотела разрыдаться, сидя с ним в каком-нибудь ресторане или, еще того хуже, у него дома, где каждый ебаный предмет казался бы мне знакомым, потому что принадлежал ему. В тот, следующий понедельник я опоздала на сорок минут, надеясь, что он меня не дождется и просто уйдет, но мы столкнулись у входа в кафе, и, не знаю почему, я крикнула:

— Ты хотел уйти?!

— Я думал, ты не придешь, — ответил он.

Я просто стояла и смотрела на него. Я хотела его запомнить.

Мы сели за тот же самый столик, за которым всегда сидели — справа от двери, — и, взглянув на него, я вдруг поняла, что он хочет все закончить, что он жалеет о том, что сказал мне в пятницу, когда мы стояли на дороге, около мастерской, и жестокий январский снег засыпал глаза, как песок.

— Наверное, ничего не получится, — сказала я.

Он кивнул. Он опустил глаза, и я возненавидела его за это, ведь, ебаный в рот, я любила его, я хотела жить с ним и состариться вместе, лязгать вставными челюстями, прятать от него лекарства и гулять с ним, опираясь на палки, в соседнем сквере.

— Через некоторое время мы просто возненавидим друг друга, — сказала я.

Он снова кивнул.

Я поднялась со стула и взяла свое пальто. Он помог мне одеться, и мы вышли на улицу. Он хотел посадить меня в такси, но я сказала, что припарковала свою машину недалеко отсюда.

— Значит, все? — спросил он.

— Все, — ответила я.

— Больше не будет пятницы? — Он засунул руки в карманы куртки и зачем-то отошел от меня на два шага.

— Нет, — сказала я.

Я уходила от него, обняв себя за плечи, и знала, что он смотрел мне вслед все время, пока я не скрылась за углом. Когда я села в машину, я разрыдалась — я оплакивала наше с ним несостоявшееся и уже невозможное будущее, то будущее, которое представляла себе. Слезы катились из моих глаз оттого, что мы даже не попробовали жить вместе и простить друг друга. Я поняла тогда, что у нас с ним никогда не будет общего дома, детей, разговоров по вечерам, что все закончилось в этот понедельник и мы больше никогда не увидим друг друга хотя бы потому, что даже не назвали своих имен.

— И ты никогда больше его не видела? — спросила Люба.

— Видела, — ответила я. — Я пыталась припарковать свою машину и случайно увидела, как он выходит из метро. Он поправил шарф, остановился у газетного киоска, что-то купил, а потом пошел, ссутулив плечи, и я потеряла его в толпе.

— И ты не позвала его? — снова спросила она.

— Нет, — сказала я. — Зачем? Ведь, в сущности, между нами ничего не было. Это была порнографическая связь, только ради секса… и различных его интерпретаций.

Глава 3. Good-bye, Дубай

Я уже не могу вспомнить, как закончился тот кошмарный день, но думаю, что все нажрались, как обезумевшие свиньи, и попадали на пол в кокаиновом истощении. В сущности, ничего сенсационного с нами произойти не могло, и все непредвиденные эксцессы нашего образа жизни ограничивались тем, что кто-то напивался быстрее, чем все остальные, и заваливался спать, а в это время его пассия трахалась со всеми направо и налево. Тем не менее я вспоминаю этот день с тем мрачным удовольствием, с которым человек всегда размышляет над своими бесчинствами или над бесчинствами других, — кажется, я была так же довольна, когда мама напилась, разделась догола и танцевала на клумбах в соседском саду.

Моя сестра, разумеется, осталась жить у нас, и, наверное, это было моей роковой ошибкой, хотя теперь я, подобно пострадавшему от сексуальной старухи трансвеститу, убеждена, что все, что случается с нами в жизни, ведет только к лучшему.

Началась рабочая неделя — Дауд целыми днями торчал в офисе, а приходя домой, стремительно напивался и волок меня в спальню. Моя сестра загорала у бассейна в соседнем отеле, а потом заваливалась у телика и пила виски. В конечном счете это привело к тому, что она страшно обгорела (на улице было плюс 52), и с нее начала слезать кожа — она лежала на диване в dinings и стонала, протягивая руку за стаканом. Речь о том, чтобы куда-то пойти, разумеется, не шла, потому что было просто непристойно показываться на людях с ободранным, сочащимся сукровицей лицом, на котором нельзя было разглядеть рта, лоскутами кожи, повисшими на ногах и руках, и распухшей сливой вместо носа. Честно говоря, моя сестра порядком мне надоела, и, когда позвонила Люба — «Sweety, так скучно, поедем на сафари?» — я с радостью выскочила из дома.

Люба основательно подготовилась к сафари и ждала меня в белом платье-перчатке, под которым не было лифчика, и босоножках на пробковой платформе, успешно доводивших ее рост до двух метров. Рядом с ней я выглядела как неопытный подросток на первом уроке полового воспитания.

— Сейчас приедет этот долбаный шофер, — сообщила Люба. — Пока можно выпить.

Мы пошли к бару и налили себе по сто граммов грейпфрутовой водки. Люба оценивающе разглядывала ассортимент бутылок, примериваясь, что можно захватить с собой.

— Но там же будет алкоголь, — сказала я, надеясь избежать позора пьяного ползания по барханам перед толпой положительных туристов из Англии и арабов с детьми.

— Но, darling, — возразила Люба, — это будет только вечером, а что мы будем делать во время всех этих остановок у финиковых пальм и верблюжьих колючек?

Я согласилась с ней, и мы приняли решение захватить на сафари плоскую бутылку Smirnoff, которая без проблем помещалась в мою сумку. Разрешив таким образом немаловажный вопрос со спиртным, мы поняли, что нам нужно побыстрее и побольше выпить до приезда шофера, и к тому моменту, когда он позвонил снизу и предложил нам спуститься, я была уже практически готова звонить на секс-линию, а Люба чуть было не разделась.

Шофер оказался дикого вида иранцем средних лет, и мы не могли понять ни слова из того, что он говорит, по причине его чудовищного акцента. Я села вперед, а Люба развалилась сзади и с волнением следила за моей сумкой — в пьяном бреду у нее развилась мания, что я ее где-нибудь потеряю и мы останемся без водки. Шофер сказал, что нам нужно заехать в один отель в Шардже и забрать еще двух любителей сафари, и, поскольку мы ничего ему не ответили — мы просто не поняли, что ему нужно, — он начал нести какую-то парашу и поправил зеркало заднего вида таким образом, что в нем панорамно колыхалась Любина грудь.

Мы ехали в Шарджу каким-то очень извилистым, трудным путем, когда Люба вдруг хлопнула меня по плечу и сказала:

— Как он тебе?

— Кто? Шофер? — в ужасе спросила я.

— Ну да. — В Любиных глазах появилась нехорошая похабная мутность. — По-моему, он ничего.

— Подожди, — предложила я, — там ведь будут и другие шоферы.

Люба неохотно согласилась, но, несколько противореча себе, начала улыбаться шоферу с заднего сиденья.

Наконец мы приехали в Шарджу, и в джип забралась пожилая пара швейцарцев — белобрысая тетя, обвешанная фотокамерами, и жирный человек-гора по имени Полландо, который смущенно взглянул на Любу и поморщился от перегара, обволакивающего заднее сиденье, как невидимый туман. Мы ехали в пустыню, и всю дорогу эти люди непрерывно пиздели на английском и каком-то кастрированном немецком, а Люба сопровождала каждое их высказывание матерным комментарием на русском.

— Что тут смотреть в этих гребаных Эмиратах? — спрашивала она сама себя, когда белобрысая швейцарка взбудораженно дергала Полландо за рукав при виде дворца какого-нибудь шейха. — Что тут вообще можно делать, как не нажираться каждый день и трахаться с шоферами, — я поняла, что Люба приняла внутреннее решение трахнуться с шофером, — здесь же можно просто охуеть. — Она всхлипнула и отвернулась к окну.

Швейцарцы боязливо покосились в ее сторону, но быстро отвлеклись на здание медресе.

На краю пустыни, куда мы наконец приехали, стояли еще два джипа, и шофер объяснил нам, что нужно дождаться еще двух. Было градусов пятьсот, и дул разъяренный, горячий ветер. Утопая в песке по щиколотку, мы с Любой зашли за дерево и открыли водку — нам повезло, что всеобщее внимание было привлечено шоферами, сдувавшими колеса машин.

— Мало водки, — сказала Люба.

— Дождаться бы ужина, там выпьем виски, — ответила я, прикладываясь к бутылке.

Вскоре приехал еще один джип — его вел молодой араб, одетый в стиле позднего Индианы Джонса и с соответствующим выражением лица. Он увидел, как я прячу водку, и поощрительно мне улыбнулся. Заметив, что Люба тоже на него смотрит, я сказала: «Этот — мой».

— О’кей, — ответила Люба. — А то что же это за сафари без хорошей ебли с шофером на горячем песке? — добавила она, когда мы направлялись к джипу.

Проклятое сафари наконец началось. Наш джип ехал сразу за джипом приглянувшегося мне араба, и на поворотах, когда мы летели в бурые песчаные пропасти, он исхитрялся поворачиваться и улыбаться мне.

— Твой зайчишка уже готов, — сказала Люба, когда все остановились перед пальмовой плантацией, чтобы выпить минеральной воды, и Хамиз — так звали этого «зайчишку» — подошел ко мне и сказал, что если мы хотим пить водку, то это можно сделать, спрятавшись за его джип, в то время как сам он будет стоять на шухере (бояться было, в сущности, некого, но, видимо, Хамиз опасался, что какие-нибудь морально устойчивые туристы пожалуются в фирму, где он работает, что на сафари в их ряды затесались ополоумевшие сволочи, которые жрали водку на жаре при полном одобрении шоферов).

— А у тебя, что, какие-то сложности? — Мне было трудно представить себе, что обольщение пожилого иранца, работающего шофером в дубайской туристической фирме, может натолкнуться на какие-либо проблемы.

— Очень серьезные, — сказала Люба, сделав большой глоток водки. — Чтобы заинтересовать этого мужчину, потребуются годы.

Мы пьяно заржали, сидя на корточках около пышущего жаром джипа, и я упала на песок. Хамиз помог мне подняться, и мы пошли к своей машине.

— Когда он тебя поднимал, у тебя сползли джинсы и была видна жопа, — поделилась Люба своим наблюдением.

— И он видел мою жопу? — восторженно спросила я.

— Не думаю, чтобы он отвернулся.

Наконец закончилось тупое стояние у вонючей загородки, где, храпя, спали верблюды и везде лежали кучи верблюжьего говна, — пока швейцарцы и прочие идиоты гладили стреноженного верблюжонка и зачем-то фотографировались с ним, мы с Любой успели допить всю водку, а Хамиз предложил показать мне перед ужином «the real safari».[42]

— Ну и ну, — сказала Люба. — Как же быть? Я не могу уехать домой, ни с кем не поебавшись.

— Но ты даже не пробовала заговорить с ним, — возразила я.

— Верно, — согласилась она. — Но я думаю, все еще впереди.

Все опять забрались в джипы, и, сделав последний вираж, они понеслись с горы в нечто вроде искусственного карьера, где были разбиты шатры и жарилось мясо. Швейцарцы пулей вылетели наружу, чтобы с идиотическим восхищением разглядывать ковровые подушки и делать себе татуировки хной. Я послала Любе воздушный поцелуй и направилась к машине Хамиза, который уже поджидал меня.

— Vodka was okay?[43] — весело поинтересовался он, когда я плюхнулась на переднее сиденье и включила кондиционер.

— Very fine,[44] — ответила я.

Мы помчались куда-то в само раскаленное чрево пустыни и ехали, наверное, минут двадцать, когда он сообщил мне, что жил здесь десять лет, обслуживая верблюдов. Я хотела задать ему пару вопросов о достоинствах жизни в пустыне, но он остановил машину и начал стягивать с меня майку. От его жадных, исступленных прикосновений я вошла в настоящий раж и, зверски отсосав ему прямо в машине, подумала, что этот человек, наверное, не может поверить своему счастью и сейчас жарко благодарит Аллаха за то, что тот послал ему такую шлюху.

После этого мы не вышли, а как-то похабно вывалились из джипа и сорок минут трахались на раскаленном песке — дорвавшись до бабы, этот Хамиз собирался взять от нее все, ибо никто не мог ему точно сказать, когда это случится в следующий раз. Думаю, нет нужды говорить, что меня нисколько не мучили угрызения совести. Я всегда знала, как полезно время от времени менять мужчин. В конечном счете, секс с Даудом уже давно утратил для меня остроту, и наша койка превратилась в почти семейную постель, которую не могли спасти даже Любины фаллоимитаторы. Только после безумной, неправдоподобной для обыденного сознания любви с человеком, прожившим десять лет в пустыне, разгребая целыми днями говно и спаривая верблюдов, — только после него я могла вернуться к Дауду и с благодарной нежностью обнять его во сне, ведь постоянство тоже имеет свои неоспоримые достоинства.

Когда мы вернулись, вспотевшие и сексуально взбудораженные, уже начался ужин, и все туристы в шоке забились в один шатер, потому что в бамбуковом домике, на граблях и лопатах, Люба трахалась с иранцем и орала на всю пустыню. Все это уже начало выходить за рамки приличий, потому что шоферы должны были во время ужина стоять у импровизированного шведского стола и раскладывать по тарелкам еду, но наше с Любой появление и предчувствие того, что, возможно, и им подфартит, ввело их в пугающе дезорганизованное состояние. Они окружили Хамиза и жадно допрашивали его, пока я ела шашлык из курицы, а Люба оглушительно стонала в бамбуковой хижине.

Через час она вышла оттуда на дрожащих ногах и с благодарностью приняла от меня жратву, которую я предусмотрительно набрала для нее (ужин уже закончился).

— Это было просто охуительно! — сказала она, мечтательно закатив глаза. — Я взяла у него телефон — такого мужика просто нельзя терять.

— Слушай, — забеспокоилась я, — мне тоже нужно это сделать, я уже не могу ебаться с Даудом.

— Он хотя бы ебется, — Люба отпила виски, — дед только просится посмотреть, как я дрочу.

Я сокрушенно молчала.

— В принципе я жду, когда он помрет, — продолжала Люба с набитым ртом. — И если это когда-нибудь случится, я заведу себе дружка типа этого… — Она запнулась. — О боже, я забыла, как его зовут. Надо снова спросить. Так вот, я буду трахаться с иранцами и арабами типа Роберта, и никакая старая падла не будет мне указывать, как жить.

— По-моему, ты живешь вполне свободно, — сказала я.

— Ты имеешь в виду, он знает, что я трахаюсь на стороне? — переспросила Люба. — Знает, конечно, но, если бы хоть раз увидел, он бы тут же выпер меня к такой-то матери.

После этого конструктивного разговора я пошла к Хамизу просить его телефон, а когда вернулась, Любы не было. Уже начался танец живота, и я, не в силах видеть его — смотреть танец живота после того, как ты два года подряд танцевала его каждый вечер, все равно что работать в школе учителем пения, а по вечерам играть на рояле, — направилась в сортир. Он представлял собой все тот же бамбуковый домик, к которому была придвинута ширма с рукомойниками. Уже стемнело, а единственный фонарь висел за ширмой. Я кралась по песку в полной тьме, чувствуя, как под ногами проносятся ящерицы, и до последнего момента не видела, что в туалете кто-то есть.

Я остановилась.

К двери сортира приник очередной шофер, и я услышала, как он говорит:

— Are you Luba?[45]

— Yes, — донесся пьяный Любин голос.

— Are you busy now?[46] — поинтересовался он.

— No, — ответила Люба.

Когда шофер спросил: «Should I come in?»[47] — я поняла, что пописать мне не удастся, и вернулась к шатрам.

— Два — это лучше, чем один, — говорила Люба на обратном пути (нас вез тот же самый иранец, и теперь Люба сидела впереди, на правах женщины, которая с ним спала).

— Так не честно, — отозвалась я сзади.

— Честно, — возразила Люба. — У тебя есть Дауд.

Но Дауда у меня уже не было.

Кто бы мог подумать, но, когда я вернулась домой, переполненная нежным чувством вины, я застала Дауда трахающим мою сестру в нашей спальне. То, что с нее начала слезать кожа и на белье оставались обгоревшие лоскуты, его, видимо, не смущало.

Несколько секунд я стояла в дверном проеме, а потом пошла собирать свои вещи. Боже правый, если бы он переспал с кем угодно другим, кого я не знаю и никогда не узнаю, я бы слова ему не сказала — ведь это было бы то же самое, что несколько часов назад сделала я, но как я могла оставаться с ним после того, что увидела? Спать с моей сестрой, с этой жирной неблагодарной сукой, даже не думая о том, что я могу прийти домой (оказалось, она сказала ему, что я уехала к Любе и буду очень поздно), — это превышало меру моего отчаяния.

Дауд вскочил с кровати и, не потрудившись даже надеть трусы, бросился за мной. Я бегала по всему дому, вытаскивая барахло из ящиков, и швыряла его на диван в dinings.

— Что ты делаешь? — крикнул он, зачем-то пытаясь обнять меня.

Я отшатнулась от него и точно так же крикнула:

— Я ухожу от тебя, сука!

— Ничего не было! — Дауд бегал за мной и вырывал вещи у меня из рук.

— Ты что, охуел? — спокойно спросила я. — Неужели ты думаешь, я останусь и у нас все будет как раньше после того, что я здесь увидела?

Все это время моя сестра, затаившись, сидела в спальне.

— Но я тебя люблю, — сказал Дауд.

— Ты не любишь меня! — взвизгнула я и как-то совсем уж жалко разрыдалась (никогда бы, черт возьми, не подумала, что известие о столь же неизбежной, сколь закономерной измене Дауда станет для меня таким потрясением). — Ты вообще ничего обо мне не знаешь, кроме моего имени, и тебя ничего не интересовало все эти годы, которые я угробила с тобой!

— Нет! — заорал он и преградил мне дорогу к шкафу, где у нас лежали сумки.

— Да пошел ты! — Я схватила какую-то грязную, обконченную простыню из бельевой корзины и начала бросать на нее свою одежду, обувь и бесчисленные флаконы духов (ничего другого у меня не было).

— Куда ты пойдешь? — спросил он в бешенстве.

— Это уже тебя, сволочь, не касается, — ответила я, взваливая на плечо свой непотребный баул и направляясь к двери.

Дауд затрясся и, догнав меня у порога, ударил по лицу — это стало своего рода точкой в наших отношениях.

— Чтоб ты сдох, ебаный ублюдок! — крикнула я, убегая вниз по лестнице.

Слава богу, в сумке у меня нашлись ключи от машины. Рыдая, я бросила свои тряпки на заднее сиденье и поехала к Любе. Я ехала по ночному шоссе, вытирая слезы, с парусящими на ветру рукавами и штанинами, которые торчали из развязавшейся простыни, и думала о том, что еще два года моей жизни закончились полной хуйней и я снова, как это часто со мной бывало, оказалась одна, с голой жопой, без малейших надежд на то, что в туманном будущем со мной может случиться что-то хорошее. У каких-то безмозглых сук, посвятивших свою жизнь уборке помещений, были мужья, которые их любили, и дети, о которых они заботились, и почему-то только в моей жизни с самого начала царил абсолютный пиздец — я не знала, что делать дальше, если даже такого человека, как Дауд, я не смогла удержать. Я поняла, что крах моей души будет страшен, и, поскольку моя никчемность уже вышла за рамки даже того омерзительного дна, где я существовала, я подумала, что лучше мне будет вернуться в Россию, поселиться там в провинциальном городе, преподавать этикет в школе для девочек и переехать жить к военруку. Все это было уже невыносимо.

Люба встретила меня паническим криком.

— Что эта сука с тобой сделала? — заорала она так, что бутылки задрожали в баре.

Она, естественно, не знала, что я ворвусь к ней среди ночи, и проводила время за новой бутылкой водки и телефонным разговором с шофером-иранцем.

Люба потащила меня в ванную, и, взглянув на себя в зеркало, я пришла в ужас, потому что мой правый глаз затек, а переносица распухла и почернела. Я бессильно сползла на пол и зарыдала. Люба почему-то тоже зарыдала, но потом сказала, что нужно что-то делать, и, рыдая, отвела меня в dinings, усадила там на диван и сунула в руки стакан с водкой. Сама она куда-то ушла, и я только слышала, как вдалеке что-то то и дело падает, а Люба нервно матерится. Я выпила водку, закурила и немного успокоилась. Телефон разрывался, но я сказала Любе, чтобы она не брала трубку.

Через несколько минут она принесла мне лед и мазь от синяков («Очень полезная штука, — сказала Люба, — ее лучше иметь под рукой — ты ведь не знаешь, когда тебя изобьют в следующий раз»), которой я сразу намазала всю морду.

— Что случилось? — Люба тоже закурила. — Он узнал про сафари?

Я махнула рукой, потому что по сравнению с тем, что случилось, сафари уже казалось мне какой-то детской шалостью.

После моего эмоционального рассказа о финале сегодняшнего вечера Люба долго поливала мою сестру и Дауда грязной бранью, а потом спросила:

— И что ты хочешь делать?

— Ну, не жить же с Хамизом. — Я захохотала, так как слезы всегда сменяются у меня смеховой истерикой. — Я… я поеду домой, — вдруг решила я, хотя не думала об этом всерьез. — Да, я так и сделаю. У меня есть деньги, у меня есть гребаная однокомнатная скворечня, уж на какую-нибудь работу меня, я думаю, возьмут, и я буду жить, проклиная этих сволочей.

— Почему ты должна уезжать? — взорвалась Люба. — Эта срань припирается сюда неизвестно за каким хуем, ломает всю твою жизнь, и ты еще должна уезжать. Пускай она катится ко всем чертям!

— Я не должна уезжать, — сказала я. — Я сама этого хочу, мне надоела эта параша, в которой я живу здесь. С этим надо покончить.

— А я? — мрачно спросила Люба.

— Не могу же я вечно жить у тебя и работать в борделе, вертя каждый вечер жопой перед долбаными арабами? — сказала я. — Мне нужно начать какую-то другую жизнь, все это уже осточертело.

На следующее утро я позвонила в аэропорт Дубая, и мне сказали, что в восемь вечера есть рейс на Москву. Я купила билет, мстительно назвав номер кредитной карточки Дауда (мне не верилось, что он успел ее заблокировать). После этого я кое-как привела рожу в порядок, нацепила темные очки и поехала в банк, чтобы снять все свои деньги, честно заработанные проституцией и танцем живота. Когда я вернулась, Люба была в пьяной истерике, потому что ей только что позвонил Дауд и, несмотря на то что она три раза его обматерила, бросала трубку и уверяла, что меня у нее нет, сказал, что скоро приедет.

Мы понеслись в гараж, чтобы отогнать куда-нибудь джип Дауда, на котором я приехала, ведь если б он увидел его, весь мой план полетел бы к чертям. Наверное, лишь предельное нервное возбуждение помогло Любе вести машину в том состоянии, в котором она меня встретила, но тем не менее нам удалось доехать до какого-то гребаного отеля и припарковать там джип (ключи я выбросила в море на глазах целой толпы загорающих туристов, после чего села в Любину машину, и мы понеслись домой).

Дауд, к счастью, опаздывал, и я успела спрятаться в шкаф, куда Люба принесла бутылку виски, — подумав, мы решили, что в шкафу лучше не курить, потому что это может меня выдать. Баул с моими вещами Люба затолкала под кровать в спальне, и в этот момент раздался звонок в дверь.

Я затаила дыхание — на секунду у меня в голове промелькнула мысль: «Боже, чем я занимаюсь? Мне ведь уже тридцать два года, а я сижу в шкафу, с бутылкой виски, которое скоро, наверное, начну пить, и все закончится тем, что я просто вывалюсь, пьяная, из этого шкафа, а Дауд, увидев меня в таком состоянии, поймет, что ему не составит большого труда заставить меня вернуться и еще, возможно, извиниться за свои последние слова», — а Люба тем временем открыла дверь.

Припав к щели в шкафу, я увидела Дауда. Он выглядел чудовищно, у него был почему-то разбит нос, и я могла объяснить это только тем, что после нашего расставания он долго пил. Люба заметно нервничала. Не в силах сдерживаться, она в конечном счете просто подошла к бару и выпила подряд два стакана водки.

— Что-то я перешла на водку, — сказала она Дауду.

Он тяжело рухнул на диван и сидел, обхватив голову руками. «Неужели он так любит меня?» — с интересом подумала я. Люба почему-то продолжала стоять у бара, куря одну сигарету за другой и через каждые две минуты подливая себе водки.

— И где она? — спросил Дауд плачущим голосом.

— Не знаю, — Люба снова налила себе. — И даже если бы я знала, я бы тебе, тварь, ничего не сказала.

— Не оскорбляй меня, — устало сказал Дауд. — Я звонил Роберту, он не отвечает. Она с Робертом, она хочет с ним жить?

— А почему бы и нет? — нахально спросила Люба. — Может, он хотя бы не будет трахать разных лживых сук прямо в своей спальне.

— Так она с ним? — повторил Дауд.

— Я сказала тебе, что ни хера не знаю! — рявкнула Люба. — Хочешь выпить? — спросила она, помолчав.

Дауд кивнул, и Люба протянула ему стакан с виски. После этого они молчали около сорока минут и только пили и курили. Я немного заскучала в шкафу и, все чаще прикладываясь к виски, начала беспокоиться, что, если все так пойдет и они нажрутся, я в конце концов просто пропущу самолет, потому что не смогу выйти из шкафа.

— Но ведь она звонила тебе? — спросил Дауд, потирая нос.

— Звонила, — ответила Люба. — Что с твоим лицом?

— Я упал, — Дауд тупо смотрел в пол. — Я ее так люблю, — сказал он через некоторое время пьяным плаксивым тоном. — Я не говорю, что то, что я сделал, — хорошо, но ведь это можно простить, это ведь не конец света. Мы так хорошо с ней жили.

— Ну вот и дожили, — сказала Люба; она была уже смертельно пьяна и плохо соображала. — Вы все — ебаные суки, — Люба решила не возиться со стаканами и пила водку прямо из бутылки, — все — лживые козлы, скоты, которые думают, что станут счастливее, если трахнут больше каких-то бухих свиней. — Судя по всему, себя Люба не относила к категории «бухих свиней». — Что, ты получил большое удовольствие вчера? — Она напирала на Дауда с расплескивающейся бутылкой водки в руке. — Тебе было так хорошо, что ты решил послать на хуй всю свою жизнь?

Дауд молчал, закрыв глаза руками.

— Что ты теперь будешь делать, идиот? — орала Люба, в паузах глотая водку. — Кому ты нужен, мерзкая сволочь? К вам нельзя относиться по-человечески, уроды, вас вообще надо держать как домашних животных, только ради секса. Да и то вы не должны жить в доме, для вас нужно построить специальные будки…

— Хватит, — сказал Дауд. — Что мне делать?

Люба развела руками, давая понять, что не знает. После этого она повалилась на диван и сказала:

— Ищи себе шлюху и живи с ней за деньги. С таким гадом, как ты, никто бесплатно жить не будет. Трахайся с этой жирной долбаной Маргаритой, — посоветовала она, — внешне она отдаленно напоминает Лизу.

— В общем, так, — Дауд, видимо, понял, что разговор, который он ведет, беспредметен, — я не идиот и понимаю, что ты сразу же ей позвонишь или даже пойдешь к ней, если, конечно, сможешь. Передай, что я ее все равно найду, а если она спит с Робертом, то передай, что я ее убью. — Он встал и поплелся к двери.

— Ой, как напугал! — закричала Люба ему вслед. — Да я тебя размозжу, падла, я тебя просто уничтожу, ты у меня еще пожалеешь, что родился на свет и столько лет коптил это ебаное небо!

Дауд ушел, и я вылезла из шкафа — у меня затекли руки и ноги, и оказалось, что я выпила две трети бутылки виски. Я попросила Любу одолжить мне сумку, и она приволокла огромный черный чемодан, куда я кое-как побросала все свое барахло.

— Я хочу пораньше поехать в аэропорт, — сказала я. — Наверное, нужно вызвать такси.

— Ты что, охуела? — спросила Люба. — Я отвезу тебя.

— А ты сможешь? — Я с сомнением посмотрела на нее.

— Еще как. — Люба начала одеваться. — Нужно только купить жвачку, — крикнула она из ванной.

В пятнадцать минут седьмого мы приехали в аэропорт. Регистрация на рейс уже началась. Мы встали в очередь русских туристов и страдающих похмельем стюардесс. У меня тряслись руки.

— Ну что же, — сказала Люба, — как говорится, good-bye, Дубай?

Я заревела и повисла у нее на шее. Люба тоже ревела.

— Может, не надо уезжать? — говорила она сквозь слезы. — Хрен с ним, с Даудом, полно ведь других мужиков. Как же я буду здесь без тебя?

— Я приеду к тебе. Я буду часто приезжать, — всхлипывала я. — А ты звони мне. Я ведь не знаю, что там, в этой гребаной Москве. Может, мне придется сразу же купить обратный билет. Я три года там не была.

Подошла моя очередь — я сдала багаж и прошла через металлоискатель.

— Позвони сразу! — кричала Люба из-за разделительной линии.

Я обернулась и посмотрела на нее. Двухметровая русская баба, с размазавшейся косметикой и совершенно пьяная, рыдала на весь дубайский аэропорт, никого не стесняясь, и служители таможни протягивали ей бумажные салфетки.

— Я вернусь, я еще вернусь! — крикнула я. — И пусть они сдохнут, эти ебаные суки!

Какая-то женщина в ужасе схватила ребенка и увела его подальше от меня.

Все было кончено. Я ехала домой.

Глава 4. Моя новая жизнь

Самолет был практически пуст, и после взлета я ушла в самый хвост, поближе к сортиру, где раскидала свое барахло по трем сиденьям. Очень хотелось есть, но до ужина был еще целый час, и мне ничего не оставалось, как пить водку, купленную в дьюти фри. Вскоре это привело к тому, что мне захотелось курить, и я начала через каждые десять минут шастать в туалет общей площадью квадратный метр, где дымила до головокружения.

Стюардесса сделала мне два строгих замечания, а потом просто махнула на меня рукой — я поняла, что путь, по которому движется мир, заставляет его игнорировать безвольных сволочей, не способных совладать даже с собственными порочными пристрастиями. Скоро таких людей, как я, прекратят пускать в общественные места и оборудуют грандиозные свинарники, где они будут сидеть за стеклянными заграждениями, а нормальные люди будут плевать им под ноги и радоваться их страданиям, как праведники мукам грешников в аду.

Я с жадностью проглотила ужин и съела даже дольку лимона из овощного салата. Мне пришло в голову спросить стюардессу, не сможет ли она принести мне еще одну порцию, но потом я подумала, что этим только дам ей повод меня оскорбить. Поэтому я убрала водку и легла спать.

В Москву этот чертов самолет прилетел в половине второго ночи. В очереди паспортного контроля я стояла последней, и, когда через час все же подошла к окошку и сунула туда свой паспорт, сидящая там фригидная сука потребовала, чтобы я сняла темные очки, и долго смотрела на меня с брезгливым презрением. Потом я сорок минут ждала багаж и заполняла таможенные декларации, с маниакальной четкостью указав все золотые украшения и даже кольцо в пупке.

Наконец эти сволочи соизволили впустить меня в страну, где я родилась, и сквозь толпу восторженных встречающих, в темных очках среди ночи, я поплелась к такси. Какой-то рвач довез меня до дома за сто долларов — мне это было уже безразлично, — и, поскольку у меня не было ключей (бог знает, где я их потеряла в пьяном бреду), пришлось ломиться к соседям, потому что в последний раз, когда я была дома, я оставила им второй комплект. Долгое время они не понимали, что происходит и кто я такая, а потом, когда я все им разъяснила, столько же искали эти гребаные ключи.

Когда я наконец попала домой, за мутными, в ламинате пыли окнами было светло и радостно чирикали ранние пташки. Страшно вспомнить, в каком состоянии была квартира — в ней разве что не жили летучие мыши. Ни хрена, естественно, не работало. Света не было, телефон отключили, и только из крана в ванной потекла кровавая, как стариковская моча, вода, под которой я кое-как помылась. После этого я минут десять хлестала по дивану полотенцем, надеясь выбить пыль, и, частично достигнув своей цели, легла на него. Я лежала на этом грязном, воняющем затхлым одиночеством диване, попивая водку, и понимала, что мне необходимо собраться и составить план неких первичных действий. Прежде всего нужно было убраться, сходить в магазин и купить еды, пилить в какой-то долбаный ЖЭК и восстанавливать платежные квитанции, чтобы не сидеть всю оставшуюся жизнь при свечах и в конечном счете не погибнуть в бушующем пожаре. Также следовало осторожно выяснить, кто теперь президент России, какова расстановка политических сил, где мама и чем занимается папа, и не сможет ли кто-нибудь из них устроить меня на работу.

Допив водку, я решила немедленно действовать.

Одевшись и подправив тональную маску на лице, я отправилась в продуктовый магазин, подумав при этом, что в ближайшие дни нужно купить машину — трендеть в метро в мои годы казалось мне уже апофеозом нравственного распада. Я накупила жратвы и, естественно, спиртного, причем в магазине продавцы и редкие утренние покупатели, ориентированные в основном на пиво, смотрели на меня, как на опасную гадину, потому как не представляли себе, что человек может позволить себе за один присест купить пять бутылок виски, три пол-литры водки, четыре коньяка и текилу (сто лет не пила текилу).

— На пару дней хватит, — вслух сказала я.

Поход в магазин обошелся мне в триста долларов, и не могу сказать, что я была этим обрадована. С пакетами, набитыми едой и алкоголем, я поперлась в метро, чтобы купить телефонную карту, — они почему-то продавались только там.

Через полчаса я набирала мамин номер. Видимо, она уже встала, чтобы идти на работу, потому что взяла трубку довольно быстро.

— Привет, мам, — сказала я.

— О боже, — в мамином голосе я не услышала особой радости, — где ты?

— Я в Москве, стою у метро, в телефонной будке, с пакетами, до отказа набитыми алкоголем, — ответила я.

— И что ты хочешь? — спросила мама.

— Я хочу найти работу. — Я исхитрилась достать из заднего кармана джинсов сигареты и закурить.

— Какую работу? — Мама начала раздражаться. — Танцевать в ночном клубе? Туда ты можешь устроиться и без моего участия.

— Мама! — в отчаянии крикнула я. — Ты помнишь, сколько мне лет? Я не могу танцевать в ночном клубе до пенсионного возраста, потому что пока еще не открыли ночные клубы для стариков и геронтофилов.

— Что произошло? — поинтересовалась мама уже более спокойным тоном. — Почему ты вернулась?

— Я потом все расскажу, — ответила я, понимая, что во всем, что я делаю, нет ни малейшего смысла. — Я позвоню. — И повесила трубку.

Вернувшись домой, я поняла, что мне надо каким-то образом проявить волю и взять себя в руки, — честно говоря, я уже сильно жалела, что приехала в Россию. Надев халат, я приступила к уборке, которая длилась четыре часа. Слава богу, у меня был веник. Пока я с остервенением терла ванную, я думала о том, как прекрасно, что мою расслабленную голову не посетила мысль сдать эту квартиру или, того хуже, продать ее, ведь тогда мне было бы просто некуда вернуться и я была бы обречена спиваться и стариться у Дауда, который становился бы все более наглым и в конце концов, наверное, начал бы заказывать проституток, не обращая внимания на то, что я пью кофе на кухне. Помыв зеркало, я отошла от него на два шага и с ужасом посмотрела на себя. Моя мама явно польстила мне, предположив, что я могу танцевать в каком-то ночном клубе. Я выглядела так, что мне нельзя было не то что где-то танцевать, а просто показываться на публике, если, конечно, это не комната смеха или стрип-шоу уродов. Я весила килограммов двадцать, мои волосы превратились в какое-то неудобоваримое мочало, один глаз был белый, а другой — красный, и я подумала, что мне действительно стоит обратиться в какое-нибудь шапито, чтобы разъезжать с ним по стране и жить в одной палатке с бородатой женщиной и человеком-крокодилом.

Все эти мысли так меня расстроили, что я открыла бутылку виски и решила перенести унизительный визит в ЖЭК на следующий день. Я лежала на диване перед неработающим теликом и думала о том, что степень бессмысленности моего существования уже зашкаливает на минусовых числах. У меня не было семьи и не было детей, моя мама, поговорив со мной по телефону, мгновенно забыла обо мне и, очевидно, включилась в ничем не нарушаемый ритм повседневности — я валялась на пыльном диване, вливая в себя виски, и казалась сама себе дряхлой псиной, упавшей на могилу хозяина и вознамерившейся там сдохнуть. Меня даже посетила порочная мысль вернуться к Дауду, но потом я подумала, что сделать это — то же самое, что нацепить на себя табличку «Я — ПОЛНОЕ ГОВНО» и разгуливать с ней по улицам.

Почему в этом гребаном мире есть люди, которым что-то удается, которые достигают своей цели и, вознесясь на головокружительную высоту, с усмешкой взирают на трагических уродов типа меня, прозябающих в ничтожестве, в однокомнатных квартирах, не имея даже призрачной надежды изменить свою кошмарную жизнь? Почему, Господи, ты обрек меня на нищету духа и разложение рассудка, при котором я вынуждена признать свое фатальное бессилие справиться даже с таким насущным вопросом, как поход в ЖЭК? Почему я торчу совершенно одна в этой ебаной жизни, но одновременно как бы и за ее пределом, почему Провидение твое нигде не дает мне пристанища, и я, как старая, потрепанная стрекоза, мечусь по созданному тобой миру, теряя с каждым годом все больше зубов и жировых тканей?

Выпив полбутылки виски, я неожиданно, но катарсически ясно почувствовала, как распадается мое тело, как оно устало и больше не хочет бороться, полагая своей последней и единственной целью сделать алкоголь неразлучным спутником жизни и в конечном счете причиной смерти. Мне пришло в голову, что я сопьюсь, с каждым днем буду выглядеть все хуже и, следовательно, неумолимо понижать шансы связать свою судьбу с кем-либо более достойным, нежели отсидевший двадцать лет сантехник Анатолий.

Пошатываясь, я встала с дивана и, порывшись в ящиках письменного стола, нашла клочок бумаги, на котором увековечила свои планы на будущий год. Они были таковы: напиваться только раз в неделю (полагаю, нет нужды говорить, что этот пункт потерпел мгновенное, тотальное поражение, как армия, сдавшаяся в плен), снизить количество выкуриваемых сигарет до одной пачки (одна — одна с половиной, в данном случае я была победителем армии сигарет), сходить в ЖЭК, приобрести хотя бы несколько приличных вещей и отложить свой гардероб пьяной шлюхи до лучших времен (я купила черную мини-юбку и два свитера, которые так кололись, что их невозможно было носить дольше двадцати минут), восстановить связь с папой и устроиться на работу (это мне удалось), забыть о Дауде и поменьше материться — увы, над последними двумя пунктами я работаю до сих пор.

Заваливаясь спать, я понимала, как мне будет тяжело.

На следующий день я имела все основания гордиться собой. Поход в ЖЭК увенчался головокружительным успехом — убедив их всех в своей платежеспособности, я добилась того, что мне включили телефон и электричество. Ужасающую батарею бутылок я спрятала в стенной шкаф на кухне и прикрыла тряпками (мне пришло в голову, что не пить будет легче, если виски все время не маячит у тебя перед глазами). Также я зашла в книжный магазин и купила себе дневник, чтобы заносить в него сведения о своих достижениях и неизбежно следующих за ними провалах в бездны жестокого женского алкоголизма, сопровождающегося шокирующим сексом с таксистами и соседями-азербайджанцами (мысленно я, конечно, надеялась избежать подобного поворота событий). Честно говоря, кроме сбивчивой записи в день покупки, я не пополнила дневник ни одной стоящей информацией, и он до сих пор пылится на моем письменном столе.

Проделав все эти «великие дела», я села на кухне с чашечкой кофе и придвинула к себе телефон. Разумеется, мама мне не перезвонила — потом выяснилось, что у нее был новый любовник и она не хотела, чтобы он знал о моем существовании (неплохой итог тридцати двух лет жизни — когда твоя мать стыдится тебя и не хочет показывать посторонним людям). Отпив кофе, я подумала, что так даже лучше и у меня будет время, чтобы стать совершенно другим человеком — гордым, независимым и уверенным в себе — и только тогда показаться маме, а не ползти к ней сейчас без всякой видимой цели, с разбитой мордой и затекшим глазом.

Я решила разыскать Андрея — моего школьного друга, с которым мы были неразлучны с десятого класса, а когда нам было по двадцать, нажравшись экстази, регулярно проводили время в ночных клубах с самой скандальной репутацией, из которых выбирались среди ночи, окончательно охуев, и ехали домой, чтобы покурить гашиш, врубить порнуху и рухнуть в койку. Я не видела его с тех самых пор, когда познакомилась с отличным немецким парнем по имени Зиги и он увез меня в славный город Штутгарт, дав мне весьма реальный шанс выйти за него замуж, родить детей и провести остаток жизни, разгребая псарню в загородном доме на берегу Рейна, но я, разумеется, отвергла его, сбежав в Берлин с турком. Что поделать, когда тебе исполняется тридцать два, ты начинаешь понимать, что могла бы встретить этот скорбный юбилей совсем иначе, если бы в молодости не вступала в бурные отношения с турками, а разогревала в микроволновой печи полуфабрикаты для Зиги, спала с ним раз в неделю после футбола и проводила основную часть рабочего дня в супермаркете.

Найти Андрея оказалось не так-то легко — я обзвонила половину наших одноклассников и долго пыталась заставить тех, кто все еще жил по старым адресам, вспомнить, кто я такая («О боже, Богдан, ну ты помнишь: Лиза, я еще напилась с тремя грузинами в физкультурной раздевалке, когда мы учились в девятом классе, и потом мальчики не хотели со мной разговаривать»). Наконец мне повезло, я дозвонилась до матери близкого друга Андрея, и она согласилась дать мне его домашний телефон, сказав, что не знает рабочего. Я принялась судорожно ему названивать, но никого не было дома и работал автоответчик, на котором я оставила сообщение такого рода: «Здравствуй, мой дорогой, это твоя дорогая подруга Лиза. Я снова в Москве, в полной жопе, сижу все в той же квартире, где мы с тобой просматривали раритетные фильмы с участием Чиччолины, и жду твоего звонка».

Сказав все это, я положила трубку и с ужасом подумала о том, что Андрей может быть женат и его гипотетическая жена будет по меньшей мере озадачена, вернувшись домой после рабочего дня и обнаружив на автоответчике мое сообщение. Эта мысль меня немного расстроила, и я уже начала подумывать о том, чтобы выпить, но тут Андрей сам перезвонил мне — оказалось, у него запой, и он не берет трубку, опасаясь, что звонят с работы.

— Как я рад, что ты позвонила, — произнес он подозрительно певучим и нежным голосом. — Что заставило тебя вернуться в эту долбаную Москву из замечательной страны, где каждый день светит солнце и арабские секс-боги разгуливают по улицам в белоснежных одеждах?

От изумления я чуть было не прикусила язык — он что, стал гомиком?

— Зайка? — позвал Андрей. — Я тебя не слышу.

— Хм, — сказала я, — я здесь… Просто немного волнуюсь.

Андрей был как-то странно взбудоражен фактом моего позорного возвращения и настаивал на том, что сегодня мы должны поужинать в каком-нибудь безумно шикарном, уютненьком ресторане (он так и сказал: «в безумно шикарном, уютненьком ресторане»), где меня будет непременно ожидать сюрприз. Я неуверенно согласилась, и мы договорились встретиться в восемь вечера около памятника Пушкину.

— Я надеюсь, ты помнишь, как выглядит Пушкин? — ласково поинтересовался Андрей.

— О да, — сказала я, — половина всех козлов, с которыми я встречалась, назначали мне первое свидание прямо у него под ногами.

Я положила трубку и заторопилась привести себя в порядок, чтобы к началу ужина не выглядеть как человек, вчера вышедший из запоя и все еще неспособный справиться с дрожью в пальцах. Я приняла ванну с морской солью, накрасилась так, как будто социальная служба по опеке детей-сирот что-то спутала и меня пригласили на елку в Кремле, выбрала подходящие темные очки и приняла решение надеть черный брючный костюм (он, правда, был мне немного велик) с красной шифоновой блузкой от Бетти Барлей.

Садясь в такси в половине восьмого, я еще не знала, что меня ждет самый ужасный ужин в моей жизни: Андрей будет целоваться, поигрывая языком, с кудрявым пидором, уверяющим, что он — восходящая звезда телевидения, а рядом со мной окажется другой наш одноклассник (это и был сюрприз) с занудливой женой, которым мне придется весь вечер доказывать, что я не проститутка (уже не проститутка).

Что и говорить, Андрей превратился в самого отвязного гомика из тех, кого я знала в своей жизни (он стал даже хуже моего дяди Сережи, который, бывало, звонил мне среди ночи в истерике и кричал, что не похудел ни на грамм после того, как выпил три пачки слабительного и был вынужден пропустить работу).

Андрей уже ждал меня около памятника Пушкину, сентиментально держась за руки с восходящей телезвездой, когда я вылезла из такси, преодолев двадцатиминутную вечернюю пробку. Увидев меня, они закудахтали, мы обнялись и поцеловались (почему-то выяснилось, что с педерастической телезвездой я тоже должна целоваться), а потом (чтобы не привлекать внимания толпы митингующих скинхедов) они потащили меня в переулок, где обосновался «шикарный, уютненький ресторан».

Это было довольно странное местечко, с красными стенами и расписным потолком с сюжетами на тему сексуальной жизни русских царей.

— Ну как тебе? — жеманясь, спросил Андрей.

— Действительно шикарно, — отозвалась я.

Прилизанный, с хлестаковским пробором официант провел нас к столику в глубине зала, где уже сидел наш с Андреем одноклассник — его фамилия была Самочкин — со своей бесплодной женой, которая, очевидно, полагала, что выглядит неотразимо, и вела себя как настоящая селф-мейд-вумен. Этот чертов Самочкин тоже встретил меня, надув губы, — потом Андрей объяснил, что он до сих пор не забыл, как пятнадцать лет назад я сказала ему, что сделать один долбаный рекламный ролик для фирмы собственного отца — совсем не повод считать себя первоклассным дизайнером и разговаривать со мной так, как будто я долго уговаривала позволить мне за большие деньги сосать его член. Кстати, по ходу этого кошмарного ужина я узнала, что за все те годы, пока мы не виделись, Самочкину удалось создать еще один нетленный ролик (заказ кабельного канала на рекламу собачьего корма) — очевидно, именно в этой связи он оглядывал сидящих за соседними столиками людей с таким видом, как будто они слишком громко шепчутся о его величии.

— Здравствуйте, — жена Самочкина протянула мне через стол свою тощую ладонь с короткими ногтями, покрытыми бесцветным лаком. — Меня зовут Ольга.

— Очень приятно, — ответила я, чувствуя, как на меня накатывает тихое бешенство. — Вы, я полагаю, медсестра?

Несколько секунд чета Самочкиных обескураженно молчала, а потом, под оглушительный хохот гомиков, Ольга холодно спросила меня, почему я так думаю.

— Ну, знаете ли, — я вытащила из кармана сигареты и закурила, — во всех развитых странах медицинский персонал коротко стрижет ногти и покрывает их бесцветным лаком, и только в России вам всаживают в задницу укол огромным розовым ногтем. Я решила, что вы привержены гуманным ценностям капитализма и проводите в рядах наших медсестер кампанию за бесцветный лак.

— Ты ошиблась, Лиза, — трагически произнес Самочкин. — Моя жена добилась больших успехов в рекламном бизнесе, если ты, конечно, представляешь, о чем я говорю, ведь последние десять лет ты, насколько я знаю, стояла, задрав ногу на стену дома, и разбиралась только в марках презервативов…

— Хватит, заткнитесь! — обиженно взвизгнул Андрей.

— Почему люди такие злые? — подхватила телезвезда плаксивым голосом. — Никто не хочет забыть о своих социальных амбициях даже в дружеской обстановке, и мы проводим время, не шутя и веселясь, а мелочно собачась.

Я заулыбалась и приняла внутреннее решение вести себя нейтрально и не вступать в словесные прения с Самочкиным и его женой, добившейся столь головокружительных успехов в рекламном бизнесе. Мы ели ужасную, пересушенную еду и много пили (все, кроме жены Самочкина — она была настоящей леди). Через час я поняла, что мое намерение объявить пьянству бой придется отложить до следующего раза, потому как сегодня я определенно напьюсь.

Когда с едой было покончено и Андрей заказал еще две бутылки вина, я поняла, что была приглашена на этот «дружеский» ужин единственно в качестве живого примера человека, потерпевшего абсолютный социальный крах (ведь все эти люди мнили себя едва ли не золотым запасом зарождающегося в России капиталистического общества) по причине собственного слабоволия и вопиющей бесталанности. Перебивая друг друга, они начали задавать мне вопросы, отвечая на которые я, по-видимому, должна была все более укреплять их в вере в свою исключительность и социальную успешность. В какой-то момент мне даже показалось, что в финале вечера каждый из них сделает попытку ненавязчиво предложить мне деньги.

— Ну и что там, в Эмиратах? — спросил Андрей, как ему, наверное, казалось, с пониманием глядя мне в глаза.

— Что конкретно тебя интересует? — настороженно спросила я.

— Чем вы там занимались? — подхватила жена Самочкина, допив пятый стакан апельсинового сока.

— Тем же, собственно, чем вы занимаетесь здесь, — отбивалась я. — Сначала я достигла «больших успехов» в стриптизе, а потом встретила мужчину, который взял на себя заботы о моем содержании по причине того, что ему нравилось, как я трахаюсь.

— О господи, Лиза, — поморщился Андрей, — зачем же так деструктивно?

Я просто не успела послать его на хуй, потому что Ольга вошла в азарт и, судя по всему, вознамерилась устроить мне настоящий блиц-опрос.

— Какое у вас образование? — насмешливо спросила она.

— Высшее. — Я залпом допила вино и с грохотом поставила бокал на стол.

— И с высшим образованием вы поехали в Эмираты, чтобы… чтобы… — очевидно, она считала в какой-то мере ниже своего достоинства вербально обозначить цель моего отъезда в Эмираты.

— Да, вы абсолютно правы, — ответила я. — С высшим образованием тоже можно смотреть на всю эту гребаную жизнь не из-под жалюзи мелкого рекламного агентства, где один-единственный коридор воняет мочой до умопомрачения, хотя сортир находится в самом его конце, а в упор и созерцать ее повсюду, не морщась при виде непривлекательных ее сторон. Можно жить и совершать безрассудные поступки, спать с миллионерами, а через год остаться с голой жопой, но в семьдесят лет все равно осознать, что жизнь была вам интересна и вы не просрали ее за экраном офисного компьютера и журналом Cosmopolitan, который читали в метро по дороге домой, надеясь, что он поможет вам понять, как встретить мужчину своей мечты. Высшее образование — это, знаете ли, не прыщ на заднице, ощущая который вы должны гордиться, презрительно посматривать на домохозяек и приходить в ужас от рюмки водки, — это ведь неминуемый шанс спиться и ничего не достигнуть, а также шарахаться от людей, которые курят, — вы ведь можете стать пассивным курильщиком, и рак легких помешает вам прийти к вашим заоблачным целям. В конечном счете, — меня несло, и я понимала, что нужно уходить, — вы достигнете посредственного места клерка в какой-нибудь долбаной конторе, где вас всю жизнь будет ебать в жопу начальник-двоеженец, вы даже не родите детей, искренне полагая, что они помешают вам стать русским Биллом Гейтсом, и в старости вас будут преследовать ночные кошмары, что нужно вставать и идти на работу, а просыпаясь, вы будете рыдать, вспоминая того парня, который хотел вас, но которому вы не дали, следуя советам Cosmopolitan.

— Ты напилась, — покровительственно сказал Андрей.

— Возможно, — ответила я, поднимаясь из-за стола и роняя сумочку на пол, — во всяком случае, этот неопровержимый факт освобождает меня от правил этикета и необходимости гробить вечер в обществе самодовольных бездарей, считающих себя вправе осуждать меня за то, что я иногда брала деньги за секс, в то время как им самим платят зарплату лишь потому, что пять дней в неделю в течение каждого гребаного месяца они нежно лижут жопу боссу.

Уходя, я сбила стул, но, естественно, не собиралась возвращаться и, рабствуя, поднимать его — по понятным причинам я не слишком дорожила своей репутацией в «шикарном, уютненьком ресторане», где по вечерам собирались пидоры и люди, чьи успехи в рекламировании собачьего корма так вскружили им голову, что они не могут прийти в себя и купить хотя бы машину (когда я стояла и, покачиваясь, ловила такси, Самочкины пулей вылетели на улицу и устремились в закрывающееся метро).

Дома меня ожидал разрывающийся телефон — звонила Люба.

— Это какой-то пиздец! — крикнула она, когда я одной рукой взяла трубку, а другой пыталась расстегнуть застежки на туфлях, чтобы избавиться от них.

— В чем дело? — взволнованно спросила я.

— Не знаю, с чего начать, я звоню из машины, — сказала Люба, как будто этот факт мог как-то объяснить ее замешательство.

— Надеюсь, Дауд покончил с собой? — спросила я.

— Дауд ищет тебя по всем притонам Дейры и не верит, что ты улетела в Москву, — после этой фразы в трубке раздался характерный «чпок», и я поняла, что Люба открывает зажигалкой бутылку пива, — твоя сестра настолько охамела, что приперлась ко мне и просила телефон Роберта, но я, разумеется, послала ее на хуй. Мне все звонят по сто раз на дню и спрашивают, что случилось. Рассказав эту историю двадцать раз, я начала уже просто вешать трубку. Но самое ужасное не это.

— А что? — спросила я, похолодев.

Люба зарыдала:

— Этот ебнутый дед узнал, что я спала с шофером, он обманул меня, сказал, что уехал на неделю, и специально вернулся раньше, я думаю, эта сволочь Дауд подговорил его, чтобы мне отомстить…

— И что дальше, что он сказал? — Я попыталась направить Любины пьяные рыдания в конструктивное русло.

— Он разводится со мной, эта сука нашел какую-то бабу, я уверена. У меня ни хуя нет, кроме тех денег, которые я клала в банк, но, ты же знаешь, половину я просрала на кокаин… — Люба бессильно замолчала и только всхлипывала в трубку.

— Ты что, идиотка? — изумленно поинтересовалась я (честно говоря, после двух дней, проведенных в Москве, жизнь в Дейре начала казаться мне каким-то милым французским фарсом, герои которого настолько наивны и чисты, что ежедневно наталкиваются на непреодолимую неспособность решить простые бытовые проблемы). — Он же не видел, как ты еблась с шофером?

— Нет, — сказала Люба.

— Возвращайся домой и устрой ему дикий скандал. Скажи, что с шофером спала я, — тебе даже не придется врать, что Дауд узнал об этом и хотел меня избить, а потом убить, что первое намерение ему удалось воплотить в жизнь, а второе — нет, потому что ты меня укрыла у себя, а потом препроводила в аэропорт. Дауд узнал об этом, пришел в бешенство и оклеветал тебя исключительно из лютой злобы. — Мысленно я поражалась собственной находчивости (вот что значит один день не напиться!).

Люба была в восторге. Мы несколько раз повторили сценарий предполагаемого разговора с дедом, и она, окрыленная собственной невиновностью и как будто даже поверив в нее, поехала домой, обещав сразу перезвонить мне.

Я приняла душ, выкурила сигарету и уже легла в постель, как вдруг позвонил пьяный Андрей и под оглушительный рев педерастического притона начал просить у меня прощения за сегодняшний вечер.

— Слушай, — сказала я, — засунь свой сраный язык в свою сраную, раздолбанную жопу!

На этой оптимистичной ноте закончился еще один день моей новой жизни.

Через пару недель мое лицо настолько улучшилось, что стало возможно показываться в общественных местах без темных очков и тональной штукатурки. Я решилась позвонить папе.

Не знаю, с чем это связано, но каждый раз, когда в ответственный момент своей жизни я звоню папе, у меня начинает заплетаться язык, как будто я нажралась в жопу — именно это папа всегда и подозревает, — дрожат руки, я начинаю совершать нескоординированные, бесцельные движения, бью стаканы и в конечном счете чувствую себя полной идиоткой. Честно говоря, когда я, дрожа, набирала папин номер, я ожидала услышать холодный, бесстрастный голос, который после десяти минут издевательств, порекомендовал бы мне больше никогда его не беспокоить.

Вместо этого папа устроил настоящий скандал и разговаривал со мной так, как будто я была не его дочерью Лизой, с которой он последний раз разговаривал по телефону три года назад (перед отъездом в Дейру), а по меньшей мере Бекки Тэтчер, первый раз не ночевавшей дома.

— В этой жизни ты очень мало меня слушаешь, — орал папа, — пора тебе уже угомониться и прийти в себя!

— Да, да, — униженно бубнила я.

— Что произошло, почему ты вернулась? — не унимался папа. — Я слышал, ты жила с шейхом, — с каким, на хрен, шейхом? — и купалась в золоте. С чего это ты решила приехать в Москву, в свою квартирку?

— Ну, — промычала я, — мы расстались…

— Расстались? — Он, видимо, решил добить меня окончательно. — Из-за твоего поведения?

— Нет, не из-за него, — мрачно ответила я.

— Или, может, приехала Марго и в очередной раз увела у тебя мужика? — некстати внес в ситуацию полную ясность папа.

— Да! — рявкнула я. — Так все и было, но мне странно, что ты так наивен при своих сединах и полагаешь, что переспать с мужиком — значит увести его.

После этого папа совершенно успокоился (ему всегда было важно довести другого человека до белого каления, а потом представить его психопатом и асоциальной личностью) и мягко спросил, не выпиваю ли я.

— О нет, — воодушевленно ответила я. — С этим покончено. — По известным соображениям я решила не напоминать папе инцидент, произошедший еще в те времена, когда они с мамой жили вместе и я, уезжая отдыхать, оставила ему ключи от своей квартиры, а вернувшись, обнаружила его, абсолютно пьяного, в ванной с голой проституткой.

— И каковы твои планы? — поинтересовался он.

— Ну, — я набрала воздуха, — собственно, поэтому, хотя и не только поэтому, я звоню. Я хочу найти работу и жить как любой нормальный человек, а не как… — Я решила не уточнять, как именно я жила все эти годы.

Папа обещал подумать.

Надо сказать, мое возвращение крайне его воодушевило, и мы начали регулярно встречаться — обычно папа ненавязчиво заглядывал ко мне после работы, без звонка, с намерением выяснить, не пьяная ли я? Убедившись, что это не так, папа с облегчением доставал из портфеля четыре бутылки темного пива, чипсы и копченую рыбу. Мы выпивали пиво, ели, а потом шли гулять по проспекту.

Приходя домой после этих гуляний, я наливала себе немного виски (надо сказать, я сделала очень важное, сенсационное открытие, которое в общих словах можно сформулировать так: «чем позже ты начинаешь пить, тем меньше у тебя шансов нажраться») и думала о том, что впервые за много лет жизнь начала приносить мне некую — абстрактную, разумеется, — духовную радость, а не только ноющую по утрам башку, страх венерических заболеваний и тупиковые размышления о том, какие члены у японцев. Каждую ночь, перед сном, я униженно благодарила Господа за то, что он послал в Дейру мою проклятую сестру и вырвал меня из кошмарной, суицидальной прострации, в которой я находилась там, оживляясь лишь при виде бутылки и голого Дауда.

Прозрение, снизошедшее на меня на яхте Гасана, в пепле унылого, уже не находящего в себе самом оправдания разврата, как оказалось, было единственной непреложной истиной, постигнутой мною за тридцать два года жизни и распустившейся, как райский цветок, в максимально суженном пространстве моей однокомнатной квартиры. Я вдруг нашла простое, поистине карамазовское подтверждение того, что жизнь есть радость, а Бог — любовь (конечно, в правильном понимании этого слова) и что, несмотря на фатальное ничтожество основной массы смертных, я могу обрести покой и твердое осознание того, из-за чего я все еще не вскрыла себе вены.

Каждое утро я просыпалась, как счастливая помолвленная девственница, мне хотелось вскочить с кровати и вылететь на улицу, улыбаясь прохожим (в конечном счете это закончилось тем, что на эскалаторе в метро какой-то маньяк подрочил на мое пальто), а не валяться в тошнотворном похмелье, мысленно задаваясь вопросом: почему вчера я опять не умерла?

В те времена мне, как это часто бывает с людьми, казалось, что этот духовный катарсис продлится вечно и, что бы ни случилось, я встречу неминуемые беды с совсем иным к ним отношением — сохраняя внутреннее достоинство и равновесие. По крайней мере, я приняла твердое решение больше никогда и ни при каких обстоятельствах не пьянствовать в одиночестве и не завязывать отношений с растленными сволочами, которых судьба дарила мне в избытке. Порой я даже начинала немного завидовать тем женщинам, которых в самом раннем возрасте соблазнили, обрюхатили и бросили, после чего они приобрели стойкий иммунитет против развратных мерзавцев и видели их за версту с той зоркостью, которая обычно приписывается рыбакам.

Не знаю, так ли это в действительности, но в тот период моей жизни у меня было непреходящее ощущение того, что после всех моих злоключений (в которых, впрочем, я одна была повинна) Бог дарит мне своего рода вознаграждение и как бы одобряет сделанный мною выбор. Страшно вспомнить, до чего я дошла в своем нравственном очищении — слегка выпив, я вела долгие диалоги с Богом и в экзерсических припадках искренне рыдала от стыда, вспоминая свои похождения в Абу-Даби или в ночном клубе Jela. Тогда мне не приходило в голову, что единственная моя проблема и одновременно первопричина всех моих бед — это фатальная неумеренность во всем, чем бы я ни занималась. И если бы жизнь не заставила меня свернуть с пути перманентных очищений и неослабевающего чувства вины, я бы скорее всего превратилась в религиозную психопатку, ходила бы в одной драной рубашке зимой и грозила клюкой мальчишкам, обмазывающим говном почтовые ящики.

К счастью, папе большими трудами удалось устроить меня на работу в двенадцатиполосную ведомственную газетенку, которая никогда не продавалась в киосках, но считала своим солидным плюсом тот факт, что исправно платила гонорары. Надо сказать, что, имея за плечами соответствующее высшее образование, я не писала ничего почти десять лет, о чем прямо сказала папе, но он отмахнулся, заявив, что мне стоит только посвятить один вечер просмотру основных московских газет — и я буду подкована в журналистике, как Александр Македонский в верховой езде.

По каким-то до сих пор непонятным мне причинам папа не пожелал использовать свои личные связи на благо моего трудоустройства и отвел к старой знакомой нашей распавшейся семьи — толстой тетке по имени Таисия (я помнила ее с раннего детства, когда она приходила к нам в гости и выкуривала за вечер две пачки сигарет «Пегас»). Кажется, тогда она работала в толстом литературном журнале с оптимистичным названием «Наша молодость» (от папы я с изумлением узнала, что она продолжает в нем работать) и называла себя «литературной дамой», а когда мне исполнилось шестнадцать и мама, сидя за столом с гостями, подвергала мою личную жизнь детальному анализу, эта Таисия, покровительственно взглянув на меня, заявила, что «нужно быть похитрее».

— Тебе надо быть похитрее, — сказала она. — Ты очень прямолинейна.

Вне всяких сомнений, у нее был огромный опыт плетения женских интриг и поистине лисья хитрость — десять лет она содержала мужа-алкаша, который продавал у гастронома ее колготки, спала на матрасе, стоявшем на кирпичах, потому как вся мебель была пропита, и заискивающе платила судебному приставу, который являлся к ней время от времени, чтобы описывать имущество (все эти сведения я почерпнула от мамы). Ее муж не работал, и Таисия постоянно унижалась перед влиятельными знакомыми, умоляя принять его на какую-нибудь мелкую должность. Если это удавалось, он добросовестно исполнял служебные обязанности две недели, а потом брал у сослуживцев в долг большие суммы и исчезал.

Почему Таисия не разводилась с ним, оставалось загадкой, — очевидно, вынашивала очередную хитрость, но не успела, потому что он сам ее бросил, разорив дотла. За все годы семейной жизни ей удалось найти в муже только одно положительное качество, на которое она постоянно указывала. «Он меня пальцем не тронул!» — гордо заявила она моей маме, и я могла сделать из этого только один вывод, что, по мысли Таисии, муж должен был в довершение всего систематически ее избивать.

Итак, Таисия большую часть своей жизни проработала в так называемом толстом журнале — специфическом элементе русской жизни, некогда владевшем умами, а в мое время скатившемся в неоплаченные помещения, тайно сданные в аренду секс-шопам, и безысходное пьянство, сопровождавшееся разговорами о конце России и писаньем в единственные штаны. Таисия была совсем не плохим человеком, и на протяжении всей жизни ее портило лишь фатальное отсутствие собственного мнения. Иногда я думаю о том, что ее характер удивительно соотносился с вульгарным представлением общества о женщине-музе, эдакой прилипале великого художника. Таисия могла бы стать восхитительной прилипалой, и, если бы встретила на своем пути кого-нибудь нуждавшегося в музе, она бы смогла отказаться от всего и закусывать шампанское сеном во имя какой-нибудь дикой, карамазовской мечты. Но она так и не встретила художника в самом общем понимании этого слова, возможно и потому, что ars longa, vita brevis est.[48]

Как я уже говорила, она встретила только своего мужа, который, я впоследствии узнала это от мамы, некоторым образом карнавализировал рану сердца Таисии — долгие годы он уверял ее, что пишет роман, который, когда будет закончен, потрясет основы бытия. Ради этого грядущего величия жанра муж даже убедил Таисию снять ему отдельную квартиру, где бы он отдался сочинительству со страстью, почему-то невозможной в условиях совместного проживания. Мама, смеясь, рассказывала мне, как в тот день, когда Таисия осмелилась заглянуть в это «жилище муз», ее взгляду предстали не осененные вдохновением листы, а пустые бутылки из-под портвейна и растянутые женские трусы на батарее в ванной.

Смех мамы над — в ее представлении — очевидной женской глупостью Таисии был в данном случае глумлением самоупоенного невежества над наготой Венеры. Отношения Таисии с обманывавшим ее мужем, как мне теперь кажется, нельзя было истолковывать в парадигме ее наивности и его лихого удальства — Таисия верила в красоту своей мечты о муже, к которому в повседневности испытывала лишь усталое презрение, она верила, что эта красота может питаться низостью, и верила до того момента, пока муж сам не начал этим тяготиться.

Папа коротко рассказал мне, что после развода с мужем Таисия жила в одиночестве, питаемом лишь радостью общения с котами, которых она периодически обнаруживала в мусоропроводах и коробках из-под израильских бананов, где их оставляли бессердечные люди. Тем не менее бескорыстная щедрость ее сердца требовала более масштабного символа веры, чем вызволенная из помоечного плена кошка, и такой символ нашелся. Им стал давний коллега Таисии по литературному журналу, некто Куропатов, которого она умудрилась возвести в ранг главного редактора. Это был измученный старик, стремительно сдававший бастионы разума наступающему маразму, — на момент описываемых мною событий он внезапно увлекся творчеством Толкиена, уводившим его и без того слабеющее сознание в разнузданную бесконечность больной фантазии. Литературный журнал, на протяжении более чем тридцати лет питавший интерес Таисии к жизни, пришел в легко предугадываемый упадок, в оставшихся (несданных в аренду секс-шопу) комнатах Куропатов устраивал встречи поклонников Толкиена, а Таисия продолжала защищать его от справедливых нападок окружающих, скорее всего лишь потому, что больше ей ничего не оставалось.

В этот гребаный журнал папа меня и направил, сказав Таисии по телефону, что я была замужем в Германии, но развелась и теперь вернулась домой в чудовищной депрессии, которую усугубляет моя социальная праздность.

Я сидела перед ней в протертом графоманскими жопами кресле, а она, глядя на меня с наигранной ласковостью, интересовалась: что же все-таки со мной произошло в Германии?

— Ну, — сдавленно произнесла я, — у нас как-то не сложилось…

— Он изменял? — почему-то шепотом спросила Таисия.

— Нет. — Я судорожно думала, что бы сказать, чтобы не выглядеть трагической идиоткой. — Он сильно пил.

— О! — Таисия понимающе кивнула. — Это самое страшное, — добавила она, помолчав.

Видимо удовлетворившись подтверждением того, что не она одна мучилась с алкашом, Таисия подробно изложила мне ситуацию в ведомственной газете, носившей двусмысленное название «Голос общественности». Хихикая, она поведала, что главный редактор сильно ей обязан и не сможет отказать ни в чем, потому что на досуге пишет эротические романы, которые за свой счет печатает («с купюрами, разумеется») в журнале Куропатова.

— Это помогает как-то выжить, — прояснила она ситуацию. — Ты сейчас, конечно, далека от всего этого, но поверь, здесь, в России, идет настоящая политическая резня между патриотами и грязными подонками, которые развалили Союз, и пресса — это настоящий полигон, хотя… — Она задумчиво помолчала. — Это не касается «Голоса общественности». Так или иначе ты поработаешь там немного, поймешь что к чему и тогда уйдешь в настоящую, боевую журналистику. — Таисия многозначительно улыбнулась и кивнула на письменный стол, где лежала измятая газета с ничего мне не говорящим названием «День грядущий».

— Да, да, — поспешила ответить я. — Огромное вам спасибо.

По дороге домой я зашла в бар и выпила четыре литра пива. Я перестала быть проституирующим ничтожеством — я нашла серьезную работу.

Глава 5. Лев in love

Редакция «Голоса общественности» состояла из четырех человек, включая эротоманствующего главного редактора, с которым я практически не общалась и только раз в две недели выслушивала с умным видом какие-то его фантасмагорические пожелания по поводу моей дальнейшей деятельности. Мне было немножко неудобно, когда он подлавливал меня в коридоре или в буфете и, стоя передо мной — его голова располагалась на уровне моего силиконового лифчика, — говорил, что в следующем месяце необходимо наладить отношения с губернаторами и внедриться в мэрию, чтобы заставить там всех подписаться на нашу газету «на финансовой основе». Я только кивала и надеялась, что этот разговор скоро закончится, потому что в противном случае я просто рухну на пол в истерике, и меня уволят. В принципе я бы не удивилась, если бы он дал мне задание распространять «Голос общественности» на сходках криминальных авторитетов или разыскать главного егеря Брежнева и убедить его раздеться, а потом побегать по правительственным угодьям от стаи разъяренных волков.

Основную часть дня я проводила в обществе заместителя главного редактора и моего непосредственного начальника, у которого над рабочим столом висел плакат: «Лесбиянки! Вон! Вон! Вон!», и своей напарницы по редакционному циклу Валерии — это была прыщавая тридцатилетка, черпавшая мудрость жизни из глянцевых женских журналов.

Все трое мы были приблизительно одного возраста, и Валерия, как-то листая Gala, сказала, что лучший способ продвинуться по карьерной лестнице — это скоординировать профессиональные усилия с людьми своего поколения. Заместитель главного редактора — его звали Юра — серьезно задумался над ее словами и, казалось, даже вышел из своего обычного расслабленного состояния.

— Но как тогда быть с разницей жизненных позиций и социальной адаптацией, ведь невозможно представить себе ситуацию, при которой геи успешно сотрудничают с убежденными натуралами и избегают всех сопутствующих проблем?

Он был помешан на гомосексуализме и мастерски сводил все разговоры к обсуждению этой животрепещущей проблемы. Наверное, Юра был из тех мужчин, которые поддались в юности противоестественным порывам, а всю оставшуюся жизнь бегали с жопой в мыле и кричали: «О боже, я — гомик!» При этом он одевался и выглядел подчеркнуто двусмысленно, очевидно надеясь доказать всем и вся, что его натурализм настолько непреодолим, что даже не требует явной гетеросексуальной окраски. Юра носил волосы до плеч, разговаривал тягучим, женственным голосом, а один раз я даже заметила у него на мизинце золотое кольцо в виде крокодильчика.

Это было похоже на какое-то помешательство, но все время, не занятое версткой, читкой полос или вязким придумыванием оригинальных заголовков (когда все впадали в неимоверную тупость), мы говорили о сексе. Возможно, это объяснялось тем, что ни у меня, ни у Валерии — в отношении Юры это было сказать трудно, так как он все тщательно скрывал, — не было постоянных партнеров, и свою долю наслаждений мы вырывали у этой долбаной жизни преимущественно в пьяном бреду, после каких-то вечеринок в общественных местах, а потом месяцами колотились из-за того, что делали это без презервативов.

— У тебя было много мужчин? — спросила меня Валерия, отложив Marie Claire и закуривая длинную сигарету с ментолом.

— Ну, мне хватало, — ответила я, раздумывая над тем, как сократить текст из двадцати страниц до одной.

Юра взволнованно засопел в углу, где безуспешно пытался понять, внес ли верстальщик его правку.

— Я читала, — продолжала Валерия, и я могла поклясться, что она вычитала это только что, — что женщина, у которой было более двадцати продолжительных отношений с различными партнерами, начинает воспринимать разнообразие как образ жизни и уже не способна к браку.

— Почему? — осведомилась я.

— Она уже не считает брак естественным финалом отношений, — с готовностью ответила Валерия. — В ее сознании ценность постоянства нивелируется, и часто она бессознательно стремится прервать очередную связь, чтобы завести новую.

— И что же с этим делать? — Я по очереди перечеркнула страницы со второй по двадцатую и уставилась на Валерию.

— Нужно менять свой эмоциональный настрой, — сказала она. — И учиться видеть ценность в конкретном мужчине, а не в сексе.

— Мне кажется, дело в другом, — вмешался Юра, доставая сигарету из мятой пачки, — просто такая женщина ориентируется на мужчин одного типа, тех, кто не склонен к серьезным отношениям, в толпе она видит только их, а все прочие, за кого она, может быть, и могла бы выйти замуж, кажутся ей совершенно недостойными внимания.

— Интересно, — я тоже закурила, — а все эти мужчины, они тоже видят в толпе только эту женщину и не уделяют внимания тем, на ком могли бы жениться?

— Наверное, да, — сказала Валерия, подумав. — Какой-то замкнутый круг.

Некоторое время все молча дымили и размышляли над этой безвыходной ситуацией.

— Но вот кого я вообще не понимаю, — вдруг резко переключился Юра, — так это тех женщин, которые занимаются проституцией. Как можно делать это с кем попало? По-моему, они просто ищут легкий путь, потому что я просто не представляю себе ситуацию, при которой нельзя заработать другим способом.

— Да! — воскликнула Валерия.

— А ты-то сам ходил к проституткам? — спросила я.

Юра почему-то не ответил, и все посмотрели на меня, ожидая взвешенного суждения на эту донельзя актуальную во время рабочего дня тему.

— Все женщины до единой занимаются проституцией, — заявила я. — Все мыслят свое тело исключительно в денежном эквиваленте, и мне кажется, сам брак между мужчиной и женщиной, когда недвусмысленно указывается на то, что один должен содержать другого, является апофеозом проституции. Ведь, — я решительно замахала руками, видя, что они оба готовы мне возражать, — так называемая патриархальная семья, о разрушении которой теперь так горюют, ничем, в сущности, не отличается от борделя, где за еду, кров и побрякушки женщина расплачивается в постели, но при этом искренне полагает, что так ей повелел Господь. Что же касается внебрачного секса, то покажите мне женщину (не нимфоманку), которая будет спать с мужчиной, если предварительно он не отвел ее в ресторан, в кино и не подарил ей хотя бы брелок для ключей. Разве многие женщины не идут в рестораны с теми, кто им совершенно не нравится, но у кого есть деньги? Так не мудрее ли и, главное, не честнее ли просто взять эти деньги и дать мужчине то, во имя чего он их готов тратить, а не спать за ресторанную жратву, сжав зубы и делая вид, что ты влюблена до беспамятства?

— Но ведь этим ты приравниваешь чувства людей к товарно-денежным отношениям капитализма, — взволнованно сказал Юра и закурил новую сигарету. — Ведь тело — вместилище души, и что же должно происходить с душой, когда оно становится товаром?

— А что происходит с душами тех, кого, как товар, выдают замуж родители и у кого уже нет шанса просто встать, одеться и уйти, кто до старости обречен видеть перед собой ненавистную рожу?

— Или тех, — поддержала меня Валерия, решительно захлопнув Marie Claire, — кого брак лишил возможности самореализации и кто вынужден терпеть скотское отношение к себе из-за детей? Вспомни леди Ди! Если даже с такой женщиной тупой и бездуховный мужчина обращался как с половой тряпкой, то о чем мы можем говорить применительно к среднестатистическому российскому браку?

Юра что-то промямлил, но было видно, что возразить ему нечего — пример леди Ди слишком подавлял. Несколько минут все молчали, сделав вид, что невероятно загружены срочной работой.

— Но тогда, — Юра решительно отбросил сверстанную полосу, и она, как чибис, спикировала на пол, — зачем вам сидеть здесь и сушить мозги? Идите на панель и будьте до конца честными!

Мы с Валерией изумленно переглянулись, и Валерия, припомнив очередную статью из журнала She, затараторила, что в современном мире, где мужчины стремительно сдают свои собственнические позиции, многие (но, к сожалению, не все) женщины уже давно восстали против патриархальных принципов жизненного устройства и вполне в силах обеспечить свою жизнь, не рассматривая как товар собственное тело.

— Так в этом и проблема! — рявкнул Юра. — Вы работаете, все делаете сами и не выходите замуж, потому что думаете, что кто-то посягнет на вашу свободу. А потом в тридцать пять лет вы рожаете ребенка «для себя» и растите травмированного психопата, у которого с детства складывается заведомо порочное восприятие семьи как структуры, состоящей из одной доминирующей личности!

— Доказано, — злобно возразила Валерия, — что процент преступников и убийц среди тех, кто воспитывался в неблагополучных полных семьях, выше, чем среди выросших в семьях, состоящих из одного человека — то есть женщины, потому что я до сих пор не встречала мужчину, который в одиночестве растит ребенка.

— Я абсолютно согласна с Лерой, — сказала я. — Ребенку нужна любовь, а не номинальное присутствие чужого, в сущности, мужика, который не помнит, когда у ребенка день рождения, и, пьяный, кричит на его мать, что она — проститутка.

— Бред! — крикнул Юра. — Это меркантильные феминистские происки, основанные на односторонней аргументации! Мой отец любил меня с детства и любит до сих пор, — «Ах, как тебе повезло!» — пропела Валерия, — и даже сейчас, когда я стал взрослым, самостоятельным человеком, я одинаково нуждаюсь и в матери, и в отце.

— А мой отец вообще не замечал моего существования, — равнодушно сказала Валерия, — и ему все равно, кто я, чем занимаюсь и с кем живу. И даже сейчас, когда я звоню домой, он говорит мне: «Привет, даю маму», и я разговариваю с мамой…

— Лиза, а что скажешь ты? — не унимался Юра, выкуривший за время нашего разговора полпачки сигарет. — Насколько я знаю, у тебя прекрасные отношения с отцом, что ты думаешь по этому поводу?

— Да, — ответила я. — У нас неплохие отношения, но, сказать по правде, мой эмоциональный контакт с ним установился, когда мне было двенадцать лет…

— В двенадцать лет ребенок является окончательно социально адаптированной личностью! — коротко взвизгнула Валерия.

— А когда мы с сестрой были детьми, — продолжала я, — он просто говорил нам: «Мне нужно поболтать с мамой, выйдите из комнаты». Представь себе, — я в упор посмотрела на Юру, — человека, на которого обращают внимание, только когда ему исполняется двенадцать лет, абсолютно не интересуясь тем, что он чувствовал все эти годы.

— И что ты чувствовала? — с придыханием спросил Юра.

— Я ненавидела его, — ответила я, — потому что считала, что он отнимает у меня маму.

— Аналогично! — Валерия была вне себя от счастья.

— Да пошли вы к такой-то матери! — Юра встал из-за стола и, разбрасывая на ходу бумажки, бросился к двери.

— Вы подыхаете! — крикнула я ему вслед. — Скоро вы будете не нужны даже для секса!

— Будущее за женщинами! — подхватила Валерия. — Мы можем родить от пробирки, а вам останется только молча дорожить своим генофондом!

После стремительного Юриного бегства мы захохотали и несколько минут, обнявшись, кружили по комнате.

Приблизительно так проходили все рабочие дни, и я до сих пор удивляюсь, как мы умудрялись выпускать газету каждую пятницу?

В Москве стояла невыносимая жара — казалось, еще один день, и памятники накалятся до такой степени, что голубиное говно потечет по прославленным лицам. Я бездеятельно торчала в редакции, обдумывая очередное журналистское задание, заключавшееся, если не ошибаюсь, в том, чтобы написать полемичную, задорную статью на тему коррупции в министерстве труда. Юра окончательно отупел от духоты и целыми днями сидел, уставившись на экран компьютера и посылая сообщения на сайт сексуальной лиги питекантропов, а Валерия килограммами поглощала мороженое.

Как на беду, мне позвонила Таисия и спросила про последние новости. Она вообще считала себя вправе регулярно справляться о моих успехах и некоторым образом меня патронировать, как если бы я была не тридцатилетней бабой, которую трахнуло полмира, а телочкой, с косой до жопы, недавно окончившей школу с золотой медалью.

— О, все прекрасно! — ответила я с фальшивой радостью.

— Я читаю твои материалы, — нахваливала меня Таисия, — и просто поражена твоим безупречным, отточенным стилем, — судя по всему, она имела в виду мою получившую общественную огласку статью под названием «Если рядом нет русских — вы в раю», — и точным, ироничным словом. Мне кажется, тебе нужно посвящать больше времени рецензированию прозы — возможно, литературная критика — это твоя стезя…

В таком духе она болтала еще минут десять, а потом спросила, не знакома ли я со Львом («Сын Бамбаева!» — благоговейно сказала Таисия) из «Дня грядущего» («Он еще вел эту восхитительную передачу на радио „Великая Россия“, но недавно эти сволочи его выгнали за то, что он ругался матом в эфире, а как еще, скажи мне, можно достучаться до нашего народа?»).

— Нет-нет, — поспешила сказать я, в какой-то мере даже обрадованная тем, что не знакома с этим замечательным парнем, матерящимся на всю страну из гребаной радиорубки.

— О! — воскликнула Таисия. — Я познакомлю вас, думаю, из этого может что-то получиться. Он недавно звонил мне и спрашивал, нет ли среди моих авторов кого-нибудь, кто бы мог написать достойную, искрометную рецензию на новый роман Зыкова — кстати, я поражена, я давно не читала такой прозы…

Я слушала ее в какой-то тупой прострации и думала, что с таким же успехом могла бы слушать лекцию о Шекспире на хинди: я не знала никакого долбаного Льва, я понятия не имела, что такое «День грядущий», кто такой Бамбаев, какой роман написал неведомый мне Зыков, и, главное, я никак не могла уяснить, что требуется лично от меня.

— Ну? — Таисия явно ждала моего комментария по поводу всего сказанного. — Ты бы не хотела написать рецензию? Все же это «День грядущий», это не «Голос общественности».

Надо сказать, что время от времени я пописывала рецензии на различные литературные отходы, правда, лишь на те из них, которые были способны вызвать в моей душе эстетическое негодование. Как правило, эти опусы публиковались в малотиражной газете «Литературный вестник», впоследствии переименованной в «Вестник русской литературы». Нет нужды говорить, что номера этой полуграмотной газеты с тюремной версткой, как застигнутые врасплох вампиры, уносились в черные дыры небытия сразу после выхода из типографии, и уделом всех моих статей становилось безгонорарное забвение. «Вестником русской литературы» руководил стремительно спивающийся карлик с внешностью Эйба Кьюсека и тяжелым взглядом сексуального маньяка. На протяжении всей своей редакторской деятельности он жадно вожделел литературного скандала, эпицентром которого, по его замыслу, должен был стать «Вестник русской литературы». Многие годы он жил этой барочной мечтой нового Икара, и очевидно, что лишь фатальное отсутствие литературных скандалистов в его окружении все чаще вынуждало Эйба закладывать за воротник. Собственно, я бы никогда не стала инициатором плодотворного сотрудничества с этим изданием, но мой папа водил дружбу с Эйбом и время от времени относил ему мои кошмарные статьи.

Чтобы отвязаться от Таисии, я сказала, что почту за великую честь написать хвалебную рецензию на роман Зыкова, а она, вне себя от счастья, пообещала дать Льву мой телефон — в ее тоне присутствовало какое-то нездоровое восхищение этим человеком, и меня подмывало спросить, стоит ли мне сразу при встрече делать ему минет.

— Твоя Таисия? — спросила Валерия, когда я положила трубку.

Я кивнула и двинулась в сторону Юры (он все еще был обижен и разговаривал со мной односложно). Юра делал вид, что не видит меня, но оттаял, когда я положила на его стол шоколадную конфетку (она две недели валялась у меня в сумке).

— Юрочка, — сказала я, присаживаясь напротив него, — расскажи мне про газету «День грядущий», я должна написать для них рецензию и не имею ни малейшего понятия об их стиле.

— «День грядущий»?! — патетически воскликнул Юра. — Это не газета, а шайка полоумных ретроградов, которые призывают восстановить Советский Союз, бесцельно ругают евреев и публикуют какую-то серую, косноязычную, тупую чушь, если в ней есть хоть два слова о том, что Россия — великая страна, а русские — потомки богов.

— О нет… — в отчаянии прошептала я.

Писатель Зыков относил свое безъязыкое, пустословное творчество к патриотическому литературному процессу — умами там владела корыстная кучка стариков, раз и навсегда пригвожденных к ничтожеству титаническим авторитетом Распутина, уже двадцать лет ничего не писавшего. По-хорошему, творчество этих писателей никогда бы не вызвало никакого общественного резонанса, если бы СССР не удружил им, распавшись, а дальнейшее политическое размежевание народа не привело бы к объективной потребности одной его части злобно обсирать другую. Эти — если говорить в самых общих чертах — обстоятельства подняли с донного ила забвения литераторов зыковского пошиба и бросили в водоворот творческих вечеров оппозиции, на которых они сидели в президиуме с выражением скорбной насмешки на лице и аплодировали политической мелочи, театрально гремевшей о том, что Россия унижена, поставлена на колени, а народ кое-кто превратил в раба. Такой же излишней идеологизированностью было отмечено творчество патриотически настроенной части литераторов, и Зыкова в частности, так как речь идет именно о нем.

Журнал Куропатова (Таисия собралась расстреливать двух зайцев) Зыков осчастливил романом-тысячелистником, в котором косноязычно и несколько бессвязно излагал суть несуществующего наследия Достоевского, чей дух был вызван евреями на спиритическом сеансе, и без устали клеймил этих неосторожных евреев на протяжении семисот страниц. Достоевский Зыкова причудливо опровергал все расхожие мнения о себе, агрессивно утверждал собственную причастность к русскому этносу, и, я полагаю, нет нужды говорить, что каркас романа был, как незаконнорожденный колосс, целиком возведен на глиняном фундаменте фразы «жиды погубят Россию».

Я уже указывала на тот факт, что Таисия была априори не способна вынести какое-либо самостоятельное суждение даже по самому мелкому бытовому поводу, не говоря уже о таких глобальных проблемах, как поруганное величие России и весь сопутствующий круг вопросов, обычно обсуждаемых на вечерах творческой оппозиции, которые она исправно посещала. Таисия была глубоко, так, как это свойственно только русской интеллигенции, порядочным человеком, и все то, что происходило с Россией в последние годы, не могло не сдавливать ее сердце в блевотных судорогах отторжения. Единственным, что скорее всего было усвоено ею однозначно, являлась смутная догадка о чудовищной ошибке, которую она и многие ей подобные допустили, борясь с советской властью и подспудно ее ненавидя. Таисия была глубоко убеждена, что во времена, когда СССР топтал диссидентствующих блох своими слоновьими ногами, ей жилось лучше хотя бы потому, что к руководству журналом никогда бы не был допущен Куропатов, а духовный прозелитизм самого журнала не зависел от помещений, сданных в аренду секс-шопу. Однако что-то мешало ей (равно как и многим другим) удовлетвориться скорбной констатацией этого факта, и не принадлежащее себе сознание Таисии углублялось в поэтизацию советского голодраного быта, личности Сталина, а в финале рисовало некую неуместную буколику тотального благополучия.

Разумеется, она — в силу крайней скудости своего воображения и неспособности к первичному анализу происходящего — не могла быть автором всего этого маразма, а лишь внимала его щедрому потоку, изливавшемуся со страниц газет и из транзистора, настроенного на «нужную волну».

Бастионом и своего рода генератором озвучиваемых Таисией идей была полулегальная, периодически закрываемая газета «День грядущий» — ее редакция располагалась в глинобитной халупе под снос в одном из мрачных двориков в центре Москвы, где соседствовала с книжной лавкой и московским отделением Союза донских казаков — они пьянствовали в подвале, сидя на бурках и скрипя смазными сапогами.

С самого дня своего сотворения эта газетка находилась под руководством некоего (опять-таки писателя) Александра Львовича Бамбаева, который внешне уже как бы не являлся человеком — его зооморфная фигура напоминала сильно разношенный лапсердак, а на помидорного цвета лице черты смешивались в алкоголическую кашу, и лишь выпуклые семитские глаза сохраняли признаки хитроватой жизнедеятельности. Разумеется, он был евреем, но на протяжении всей жизни безуспешно это скрывал, что не могло не выглядеть некой шаржевой реминисценцией судьбы именитого автора «Mein Kampf» — поскольку Бамбаев считал себя не только писателем, но и общественным деятелем, это сходство, наверное, льстило ему. Разница между Бамбаевым и Гитлером (разумеется, если сравнивать их просто как двух представителей семитской расы) заключалась, пожалуй, лишь в том, что первый был недостаточно могуществен и авторитарен, и его явное еврейство многие годы питало сплетни журналистской и писательской среды, где к нему относились с подобострастной ненавистью.

Бамбаев писал в каждый номер «Дня грядущего», и его статьи вызывали восхищение и абсолютное согласие в умах людей столь же политически наивных, какой была Таисия. У критически мыслящего человека публицистика Бамбаева не могла оставить иного чувства, кроме брезгливого недоумения, так как он, возмещая фатальное отсутствие фактического материала, прибегал к натуралистической выразительности и не всегда мотивированному переходу на личности. Прием его был прост. Чтобы развенчать, а то и растоптать в глазах своей аудитории фигуру того или иного политика российского или мирового масштаба, Бамбаев в начале статьи витиевато перечислял его фантастические прегрешения перед народом, а затем пускался в описание его внешности — здесь в ход шли различные части тела (сознание Бамбаева порой рождало химерические образы в стиле Иеронима Босха — грудь одной политической дамы он назвал «выменем волчицы»), тембр голоса (он мог напоминать автору блеяние козла, или писк раздавленной сапогом крысы, или крик ведьмы в оргазме) и так далее.

У этого Бамбаева было трое поразительно бездарных и никчемных детей: толстожопая дочка, которая пила запоем и постоянно экспериментировала в семейной жизни, похожий на раввина сын Ваня и младший — Лев, которого выперли отовсюду и который коротал свой век под папиным крылом, в отделе информации «Дня грядущего». Он-то и позвонил Таисии и, очевидно будучи осведомленным о трагическом предвестии конца, которым стало воцарение в «Нашей молодости» толкиениста Куропатова, предложил, как он выразился, «поддержать журнал», опубликовав в «Дне грядущем» какой-либо похвальный о нем отклик. В действительности Лев звонил Таисии с тайным замыслом осуществить литературное квипрокво — он надеялся, что в обмен на похвальный отзыв о журнале Таисия напечатает подборку стихотворений его друга — сорокалетнего графомана, который прославился тем, что ни одно его произведение, включая лимерики, ни разу не было опубликовано. Таисия, конечно, давно забыла о макабрических стихах поэта, на старости лет безуспешно штурмовавшего Парнас, и была очень растрогана бескорыстностью Льва. Она сказала, что в журнале был напечатан гениальный роман Зыкова о Достоевском и что ее протеже (эта дура так и сказала: «моя протеже») будет счастлива написать на него панегирическую рецензию. После этого она дала Льву мой телефон, он, естественно, позвонил, и мы договорились встретиться через неделю — предполагалось, что к тому времени я детально изучу зыковскую галиматью и напишу рецензию в буренинском духе (конечно, о Буренине речь не шла по той причине, что Лев был фатально невежествен и скорее всего не знал, кто это такой).

Я действительно написала рецензию, смысл которой легко укладывался в простое соображение, что роман Зыкова — полная параша, и в назначенный день прибыла на нужную станцию метрополитена, где Лев уже поджидал меня, — я узнала его по газете «День грядущий», которую он держал под мышкой.

Теперь, делая попытку анализировать эйфорию, охватившую меня после первой нашей встречи, я думаю, что немалую роль здесь сыграл эффект приятной неожиданности от облика Льва. В какой-то степени он обманул мои подсознательные стереотипы, сложившиеся в отношении безвозрастного русского патриота — почти всегда алкоголика с прогнившими зубами, зимой и летом пошаривающего по земле в растоптанных китайских кедах.

Лев был одет в белые брюки, которые хоть и были слегка ему малы (потом я узнала, что это брюки его брата-раввина), но все же не слишком обтягивали зад, толстовку с покушением на артистизм, и, пожалуй, только жутковатые капши из свиной задницы портили его костюм, но я почему-то не обратила на это должного внимания. Конечно, его зубы слегка подгнили, и безудержное курение окрасило их в мышиный цвет, но, если попытаться проследить саму динамику человеческой чувственности в ее движении от влюбленности к ненависти, придется смириться с тем, что физическое несовершенство вначале, как правило, не имеет для нас значения.

(Ведь, в конечном счете, встречаясь с кем-то и влюбляясь в него, мы снова и снова влюбляемся в некую лучшую часть себя, в тот парадический образ, который душа хранит в себе со времен синкретизма. Если принять к сведению слова Платона о временах, когда люди были четырехруки и четырехноги, когда единая душа пребывала в неистощимой любви, то наши мечты об идеале, эту вечную наивность сердца, оплаканную романтиками, можно назвать забытым языком рая, которым в одиночестве мы порой овладеваем в совершенстве.)

Разумеется, я не могла думать всего этого, когда встретила Льва. Я внимала его щедро льющемуся обаянию с первой же минуты нашего сидения в каком-то грязном баре, где пиво подавали в пластиковых стаканах. Так или иначе, он понравился мне еще и тем, что сам платил за пиво, — тот первый раз был единственным, когда я не чувствовала беспокойства, находясь с ним в общественном месте. Впоследствии он стал стремительно скатываться к первоначальному образу русского патриота, о котором я упоминала, и я всегда боялась заходить с ним в кафе — мне казалось, что у него не хватит денег расплатиться, а когда зимой ему вырвали четыре зуба и он разгуливал по Москве с черной, вонной воронкой вместо рта, я призналась себе, что очень им разочарована.

Сейчас уже трудно толком вспомнить, о чем мы тогда говорили: трудно потому, что, в сущности, каждый из нас всегда говорил сам с собой. Лев рассказывал об интересных, с его точки зрения, случаях из собственной жизни и при этом испепелял меня бессмысленным театральным взглядом. Его трудно винить за это — он был всего лишь необразованным тридцатилетним мальчиком, которому все еще казалось, что жизнь впереди, и дурным актером, учившимся на плохих примерах. Все его истории, разумеется, были враньем, причем очень сентиментальным враньем. Он рассказывал мне о роковой любви к женщине, которую однажды потерял между входом и выходом «Макдоналдса», а потом встретил через много лет, и она попросила его выбрать для нее свадебное платье.

— Она заявила мне: «Хоть сам ты выглядишь ужасно, — в этом проявлялась его мнимая претензия на самоиронию, в действительности он относился к себе очень серьезно, даже с оттенком некоторого трагизма, — у тебя есть вкус и ты можешь мне помочь».

Впоследствии мне стало ясно, что Лев обладал неким устойчивым набором шаблонных историй, шуток и умозаключений, которые при случае мог развить и, напиваясь, начинал рассказывать мне по второму, а то и третьему разу или, ничуть не стесняясь, при мне другим людям.

Мою рецензию Лев принял воодушевленно и, как я позже поняла, совершенно не собираясь читать. Для меня до сих пор является малозанятной тайной, как он мог работать в газете и даже писать статьи, призывающие божественные громы на губителей России, при том что ничего не читал и вряд ли был к этому способен вследствие какой-то вязкой, отупляющей лени, владевшей всем его существом.

И вот мы пялились друг на друга с противоположных концов стола в баре, где перед стойкой почему-то стояло пианино, и какая-то претенциозная дура барабанила по клавишам. Лев был очень мил, юморил, и к тому моменту, когда он признался, что женат, я уже успела пустить в ход весь свой арсенал бывалой шлюхи. Мы разговаривали о работе, о каком-то знакомом Льва, в поисках сигарет сунувшем руку в сумку женщины, с которой провел ночь, и выудившем ее паспорт, где было написано, что она родилась в 1932 году, и о прочих мелочах жизни. Когда перед каждым из нас появился четвертый стаканчик пива, Лев заговорил о сексе, и я поняла, что нужно держать ухо востро и не брякнуть чего-нибудь неподобающего.

Надо признаться, я была несколько напряжена в эту нашу первую встречу, потому как, во-первых, боялась забыться и начать материться, как пьяный португалец, а во-вторых, желая соответствовать Льву, изъяснялась длинными сложноподчиненными предложениями, то и дело вставляя в свою речь философские термины, — зря старалась, как выяснилось потом.

Был уже вечер, когда Лев извинился и сказал, что у него запланирована еще одна встреча. Мы вышли из бара, и он решительно направился к метро, а я бодро поскакала за ним, чтобы не ловить у него на глазах такси и не показаться растленной буржуазной проституткой.

Прощаясь, он поцеловал меня, и всю дорогу домой, в вонючей вагонной тряске, среди потных мужиков в сандалиях, из которых торчали черные, окаменевшие ногти, я тревожно, не в силах подавить счастливую улыбку размышляла над тем, что, возможно, неправильно так вести себя при первой же встрече, потому что я достаточно ясно дала Льву понять, что хочу спать с ним. Но потом я просто отогнала от себя эти грустные мысли и весь вечер упоенно размышляла над тем, как прекрасно наконец встретить настоящего порядочного мужчину, как восхитительно мне с ним будет в постели — в общем, хуже всего было то, что я опять запила.

Лев названивал мне целыми днями — благо я пьянствовала дома, взяв больничный. Откупоривая очередную бутылку, я смеялась от счастья, вновь чувствуя себя красивой, желанной, лениво отмахивающейся от телефонных звонков влюбленных мужчин, и по сто раз в день смотрелась в зеркало (стыдно вспомнить, я даже устраивала своего рода хмельные пантомимы). И вот через два дня Лев наконец сформулировал то, чего добивался от меня, — он пригласил меня в квартиру своих родителей на Пушкинской площади (проклятый Пушкин просто преследовал меня), как он выразился, «посмотреть закат».

Это было ужасно. Я чуть было не потеряла Льва навсегда.

С самого начала наше свидание было омрачено тем, что накануне мне приснился Дауд, и я проснулась в пьяных слезах, осознав вдруг, как скучаю по этой неверной сволочи. Я лежала в темноте и, дрожа, курила одну сигарету за другой, я тиранила свое сердце воспоминаниями о том, как мы чудесно жили с Даудом, как по вечерам валялись на диване и смотрели телик, ели сандвичи и запивали их виски со льдом, а потом шли в спальню и трахались. Черт возьми, я поняла, что о любом человеке можно вспомнить что-то хорошее, — в конечном счете с Даудом мне часто было весело, и, невзирая на то что он срал с открытой дверью и писал в раковину на кухне, я по-своему любила его. При том что я решительно не задавалась вопросом, какого, собственно, дьявола собираюсь сегодня на свидание со Львом, меня передергивало от мысли, что Дауд уже, возможно, забыл меня и трахает теперь какую-нибудь официантку с пережаренной перманентом башкой.

Душный московский закат, напоминающий о живодерне созвездий, и впрямь застал нас со Львом на узком балконе, где мы сидели, задрав ноги на ржавую решетку, и пили приторное вино, от которого зубы к вечеру стали флюоресцентно синими. Лев рассказывал о том, как шестнадцать лет назад вышел на этот балкон и увидел в соседнем окне голую женщину.

Квартира, в которую он меня привел, была пуста, и по известным признакам бедствия я заключила, что в ней был недавно закончен ремонт. Заваливающееся, как красномордая пьянь, солнце тускло отражалось в отциклеванном паркете, вместо светильников с потолка в комнатах свисали тревожащие воображение крюки, а туалет и ванная напоминали аналогичные места в баре средней руки, и зябко выпорхнувшая из-под крана рука сама искала электрическую сушилку. Лев объяснил мне, что его прославленный отец собирался сдать эту квартиру и именно для этого разорился на ремонт. Когда почти через год я поинтересовалась, удалось ли осуществить этот проект века, он ответил, что нет, но потенциальные жильцы вот-вот найдутся, из чего я делаю вывод, что этот пункт наблюдения за голыми женщинами пустует до сих пор.

Он встретил меня у памятника Пушкину, в белом костюме с лоснящимся задом и гнусного вида сандаликах. В руках Лев держал пакет с пигментирующим зубы вином и орешками.

— Ты прямо как Джавахарлал Неру, — грустно сказала я.

Лев водевильно расхохотался и повел меня на прогулку — он мотивировал это тем, что еще недостаточно стемнело и закат будет смотреться не слишком выгодно. Он взял меня под руку и, позванивая пакетом, мы влились в потную толпу людей, шедших куда-то и менявших направление без всякой видимой цели. Лев заявил, что если я хочу пить, то можно выпить пива в накрытом целлофаном от дождя «уличном кафе», из которого доносился гулкий рев и где кто-то, кого с улицы было не видно, бренчал на гитаре блатные песни. Я засомневалась в целесообразности этого поступка и предложила купить воды в «Макдоналдсе», но он надменно поджал губы и заявил, что в «Макдоналдс» никогда не заходит. Я так и не узнала, с чем это было связано — с утраченной любовью или воинствующим патриотизмом.

Мы пошли в кафе под целлофаном.

Вечером, когда закат являл себя во всей красе и было выпито немало вина, Лев рассказывал мне о своей службе в армии. Позже я поняла, что эти два года в армии, в то время, когда уже никто туда не шел («Девяносто третий год, — всегда подчеркивал он, — от нашего военкомата отправлялись только два человека!»), были для него своего рода оправданием всего дальнейшего бесцельного существования. О полупьяной, распадной службе на берегу Финского залива он говорил так, как, возможно, говорят об Афганистане или Второй мировой, — во всяком случае, этот малозанятный жизненный эпизод занимал в его сознании непозволительно много места. Свою службу в армии, ради которой Лев оставил институт и никогда больше в него не вернулся, он воспринимал как некий подвиг, акт самодовлеющего героизма, выделявший его из общей массы прозябающих в ничтожестве русских людей.

В действительности же он оказался в армии по причине того, что был бездарен и ненормально ленив для учебы в вузе, и, прямо заявляя о том, что отец выхлопотал для него местечко в пограничных войсках, похоже, никогда всерьез не задумывался, почему ему было там так привольно. Сейчас мне уже трудно припомнить многочисленные фантастические истории, касавшиеся отрезка времени от призыва до демобилизации, да и скорее всего это просто не нужно, если учитывать, что больше половины того, что говорил Лев, оказывалось враньем. В память мне врезалась только декадентская история в духе позднего Бунюэля, в которой Лев повествовал о том, как под конвоем (?) ехал на электричке в какую-то другую часть и повстречал тринадцатилетнюю девочку, которая, не раздумывая, дала ему в тамбуре. Об этой девочке, чей образ явно был порожден фантазией свидригайловского типа, он говорил, заламывая руки и как бы коря себя за непозволительную слабость, которую перед ней явил, — полагаю, в его представлении, эта галиматья добавляла образу демонизма.

Он взял меня за руку и сказал:

— Как странно, что мы познакомились только два дня назад, а сегодня сидим рядом, на этом балконе, и мне кажется, что мы знакомы уже много лет.

— Синдром «Темных аллей», — ответила я с усмешкой, — навязчивое дежа-вю.

— Я не читал… — вздохнул Лев.

У него был довольно странный, я бы сказала, подростковый способ заинтересовать собой женщину. Сжимая мою руку в поте своей ладони, он до одурения говорил о каких-то других девках, которые безумно его любили и от этой безысходной любви даже стремились разрушить его семейное счастье. В сущности, все достижения его тридцатилетнего социального пути были крайне сомнительны, если не сказать ничтожны, и поэтому он был вынужден постоянно художественно переосмысливать свои краткосрочные романы с продавщицами открыток и официантками в домах отдыха.

— Совсем недавно я расстался с девушкой, которая доставила мне массу сложностей, — таинственно произнес Лев. — Ее тоже звали Лиза. Мы познакомились на радио, — с радио тоже была связана целая сага, не уступающая, а в чем-то и превосходящая милитаристскую эпопею Финского залива, — ей было семнадцать лет, и я просто играл с ней. Мой друг был в нее влюблен, и он даже хотел на ней жениться, но я сказал: «Можешь это сделать, но она все равно будет моей любовницей!» Это тянулось целый год, и в какой-то момент я понял, что и сам полюбил ее, но с ней было очень тяжело, она все время требовала внимания, а потом она пришла к моей жене, когда меня не было в городе…

Сказав все это, он притянул меня к себе и поцеловал. Целовался он ужасно — складывая язык трубочкой и сжимая губы. Мы повалились на пол, и Лев, сопя и пыхтя, достал из заднего кармана брюк самые дешевые презервативы, из тех, что продаются в аптеках, слепленные в перепончатые хвосты. За стеной захохотала какая-то женщина, а он шепотом поинтересовался, сколько стоит на такси отсюда до моего дома. Я брезгливо ответила, что у меня есть деньги, но он все же сунул мне в кулак сто рублей, и все время, пока мы корчились на недавно отциклеванном полу, а я изображала страсть, эти деньги были у меня в руке, потому что я не знала, куда их можно положить, не оскорбив его.

Мы трахались в миссионерской позиции (за всю свою бурную половую жизнь Лев смог освоить только ее и позу «раком»), на скользком паркетном полу, и как бы пьяна я ни была, я была вынуждена признаться себе в том, что член у Льва тощий и короткий, как дистрофический карлик, и что я никогда не кончу. При этом мне очень хотелось получить удовольствие, ведь я не спала ни с кем почти полгода, и, закрыв глаза, я представила себе, что ебусь с Даудом. Перед моим внутренним взором, как форпост-призрак, возник его огромный обрезанный член, я приложила титанические психические усилия, чтобы вспомнить, что чувствовала, когда он вылизывал языком все мое тело, и…

Хуже всего было то, что я довольно внятно простонала: «Даудик…»

— Что? — спросил Лев.

— А что? — Я сделала вид, что получила космический оргазм и сейчас просто не понимаю, где нахожусь.

— Ты произнесла какое-то жуткое восточное имя, — настаивал Лев. — Даудий?.. Или как? Я не расслышал.

— Да нет. — Я шутливо отмахнулась. — Тебе, наверное, послышалось.

Лев был оскорблен — для того чтобы это понять, не нужно было быть Фрейдом.

— Нет, мне не послышалось. — Он зачем-то отодвинулся от меня и прикрыл член рукой, как в бане. — Это очень неприятно, когда ты влюбляешься в женщину, занимаешься с ней сексом, а в конце понимаешь, что все это время она думала о Даудии.

— Его имя Дауд, — огрызнулась я. — И я не думала о нем, а просто сказала «Даудик», я не знаю почему. Сорвалось с языка.

— У меня такое чувство, как будто я участвовал в групповухе, — трагически произнес Лев.

— Тебе неприятно? — зачем-то уточнила я.

— Неприятно?! — взорвался он. — Покажи мне человека, который будет вне себя от счастья, если в постели его назовут Мамукой!

— Прости меня, — сказала я.

— Не за что, — Лев встал и начал одеваться.

Вернувшись домой в крайне смятенных чувствах, я открыла бутылку вина и позвонила Любе. Она тоже выпивала в одиночестве, так как у «деда» были переговоры. Запинаясь и хихикая, я пересказала ей мой разговор со Львом и постаралась описать ключевые моменты прошедшего вечера.

Люба похабно заржала.

— Понимаешь, черт, — сказала я, — у меня в башке что-то происходит — я все время сравниваю его с Даудом, и, и… Дауд во многом оказывается лучше. Но при этом у меня такое чувство, что я влюбилась в него, а с Даудом такого не было. Но Дауд… — Я понимала, что несу какую-то сбивчивую парашу, но не могла остановиться. — Он был… как сказать?.. Мужчина. Такой, каким он должен быть. У него были деньги, и они сообщали ему какое-то достоинство, достоинство мужчины, который может платить за капризы своей подружки, понимаешь?

— О да, — ответила Люба.

— Я не боялась его, нет, — продолжала я, закуривая пятую сигарету, — но я уважала его, потому что знала, что он выше меня, просто потому, что он — мужчина, и мне было очень хорошо и спокойно от осознания этого простого факта. И если бы после секса я сказала ему «Лев», он бы просто врезал мне и не стал бы ничего выяснять. И ты знаешь, самое ужасное — это любить мужчину и не уважать его, лучше уважать, но не любить. Когда он стал спрашивать про Дауда, я поняла, что он — ничто, просто говно, которое не может справиться даже с бабой, что он не сможет решить никакую проблему и мне все придется делать самой, ты понимаешь? — У меня возникло ощущение, что Люба меня не слушает.

— Да, — отозвалась она. — Прекрасно понимаю, но что тут можно сказать? Я вчера выпивала с Даудом, и, ты знаешь, он отличный парень, мне стало так его жалко, что мы вместе плакали… — Я представила себе, до какого состояния нужно было нажраться, чтобы плакать вместе с Даудом об утраченной любви. — Он тебя любит, он говорил только о тебе. Оказалось, он по всему Дубаю искал проститутку, похожую на тебя, а когда нашел что-то в этом духе, у него, — Люба понизила голос, — не встал. Возвращайся к нему, что ты сидишь во всем этом дерьме и трахаешься с какими-то нищими козлами? Он тебя будет на руках носить.

Я поняла, что Дауд настолько очаровал пьяную Любу, что теперь она, возможно не отдавая себе в этом отчета, оправдывает его в моих глазах, и в ее сознании эта скотская пьянь трансформируется в голливудский образ сверхсексуального мачо. Может, они даже переспали? Этого нельзя было исключать.

— Нет, — сказала я. — Нужно или сразу прощать и оставаться, или уходить навсегда.

— Подумай, sweety, я же не стану желать тебе плохого, — убеждала Люба.

— Ладно, — неуверенно ответила я.

— Кстати, — Люба запнулась, — он просит у меня твой телефон… Он… — В этот момент в трубке раздался какой-то грохот, Люба взвизгнула, и у меня возникло нехорошее ощущение, что Дауд прослушал весь наш разговор по параллельной трубке.

— Нет. Я не буду с ним разговаривать. — Я повесила трубку.

Тот день был мучительным днем разочарований и крылатых надежд — я узрела одиноких бесов, кружащихся в танце преданности, рыдающие тени несчастных любовников и саму старуху Судьбу, когда она ворошила кочергой тлеющие угли человеческих желаний. Я проснулась настолько влюбленной, что даже не смогла выпить, и все утро провела в безысходной истерике от мысли, что Лев больше никогда не позвонит мне. Я сидела на кухне, в свинцовом дыму, и не представляла, как буду жить, ходить на работу, разговаривать с какими-то идиотами, зная, что он где-то недалеко, занимается тем же самым и скорее всего даже не думает обо мне. Боже правый, я, наверное, достала небеса своими сбивчивыми молитвами о том, чтобы он хоть разок позвонил мне, и уж тогда — я была в этом убеждена — я, конечно, смогу ему все объяснить и выпросить прощение. Это было похоже на какое-то черное сумасшествие, со мной никогда такого не бывало, потому как на протяжении всей своей гребаной жизни я сначала всегда думала о гипотетической выгоде отношений с мужчинами, а уже потом о собственных чувствах.

Я понимала, что Лев беден, как придушенная котом церковная мышь, я знала, что в довершение всего он женат, но все эти немаловажные обстоятельства волновали меня не больше, чем голод в черной Африке или успехи ученых в гальванизации каучука. Мне казалось, что я стала совершенно иным человеком. Я думала о том, что, если он хоть чуть-чуть неравнодушен ко мне, я изменюсь окончательно — я брошу пить, я буду выкуривать пять сигарет в день, отдам в детский сад все туфли на шпильках и куплю себе лодочки с золотой пряжкой. Я ощущала себя готовой даже к тому, чтобы пополнить своим искрометным интеллектом ряды русских патриотов, поливать алоэ в редакции «Дня грядущего», ходить в растянутом мужском свитере и красить губы розовой помадой. Я бы забыла о других мужчинах (хотя полагаю, что, если б я осуществила свои намерения по тотальному видоизменению внешности, они бы сами забыли обо мне), я бы ходила на оптовый рынок за пивом и помешивала грибной суп над пропастью классовой борьбы.

У меня было необоримое чувство, что Лев встретился на темной, заросшей буйными папоротниками тропинке моей судьбы не случайно, что наше свидание миллиарды лет было точкой в сиреневом дыхании Вселенной и только вчера обрело наконец плоть, вздохнуло полной грудью, как вытолкнутый из материнского чрева младенец.

Я сидела на диване, тупо вперившись в телик, и совершенно не понимала, что происходит между Гильермо и Марией-Алехандрой, когда зазвонил телефон. Едва не получив разрыв сердца, я вскочила и, сшибая стулья, понеслась на кухню.

Это был он!

— Да, — пролепетала я дрожащим голосом.

— Это я, — сказал он и замолчал.

— Привет. — Я чувствовала себя бесконечно, бесповоротно отупевшей, и подспудно меня начала терзать мысль, что он придет в ужас, поговорив со мной десять минут, и всю оставшуюся жизнь будет изумляться тому, как мог воспринимать всерьез такую кретинку.

— Прости за вчерашнее, — сказал он. — Это действительно глупо с моей стороны считать, что, кроме меня, у тебя никого не было за всю жизнь. Я думал о тебе всю ночь, и, знаешь, это совершенно в порядке вещей, что ты жила с каким-то Даудом с километровым хуем и…

— Но это в прошлом! — крикнула я в отчаянии. — Между нами все давно кончено. Я хочу только тебя…

Этот пассаж, видимо, прибавил ему уверенности, и мы договорились больше никогда не вспоминать о Дауде и не произносить вслух его имя. Впоследствии он заводил мазохистский разговор о Дауде каждый раз, когда мы вместе напивались. Он кричал, что для него унизительно спать со мной после хачика, и в конечном счете я заявила ему, что вижу больше смысла трахаться с хачиками-абстинентами, чем с пьяной скотиной, у которой даже говно лезет из жопы, выпукивая гимн СССР, и которая видит свое основное превосходство над женщинами в том, что не лижет им пизду. Не стоит скрывать, что к тому моменту, когда происходил этот обмен любезностями, наши отношения уже ни к черту не годились, но, к сожалению, одно физиологическое обстоятельство не позволяло нам расстаться и всю оставшуюся жизнь вспоминать друг друга, скрежеща зубами.

Мы договорились встретиться на «Кузнецком Мосту» — мы всегда там встречались.

Я скакала по всей квартире, рыдая от счастья, перетрясла весь свой шкаф в поисках подходящего туалета и, пока красилась, думала о том, что мне нужен лишь нормальный, среднестатистический мужчина с неподражаемым чувством юмора, и нет никакого смысла в том, чтобы тосковать по постели Дауда, в которой его член вылезал у меня чуть ли не изо рта. Собираясь выходить из дома, я пошла в своем самоуничижении еще дальше и вспомнила, как часто в Дейре не могла поутру сдвинуть ноги вместе и пьяной раскорякой таскалась по всему дому, проклиная Дауда за то, что он надолго лишил меня возможности присесть на стул.

Невозможно описать пережитый мной позор — на назначенное им же свидание Лев не пришел, и я, как долбаная малолетка, полчаса стояла в метро, вжавшись спиной в колонну, и трусливо оглядывалась по сторонам (единственным плюсом этого унизительного ожидания было то, что, покидая метрополитен, я познакомилась с негром; его звали Фредди — по крайней мере, так он представился, — и я до сих пор жалею, что чертова Любка разорвала бумажку с его телефоном). Домой я ехала в полном смятении. Я не знала, как мне поступить: послать Льва к ебаной матери, если он позвонит — а я была уверена в том, что он позвонит, — или сделать вид, что его поступок нисколько меня не задел? Я убеждала себя в том, что ему вовсе не насрать на мои чувства, а просто он где-то напился и не смог приехать.

Надо сказать, что проклятый Лев впервые за последние десять лет заставил меня сполна прочувствовать тот безысходный ужас, который всегда находил на меня при мысли о том, что я — женщина.

Я — женщина, и это означало, что я мягкая и теплая, как диванная подушка, которую мне подложат под жопу, шутливо пожурив за то, что жопа недостаточно подбита жирком. Это означало вечность, и вечность будет означать, что я должна молчать, дураковато хлопая приклеенными ресницами, пить шампанское и изображать ужас при виде водяры, вставать из-за стола со скорбной мордой, когда кто-нибудь забудется и ругнется матом, рожать детей и мыть им задницы над тазом, и даже если я не буду такой, мне придется притвориться.

Что мне оставалось делать, думаю я теперь. Разгуливать по офисам, натыкаясь на пластмассовую мебель, и делать вид, что я не хочу иметь семью и мужа и так дорожу своей свободой, что каждый вечер нажираюсь в жопу, а потом хныкаю в постели оттого, что не нужна никому на всей земле по обе стороны экватора? Разумеется, я прекрасно отдавала себе отчет в том, что такому милому человеку, как я, заводить семью просто бессмысленно, но, черт возьми, это совсем не означало, что мне этого не хотелось, — в конечном счете, курение тоже губительно и бессмысленно, но отчего-то три миллиарда идиотов каждый день засовывают себе в пасть сигарету.

Приехав домой ни с чем, с абсолютным эмоциональным нулем, я легла на диван и разревелась, как глупая девочка. Я оплакивала паскудную пустоту собственного существования, я не могла понять, зачем ты, Господи, топишь в страданиях мою тощую душу? Зачем ты сотворил меня бабой, но в насмешку наделил беспокойной, тревожливой башкой, которая совершенно не нужна бабе, потому как ее задача — жить сердцем и пиздой, а башка ее должна быть безмятежной и пустой, как взгляд утопленника.

Куда я шла, что подгоняло меня, как овод Ио, на моем иератическом пути от счастья к одиночеству, какими дикими иллюзиями питался мой мозг в своем эмпирическом знании того, что по всему миру между людьми происходит, в сущности, одно и то же? Почему я металась в застенках своего сознания и на протяжении всей жизни ощущала такую же чудовищную растерянность, как в восемнадцать лет, когда я обнаружила, что развела в доме мышей?

Сейчас я раздумываю над всем тем, что случилось со мной в то лето, и понимаю, что с заплаканного дивана, со страниц рецензии на роман Зыкова о битве русского духа с евреями-магами взывало само пустое и страждущее человеческое сознание, вечнодлящийся бриколлаж речи, которая оплакивала собственную потребность в любви. Даже потаенная, сомнительная идея внезапной страсти ко Льву сводилась к трагедии сердца, моего собственного сердца, чьи нежные изломы содрогались от одиночества.

Я безвольно валялась на диване в обнимку с бутылкой виски, когда раздался нервный, отчаянный звонок в дверь и Лев ворвался в мою квартиру. Я полагаю, мой вид его очень растрогал — он, наверное, и предположить не мог, что я так серьезно настроена. Он обнял меня, усадил на диван и ласково гладил по волосам, пока я ныла, уткнувшись ему в плечо.

— Господи, прости меня! — восклицал Лев. — Я просто опоздал на полчаса. Я, как идиот, бежал по «Охотному Ряду», искал тебя по всему «Кузнецкому Мосту» и даже обозвал сукой, когда понял, что ты уехала.

— Бывает, — ответила я, всхлипывая.

С этого дня нас, что называется, понесло.

Мы встречались каждый день, а когда все же приходилось расстаться, Лев звонил мне, пьяный, и пел в телефонную трубку песни Вертинского. Мне казалось, что я бы смогла прожить с ним до старости, но, слава богу, мать Судьба со Случаем-отцом готовили мне лучшую долю. Наша любовь потерпела закономерный крах, хотя и оставила в моей жизни след, который каждый гребаный день напоминает о том, что где-то в глубине моей души все еще лежит ее незахороненный труп.

Глава 6. Господь даровал живот

Это был очередной паскудный вечер в «Вестнике русской литературы», приуроченный к выходу первого номера какого-то бездарного, невычитанного альманаха. Я сидела на жестком стуле перед импровизированной эстрадой, на которой, как вепрь, ревел третьеразрядный оперный певец. Лев сидел рядом в горчичном пиджаке с потертыми локтями и тупо тыкал пальцами в сотовый телефон, который мы накануне нашли на помойке. Он попросил у меня ручку — я в ужасе заметила, что на то место, где за сводчатой решеткой ребер трепещет человеческое сердце, у него приколот тусклый значок «День грядущий», — и начал малевать на бумажке портрет надрывающегося певца (в довершение к основным своим несомненным талантам Лев почитал себя гениальным графиком и время от времени выводил невнятные, дрожащие линии на клетчатых листках).

Зал был буквально наводнен уродами.

Писательские детки разгуливали между стульями с вызывающим видом и, не в силах дождаться банкета, жрали вино в туалете — среди них особенно выделялся рыжий полудурок, который обращался на «ты» к слепым старикам и говорил, что он — убежденный фашист. (Лев рассказал мне, что этот безумный кретин хвалился перед ним своей книгой о Муссолини, которая должна была вот-вот выйти в свет, но так почему-то и не вышла. «Мне кажется, он просто все врет», — поделился со мной своими соображениями Лев.) В передних рядах, как приклеенные, сидели провинциальные телки из Литературного института — одну из них с эстрады хвалил какой-то восьмидесятилетний маразматик, сказав, что она написала гениальный рассказ о том, как простая русская девчонка приезжает в Москву, чтобы выбиться в люди, и в итоге становится проституткой.

— Сюжет — просто находка, — шепнула я Льву.

— Казалось бы, так просто, — тоже шепотом отозвался он, — а никому до нее и в голову не приходило.

— Виден талант, — хихикая, ответила я.

В этот момент со скрипом открылась дверь и в зал проникла жирная корова с фигурой в форме яйца и с русой косой толщиной в канат, которая при ходьбе била ее по жопе.

— Лола! — негромко позвал Лев, но она его не увидела и прошла куда-то в задние ряды.

Я изумленно посмотрела на него.

— Это Лола, — победительно сказал он, — поэтесса.

Я кивнула и отвернулась — похоже, он действительно не понимал, что я вовсе не ревную, а просто оскорблена тем, что в перечне его любовниц соседствую с женщинами, которые выглядят, как Лола.

Проклятый певец никак не мог заткнуться. На него уже никто давно не обращал внимания, и все приглашенные на банкет бегали по залу и чуть ли не в полный голос пиздели друг с другом. Ко мне подскочил Эйб Кьюсек. Сверкая очками с диоптриями, он спросил, как мои дела, а когда жал руку Льву, шепнул ему что-то непристойное (очевидно, на мой счет), и тот долго хохотал оперным басом. В конечном счете мне это просто надоело, и я решительно двинулась к двери. Лев бросился за мной.

Мы курили на лестнице и, видимо, подали окружающим плохой пример, потому что люди начали стремительно покидать зал, где неистовствовал певец, спотыкаясь о чужие ноги и толпясь в дверях. Я подняла глаза и увидела, что на нас надвигается Лола. Лев заколотился и побежал ей навстречу.

— Познакомь меня со своей подругой, — жеманно пропела эта сука, поигрывая пальцами-сардельками, на которые, бог весть какими усилиями, были нанизаны дешевые серебряные кольца.

— О, — Лев суетился между нами, как свинцовый шарик в пластмассовом лабиринте, — это Лиза, моя очень хорошая знакомая. Лизочка, это Лола Розенблюм, поэтесса и мой старый друг.

Лола закатила глаза и, повернувшись ко мне столь резко, что жирный зоб еще несколько секунд дрожал под ее шеей (наверное, хотела застать меня врасплох), спросила:

— А вы чем занимаетесь? Пишете?

— Не хватает наглости, — злобно ответила я.

— Наглости? — Она изобразила удивление. — По-моему, дело в таланте.

— Увы, не всегда, — поспешила ответить я.

— Оригинальный взгляд. — Лола уставилась на Льва с жалостливой улыбкой, которая как бы говорила: «Миленький, и ты проводишь время с этой примитивной тощей шлюшкой, когда мой интеллект так же впечатляет, как и мой зад». — Никогда бы не стала писать из одной только наглости…

— А у вас много книг? — перебила ее я.

— Книг? — Лола была в некотором замешательстве.

— Да, книг, за которые вы получили гонорар. — Я с наслаждением выпустила дым ей в лицо. — Я, разумеется, не имею в виду изданные за свой счет брошюры в белой мягкой обложке с изображением синих птиц на каждой десятой странице.

— А что вас не устраивает в таких брошюрах? — раздраженно поинтересовалась Лола.

— Уровень, — ответила я. — Знаете ли, чем бы мы с вами ни занимались в этой долбаной жизни, нам нужно стремиться к the best[49] в любом своем начинании, а не болтаться весь свой век с потрепанными брошюрами тиражом триста экземпляров и представляться громким именем «поэт» в узком кругу литературных алкоголиков.

Лев яростно сжал мою ладонь и потащил меня в направлении мужского туалета.

— Почему ты так себя ведешь? — зашептал он, прижав меня к кафельной стене с такой силой, как будто я намеревалась вырваться и бежать обратно к Лоле, чтобы продолжить разговор о брошюрах.

— Как? — спросила я.

— Тебе нужно что-то делать с собой, — гневно сказал он, — ты очень ревнива, ты ненавидишь каждую женщину, с которой я перебросился парой фраз. Так не пойдет! Пойми, это богемная среда, здесь принято легкое кокетство.

— Тогда иди, мать твою, и кокетничай с этой жирной Розенблюмкой, а меня оставь в покое! — рявкнула я.

Я вырвалась и направилась в банкетный зал, где уже собралось приличное число людей и все ожидали только самых стойких — тех, кто вознамерился дослушать выступление кошмарного певца до последнего вопля.

Я намеревалась напиться и уехать домой.

Лев нагнал меня у стола, где я наливала себе третью рюмку водки.

— Ты хочешь напиться? — спросил он и тоже плеснул себе водки.

Все остальные изумленно смотрели на нас (банкет еще не начался).

— Да, — ответила я. — Ты угадал.

— Лиза, — я почувствовала, как он положил руку мне на задницу, — не злись. Ты необыкновенная женщина, я никого так не любил, как тебя. Но пойми, — он наклонился и поцеловал меня в шею, — мне очень сложно, я разрываюсь между тобой и семьей, которой я дал определенные обязательства и не могу их нарушить. Лиза, — зачем-то повторил он, — если бы я был свободен, я бы никогда не позволил тебе уйти, я бы сторожил каждый твой шаг, я бы убил Дауда, но я скован своими собственными обещаниями, семьей, ребенком…

— У тебя и ребенок есть? — Эта новость меня удивила, но не слишком поразила.

— Да, — скорбно признался Лев. — Сын. Ему шесть лет.

— Давай выпьем. — Я примирительно протянула ему руку.

Когда мы вылезли из такси у моего дома, я заплакала. Лев неуклюже тискал меня и спрашивал, в чем дело.

— У меня будет ребенок, — прорыдала я.

Лев стоял посреди тротуара и оторопело смотрел на меня.

— И… И что ты собираешься делать? — наконец спросил он.

— Я не знаю, — честно ответила я.

— Рожать? — уточнил он.

— Сукин сын, — заорала я, и голуби вспорхнули на деревья, — мне не так мало лет, чтобы делать аборт!

— А почему ты, — Лев вдруг начал как-то неуместно улыбаться, — почему ты не принимала таблетки или… Ну, есть же определенные способы…

Не могла же я ему сказать, что почти двадцать лет ебалась без всяких таблеток, и ничего со мной не происходило, и только по этой причине я презрела таблетки и в его случае, так как почти не сомневалась в собственном бесплодии.

— Я была уверена, что у меня не может быть детей, — ответила я.

Лев понимающе кивнул.

— Ладно, дорогой, — сказала я, шатко направляясь к подъезду, — у тебя семья, сыночек, ты что-то такое там наобещал, а я, пожалуй, заведу свою семью… — Я запнулась. — Вообще-то я еще не знаю, стоит ли заниматься всем этим дерьмом? Думаю, что сейчас я просто пойду домой, включу телик, выпью и подумаю, как мне поступить с этим долбаным ребенком.

— Это и мой ребенок, — напомнил Лев.

— И что ты думаешь? — поинтересовалась я.

— Я не хочу, чтобы ты делала аборт, — заявил он с шизофренической твердостью.

— А чего ты хочешь? — спросила я.

— Тебе не повредит родить ребенка. — Лев улыбнулся. — От меня. — Помолчав, он добавил: — Надеюсь, что от меня.

Мы решили оставить ребенка, растить его, холить и лелеять. Теперь я, конечно, понимаю, что, несмотря на все то, что случилось с нами потом, это было правильным решением, — я вообще замечаю, что первоначально люди всегда склоняются к правильным решениям (возможно, это является подтверждением того, что мы произошли не от обезьяны, сшибавшей в свое время кокосы с пальм и осознавшей облагораживающую силу труда) и во зло их толкает лишь последующее неизбежное разочарование друг в друге, когда становится ясно, что вместе ни хера не получается. Папе я предпочла до поры до времени ничего не говорить и поделилась своей физиологической тайной только с мамой и с Любой. Мама дала дельный совет не пить и не курить (последнее было особенно мучительно), а Люба плакала в трубку от восторга и белой зависти, выражая сбивчивые пожелания, чтобы родилась девчонка.

— А когда же я? — шептала она, всхлипывая. — Неужели у меня никогда не будет ребенка?..

Тот факт, что я была беременна, внезапно и бесповоротно изменил мой статус в глазах Льва. Мы перестали куда-либо ходить (он мотивировал это тем, что я непременно напьюсь) и встречались у меня дома — Лев через каждые пять минут бегал курить на лестницу, а я уныло сидела перед теликом с пакетом чипсов.

Я, разумеется, продолжала ходить на работу, вызывая у коллег женского пола завистливое негодование. Один раз в туалете, куда я бегала с ужасающим постоянством, я услышала, как Валерия говорила верстальщице Лене:

— Она ходит по редакции с таким видом, как будто хочет сказать: «Смотрите все, я занималась сексом!»

Почему-то именно в период беременности, когда я блевала как проклятая, просыпалась каждое утро с гудящей башкой и сдавала в женской консультации бесчисленные и бесполезные анализы, мне удалось по-новому взглянуть на людей. И я ужаснулась. Все те, кого я знала, существовали в каком-то безысходном, тяжком бреду, даже не сознавая, сколь комично они выглядят.

Валерия забросила феминистские статьи и упоенно читала колонки светской хроники в бульварных газетах, из которых выносила ценные сведения о женитьбах, разводах и прибавлениях в семействах звезд отечественной эстрады, которые они с Леной потом увлеченно обсуждали. Им доставляло какое-то особое удовольствие то, что на последней фотографии всеми признанная красавица сильно растолстела, образцовая пара распалась из-за того, что жена была уличена в связи с негром-стриптизером, а сверхуспешная дама родила дебила. Они могли часами говорить об этих неизвестных им людях, отмечать какие-то их недостатки или достоинства, искренне досадовать или восхищаться, а в душе терзаться самой свинцовой завистью.

Юра хвалился передо мной тем, что его назначили главным редактором бесплатной газеты какого-то нового района за МКАД, Бамбаев продолжал писать провокаторские статьи о безвременной гибели «красной Атлантиды», а Лев каждый месяц мотался в какие-то бессмысленные командировки, о которых сообщал с налетом некой таинственности.

— Я исчезну на недельку, — говорил он, вращая глазами, как некогда Электрон перед Дорониной.

— И куда ты поедешь? — интересовалась я.

Обычно он ездил в какие-то беспросветные жопы, где, как я понимаю, пытался то ли выбить денег на загибающийся, как некогда «красная Атлантида», «День грядущий», то ли попытаться убедить местную власть оформить подписку.

Как-то раз — уже была зима, и я таскалась по сугробам с огромным животом, который начинал двигаться в самые неподходящие моменты, — Лев пришел ко мне абсолютно пьяный и заявил, что едет в Приднестровье. От негодования я даже закурила.

— И что, мать твою?! — рявкнула я. — Какого хуя ты сидишь здесь передо мной с таким видом, как будто твою жопу отправляют на священную войну, и сам себе уже кажешься героем, хотя в действительности ты едешь в гребаную Молдову и максимум опасности, которую таит это путешествие, заключается в том, что ты нажрешься и тебя обворуют в поезде!

— Ты не понимаешь! — заколотился он. — Мне придется везти оттуда большие деньги, ты очень мало знаешь о нашей деятельности…

— Какой, на хуй, деятельности? — Я понимала, что перехожу на свой обычный лексикон Лизки — подруги Любки, но меня это не беспокоило: я уже устала строить из себя богемную женщину типа Розенблюмки. — О чем ты говоришь, идиот? Вы сидите в своем гребаном подвале и пишете, что Россия в дерьме, хотя это ясно даже уличной собаке, и мните себя чуть ли не подрывниками режима, хотя на самом деле твой ебаный папаша зарабатывает неплохие деньги…

— Не смей так говорить о моем отце! — крикнул он, побледнев.

— Я буду говорить все, что считаю нужным! — заорала я. — Не думай, что твои сраные сто долларов в месяц заткнут мне рот…

— Я могу уйти прямо сейчас, — сказал он. — Ты хочешь этого?

— Не ставь мне условия, сволочь, — я швырнула в него пачкой сигарет, — ты пожалеешь о том, что связался со мной…

— Я уже жалею, — вставил он.

— Уебывай в любой момент и не сомневайся в том, что даже с двойней я найду себе мужика гораздо лучше тебя! — рявкнула я.

— О, я не сомневаюсь. — Лев корячился, пытаясь всунуть ноги в жуткие, просящие каши ботинки.

Как я ненавидела его тогда! В этом не было никакой логики, кроме гормонального взрыва беременности, но один его вид был способен ввести меня в такую ярость, что я до сих пор поражаюсь, как не набросилась на него и не исцарапала. Он шлялся по всей Москве без зубов, в куртке, которую бы постеснялся надеть даже торгующий чурчхелой хачик, свои протертые между ног джинсы он заправлял в солдатские ботинки, а на голову водружал какой-то чудовищный картуз — нечто среднее между папахой в стиле позднего Черненко и кожаной кепкой Жириновского. В довершение ко всему он отращивал усы, но был не способен должным образом за ними ухаживать, и они торчали в разные стороны, как неопрятная шерсть на шелудивой собаке.

— Мне наплевать, как я выгляжу! — часто подчеркивал он.

Этот несчастный идиот мнил себя человеком из «дня грядущего», борцом за новую Россию, достойным птенцом гнезда Бамбаева, успевшего написать двенадцать романов за тот год, пока мы со Львом общались. («Гениально!» — говорила Таисия.)

Я до сих пор задаюсь вопросом, как смели жить все эти люди из бамбаевского кружка, как смели они с кем-то встречаться, трахаться, не мыться неделями, выжирать каждый вечер по две чекушки и закусывать сырой капустой, пытаясь запрятать под печоринские рассуждения о гибели страны и деградации народа свою собственную вопиющую никчемность? Вся несчастная Россия рвалась по средам к газетным киоскам, чтобы купить свежий номер «Дня грядущего» с очередной зажигательной передовицей Бамбаева, не подозревая о том, что о нравственности и христианском смирении ей пиздят двоеженцы, похабные алкаши и стыдящиеся себя неучи.

Одним погожим осенним деньком, когда я еще не была беременна (или, возможно, уже была, но не знала об этом), мы договорились со Львом встретиться и выпить пива. Мне надоело ждать его звонка, и я поехала в редакцию «Дня грядущего», где под возмущенные возгласы вахтеров вытащила его прямо с летучки. По какой-то таинственной причине Лев не мог покинуть эту гребаную редакцию сразу, и сначала мы сорок минут курили на лестнице с каким-то жирным психом из «Лимонки» (через пару месяцев после родов я случайно столкнулась с ним в метро, и он, не особенно оригинальничая, предложил мне выпить пива. Я согласилась, мы, разумеется, нажрались, и он начал склонять меня к тому, чтобы ехать к нему домой и ебаться, но я потребовала, чтобы он сразу показал мне свой член во избежание дополнительных разочарований. Кажется, он обиделся, и мы расстались — надеюсь, что навсегда), а потом я ждала Льва, сидя в изрезанном бритвой кресле, из которого торчал поролон, и ко мне подошел некто Михаил Михайлович Николаев — живая легенда патриотического движения. Это был двухметровый алкаш, завсегдатай митингов, где он неизменно устраивал пьяные побоища, и за глаза его называли либо Мих Мих, либо Нико, а сам он, нажравшись, кричал, что он крестьянин с Брянщины. Он выглядел и одевался в стиле провинциального кюре, из тех, что щиплют добропорядочных фермерш за ляжки и до одурения рассказывают торговцам подержанными машинами, какие они праведники.

Этот кошмарный Нико откуда-то знал, кто я такая — судя по всему, Лев непрерывно пиздел обо мне в редакции, — и начал разговор с того, что меня обуревает гордыня.

— Почему вы так решили? — обеспокоенно спросила я.

— Я читал твои статьи, — сказал он, очевидно имея в виду «Если рядом нет русских — вы в раю».

Слава богу, прискакал Лев в каком-то ужасающем плаще с драной подкладкой и потащил меня в продуваемую ветром «стекляшку», где мы не успели выпить по кружке пива, как туда ворвался Нико и сел за наш стол. У Нико была, пожалуй, только одна хорошая черта — он непрерывно нас угощал и вообще вел себя так, как будто мы были школьниками, прогулявшими учебу и наткнувшимися в кафе на учителя физкультуры. Он заказывал пиво литрами, и после каждой кружки говорил, что у него назначена важнейшая встреча, которую никак невозможно пропустить (в финале он, разумеется, просто вырубился в «стекляшке», уткнувшись носом в пепельницу, и старший брат Льва, Ваня, смущенно отвел его обратно в редакцию). На протяжении всего нашего разговора, который с каждой новой кружкой все больше уподоблялся ругани матросов в портовом кабаке, Нико критиковал мой внешний вид, указывая на то, что я неженственна и поступаю очень неумно, одеваясь в джинсы. Я что-то вяло возражала, борясь с желанием послать его в жопу, но тут он резко отвлекся от моих джинсов и безо всякого вступления повел речь об осаде Белого дома.

Кажется, именно в тот момент мне открылась простая и жалкая история этих уродов. Нико говорил про «девяносто третий год» так, как будто в его пьяной, похабной жизни, протекавшей в сексуальных мытарствах с дворничихами и многодетными матерями-одиночками, с тех пор хоть что-то изменилось, а Лев слушал его со скорбной мордой, как бы демонстрируя, насколько значима для него эта трагическая тема. Я не могла понять, какую мысль хочет выразить Нико, потому что он рассказывал сбивчиво, повторяясь, прерывая свой монолог криками: «И входит „Альфа“!» — и в конце концов я пришла к выводу, что это говорит уже не человек, а водка, и мне никогда не узнать, куда и зачем входит «Альфа».

Самое ужасное было в том, что эти кошмарные идиоты мнили себя в чем-то причастными к осаде Белого дома, о которой уже думать забыли даже живущие в его часах вороны, и, пьяно размахивая руками, ревели о том, что «это сломило» их. Почему это их сломило, так и осталось для меня малоинтересной тайной. Полагаю, что слом в данном случае проходил по той же схеме, что и у детей, бросивших школу, потому что развелись родители, женщин, спивающихся из-за измен мужа, и легиона прочих безвольных сволочей, гробивших свой век в расслабленном пьянстве. Все эти люди, подобные Льву и Нико, который зачем-то сообщил за столом, что у него «пиписька влево», были опасны своей заражающей и фатальной неспособностью к творчеству, к тоске по красоте, к мечте увидеть этот мир таким, каким видит его Господь. Я ужаснулась в этой грязной «стекляшке», где за соседним столом хохотали армяне, тому, как, наверное, мучительна и безысходна их жизнь.

— Женщина в штанах — это позор России, — Нико снова переключился на мои джинсы.

— Почему, Михаил Михайлович? — рабствуя и одновременно желая позабавиться, спросил Лев.

— Потому что женщина в штанах — не христианка.

— Вы полагаете, что Богу в самом деле важно, как мы одеваемся, что едим, сколько раз в год трахаемся, и он вполне способен определить нас в геенну, потому что в пост мы по незнанию съели хлеб с маслом? — спокойно поинтересовалась я.

— Ты испорчена и порочна своим мусульманским прошлым, — нагло заявил Нико. — Спать с мусульманином, по Библии, все равно что принять ислам.

— Ну, я там такого не читала, — растерянно ответила я.

— А это так, — издевательски закивал Лев.

— Ну что же, — мне все это начало надоедать, — с моей точки зрения, неважно, каким именем мы называем Бога, ведь, в сущности, люди одинаковы везде.

— Нет, — настаивал Нико, — объясни, зачем ты это делала? Зачем ты ложилась в постель с врагами, которые, как жиды, обрезают себе члены?

— У них большие члены, — объяснила я.

— Какие? — не унимался Нико (ко всему прочему он очень любил обсуждать различные половые мерзости). — Сейчас мы поедем ко мне домой, я тебя трахну, и ты честно скажешь мне, у кого член больше…

Лев сидел и молчал. Он просто не сказал ни слова.

— До свидания. — Я поднялась из-за стола и вышла на улицу.

Лев выбежал за мной и тупо стоял рядом, пока я ловила машину.

— Я думал, ты тоже этого хочешь… — как-то странно оправдывался он.

— Пока, Лев, — сказала я.

Больше всего меня поражала его способность существовать в тотальной лжи, которая окружала его, как омерзительный кокон, и он не мог расслабиться ни на минуту, чтобы не выдать себя перед женой, передо мной, перед любым человеком во всем этом долбаном мире, — в конечном счете он уже не то что не отличал ложь от правды, он просто перестал видеть между ними разницу. Он жил, как вечно гонимый бездомный кот, у него не было привязанностей, он никого не любил — его душа была пуста, как пещера, в которую живое существо заходит раз в тысячу лет, чтобы заблудиться в холодной тьме и погибнуть. Он был не настолько глуп, чтобы не понимать этого, но каждый проклятый день бесконечных лет Господа нашего он задвигал эту мысль куда-то в даль своего бесплодного ума, и только в страшном, алкогольном прозрении она возвращалась к нему, как голос жертвы возвращается к убийце.

Он не мог примириться со своей пустотой, с интеллектуальной пустыней, которая царила в его мозгу и по которой, как отрубленная голова, прокатывалась лишь редкая политическая статья; он жаждал успеха и внутренне ненавидел свою роль вечного мальчика при именитом отце. Сознавал ли он, что жизнь, в сущности, кончена? Понимал ли, просыпаясь в самоубийственные предрассветные часы, что ничего не достигнет, что сгинет в ничтожестве, а старость встретит на кухне с потрескавшимися стенами, за столом, на котором будет стоять поллитра и щербатая тарелка с супом-брандахлыстом?

Он искренне считал себя честным человеком — и он был прав, хотя никогда не задумывался о том, что честность — это всего лишь облагороженная принципами трусость. Он боялся порвать с тем, что его окружало, хотя не мог не замечать тупиковость выбранного пути. Он ненавидел свою жену, он не знал своего сына («Бедный ребенок заикается на каждом слове! — сочувственно говорила мне Таисия. — Они сделали из него психопата после всех этих пьяных скандалов»), он приходил домой глубокой ночью, чтобы упасть на кровать не раздеваясь, и уходил ранним утром, трепеща при мысли о гипотетическом разводе. Он боялся предать патриархальный авторитет своего гребаного отца, который кричал на каждом углу, что он христианин почище Зосимы и растил своих детей в духе православных ценностей семьи и брака, истины и смирения, любви, всепрощения и прочей херни, обычно озвучиваемой попами, спрятавшимися за пропахшими рыбой стенами трапезной.

Он упоенно грешил каждый день. Ложась в мою постель, он снимал нательный крестик и фальшиво целовал его — очевидно, он полагал, что всевидящее око Божьего Промысла в таком случае слепнет, как один на троих глаз облапошенных Персеем сестер. Нажираясь, он рассказывал мне о том, как намерен строить храм и собирать пожертвования. Боюсь, что он и впрямь надеялся таким образом заслужить прощение. Он жил в постоянном мышином страхе, его вера в Бога была не дерзким диалогом в фаустовском стиле, а сдавленным лепетом вора, который хныкает перед смертью оттого, что попадет в ад.

Каждая минута жизни — той жизни, которая может быть восхитительной и страстной, безумной, преступной, непредсказуемой, — была для него безысходным в своей пустоте поиском оправдания, попыткой разглядеть в своем прошлом хоть один поступок, эдакую Грушенькину «луковку», за который он бы смог уцепиться и убедить себя в том, что коптил это небо не зря. Он рассказывал мне о своей работе на радио с таким пафосом, как будто был по меньшей мере Левитаном, презрительно не замечавшим угроз фашистов, мечтавших сбросить на него бомбу. Полгода работы над посредственной передачей на том самом радио «Великая Россия», о котором восхищенно рассказывала Таисия (как-то летом, охуевая с грудным ребенком, я настроила приемник на это радио: там часами трендели какие-то никчемные редакторы журналов под названиями «Дети-христиане», «Нравственные школьники» и «Православные иноки против гомосексуалистов», а в заставках гремели песни о любви к России, и я подумала, черт возьми, если дьявол есть, то он среди нас и у него большой бизнес!), позволяли Льву говорить о каком-то своем неоценимом вкладе в патриотическое движение.

— Меня выгнали за блядство, — каламбурил Лев.

Он произнес в прямом эфире это слово, и на следующий день передачу закрыли — Таисия, правда, считала, что взывать к русскому народу можно только матом, и в ее глазах Лев представал едва ли не героем.

Все это было мелко и серо, неостановимая профанация писательского сынка с гипертрофированным самомнением и полным отсутствием воли к действию.

Мне становилось с ним все более скучно. Каждая наша встреча заканчивалась ссорой, когда один старался как можно сильнее унизить другого, — после этого я всегда в злобной истерике звонила папе, а он говорил: «Кончай с этим ничтожеством».

Папа был, черт возьми, прав.

Почему я никогда его не слушала и до тридцати двух лет была искренне убеждена в том, что я первый человек, живущий на свете?

Глава 7. Искушение гинекологией

Я с ужасом и стыдом вспоминаю все, что мне довелось пережить в то лето, когда я наконец родила ребенка и достигла возраста Христа. Окончательный разрыв со Львом, роман с врачом, позорное возвращение Любы и знакомство с бритым наголо чеченцем по имени Хункарпаша — все эти всплески непотопляемого похабства на безмолвной глади моей души чуть было вновь не убедили меня в том, что я неисправима.

За день до зверских, едва не помутивших мой разум родов я стояла в аэропорту с издевательским букетом цветов и ждала Любу. Ее мужа хватил инсульт, и выяснилось, что все свое движимое и недвижимое имущество он завещал вовсе не Любе, а своей сорокалетней дочери, а Любу все эти годы водил за нос. Дочь прибыла в Дейру и вышибла Любу из дома, где она почти десять лет жила с ее отцом без любви, но в относительном согласии. Бедной Любе ничего не оставалось, как последовать моему примеру и купить билет на самолет до Москвы. Внутренне я была готова к тому, что какое-то время она будет жить у меня, — в конечном счете, долг всегда красен именно платежом, да и не могла же я бросить ее на улице после всего, что она для меня сделала в те годы, когда я приехала в Дейру в детских босоножках.

Люба вышла из «красного коридора» в залитых вином белых бриджах, со спутавшимися волосами и сильно поддатая. Выглядела она чудовищно, но я не стала ей ничего говорить, во-первых, чтобы не расстраивать, а во-вторых, потому, что предчувствовала, что выгляжу не лучше с отекшим, как пивная бочка, лицом и в шлепанцах (никакая другая обувь на меня не налезала). Мы взяли такси и поехали ко мне, по дороге вспоминая, как беззаботно и весело нам жилось в Дейре («Сафари!» — рыдала Люба. «А помнишь, как Дауд вызвал полицию, когда ты спала на полу у нас на кухне?» — хохотала я. «Это еще ладно! — кричала она. — Вспомни, как ты обожралась кокаином и танцевала двое суток!»).

Подъезжая к дому, мы очнулись и наконец поняли, насколько плачевно наше положение.

— У тебя хотя бы будет ребенок, — выла Люба. — А у меня вообще ничего. Я одна на всем сраном свете.

— Ничего, — успокаивала ее я. — Надо просто ухитриться залететь, и все будет отлично.

Очутившись дома, мы плотно поужинали (Люба пила виски, я — пиво), а потом завалились спать.

Под утро у меня отошли воды, и мы в панике бегали по квартире, собирая какие-то совершенно ненужные для родов вещи, а потом, визжа от счастья, неслись на машине в роддом.

Такого кошмара в моей жизни еще не было, и, если мне еще хоть раз предложат родить, я отвечу, что пусть меня лучше изнасилует горный аул от мала до велика. Все было как-то до обидного буднично. Никого не волновало, что именно сегодня я вознамерилась подарить жизнь новому члену нашего гребаного общества, и нянечка, только что затушившая бычок, провела меня в приемное отделение и начала заполнять карту, не обращая ни малейшего внимания на то, что пошли схватки. Впоследствии мне стало ясно, что много лет имея дело с женской истерикой, персонал роддома выработал потрясающую резистентность и стал практически неуязвим.

Женщины поступали в роддом каким-то страшным воющим конвейером — их, разумеется, привозили трепещущие мужья, и, несмотря на боль, они входили в приемное отделение, гордо протягивая свидетельство о заключении брака. Меня вдруг охватил непреодолимый ужас оттого, что я должна расстаться с Любой и уйти под руку с долбаной нянечкой в мучительную, наполненную страданиями неизвестность. Я заплакала, как девственница перед брачной ночью, и вцепилась в Любу, умоляя ее пойти со мной. Люба сказала, что придет с минуты на минуту — в отличие от меня она держалась молодцом и не впадала в бессмысленную панику. Пока мне делали клизму ледяной водой и переодевали в странную полупрозрачную комбинацию, из которой непристойно вываливались сиськи, Люба разыскала дежурного врача и сказала ему, что только в том случае, если он сделает все «как надо», он сможет рассчитывать на вознаграждение. Врач все понял. Я не успела слезть с унитаза, как он ворвался в приемное отделение и сунул мне в рот какую-то таблетку, посоветовав сосать ее, «как конфетку». От этой «конфетки» я вскоре впала в сопровождающуюся приятными видениями прострацию и вышла из нее только в родильном блоке, где мне проткнули спинной мозг и вставили в него катетер.

— А может быть, не надо? — осторожно спросила я, когда ко мне приблизился анестезиолог с солидным набором шприцев и ампул.

— Не надо? — удивился он. — Девочка, это сейчас тебе ничего, а скоро станет повеселее.

Я покорилась и с гордо поднятой головой прошла всю унизительную процедуру с катетером, в течение которой я, абсолютно голая, сидела верхом на стуле, а за моей спиной стояло десять мужиков, включая врача, — он представился Сергеем Александровичем. Пока анестезиолог прощупывал мой позвоночник, делал мучительные уколы и цинично шутил с акушерами, я с грустью думала о том, что доля женщины, очевидно, гораздо хуже, чем я ее себе представляла, и только сегодня мне предстоит наконец узнать, какова же она на самом деле. Я думала о том, что вся моя жизнь была какой-то чудовищной, непоправимой ошибкой, ведь не может же благое, угодное Господу дело завершаться на железном стуле, под оглушительный хохот каких-то похотливых сук, в тесных объятиях анестезиолога, который прижимал меня к себе, чтобы протолкнуть катетер в поясницу. Наверное, мне нужно было почаще воровать презервативы в «Седьмом континенте», купить вибратор в магазине «Ты и я» и посещать свинг-вечеринки для тех, кому за тридцать.

Наконец кошмар с анестезией закончился, и меня уложили на кушетку, а в руки сунули маленькую ампулку, которая, как купол церковь, венчала катетер.

— Через нее тебе будут вводить новокаин, — сказал акушер. — Следи за ней, если катетер вылетит, вся анестезия пойдет к чертям собачьим. Поняла?

Я испуганно кивнула.

— Лежи и кайфуй, — рекомендовал, уходя, анестезиолог. — Так рожают только на Западе.

У меня появилось не очень приятное ощущение пустоты в конечностях — я чувствовала свое тело только до половины, а с поясницы начиналась покалывающая тревожная пустота. Все ушли, и со мной остался только Сергей Александрович. Мы увидели, как в соседний родблок приволокли жирную очкастую тетю, которая истошно кричала (это был страшный, нечеловеческий крик животного, разрываемого болью, я никогда не слышала, чтобы люди так кричали, и, разумеется, не предполагала, что через каких-нибудь пять часов буду кричать еще хуже).

— Может, поговорим? — предложил Сергей Александрович. — Ты чего-нибудь хочешь?

— Хорошо бы, если б эта идиотка заткнулась, — сказала я.

Он засмеялся, а потом спросил:

— А ты вообще представляла себе, что такое родить?

— Ну, — я приподнялась на кушетке, — я знала, что это больно, но, когда я ходила по улицам и видела сотни тысяч людей, меня успокаивала мысль, что всех их как-то родили…

— Мне иногда кажется, — поделился Сергей Александрович своими мыслями, — что это какая-то страшная ошибка и женщины не могут быть созданы для того, чтобы из них лезли кровавые уродцы, разрывая их напополам. Я думаю, что, если бы беременным сразу показывали роды, записанные на видеокассету, мало кто решился бы оставить ребенка.

— Это что-то ужасное? — жалобно спросила я.

— Ты все увидишь, — пообещал он.

В таком духе мы болтали около часа, и тут анестезия начала отпускать, и я почувствовала сильную боль в пояснице — казалось, что в позвоночник мне ввинчивают огромный болт. Зазвонил мобильный, и я услышала Любин голос.

— Ну как ты? — взволнованно спросила она.

— Больно, очень больно, — проныла я.

Оказалось, что Люба торчит в приемном отделении и намерена оставаться там, пока я не рожу. Надо сказать, что короткий разговор с Любой ознаменовал собой некий переломный момент моих родов, так как после него я начала орать в голос, ужом извиваясь на кушетке и начисто забыв про катетер. Некоторое время мне еще вводили анестезию, и Сергей Александрович подходил ко мне через каждые десять минут и, по локоть засовывая в меня руку, удовлетворенно констатировал, что «шеечка раскрылась еще на два сантиметра». Потом началось что-то неописуемое: обстановка родблока — раковина с розовым обмылком, родильный стол, баллон с закисью азота и детские весы, на которых красной краской было написано «САША», — слились в моем сознании в один непреодолимый ком боли. Мне хотелось плакать, кричать, материться (что я, собственно, и делала), а когда начались потуги и сквозь ватную пелену слез я увидела чьи-то склонившиеся надо мной лица, я прошептала: «Убейте меня».

— Ха! — произнес веселый женский голос. — Тебе, милая, жить да жить, сейчас родишь, не боись!

— …Редисочка, — донесся до меня голос Сергея Александровича, — малосольный огурчик и с постным маслом — на даче это самое лучшее…

— Седьмая потуга, — сказала какая-то другая женщина, не обращая внимания на мой рев.

— На девятой родит, — ответил Сергей Александрович, — надо поднимать на стол.

Как в кошмарном, бредовом сне, меня перетащили на эмалированный стол с непристойными подставками для ног. Две акушерки схватили меня за руки и зверски тянули куда-то вниз, крича: «Тужься, давай, девочка, тужься!» Мне казалось, что я уже перестала быть человеком, я превратилась в один страшный вопль, который губы исторгали против моей воли, и когда кто-то рявкнул: «Голова!» — я инстинктивно подняла голову и увидела, как в руках Сергея Александровича сверкнули ножницы, но даже не почувствовала, что он меня режет. После этого мне стало как-то удивительно легко, и я впервые увидела свою дочь — в тот момент это было не подававшее признаков жизни существо с деформированной головой и в красной слизи.

— Молодец! — орали акушерки.

— Он что, мертвый? — прошептала я.

— Дура! Идиотка! — воскликнула одна из них и в качестве подтверждения своих слов тряхнула несчастное дитя так, что оно безутешно заревело.

Я бессильно легла на спину.

— Куда? — весело спросил Сергей Александрович. — Еще послед рожать. Давай-ка тужься!

— Я не могу… — простонала я.

Сквозь полуприкрытые веки я увидела, как надо мной склоняется доброе, чуть пьяное русское лицо в очках с линзами и говорит:

— Ты сможешь, зайка, ты все сможешь. Просто говори, как говорила я: «Проклятый сукин сын, чтобы тебе пусто было!»

— Алла Николавна, сколько раз мне еще говорить, чтобы вы прекратили… — раздраженно начал Сергей Александрович, но я его перебила.

— Чтоб ты сдох, Лев! — из последних сил заорала я под всеобщий хохот. — Чтоб тебе хуево было, чертов ублюдок!

— Чтоб ему было хуже, чем тебе, — добавила шпанистая Алла Николавна.

И я родила послед.

— Шьем! — рявкнул Сергей Александрович и перед тем, как осуществить свое намерение, попросил меня вытянуть руку.

…Я, кажется, вытянула руку, и он всадил мне укол, после которого я безмятежно спала, и мне снились желтые цветы, птицы с пушистым опереньем и сладкий заливной луг, по которому я шла в белом платье, распугивая стрекоз с кружевными крыльями. На самом краю этого луга я увидела сгорбившееся под тяжестью собственных лет дерево, и мне захотелось залезть на него и, как белке, заснуть на золотой ветке. Я приблизилась к этому дряхлому, в подагрических шишках дереву и уже хотела вскарабкаться на него, когда вдруг подняла глаза вверх, к небу, и увидела Дауда — он сидел, как пьяный Пан, в изумрудных ветвях и обмахивался кошачьим хвостом, словно веером.

— Привет, — тихо, как будто кто-то мог меня услышать, сказала я.

— Привет, — ответил он. — Поднимайся.

Я посмотрела на него, и в душе моей забурлила тревога — помимо хвоста, у него были кошачьи уши.

— Нет, — сказала я. — Лучше постою здесь.

— Тогда я могу спуститься, — не слишком протестовал он.

Я видела, как он ловко спрыгнул с ветки и встал передо мной, совершенно голый.

— Ты веришь в пророка? — спросил он.

Верю ли я? Да, почему бы и нет, я верю. Но почему он спрашивает? Зачем ему это знать, ведь мы никогда не говорили о пророках? Я верю в Иоанна, он пришел и предчувствовал Христа, а потом Саломея сожрала его голову… Но что от этого Дауду?

— Верю, — ответила я.

— Отрекись, — посоветовал он. — Все это ложь.

— Почему? — спросила я.

— Потому что пророк — дурак, — охотно объяснил он. — Просто сумасшедший, из-за навязчивой мании которого полмира до сих пор не может прийти в себя и жаждет узреть мессию. А был ли мессия? Если и был, то скорее всего такой же психопат, как Иоанн, надеявшийся, что природу человека можно повернуть, как реку, в другое русло.

— Откуда ты знаешь? — спросила я.

— Я верю тому, что вижу, — сказал он. — Не было никакого Иисуса, все это ложь иудеев, которые облапошили вас в очередной раз.

— А вас — нет? — поинтересовалась я.

— Нас? — уточнил Дауд. — Нет. Джебраил передал Истину Мухаммеду, и мы смеялись над вами, видя, как вы называете богом Ису, молитесь рисункам и разрешаете женщинам разгуливать по улицам без покрывал и, смилуйся Аллах, с голыми ногами. Не думали ли вы, что иудеи подсунули вам жалкую и неправдоподобную легенду о том, что их же бог проклял их и рассеял по миру в надежде на то, что они опамятуются и вернутся к нему, как агнцы к коровьему вымени?

— Иудеи распяли Христа, — возразила я. — И Иегова проклял их.

— Умоляю тебя! — воскликнул Дауд. — Ты — неглупая женщина и веришь всему этому бреду? Я могу сказать тебе одно: самое страшное в этой жизни — связаться с жидами. А ваш Иисус — сын Иосифа-плотника и Марии-пряхи. Как тут ни крути, он — еврей! Он якобы сын Иеговы, который, кстати сказать, со времен Адама и дуры его Евы рекомендовал считать гоев за скотину и, заметь, запрещал еврейкам принимать роды у иноверок.

— Иисус этого не говорил, — возразила я.

— Ла илахе илаллах,[50] — сказал он, — просто повторяй за мной.

— Не буду! — крикнула я. — Я верую в Христа, который принял страдания за грехи мои, который возлюбил меня больше, чем собственную жизнь, который, хоть он и еврей…

— Раздвинь ноги, — вдруг сказал Дауд.

— Что? — опешила я.

— Раздвинь ноги, я помажу тебе шов зеленкой, — ответил он. — Очнись, открой глаза!

Я с трудом разомкнула слипшиеся веки и увидела, что лежу с раздвинутыми ногами в палате, на застеленной бельем койке, и намазанная, как проститутка, медсестра обрабатывает мне шов. Это зрелище было мне неприятно, и я отвернулась — все тело болело так, как будто меня трахал сам дьявол.

— Еще два часа вам нельзя вставать, — сообщила медсестра.

В палате стояли четыре койки. Одна пустовала, а на двух других лежали хачица (она родила четвертую девочку и, сокрушенно качая головой, говорила: «Муж не отстанет!») и добрая толстая Света, которая восемь лет предохранялась прерванным половым актом и — вот незадача! — залетела.

— Что же это за кошмар? — прошептала я.

— Приснилось что-то? — оживилась хачица. — Меня зовут Тамила.

— А меня — Света. — В ее интонациях было что-то от Любы.

— А меня — Лиза, — сказала я.

— Больно? — поинтересовалась Света.

— Да, — ответила я, — есть немного.

— Первый ребенок? — Тамила встала и подошла к моей койке, — видимо, она не считала нужным перетягивать живот, и он у нее висел, как сдувшийся гондон.

— И последний, — сказала я.

Они засмеялись.

— Это все забывается, — зевнула Света. — Я, когда первого родила, тоже думала, что никогда больше рожать не буду.

— Да не так уж и больно, — рассудила Тамила. — Я четверых родила и, наверное, еще рожу.

Они готовы были пиздеть часами, обсуждать свои гребаные роды, болезни при беременности, приводить примеры каких-то неведомых зятьев и сватов, давать друг другу бесконечные советы на тему того, как бороться с трещинами на сосках и запорами.

В нашей палате я была единственной незамужней женщиной, и это позволяло жирной Свете и Тамиле, которая не видела мира дальше забора своего дома в Дагестане, смотреть на меня с некоторым превосходством, а временами и с молчаливым осуждением, так как за мной начал ухлестывать Сергей Александрович, а я вела себя с ним доброжелательно, потому как еще не решила, стоит ли заводить с ним легкий больничный роман.

Света часами рассказывала нам о своей семье, и от этих рассказов на меня накатывала такая тоска, что иногда хотелось обнять ее, прижать к сочащейся жирным молоком груди и слушать, как она плачет от невыносимого, удушливого кошмара, который был ее жизнью. Я представляла себе ее родителей — скорее всего они были похожи на миллионы прочих родителей из дружных, спаянных непроходимой тупостью семей среднего достатка. Летом они, наверное, ездили на дачу и целыми днями копались в огороде, сверкая на солнце растянутыми белыми трусами. И Света, конечно, тоже ездила на дачу и все лето враждовала с женой собственного брата, и с постными лицами, в косыночках, которые придают им еще более придурковатый вид, чем они обычно имеют, они торчали в летней кухне и оттуда ругались на детей, а по вечерам выстраивались вместе с другими идиотками в бесформенную вереницу толстых задниц к телефону в сторожке.

Мужья, конечно, удосуживались приехать к ним только на выходные. В пятницу вечером, когда колченогий ветер топчет траву в саду, по пылящей дороге тянулись к своим домам эти безрадостные мужчины в стариковских сандалиях, с полумесяцами пота, пропечатавшимися на рубашках или майках из китайского нейлона, и с раздолбанными пластмассовыми кейсами, где, наверное, лежали недоеденные бутерброды. Я видела много таких мужчин и часто, глядя им вслед, я думала, кто может любить их и ждать, красить для них губы и завивать волосы, кто может ревновать их, ложиться с ними в постель, спать, обнявшись с ними, если душа их так же сера и убога, как майка из китайского нейлона, и если никчемность отпечаталась на ней таким же полумесяцем, как пот в подмышке? Я думала о том, как страшен и непоправим мог быть выбор, сделанный в отношении такого мужчины с пластмассовым кейсом и черными ногтями, с тупостью и мраком повседневности, с его родителями, которые заготавливают на зиму огурцы и патиссоны, с пельменями и кетчупом на пять ужинов в неделю, с электричками и оптовыми рынками по гроб жизни, с утренним автобусным удушьем и вечным метро, с тонконогими, прыщавыми сыновьями, которых он сначала будет бить ремнем за курение и которые потом будут бить его просто так, — представляя себе все это, я прижимала к груди ладони, сжатые в кулаки, и шепотом благодарила Господа за то, что он дал мне выбор.

От всех этих мрачных размышлений меня отрывали только зверские процедуры по сокращению матки и ежедневные визиты Сергея Александровича, который заходил якобы проверить, как мои дела, и заставал меня то за сцеживанием молока над раковиной, то за обработкой швов или когда я расслабленно сидела на кровати и смотрела в окно, намазав соски зеленкой.

Лев позвонил мне на следующий день после родов и преувеличенно радостно кричал: «Ты молодец, умница, все отлично!» — о ребенке он, разумеется, ничего не спросил. А я целыми днями думала о своей дочери, разгуливая по коридорам мимо плакатов, прославляющих грудное вскармливание, и надписей на медицинском посту из серии «ЖЕНЩИНЫ, БЕРЕГИТЕ СОСКИ!». В духе сентиментальных размышлений дурака Фицджеральда я желала своей девочке лучшей доли, чем та, что выпала мне, и мне хотелось, чтобы она выросла полной дурой, не прочитала бы ничего, кроме «Маленьких женщин», не думала ни о чем, кроме туфель и лака для ногтей, и вышла бы замуж в восемнадцать лет за доброго парня из магазина бытовой техники, ибо это лучший удел, о котором может мечтать женщина. Мне было страшно от мысли, что она может стать такой, как я, или, возможно, даже хуже (хотя людей хуже себя я не встречала) и ей будет пудрить мозги какой-нибудь сукин сын, который научит ее пить и курить, а потом бросит беременной. И я не знала, как мне быть, потому что такой образ мыслей таил для меня опасность превратиться в сумасшедшую суку, которая годами долдонит своей дочери о том, какой сволочью был ее отец, и посылает матом мальчиков, звонящих, чтобы узнать домашнее задание. Черт возьми, я хотела стать хорошей матерью, я хотела, чтобы она доверяла мне и любила меня, звонила мне каждый день на работу и ждала, когда я вернусь домой, и не ложилась спать, пока не покажет мне свои рисунки.

Я боялась стать похожей на свою собственную маму, которая за всю жизнь не дала мне ни одного разумного совета и могла только хохотать над моими рассказами о том, как Андрей обкакался в метро и его забрали в милицию, а я напилась от горя и через час загремела туда же. Я понимала, что у моей дочери не будет отца, что она не нужна никому, кроме меня, во всем этом сраном мире, и от всех этих мыслей мне становилось так херово, что хотелось просто лечь на кафельный пол и ждать, когда придет Смерть, чтобы лечь со мной рядом.

Меня ужасал тот невероятный объем действий в отношении ребенка, который я должна была совершить в кратчайшее время. Нужно было купить кровать и коляску, тьму каких-то бутылочек, сосок и распашонок (всем этим вдохновенно занималась Люба) — я еще не знала, что мне предстоит пережить самый страшный год в моей жизни, с постоянными ночными пробуждениями, безуспешными попытками унять истерику, слезами и нервными срывами. Лев звонил мне каждый вечер, очевидно желая подчеркнуть свое участие в моей жизни, и озадачивал пожеланиями сделать семейный портрет, а затем немедленно крестить ребенка. Он десять минут рассказывал мне про своего друга-священника, который, по его словам, был невероятным оригиналом и совмещал церковное благолепие с увлечением «Коррозией металла». Я начала все более сомневаться в целесообразности воцерковления с помощью именно этого раба Божьего, и тут Лев спросил:

— А ты сама-то крещеная?

О да!

Кажется, мне было лет десять, когда мама и ее лучшая на тот момент подруга Дина отвели меня в церковь, и милостивый поп согласился окрестить меня за пятнадцать рублей. В те годы многие граждане России стремились скинуть оковы развитого социализма, и даже самые дремучие люди волокли своих детей в церковь, не зная толком, за что Христа распяли на кресте. С одной стороны, вера в Бога обладала в их сознании имманентным позитивом, а с другой — некоторым образом противопоставляла всех этих недалеких людей ослабевающей КПСС и коммунистам, оказавшимся вовсе не друзьями народа и молодостью мира, а убийцами царя и сатанистами. Не думаю, правда, что моя мама и Дина руководствовались столь сложными социально-политическими рассуждениями в своем желании крестить меня — они обе были чужды политическому анализу за исключением его огульных, бытовых формулировок, и главный интерес их жизни всегда составляли предметы туалета, покупаемые у спекулянтов, таившихся на протяжении семидесяти лет в общественных туалетах центра Москвы.

У Дины был сын — нежный гомосексуальный цветок — и муж-инженер, всю жизнь проходивший в костюме с лоснящимся задом. В тяжелую для всех инженеров годину его выгнали с работы — он конструировал сверхмощные антенны для космических спутников, — и Дина начала в отчаянии обивать пороги посольств латиноамериканских стран (в надежде, что они, возможно, нуждаются в космических спутниках). Через год или полтора, прошедшие в очередях и судорожном заполнении бесчисленных анкет, над Диной сжалилось посольство Гондураса, и Динина семья, оперативно продав квартиру, уехала в Гондурас навсегда.

Мама то и дело получала длинные восторженные письма от Дины, в которых последняя описывала прелести экваториального климата, национальной кухни и продовольственного изобилия. Дина писала, что виноград в Гондурасе «с воронье яйцо», — я так и не смогла вообразить этот феномен, потому как имела смутное представление о вороньих яйцах.

Вскоре, однако, счастливая Динина жизнь омрачилась тем, что ее муж утонул в море и тем самым лишил ее и сына средств к существованию. Дина приобрела гончарный круг и начала лепить горшки в русской манере и раскрашивать их по лубочному образцу. Благо ее сомнительной ориентации сын успел окончить в России музыкальную школу и неплохо играл на рояле, его пригрел в своем доме одинокий старик адмирал, отчего-то полюбивший слушать по вечерам Шопена и Малера за бомбильей мате.

Дом адмирала, как врезавшийся в берег галеон, был ностальгически повернут всеми окнами к морю, а комнаты образовывали своего рода акустическую анфиладу, в глубине которой Динин сын упоенно раскачивался над белым роялем. Дина была довольна — судя по всему, адмирал щедро платил за свои старческие (и бог знает какие еще) причуды.

В тот год я как раз переживала бурный роман с выбившим мне зуб курдом, а Дина прилетела в Москву, потому как умер ее отец и она должна была хоронить его (все прочие родственники прозябали в почти неправдоподобной нищете и не могли собрать денег на сколько-нибудь приличный гроб).

Она, разумеется, навестила мою маму и, мелко стуча по тарелке ножом и вилкой, с набитым ртом рассказывала про свою жизнь в Гондурасе. По ее словам, там было просто неправдоподобно прекрасно, в этой парадической деревне на берегу моря, где старый адмирал слушал по вечерам Шопена и комарино звенел гончарный круг, ставший ареной бесплотных потуг превратить ремесло в искусство. Дина рассказывала о том, что вдовство ее совсем не тяготит, так как на соседней улице, в доме, полном лоснящихся от жира старух, хриплых женщин, рыбаков и ревущих младенцев, обосновался ее любовник, ветеринар Хорхе Луис.

Оказалось, что все эти годы после нелепой, как все, что он делал, смерти мужа, Дина вела жизнь чуть ли не свободного художника — каждый вечер, расправившись с очередной порцией «русских горшков», она шла на курсы живописи для домохозяек, где домохозяйки писали натюрморты и пейзажи с фотографий или картинок из National geographic.

Вспомнив Дину и обстоятельства своего крещения, я подумала о том, как причудлива и многообразна иератическая мозаика бытия, в которой, как в паутине, все тесно взаимосвязано и все имеет право на существование. То, о чем рассказывала Дина, вызывало у моей мамы лишь презрительное непонимание, хотя, в сущности, было жизнью, одним из ее бесконечных коллажей под неусыпным оком Господа, сотворившего детей своих в немощи и неверии, дабы через немощь и неверие, страдание и смердящие язвы возвысить собственное непререкаемое величие и неотвратимость истины.

Хорхе Луис, приходивший к Дине на энчиладу и наполнявший запахом конского пота ее постель, курящий в душной темноте сигариллы, когда Дина склоняла мокрую голову к его пронзительно воняющей подмышке и они вместе слушали глухие удары ночных бабочек об алюминиевые жалюзи, — все это было жизнью. И Динин сын, сладко трепетавший в маскулинном, хемингуэевском присутствии адмирала, ударял по клавишам рояля и пробуждал из вечно немой тьмы священные звуки страсти, боли и отчаяния, которые, как преображение Савла на пути в Дамаск, озаряли просветлением душу каждого человека и на которые каждая душа откликалась тихим рыданием, — это было жизнью. Играть на рояле или заглядывать в жопу прихворнувшей лошади по святому праву всякого дипломированного ветеринара, спать с Даудом или Львом — какое значение все это могло иметь, если Господь был везде, где люди тянули к нему из темноты свои руки, обагренные мерзостью, моля о прощении и помощи?

Наконец пришел торжественный день выписки. Сергей Александрович накануне признался мне в любви, я оставила ему свой телефон (кое-что между нами уже случилось: во время его ночного дежурства мы выпили бутылку коньяка в «комнате отдыха», Сергей Александрович долго просил меня взять его член в рот, но мне было лень, и я согласилась взять только в руку) и, собирая вещи, мрачно размышляла о том, почему именно ко мне мужчины считают возможным подойти и сказать непристойность, шлепнуть по заднице и даже в роддоме не оставляют меня в покое. Что было во мне не так? Почему уроды всех мастей клевали на удочку, которую я даже не забрасывала, и преследовали меня по всему миру? Когда я спросила об этом Любу, встречавшую меня вместе с фальшиво восторженным, небритым Львом, она ответила: «Потому что ты красивая, веселая баба, а не селедка, которая всю жизнь кашеварит и подтирает сопливые носы!» Лев бросил на нее негодующий взгляд, очевидно, он надеялся, что с появлением ребенка я ограничу свою жизнь именно этими двумя действиями.

Дома нас ожидала нефункциональная люлька в кружевах и плакат, нарисованный явно в пьяном бреду и гласящий: «SWEETY, ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ ДОМОЙ ВМЕСТЕ С МОЕЙ ЛЮБИМОЙ БУДУЩЕЙ КРЕСТНИЦЕЙ!»

— Кстати, как мы назовем девочку? — пять раз спросил Лев, пока Люба сюсюкала с ребенком и совала ему в рот бутылочку с молочной смесью, а я бегала по всей квартире с бутылкой пива, надеясь разыскать в бардаке свой халат.

— Лейла? — предложила Люба. — Будет счастливая.

— Или Зулейха? — хихикнула я. — Будет сумасшедшая.

— Может быть, Анастасия? — Лев сделал вид, что не слышал моих и Любиных слов.

— С какой стати Анастасия? — враждебно спросила я. Лев начал раздражать меня своей водевильной ролью счастливого отца — ему не хватало только схватить зонтик-трость и начать весело приплясывать.

— Ну, мою матушку зовут Анастасия…

— А мне насрать на твою матушку, — отрезала я. — Верка. Вот как я ее назову.

— Мне нужно в архив, — сказал Лев и двинулся к двери.

— Пока! — крикнула Люба ему вслед. — Как можно быть таким мудилой, как твой папаня? — спросила она Верку, когда дверь за ним закрылась.

Вечером мы уложили ребенка спать, а сами засели на кухне с пивом. Люба делилась со мной последними новостями. Оказалось, Лев к ней приставал, но она ему не дала, потому что познакомилась с мужчиной своей мечты, который пригласил ее работать на секс-линию.

— Неплохо, — сказала Люба. — Пятьсот долларов за то, чтобы нести похабщину.

— А что нужно говорить? — заволновалась я. Дауд часто говорил, что мой голос его возбуждает, и я мысленно предположила, что тоже могу устроиться на секс-линию, хотя, конечно, глупо было ориентироваться на эмоциональный склад Дауда, которого возбуждал и гвоздь, забиваемый в стену.

— Нужно прислать им свое резюме на кассете, — объяснила Люба. — Наговори какой-нибудь параши минут на десять, а я отнесу ее Пашке, — так звали нового друга Любы, — и он скажет, подходишь ты или нет.

— А ты так делала? — спросила я.

— Ну конечно! Я говорила целый час, что я — монашка, и меня соблазняет рогатый любовник с членом из синего льда, и я с ним трахаюсь, а потом он засовывает мне в пизду свои рога и я кончаю. Потом приходит садовник-импотент и ебет меня лопатой…

— Трезвая? — перебила ее я.

— Конечно нет, — даже обиделась Люба. — Нужно быть просто сволочью, чтобы нести такое на трезвую голову.

Мы выпили еще по три бутылки пива, и я почувствовала себя готовой к тому, чтобы вербально реализовать фантазии миллионов развратных мужчин. Люба вставила в магнитофон чистую кассету, я откашлялась и заговорила.

— Идет война. — Эта фраза немного испугала меня своей спонтанной немотивированностью, но я понимала, что молчать уже нельзя. — В госпиталь, где я работаю, каждый день привозят сотни раненых солдат. — Люба в истерике сползла на пол, зажимая себе рот ладонью. — Я должна промывать их раны и накладывать повязки, и все они смотрят на меня как голодные вампиры, в их жадных взглядах я читаю желание, но обычно я всегда отказываю, ведь на всех все равно не хватит. Но когда я увидела его — Джекоба, — я понимала, что несу что-то неудобоваримое, но уже не могла остановиться, — я почувствовала, как твердеют мои соски и любовные соки сочатся из моей розы.

Люба лежала на полу и беззвучно хохотала.

В таком духе я дошла до сцены обольщения Джекоба в общей душевой, в ходе которого выяснилось, что у него два члена («И я поняла, что получу двойное наслаждение»), а затем перешла к детальному описанию своих эротических переживаний и стонала так, что разбудила ребенка, а завершалась эта похабная галиматья тем, что Джекоб умирает на полу в душевой, потому что был ранен в сердце.

Думаю, нет нужды говорить, что мой экспромт привел в восторг начальство секс-линии и даже спонсировавшего ее чеченца по имени Хункарпаша — это его Люба называла Пашкой. В сущности, все люди жаждут разврата, просто не у всех хватает смелости признаться в этом тому, с кем они ложатся в постель. Хункарпаша выразил желание хоть одним глазком взглянуть на эту бесподобную, восхитительную женщину, эту пери, чьи вопли помогли ему дрочить полтора часа без малейшего перерыва.

Мы встретились. Я была подчеркнуто строга и морально подтянута. Хункарпаша заключил со мной контракт на полгода, обязывающий меня сочинять истории в духе той, которую я назвала «Смертельный секс Джекоба», для того чтобы другие женщины озвучивали их в телефонную трубку.

— Как вам такое в голову пришло? — с любопытством спросил он, когда мы подписали все необходимые бумаги и ждали бухгалтера, который должен был принести мне аванс.

— Честно говоря, я просто напилась, — ответила я.

— Понятно. — Хункарпаша замолчал и тупо смотрел на меня.

— Знаете, — сказала я, — все это, в сущности, мерзость, и я бы никогда не стала придумывать подобные истории, если бы в московских газетах мне платили деньги, на которые я могла бы жить и обеспечивать своего ребенка. Я — журналист, — с гордостью, несколько не соответствующей всей ситуации, добавила я.

— Вы все это серьезно сказали? — спросил он.

— Серьезно? — удивилась я. — Поверьте, больше всего я не люблю людей, которые серьезно относятся к тому, что они делают в своей гребаной жизни… За исключением, конечно, врачей… А уж о сексе и говорить нечего! Поистине, это наказание за первородный грех. Ни в каком другом случае люди не выглядят так жалко.

— Вам нравится мое имя? — вдруг спросил Хункарпаша.

— Красивое, — недоуменно ответила я.

— Оно значит «властитель души неба», — с придыханием сказал он, — но меня уже не обрадует душа неба, если я не стану властителем твоей души.

Я пораженно молчала.

— Что хочешь? — резко сменил тон Хункарпаша. — Деньги? Сколько? Все дам! Будешь жить со мной — все у тебя будет!

От необходимости что-то ответить меня избавил вернувшийся бухгалтер. Я поспешно сунула деньги в кошелек и попятилась к двери.

— Подожди! — окликнул меня Хункарпаша. — Вот все мои телефоны, — он протянул мне визитную карточку, — захочешь меня, звони хоть ночью!

Я взяла визитную карточку и удалилась.

Иногда мне кажется, что многие женщины, родившие детей, хоть раз в жизни жалели об этом, но просто боялись в этом признаться. Ребенок — это мука, которая порой кажется бессмысленной, это обреченная на крах попытка выглядеть Дедалом в самом начале его пути, это свора шайтанов, поселившихся в исцарапанном надеждой мозгу, это любовь, которая, как собака, жрет сердце. И часто, когда я в полусне укачивала свою дочь и междометием «чшь» натерла себе мозоль на языке, ко мне приходила повергающая сознание на колени мысль, что она не перестала и никогда не перестанет быть частью моего тела, как в те времена, когда ее лицо отражалось в глади околоплодных вод. В тоске и отчаянии материнства я поняла, что любовь к ребенку никогда не сможет стать духовной связью двух душ, эмпирическим канатом, на котором чувства балансируют в неостановимом движении друг к другу, она обречена остаться животной тревогой первых месяцев жизни, жалобным скулением суки, безутешно ласкающей мертвого кутенка.

Я мыслила свою дочь некой прекрасной частью себя, квинтэссенцией того лучшего, что хранила моя душа, и потерять ее, жить без нее, знать, что ее нет и уже не будет, не будет ее колыбели, коляски, бутылочки и ее платья не на кого будет надеть, — эта мысль повергала меня в серные реки интеллектуального ада, и часто я просыпалась с чудовищным желанием разом покончить и с собой, и с ней.

Скособочившись около нее на кровати, глотая слезы и слушая ее дыхание, я убедилась в том, что Истина есть боль ран Христовых, переданная детям его вместе с прощением, а Истина любви — страшнее и пронзительнее любого знания, ибо над ней, как метель над ледяным челом зимы, носится крик страдания.

Ребенок, мукой вытолкнутый из чрева, навечно пребудет миром, в котором я буду жить после смерти, так же как книга останется той юдолью, в которой будет обитать душа художника. В конечном счете, разница только в материале, хотя, если посудить здраво, то слова не намного долговечнее плоти, и в бездумном ворочании спящей земли с боку на бок слова бесплотны, а плоть не имеет языка.

Моя дочь стала единственным существом на всем ебаном, распроклятом свете, которому я не стеснялась показать, как в действительности люблю его. Откуда это взялось во мне? Оттого что мама сгинула с очередным мужиком, который потом послал ее к черту и вернулся к жене, а я была вынуждена стать независимой, чтобы она не знала, как я по ней скучаю? Доходило до того, что я боялась показаться навязчивой даже дворовой кошке, которая жила в подвале и которой я приносила рыбьи хвосты и кашу. Ни одному мужчине в своей жизни я не смогла сказать, что люблю его и хочу, чтобы он тоже меня любил, — все они уходили, говоря, что меня интересует только постель, а я не удерживала никого, чтобы не показаться дурой. А потом я плакала перед сном и приправляла тоску изрядным соусом водки, думая, что лучше быть гордой и делать вид, что мы незнакомы, чем просто подойти и все объяснить. Боже правый, только в тридцать три года, очнувшись от похабного бреда, алкоголизма и наркомании и родив ребенка, я поняла, в каком беспросветном идиотизме я просрала свою молодость, будучи не в силах не то что простить детскую обиду (я бы легко простила), но просто осознать ее.

Мне казалось, я изменилась. Я действительно стала другим человеком, но в одно тоскливое утро, когда Люба вернулась с работы на секс-линии и завалилась спать, а я роняла слезы в чашку кофе, зазвонил телефон.

— Да, — всхлипнула я.

— Привет. Это Дауд, — раздалось в трубке.

— Привет, — изумленно ответила я.

— Я в Москве, — сообщил он.

— Я тоже. — Мне было просто нечего сказать.

— Приезжай ко мне, — предложил он без обиняков.

— Давай адрес.

Я торопливо накрасилась, втиснулась в шорты и, оставив Любе рабскую записку с прилагающейся к ней бутылочкой молока, выскользнула на улицу. Был чудный июльский день, солнце плавилось в белом небе, как желток в молоке, теплый ветер распутывал колтуны осин. Я взяла такси и поехала в гостиницу.

Я галопом взбежала по лестнице на пятый этаж, без стука распахнула дверь (не знаю, чего уж я боялась) и увидела Дауда. Он сидел в трусах на кровати. У него появился живот и поседели виски. На тумбочке, рядом с кроватью, стояла бутылка Johnnie Walker и два стакана. Я зашла в комнату и закрыла дверь.

— Ну что, — нервно сказала я, — сильно разжирела?

— Нет, — ответил он. — Отлично выглядишь. И шорты… в твоем стиле.

Я засмеялась. Дауд похлопал по кровати рядом с собой. Я села.

— У тебя ребенок? — спросил он.

Я кивнула.

— Мальчик?

— Нет, — сказала я, опасаясь, что сейчас он спросит: «А кто?»

— Ну и хорошо, — рассудил Дауд. — Будет такая же красивая, как ты.

— Пусть будет красивее, — выразила я свое пожелание.

После этого напряженного разговора мы выпили полбутылки виски, перебрасываясь ничего не значащими фразами, и Дауд наконец осмелился положить руку мне на колено.

— Скучала?

— Ага.

— По мне? — уточнил он.

— По твоему хую, — ответила я.

— Да, — с гордостью сказал Дауд. — Такого ни у кого нет. Может, разденешься? — предложил он после паузы.

Хихикая, как десятиклассница, я разделась.

— А ты не изменилась, — сказал Дауд.

— А люди не меняются. — Я легла на живот и закрыла глаза.

Это было как детский сон, как восстание из могилы, как теплая грусть от утраты, которая уже не причиняет боль. Мы провалялись в постели до обеда, и наши движения, поцелуи, объятия, стоны напоминали не любовное исступление, а, скорее, слаженную механическую работу двух приноровившихся друг к другу мастеров. Обнимая Дауда всем своим исстрадавшимся телом, я не чувствовала злости — обида, терзавшая меня, испарялась, как земная красота, и в тот момент я поняла, как несчастны люди, когда души их шарахаются друг от друга во сне и блуждают в мокрой темноте, подобно неприкаянным призракам. Мы были похожи на бывалых, поживших рыб, закалившихся в боях непримиримого разврата, но сердца наши сохранили наивную надежду, и мы рыскали в глубине, среди атоллов, в поисках тонкой, как струна, удочки — веры, счастья и покоя.

— Неужели все так и закончится? — спросил Дауд, брезгливо стягивая презерватив двумя пальцами. — Неужели ничего не будет? Я вернусь домой, каждый вечер буду засыпать перед теликом, снимать шлюх по пятницам, а ты останешься здесь и будешь…

— А я буду кипятить соски, кормить ребенка, одновременно читая книгу, напиваться в конце недели, делать работу, которая мне отвратительна, шататься по дворам с коляской и умру одинокой сумасшедшей старухой, которая, как бродячая собака, хватала все, но ничего не принесло ей счастья.

— Давай попробуем еще раз, — возбужденно заговорил Дауд (эту короткую речь он, несомненно, заготовил, взяв за образец голливудские фильмы для женщин с уровнем интеллекта Памелы Андерсон). — Почему нет? Что нас держит? Возвращайся ко мне, бери ребенка, и все будет по-старому…

Я взяла (пока только) сигарету и представила себе, что вернусь домой, начну вяло собирать вещи, сбивчиво, не ощущая собственной правоты, объясню папе, почему опять уезжаю в Дейру, Люба проводит меня в аэропорт, а Дауд встретит, и с ребенком на руках я снова войду в этот ужасный дом, где даже январский сквозняк пахнет растлением, где я падала, пьяная, ударяясь о косяки, килограммами нюхала кокаин и по ночам так исступленно сосала член Дауда, что наутро у меня распухали губы. И там, в мглистой, беззвездной ночи, в жаре будет расти моя дочь, так и не научившись читать по-русски, среди таких людей, как Гасан и Роберт, и мы, наверное, наймем няню-индианку, потому как я буду нужна Дауду не для семейной благодати, а во имя неудержимого похабства, ибо скучает он не по мне, а по всем тем мерзостям, которым мы предавались вместе.

Я подумала о том, есть ли у меня право обрекать своего ребенка на жизнь в чужой, чудовищной стране и надеяться, что ее полюбит Дауд, когда родной отец от нее отказался? Имею ли я право променять ее не тронутую людской тщетой душу на растленного Дауда или кого угодно еще, чтобы запираться от нее по ночам и трахаться, кусая угол подушки, чтобы по утрам она наталкивалась в ванной на волосатого подонка, не унявшего стояк, чтобы всю жизнь она ненавидела его за равнодушие, а меня за бессловесное бабье рабство перед ним? И каждый день она будет забитым свидетелем скандалов, похмельной матерной ругани и страшных, как кости, бросаемых оскорблений, она будет бояться и не доверять мне, и никакие гребаные шмотки, золотые сережки и джипы не помогут мне вернуть ее любовь. Да это скорее всего и не будет волновать меня, потому что целыми днями я буду мрачно размышлять о том, что сейчас делает Дауд, какую прошмандовку он ебет в отеле Marina, и, как Азиза, я буду названивать его друзьям, терпеть насмешки и умолять честно сказать, были с ними бляди или нет?

Не приведи Господь, я еще буду на первых порах невероятно горда собой и своей сомнительной властью над сердцем Дауда, а со временем, неумолимо увеличивая количество порций алкоголя в день, я и вовсе забуду о том, что с Даудом меня в свое время соединило не влечение сердца, а половой инстинкт, и вместе нас удерживала не любовь, а общие пороки, которым мы предавались, изнуряя друг друга. Мне и в голову не придет, что мы никогда не любили друг друга, а просто еблись, пьянствовали и жрали наркотики и держались вместе только потому, что пропасти растления в наших душах были приблизительно одной глубины (что, кстати сказать, встречается не так уж часто). И когда мне исполнится лет пятьдесят, мои бедра расползутся, груди отвиснут, а время, как дотошный топограф, нанесет на карту моего лица каждую мерзость, которой я когда-либо занималась, я узнаю от какой-нибудь сволочи, что Дауд содержит двадцатилетнюю хохлушку, и тогда, видит Бог, я наконец пойму, что просрала в своей жизни все и променяла любовь собственного ребенка на похабного Дауда, нуждавшегося не в душе моей, а в дырках на теле. Я с успехом повторю путь своей собственной мамы, и моя дочь вырастет такой же сранью, как я, не видя вокруг себя ничего, кроме разгоряченных алкоголем самцов, как мне, ей будет доступно только отупляющее удовольствие пьянки и потной, впопыхах незастеленной койки, и, как Маргарита, она будет метаться по свету, нигде не находя пристанища, и бесцельно гадить людям.

— Нет, Дауд, — сказала я. — Не стоит.

Глава 8. Берег осени

В четверг позвонил Лев и пригласил на свой день рождения в редакцию «Дня грядущего». Он собирался организовать ласковый междусобойчик, в ходе которого приглашенные должны были пить водку под патриотические тосты, с жадностью закусывать непотрошеной селедкой с газеты и говорить о том, как они ненавидят все эти помпезные столы с салатами и черной икрой в утиных яйцах.

Я начала подлизываться к Любе — после моего внезапного бегства к Дауду она была не в настроении, потому как провела день в циклической смене подгузников и мытья сраной жопы, а когда я наконец вернулась, в бешенстве сказала, что у нее не нашлось времени умыться. Я, правда, честно рассказала ей все, что со мной произошло, и, обдумав мои слова, Люба спросила:

— А ты не боишься превратиться в спятившую клушу?

— Нет, — с уверенностью ответила я. — Ребенку нужна любовь, а не клуша. Знаешь, я видела много клуш, но вот с любовью у них было туговато.

К счастью, после всех моих уговоров, сопровождавшихся зачитыванием вслух самых убедительных мест из книги Спока, Люба сдалась и согласилась остаться с ребенком при условии, что перед уходом я сгоняю за вином. «Три-четыре бутылки, и я буду лучшей няней на свете, — сообщила она. — Когда я выпиваю, я становлюсь добрее».

— Я знаю, — мрачно ответила я. — Слава богу, ребенок спит двадцать часов в сутки.

Я надела черные брюки и печально известную красную блузку от Бетти Барлей. Промучившись час в поисках подходящей обуви, я, видимо, выглядела настолько жалко, что Люба вздохнула, ушла в комнату, где-то порылась и, вернувшись, протянула мне новые туфли от Карла Лагерфельда. «Память о былой роскоши, — сказала она, — береги набойки».

Перед выходом из дома я сняла бигуди (по горькому опыту знаю, что делать это нужно в последний момент), причесалась, накрасила губы и щедро подушилась Chanel Cristalle.

— Ему не жирно будет, этому козлу? — спросила Люба, стоя в прихожей в моем розовом халате с брызгами белых зайчиков.

— При чем здесь он? — Я последний раз взглянула в зеркало и уже собралась уходить, но задержалась в дверях. — Знаешь, — сказала я, — у меня были такие же туфли, но без задника. Они стоили триста долларов, и Дауд купил их мне после того, как мы поругались, потому что я забыла забрать из прачечной его рубашки и утром ему было не в чем идти в офис.

— Вспоминай его почаще, — посоветовала Люба. — Левушка тебе пачки сигарет не купит.

— Он попросит обратно свою зажигалку, — ответила я.

Я вышла на улицу, взяла такси, и, пробиваясь сквозь вечерние пробки, мы поехали в направлении того самого жутковатого дворика, где в глинобитной халупе под снос все казаки, наверное, уже напились и с шашками наголо ломились в «День грядущий». Справа мелькнул Киевский вокзал, фольклорный черный ворон бросил на меня свой быстрый взгляд, и я крикнула:

— Остановитесь!

Таксист остановился и, обернувшись, смотрел на меня удивленно, но с осуждением.

— Девушка, — ему наконец удалось оформить свое негодование в фразу, — вы чего вообще в этой жизни хотите?

— Я хочу выйти здесь, — сказала я. — Не волнуйтесь, я заплачу. — Я протянула ему деньги. — В этой жизни я всегда за все плачу.

Напрочь забыв о том, что нужно беречь Любины набойки, я бросилась к гостинице. Мне было наплевать, что я выгляжу как пьяная потаскуха, — после того как я перестала быть таковой, меня уже не волновало внешнее сходство. Я галопом взбежала по лестнице на пятый этаж, у меня промелькнула мысль, что он может быть с проституткой, но я отмела ее — в конечном счете он продолжал надеяться, что я передумаю, — и рывком открыла дверь.

Дауд лежал на кровати и смотрел телевизор. На спинке стула висел черный пиджак, рубашка, придушенная красным галстуком, валялась на ковре, а на тумбочке стояла бутылка виски и один стакан. Я зашла в комнату и закрыла дверь. Несколько секунд мы молчали.

— Что с тобой? — спросил Дауд, по-хозяйски улыбаясь. — Много выпила?

— Нет, — сказала я. — Немного.

— Остаешься?

— Нет. — Я села на пол и сняла туфли. — Это другое.

Он молчал и смотрел на меня.

— Разумом я понимаю, что ничего у нас с тобой уже не выйдет, — сказала я, сидя на полу и разглядывая набойки на Любиных туфлях, — но тело мое тоскует по тебе, и ждет тебя, и сочится кровью. Я царапаю себя по ночам в бесконечной печали по твоим рукам, мой рот кажется мне пустым без твоего языка, я сжимаю бедра на пустоте, и во сне моя рука принимает черную кошку за твою голову. Я думала, я владею собой, но, когда я увидела тебя, я поняла, что я — это не мое тело, и над ним я не властна. Я пришла к тебе, потому что измучилась, вспоминая тот день, когда мы снова встретились, потому что, оставив меня, ты отдавался во мне, как колокол, и сейчас, когда я ехала на свидание к другому, я вернулась к тебе, чтобы лечь с тобой в постель, ведь…

— Заткнись! — заорал Дауд. — Заткни свой рот, или я ударю тебя.

Я изумленно замолчала.

— Зачем ты пришла и говоришь мне все это? — неистовствовал он. — Я любил тебя, я любил тебя больше всех во всей своей ебаной жизни, а ты, сука, говорила Любе: «Я поражаюсь, как такой тупой человек смог освоить русский язык». Я слышал это. Но ведь ты не считала меня тупым, у тебя на лице было написано, как ты меня любишь, так зачем же ты издевалась надо мной, зачем ты каждый день своей снисходительной мордой показывала мне, что я — только эпизод в твоей великой судьбе? Я брал тебя за руку, и ты морщилась — зачем, я спрашиваю тебя? Я говорил, как скучал по тебе, а ты смеялась. Ты признавалась мне в том, что чувствуешь, только среди ночи, когда я ебал тебя, и чем грубее и омерзительнее я это делал, тем громче ты кричала: «Еще, давай, не останавливайся!» Ты считала меня скотом, но знаешь ли ты, что ты сама превратила меня в скота, и в тот день, когда вы с Любой так страшно меня напоили, я сказал, что мне нужно в офис, но на самом деле я просто ушел и блевал за Любиной дверью, а потом уехал домой. Я безумно любил тебя, если бы я узнал, что ты изменяешь, я бы перерезал тебе горло, я хотел жить с тобой, вместе есть и смотреть телик, но ты хотела острых ощущений, ты хотела, чтобы я был подонком и сволочью, которая думает только о том, как бы скорее тебе засадить.

— Ты настолько соответствовал выбранной мною роли, что часто мне было трудно представить тебя в ином амплуа, — сказала я.

— Что такое «амплуа»? — спросил Дауд.

— Неважно, — ответила я, — раздевайся.

Было уже довольно поздно, когда я, шатаясь (как в старые добрые времена), уходила от Дауда и, остановившись перед дверью, спросила:

— Все, что ты говорил, серьезно?

— А ты поверила? — захохотал он. — Ты ведь, дура, поверила?

— Миленький, — улыбнулась я, — рыбак рыбака видит издалека.

Когда я приехала в «День грядущий», я застала только Льва и самых стойких гостей. Ими оказались Розенблюмка, надеявшаяся, что кто-нибудь ее трахнет, и охранник из книжной лавки. На расчищенном от бумаг столе одиноко грелась бутылка водки, рядом стояло пластмассовое корытце с толстыми кусками докторской колбасы и банка майонеза.

— Да у вас тут пир горой! — Я весело плюхнулась на диван.

— Лизавета! — Пьяный Лев полез целовать меня (очевидно, он назвал меня столь атавистичной интерпретацией моего имени, дабы подчеркнуть перед охранником и Розенблюмкой свою верность дремучей русской старине).

Охранник восхищенно посмотрел на меня и поднес стакан водки.

— Двайте-ж-выпьем! — заплетающимся языком предложил Лев.

Розенблюмка принялась разливать водяру и налила себе больше всех — я еще в первую нашу встречу обратила внимание на то, что она любит выжрать. В мнимом воодушевлении три стакана взмыли вверх, и я, перепугавшись, что они начнут кричать «Долгая лета», спросила, чем мне запить.

— Закусите колбаской, — Розенблюмка с издевкой кивнула на заветренное корытце.

— О нет, — я поморщилась, — я вегетарианка.

Услужливый охранник полез в какой-то ящик и достал начатую бог весть когда бутылку «Колокольчика». Я поняла, что, если осмелюсь произнести в святых сенях «Дня грядущего» слово «пепси», меня начнут выкуривать ладаном — в конечном счете любовь к России в понимании этих уродов выражалась в предпочтении водки виски, «Колокольчика» — «пепси» и патриотических штанов с ширинкой на пуговицах — джинсам. Не дожидаясь тоста (к тому же никто не собирался его произносить, а Розенблюмка уже ополовинила стакан), я опрокинула в себя водку и, не глотая, залила ее выдохшейся водичкой.

Лев лег на живот и положил голову мне на колени. Потом он взял мою руку и начал целовать ее. Так продолжалось минут пять, пока я не спросила:

— Ты что, полагаешь, что этими слюнявыми поцелуйчиками доведешь меня до состояния дикой кошки и я брошусь на тебя в сексуальной истоме?

— Конечно нет, — обиженно ответил Лев и оставил мою руку. — Ты мне не по зубам, с тобой справится только какой-нибудь озверевший чеченец.

— Прости, что ничего тебе не подарила, кроме дочери, — злобно сказала я, — хотя, разумеется, этот подарок еще более бесполезен, чем книга.

— А я как раз подарила книгу, — оживилась Розенблюмка.

— Какую? — тупо спросил охранник.

— Свою, — скривилась она. — Свои стихи.

— Вы все продолжаете… — зевнула я.

У меня даже возникла идея вытребовать у Льва Розенблюмкину книгу и начать с пафосом, раскачиваясь, читать ее стишки, но, поразмыслив, я решила, что это совершенно лишнее, — в конечном счете, она не сделала мне ничего плохого.

— Злая ты сегодня. — Лев встал с дивана и разболтанно двинулся к креслу, где упокоила свои жиры Розенблюмка.

Он сел на грязный, протоптанный русскими патриотами пол у нее в ногах, а она сказала, что купила новые туфельки. «Бесподобная!» — Лев снял с ее ноги туфельку и начал гладить ступню. Розенблюмка победительно взглянула в мою сторону.

— Ты даже не спросишь, как твоя дочь. — Я понимала, что то, что я говорю, бессмысленно и даже глупо, но подлый бес, примостившийся на моем левом плече, шептал, что Льва я вижу скорее всего в последний раз и совсем не лишним будет сказать ему все, что я думаю о бесславном конце наших пафосных отношений. — Тебе просто наплевать на нее, и я гарантирую тебе, что дьявол не поленится и собственной персоной явится, чтобы препроводить тебя в ад.

— Когда ты выпиваешь, ты начинаешь оскорблять меня, — устало произнес Лев. — Как я могу общаться с ребенком, если у его кровати стоят две мегеры с ядовитыми языками?

— А почему вы вообще считаете себя вправе навязывать другим своего ребенка? — встряла Розенблюмка.

Охранник заснул в углу.

— Во-первых, это и его ребенок, — возразила я, — а во-вторых, неужели я похожа на человека, который кому-то что-то навязывает, и тем более Льву? Посмотрите на меня и посмотрите на него. Как вы полагаете, много я могу взять с человека, который ест докторскую колбасу с майонезом, лижет вам ноги и протирает на дощатом полу свои единственные штаны?

— Поймите, — воскликнула она, — не все люди похожи на вас! Дети — это еще не все, что есть в жизни. Таким людям, как я и Лев, нам все это не нужно, мы живем литературой, творчеством… — Судя по всему, Розенблюмка вознамерилась представить меня эдакой расплодившейся мещанкой, а себя — затянутой в черный шелк Зинаидой Гиппиус.

— Наверное, вы правы, — сказала я. — Просто за все время нашего знакомства Лев сотворил только две статьи на колонку, и я не смогла составить должного представления о действительной глубине его творчества. Хотя позвольте, — я решила еще выпить перед уходом и подошла к столу, — в пьяном угаре он признался мне, что пишет роман под названием «Дефлоратор», но, поскольку об этой книге еще не говорят по телевидению, я вынуждена сделать вывод, что она так и не была закончена.

Я выпила водки, запила «Колокольчиком» и двинулась к двери.

— Куда ты? — подскочил Лев.

— Домой.

— Я провожу тебя. — Он наклонился к Розенблюмке и что-то прошептал ей на ухо (наверное, что скоро вернется и будет ее ебать).

Мы вышли на улицу. Было тепло и тихо. Лев остановился и взял меня за руку.

— Не злись, милая, — сказал он.

— Все в порядке, — я бессознательно отодвинулась от него, — просто я не люблю, когда люди с идиотическим апломбом судят о том, о чем не имеют представления.

— Ты о Лоле? — спросил он.

Я кивнула.

— Но она все это знает, — Лев равнодушно зевнул. — В семнадцать или, не помню, восемнадцать лет она родила ребенка и не выдержала, сдала его в детский дом.

Выпучив глаза, я смотрела на него.

— Классно!

— Нет, так и есть. — Лев качнулся. — Она — поэтесса, ей это не нужно.

В такси я думала о том, что человеческое падение не знает глубины и нет дна у души, в которой демоны поселились, как черви в черепе покойника, и жарят змей на тлеющих в ней углях порядочности. Лев, скрывающийся от умственно отсталой жены, плодящий детей и бросающий их, Розенблюмка, отказавшаяся от ребенка, чтобы пить водку, кропать стишки о самоотречении любви и ебаться на прожженных бычками редакционных диванах с верстальщиками-металлистами, — эти люди были омерзительны в своем пугливом ханжестве, в подлой попытке объяснить разврат богемным образом жизни и облагородить его вымученной бездельем поэзией. Они смели осуждать нас, и Лев за глаза называл Любу блядью, а меня — хачиковской подстилкой, и, рыдая, целовал крестик в пасхальном исступлении, бросал пятак в поповскую кружку, а под вечер, улыбнувшись на прощание сыну — «нравственному школьнику», бежал, воровато оглядываясь, на свидание с его учительницей рисования.

Я подумала, что нет ничего гаже скрытого, передоновского разврата, к которому неодолимо тяготели все эти сучата из интеллигентских семей: жить с родной сестрой жены, скабрезничать с няней, подло утаивать копейки на подарочек Розенблюмке, лгать и растлевать слабеньких умом малых сих, а потом театрально греметь о своей грешности в подвальном баре Дома журналиста. Я со стыдом вспомнила, что боялась рассказать Льву о своем прошлом, стеснялась своих пороков и так долго не могла понять, что Дауд и я, Люба, Гасан и моя сестра — мы выглядели едва ли не благородно по сравнению с сукой, отдавшей своего ребенка в дом малютки. Мы по крайней мере были честны друг с другом, сразу обозначая свои цели, мы не лгали и не совращали школьниц, мечтавших попасть на радио, мы упоенно предавались похабству, не предъявляя никаких претензий Господу Богу, и, валяясь в постели с арабами, не просили их нацепить ангельские крылышки. Смертными грехами мы баловали лишь друг друга, но никогда в слабовольном ничтожестве не втягивали в свое непотребное бытие хлопающую глазами Валаамову ослицу, какой была жена Льва, и не пытались оправдать свою мерзость близостью к ее чистоте (обусловленной скорее всего кретинизмом).

Домой я вернулась в крайне мрачном расположении духа.

Моя дочь безмятежно спала, а Люба продолжала пьянствовать.

— Я многое могу понять, — сказала она после моего рассказа о Розенблюмке, — в жизни такое бывает, что иногда и убить мало, но у меня в голове не укладывается, как можно бросить своего же ребенка? Просто тварь поганая.

— Мы с тобой — святые, — заключила я. — Мы — ангелы.

— И что, — спросила Люба, помолчав, — ты больше не хочешь с ним общаться?

— Нет, — сказала я.

— Почему ты всегда так легко отступаешь? — с обидой воскликнула Люба. — Твоя сестра трахнула Дауда, и ты в тот же день убегаешь от него. Этот толстозадый сукин сын наебал тебе ребенка, и теперь ты готова растить его одна, а он — пускай бегает, дальше деток делает!

— А что я должна делать? — поинтересовалась я. — Гоняться за ним с ребенком на руках? Звонить жене?

— Кстати! — Любу осенило. — Если все кончено, так, может, позвоним этой козе? Просто чтобы ему нагадить, чтобы ему не так сладенько было.

— Я не буду звонить, — сказала я. — Это маразм. Я буду чувствовать себя любовницей директора винного завода в Сочи, которая думает, что, если позвонит жене директора, то она от него уйдет.

— А я позвоню, — Люба сняла телефонную трубку. — Мне просто интересно, какое говно у нее в башке.

Мне страшно вспомнить, что́ Люба несла этой кудрявой домохозяйке со светлым и простым именем Елена. Целый час я слушала их разговор по параллельной трубке и не могла понять только одного: почему писклявая Елена не пошлет Любу на хуй и не отключит телефон? Люба говорила от моего имени, и, то ли для того, чтобы Елена не уличила ее во лжи, то ли чтобы сильнее ее унизить, она сосредотачивала внимание не на объективной информации (которая, в сущности, исчерпывалась только тем, что Елене изменил муж и завел на стороне ребенка, — больше сказать было нечего), а на комичных привычках Льва, его манере говорить и прочих мелочах, которые она почерпнула от меня, благодаря моей вечной тоске по деталям.

— Скажи-ка, Ленка, — было слышно, как Люба глотнула вина, — а перед тем, как тебя ебать, он крестик целует?

— Это не ваше дело, — пискнула в ответ Ленка. — Вы для нас посторонний человек.

— А для нас с ним вы — посторонний человек, — не растерялась Люба. — Это правда, что у вас сын — заика?

— Мой сын не заикается! — вскрикнула Елена.

— А мне кажется, заикается, — настаивала Люба.

— Нет, ни капельки.

«Может, ей нечего делать?» — подумала я.

— Ну ладно, — смилостивилась Люба, — поговорим о другом. Ты в курсе, что у меня от него ребенок?

— Я не в курсе.

В таком духе разговор длился еще полчаса. Люба пыталась понять мотивации поведения Елены, но та сама не могла толком ничего объяснить. На все наводящие вопросы она отвечала отрицательно, и получалось, что Льва она не любит, жизнь с ним ее не устраивает, ребенок у нее не заикается, сама она вовсе не дура, и в конечном счете Люба устала ее допрашивать и вынесла однозначный приговор.

— Ты все-таки дура, — сказала она, — и пока на свете есть такие, как ты, всю жизнь просидевшие на жопе у телефона, до года кормившие ребенка из сиськи и ни разу не получившие оргазм, уроды типа твоего гребаного мужа будут безнаказанно делать все, что хотят…

— Но вы, по-моему, сами родили от моего мужа, — возразила Елена.

(Мы с Любой не заметили, как в нашу феминистскую диатрибу вкралось небольшое противоречие: с одной стороны, мы хотели возвыситься над ничего не знающей об оргазме женой Льва, но было совершенно непонятно, зачем мы тогда звоним ей со своих посткоитальных высот, с другой — наши намеки на некую женскую солидарность никак не подтверждало то, что мы оскорбляли не Льва, а Елену и ее тормозившего на согласных сына.)

— Ладно, — Люба сделала вид, что ей невыносимо скучно, и, видимо, уже собралась сказать что-то матерное на прощание и повесить трубку, но тут ее осенило. — Родила-то я родила, — сказала она, — но не от твоего мужа, а он признал моего ребенка, и теперь я вам, суки, восемнадцать лет жизни не дам.

— И что же вы сделаете? — с интересом спросила Елена.

— Я обращусь в прессу! — бушевала Люба. — Я подам на алименты, но хуже того, — она зловеще понизила голос, — я навещу школу твоего заики и открою ребятишкам глаза на то, с кем они сидят за одной партой.

— Ну, — не на шутку разволновалась Елена (она и впрямь была туповата), — это не самая лучшая идея…

— А вот мы и посмотрим. — Люба положила трубку.

Думаю, можно не говорить, что на следующий день позвонил Лев и сказал, что прерывает со мной всякие отношения.

— А я еще вчера прервала их, — сказала я.

— Прощай, — ответил он.

— Даст Бог — свидимся! — успела крикнуть я.

Я сидела на кухне и курила, почти как в тот далекий и, к счастью, безвозвратно ушедший день, когда я ждала, что Лев мне позвонит, но он не делал этого. Я подумала о том, что если прав был прусский педант Георг Гегель и развитие сущностей спиралевидно, то можно констатировать, что очередной виток моей жизни позорно завершился. Но тем не менее я продолжала жить, я курила на кухне и ждала, когда Люба вернется с прогулки с моей дочерью Верой, и в тот момент мне пришло в голову, что женщина — необозрима и неупиваема, как Дон в сезон дождей, ибо с каждым безвозвратно потерявшимся в ней мужчиной она проживает новую жизнь в радости и горе, в богатстве и бедности, в надежде и тоске. Мужчины большей частью своей никчемны, потому что, встречаясь за свой короткий, мышиный век с сотнями и тысячами женщин, всего лишь ковыряются гнутым ключом в замке на двери, которую им не суждено открыть. И когда в мою дверь позвонила Люба и я достала свою дочь из коляски, карманы которой были забиты пивными банками, я подумала о том, что, родив женщину, я выполнила свой долг перед Господом, ибо возвратила ему нетронутой радость мира, каким он его создавал.

Я не знала и никогда не узнаю, куда все мы шли, что ожидало нас в дни бесконечных первых встреч, когда соприкасались взгляды и душам открывалась обитающая в них бездна тишины и страдания духа. Невозможно сказать, насколько значимыми были принимаемые нами решения и поступки, которые мы совершали, но если верно, что путь человека, покидающего рай, — это бесцельное блуждание в паутине чужих и враждебных воль, если выбор, который он делает, — это бесплодная попытка различить добро и зло во мраке небытия, то верно и то, что сам Господь бросает нас, как свинцовые шарики, на дорожки пластмассового лабиринта, половина из которых ведет к тупику.

Кто знает, может, мы и впрямь все когда-нибудь встретимся, в аду или в книге, и устало улыбнемся друг другу, ведь быть героем повествования довольно скучно, так как во всех книгах происходит в конечном счете одно и то же. Художник, как мокрую жилу, вытягивает из человека какую-то одну черту, и в одномерном пространстве текста ее оказывается вполне достаточно, чтобы демонстрировать личность. Литература, в сущности, была и остается комедией характеров, а имена героев если не коррелируются с их основными достоинствами и недостатками, то довольно просто соотносятся с реальными прототипами. Что и говорить, книга, рожденная совокуплением ума и воображения, придает жизни подчас трагический смысл, которого в самой жизни нет.

Послесловие

Закончилось еще одно лето, а я продолжаю заниматься все той же хуйней — ничуть не поумнела и не набралась жизненного опыта. Моя жизнь теперь, конечно, скучновата, ведь целыми днями я учу свою дочь говорить, а по вечерам бессильно падаю перед теликом. «Быть матерью — тяжелый труд», — говорит папа, уходя от меня после новостей и оставляя на кухне рыбьи скелеты, пакеты с недоеденными чипсами и пустые бутылки из-под пива, которые он зачем-то ставит на подоконник.

Из «Голоса общественности» я, разумеется, уволилась и теперь работаю в рекламном агентстве, где меня заставляют придумывать «смешные» монологи использованных тампаксов и собирать оригинальные идеи для раскрутки силиконовых сосок. Надо признаться, я продолжаю сотрудничать с Хункарпашой, и в данный момент заканчиваю работу над текстом, который назвала «Оргазм в мессершмите» (милитаристская тема не дает мне покоя). Хункарпаша (я подозреваю, что пишу всю эту похабную парашу исключительно для его личного пользования), правда, попросил меня подумать над восточным преломлением сексуальности: сераль, киоск, публичная кастрация и так далее, и в моей безумной голове уже созрела идея своего рода трилогии под общим названием «Неутомимый Хасан».

Люба окончательно свихнулась на детях и бегает по гинекологам, которые за деньги составляют для нее прогрессивные графики зачатий (особенно преуспел в этом Сергей Александрович). Наконец она нашла для себя убедительное оправдание того, почему спит со всеми подряд («Я хочу забеременеть, я хочу, чтобы у меня была такая же девочка, как у тебя», — говорит Люба, и я надеюсь, что все у нее получится).

Кто бы мог подумать, что мы превратимся в таких неисправимых, презренных куриц, — когда я подбиваю Любу на то, чтобы пойти в бар и «познакомиться с ребятами», она сначала тупо смотрит в график зачатий, а потом говорит: «Хватит, мы с тобой хорошо побесились — пора подумать о детях!» В сущности, она права, ведь ничего нового узнать нам уже не суждено (по крайней мере, в плане знакомства с ребятами).

Дауд уехал в Дейру. Время от времени — преимущественно когда пьяный — он звонит мне, и мы очень мило болтаем. Думаю, я съезжу к нему следующим летом, ведь, в конечном счете, мы не так уж плохо жили, да и глупо расставаться с одним из немногих мужчин, кроме папы, кто тебе не отвратителен.

Что касается Льва, то он куда-то сгинул, и я надеюсь, что он повесился. Его папаша недавно потряс общественность очередным бессвязным, перегруженным физиологизмами и цветовыми метафорами романом, и его даже показывали по телевизору. Самое ужасное было в том, что одним утром я включила радио и услышала, как он рассуждает в прямом эфире о непреходящих ценностях семьи и брака. Я представила себе этого лицемерного бородавочника и плюнула в приемник, а потом почувствовала себя полной дурой — глупо плевать в собственный приемник, даже если из него блеет Бамбаев.

Не знаю, что будет дальше и сколько я еще продержусь, но две вещи в этой долбаной жизни я усвоила точно. Первая касается того, что, если когда-нибудь раздастся звонок и, открыв дверь, я увижу на пороге свою сестру, я скажу: «Убирайся вон, никчемная сука!» — а вторая связана с тем, что рано или поздно все это мне смертельно надоест, и я возненавижу свой синий сарафан в горошек и туфли на низком каблуке. Тогда я просто наберу номер Хункарпаши и скажу в трубку: «Здравствуй, Пашка, я тут подумала, не захочешь ли ты купить мне шубу, чтобы я прыгнула в нее голая, с ребенком на руках? Ты бы мог увезти меня в Фамагусту, и мы будем жить среди каменных черепах и бойцов „Аль-Каиды“, пить арак, жарить кебаб, а по ночам я стану рассказывать тебе сказки, не менее интересные, чем „Смертельный секс Джекоба“. Ну так как, дорогой, ты хочешь?»

Примечания

1

Деловое приглашение (англ.).

2

Столовая (англ.).

3

Мечети (англ.).

4

Деньги (англ.).

5

Мадам, я полагаю, вы сами знаете, как вы красивы. У меня есть одно предложение для вас. Три дня, в любой момент, когда бы я вам ни позвонил, вы должны будете прийти сюда и трахаться со мной. На второй день вы сможете забрать это пальто, и оно будет вашим. Если этот разговор оскорбителен для вас, просто скажите мне, и я не произнесу больше ни слова (англ.).

6

Все в порядке (англ.).

7

Соглашение (англ.).

8

В самых маленьких стаканчиках (англ.).

9

Дорогая (англ.).

10

Лосось (англ.).

11

Ты понравился ей… Да, сладенький, она мне сказала (англ.).

12

Конечно, это стоит купить, но… (Англ.)

13

Арабский кальян (англ.).

14

Комната (англ.).

15

Очень важная персона (англ.).

16

Милый (англ.).

17

Можешь пойти в столовую и посмотреть на пустые тарелки (англ.).

18

К какому другу, ты скажешь мне, сладенький? (Англ.)

19

Гасан приглашал на свою яхту. Она что, не понимает по-английски? (Англ.)

20

Нет, милый, она говорит только по-русски (англ.).

21

…не хотите приехать? (Англ.)

22

Не сейчас, детка… возможно, вечером, сейчас мы уезжаем (англ.).

23

Вежливый (англ.).

24

Креветки гриль (англ.).

25

Детка, расслабься (англ.).

26

Ты пьян, дорогой (англ.).

27

Это Люба (англ.).

28

О, Люба. Она очень веселая! (Англ.)

29

Вы можете трахаться здесь (англ.).

30

Только после вас (англ.).

31

Без проблем (англ.).

32

Испанские корни (англ.).

33

Твоя сестра — фантастическая женщина… Мне кажется, я влюбился (англ.).

34

Поздравляю… Но сейчас она, кажется, немножко не в форме (англ.).

35

Что ты сделал с ее одеждой? (Англ.)

36

Сейчас только пять часов утра, и у меня появилось ощущение, что всем нам немного скучно. Давайте споем что-нибудь (англ.).

37

Я хочу «Очи черные». Я без ума от этой песни (англ.).

38

Дорогая, переведи, что я прошу ее спеть «Веселья час» (англ.).

39

Детка, все в порядке, ничего не произошло. Мы на яхте с Лизой и Даудом (англ.).

40

Что она сказала? Я не понимаю этот ебаный язык (англ.).

41

Испанская гитара (англ.).

42

Настоящее сафари (англ.).

43

Как водка? (Англ.)

44

Отличная (англ.).

45

Вы — Люба? (Англ.)

46

Вы сейчас заняты? (Англ.)

47

Может быть, я войду? (Англ.)

48

Искусство вечно, а жизнь коротка (лат.).

49

Лучшему (англ.).

50

Начало любой мусульманской молитвы. (Примеч. авт.)

Content

Открытие удочки

Глава 1. Явление Маргариты

Глава 2. Четыре истории

Глава 3. Good-bye, Дубай

Глава 4. Моя новая жизнь

Глава 5. Лев in love

Глава 6. Господь даровал живот

Глава 7. Искушение гинекологией

Глава 8. Берег осени

Послесловие

Примечания