Анатолий Емельянов

Год — тринадцать месяцев

(сборник повестей и рассказов)

Год — тринадцать месяцев

Повесть

1

Юля ждала Сетнера Осиповича.

Обещал к двенадцати приехать, а вот все еще нет. Конечно, дорога неблизкая — сто с лишним километров в один конец, но ведь машины теперь быстрые, дороги гладкие. Правда, в пути может случиться всякое…

Председатель колхоза отправился посмотреть новый животноводческий комплекс в одном из колхозов неподалеку от Чебоксар. Чего бы, кажется, смотреть, не мало он их перевидал, но такой уж он въедливый мужик: как узнает, что где-то делают что-то новое да интересное, на месте ему уже не сидится, надо посмотреть своими глазами, потрогать своими руками. Вот и сегодня в пять утра уехал. А тут срочные документы в банк нужно подписывать!..

Документы документами, но у главного бухгалтера Юли Сергеевны сегодня еще и особый день: приехал в короткий солдатский отпуск племянник. И вот как на работу идти, прибегает сестра Наталья: «Помоги стряпать, вечером гости соберутся, мне не управиться одной, а ты посвободней!..» И помочь надо, и племянника своего любимого посмотреть, да тут же и обида на сестру: «ты посвободней»! И ведь не одна сестра так рассуждает. Все это, конечно, не новость, да обидно. Судить о чужой работе или чужой жизни — милое дело. Недаром говорится, что у соседа и курица с гуся, и жена — царевна. Вот и о Юле рассуждают: сидит себе, на машинке щелкает, даже считать не нужно, только записывай! А то, что работу и домой брать приходится, и по воскресеньям всякими отчетами да ведомостями заниматься, этого никто не видит и видеть не желает…

Вот так с обидой думала Юля Сергеевна, поджидая в конторе председателя. Когда ждешь, это уж непременно: обиды, огорчения и всякая досада в сердце лезут. Кажется, уж все давно забыто, а чуть заденешь, и так душа заболит, будто вчера все было. По старому обычаю чувашей хозяйство родителей переходит в наследство младшему сыну, а если нет сына, то младшей дочери. А Юля в семье была младшей. Но ведь обо всем этом до поры до времени и не знаешь! А время пришло: Наталья вышла замуж, привела в дом мужа, и когда померла мама, то Юля оказалась вроде бы лишней. И вот каждый божий день то в шутку, то со злостью старшая сестра шпыняет: «Когда замуж-то выйдешь?» Или еще так: «Смотри, в старых девах останешься!» Но… Как там в песне поется: «Любимая выйдет за любимого, а за нелюбимого кто же выйдет?»

Ее любимый далеко уехал. Далеко уехал да так и забыл про нее: слышала Юля, что закончил Алексей институт, женился на городской красотке, работает инженером… Иногда с веселым отчаянием посмеивалась: эх, да не сошелся ведь свет клином на нем, есть же и другие ребята!.. А как доходило до сватовства, так будто сердце в груди каменело, язык не поворачивался сказать «да»… И Наталья шипела как гусыня: «Какого рожна тебе еще надо? Прынца? Прынцы только в сказках бывают. Или золотом покрашенного? Таких у нас пока еще нет!..»

Слышать каждый день такие попреки и нравоучения старшей сестры стало невмоготу, и уехала Юля на курсы бухгалтеров — лишь бы глаза не видели злую сестру да толстогубого зятя. Так она и ушла насовсем из родного дома. Не думала она ни о каком наследстве, не думала, что дом ей принадлежит, но в деревне только и разговору было: «Выжила Наталья младшую, выжила!..» И эти разговоры окончательно рассорили их тогда…

Но давно уж это все было, давно. Вот и старший сын Натальи приехал в отпуск из армии, а скоро и совсем вернется домой, — как время торопится! А давно ли Юля качала его зыбку!.. Когда Юра подрос и стал бегать в школу, покупала племяннику книжки, школьную форму, портфели, а часто и в школу на родительские собрания ходила вместо матери. У старшей сестры опять шутки: «Вот до чего дожила: родной сын мать ни во что кладет! Одна тетя Юля на языке!» Но в шутках этих — плохо скрываемая ревность. И в армию Юра уехал, каждую неделю письма писал… И правда, теперь кажется Юле Сергеевне, что нет у нее на земле роднее и дороже человека, чем племянник Юра. За него и сестре язык ее злой прощает, да и только подумает о Юре, о его будущей жизни, о том, как придет из армии, как женится на хорошей девушке, как дети пойдут — считай, внуки ее! — и свое одиночество уже не так горько и тоскливо…

Да на ту же сестру посмотреть, на жизнь ее… Все, кажется, есть: и дом, и муж, и дети, а ведь только и жили дружно да мирно что первые года три… А потом молодой губастый муж начал и по сторонам посматривать, к вдовушкам в гости запохаживал, вино попивать начал. И поднялась в доме ругань да драка. После таких скандалов жизнь хотя и налаживалась на старый лад, но разбитую чашку как не склеивай, трещины остаются, а память — не кофта, ее не выстираешь да на солнышке не высушишь… Нет, чем жить посмешищем в деревне, лучше уж в старых девах остаться.

Так Юля Сергеевна в ожидании председателя думает да себя успокаивает.

Комната главного бухгалтера помещается в правлении колхоза на втором этаже — угловая, просторная, в три окна. Не пожалел Сетнер Осипович аппартаментов для Юли Сергеевны! Но не так прост председатель. Самого часто не бывает, и в такие дни у главного бухгалтера сразу прибавляется работы и посетителей, люди идут с самыми разными вопросами, и зачастую в этих самых аппартаментах устраиваются самые настоящие собрания и совещания. Впрочем, в новом правлении никто не может пожаловаться на тесноту. Партком, диспетчерская, радиоузел… Окна широкие, новая отличная мебель… Председатель в своих поездках высматривал, кажется, не только сенажные башни и комплексы, но и то, как у кого устроено в конторе. И вот привез откуда-то из Латвии проект. «У нас все будет по высшему классу, а контора — это лицо колхоза!» О председательском кабинете, где Сетнер Осипович бывает, правда, редко, не приходится и говорить. А незнакомый, приезжий человек просто робеет в первую минуту: паркетный пол блестит, ковер, шторы, — не к министру ли попал? Худо ли, хорошо ли это, когда еще в колхозе и то надо строить, и другое, но только знает Юля Сергеевна, что колхозники не осуждают Сетнера Осиповича за этот размах, но втайне гордятся даже и любят перед гостями прихвастнуть: вот, мол, у нас как, полюбуйтесь!..

В таких роскошных колхозных и совхозных конторах и есть, может быть, свой смысл. Во всяком случае, Сетнер Осипович уверяет, что внешняя обстановка, чистота и красивая мебель сами по себе уже воспитывают людей. Но что-то не слишком заметно, чтобы нравы шигалинцев сильно изменились. Как топали в старое правление в грязных сапогах, так и здесь по паркету грязь развозят. Да вот и сейчас Юля Сергеевна слышит: кто-то с песней поднимается на второй этаж. Не иначе — пьяный.

В табуне семь коней, у меня конь один, —

пел сиплый жалобный голос, —

Да сумею ли я привезти лесу на новый дом?

Моих недругов семь, а я всего лишь один,

Да сумею ли я всех один одолеть?..

Этого артиста да не узнать! Юля Сергеевна даже поежилась, представив хмельного Хелипа Яндараева, — не иначе как сюда он и идет…

— Салам, Юля, цветок наш шигалинский! — заулыбался в дверях Хелип.

Юля Сергеевна ничего не ответила, но это не смутило Хелипа. Бочком, выставив правое плечо вперед, он не очень твердо направился к Юле, Хелип и трезвый ходил вот так же — бочком, словно побитая собака, и оттого бывал еще неприятней. Сейчас она искоса быстро взглянула на Хелипа. Худой, высокий, плоскогрудый, лицо восковое, белки выпуклых глаз красны, точно он три ночи не спал, но принарядился необычно: и голубая рубашка, и праздничные брюки, и штиблеты…

— Салам, наша хозяюшка! Давайте вашу ручку!.. — И широкие, как лопаты, ладони тянутся к ней через стол. И таким противным сивушным духом несет, что Юля брезгливо заслоняется от Хелипа.

— Чего пьяный шляешься? Или делать нечего среди бела дня?

— Разве пьяный я? — удивился он. — Разве от одного стаканчика, который поднесла мне Наталья, твоя сестра, мужчина может опьянеть? Да и как я мог не выпить, когда такой день!..

— Если выпил, так нечего шляться по правлению, — строго сказала Юля Сергеевна.

— Куда же мне идти? Чай, я — колхозник, имею право.

— Вот и приходи трезвый, если ты колхозник, а не праздный бродяга.

— У меня, Юля Сергеевна, может быть, срочный вопрос, а?

— Что за вопрос?

— Выпиши аванс тридцать рублей, а?

— Ты уже столько взял авансом, что, если так будешь работать, за год не отработаешь.

— Последний раз прошу, Юля, цветок ты наш!..

Юля Сергеевна махнула рукой и отвернулась.

— Даю слово, клянусь!.. — продолжал умолять Хелип.

— Ты уже и так пьяный, зачем тебе еще аванс?

— О, хоть я и пьяный, но совесть у меня трезвая! — с жаром воскликнул Хелип. — Посуди сама: меня угостили, как человека угостили, вот и я хочу Юрку угостить. Они ко мне добром, а я, выходит, к ним горбом? Не такой человек Яндараев, Юля Сергеевна, — с обидой добавил Хелип.

Артист! Он всегда умел разжалобить, всегда так ловко обставлял свои просьбы, что и отказать уже было невозможно. Юле Сергеевне и сейчас было как-то жалко его, она даже не могла прямо посмотреть на его худое желтое лицо, в переполненные страданием глаза. Но все это было ей знакомо.

— Приходи, Хелип, трезвый, тогда и разговор будет об авансе, — жестко говорит она, потом решительно встает, отворяет дверь и чуть ли не выталкивает Хелипа в коридор. Но дверь снова отворяется, и Хелип, насмешливо прищурясь, прямо глядит в глаза Юле Сергеевне.

— Правду говорили предки: если в доме старая дева, то не нужна и собака! — спокойно и трезво выговаривает он, поворачивается и идет прочь по коридору, идет, как старик, сгорбившись и волоча ноги, словно бы всей силы и было у него, что оскорбить.

Юля Сергеевна чувствует, как влажнеют глаза, а обида, нанесенная пьянчужкой, застревает комком в горле. И не проглотить его, и сама боль как будто каменеет в груди… Старая дева!.. И кажется ей, что нет на свете прозвища более обидного, более унизительного. Всякий раз она старается обрести чувство равнодушного пренебрежения к подобным оскорблениям, но ничего не получается. Да и вот что горько: оскорбляют такими словами только ничтожные, только глупые людишки вроде этого пьянчужки Яндараева! За рюмку водки он и отца родного не пожалеет. Недаром же от него ушла жена с двумя детьми…

Так мало-помалу успокоила себя Юля Сергеевна, вроде бы как уговорила не расстраиваться, не обращать внимания на эти мелочи. Черт с ним, с этим Яндараевым! Надо было выписать аванс, — запоздало думает Юля Сергеевна, — пускай пропивает! Да и свои бы отдать, спокойней бы было… Если человеку нравится катиться в яму, так пускай катится!..

Но такая злость оставляет на душе оскомину, и когда сердце немного поостынет, о том же Хелипе думается и другое. Ведь золотые руки у человека: в районе такого каменщика да печника не сыскать! Сейчас люди строятся, и такие, как Хелип, нарасхват. Кирпичи поднесут, раствор поднесут, а мастер — только знай клади! А через каждый час работы — стопочка с закуской, угощайся, дорогой мастер, пей на доброе здоровье! Вечером, когда работа кончена, тут уж стопочкой не обходится: мастер пьет столько, сколько душа его желает. Вот так через свои золотые руки и сделался Хелип настоящим алкоголиком. Заработать денег — заработает, но выложил углы, получил деньги, и отправляйся на все четыре стороны. А куда ему идти? Глядишь, на другое утро и начинает пропивать свои денежки с теми же мужиками, которые вчера подавали ему раствор и кирпич.

И вот посмотришь на этих мужиков, и горе берет. Ведь каждый из них и муж, и отец. Но бедные жены, бедные дети!.. Так не лучше ли одной век коротать, чем с таким мужем маяться да стыд принимать?!

И тяжело вздохнув, она вытирает душистым платочком глаза и начинает сосредоточенно перебирать бумаги. Это ведомости на оплату. Когда стали работать по совхозным нормам, то первые два года девушки в бухгалтерии делали много ошибок, и каждую ведомость приходилось Юлии Сергеевне проверять. Сейчас привыкли, ошибаются редко, но контроль вошел в привычку.

— Если выпил, так нечего шляться по правлению, — строго сказала Юля Сергеевна.

— Куда же мне идти? Чай, я — колхозник, имею право.

— Вот и приходи трезвый, если ты колхозник, а не праздный бродяга.

— У меня, Юля Сергеевна, может быть, срочный вопрос, а?

— Что за вопрос?

— Выпиши аванс тридцать рублей, а?

— Ты уже столько взял авансом, что, если так будешь работать, за год не отработаешь.

— Последний раз прошу, Юля, цветок ты наш!..

Юля Сергеевна махнула рукой и отвернулась.

— Даю слово, клянусь!.. — продолжал умолять Хелип.

— Ты уже и так пьяный, зачем тебе еще аванс?

— О, хоть я и пьяный, но совесть у меня трезвая! — с жаром воскликнул Хелип. — Посуди сама: меня угостили, как человека угостили, вот и я хочу Юрку угостить. Они ко мне добром, а я, выходит, к ним горбом? Не такой человек Яндараев, Юля Сергеевна, — с обидой добавил Хелип.

Артист! Он всегда умел разжалобить, всегда так ловко обставлял свои просьбы, что и отказать уже было невозможно. Юле Сергеевне и сейчас было как-то жалко его, она даже не могла прямо посмотреть на его худое желтое лицо, в переполненные страданием глаза. Но все это было ей знакомо.

— Приходи, Хелип, трезвый, тогда и разговор будет об авансе, — жестко говорит она, потом решительно встает, отворяет дверь и чуть ли не выталкивает Хелипа в коридор. Но дверь снова отворяется, и Хелип, насмешливо прищурясь, прямо глядит в глаза Юле Сергеевне.

— Правду говорили предки: если в доме старая дева, то не нужна и собака! — спокойно и трезво выговаривает он, поворачивается и идет прочь по коридору, идет, как старик, сгорбившись и волоча ноги, словно бы всей силы и было у него, что оскорбить.

Юля Сергеевна чувствует, как влажнеют глаза, а обида, нанесенная пьянчужкой, застревает комком в горле. И не проглотить его, и сама боль как будто каменеет в груди… Старая дева!.. И кажется ей, что нет на свете прозвища более обидного, более унизительного. Всякий раз она старается обрести чувство равнодушного пренебрежения к подобным оскорблениям, но ничего не получается. Да и вот что горько: оскорбляют такими словами только ничтожные, только глупые людишки вроде этого пьянчужки Яндараева! За рюмку водки он и отца родного не пожалеет. Недаром же от него ушла жена с двумя детьми…

Так мало-помалу успокоила себя Юля Сергеевна, вроде бы как уговорила не расстраиваться, не обращать внимания на эти мелочи. Черт с ним, с этим Яндараевым! Надо было выписать аванс, — запоздало думает Юля Сергеевна, — пускай пропивает! Да и свои бы отдать, спокойней бы было… Если человеку нравится катиться в яму, так пускай катится!..

Но такая злость оставляет на душе оскомину, и когда сердце немного поостынет, о том же Хелипе думается и другое. Ведь золотые руки у человека: в районе такого каменщика да печника не сыскать! Сейчас люди строятся, и такие, как Хелип, нарасхват. Кирпичи поднесут, раствор поднесут, а мастер — только знай клади! А через каждый час работы — стопочка с закуской, угощайся, дорогой мастер, пей на доброе здоровье! Вечером, когда работа кончена, тут уж стопочкой не обходится: мастер пьет столько, сколько душа его желает. Вот так через свои золотые руки и сделался Хелип настоящим алкоголиком. Заработать денег — заработает, но выложил углы, получил деньги, и отправляйся на все четыре стороны. А куда ему идти? Глядишь, на другое утро и начинает пропивать свои денежки с теми же мужиками, которые вчера подавали ему раствор и кирпич.

И вот посмотришь на этих мужиков, и горе берет. Ведь каждый из них и муж, и отец. Но бедные жены, бедные дети!.. Так не лучше ли одной век коротать, чем с таким мужем маяться да стыд принимать?!

И тяжело вздохнув, она вытирает душистым платочком глаза и начинает сосредоточенно перебирать бумаги. Это ведомости на оплату. Когда стали работать по совхозным нормам, то первые два года девушки в бухгалтерии делали много ошибок, и каждую ведомость приходилось Юлии Сергеевне проверять. Сейчас привыкли, ошибаются редко, но контроль вошел в привычку, да и у самой на душе спокойнее: кому-то переплатили, кому-то недоплатили… Обычно из-за этих мелких ошибок на собраниях поднимается шумиха, всякие нарекания за плохую работу бухгалтерии.

Моих недругов семь, я всего лишь один, —

доносится с улицы песня Хелипа, —

Да сумею ли я всех один одолеть?..

Вот, и она попала в недруги бедного Хелипа! Юля Сергеевна улыбается, но улыбка получается горькой. Гнев уже прошел, как грозовая туча, и теперь в душе у нее рождается тихая жалость к этому человеку. По сути дела, Хелип — добрый и робкий. Когда трезвый, то правление колхоза обходит стороной — так боится он попасть ненароком на глаза Сетнеру Осиповичу. И только когда выпьет — расхрабрится…

Ну вот, понесло в другую сторону! Впору бежать за Хелипом вдогонку да свои деньги отдать! Нет уж, лучше ходить в старых девах, чем срамиться с мужем-алкоголиком да убирать за ним грязь. Да, испортились иные мужики, совсем испортились. Одно у них теперь на уме: найти работенку полегче, денег хапнуть побольше, выпить да закусить, а как там в колхозе или в своем хозяйстве — это их не касается, все на плечи бедной жены брошено. А чувашки — они работящие, двужильные, тянут этот воз, все терпят… И вот что еще удивительно: чем лучше люди живут в деревне, тем труднее с ними. Хорошо еще, что у Сетнера Осиповича твердая и решительная рука, два раза он ничего не повторяет. Сказал на собрании: кто во время сева, жатвы и уборки будет пьянствовать и прогуливать, тот лишится тринадцатой зарплаты. Сказал спокойно, но каждый знает, так оно и будет. И так оно и есть. Ни на что не смотрит председатель: сват или брат в гости приехал, а приказ нарушил — будьте любезны!..

Однако что же он не едет? Уже и на обед пора, вон уже захлопали двери в правлении, застучали каблуки — девушки на обед побежали. И тут она увидела — катится по дороге маленькая машина, а за ней высоко поднимается туча пыли. Пригляделась. Так и есть, председатель!..

Машина, вздымая тучу пыли, подкатывает к правлению, а Юля Сергеевна спешит вниз.

Они встречаются на первом этаже.

Сетнер Осипович, не давая ей и рта раскрыть, говорит:

— Зайдем ко мне, разговор есть. — И распахивает перед ней дверь своего кабинета.

Юле Сергеевне кажется, что у председателя от нее нет секретов. Хотя он и сам бывший финансовый работник и прекрасно разбирается в этих делах, однако всякое серьезное дело он непременно обсудит с ней. Да и людям напоминает: «Юля Сергеевна моя правая рука». И от этой похвалы, сказанной при посторонних, Юля Сергеевна вспыхивает, как девчонка.

Сегодняшняя его поездка была вынужденной и важной. Дело тут вот в чем. Еще в прошлом году бюро райкома партии и райисполком приняли совместное постановление, в котором и записали: построить в колхозе молочный комплекс на восемьсот дойных коров. Районные власти объясняли это свое решение тем, что, мол, этот колхоз в районе самый богатый, на счету, дескать, свободных денег больше двух миллионов, так что извольте строить, даже и в долги к государству не нужно залезать. Тем более колхоз не принимает долевого участия в строительстве межрайонного свиноводческого комплекса. Между тем как даже отстающие колхозы берут в долг и строят, потому что не хотят отставать от веяний времени. Но вот товарища Ветлова почему-то словно бы и не касается веяние времени, капризничает товарищ Ветлов, хочет остаться со своими миллионами в стороне от всех!.. Но раз уж ты остался в стороне, строй у себя, строй животноводческий комплекс на восемьсот дойных коров, подай пример другим, будь любезен, вот и постановление тебе, чтобы не сомневался!..

Сетнер Осипович на первых порах и сам загорелся этой идеей. Но верный своему правилу: семь раз отмерь, один отрежь, — поехал посмотреть, как живут-здравствуют такие комплексы в других местах. Съездил в Молдавию, съездил в Пензенскую область, потом в соседнюю Марийскую республику наведался… И чем больше смотрел на эти комплексы, тем становился задумчивее да мрачнее. Что-то никак не сходилось в размышлениях Сетнера Осиповича относительно этих комплексов, и никак он не мог принять окончательное решение, тянул время, словно все чего-то ожидая. И дождался: вчера вызвали на бюро райкома партии. Видно, там получился разговор крутой, ведь районные власти в таких случаях шутить не любят. Закончилось дело на бюро тем, что Сетнеру Осиповичу дали неделю сроку на заявку для проектирования. Видимо, был какой-то высший интерес в том, чтобы заставить председателя Ветлова подчиняться принятому решению. Но пока не может понять этого «высшего интереса» Сетнер Осипович. Он хорошо знает, что если не исполнит решения, то на следующем бюро с него строго спросят, ни на что не посмотрят, ни на какие прежние заслуги… Но характером Сетнера Осиповича бог не обидел. Юля Сергеевна хорошо знает, что чем больше трудностей, тем живее, энергичнее он, даже веселее!..

— Садись, Сергеевна, — говорит председатель стоящей возле стола Юле и большими, карими, выпуклыми глазами смотрит на нее, словно пытаясь разглядеть что-то у нее там, в самой душе. Но Юля Сергеевна уже привыкла к такому взгляду.

— С пользой съездили? — спрашивает она.

Сетнер Осипович отвечает загадочной улыбкой, молча кладет руки на стол, сжимает пальцы в кулак да разжимает и вдруг спрашивает:

— Помнишь, Сергеевна, притчу о попе-скряге?

Что за притчу? Много сказок слыхала она еще в детстве о попах, но о которой спрашивает председатель? И на всякий случай отвечает:

— Нет.

— Ну так послушай! Жил-был поп, но такой скупой, что не только в Чувашии, но и по всей России скупее не было. А денежки, ты думаешь, копил? Земли у бедных крестьян по всей округе скупал. Трех работников держал, и работали они у него день и ночь, да и то не справлялись. Приходилось попу нанимать поденщиков. Нанимать-то нанимал, да расплачивался в половину того, о чем уговор был. Вот однажды подошло время жатвы. Земли много, насеяно много, хлеба уродились, делать нечего — надо опять нанимать работников. Едет в одну деревню, едет в другую, но народ уже знает, какой он скряга, и никто к нему не идет. Отчаяние попа взяло. Что делать? Тут приходит к нему один старик, которого он не раз обманывал. Судили-рядили, договорились на двадцати пяти рублях. Запрягает поп лошадь и отвозит старика на дальнее поле. Первым делом сварил старик обед, поел и лег спать. Просыпается вечером, сварил опять каши, поел — да и снова на бок. Так неделю прожил и ни горсточки не сжал. Кончились у старика харчишки, приходит он к попу.

— Батюшка, — говорит, — я все сжал, давай денежки.

А скряге так жалко отдавать двадцать пять рублей! Он и так и эдак уговаривает старика: деньги, мол, нынче в цене, то да се, и насилу отдал двадцать рублей. Старик денежки подальше прячет, и крестится, и просит бога: «Господи, поставь сжатые мной хлеба снова на стерню!» А поп ликует! Он-то хорошо знает: молись не молись, проси бога не проси, а помощи не дождешься. Запрягает он лошадь и на радостях летит на дальнее поле. Глядь, а оно стоит нетронуто! Чешет поп в затылке и кается: «Зря пожалел пятерку!..»

Сетнер Осипович умолкает и с лукавой улыбкой посматривает на Юлю Сергеевну, словно спрашивая: «Поняла намек?» Но Юля Сергеевна ничего не поняла. Правда, эти присказки ей не в диковинку, но никогда не угадаешь, куда клонит председатель. Даже и пытаться отгадывать не стоит. Да скоро и сам не утерпит — все откроет.

— Мне в райкоме партии говорят: поезжай в «Восход», посмотри у них молочный комплекс, прекрасный, мол, комплекс! И нечего искать за тридевять земель, если у себя есть. И не тяни, говорят, резину, на будущий год включаем твой комплекс в план подрядных работ. Ну вот приехал, смотрю… Издалека поглядеть — не то завод, не то город. А обошелся им этот комплекс на шестьсот голов в два миллиона. Не комплекс, а крепость: все из железобетона, и стены, и потолки, и крыша, и забор даже из плит. Для раздачи кормов — транспортеры, навоз убирать — транспортеры, сплошная механизация, короче говоря.

— А дойка? — спросила Юля Сергеевна с восхищением.

Сетнер Осипович весело засмеялся:

— Ну, дойка — это само собой! Молоко по трубкам идет прямо из-под коровы в молочный танк для охлаждения.

— Охлаждение! Сколько мы теряем по сортности из-за того, что у нас охлаждения нет!..

— Ты подожди, не торопись, слушай дальше. Транспортер, говорю, для раздачи корма проработал три дня и встал. И до сих пор ремонтируют. Транспортер для чистки навоза проработал три месяца и встал, ремонтируют, но этот скоро обещают пустить. Видишь, какая механизация? А в колхозе ихнем, как и у нас, нет даже инженера…

— Да, механизация очень сложная, — смущенно сказала Юля Сергеевна.

— Негодная механизация! — решительно заявил Сетнер Осипович, — Никудышная механизация. В сельском хозяйстве хорошо то, что просто и надежно, как тележное колесо. А разводить сложности при современных возможностях — это самое никчемное дело. Навозохранилище зарыто в землю, как подвал. И как взять эту жижу из подвала и куда она? — этого никто не знает. И вот колхоз остался без навоза, потому что навоз — это, как тебе известно и как известно даже малому шигалинскому ребенку, еще и подстилка для коровы, если его перемешать с соломой. Но на комплексе солома не полагается — транспортеры не будут работать. И вот я спрашиваю: «Во сколько вам обошлось навозохранилище?» В сто тридцать тысяч, говорят. Выходит, для того, чтобы остаться без навоза, колхоз заплатил еще сто тридцать тысяч!..

— Ну, Сетнер Осипович, вы всегда все так повернете… — рассмеялась Юля Сергеевна. Но она была так рада в душе, что Сетнер Осипович именно такой — крутой и норовистый.

— Как, Сергеевна, не веришь, а если смотреть на дело, а не на бумаги да не на пышные слова, то вот и получается так. Но это бы еще ничего! Беда в том, что ни председатель «Восхода», ни главный зоотехник, ни другие специалисты не только не видят в своем комплексе промашку, но даже на все лады нахваливают его. Навоз-то, говорят, бог с ним, на старых дворах горы, да вот коров для комплекса не хватает, вот беда! У них, оказывается, коров-то всего триста голов, да и те сброд, ни одной племенной! Ну, каково?

— Странно что-то… А богатый ли колхоз?

— Два с половиной миллиона долгу — вот какое богатство, — с раздражением сказал Сетнер Осипович. — И комплекс свой они за двадцать лет не окупят. Им дешевле будет сломать его, чем мучиться…

Он замолчал, опустив голову, и Юля Сергеевна всем сердцем почувствовала, что Сетнер Осипович сильно устал и гнетет его какая-то невысказанная печаль. И она тоже сидела молча и жалела председателя. Потом она тихо и утвердительно сказала:

— Задание на проект не дадим?.. А как на это посмотрят в райкоме?

— Ну, Сергеевна, ты так рассуждаешь, будто в райкоме сидят мои первые враги! Попробую еще раз убедить.

Они посидели молча и, кажется, оба думали об одном и том же: если все будет благополучно, если председателя правильно поймут, то сколько же им еще вместе работать до пенсии Сетнера Осиповича? Лет пятнадцать?.. Странно как-то все получается…

Юля Сергеевна подняла голову и улыбнулась:

— А притчу о попе-скряге я так и не поняла.

Председатель засмеялся, откидываясь на спинку стула.

— Все тот же комплекс! Два с половиной миллиона не пожалели, теперь бы еще самую малость: коров купить, от навозохранилища трубы с насосом на поля провести да поля возле комплекса хорошие иметь, чтобы было чем кормить это стадо в шестьсот голов! Совсем немного, говорю, осталось, не пожалей еще миллиончик, займи у государства, а какой-нибудь хороший пленум, вроде мартовского, в шестьдесят пятом, все долги тебе спишет. Так вот я председателю того «Восхода» говорю, а он все за чистую монету принимает да соглашается: да, пожалуй, так и сделаю. Ну что тут скажешь!.. — Сетнер Осипович лукаво взглянул на Юлю Сергеевну. — А о попе-скряге я вот к чему рассказывал тебе, Сергеевна. Коль уж мы начнем строить, коль уж решимся, так не будем жалеть пятерок, не будем экономить на мелочах, потому что мелочей, как видишь, при такой механизации не бывает. Но, будем или не будем строить, я пока не знаю, а уж коли районным властям наши колхозные деньги не дают покоя, то есть у меня на этот счет одна думка… — Сетнер Осипович поднялся из-за стола и прошелся по своему просторному кабинету туда-сюда. А задумавшись, он как будто и забыл о Юле Сергеевне, так что она, подождав, спросила сама:

— Что за думка?

Он и тут не сразу ответил, как будто все еще не решался открыть ее. Потом:

— А вот какая: поставить у нас в Шигалях цех какоro-нибудь чебоксарского завода! А? Что ты на это скажешь, Сергеевна? В городе не хватает рабочих рук, а зимой у нас многим не хватает работы.

— Заводской цех? — удивилась Юля Сергеевна. — Кого же туда определим? — спросила она, представив себе почему-то сразу не кого-нибудь, а Хелипа, точно один Хелип Яндараев и был в Шигалях не при деле.

Сетнер Осипович словно бы понял ее удивление и засмеялся.

— Научим наших мужиков и в заводском цехе работать! Понимаешь, сезонный цех! Сезонное сельское хозяйство и сезонный промышленный цех! Люди будут при хорошем деле все время, круглый год. Некогда будет пьянствовать да всякие именины справлять по неделе! А раз работа хорошая, то и заработки будут. А какой цех, этого я еще не придумал. И вот для этой цели хочу к нашему Алексею Петровичу съездить…

Об Алексее Петровиче он сказал самым обыкновенным голосом, но Юле Сергеевне показалось, что как-то особенно произнес председатель это имя и как-то особенно отвел глаза в сторону. И она против своей воли заволновалась и покраснела. А председатель как ни в чем ни бывало продолжал свое:

— Завод у Алексея Петровича громадный, и вполне может быть, что какой-нибудь побочный цех на отходах или тарный, коробки какие-нибудь, ящики ему ведь нужны, как ты думаешь?

Юля Сергеевна насупилась и пожала плечами: откуда ей знать про Алексея Петровича!..

— Ну, если у него нет нужды в нашем шигалинском цехе, — продолжал фантазировать дальше Сетнер Осипович, — так ведь у него друзей-директоров в Чебоксарах да и в самой Москве!..

Юля Сергеевна кивнула, не поднимая глаз. И вот так каждый раз: как заговорят при ней об Алексее Петровиче, она так заволнуется, будто девочка, покраснеет. Иные еще и нарочно ее поддевают: ведь все в Шигалях знают, что Алексей Петрович, — это и есть та самая «первая любовь» ее, которую она ни позабыть, ни пережить не может. И Сетнер Осипович знает, как не знать!..

Председатель колхоза вспомнил об Алексее Петровиче сейчас без всякой связи с Юлей Сергеевной, но как только та вспыхнула, он все сообразил, однако что же делать? Ведь есть вещи и поважнее этих сердечных переживаний, и Сетнер Осипович не собирается учитывать их при решении колхозных дел.

— Когда он у нас был? — спрашивает он в упор. — Года два? Кажется, там у него с оборудованием для нового цеха получалась неувязка?

— Какого цеха? — зачем-то переспросила Юля Сергеевна.

— Нового, — повторил председатель. — Да и я толком не узнавал, ни к чему было тогда. А у него ведь сын утонул, ты знаешь? — спросил вдруг он.

Она кивнула. Смущение уже. проходило, она чувствовала, как кровь отливает от лица.

— Это ведь прошлым летом еще случилось, — тихо сказала Юля Сергеевна.

— Да, прошлым, — подтвердил Сетнер Осипович. — А нынешним… знаешь ли? — Сетнер Осипович как-то странно усмехнулся, и она беспокойно спросила:

— Что такое? Заболел?

— Нет, не заболел, а с женой у него что-то случилось, короче говоря, она ушла.

— Ушла!.. — удивилась Юля Сергеевна и затихла. И жалость, и мстительное злорадное чувство охватили ее сердце. И словно бы кто-то посторонний захихикал в ней: «А, погнался за майрой[1], за белоручкой, так вот и получил, и сам виноват, так и надо, так и надо!..» Но это тайное торжество было так тягостно, так неприятно самой, что ее опять бросило в жар. Чему она радуется? Разве в таких делах может быть виноват кто-то один? Мало ли что там случилось у Алексея, да вот еще сын утонул, мало ли что… А ты, укорила она сама себя, дура старая деревенская!.. И, чтобы избавиться от всех этих внезапных, тяжелых и противоречивых чувств, она сказала:

— Племянник Юра приехал в отпуск из армии, надо сестре помочь, так если нет срочных дел, я после обеда…

— Конечно, о чем толковать! — живо и весело перебил председатель, словно бы испытывая вину перед ней и торопясь исправить ее, загладить. — Иди, сейчас и иди, да привет Юрию передавай, скажи, что ждем его поскорей из армии.

— Да вы бы сами зашли, — пригласила она, но голос у нее был какой-то чужой. Она пошла прочь, охваченная одним желанием: только бы не встретить никого в правлении.

В правлении Юля Сергеевна не встретила ни души. Она сбежала с крыльца и быстрой, легкой походкой пошла в редкой тени молодых деревьев, посаженных недавно возле правления. Шла и с запоздалой твердостью думала: ну и Сетнер! зачем он все эти новости мне выложил?.. Не первый год они вместе работают, знают повадки друг друга, но у председателя всегда есть в запасе какая-нибудь неожиданность, какая-нибудь тайна!.. И теперь неспроста весь этот разговор, опять что-нибудь вроде той притчи о попе, а ты и гадай, что там у него на уме… И будто бы сама собой просилась в сердце робкая, трепетная надежда на то, что Алексей Петрович приедет и они встретятся!..

Она улыбнулась и сказала сама себе с укором:

— Ишь, размечталась, глупая!..

2

По календарю — дело к осени идет, а скорых дождей ни старики, ни синоптики не обещают. Солнце от зари до зари палит беспощадно, и невозможно спастись от его суховейного жара. И ночью Сетнер Осипович не знает покоя и отдыха — солнце как будто и по ночам преследует его. Говорят ученые люди, что человек и природа — это неразрывное живое единство. А если так, если в засуху земля работает на износ, отдавая для спасения жизни самую сокровенную свою энергию, то такому же закону подвержен и человек. Особенно если человек этот — председатель колхоза. Это уточнение вызывает у самого Сетнера Осиповича улыбку. Но тут дело не только в биологии да физиологии, но в деревне кто больше председателя озабочен состоянием дел?! А ведь дела эти — и на полях, и на лугах, и на ферме — еще очень и очень зависят от стихии. Как человек ни вооружается техникой, а в этом единоборстве он все еще слабая сторона. Казалось в мае, в июне, что все нынче будет прекрасно, озимые взошли — лучше не бывает, все вспахали и посеяли в сроки, остается только к обору рекордных урожаев готовиться… А теперь вот председатель ворочается в своей постели и не может уснуть от заботы о том, чем будет кормить скотину колхозную в предстоящую зиму.

Но как это и бывает в жизни нашей: пришла беда — отворяй ворота, или по-другому еще: невзгоды в одиночку не ходят. Так и у Сетнера Осиповича нынче — полоса невезения. И засуха, и корма, и этот комплекс, и с районными властями нет общего языка по части специализации… А такие вещи так просто не кончаются, грянет гром над его головой. Ему так и сказали: «Лучшие умы района думали насчет специализации, а ты, Ветлов, что-то много возомнил о себе, скромность потерял…» И прозвучало это обидно: мол, все тут обдумано и решено, с тебя требуется только всего-навсего исполнить. И при этом еще говорят об инициативе, о перспективе. Но ведь инициатива любого человека, даже того же пастуха, не может быть обозначена границами какого-то частного дела. Если агроном инициативен в поле, на лугу, то он неизбежно инициативен и в конторе на совещании, и в клубе на общем собрании, и в любом разговоре, пусть он прямо не касается поля или луга. Не получится инициатива у агронома, если поощрять его деятельность в поле, а на собрании или совещании пропускать его претензии мимо ушей…

Как обо всем этом подумаешь, так тут и без засухи сон отлетит. Всякие разные сельскохозяйственные беды то и дело валятся на голову. Не помнит Сетнер Осипович ни одного спокойного года. Все, что Сетнер Осипович сделал за последнее время в колхозе и благодаря чему и окреп-то колхоз в Шигалях, да и сами-то Шигали преобразились, все это отчасти пришлось строить в обход строгих предписаний, а иной раз и в нарушение финансовых правил. Однако все это до поры до времени. И то, за что вчера тебя хвалили, сегодня за это же самое могут и по шапке… Вот тут и подумаешь, спорить ли с районными властями в критических ситуациях…

На днях ездили на республиканскую опытную станцию: со всего района собрались председатели колхозов и главные агрономы и поехали смотреть силосование соломы. Такие поездки часто практиковались в районе. Принимал в своем колхозе делегации и Сетнер Осипович: один раз — закладку сенажа показывал, другой — закладку сложной силосной массы из кукурузы, подсолнуха и бобов, третий — пастбища. А вот на сей раз нашлась новинка на стороне: силосование соломы. Ну и название же корму придумали: соломонаж. Ну как тут не поехать и не посмотреть! Хотя у Ветлова на этот счет есть свое мнение: как ты ни силосуй солому, как ни сдабривай разными приправами, а солома соломой останется, сена не заменит, тем более концентратов. Правда, зимовка предстоит тяжелая, судя по всему, дело как раз до соломы и дойдет. Конечно, в Шигалях не спали: косили на сенаж где только можно было, а пенсионеров организовали на заготовку веников, — нужда всему научит, а Ветлов хватил этого лиха достаточно. Засуха, да и вообще всякий тяжелый год, обнаруживают очень ясно слабости каждого хозяйства и способности руководителей.

Хотя Сетнер Осипович относился к силосованию соломы скептически и в практической пользе этой поездки очень сомневался — была не была! — собрался. Утром съехались к райкому и, чтобы не пылить на своих машинах по дорогам, разместились в двух автобусах. Садились хмурые да сосредоточенные, словно все были сердиты на то, что их оторвали от важного дела на такой пустяк — силосование соломы. Один секретарь райкома Егор Петрович Калашников казался весел и беззаботен, хотя это еще ни о чем не говорило, и каждый из них знал, что Калашников беспокоится о делах в районе не меньше каждого из них. Просто такой характер был у человека: без шутки, без веселой присказки да анекдота он, кажется, и жить не мог. А тут, наверное, видит, что все мрачные, и давай тормошить пожилого председателя «Гиганта» Луку Дмитриевича. А у того в молодости слабость была — женский пол, и правда или нет, а про его похождения ходили целые легенды. Только это было очень давно, Сетнер Осипович тогда еще и на свет не родился, когда молодой Лука увивался за юбками. И вот сейчас он вспоминал иной раз что-нибудь забавное или забавно и смешно рассказывал что-нибудь и из нынешнего. И все знали, что если Лука Дмитриевич приезжает в район на бюро или на какое-нибудь совещание, то обязательно в ресторане пообедает, а какой же обед в ресторане без стопочки винца! Вот Калашников и тормошит его: хороши, говоришь, у нас официантки в ресторане. А Лука Дмитриевич понимает, к чему клонит Калашников, и рад стараться, потешает своих товарищей-председателей:

— Новенькая особенно хороша. И где только откопал ее директор? Сел я обедать, а она и гак повернется, и этак, и улыбнется-то тебе, и глазки сощурит, ну, братцы, какой уж тут обед. Ну, я, старый мерин, и растаял, каюсь. А потом на часы-то глядь, у меня мороз по спине: опоздал на бюро! Поскорей рассчитался с этой красоткой да бегом, как спортсмен, весь взопрел, запыхался, еле живой добежал, на порог ступил, а Егор Петрович тут и спрашивает: «Сколько заложил?» А райком не обманешь, сами знаете, ну, я и признаюсь честно: «Сто пятьдесят водки и пива бутылочку». — И голосом Калашникова заключает Лука Дмитриевич свой рассказ: «Я о закладке сенажа спрашиваю, а не о водке».

Многие из тех, кто едет в автобусе, уже знают этот анекдот — сами свидетелями были, но многие не знают, и вот все весело смеются.

Тут уж следом пошли всякие старые и новые байки и анекдоты, и последние хмурые лица повеселели. Да и свой район уже был позади, и кажется, что чем дальше уезжали от своих колхозов, от повседневных и ежечасных забот и хлопот, тем легче делалось на сердце.

Так и доехали до места. Автобус остановился.

— Ну что ж, посмотрим, как солому надо силосовать! — сказал Егор Петрович, когда дверка распахнулась, вышел из автобуса. Из автобуса вышел, сделал два-три шага и упал. Подумали: споткнулся. Бросились помогать подняться. Но оказалось, что дело хуже. Сетнер Осипович побежал в контору опытной станции вызывать «скорую помощь», надеясь, что у Калашникова обморок от жары в автобусе. Но Егору Петровичу не потребовалась уже медицинская помощь, он умер, не дождавшись «скорой помощи». Сердце…

Что было делать? Оставили агрономов перенимать опыт, а председатели колхозов повезли тело секретаря райкома в обратный путь. Ехали молча, смотрели по сторонам на жухлые, сморенные жаром поля, а когда случайно встречались взглядом друг с другом, то было понятно, что мысли их все о том же: как они теперь будут без Калашникова, к которому привыкли и сработались? Кто придет ему на смену? С каким характером да с какими повадками будет этот новый? С Калашниковым все они проработали больше десяти лет, привыкли к нему, да и он к ним привык, узнал каждого, понимал, кому доверять можно, а с кого глаз не спускать. Все председатели искренне любили Егора Петровича — и такие, как Сетнер Осипович, умеющие жить своим умом, и такие, которые хорошо чувствуют себя только под пристальным оком начальства. И вот теперь все эти налаженные отношения рухнули. И человеческая любовь к доброму Калашникову, которого теперь они везли мертвого в том же самом автобусе, и скорбь, и тревога, и беспокойство о том, что будет завтра у них, — все это смешалось в сердцах председателей. И, смущенные своими чувствами и непрошеными трезвыми соображениями, они ехали молча и избегали не только разговаривать, но и смотреть друг на друга.

Но живым, как говорится, живое. Через три дня после похорон Егора Петровича состоялся внеочередной пленум райкома партии. Когда секретарь обкома, приехавший проводить этот пленум, назвал незнакомое еще имя Станислава Павловича Пуговкина, то всем стало ясно, что это именно и есть их будущий секретарь райкома. Оказалось, что Станислав Павлович Пуговкин закончил Академию общественных наук при ЦК КПСС. В тот день еще не знали, как это проявится на деле, но ясно было, что ученое звание работает на авторитет Станислава Павловича Пуговкина.

Жизнь научила Сетнера Осиповича распознавать людей применительно к районному образу деятельности и к реальным условиям. Во всяком случае, Сетнер Осипович именно так и думал о своей способности проникать в характер человека. И сейчас он был уверен, что первое впечатление его не обманывает: этот Пуговкин приехал не надолго, года на два — на три, а как только он поварится в районном котле, его обязательно двинут выше и дальше, ведь там тоже нужны молодые, грамотные и представительные из себя люди. Колеся по всей стране, разговаривая с людьми в райкомах, в различных учреждениях, повидал немало, так что, глядя на молодого, самоуверенного и по-спортивному красивого Пуговкина, он как бы предсказывал возможности его дальнейших успехов. И это его предположение оправдывалось, как думал Сетнер Осипович, не только жестами и краткими репликами Пуговкина, но даже и тем, что кандидатство у него было не по сельскому хозяйству, а по истории. И Сетнеру Осиповичу стало тревожно от своих наблюдений.

А новый секретарь попросил слова. Сначала все шло как обычно: картина района в цифрах, передовые колхозы и промышленные предприятия, имена лучших тружеников, особый упор на рядовых механизаторов, животноводов… И вдруг все насторожились: Пуговкин начал критиковать работу в районе. Не правильно, мол, велась работа с кадрами, особенно с высшим звеном. Прежний секретарь райкома допускал с председателями панибратские отношения, а это, мол, сильно влияло на дела, и не в лучшую сторону. Не было должной требовательности, подрывался важнейший принцип в партийной работе — демократический централизм. Вот как повернул новый секретарь! А в колхозах, сказал Пуговкин, дела велись по старинке, «с креном на преимущественное развитие многоотраслевого хозяйства». Тут Сетнер Осипович насторожился. Он почувствовал, к чему клонит новый секретарь, и весь замер в напряжении, словно ждал удара. И он его дождался.

— Задержалось у нас в районе дело со специализацией, — строго сказал новый секретарь. — Видимо, райком в вопросах сельского хозяйства придерживался старой практики и игнорировал достижения передовой науки и передового опыта…

Все видели, как секретарь обкома Андрей Петрович, только что отлично аттестовавший Пуговкина, нахмурился и покачал головой.

У Сетнера Осиповича кипело в душе от возмущения. И когда спросили, кто желает выступить, то он усилием воли удержал себя, так как по опыту знал, что такие выступления к добру не приведут, но только усложнят будущие отношения его с новым секретарем. Да и не один Ветлов, многие председатели тяжело переживали эту минуту. Они с болью и сожалением вспоминали Калашникова и эту несправедливость, которую обрушил на них Пуговкин. Как же так? Разве не они сделали своп район одним из первых в республике? Разве не они за пятилетку сдали по два плановых задания по хлебу, мясу и молоку? Разве не ихнему району вручали знамена за успехи в соревновании?! А сам Калашников — нелегким был его хлеб, если в пятьдесят лет сердце не выдержало! А ведь никто не помнит, чтобы он жаловался на здоровье или лежал в больнице. Наоборот, при самых трудных временах, как вот нынешняя засуха, умел ободрить людей, поднять настроение и уверенность в делах. И вот все это, оказывается, никуда не годится!..

Кажется, и сам секретарь обкома понял, что слишком уж круто взял Пуговкин, и попытался похвалой району смягчить обстановку, но ведь и в зале сидели не новички, а видавшие виды колхозные председатели, агрономы… А когда он вспомнил о Ветлове, о том, что областной комитет партии много ждет и от других, то Сетнер Осипович голову опустил, словно спрятаться хотел от острого зоркого взгляда нового секретаря. А во всем прочем Андрей Петрович пожелал всему району успешного завершения уборки и еще раз рекомендовал Пуговкина — требовательный, дескать, энергичный партработник, обком ему доверяет, мол, надеется, вы с ним поладите.

Расходились молча, с тяжелым сердцем, как будто снова хоронили Калашникова. Да разве и в самом деле не похоронили они своим молчанием и его труды, все то, что они любили в нем, его веселый нрав и доброе сердце? Разве не похоронили они сегодня и все те победы, которых добились вместе с ним?..

Несколько дней после пленума Сетнер Осипович ждал приезда нового секретаря райкома в колхоз, но тот не торопился к нему, хотя — и об этом было известно — уже побывал чуть ли не во всех хозяйствах, и в первую очередь — в слабых. Это даже несколько обрадовало Сетнера Осиповича: может быть, Пуговкин в деле покажет себя гораздо разумнее и толковее, чем на трибуне? Ведь бывают и такие случаи — человек делает практическое дело гораздо лучше, чем о нем рассуждает.

Однако не забыл новый секретарь о Ветлове. Вчерашний вызов по поводу строительства комплекса показал, что Пуговкин не намерен считаться с прежними заслугами Ветлова и его методами руководства колхозом. «Решения принимаются для того, чтобы их выполняли», — сказал он жестким тоном.

Но может быть, вся эта придирчивость нового секретаря, все его подозрительное недружелюбие только выдумки самого Сетнера Осиповича? Может, вообще у него нервы сдают? Да и как им не сдать, если вот уже несколько лет не знает не то что отпуска, но даже и выходных дней. И вот когда ночью лежишь, а сна нет, то в голову лезут всякие непрошеные мысли. Взять того же Калашникова. Жил, работал не щадя себя, и все любили его, весь район оплакивал его смерть, но вот много ли прошло, а о нем уж и думать забыли. Твои труды скромнее, но и ты не железный, заболеешь и — кому ты нужен? А помрешь — и только маленькая рамка в уголке районной газетки… И что же такое — жизнь человеческая? И как надо жить?.. На эти странные вопросы Сетнер Осипович не знает, конечно, ответов глубоких и исчерпывающих, но ведь разобраться в этом вечном секрете хочется каждому человеку, и вот он отвечает себе, как умеет: скромность — это хорошо, конечно, но в наше время почему-то иные считают это глупостью, да, так и считают… Другого ответа он не может придумать, потому что мысли снова переходят на привычные, знакомые предметы: на фермы, на комплекс, где он побывал, на корма, которых этим летом запасено очень мало…

Сетнер Осипович лежит с открытыми глазами, а уже скоро и светать начнет — второй раз петух уже пропел на дворе. Он чувствует, что и жена не спит, хотя и притворяется спящей, чтобы не мешать ему зря. Бедная, за день намаялась не меньше его, да еще по-своему переживает, может быть, сильнее его самого…

— Не спишь, — говорит он осевшим от внезапного волнения голосом. — Чего же ты не спишь-то?..

— Сам тоже не спишь, — тут же отвечает она и поворачивается к нему.

— Спать надо, ведь все спят: и коровы спят, и куры спят…

Только петух не спит.

— У петуха забота — он ночь сторожит. А вот почему ты не спишь?

— Сам каждую минуту вздыхаешь, как тут уснешь. Или беда какая? Чего скрываешь?

— Беда, как не беда — такая засуха!

— Засуха в твоей жизни не первая, да и не для тебя одного засуха, для всего мира, для всех людей…

— Вот какая ты у меня умница! — говорит он и целует ее в волосы, а потом обнимает ее и так лежит молча с закрытыми глазами. Удивительное дело: реже всяких секретарей, комплексов, силоса и даже колхозных доярок в мыслях его этот самый близкий, самый дорогой для него человек! Порой совсем забываешь о доме, о семье, весь мир для тебя состоит, кажется, только из трех деревень да правления. Но вот есть в твоей жизни человек, который не забывает тебя ни на одну минутку, есть сердце, которое тебя любит, есть четыре сына, и двое из них скоро вернутся из армии, отслужив срок…

Л он так мало думает о них, так мало заботится!.. Теперь только он вспомнил о них, теперь, когда в его жизнь, такую целеустремленную, ворвалась угроза в образе Пуговкина, теперь только ясно и до боли в сердце он почувствовал и свою Нарспи, ее любовь и заботу о нем, и своих детей. А ведь угроза еще только маячит, она еще не обрушилась на его голову, но кто знает, какие ягодки ожидают его завтра. И ведь это особенно горько после того, что испытал самостоятельность в руководстве, испытал свои силы и способности и увидел — могу!.. Калашников пришел к ним в район как раз после мартовского Пленума ЦК, когда самостоятельность и инициатива председателей была освобождена от не всегда оправданной опеки, и вот за эти годы слишком привык Сетнер Осипович к самостоятельности, а плясать под чужую дудку и вовсе разучился. Но спросить: как это проявилось на деле, на колхозном хозяйстве? А вот как: вот уже пять лет как колхоз выполняет и перевыполняет государственные задания, живет на своих кормах, в долг государству не только не залез, но своих капиталов накопил два миллиона. А кто из колхозов в республике выдает колхозникам тринадцатую зарплату, как на производстве? Их по пальцам можно пересчитать, такие колхозы, и вот один из этих будет его колхоз. В конце концов, дело разве только в деньгах… Хотя с деньгами в колхозной кассе председатель чувствует себя увереннее, а колхозники — спокойнее за свой труд и за свой завтрашний день, но деньги сами по себе — это все-таки только часть твоего председательского, человеческого достоинства, признак твоих председательских способностей… С ним всегда советовался Калашников, и соображения Ветлова, как, впрочем, и других председателей, всегда брались в расчет.

Но это золотое время, оказывается, уже миновало. Ни Ветлова, ни Шигалей, ни колхоза как будто и не существует для нового секретаря райкома Пуговкина…

А может, это заговорило в Ветлове его болезненное самолюбие? Может быть, действительно он заразился этой страшной болезнью — властолюбием?

Но сам Сетнер Осипович никак не хочет с этим соглашаться. Нет, нет, все, что угодно, только не это!.. Повелевать, командовать над людьми, показывать им свою силу, свою власть — нет, этой бедой Сетнер Осипович никогда не страдал. Даже в детстве он не любил верховодить в разных ребячьих играх. А что касается послушания старших, то об этом и говорить нечего. Попробуй не послушаться мать или отца, деда или бабушку! Бывало, испытывал своим мягким местом жесткую и твердую, словно деревянную, отцовскую руку!.. И потом, уже в армии, когда был сержантом, он даже как-то стеснялся командовать своими же товарищами. Нет, властолюбием Сетнер Осипович не страдал. Когда работал в районе заведующим райфо, то обнаружил: какая же неограниченная власть у человека на этой должности. Но хоть бы раз он ею воспользовался. Нет… Правда, секретами финансовых уложений он пользовался: подсказывал, когда нужно, как взять деньги окольными путями. Допустим, есть деньги для капитального ремонта школ, больниц, клубов, жилых домов, а вот для строительства новых, хотя нужда в них большая, зданий — нет. Казалось бы, ну и ремонтируй себе на здоровье. Но ведь под видом капитального ремонта больницы можно и построить новую. Правда, если ты закроешь глаза на это «нарушение» да уговоришь «не_ заметить» этой новостройки управляющего Госбанком. Сетнер Осипович никогда не упирал на букву закона, ему куда как приятней было простое человеческое отношение с людьми, куда как приятней было поделиться своими знаниями, своими мыслями, научить тому, что очевидно для него, а для другого — темный лес. И вот начинаешь уговаривать: зачем ремонтировать рухлядь и переводить зря деньги, если есть возможность построить новую школу, новую больницу… Как же так, ведь это нарушение! И опять терпеливо объясняешь: так-то оно так, да от нашего небольшого нарушения выиграет общество, да и не нарушим мы старого закона, принятого в давние времена при нашей бедности, а только малость его обойдем. Вот так убеждал нерадивого да боязливого, а смелому да энергичному помогал советами. А ведь он мог и сослаться на букву закона… Нет, Ветлов никогда не был властолюбцем, как не был и угодником, подпевалой, подхалимом. Правда, бывало, кому когда и подъелдыкнешь, так только для пользы дела, для пользы своего колхоза, а сам в душе смеешься: как легко поддается иной человек на лесть, и ведь человек-то бывает не простой, не рядовой, а кто-нибудь из начальства.

Но вот в чем и самому себе не хочет признаваться Сетнер Осипович, да ведь от себя никуда не денешься, оно всегда при тебе — скупость, жадность, которая вдруг вкралась в его душу с этими колхозными миллионами. Если уж куда и вкладывать эти деньги, так только наверняка, только наверняка! Не в дурацкое же навозохранилище кидать сотни тысяч! Навоз должен лежать в поле и работать на колхоз, а не храниться в бетонной яме, — так понимает Ветлов это дело. Собираешь богатство через одни двери, а для расходов — целых сто дверей.

Какая долгая ночь!.. Мысли уже путаются, вспоминается то Калашников, то Пуговкин, и Сетнеру Осиповичу в один миг даже видится, как они вместе сидят за столом и спорят. Но ведь Калашников умер, он уже не может спорить с Пуговкиным!.. Сетнер Осипович вздрагивает и открывает глаза. За окном маленько посветлело. Да, этот Пуговкин! Ой, прыткий! Ему, видите ли, всюду недостатки мерещатся. Неужели в этой академии их ничему толковому не учат?

Или ему кто нашептывает: дави Ветлова, гни Ветлова, не езди к нему в Шигали, не езди!..

С этим и забылся тяжелым сном бедный Сетнер Осипович Ветлов, председатель колхоза…

3

Сестра Наталья живет в родительском доме, в том самом, который ставил еще отец. Юля Сергеевна теперь бывает здесь редко, но когда видит родительский дом, ее охватывает чувство жалости и удивления — уж очень серенько и неказисто смотрится дом рядом с новыми домами, какие ставят сейчас шигалинцы, — не дома, а настоящие кермени-дворцы. Правда, отцовский дом пока и стоит прямо на дубовых столбах и стены еще крепки, да все как-то мало по нынешним временам, скромно. Окошки маленькие, низенькие, подслеповатые, застекленной терраски, какие сейчас лепят к каждой развалюхе, нет, и вот когда Юля Сергеевна видит родной дом, то у нее возникает такое чувство, будто ему одному в Шигалях живется тяжело и трудно.

Правда, зять Федор Степанович иногда постучит топором: крышу вот перекрыл — заменил солому дубовой черепицей, сени перебрал, теперь тут и не сени, а кухня, а уж к ней прилеплено крылечко с небольшими тесовыми сенями…

Только Юля Сергеевна на крыльцо, как навстречу ей Анна, ихняя с сестрой Натальей подруга. Это бойкая, деловая женщина с властным громким голосом, да так ее в Шигалях и зовут — «Героиня Анна».

— Вот пришла поглядеть на солдата, — говорит она с таким решительным видом и сует руку Юле Сергеевне, будто спешит на пожар, — пришла поглядеть, а его и нет.

— Я иду, а ты уходишь…

— Юра скоро придет. Хелипа Яндараева домой увел.

— Анна, Анна! — кричит из дома Наталья. — Куда ты, посиди!

— Анна! — раздается из сеней голос хозяина. — Выпьем по стопке, кипит твое молоко!.. О, и Юля пришла, сестра наша дорогая!..

Зять уже хорошо выпил, круглое лицо красное, глазки маленькие совсем заплыли. И эта вечная глупая улыбка! Юля Сергеевна терпеть ее не может еще с тех времен, когда он впервые робким парнем переступил порог этого дома. А при Юле он еще всегда как-то теряется, отчего еще больше, кажется, глупеет. Или прикидывается, кто его знает, этого Федю. Но и обидчив! Стоило Анне сказать, что днем она не будет пить не только с Юлей, но и с самим Сетнером Осиповичем, что днем в Шигалях пьют только Яндараев да он, как зять тут же обиделся:

— Ну и пью! Не чужое пью, а свое!..

Анна махнула рукой: дурак ты, Федор, уж больно у тебя оглобли коротки, шуток не понимаешь.

— Да хоть так просто с Юлей посидите, — вмешалась Наталья. — Раз в год собираемся, и посидеть некогда!

— Вечером приду. У меня ведь напарница в город поехала фотографироваться, — фотокарточку милому послать хочет, а того не знает еще, что милый-то сам приехал! — Анна засмеялась и подмигнула Юле: знаю, мол, эти секреты! И пошла со двора — не уговорить, не остановить.

В доме было неприбрано, а на столе грязные тарелки с остатками еды стояли вперемежку с консервными банками и бутылками. Наверное, с утра дверь не затворялась и в гостях побывал не один Хелип Яндараев.

— Хорошо, что ты пришла, Юля, у меня на радостях все из рук валится, — словно бы в оправдание призналась Наталья.

А зять Федор сел за стол и с аппетитом уминал ложкой кильку в томатном соусе прямо из консервной банки — закусывал.

— Садись, Юля, выпей стопочку, — пригласил он миролюбиво. Обидчивый, да отходчивый, да и на него тоже долго не держится зло на сердце. Налил Юле в маленькую стопочку, а потом — в стакан, а сам покосился, на жену. Ладно, не осуждай, надо барана резать, а у меня храбрости не хватает еще…

— Ты и курицу зарезать не можешь, пока поллитру не выдуешь. Сколько тебе надо на барана?

— Сейчас одним махом будет готово, я не я буду, кипит твое молоко, если не зарежу. — Он залпом выливает в себя водку и, крякая, опять принимается за кильку… — Ну вот, другое дело. Я сейчас махом. Ты печь затопляй, а я махом…

Сестра Наталья сегодня необычайно добродушна. В другой бы день она такие речи не оставила без своей резолюции, а сейчас только устало улыбнулась да махнула рукой: мелешь, мол, дурень… И нарядное платье на ней — шелковое, с большими яркими цветами, и платок такой же. Посмотреть: как будто помолодела лет на десять сестра Наталья. И в самом деле, у нее сегодня большой праздник: приехал сын! Приехал — и все в доме словно бы перевернулось, не узнать ни мать, ни отца. И ничего другого, и никого для них не существует на белом свете, кроме их сына. Близкие, родные люди… В этом есть какая-то тайна, в которую Юле Сергеевне не проникнуть. Она только сердцем чувствует ее, она только может к ней прикоснуться, она видит на лице сестры счастливую блуждающую улыбку…

— Ну, что будем делать?

— Ой, и не знаю, — смеется Наталья. — Все в голове нарастопырку, ума собрать не могу все утро!.. Да где же Юра? Может, купаться убежал?..

Юле Сергеевне хочется спросить, какой он стал? Вырос ли? Спрашивал ли про нее, свою любимую тетку? — но почему-то не решается задавать она эти вопросы сестре.

— Затопляй печку, — приказывает она. — Да сначала бы переоделась.

Когда своими заветными думками ни с кем не делишься, когда то, что лежит на сердце, открыть некому, то вот и оказывается: близкие, родные вроде бы люди, а ни о чем, кроме печки да картошки, разговору нет.

И такая досада берет, как подумаешь. Юля Сергеевна рубит тяпкой картошку для пирога — уж очень любит племянник, когда хуплу приготовит тетя Юля, — и вот на сердце у нее и печаль и радость одновременно. Такая путаница, что сам не разберешь. В прежнее военное да послевоенное голодное время мысли только и были у людей — о еде, где раздобыть ее да как. Теперь все есть, что душе угодно, а разговоры у людей все те же — о еде. Вот у них даже с сестрой. Почисти лук. Готово ли мясо у Федора? А яйца и рис для пирогов забыли?! Как будто к свадьбе готовятся в доме, а не простому домашнему празднику. Шыртан[2] специально для Юры. Хуплу специально для Юры. Шюрбе из ливера специально для Юры. Опалить бараньи ноги и голову…

— Еще раз салам, Юля Сергеевна.

— Надо же — опять Хелип Яндараев притащился!

— Ты б, Хелип, не мешался тут, — говорит ему Наталья.

— Это как же так? Что бы я да остался в долгах? Извините. — И ставит на стол две бутылки, да с таким торжеством, будто это какой-нибудь царский подарок. — Где хозяин?

— Добром прошу — не мешай! — взмолилась Наталья.

— Вы своим делом занимайтесь, а я — своим. Где Юра? Стакан ему поднесу, вот и все, и домой!..

Пьяный совсем. Нечего обращать на него внимания. Пускай сидит. Может быть, у него у одного радость не заслонила забота о шыртанах, пирогах и колбасах.

Полным-полно орехов спелых

В заветном блюде предо мной, —

затягивает он пьяным голосом, —

Но кто ж отведать те орехи

Присядет рядышком со мной?

И тут же к Юле:

— Сергеевна, сердишься ты на меня? Не сердись, Сергеевна, я тебе песню спою.

Мне грустно, дрема одолела,

Меня невольно клонит в сон.

Но с кем же мне за разговором

Тоску прогнать, развеять сон?

— Вот кочергой прогоню твой сон! — сердится Наталья, а Юля думает: откуда же он такие песни берет, этот пьянчужка? И ей вдруг становится жалко его. Оказывается, человек-то он душевный, решает она.

Нет, тут что-то не так. Но откуда же он берет эти песни? Он даже не сердится на Наталью, сидит, словно ее и нет, тянет тихим заунывным голосом:

Легко по лесенке взбираться,

Хотя у ней и нет перил.

Но трудно вниз без них спускаться,

Ведь без опоры — как без крыл…

— Опору не надо было терять, — опять встревает Наталья. Она мнет тесто, и кулаки у нее белые, как в перчатках.

— Як тебе с душой, а ты меня кочергой…

— Приходил бы вечером, как все люди, так нет — приволокся безо времени.

— Сейчас уйду, уйду. — Он наливает в стакан водки, выпивает, водка течет по бороде, по рубахе, а он торопится, давится, и все это так безобразно, так гадко!..

Когда он уходит, они долго молча занимаются своим делом. Обеим как-то неловко, точно бы они выгнали из дома бедного несчастного человека. Но ведь какой же он бедный да несчастный, этот Хелип!..

— Ты за Федором присматривай, — говорит наконец Юля. — Не дай бог — эти пьяницы…

Стучат ножи, пахнет жареным луком, мясом, и этот запах мало-помалу распространяется и на улицу.

А на стене сарая уже сохнет распаленная шкура барана.

Юры все нет и нет. Уже с делами управились, а его все нет. Пошла домой — переодеться, отдохнуть немножко до гостей. И на улице уже — идут ребята, человек пять, и среди них — долговязый, в майке, в солдатских штанах, в лице что-то до боли близкое, родное, но во всем облике что-то уже и далекое, незнакомое.

Несмело окликнула:

— Юра!..

Удивленно скользнул взглядом — не узнал как будто. Но тут же радостная смущенная улыбка озарила круглое румяное лицо.

— Тетя Юля!..

Несмело, неуклюже обнял за плечи, засмеялся, а она вдруг с болезненной остротой почувствовала — взрослый, чужой парень, ничего общего нет с тем маленьким, ласковым мальчиком, — и заплакала.

— Тетя Юля, да что вы?., да зачем?.. — А сам поглядывает вслед тихо удаляющимся приятелям.

— Какой ты вырос!..

— А я смотрю: кто такая, а это тетя Юля!

— Где же ты бродил? Мы тебя ждали-ждали…

Она успокоилась, но уже что-то постороннее, чуждое разъединило их навечно. И она это особенно почувствовала, когда Юра побежал догонять приятелей, бежал, бежал и не оглянулся. Нет, когда догнал, тогда только обернулся и помахал рукой, только тогда. И она тоже махнула ему. Ну что ж, вырос племянник, раздался в плечах. Уезжал подростком, робким и слабеньким, а сейчас настоящий парень… Раньше Юле Сергеевне казалось, что она для него ближе и дороже, чем мать. Но все это была иллюзия. Теперь она развеялась. У нее бы тоже мог быть такой же сын. Из армии бы ждала. Сердце бы болело от беспокойства, от волнения. На девушек бы шигалинских посматривала с пристальной ревнивостью… Наверное, нет иного пути у человеческого счастья, а доля одиноких незавидна. Вот и Хелип песни свои поет о том же самом…

Дом, в котором сейчас живет Юля Сергеевна, принадлежал раньше Алексею, и вот когда мать Алексея собралась уезжать насовсем к сыну, то Юля Сергеевна и купила этот старый дом, хотя Сетнер Осипович и предлагал квартиру. Но дом этот был ей дороже всяких квартир. Ей казалось, что бревенчатые стены хранят голос Алексея, его дрожащий шепот: «Юля, Юля!..» И думалось: вернется в Шигали, придет в свой дом…

Незаметно и солнце опустилось за далекий лес. Жаркое, пламенеющее. Без всяких обещаний на завтрашний спасительный дождь. Опустилось, чтобы утром взойти за высохшей досуха речкой. Надо идти и Юле Сергеевне — ждет сестра. К старости стала очень радетельна по части обычаев. Бывало, раньше и знать не знала ничего, а теперь и иконы на божнице под белым полотенцем стоят, и лампадка по праздникам горит. Сегодня тоже не обойдется дело без всяких церемоний, вот и велела прийти пораньше.

Но Юля Сергеевна пока одевалась, да пока причесывалась перед зеркалом, да пока шла не спеша, опоздала. Гости уже собрались, и рядом с сестрой сидел дед Мулентей, седой столетний дед — борода лопатой. Он-то уж все обычаи знает, хоть по древней языческой, хоть по православной вере. Теперь, однако, все это в его голове перемешалось.

Лампадка у божницы мигает, три свечи — на столе. Встала сестра — такая строгая, такая отрешенная — не узнать. Перекрестилась три раза, косо вниз взглянула на деда Мулентея и громко, глядя куда-то в угол, начала торжественно, словно перед кем-то отчитываясь:

— Сын наш приехал в отпуск, по этому случаю мы собрались здесь. На столе нашем много всякого угощения. Приходите и вы к нам, дед и бабушка, отец и мать, благословите нас. Чтобы мы были всегда здоровы, чтобы скотина не болела и чтобы дом наш стоял. Ешьте-пейте и отправляйтесь к себе. — Наталья подняла рюмку и отплеснула на стол — для духов предков, а потом посмотрела на деда Мулентея: все ли так?

— Так, так, — сказал глухим голосом дед. — Пускай все приходят и угощаются с нами: дед Савантей, бабушка Эрнепи, мать Сарпи, отец Курак… — Он поднял глаза на икону и перекрестился. — Сохрани нашего Юру от пуль врага и возверни домой здоровым.

А зятю Федору уже не терпелось, и как только дед Мулентий закончил, он подмигнул сыну: давай, мол, и выпил.

Веселье началось: ели, пили, закусывали. Шюрбе, хуплу, колбаса, пироги… Но самому виновнику торжества да его приятелям скоро надоело такое застолье, и они один за другим вышли и убежали в клуб. А тут уж, как водится, пошли шумные пьяные разговоры между мужчинами, а у женщин — свои разговоры. Громкий голос Анны звенел в ушах, и у Юли Сергеевны разболелась голова. Она посидела было на крылечке, а потом и совсем ушла. На улице было темно и тихо. В придорожной траве и за заборами стрекотали кузнечики, в домах кое-где голубели окна — это деревенские смотрели телевизоры. От клуба слабо долетела музыка. Но Юля Сергеевна побрела в другую сторону, и музыка скоро стала не слышна.

У калитки под ветлой кто-то стоял. Юля Сергеевна остановилась в испуге, но потом вспомнила — Геронтий, и улыбнулась. Геронтий, колхозный агроном, живет в Шигалях уже третий год. Мужчина трезвый и из себя приличный, но почему он развелся с женой, этого никто не знает. Жена с сыном и с дочерью живут в соседнем районе. Странный человек. Да и к Юле Сергеевне у него какое-то странное отношение. Вот так ждет ее на лавочке по вечерам, сидит себе молча и терпеливо, а когда она подойдет, встанет, смотрит на нее и молчит. Может быть, он хочет посвататься к ней, да никак не решится? Недаром говорят: пуганая ворона и куста боится. Иногда скажет:

— Может, пройдемся немножко?

И когда она в настроении, то они гуляют по темным шигалинским улицам, выходят на полевую дорогу.

— Солдата встречала? — спросил сейчас Геронтий, как только она подошла.

— Да.

— Я раз пять мимо проходил.

— Зашел бы.

Он пожал плечом: не приглашали, мол.

— Может, погуляем немножко? Вечер хороший.

— Погуляем, — соглашается она.

Пока шли деревенской улицей, молчали. Да вроде бы и говорить не о чем, ведь колхозные дела известны — каждый день в правлении видятся не по разу и там говорят. Да и вообще Геронтий молчун. На совещаниях Сетнер Осипович слово из него клещами вытаскивает. Правда, специалист хороший. Ни в чем плохом не замечен. И Сетнер Осипович доволен. Иначе не поставил бы главным агрономом.

— Какой ты молчун! — смеясь, говорит Юля Сергеевна. — Рассказал бы чего-нибудь.

— Так что же рассказать?..

— Да хоть о себе — как да что. Люди в деревне всякое говорят о тебе, а ты молчишь.

Как смело она сегодня разговорилась сама! Вот что значит рюмка водки!..

— Я думал, неинтересно тебе.

— А сегодня интересно. Давай рассказывай!

Дорога впереди мутно белела, а справа было некошеное поле люпина, и оттуда наносило прохладной травяной сыростью. Казалось, не раз уже тут хожено вместе с молчаливым Геронтием, но сегодня все почему-то было таинственнее, значительнее — и дорога, и простор темных полей, и высокие звезды. И только посмотрела туда, вверх, как прямо на глазах сорвалась звезда и с белым тихим росчерком упала. У Юли Сергеевны замерло сердце от внезапного восторга и смелости.

— Давай-давай рассказывай, — повторила она и засмеялась.

Геронтий обреченно вздохнул, опустил голову и начал:

— Как подумаю, так вроде бы и неинтересная жизнь у меня получилась, но с другой стороны… Да что говорить: с одной да с другой. Разве жизнь можно разделить на части да стороны. Никак невозможно. Иной раз подумаешь: у тебя особая жизнь, особые интересы, не как у других людей, но на самом-то деле ничего особого нет. Невежество мое или бедность — это разве такие уж особые вещи? Нет, тут хвалиться нечем. По сути дела, я еще до армии остался сиротой, мать и отец померли рано, я воспитывался у теток да дядек, а там какая учеба… Вот после армии я и заканчивал школу — шестой да седьмой класс. А потом разохотился — и вечернюю десятилетку закончил, стал, как все люди — с образованием. — Геронтий тоненько засмеялся, а потом подавил смешок, как будто чего-то вспомнил и испугался. — Ну вот, — продолжал он, — десятилетку закончил, работаю бригадиром. Год проходит, и второй, и третий. Нет, думаю, так дело не пойдет, зачем же я учился с такими трудами, зачем преодолевал? Но думай не думай, а деться некуда — застрял я в семейной жизни. Мы вместе с ней в школе учились, вместе десятилетку заканчивали. Ну что делать? Семейная жизнь в деревне известная: дом ставь, скотину заводи, сад-огород и все такое. Вот и мы так: мало-помалу зажили не хуже людей. Главное ведь что? — а чтобы не хуже людей! Большое дело — жить так, как люди!..

Геронтий опять хихикнул, но Юля Сергеевна не поняла, всерьез он или пошутил. Она настороженно посмотрела на Геронтия, но да разве в темноте что увидишь?

— Короче говоря, — продолжал Геронтий, — в тридцать два года я поступил в институт. Поверишь, я не мог ни спать, ни есть, не мог и работать толком, — в институт, и никаких гвоздей. Как затмение какое нашло. Поступить — поступил, колхознику ведь льгота, с него вроде бы спрос какой? — я без особых хлопот и поступил. Ну ладно, начал учиться, себе спуску не давал, никакими льготами не пользовался и был не последним студентом. Правда, во всем другом на студента не походил. Они, молодежь, в модных рубашках да штанах, а я в кирзовых сапогах да фуфайке. Они — на танцы да на гуляние, а я на станцию вагоны разгружать да в кочегарку, — ведь там, в деревне, двое детей у меня, надо их в первую очередь обуть-одеть. Вот таким путем и четвертый курс одолел, дело до практики дошло. Поехал я в родной колхоз, домой, куда же еще ехать человеку семейному, как не домой? И так я торопился, что не стал ждать автобусов, а на попутках, и вот среди ночи добрался в родную деревню. Весна в тот год была ранняя, дороги уже просохли, и три километра от шоссейки я почти бегом бежал. Дома, конечно, меня не ждали: ворота заперты. Но ведь мне и через забор перемахнуть — ничего не стоит. Дверь в сени тоже заперта. Но я проволочкой крючок отбросил и вошел… — Геронтий многозначительно помолчал и добавил — Войти-то вошел, да лучше бы и не входил.

— А что такое? — испугалась Юля Сергеевна.

— Да что! Место мое на кровати, оказывается, уже занято.

— Как это? — спросила она и вспыхнула, поняв всю наивность, детскость своего вопроса. И правда, Геронтий покосился на нее, и ей даже показалось, что он подумал о ней с сожалением: дева, мол, ты старая, ничего не понимаешь. Но пояснил с полной серьезностью:

— С кумом своим. Да, да, с кумом. Смешно, да?

Юля Сергеевна улыбнулась украдкой и пожала плечами.

— Я повернулся и ушел, — продолжал Геронтий с какой-то даже гордостью. — Не дрался, за ножик не хватался, этого ничего не было. Да я вообще не люблю скандалов. Только зло меня взяло: ты учишься и работаешь, как лошадь, день-деньской о доме думаешь, а она — вот что! И ведь знал ее сызмала. Нет, такой мерзости я не мог стерпеть и в чем был, в том и ушел из дому — конец, ноги моей больше там не было.

— А как же дети? — помолчав, спросила Юля Сергеевна.

— Детей жалко, да что ж делать…

— А если все забыть, простить? Ведь дети, ради них можно и забыть…

— Никогда, — строго сказал Геронтий. — Такое не может пройти бесследно, а потому еще неизвестно, как повлияет это на детей. Мое презрение к ней им передаться может, и они будут презирать мать, а это — страшное дело. Вырастут — разберутся сами.

Как у него все точно расписано, подумала Юля Сергеевна. И как все справедливо и умно, если вдуматься. Другой мужчина, оставшись один, ударяется в разгул, а этот вот уже три года в Шигалях живет, но ни в чем таком не замечен. Да и Сетнер Осипович разве стал бы держать сомнительного человека на такой должности!..

Когда пошли обратно, то Геронтий, повздыхав, осторожно заговорил о том, что была минута, когда он вовсе разуверился в возможности своего счастья и потерял всякую веру в женскую натуру.

— Но теперь… — Он взял Юлю Сергеевну за руку. — Я знаю: это возможно. Что нас удерживает? Поставим новый хороший современный дом и заживем не хуже людей, а, Сергеевна?

Юле Сергеевне приятны такие слова. Она чувствует несмелую руку Геронтия, и самые невероятные молодые, радостные мысли рождаются в ее воображении. Теперь никто, даже пьянчуга Хелип, не посмеет хамить ей!.. Но вот вошли в деревню, и когда проходили под фонарем, то Юля Сергеевна невольно отстранилась, словно боялась, что люди увидят их гуляющими под ручку. Ведь людям только дай повод — пойдут разговоры, узнает Сетнер Осипович. У калитки совсем сухо простились.

— Сыв пул, — сказала она. — До свидания.

— Сыв пул… — грустно ответил Геронтий.

Растревоженная предложением, а больше того — картинами будущей воображаемой жизни, она не могла уснуть до утра. Уже на исходе ночи взошла большая красная луна, как какое-то чудо, но тотчас стала бледнеть, тускнеть и уменьшаться — утренняя заря беспощадно настигала позднюю луну. И смотреть, как быстро тускнеет это чудо, было грустно. Но утренний свет мало-помалу успокоил Юлю Сергеевну, и она уснула.

4

Недаром болело сердце у Сетнера Осиповича: утром еще не успел выйти за ворота, как по улице в сторону правления пролетела черная «Волга». Райкомовская! Или кто-то из Чебоксар пожаловал? Но из Чебоксар в такую рань не приезжают. Да и для секретаря райкома рановато — в деревне только скотину выгнали, трубы еще не на каждом доме отдымили, это только один председатель приходит на работу в пять часов, а все нормальные люди спят себе, сны досматривают.

Сетнер Осипович так рано поднимается не потому, что теперь это так необходимо для дела. Нет, теперь и ему можно поспать, теперь дело налажено, дисциплина в колхозе — как на хорошем производстве, так что председателю с раннего утра не нужно оббегать все фермы да смотреть, где корма подвезены, а где. нет. Не нужно-то не нужно, это верно, да вот привычка осталась с тех времен, когда было нужно. Правда, бывает, и сейчас надо пораньше встать, обойти до разнарядки и машинный стан, и откормочные площадки, и фермы, но это не каждый день. Сегодня, например, такой нужды не было, так что Сетнер Осипович не очень и спешил: умылся, побрился, походил по своему саду-огороду, полюбовался на белые и красные георгины у крыльца, потом выпил в кухне кружку парного молока с хлебом. За этими делами он совсем забыл и о комплексе, куда ездил вчера, забыл и о Пуговкине, который не давал ему покоя всю ночь, а вот не успел за ворота выйти, как черная «Волга» пролетела: сам Пуговкин, не иначе.

И верно, это был он, Станислав Павлович Пуговкин. Как будто нарочно и приехал в такую рань, чтобы встретить председателя на крыльце правления да еще и сказать с такой торжествующей улыбочкой:

— Опередил председателя?!

— Да, опередили, — ответил Сетнер Осипович, быстро и пристально взглядывая в черные, блестящие торжеством глаза Пуговкина. Глаза эти казались особенно черны на белом, чистом и полном лице. Вообще Пуговкин весь был как будто накачан молодой здоровой энергией, и даже широким плечам словно тесно было в белой рубашке, и она готова была треснуть. И рука у него была твердая, как у плотника.

— Не спится секретарю?

— С вами вволю не поспишь, — не то пошутил, не то всерьез ответил Пуговкин. И по выражению глаз ничего нельзя было понять, и Сетнер Осипович решил: нет, не шутит.

— Из-за нас, — упрямо сказал Сетнер Осипович, — из-за нас вам тревожиться нечего.

— Вот этого бы я не сказал, — с молодой решительной непреклонностью ответил Пуговкин. — Есть о чем тревожиться.

Сетнер Осипович с удивлением вскинул брови, но что-то подсказало ему, что тут надо промолчать. Он распахнул тяжелую парадную дверь перед секретарем райкома. Сейчас промолчал, а дальше? Весь богатый опыт его взаимоотношений с начальством различного ранга пришел в движение. Защищаться и неопровержимыми доказательствами убедить Пуговкина? Прикинуться дурачком? Изобразить послушание и покорность?.. Очень много умел в таких делах Сетнер Осипович Ветлов, столько много, что быть самим собой оказывалось за пределом возможного. Вот с Калашниковым он, пожалуй, только и мог быть самим собой, не боясь показаться ему во всех своих достоинствах и недостатках, потому что об этом он с ним и не думал. Но в других случаях, во всех конторах и учреждениях надо было держать ухо востро, и в одной конторе льстить, в другой — брать натиском, в третьей — выгодно было прикинуться дурачком, простофилей, чтобы он, управляющий или какой-нибудь зав, почувствовал себя этаким важным тузом, отчего бы пришел в благодушное расположение духа и наложил резолюцию красным карандашом: «Разрешаю». Да, быть председателем крепкого колхоза — сложное дело, — много нужно терпения, сноровки и опыта по части обхождения с разным начальством. Было время — кроме райкома он никого и знать не знал. А теперь одних проектных да строительных организаций, всяких механизированных колонн, институтов да главков — о!.. И везде начальник, да к каждому подход найди, да в настроение попади. И вот беда — никому из них не нужны твои миллионы из колхозной кассы, у них этих государственных миллионов навалом на банковских счетах, но все хотят хорошего обхождения, да чтобы ты, председатель, умно подошел, а не так: нужен проект на крытый механизированный стан! Нет, с такими претензиями идите в другую контору, мы не проектируем крытые, мы проектируем полукрытые. И концы в этих лабиринтах искать бесполезно. А если тебе не нужен комплекс на восемьсот голов, хотя я и могу поверить, что все тут прекрасно: коровы сами доятся, сами навоз убирают, телятся и на прогулки ходят.

Сетнер Осипович не со стороны знает колхозное дело, а из самого нутра. И вот эта наука устройства колхозных дел идет у него тоже из самого нутра: ведь различным подходам к разным начальникам его никто и нигде не учил. Вот и сейчас, когда он впервые видел Пуговкина так близко, то первым делом ему хотелось узнать, каков он человек? И то, что Сетнер Осипович промолчал, хотя вроде бы хотел возразить, да и было что возразить, вышло непроизвольно, словно бы в нем сработал какой-то инстинкт.

— Прошу, — сказал Сетнер Осипович и открыл дверь в свой кабинет.

Видно было, что Пуговкин удивился и необыкновенным размерам председательского кабинета, и блеску паркетного пола, и новой мебели, но ничего не сказал на этот счет, промолчал.

— Садитесь, — пригласил Сетнер Осипович, неопределенно показав рукой на мягкие стулья вдоль длинного стола. Но Пуговкин с решительностью хозяина прошел за председательский стол и сел в его кресло. И при этом еще больше насупился. Постукав пальцами по столу, он сказал:

— Меня, Сетнер Осипович, в вашем хозяйстве многое беспокоит.

— Конечно, секретарская должность такая — обо всем хлопочи да беспокойся. Это мы знаем.

Но Пуговкин не обратил внимания на этот простоватый тон. Может быть, ему важнее было сказать свое? Есть и такие: Сетнер Осипович знает, что иной начальник не слышит никого, кроме себя. Может, и Пуговкин из тех? Тогда у Сетнера Осиповича один путь: на эту его строгость отвечать твердостью, ведь клин вышибить можно только клином.

— Ив первую очередь вот что беспокоит, — продолжал Пуговкин. — Я понимаю: засуха, урожай не тот. Но район в этот трудный год выполнил полтора плана по сдаче хлеба. А ваш колхоз, Сетнер Осипович, только один план едва дотягивает. Как это понимать? Сейчас, когда засухой охвачены южные районы нашей страны, дорога каждая лишняя тонна хлеба, сданная государству.

— Это все понятно, — перебил Сетнер Осипович секретаря. — Но, во-первых, мы — колхоз семенной, мы не хлеб сдаем, не фураж, а элитные семена. Между фуражным зерном и элитными семенами есть некоторая разница. Видимо, вас по этому вопросу плохо информировали.

Вот уже пять лет мы занимаемся семенами, обеспечиваем элитными семенами многие колхозы нашего же района, район выполняет и перевыполняет план по сдаче продовольственного и фуражного зерна. И тот урожай, который мы нынче соберем, — это семена будущего хлеба для нашего же района. Я не знаю, как вы, а лично я живу не одним годом, не одной сводкой, но я знаю, что придет весна и я должен буду сеять.

— Этому-то вы меня не учите, — фыркнул Пуговкин. Видно было, что он слегка растерян. — Однако мне говорили, что вы за тонну семян с других колхозов берете две тонны зерна. Получается, что вы живете за счет других. Это не по-коммунистически.

— У меня нет ни одного гектара рядового посева, так чем же в таком случае мне кормить колхозный скот и выдавать колхозникам? Кроме того, цены устанавливаю не я, а государство. — И Сетнер Осипович при этом так простодушно улыбнулся, что вспыхнувший было Пуговкин насупился и промолчал. А когда маленько поостыл в нем задор, он признался:

— Да, меня неправильно информировали относительно вашего колхоза.

— Мы ведь зерном на базаре не торгуем, — уже мягко и спокойно, точно внушая непонятливому ребенку, продолжал Сетнер Осипович. — И объявления в газетах не печатаем о том, что у нас есть элита, приезжайте и покупайте. Но там, где люди хотят выращивать хороший хлеб, там в первую очередь думают о семенах и ищут их по всей стране. И вот к нам едут со всех концов Чувашии, едут из Горьковской области, едут марийцы, из Мордовии едут. Теперь время такое пришло: не сеют то, что под рукой, всем нужна элита, потому что только так можно получить большой хлеб.

Секретарь райкома слушал молча, не перебивал, не делал нетерпеливых жестов. Ну и ладно, пусть знает, что Сетнер Осипович в своем деле тоже соображает. А Сетнер Осипович уже заходил с другой стороны.

— Вы большой учености человек, — подольстил он для поднятия настроения у Пуговкина. — Вы учились в академии, а там ведь не только газеты читать обучают вашего брата, это понятно. Но вот на своей земле, где я, как крот, вожусь уже второй десяток лет, маленько тоже разбираюсь. И вот объясните мне такую задачу: я, крестьянин, выращиваю скот, выращиваю зерно, картошку и прочее, все это я делаю для того, чтобы продать свою продукцию. Правильно? Значит, у меня должно быть такое право — продать, распорядиться тем, что я сделал. Правильно? Правильно, а как же иначе? Но вот: такого права у меня нет. Телят мы откармливаем до высшей упитанности, шерсть блестит на теленке, словно его не на бойню везут, а на выставку, и мясо — что надо, высший класс. А привожу я на мясокомбинат, и мне говорят: нет, Ветлов, твой скот вовсе не высшей упитанности, а только средней. Ладно. Везем сдавать картофель. Нам говорят: десять процентов веса на землю, десять процентов — на бой списываем, итого — восемьдесят центнеров вместо ста. Да помилуйте, говорю, откуда земля, если картошка чистая, время сухое, а растет она у нас на песке? Со мной и говорить не желают. Не хочешь сдавать так, как мы говорим, уматывай, освобождай место — вон какая очередь. Да и как не сдашь? — ведь колхоз должен выполнять план. Не выполни план, вы же выговор и повесите. К чему это я все вам говорю? А вот к чему. Вы человек большой учености, у нас в районе кандидатов наук еще и не бывало, и вот я думаю, что вы поймете, почему половина наших колхозов сидит на голых убытках. А тот же мясокомбинат, или молокозавод, или другая организация, работающая на нашей продукции, есть ли хоть одна из них убыточная? Нет! Только и слышно: мясокомбинат — первое место, молокозавод — Красное знамя. Почему так? Я понять этого не могу. — Сетнер Осипович театрально развел руками. Да и все у него получалось с таким естественным пафосом, что Пуговкин и в самом деле поверил, что в этой сложной проблеме Ветлов не разбирается.

— Наш начальник управления Яштаков меня в спекуляции обвиняет! — опять простодушно удивился Сетнер Осипович. — Почему же мы картофель, отборный чистый картофель, который роем деревянными лопатами, почему такой картофель мы должны сдавать по шесть копеек? И это при том, что он обходится нам самим по десять копеек! По Яштакову выходит, что колхоз должен терпеть убытки. Что мы делаем? Своим тугим умом соображаем так: зачем по шесть копеек, если семенами этот лее картофель мы сдали по девятнадцать копеек? А как же иначе, Станислав Павлович?

Станислав Павлович, насупившись, смотрел скучными глазами куда-то мимо Ветлова в окно. Однако не заметно было, что Сетнеру Осиповичу удалось обратить секретаря в свою, что называется, веру. Тонкая лесть в форме «большой учености» на него, судя по всему, не сильно подействовала.

— Это уже из другой оперы. — сказал он. — Вопрос стоит так: повышение производительности труда, снижение себестоимости. Возможно, в закупочных ценах и имеется какая-то проблема, я еще не разбирался с этим вопросом и сказать не могу, но наша цель ясная: больше молока, больше мяса, хлеба и овощей…

— На наш стол, — подсказал Сетнер Осипович.

— Да, на наш стол. Я как раз приехал по этому поводу. Специализацию и концентрацию производства надо начать с крепких, передовых колхозов. Посмотрите, что делается в других районах, да и по всей стране. Вы читаете газеты? Кругом идет специализация и концентрация. Везде строят комплексы, переводят сельскохозяйственное производство на промышленную основу. А мы? Мы все еще раскачиваемся. И довольны, как я посмотрю, что строим один межрайонный комплекс. Так дело не пойдет. Говорят, вы вчера ездили в «Восход» и посмотрели… — Пуговкин сделал значительную паузу и при этом не спускал глаз с Ветлова.

— А вы, случайно, не смотрели этот комплекс? — уныло спросил Сетнер Осипович, потому что сердце у него упало, он понял, что эта молодая энергичная глыба с высоким лбом много успеет сделать за три-четыре года, пока будет здесь работать.

Но Пуговкин, оказывается, там еще не был. Не успел.

— Но был Яштаков, он хвалит, и я ему верю.

— Знаете, как у нас в районе зовут Яштакова? Свадебный шут.

— Ну, знаете!..

Сетнер Осипович пожал плечами: я, мол, тут ни при чем, так люди говорят.

Улыбнувшись, он добавил:

— Весной он ездил по колхозам и поджигал старые стога соломы — они, видите ли, не соответствуют культуре земледелия, портят вид у полей. А между тем эта солома нынче бы зимой очень пригодилась.

— И у вас поджигал? — Пуговкин с усмешкой взглянул на Сетнера Осиповича.

— Если бы он у нас так хулиганил, я бы на него подал в суд.

— То-то я смотрю: у Ветлова все поля в старых стогах соломы!

— Не пропадет. Культура земледелия начинается с навоза, а навоза без соломы не бывает.

— Я вижу, что вы просто не любите Яштакова. Что за причина?

— Видите ли, Станислав Павлович, к дуракам да выскочкам я вообще отношусь с подозрением. Во всяком случае, близко к делу их допускать нельзя.

— Ну, хорошо! — сказал Пуговкин и стукнул ладонью по столу, словно поставил точку. — Оставим Яштакова, я с ним разберусь. На комплексе в «Восходе» я не был, это так, но подобные комплексы я видел в других областях. Видел иностранные сенажные башни. Все это отличная техника. И я не понимаю, чем не понравился вам комплекс в «Восходе».

— Может быть, комплекс и, верно, хороший, — сказал вяло Сетнер Осипович и пожал плечами. — Но коровы дают только по четыре килограмма.

— Засуха влияет на удои.

— Вот я и говорю, — поддержал он. — Коров можно поставить хоть вот в этот кабинет, но от того, что они будут стоять на паркете, удои не повысятся. Также ни к чему коровам железобетонные бомбоубежища…

— Странные рассуждения, — недовольно прервал Пуговкин. Видимо, примитивный, простой ход мыслей Сетнера Осиповича не сочетался с какой-то новой и многообещающей концепцией Станислава Павловича. Иначе что же странного было в словах Ветлова?

— Прежде комплекса нужно крепко подумать о кормовой базе, — продолжал Сетнер Осипович. — А в «Восходе» том урожай берут по тринадцать центнеров. Где же быть кормам? Очень уж дорогое молочко получается на таких комплексах. Но виновата, конечно, не техника, а дураки-председатели. И вот вместо того чтобы хорошенько разобраться в этом «Восходе» да хорошенько взгреть и выставить для примера на всеобщее обозрение, этого председателя в газетах хвалят: инициативный, передовой!

— Трудности эти временные, — твердо сказал Пуговкин. — Что же, по-вашему, лучше жить по старинке?

— Я бы так ответил: лучше жить не по старинке, не по новинке, а по-человечески да с головой. Вот я расскажу вам! Еще до войны, да и после войны, — вы, пожалуй, и не помните, ребенком были, — так вот, тогда было почему-то много кинокартин о басмачах. Или мне так сейчас кажется, не знаю, только вот осталось у меня твердое впечатление, что все главари басмачей — одноглазые. И вот уже в жизни все одноглазые люди стали мне казаться басмачами, а ведь я ненавидел их всей душой. Вот какое дело. Вы понимаете меня? Я к тому, что много сейчас шума о комплексах, но подходящих к нашим условиям комплексов пока нет. Не кажусь ли я вам таким одноглазым басмачом? Но поймите и вы меня: я не против комплексов, я против пустой траты человеческого труда, против траты народных денег на гиблое дело. Если бы я не видел, что дело это гиблое, то я бы не смущался. Но я чувствую, что нашему колхозу подобный комплекс пока не подходит. Мы начали переделывать из старой свинофермы свой комплекс, затраты тут мизерные. И пока мы прекрасно этим обойдемся. А построй я комплекс на восемьсот голов, куда я дену пять старых коровников? Они у нас кирпичные, с полной механизацией, послужат колхозу еще годов тридцать. — Но видя, что Пуговкин все так же недовольно хмурится, Сетнер Осипович уже в отчаянии ухватился за последний довод, который сам про себя считал слишком слабым, демагогическим, но знал, что порой он действует безотказно. Он сказал с отчаянием в голосе: — Если я начну вот так зря швырять колхозные деньги, меня колхозники ни одного дня не будут держать в председателях! — И встал со стула, заходил по кабинету туда-сюда.

Однако и на это не поддался Станислав Павлович. Он ответил на эти речи Сетнера Осиповича так:

— Новое всегда пробивается в жизнь с трудом. Но я вас понимаю. С одной стороны — вы вроде бы за прогресс, когда думаете о выгодах колхоза. Но с другой стороны — вы консерватор, потому что должны показать всем пример, а вы, извините, отсиживаетесь в кустах. — И секретарь опять стукнул своей твердой ладонью по столу.

Но о чем же спорят эти два человека, два руководителя? Чего добиваются друг от друга? Странное дело получается, если подумать. Один хлопочет о пользе дела, о лучшей человеческой жизни на этой земле, а другой тоже хлопочет о том же самом, но в несколько отвлеченном выражении. Один отстаивает свои же обязанности перед этой землей, а другой словно бы беспокоится, что какие-то важные дела могут не состояться на этой земле. Да, очень странное дело. «Новое всегда пробивается в жизнь с трудом». Но самым обидным Сетнеру Осиповичу показалось то, что его назвали консерватором! Он принял это за самое тяжкое оскорбление, какое ему могли нанести. Кроме того, ведь это оскорбление может повториться где-нибудь и на большом многолюдном совещании, вот и пойдет гулять по району: «Ветлов — консерватор!» Нет, консерватором-то Ветлов никогда не был. Вот уже пять лет, как он выполняет и перевыполняет планы. Что еще надо? Да, ликвидировали убыточную овцеферму под шумок о специализации и концентрации, но зато сдали столько сверхпланового мяса, что получили поздравительные телеграммы из обкома, от Президиума Верховного Совета и от Совета Министров Чувашии. Какой же Ветлов консерватор!

— Специализацию надо понимать шире, — строго внушает Пуговкин. — У хозяйства должна преобладать одна или две отрасли.

— Знаете, в тысяча девятьсот шестьдесят третьем году, если помните, мы с такой специализацией остались без хлеба.

Но этого Пуговкин не помнит. Шестьдесят третий год — это как будто другая эпоха, и его, Пуговкина, не касается то, что было в шестьдесят третьем. У современного хозяйства должна быть одна или две отрасли. Вот это и есть специализация и концентрация. А Ветлов ратует за многоотраслевое хозяйство. Вот это и есть консерватизм.

— Позвольте! — не может стерпеть Сетнер Осипович. — Каждый колхоз или совхоз должен быть таким, каким позволяют ему быть условия. Если в нашем колхозе достаточно людей и позволяют земельные угодья, то почему бы мне не держать птицеферму, которую мы обеспечиваем своими кормами и от которой получаем тридцать тысяч чистого дохода? Мы сеем пятьдесят гектаров махорки, и это дает нашему колхозу сто тысяч дохода. Мы на парах выращиваем бобовые на семена — это еще двести тысяч. Все это не мешает нашей главной отрасли — семеноводству и животноводству. — Сетнер Осипович понимает, что от сегодняшнего разговора с секретарем, от того, как ему удастся поставить себя и свои идеи в глазах секретаря, от этого зависит очень много в будущем, и поэтому старается вовсю. Да и Пуговкин вроде бы уже начинает сдаваться, сидит, слушает, не перебивает. Ничего, спеси кандидатской еще много, но жизнь собьет эту пыль, года два на это уйдет, за эти года два он, конечно, может наломать дров, ну а потом, глядишь, и нормальный будет секретарь. А сейчас Ветлову надо наступать, убеждать, приводить в свою веру.

— Понимаете, Станислав Павлович, с сельскими делами не стоит слишком торопиться. Мы за эту торопливость не раз и не два уже расплачивались. Специализация — это, конечно, хорошо, но для того, чтобы из нее дело получилось, а не мыльный пузырь, нужно учесть и местные условия. Под шумок о специализации наш брат председатель может хорошо замазать свои грехи, но ведь они все равно всплывут и ту же самую специализацию и концентрацию опорочат. Тут нужен сильный контроль. А у вас есть характер, вы не дадите разводить в районе анархию, а это в наших делах — главное. — Он заметил, как Пуговкин дернул плечом и двинул бровями, но не перебил, и Ветлов, ликуя в душе, продолжал гнуть свою линию — Комплексы ведь чем еще хороши? А тем, что дают молодежи возможность работать на современном предприятии. Ну, а если открыть в такой деревне, как наши Шигали, целый заводской цех, то этот вопрос мы решим еще лучше и надежнее. Разумеется, это может позволить пока не всякий колхоз, но такой, как наш, это осилит. Да в таком подсобном предприятии есть и очень острая нужда.

Впервые за все время разговора по лицу Пуговкина скользнула улыбка. Он сказал:

— Ну что ж, агитатор вы сильный. — И вдруг совершенно неожиданно спросил — Андрей Петрович часто у вас бывает?

— Э… Андрей Петрович? — переспросил Сетнер Осипович, пытаясь уловить, откуда подул ветер.

Андрей Петрович был секретарь обкома, и познакомились они давно, в то время, когда пошла печальная мода распахивать луга и многолетние травы, — увеличение, дескать, пашни — залог нашего благосостояния! А Ветлов тогда только еще стал председателем — года не прошло. Но голова уже и тогда на плечах держалась крепко, и он сразу почувствовал, что без сена колхоз жить не может, на одном кукурузном силосе коровы не дадут молока. А поля люцерны в колхозе тогда были удивительны: травостой такой, что брошенная палка на землю не проваливалась. Вот и решил молодой председатель на свой страх и риск: показал в отчете, что оставил пятьдесят гектаров люцерны, а триста гектаров «переведены на чистые пары». Оставил пятьдесят гектаров только по своей молодости: ведь сено, думал, все равно будет, его не утаишь. А случись это дело сегодня, не только гектары, и сена бы в отчете не показал. Верно говорится: молодо — зелено. Читают в управлении отчет и дивятся: с пятидесяти гектаров Ветлов накосил тысячу двести тонн сена! Или мировой рекорд, или ложь. Приехали проверять, перемерили стога.

И насчитали не тысячу двести, а тысячу четыреста тонн. Ну, это понятно: для себя мерили, не на продажу. Так ложь и открылась. А за это ясно что — на бюро райкома партии. И случился на этом бюро и Андрей Петрович, тогда тоже еще молодой секретарь обкома, только начинал работать. Он и спрашивает у Ветлова:

— Ну как, удои растут?

— Растут.

— Привесы растут?

— Растут, товарищ секретарь.

— Это хорошо. А виновным себя считаешь?

Помялся Ветлов, помялся да и заявляет:

— Не грешен тот человек, который не родился. А разве правы те, которые хотят уничтожить травы, распахать луга?

Секретарь обкома едва заметно улыбнулся, а вот члены райкома все больше и больше хмурились. А, он утаил триста гектаров да еще и оправдывается, — исключить! Сам виноват, а сваливает вину на других! Тут Андрей Петрович спрашивает:

— Скажи, Ветлов, в чем крепость нашей партии?

Странный вопрос для бюро райкома, но деваться некуда, и Ветлов говорит: в единстве, мол, с народом. Нет, не угадал. Тогда, может, в коллективном разуме? Опять не так. В борьбе за лучшее будущее человечества? Засмеялся Андрей Петрович, махнул рукой и твердо, раздельно сказал:

— В дис-цип-ли-не. Теперь понял свой грех?

Да, молодому председателю Ветлову теперь стало все понятно. Дело вовсе не в гектарах, не в сене. Дело все в том, что в своем рвении он нарушил партийную дисциплину. Сено и на будущий год нарастет, указания относительно лугов могут и отменить, но если каждый начнет самовольничать, то распадется единство, утратится сила. И когда именно так понял все дело Ветлов, то всякое наказание готов был принять как справедливое и стоял молча, опустив голову, покорно ожидая решения своей участи. Так что строгий выговор, который ему дали по предложению Андрея Петровича, был мягким, чем-то вроде дружеского предупреждения на будущее. Да так, пожалуй, оно и вышло: после этого бюро Андрей Петрович решил немедленно ехать в колхоз к Ветлову, и когда они сидели в легкой, чистой машине, а машина неслышно летела по выбитому шоссе, то Андрей Петрович сказал, обернувшись к Ветлову:

— Если хочешь вывести колхоз в передовые, ты должен иметь крепкую шею.

Вот такой урок преподал ему Андрей Петрович. Он потом частенько наведывался в колхоз, но никаких поблажек от него не было Ветлову, никакого особенного внимания Андрей Петрович не выказывал. И почему Пуговкин теперь спрашивает о нем? Может быть, Андрей Петрович интересовался? Или сам Пуговкин уже нажаловался Андрею Петровичу на Ветлова? Впрочем, не стоит этому придавать значения. А то, что Андрей Петрович раз в год наведывается в Шигали, об этом все в райкоме знают. И так он и ответил:

— Когда как: то раз в год, то два.

Пуговкин опять пристукнул по столу своей твердой ладонью, но сейчас, однако, без всякой строгости.

— Я понял, — сказал он, — засиделись мы в кабинете, а мне бы еще хотелось посмотреть ваш колхоз. — Он встал, вышел из-за стола и энергичным упругим шагом направился к двери…

5

Сетнер Осипович, беседуя с Пуговкиным, слышал, как заводили трактора, как отъезжали автомашины. Потом начала работать сортировка «Петкус», — благо, нынче сушить не надо, зерно привозят с поля сухое. Хозяйственный центр колхоза наполнялся шумом и звуками обычной будничной работы. Закрывая свой кабинет, Сетнер Осипович, чтобы не молчать, спросил:

— Мы — колхозники, мы привычны рано вставать, а вы, гляжу, еще раньше нас поднимаетесь!

— Я родился и вырос в деревне, — живо подхватил Пуговкин, точно был рад случаю сказать, что к сельским делам он имеет не только служебное отношение. — Когда началась война, корова наша отчего-то пала, и матери пришлось завести козу. Вот эту козу каждое утро надо было провожать в стадо.

Сетнер Осипович поглядел на полное румяное лицо Пуговкина и подумал; «Видать, козье молоко пошло на пользу». Но вслух об этом не сказал: может, обидчивый парень, кто его знает. А тот продолжал:

— Корову мы купили только после войны, когда отец демобилизовался. Продали перину, двух коз и купили хорошую корову. Может, я, больше всех радовался корове, потому что козы у нас были такие вредные да хитрые, что благополучно выгнать их в стадо или загнать вечером было для меня чистым наказанием. Ну, а с коровой никакой такой мороки! Я в семье был старший, за мной шла сестра, а уж потом, после войны, братья и сестры появлялись в нашем доме почти каждый год! — Пуговкин весело засмеялся. — А в большой семье за все отвечает старший, так что мне досталось, пожаловаться не на что. Вот и привык рано вставать. — И он опять засмеялся. — Когда преодолеешь такие барьеры, то уже ничего не страшно.

— А родители живы? — спросил Сетнер Осипович.

— Живы. Оба уже на пенсии, но колхозной работы не бросают. Трудолюбивые они у меня и всех нас так воспитали…

Но тут кто-то окликнул Сетнера Осиповича. Оказалось, что «Сельхозтехника» три обещанные машины с удобрениями не пришлет.

Потом они вышли на крыльцо, и здесь Сетнер Осипович с попавшимся навстречу молодым парнем поговорил о каком-то пресс-подборщике, а Пуговкин стоял рядом и слушал. Наконец сели в машину. Пуговкин водил машину сам. Поехали. Сетнер Осипович показывал, как выбраться на дорогу к молочной ферме, куда пожелал первым делом наведаться Пуговкин.

— Люблю коров, — объяснил он и улыбнулся. — Вообще сельскую жизнь я знаю.

Сетнер Осипович кивнул, соглашаясь.

— Вы что-то хотели сказать? — спросил Пуговкин.

— Вспомнилось прежнее время… Порой мне казалось, что иного бы специалиста по сельским делам выгоднее держать круглый год на курорте, чем допускать к работе.

Пуговкин покосился на Сетнера Осиповича, а Сетнер Осипович подумал: «Решил, что и в его огород камушек», — и чтобы поправить дело, продолжал:

— Теперь в сельское хозяйство приходят совсем другие люди. Я уже не говорю о специалистах. Подготовка у них что надо, но многое зависит только от их личных качеств. А руководители, которые не обязаны быть узкими специалистами, сейчас тоже другие, они понимают, что ключ ко всяким успехам в деревне — это человек. А раз так, то изволь и относиться к нему соответствующим образом. Влево, влево, — подсказал он на развилке. — Эта деревня — Хыркассы. Тут у нас луга и основные молочные фермы. Своего рода внутриколхозная специализация. У нас в каждой деревне как бы свое производство, свое направление. Ведь специализация, кроме всего прочего, ориентируется на то, что в деревне маловато людей, некому работать. Но ведь у нас в Чувашии людей в деревне живет пока предостаточно. Поэтому нам не стоит слепо копировать то, что делается в других областях.

— Ну, это вы не по адресу, — поспешно сказал Пуговкин и засмеялся. — По этому вопросу надо поговорить с Андреем Петровичем.

У деревни дорога опять расходилась, и Сетнер Осипович показал на ту, которая шла под гору, к Цивилю, которого, правда, пока не было видно. Проехали мимо огородов, и Пуговкин все косил глазами туда, как будто хотел разглядеть, что растет на грядках, но за частой изгородью на ходу мало чего разглядишь. Потом внизу, на самом берегу Цивиля, показались длинные приземистые коровники — розовые, под зелеными крышами. Дорога шла в объезд клеверища, но наискосок по тропке шли от коровников в деревню девушки в коротких платьях.

— На дойку мы опоздали, — сказал Сетнер Осипович и кивнул на девушек. — Вот такие молодые красавицы у нас работают. И молоко отсюда сдаем высшего класса.

— По качеству верно, к вам претензий нет, — подтвердил Пуговкин, оглядываясь на девушек. Про качество молока он сказал механически, вовсе не связывая его ни с Сетнером Осиповичем, ни с этими зелеными лугами, ни с девушками, которые возвращались с фермы после утренней дойки. Все сейчас для молодого Пуговкина было само по себе, и, говоря о молоке, он вовсе не о нем думал. Он еще раз посмотрел на девушек — теперь уже в зеркальце перед собой, но там, за машиной, поднялась пыль, и короткие платья, и красивые молодые лица, и загорелые руки и ноги, — все это неразборчиво увиделось сквозь поднявшуюся пыль. Свернуть бы сейчас к речке, броситься в прохладную воду!..

А Ветлов твердил свое. Оказывается, при малоземелье скот на культурных пастбищах пасти нельзя, потому что при косьбе выход травы в полтора раза больше, чем при стравливании, но в это засушливое лето положение такое, что лучше пасти…

— Да, да, — соглашался Пуговкин. Он теперь уже соглашался со всем, что говорил Ветлов, потому что устал сопротивляться, устал от этого упорного и спокойного натиска разумной и убедительной силы. Порой он даже еще забывал, что он секретарь, самое ответственное лицо в районе, и тогда ему очень нравилось все, что показывал Сетнер Осипович: и маленькие елочки в два ряда вдоль изгороди вокруг фермы, и эти розовые коровники и кормокухню, тоже розовую. Ворота в коровники были распахнуты настежь, и там все было уже убрано, свежая солома ворохом лежала по всему пролету. Наверное, это для подстилки, решил Пуговкин, но ни о чем не спрашивал. И так молча прошли и первый пустой коровник, и второй, и третий, а в последнем стояли только что отелившиеся коровы, вымена у них были набухшие, тяжелые, да и сами коровы показались Пуговкину слишком сосредоточенными, словно были заодно с председателем. А у одной висел еще послед, и рядом с коровой стояла девушка в белом халате.

Когда опять вышли на волю, то Сетнер Осипович направился было в сторону еще каких-то розовых строений, но Пуговкин спросил:

— А там что?

— Там телятник, а в крайнем у нас стоят нетели…

Пуговкин махнул рукой: ладно, мол, не пойдем, все понятно. А Ветлов пожал плечами: дело, мол, хозяйское, а я ничего не скрываю.

— Отчего же в других колхозах ничего этого нет? — с простодушным удивлением спросил Пуговкин. — Я объехал весь район, все хозяйство, но сказать откровенно… — Пуговкин оглянулся, посмотрел на розовые коровники, на ровные, как по линейке, шиферные крыши. Даже окна в коровниках все были целы, точно прошла уже кампания по подготовке к зиме. — Откровенно сказать… Впрочем, поехали.

Наверное, он подумал, что всякие откровенные разговоры были пока с Ветловым преждевременны.

— То, что у вас отличные шефы, это я знаю, — сказал он в машине, когда уже тронулись в обратный путь. — Но ведь шефы — это шефы, приехали, — уехали…

Чтобы не очень огорчать Пуговкина, и без того огорченного картиной, которую представлял весь район в сравнении с одним вот таким колхозом, Сетнер Осипович похвалил шефов:

— Но шефы у нас особые, Станислав Павлович. Ведь сам Алексей Петрович Великанов — наш земляк, так что он старается, и многое тут сделано только благодаря его помощи.

— Великанов — из Шигалей? — удивился Пуговкин. — Вот оно что!..

Помолчали. Машина мягко бежала по песчаной, пыльной дороге.

— Да, в обкоме к нему с таким почтением, что будьте здоровы, — сказал Пуговкин. Удары обрушивались на него необыкновенно крепкие, и Ветлов уже представлялся ему какой-то непробиваемой стеной, из-за которой неизвестно что может появиться в следующую минуту. — Мне бы такого шефа!.. Часто он бывает у вас?

— Раньше частенько наведывался, а в последние годы я сам к нему чаще езжу.

— Когда я учился в Москве, нас возили на экскурсию в колхоз имени Ленина Московской области. В коровниках у них такие же транспортеры, но навоз подают не на тракторные тележки, а со всех коровников собирают в одну емкость, а там стоит компрессор и сжатым воздухом через трубу выбрасывает метров на сто, как из пушки. А на том поле, куда выбрасывается навоз, уже торф навозили, и вот получается компост на месте.

Председатель там толковый, умный, Герой Труда. Вот бы вам съездить туда, посмотреть… — И помолчав, сказал совсем неожиданное — А так, конечно, вам на новый комплекс деньги выбрасывать не стоит.

У Сетнера Осиповича сердце провалилось куда-то, он закрыл глаза и сдержал улыбку, чтобы не выдать свою радость. Возить по своему колхозу всякого ранга гостей и показывать коровники и телятники было для него привычным и обыкновенным делом, своего рода работой, как и у многих из гостей работой считалось ездить по колхозам и смотреть коровники и телятники. Но даже и в праздных поездках и разговорах, от которых не зависел ход дел в колхозе, Ветлов защищал интересы своего колхоза, интересы тысячи людей, которые работали на фермах и на полях. И очень часто бывало, что в таких вот разговорах он отводил неминуемую беду от колхоза, отводил ее то лестью, то хитростью, то умным и своевременным замечанием, а то и намеком на близость с Великановым или самим секретарем обкома Андреем Петровичем. Были минуты, когда казалось, ничто уже не могло оградить колхозную кассу или колхозные планы от сомнительного проекта. Но Сетнер Осипович терпеливо подбирал один ключик за другим, один за другим, один за другим, пока не добивался того, обычного, прочного положения своего колхоза, за которое он всегда беспокоился. И в этой защите интересов тысячи человек, ничего не знающих и спокойно работающих на полях и фермах, и состояла одна из главнейших обязанностей председателя Ветлова, которую он взял на себя по своей воле и по требованию души. И сегодня тоже случилась одна из таких побед Ветлова. Победы над чем? Об этом он не спрашивал, это и не важно было ему, но он сейчас ехал в машине и испытывал такое чувство радостной усталости, как будто отвел от своего колхоза бедствие, подобное землетрясению. Он сидел с закрытыми глазами, сдерживал улыбку и почти не слышал того, что ему продолжал говорить Пуговкин.

— Идея ваша по строительству цеха стоящая, — говорил Пуговкин уже опять строгим хозяйским голосом, возвращая себя на прежнее главное место. — Поезжайте к Великанову, поговорите с ним, он вам поможет. Но вот что, Сетнер Осипович, в пай по строительству межрайонного комплекса вы все-таки входите. А то неудобно как-то. Не обеднеете, и пример будет хороший. Вы понимаете меня?

Да, да, — сказал Сетнер Осипович. — Обязательно!..

6

Алексей Петрович Великанов вот уже три дня как должен был быть в Кисловодске, но задержали дела но перестройке цеха под новое оборудование, да и теперь еще было какое-то неопределенное положение со строителями, они словно бы поджидали, что директор уедет, нажимать на них будет некому, и тогда по первой маленькой причине, которую сами же и придумают, бросят дело — конец квартала, им еще бы где сорвать куш для премии, тогда как у Великанова они уже ничего не получат. Да, у всех планы, планы, планы, каждой артели собственный план дороже всех других, вместе взятых, и ради своего плана почти каждая артель готова на все — даже на приписки, на всяческие манипуляции с документацией.

Но теперешний случай все-таки был особый. В том, что приходилось сейчас вносить изменения в проект и в уже почти законченное здание нового цеха, виноват отчасти был сам Великанов. В прошлом году он ездил в Венгрию и на одном из заводов в Будапеште увидел те самые легкие прессы, которыми и должен был быть оборудован новый цех. Но прессы были и те, да не те — они отличались от наших большей производительностью и автоматизацией управления. Это было то самое оборудование, о котором мечтал Великанов, задумывая этот новый цех легких прессов. Но с закупкой этого, оборудования возникли трудности и всяческие сложности, ему пришлось неделями сидеть в Москве, ходить по самым различным инстанциям, министерствам и главкам, и всем он уже там надоел, потому что в столичных учреждениях это его дело с переоборудованием цеха казалось всем таким мелким, таким незначительным, что из-за него никто не хотел беспокоить тех главных, больших начальников, от подписи которых зависела такая переделка. Даже в своем министерстве на него начали посматривать косо: «Чего ему надо?»

Отчаявшись добиться решения, он втянул в это дело обком партии, Андрея Петровича. И только когда Андрей Петрович обратился в соответствующий отдел Центрального Комитета и там к их просьбе отнеслись положительно, то словно бы во всех министерствах, главках и комитетах какая-то сильная рука перевела стрелку с «отрицательно» на «положительно».

Но это была первая и наиболее легкая часть всей задачи. Другая часть состояла в том, чтобы в соответствии с новым оборудованием, которое начало поступать в Чебоксары уже к новому году, внести изменения в проект цеха, в основном по планировке фундаментов под прессы, и исполнить эти изменения. Со строителями договориться оказалось гораздо канительнее, чем в Москве, потому что уровень решения этой проблемы был гораздо ниже и представлял безграничные возможности строителям не делать свою работу, потому что у них было много других работ в других местах — более легких, выгодных, за которые можно было получать премии и Красные знамена.

Но кажется, и это было преодолено; в новом цехе стучали пневматические молотки, урчали бетономешалки и вибраторы. И три дня отпуска прошло, нужно было бы давно быть Великанову в Кисловодске, а он все еще не мог решиться уехать из Чебоксар. Чего он ждал? Сегодня утром раздался глухой телефонный звонок. Алексей Петрович поспешил взять трубку, боясь, что звонок оборвется. Он надеялся услышать совсем другой голос, но это был главный инженер Кресалов.

— Пришли из комитета народного контроля…

Он извинялся, что беспокоит по нескольку раз в день, но вот пришли из комитета народного контроля, интересуются демонтированным оборудованием, а оно лежит под открытым небом, и они составляют акт…

С этим оборудованием дело как-нибудь уладится, и не этого звонка ждал он вот уже третий день в душе своей. Он ждал, что позвонит Дина. Эти три дня он только об этом и думал, словно возмещая то время, когда не думал о ней. Может быть, он и в Кисловодск-то не ехал только по этой причине, хотя и себе, и другим объяснял делами с новым цехом.

Теперь, когда ему некуда спешить, они могли бы по-человечески поговорить. Вот так сели бы друг против друга и поговорили. Все-таки у них есть о чем поговорить. Об Игоре, например. Это больно, очень больно — говорить об Игоре, вспоминать, какой он был и воображать, каким бы мог стать, но это горькое страдание иначе из сердца не избыть. Он вовсе не намерен умолять ее вернуться. Если она счастлива со своим полковником, с «первой своей любовью», то и бог с ним. Почему-то раньше она никогда не говорила, что у нее была «первая любовь» — мальчик из десятого класса, он потом уехал в летное военное училище. И вот двадцать лет спустя он возник из небытия, возник как раз в то самое время… Гибель Игоря как будто вовсе разъединила их, сделала чужими. Может быть, каждый винил в этой гибели другого? Но вслух ничего они не сказали друг другу об этом. Не пришло время?.. Алексею Петровичу кажется, что Дина тоже думает об этом и ждет. И он бы позвонил ей: «Алло, Дина Ивановна?

Это я… Завтра тот самый день, когда год назад…» Но где она? Однажды, когда ехал вечером домой, ему вдруг показалось, что в сквере у городского Совета… Такие же пышные рыжеватые волосы, схваченные лентой, эти плечи, эти полные загорелые руки… Но не хватило решимости остановить машину, выйти навстречу.

Теперь, когда дома сидеть совершенно невмоготу, он выходит на улицу и со странным чувством праздности и свободы идет вверх по улице, потом выходит к площади перед городским Советом, садится в сквере на скамейку и, надвинув темные очки, разворачивает газету, но не читает, а смотрит вокруг. К памятнику Ленину иногда подъезжают машины в лентах и жених с невестой несут цветы, фотографируются. И, когда Алексей Петрович смотрит на счастливых молодоженов, опять с болью в сердце вспоминает Игоря. Иногда он видит и знакомых, но поскольку никто не ожидает встретить здесь Великанова, то и не обращает внимания на человека с газетой, в черных очках, а сам Алексей Петрович не окликнет. Но однажды он не выдержал: из подкатившей к Совету машины вышел Сетнер. Наверное, опять приехал из своих Шигалей чего-нибудь выбивать или устраивать свои проекты. Машина развернулась и укатила, а Сетнер скрылся за тяжелыми дверями. Алексей Петрович стал поджидать. Он странно обрадовался, увидев Сетнера. Бывали в его жизни периоды, когда он совершенно забывал не только о Сетнере, друге своего детства, но и об отце-матери, о Шигалях, вообще забывал о себе, кто он и откуда взялся, он жил и работал в такие периоды как автомат, как машины, он делался нервным, подозрительным и вспыльчивым, он сам себе был неприятен. Возможно, это происходило вовсе не потому, что он забывал о существовании Шигалей или Сетнера. Возможно, тому причиной была его семейная жизнь, его отношения с Диной. Он глубоко в душе подозревал, что во всем, в том числе и в любви, она следует какому-то авторитетнейшему совету. Может быть, матери? Ведь мать ее ломала из себя некую светскую даму, правда, это выражалось в том, что каждое утро она красилась и мазалась по целому часу, прежде чем показывалась на белый свет. Кроме того, говорила Алексею только «вы». Раньше Великанов посмеивался над этой «блажью», но теперь-то видел, что все эти уроки Дина очень хорошо усвоила. И не только по части внешней. По части интимной — тоже. Тут у нее все было строго обусловлено. Всякие желания втискивались в какие-то узкие рамки приличий: то неприлично, это прилично. И, когда он взрывался — «я приличным буду только на кладбище, а пока я живой человек!..» — жизнь в доме делалась невыносимо приличной: Дина могла его «презирать» и неделю, и месяц. И тогда единственным утешением была работа. Он оглушал себя этой работой. Но сначала плохо получалось: все время мозги были заняты перебиранием причин его странной домашней жизни. Потом он привык. Ему казалось, что он привык. В душе все время сидела какая-то щемящая боль. Он не мог понять ее причины. Да и как ее поймешь, если тебе то и дело внушают, что ты плохо воспитан, что у тебя дурные вкусы, что, кроме станков, ты ни в чем не разбираешься, что вообще!.. И вот когда вся эта враждебная энергия собиралась в одну тучу, то белый свет в его глазах и вовсе мерк. Послать бы все к черту, но — «неприлично». Поехать бы на курорт да завернуть стопроцентный роман с обыкновенной женщиной, но — как это будет выглядеть в глазах общественности? Он уже сам не мог и шагу ступить без того, чтобы не путаться мыслями в том, что прилично, а что неприлично. И ему начинало казаться, что и все люди «его круга» так живут, что ничего иного вообще не может быть, что эта его жизнь продлится до конца дней. И вот когда в такие минуты он встречал Сетнера или кого-нибудь другого из Шигалей, как будто трезвел, как будто у него глаза открывались. И теперь случилось то же самое. Он даже удивился, что за эти три дня не подумал о Шигалях. Вот куда он поедет! Не в Кисловодск, а в Шигали! Он не бывал там уже года два. Но и тогда, когда приезжал, то только за тем, чтобы взглянуть, как там идет дело с монтажом транспортера или механизацией зернотока, — как шеф! Если он приезжал туда днем, то к вечеру надо было уезжать: ждали дела на заводе, а дома была Дина — ведь неприлично ночевать где попало. А так хотелось поспать «где попало» — на свежем сене, например, побродить по берегу Цивиля вечером, когда стелется над водой, и лугами белый густой туман, а когда поднимаешься к деревне, то наносит теплым запахом навоза. Наверное, в его крови упорно жил обыкновенный вульгарный человек, крестьянский сын, никакие «приличия», никакая «культурность» не смогли пригвоздить его в городе.

Прошло полчаса, а Сетнер все не выходил. Наверное, сидит в какой-нибудь приемной, ждет, ждет терпеливо, упорнсг. Вообще упорство у него всегда было завидное. Физика в школе ему трудно давалась. Бывало, все закончат задачку, кто не решит, тот спишет — поскорей из класса на улицу, и только он один сидит, решает, решает, а у самого слезы на глазах, но все равно губу закусит и сидит. Учительница не выдержит, сжалится над Сетнером, подойдет, пальцем покажет, где ошибка…

Но вот появилась в дверях Совета плотная коренастая фигура его, и Великанов поднялся, крикнул:

— Сетнер!

Тот посмотрел туда-сюда, покрутил головой, не узнавая в человеке в черных очках Великанова. Тот сдернул очки и помахал газетой.

— Алексей, мать честная! — громко, на весь сквер крикнул Сетнер. — Кто, думаю, зовет, а это ты!..

Они обнялись, и объятие получилось особенно дружеское, какое-то душевное. Давно у них не было такой встречи. Может быть, оба вспомнили что-нибудь из своего детства?

— Ты что здесь делаешь? — спросил Сетнер первым, и как всегда, не особенно церемонясь. — Свиданье с интересной дамочкой? А я позвонил тебе домой, телефон не отвечал, и я решил, что ты махнул на свой курорт!..

Они виделись недели две назад, Сетнер все знал и о новом оборудовании, и о Дине, и о том, что сам Алексей собирался в Кисловодск. Этот же Сетнер порой очень удивляет: скажешь ему слово-два, а обо всем остальном он догадывается и не лезет в подробности. Вот она — истинная деликатность, та самая душевная культура, о которой так пеклась Дина. А то, что Сетнер говорит громко да прямо, это еще ничего не означает. Вернее, это просто привычка. Сетнеру, например, часто приходится разговаривать на улице, вести совещания, собрания, так что голос у него поставлен. Но Дина ничего не желала понимать. И Сетнер был в их доме не очень-то желанным гостем: «От его крика у меня болит голова». Сетнер чувствовал это, но хоть бы слово оказал Алексею, пусть даже в шутку. Нет, он просто старался поменьше бывать у них, приезжал к Алексею на завод или звонил по телефону.

— А ты свои дела сделал? Небось у Шестакова был?

— Нет, я к начальникам не хожу, я все к заместителям. Начальник ведь ничего не может, он только резолюцию накладывает, а дело делают заместители! — Сетнер засмеялся и толкнул в плечо Алексея. — Но на заводах все иначе. На заводах да в колхозах без директора никуда!

— У тебя сегодня хорошее настроение, — сказал Великанов.

— Сам удивляюсь! — простодушно воскликнул Сетнер. — Как мало человеку надо для хорошего настроения! Ты просишь, например, пять тонн железа, а он тебе не то чтобы дает, а только обещает в конце следующего квартала, и вот у тебя уже хорошее настроение!

— А как в деревне-то, бывало, говорили, помнишь? — спросил Великанов. — Чем обижать грубым словом, лучше дай человеку большой ломоть хлеба.

— Глянь-ка, ты еще и деревню не позабыл!..

— Да уж и сам не знаю, — признался Алексей Петрович.

Сетнер Осипович добродушно рассмеялся. Глаза его большие, слегка навыкате, обычно с хитрым прищуром даже тогда, когда это и не нужно было, сейчас наполнились каким-то отцовским состраданием и лаской. Он взял Алексея за руку, как если бы взял сына, и сказал уже по-другому, без этой пустой веселости:

— Посидим здесь немножко, что-то я сегодня устал.

— Может, пойдем ко мне?

— Может, и пойдем. Я поручил шоферу одно дело, скоро он должен сюда подъехать, а там увидим, что к чему…

Солнце склонилось уже за полдень, но жара не спадала. Листья на аккуратно подрезанных липах завяли и пожелтели, словно была уже осень. Тут как раз к памятнику Ленину подъехал еще один свадебный поезд, и из первой машины, украшенной лентами, шарами и с большой куклой на переднем бампере, вышли чинно жених с невестой. До них было далековато, лица виделись неотчетливо, и казалось, что это счастливые красивые и умные молодые люди и жить они будут долгую, счастливую жизнь. Сетнер с Алексеем молча наблюдали за церемонией. Вокруг жениха и невесты набралась целая толпа девушек и парней, многие были с фотоаппаратами.

Может быть, на заднем плане какой-нибудь фотографии, где еще и лиц не разобрать, окажутся и Сетнер Осипович с Алексеем Петровичем?

— Сейчас и у нас в деревне невесту привозят на машине с лентами и шарами, — сказал Сетнер. — Правда, статистика утверждает, что в городе разводов в три раза больше. Оно, наверно, так и есть. Ты посмотри на этих длинноволосых. Они даже сейчас не догадаются выключить свои транзисторы.

— Не сердись, Сетнер, ребята есть хорошие…

— Вспомни-ка ты старую чувашскую свадьбу! Сговаривались на масленице, и начинала девушка готовиться. Первым делом — платья шьет, платки вышивает, рубашки, — ведь родни у жениха много, каждому подарок. Подружки, конечно, помогают. И вот пока она шьет да вышивает, она через это все уже в семью крепко входит. Тут тонкая психология была! А со стороны парня тоже к свадьбе готовятся, там дым коромыслом — пиво варят, поросят смолят. Помнишь, как мы в амбаре плясать учились к свадьбе? Какая же может быть свадьба без нас, сопленосых. Помнишь, как ты делал барабан? А какой свадебный парень без барабана! И убивали бедных собак для шкуры на барабаны. Бывало, как свадьбы пройдут, в деревне и не найдешь лишней собаки.

— Бавало, — тихо сказал Алексей и улыбнулся. Он вспомнил Юлю.

— Я на своем веку сделал всего два барабана, — сказал Сетнер. — А как разучивали мы песни! И песни-то не эти вот, какие сейчас по радио лалакают, а сами сочиняли. Кого поддеть, кого кольнуть, над женихом да невестой посмеяться… Да и не первые попавшие слова в песню, а отбирали, как элитные семена.

— Да, — соглашается Алексей Петрович. Но те ранние воспоминания такие отрывочные!..

— Сговаривались на масленице, а свадьбу справляли только на троицу! — с воодушевлением продолжает Сетнер Осипович. — Чувствуешь, какое время? — четыре месяца! Четыре месяца к свадьбе готовились. Не только невеста да жених, но каждый из родни готовился — разве можно плохо встретить да принять будущих родичей?! Да и свадьба — ведь свадьбой начиналось великое дело продолжения рода, продолжения жизни! Вот что такое была старая чувашская свадьба!..

— Ты поэт, Сетнер, настоящий панегирик спел старой свадьбе!

— Во многих старых обычаях есть большой смысл, и если бы мы не забывали об этом, у нас поменьше было бы всяких проблем. В том числе и с молодежью, с этими свадьбами и разводами.

И, сказавши про развод, он сообразил, что коснулся той темы, которая может быть неприятна Алексею. Он окосил глаза и украдкой посмотрел на него. Но все это получилось у него так простодушно и неловко, что Алексей рассмеялся.

— Дипломат! Ой, дипломат!..

— Будешь с вами дипломатом, — проворчал разоблаченный и сконфуженный Сетнер. На лбу у него выступили бисеринки пота, и он вытер лицо платком. Все-таки и под липой было жарко в костюме да в галстуке. Можно было бы снять пиджак и галстук распустить, но предстояло ехать к проектировщикам, к самому директору института, и Сетнер Осипович желал предстать перед ним во всем параде — знай наших! — Деревню сделал бог, а город — дьявол, вот что я тебе скажу, — проворчал он.

Как раз по скверу мимо скамейки прошли два подростка лет по четырнадцати, и оба, как нарочно, необыкновенно толстые, откормленные, у обоих зады как у справной шигалинокой. бабы, а щеки из-за ушей видать было, и походка — вялая, ленивая. Сетнер Осипович посмотрел на них и с сожалением покачал головой.

— Бедные, бедные! За что им с детских лет такое наказание?

А Алексей Петрович с пронзительной болью в сердце вспомнил опять живого Игоря. Нет, он не такой был, он любил труд и занимался спортом, а плавал — как бог. Но недаром и говорят, что тонут чаще те, кто хорошо умеет плавать. Истина, конечно, сомнительная, но если бы у берега булькался, то никакая судорога не страшна бы была…

— Сейчас другая жизнь, Сетнер, — неохотно возразил Алексей Петрович. — Город освободил подростка от физического труда и необходимости участвовать в добывании хлеба наравне со взрослыми, но вот мы, родители, к сожалению, взамен этого зачастую ничего им не даем, ничего даже и предложить не можем. Спорт, туризм… Но ведь это тоже лежит с краю. А область интеллектуальных, творческих занятий все так же далека от них, как она была далека и от нас с тобой.

— Потому и говорю, — упрямо гнул свое Сетнер. — Ты вот на старости лет не избежал этой беды…

Он замолчал и ждал, что ответит Алексей. Но тог тоже молчал. Этой темы было касаться мучительно, а не касаться ее вовсе было еще мучительней. И он ответил:

— Я сам виноват, Сетнер.

— Еще бы не виноват! — живо подхватил тот. — Слишком ты с ней носился, вот что я тебе скажу. А сам все время в упряжке, как лошадь на пахоте. Не снимал хомута! Давно я хотел тебе сказать это, да жалел, а теперь жалеть не буду, потому что такая жалость боком выходит.

Сетнер Осипович видел, как сразу понурился, сник его друг. И долго сидел так с опущенной головой и не возражал ни словом, ни жестом. Своей деревенской прямотой он, конечно, переборщил, сам это чувствовал, и, чтобы снять неловкость, повернул разговор на другую тему.

— А почему ты не уехал в Кисловодск? Ведь ты в отпуске…

Но тема была все та же, и Алексей Петрович только криво улыбнулся да покачал головой. В странном положении он оказался. Если бы кто-то еще года два назад сказал ему это, он бы не то что не поверил, но даже и в мыслях не мог бы допустить, что с ним такое может случиться. От других уходят жены, разводятся люди, но то другие, он ведь, Алексей Великанов, не другой!.. Но вот оказалось, что он ничем не отличается от других. А должность — она сегодня есть, а завтра ее нет… И что же тогда остается?..

— Лексей, не сиди больше в городе, айда в Шигали! Будешь жить у меня, отвожу в полное твое распоряжение сеновал и передние комнаты! Отдохни. А если будет скучно, найдется тебе работа — будешь главным консультантом по реконструкции. Кроме того…

— Что — кроме того?

— Да есть у меня одна мыслишка…

— Слушай, за то, что я уже сделал для твоего колхоза, ты мне памятник должен в Шигалях поставить!

— Это верно, мы тебе поставим памятник, только мыслишка на сей раз другая: женить тебя хочу! Ведь живет в Шигалях одна душа, которая до сих пор тебя любит и до конца дней любить будет… Нет, ты не опускай голову, не отводи глаза!

— Нашел что ворошить…

— Это не «что», а твоя жизнь, и от нее никуда не уйдешь.

Алексей Петрович посмотрел в возбужденные круглые глаза Сетнера и улыбнулся. Смотри ты, какой психолог и педагог!

— И нечего раздумывать, — наступал дальше Сетнер Осипович. — Собирай вещички и поехали. Часа через два я заеду за тобой, и к вечеру мы будем пить в Шигалях пиво. Айда!

— Прямо сейчас не могу, Сетнер. А денька через два-три сам приеду, — твердо пообещал Алексей Петрович, хотя за минуту до этого у него еще и не было такого окончательного решения. Но хоть и не было, а как сказал, так от этой определенности словно бы туман разошелся и даль прояснилась и само собой определилось уже и дело, и смысл существования. Все-таки та праздность и ожидание неизвестно чего парализовали его волю. За эти дни с особенным чувством он думал о том, что вот не понимал тех старых людей, которые, работая всю жизнь на самых ответственных постах, умирают, едва выйдя на пенсию. Самому Великанову до пенсии еще было далеко, но вот оказывается, что понимание тех или иных вещей зависит не от служебного положения, не от уровня образования, а от того, в каком состоянии находится твоя душа. — Через три дня приеду, — повторил Алексей Петрович.

Посидели молча. Сетнер Осипович посмотрел на стоянку, но машины еще там не было видно.

— Хотел с тобой, Алексей, об одном деле посоветоваться. Рабочая сила тебе нужна?

— Еща как нужна! А что, не хочешь ли помочь в порядке шефской взаимовыручки?

— В некотором смысле хочу. Открой в наших Шигалях какой-нибудь подсобный цех от своего завода, ну, что-нибудь вроде филиала.

Алексей Петрович посмотрел на своего друга с иронической улыбкой. Видимо, Сетнер хоть и умный мужик, но, видимо, трудно ему представить современное машиностроительное производство.

— Ну, что скажешь? Какой ответ дашь своим землякам?

Алексей Петрович засмеялся. Впервые за последние Дни засмеялся человек. А Сетнер Осипович грустно повесил голову, ведь он все понял. Он понял, как нелепа кажется Великанову его затея. Но все-таки не хотел сдаваться.

— Я не тороплю, ты подумай, может, что-нибудь и придумается. Ну, не обязательно тебе. Ты ведь знаешь и другие заводы в Чебоксарах, вон их сколько дымит у вас.

Когда Сетнер Осипович опять оглянулся на стоянку, то машина его уже там была — одна грязно-белая среди черных, лаково переливающихся.

— Мне пора, Алексей, — сказал он. — И если ты не приедешь через три дня к нам в Шигали!..

— Это уже решено.

— Вот и ладно! На месте да на досуге мы обо всем потолкуем…

И только когда они опять обнялись и Сетнер, перебежав тяжелой трусцой к машине, обернулся и помахал, он вспомнил о Юле. Но не кричать же через всю площадь: передай, мол, привет, и он только помахал Сетнеру. Потом он пошел к Волге, а в голове между тем как будто сама собой жила эта странная, на первый взгляд даже нелепая идея Сетнера о подсобном цехе в Шигалях. Разумеется, штамповать из пластмассы и металла корпуса для приборов и различных приборных панелей так же необходимо, как и сами приборы, да и вообще штамповки с каждым годом становится все больше и больше, но такой цех должны обслуживать сто двадцать человек. Цеху нужны восемь инженеров, а где они в Шигалях? Нет, нет, все это пустые разговоры!..

Так сказал себе Великанов, а сама мысль жила в нем упрямо и стойко. Наверное, в ней было какое-то рациональное зерно. Допустим… А кто в таком случае будет строить цех? Сельстрой? Межколхозстрой? О, эти организации с несчастным коровником возятся три года, а тут — производственный цех? Нет, все это пустые мечты и больше ничего.

От каждодневной жары Волга сильно обмелела, и хотя ему редко удается бывать здесь, но как сразу видно страдающего, больного человека, так видно и реку, изможденную сухим жаром солнца. В том месте, где когда-то были соляные амбары, купались ребятишки. Метрах в пятидесяти от берега качалась на якоре лодка с белой надписью по борту — «спасательный», в ней сидело четверо ребят, спины и плечи у них были черные от загара. Алексей Петрович разделся, свернул брюки и рубашку, а часы сунул в карман брюк. Один из парней в лодке начал играть на гитаре. Мелодия была странно знакомая, да и голос!.. — как будто Игорь бренчал на гитаре своей и пел. Алексей Петрович широкими шагами зашагал по мелководью, шум воды в ногах погасил мелодию и голос. Когда воды стало выше колен, он бросился плашмя и ушел с головой. Вода была теплая даже на глубине. В такой воде можно плавать сколько угодно и не бояться, что ногу сведет судорогой… Он проплыл неподалеку от лодки, но ребята даже не посмотрели в его сторону. Тот, что бренчал на гитаре, сидел с опущенной головой. Волосы у него были русые, и казалось, что стоит только ему поднять голову… До того все в этом парне было похоже на Игорево — и плечи, и голова, и длинные угловатые руки, что хотелось окликнуть его, позвать: «Игорь!..»

Алексей Петрович когда-то хорошо плавал, и сейчас он плыл все дальше и дальше, плыл легко, плыл без страха, даже без мысли о том, что берег все дальше и дальше. Звук гитары и голоса ребят, поющих песню, все истончался, и когда неподалеку проносилась моторная лодка, то голоса пропадали. Но стоило установиться тишине, как Алексей Петрович опять ловил эту тонкую ниточку знакомой мелодии и плыл дальше.

— Эй! — раздался вдруг крик с пролетающей мимо лодки. — Эй!..

Алексей Петрович оглянулся. Молодой парень, встав в лодке во весь рост, грозил ему кулаком.

— Куда Лезешь? Попадешь под теплоход!.. — услышал он его крик сквозь рокот подвесного мотора.

И верно, он выплыл уже на середину Волги! Здесь и в самом деле можно угодить под какой-нибудь теплоход. Алексей Петрович повернул обратно. Берег показался страшно далеко — едва видимая черта над зыбкой линией воды. И отчего-то сразу он почувствовал усталость в руках. «Только не суетиться!» — сказал он себе. А тут как раз на него налетал «Метеор» — бесшумный на своих подводных крыльях и быстрый, как щука. «Метеор» шел вниз и пролетел метрах в пятидесяти от него. Алексей Петрович успел заметить в низкой приплюснутой капитанской рубке две головы в белых фуражках, но ни та, ни другая не повернулись в его сторону, будто бы и не заметили его на воде. А может быть, они и в самом деле не заметили его? А тут еще волна от «Метеора» подняла его. Волна была крутая, неожиданная; и он окунулся с головой и хлебнул воды. Дыхание перехватило, в глазах поплыли желтые круги. Кое-как откашлявшись, он перевернулся на спину для отдыха и мало-помалу дыхание наладилось, и он пришел в себя. Он лежал на спине, чутко прислушивался к шуму сновавших вокруг моторных лодок и катеров и как будто трезвел, отчетливо сознавая, что до берега ему плыть еще далеко.

Небо над головой без единого облачка, в этом белесом, выгоревшем на солнце небе плавает чайка. Он даже видит ее красные поджатые лапки. Чайка тихо вскрикивает и делает над ним круг за кругом. Она еле пошевеливает крыльями, а клювик у нее черный, и глазки — две живые бусинки. Какая красивая птица, сколько грации в ее свободном полете!.. Алексей Петрович закрыл глаза, «о желтый свет солнца сочился под сомкнутые веки. Он рождал какое-то сильное, сладкое чувство жизни, живого тела, знания, что ты можешь открыть глаза и увидеть белую чайку. А если бы минутой назад пошел ко дну?.. Теперь, когда в душе была уже твердая уверенность, что ко дну он не пойдет, было что-то приятное в этой мысли о дне, о смерти. Ведь стоило открыть глаза, как становилось ясно, что ты жив. Да и бояться уж было нечего, потому что в руки вернулась уверенная сила, а дыхание стало ровным и глубоким. О смерти известного человека обычно оповещают людей. Если ты известен в городе, в области, то о твоей смерти известит областная газета: в черной рамочке будет напечатано, что такой-то, имеющий такие-то заслуги и звания, ушел от нас. Если ты известен в министерствах, если тебя знают в правительстве, то о твоей смерти сообщат в какой-нибудь из центральных газет, и тогда о тебе узнает вся страна: люди развернут газету утром и, прочитав главные новости, опустят глаза в уголок страницы: ага, еще один приказал долго жить, какой-то Великанов… Вот так прочитают, усмехнутся и подумают: «Вот и познакомились с товарищем Великановым! Может быть, и в самом деле был хороший человек…» Конечно, о мертвых плохо говорить не принято у живых людей, ведь даже если умрет какой-нибудь мошенник, мерзавец, то люди, вздохнув с облегчением, по доброте своих сердец все же найдут повод вспомнить его хорошим словом. А ведь кроме известных людей умирают еще тысячи, многие тысячи людей обыкновенных, рядовых, тех, о которых не сообщают даже и районные газетки. О таких людях помнят только родные, близкие люди, помнят долго и память о тебе передадут своим детям: «Вот это дядя Леша. Он купался в Волге, заплыл далеко и утонул». А то, что он был директор, член обкома, что был на дружеской ноге с самим Андреем Петровичем, об этом все забудут на второй же день…

Шум мотора приблизился, и когда он поднял голову, то увидел стоящего в лодке мужчину в тельняшке.

— Тупое бревно! — крикнул он. — Утонуть охота, что ли?

У него были желтые усы и форменная кепка с крабом.

— На тот свет мы еще успеем, — ответил Алексей Петрович. Эта форменная кепка с крабом и тельняшка как-то сразу привели его в чувство, он понял, что этот мужчина здесь хозяин и не потерпит никакого нарушения на реке, а нарушение было очевидное.

— А ну залезай в лодку! — приказал мужчина.

— Я и сам доплыву! — попробовал отговориться Алексей Петрович.

— Доплывешь! — усмехнулся он. — Разве я не вижу, что ты уже плывешь, как мертвый судак. Ну-ко, забирайся, а то веслом огрею! — и он взаправду поднял весло.

Наверное, он принял Алексея Петровича за пьяного, потому что какой же трезвый человек полезет под теплоходы?!

Делать было нечего, и Алексей Петрович, ухватившись за горячий борт, попробовал перевалиться в лодку, но без посторонней помощи сделать это не мог.

Только теперь, когда он сидел в лодке на горячей скамейке и с него струйками стекала вода, он почувствовал, как устал. Руки мелко и бессильно дрожали.

Его снесло чуть ли не на километр. Он поблагодарил лодочника и по горячему песку поплелся искать свою одежду. Одежду он скоро нашел и оделся, но когда сунул руку в карман, то часов там не оказалось. Не оказалось и семи-восьми рублей денег, которые были взяты на случайные расходы. Мальчишек, бултыхавшихся на мелководье, было еще больше. Но той лодки с парнями что-то не видно. Хотелось еще раз взглянуть на того русоголового, с гитарой. Он так напоминал Игоря!..

Дома стояла мертвая тишина. Даже уши закладывает каким-то глухим звоном, и только когда забормочет на кухне холодильник, пустая трехкомнатная квартира вроде бы наполняется жизнью. Но это обманчивый признак.

Впрочем, в его доме было и всегда не особенно шумно. С работы раньше семи-восьми приходил редко, и, бывало, позвонит, а никто ему не открывает, словно бы дома никого нет. Тогда он достает свой ключ. И когда уже откроет, то из своей комнаты выглянет Дина. «А, это ты…» Лицо заспано, волосы не прибраны. Оказывается, у нее болит голова и поднялось давление. Врача, конечно, не вызывала. «Что они понимают, твои врачи!» И такая страдальческая гримаса на лице, что кажется, будто один твой вид добавляет ей боли. И что ни скажи, все не так. Какие уж тут разговоры. И если Игоря нет дома, то идешь к себе, сидишь за столом, перебираешь бумаги. Вот в такие вечера написалась у Алексея Петровича небольшая брошюрка о методах управления и организации крупного современного производства. Эта брошюрка оказалась вдруг очень популярной, на всяком многолюдном партийном или хозяйственном собрании на нее ссылались, иногда пытались даже оспаривать некоторые мысли Великанова, но споры только добавили ей, этой тоненькой книжечке, еще больше популярности. Так совершенно неожиданно для себя он сделался автором, как утверждали сведущие люди, нечто очень важного, однако по краткости изложения брошюрка напоминает конспект и весьма затрудняет понимание вопросов широкому кругу специалистов, и поэтому советовали на основе этой брошюры написать книгу по проблемам организации и управления. Правда, со временем эти разговоры стали затухать, а сейчас, когда прошло уже года два с той поры, о брошюрке Алексея Петровича вспоминали совсем редко, а советов о книге и подавно не давали. Наверное, сведущим людям стало ясно, что Великанов автор случайный, пороху у него на книгу не хватило. А между тем сам он не отказался от этой мысли написать книгу об управлении. Самая элементарная польза такой книги стала ясной ему особенно после истории с новым оборудованием. Иногда Алексей Петрович приходил в отчаяние от того, какие мало компетентные люди вершили порой дела государственной важности! Но ведь жизнь не кончается — думал он. Растут наши дети, растут новые поколения рабочих, техников и инженеров, и в большинстве своем это искренние и честные ребята, они видят вещи шире и глубже, и если их вовремя не научить необходимым профессиональным навыкам и той единственной правде, на которой стоит наша жизнь, то очень скоро они могут разочароваться не только в делах и словах своих предков, но и в самих себе. Эта благая мысль подогревала намерение Алексея Петровича в отношении книги.

И еще — память о сыне. Он бы тоже стал инженером, как отец. Увлечение его техникой было глубоким и к шестнадцати годам уже профессиональным. Из детских привязанностей остались только пластинки да записи современной музыки, но Алексей Петрович видел, что и эта юношеская страсть постепенно отступает перед техникой и физикой. С Игорем все чаще и чаще нужно было разговаривать уже как с равным, как с инженером. Быстро же набираются ума эти нынешние акселераты. Правда, в их знаниях больше бывает эмоций и интуиции, чем инженерной трезвости и расчета, но трезвости никуда от них не денется. Так думал Алексей Петрович, когда разговаривал с Игорем. Теперь бы ему было уже восемнадцать… А пианино оказалось совсем ни к чему. Кажется, он испытывал к нему даже какую-то ненависть, и пришлось долго уговаривать Дину, чтобы она не терзала мальчика этими уроками музыки, как, впрочем, и тех учителей, которые приходили заниматься с Игорем. Теперь на пианино Алексей Петрович поставил большую фотографию сына. Фотография большая, но ведь сам Игорь остался все тем же подросток, каким был: на крутом выпуклом лбу чуть заметные следы прыщей, глаза смотрят не по-детски умно и грустно, как будто он уже знал что-то печальное о себе, а нос и пухлые мягкие губы — материнские…

В комнате Дины тускло поблескивает зеркало. На столике под зеркалом стояли обычно коробочки с пудрой, флакончики с духами и всякая прочая косметика, а сейчас тут валяются только железные шпильки да вот еще пыль. Пыль везде, даже на стенках шкафа.

Алексей Петрович зачем-то открывает дверку. Платья, кофты… Всякий раз, когда он сейчас приходит домой, надеется увидеть этот шкаф пустым, ведь у Дины есть ключ, она может войти в любую минуту. Отопрет дверь и войдет. «Здравствуй, Алексей… Я пришла забрать кое-что из вещей, Надеюсь…» Что на это скажет он? «Если ты не очень спешишь, то мы могли бы поговорить…» Конечно, она очень удивится, она даже нарочно сыграет на этом удивлении: «О, у тебя появилось желание поговорить со мной? Трудно поверить!..» А говорить-то, по сути дела, и не о чем. Вот это-то и странно. Не о чем говорить с человеком, с которым прожито почти двадцать лет. Раньше говорили о Игоре, о его учебе, о школе. Да и эти разговоры кончились, кажется, классе на шестом. Странно… Если разобраться, то они давно уже не были мужем и женой. Они были отцом и матерью сыну, но когда Игоря не стало, эта последняя связь оборвалась.

В этих стенах как будто хозяйничало одиночество.

Своя комната с письменным столом, книгами и рулонами чертежей похожа на убежище в этой квартире, на убежище, где нет звенящей тишины, от которой леденеет душа. Письменный стол поставлен у широкого окна, а окно выходит во двор, прямо на глухую желтую стену соседнего дома. Когда работается хорошо или когда зачитаешься хорошей книгой, то не видишь, что это — стена, а замечаешь только что-то желтое, и от этого желтого исходит даже какой-то непонятный покой. А вот когда на душе кошки скребут, то от этой стены рождается неприятное, нехорошее чувство, как будто тебя заперли на замок. О работе нечего и думать, — Алексей Петрович только поворошил на столе бумаги, а когда в кухне забормотал холодильник, то он поспешил на этот звук, точно его кто-то позвал.

В кухне на полу возле холодильника стояла пустая бутылка от коньяка. Это они с Сетнером опорожнили, когда он заезжал две недели назад. Засиделись за полночь, Алексей Петрович тогда и выложил все о Дине, о всей своей семейной жизни. Впервые он так разоткровенничался, впервые. Ведь до сих пор никто, кроме Сетнера, и не знает, что они с Диной разъехались. У Сетнера же один разговор — о своем колхозе, о механизированных фермах, о строительстве. Как будто у него и нет домашних проблем. И когда вроде бы в шутку сказал об этом, он гордо так ответил: «У меня тыл крепкий». Гордость эта была не обидной. Сетнера мучило другое. «Лексей, мне хочется много построить, но нет у меня на это зеленой дороги. В банке у меня лежит два миллиона, и кажется — строй на здоровье! Но не тут-то было. Я вымотался в поисках кирпича, цемента, каких-то несчастных бетонных блоков, которые у вас в городе сваливают в овраги. Лексей, я устал так жить. Это не работа, не жизнь, а одно мучение. Я уже лишился сна…» Кажется, еще немножко, и Сетнер заплачет.

Алексей Петрович пытался его успокоить. Конечно, сейчас трудно быть председателем, народ из года в год становится грамотнее, образованнее, требования его растут, кроме того, за председателем смотрит каждый, замечает всякую твою промашку, и так не только в колхозе, но и на заводе… Но слова были не те, не те, и он сам это чувствовал, а говорил, говорил, пока Сетнер не перебил его: «Но, Лексей, я ведь несчастлив, мне горько и тяжело. У меня крепкий тыл, но фронта нет, фронт у меня везде, как у партизана».

Они не заметили, как перешли почему-то на шепот, точно за стенкой, как раньше, была Дина со своими головными болями. Но ведь Дины не было. Ее больше никогда и не будет. Разве только зайдет на минутку за вещами. «Здравствуй, Алексей. Я пришла забрать кое-что из вещей…» Теперь она будет жить далеко — в Севастополе, ведь этот ее Остроухов Ю. П. служит там, наверное, скоро будет генералом. Ну что ж, дай ей бог, как говорится, дай бог…

Алексей Петрович заталкивает пустую бутылку в мусорное ведро и выносит ведро на лестничную площадку в мусоропровод. Слышно, как бутылка со стуком летит вниз по трубе, потом доносится стеклянный звон. Вот и все. Можно потихоньку собираться в Шигали… Зачем? Может быть, повидать родных… Может быть, повидать Юлю…

8

Таким же жарким и сухим было лето сорок девятого… На маленьких шигалинских полях среди леса еще кое-что уродилось — хлеб, картошка, а вокруг по колхозам все выжгло летнее солнце да суховейный южный ветер. Но шигалинцы оказались с хлебом!..

Из Казани они ехали с Колей Ефимовым на площадке товарняка, а ведь зима тогда была ранняя — накануне Октябрьских праздников везде лежал по-зимнему снег, и они с Колей совсем закоченели в своих пальтишках. На разъезд Пенер поезд пришел вечером, несколько домиков, снег, пустота, на попутную машину или там подводу нечего и надеяться, так что они закинули за спину свои легкие котомочки и отправились в путь. Мало-помалу согрелись. Коля учился в ветеринарном институте, и по дороге он рассказывал о своих товарищах, с которыми учился. Так и не заметили, как Добежали до села Норус, где Коля жил. А дальше пришлось идти одному — семь верст. В Шигали он добрался уже к полночи. Свет горел только в доме бригадира Аникея Федоровича Молчанова, и когда Алексей остановился у ворот, то ясно услышал шум и говор людей. Значит, колхозный праздник здесь устроили! Наверное, он имел право быть на этом празднике, ведь все лето он работал в бригаде Аникея Федоровича наравне с мужиками. Но прежде нужно домой, ведь дома ждет мать. Для матери у него куплен подарок — платок. А второй платок куплен для Юли. На эти подарки ушла почти вся месячная стипендия, но это ерунда, лишь бы платки понравились тем, для кого куплены!.. А мама и в самом деле его ждала.

— Сердце мое как чуяло, что ты прибежишь! Кошка вон со вчерашнего дня свою мордочку моет, я и думаю — Алеша прибежит на праздники!..

Он слушает мать, слушает родной голос, по которому так стосковался за первые месяцы учебы, и в душе его все ликует. Оказывается, можно скучать и по самому дому, в котором вырос, вот по этим стенам, по столу, за которым и щи хлебаешь и уроки готовишь, даже по черному горшку, оказывается, можно соскучиться, в котором молоко запеклось коричневой пенкой!..

А потом они вместе с матерью на праздник идут. Совсем уже ночь, но от снега на улице бело, и мать радостно рассказывает, как на собрании приняли решение провести колхозный праздник, да сколько постановили сварить пива, да кто варил, и у кого какое пиво получилось, да сколько на трудодень получится хлеба да картошки… А он уже плохо вникает в эти хозяйственные рассказы матери: в его мыслях уже Юля, Юля, Юля!.. А молодежь, оказывается, собралась отдельно — в доме Сергея Филипповича. Правда, Сергей Филиппович с войны не пришел, а жена его умерла в сорок пятом, и в доме, на краю деревни, живут две сестры — Наталья и Юля. Вот у них и собирается молодежь по праздникам: попеть песни, поплясать. Бывал и Алексей там не раз. Но при всех не смел к Юле подойти. Красивее Юли не было девушки в Шигалях. Алексей в этом и не сомневался. И, когда в Казань на учебу уехал, каждый день посылал Юле письма. Даже стихи сочинял. И теперь шел он по ночным Шигалям к тому заветному дому как на сладкую казнь: как Юля встретит его? Что скажет?..

А она ждала его у ворот. Оказывается, она тоже, как и мать, была уверена в том, что он придет именно сегодня. Ни слова не сказав, он подошел к ней, протянул руку, а Юля качнулась к нему, и они сами не заметили, как обнялись и поцеловались. А в голове все плыло от счастья — снег, тесовые ворота, окна дома, толстая черная ветла…

— Я хотела пойти в Норусово и там встретить тебя…

— Да ведь я и сам не знал, что сегодня приеду. Просто не было двух лекций, вот и получилось.

— Я знала. — И в черных глазах такая уверенность, будто и в самом деле все знала точно.

— Пойдем в дом?

— Совсем даже не хочется.

— Почему?

— Да Ягур Типушкин пристает.

— А ты не позволяй.

— Ударить, что ли, его?

— Если нужно, и ударить можно. Будь построже, — сказал Алексей и покраснел — ведь выходило так, словно была Юля уже ему жена.

А в доме — дым коромыслом. Трезвый человек в таком веселье вроде белой вороны. Но для таких гостей есть испытанное средство — штраф.

— Три чашки ему! Три чашки!.. — закричали ребята. — До дна, до дна!..

Деться некуда — приходится пить. Наталья подает ему первую чашку пива, вторую…

— Третью, третью! — требует Сетнер — знаток чувашских застольных обычаев.

— Сама знаю. А ты, Сетнер, не сори на пол.

Наталья — хозяйка строгая. И для Алексея не делает исключения, хотя знает, что у них с Юлей «любовь».

От трех чашек в голове зашумело, да разве догонишь тех, кто угощается пивом уже часа два! Ребята все хмельные, да и пиво сварено крепкое, нечто вроде медовки. Наверное, кое-кто из девушек выпил этого пивка — вон как поблескивают глаза в свете десятилинейной лампы. На девчатах — белые льняные платья, передники новые, праздничные — красные, зеленые, синие… Парни — те оделись кто во что горазд — толстые суконные пиджаки, застиранные гимнастерки, рубахи. Но наряды — дело второе. Главное — праздник, первый колхозный праздник после войны, на столе яблоки и квашеная капуста, огурцы и хлеб, хлеб, хотя он и испечен пополам с картошкой, а карманы полны орехов и семечек: пожалуйста, кто хочет, угощайтесь!..

— Лексей, давай гармошку! — требует Ягур Типушкин. Из парней он единственный фронтовик, и на черном в полоску тонком костюме у него сверкают ордена Красной Звезды и Славы, да еще медаль «За боевые заслуги» и гвардейский значок. Храбро воевал Ягур! Правда, когда началась война, он только поступил в Норусовское педучилище, а до призыва в армию успел даже поработать несколько месяцев учителем, и только потом его взяли на войну. А теперь, когда он вернулся офицером да при таких наградах, его поставили директором школы в Шигалях. Вот какой соперник, оказывается, был у Алексея! И хотя Ягур станом был тонок и ростом не удался, но — фронтовик, ордена, герой, одним словом, к тому же не какой-нибудь колхозник или даже студент, а директор школы! Лучше жениха для самой красивой девушки в Шигалях и быть не может! Во всяком случае, Ягур ухаживал за Юлей без всякого стеснения, и для многих, в том числе и для сестры Натальи, дело казалось решенным. Правда, была у Юли «любовь» — Алексей, но что он такое перед Ягуром Типушкиным?! Да и уехал Алексей далеко, уехал учиться, так что тут и говорить нечего!..

Самому Ягуру дело казалось тоже уже решенным, и сейчас на Алексея он смотрел как на временную помеху. Да и вообще с ребятами он говорил как с пацанами и только в приказном тоне — подай, принеси, отойди… И в том, как иной шигалинский верзила с пудовыми кулаками робеет перед тщедушным Ягуром, не было ничего удивительного. Но Алексей уже парень был вроде бы и не шигалинский, а городской, казанский студент, на Ягура смотрел он уже без робости, а его приказной тон казался уже обыкновенным бахвальством, петушиным задором, зазнайством.

Однако сейчас был праздник, гармошки хотелось не одному Ягуру, да Алексей и сам хотел ее захватить, но вот так спешил, что и забыл о ней. Правда, и мать, бывало, ворчала раньше, когда братья его или он брали гармошку: «До возвращения отца истреплете всю!..» Мать все еще не верила той черной бумажке, в которой было сказано о геройской гибели отца, и берегла гармонь. Но сегодня бы она разрешила поиграть Алексею.

Когда он вернулся с гармошкой, стол уже был задвинут в угол, а девушки, ставши в круг, пели.

— Танцы, танцы! — скомандовал Ягур. — Освободить место!

Алексей заиграл плясовую. Первым зачастил-зато-пал в своих хромовых сапогах Ягур. Плясал он не в лад, но с таким решительным, яростным выражением лица, что можно было подумать, что это сама музыка не в лад, а он, Ягур, пляшет как надо. Но и пляска его была странная — какая-то смесь из русской и цыганской. Кроме того, он еще повизгивал лихо, будто его щекотали. Потом и ребята посмелее затопали своими валенками. Но плясали неловко, точно у них ноги не гнулись и руки были тяжелые, как оглобли. Странная получалась пляска. Это Алексею было хорошо видно. Вообще-то часто так бывает: живет человек в родном месте и все там — и вещи, и люди, и обычаи — кажутся ему обыкновенными, такими, каким только и могут быть. Но вот стоит уехать побыть-посмотреть другие места, другие обычаи, а потом вернуться в родное место, и родное место и все в нем показывается иначе, и человек начинает много видеть такого, чего раньше не замечал. Вот пляшут ребята — кто как умеет, и в прошлом году на Октябрьские собирались и так же плясали, и сейчас вот пляшут эти же ребята, тот же вон Сетнер неуклюжий, как медведь молодой, загребает валенками, но видит в этой пляске Алексей уже и что-то иное, да и ребята вроде бы те да не те! Алексей видит их старание плясать красиво, видит эти кургузые пиджаки, толстые суконные штаны, растоптанные чесанки, видит он все это обычное, привычное и самим ношеное, но теперь вдруг его душа наполняется нежностью и сожалением к этим ребятам, сожалением и гордостью. Гордостью — за что? Он и сам не может сказать ясно. Он знает, что сейчас, в эту, может быть, самую минуту танцуют и в университетском зале, церемонные ребята и девушки, красивые, нарядные, модные, танцуют вальс либо новый танец фокстрот, и многие из них недавно, может быть, вот так же плясали в тесной избе при свете керосиновой лампы, и руки у них такие же твердые, как у Сетнера, твердые от топорища, от косы, от вил, от ручек плуга… Но там все это уже прячется, таится, уже подделывается под другие обычаи и порядки, потому что те порядки и обычаи красивы, вечны, как вечны н красивые белые льняные платья шигалинских девушек. А эта смесь Ягура из русских и цыганских переплясов — что оно такое? И этот неуклюжий топот ребят? Им кажется, что пляшут они красиво и изящно, пляшут чувашскую пляску, а на самом-то деле у них получается бог знает что, ведь никто не учил их плясать в детстве, не много они и видели веселых да настоящих плясок за свою юность, ведь они учились другому, видели другое — нужду, труд, труд, один труд до победного конца!.. И они победили, привели жизнь в своем колхозе к первому общему победному застолью. Это победители пляшут, вот что!.. И Алексей с навернувшимися на глаза слезами склоняется над гармошкой и не замечает, как в волнении убыстряет наигрыш. Ягур уже задыхался в своей пляске, глаза заливал пот, мокрые волосы реденькой челкой липли на лоб, да и ноги уже путались…

— Споем, споем! — раздались несмелые девичьи просьбы.

— Давайте песню! — приказала Наталья. — Лексей, слышь? Песню споем! — И первой взяла решительно и твердо:

Шелковый платочек надо уметь повязать!

Но мало уметь повязать!

Надо уметь повязать, надо уметь и стирать,

Иначе он потеряет цвет!..

И звонким, как колокольчик, голосом подхватила Юля:

Друга милого надо уметь найти.

Но мало уметь найти!

Надо уметь найти, надо уметь и любить —

Иначе потеряешь друга…

Алексей перестал играть на гармони, он сидел и слушал. Да не один он слушал да смотрел! Ягур, директор школы Ягур Афанасьевич, без всякого стеснения своими круглыми выпученными глазами уставился на поющую Юлю. Он счастлив. Масленая улыбка так и прилипла на его лицо. Грудь выпятил, потряхивает медалями. В деревне одни пацаны, не побывавшие в армии, так кого же еще такой девушке любить, как не Ягура?! Да разве не о нем поет она в своей песне!..

Рюмку светлую надо уметь держать, —

опять вступает Наталья своим твердым, густым, хозяйским голосом, —

Но мало уменья держать!

Надо уметь держать, надо уметь и пить, —

Иначе голову потеряешь!..

Ягур опять улыбается во весь рот: уж он-то умеет пить, уж он-то голову не потеряет!..

И опять зазвенел колокольчик Юлиного голоска:

А народ родной надо уважать,

Но не только надо уважать,

Надо уважать, делать добрые дела, —

Иначе себя опозоришь!..

— Для кого это спела она такую песню? Неужели она думает, что Алексей уедет и забудет Шигали, забудет ее?.. Нет, нет, этого никогда не случится, никогда, Алексей готов в этом поклясться.

А потом опять плясали, теперь хороводом, степенным и величественным, походили девушки, и ребята топтались позади и норовили разбить хоровод, танцевать парами вальс — как в городе. Потом Наталья опять угощала всех пивом, а Ягур вдруг извлек из своих галифе бутылку настоящей водки под сургучом. В первую очередь он поднес стаканчик хозяйке, и та долго жмурилась, нюхала и фыркала, но соблазн попробовать настоящей водки был так велик, что она не устояла. Потом Ягур привязался к Юле: выпей да выпей! Та отбивалась решительно, да Ягур вдруг схватил ее голову, прижал к груди и насильно плеснул водку Юле в губы. Она вырвалась, ударила его кулаком, но тот ловко подставил руку и засмеялся довольно: вот, знай наших!

— Гармонист, попробуй и ты! — приказал Ягур. Глаза его победительно сияли, но в них сверкало и презрение к нему, Алексею.

— Нет, не буду, убери свое вино, — он сказал это спокойно, убрал с «оленей гармонь и встал, вышел в сени — освежиться. В сенях на случай праздника был повешен фонарь, и за стеклом помигивал красный керосиновый огонек. Следом за Алексеем вышел и Ягур. Он тяжело дышал за спиной, но Алексей не оглядывался. Голубой снег лежал по всему двору и на воротах.

— Ты оставь Юлю, — услышал Алексей хриплый, слабый голос Ягура. — Оставь, я женюсь на ней…

— Женишься? — повторил Алексей ставшее внезапно страшным слово. — А… разве я тебя держу?

Может быть, от этой нерешительности, от этой неожиданной растерянности в голосе его прозвучала слабость, и слабость эта была Ягуру как сигнал к атаке.

— Ты вот что, — сказал он уже своим обычным командирским тоном, — ты не стой на моем пути.

Что это такое? Кто такой Ягур, чтобы приказывать ему?!

— Да пошел ты от меня подальше! Что ты липнешь, как смола?

— Послушай, я на фронте маху не давал, — с угрозой сказал Ягур. — И два раза повторять не привык. Этого нюхал, салага? — Ив руке Ягура тускло блеснул вороненый пистолет. Может быть, он только хотел показать свой пистолет, только попугать Алексея, но у того вдруг сделалось холодно в животе, и со страхом, с отчаянием он ударил по руке Ягура. Он сам чувствовал, как по спине пошел ледяной холод, он ждал выстрела, грохота, ждал смерти, а пистолет глухо ударился об пол и не выстрелил. Он не выстрелил, а страх, этот противный страх все еще не проходил. А Ягур вдруг дико, пьяно зарычал и, как кошка, бросился на Алексея, пальцами хватал за горло, а пальцы у него оказались железные. Тогда он стукнул его по голове и оттолкнул. Ягур ударился затылком о дверной косяк. Алексей наклонился и подобрал пистолет с пола. Он оказался маленький и тяжелый, как гиря.

— Если еще раз подойдешь к Юле, кисель сделаю, — спокойно сказал Алексей. А Ягур поднялся и опять с диким хрипом вцепился в Алексея. Но тут в сени высыпали ребята и растащили их. Кажется, нпкто и не удивился, что они сцепились. Наверное, они понимали, что это неизбежно. Ягур хрипел и сплевывал кровь. Он еще подергался да поярился для порядка, но когда ребята его отпустили, он не то что не бросился на Алексея, но даже как-то виновато-заискивающе поглядел на него и стал поправлять галстук, пиджак…

Потом Алексей опять играл на гармошке. Но не было уже беззаботного веселья, как прежде, да и все устали, всем хотелось спать, а с непривычки к хмельному головы клонило в сон. Ягур только молча сидел в углу и просил Наталью налить ему еще, еще… Может быть, он боялся чего-то? Недаром он с таким страданием посматривал на Алексея, на его карман, который оттянул тяжелый пистолет. Что сделает с ним Алексей? И как его вернуть? Хорошо, что никого не было, ведь Ягур всегда может сказать, что не знает он никакого пистолета. Да, вот как все нехорошо повернулось!.. И он пил стакан за стаканом хмельное пиво.

Сделалась грустной и Юля. И Алексеи, глядя на нее издалека, переживал странное чувство ревности и досады. За что он ударил Ягура? Разве Юля уже стала жена ему? Может быть, Ягур ведет себя так вольно с ней неспроста? Ведь Алексей не был в Шигалях почти три месяца…

Эти мысли были такие горькие, что он взял гармошку, оделся и ушел. По дороге он вспомнил о пистолете, потому что он тяжело оттягивал карман и стукал по ноге. Подержав его в руках, он бросил пистолет в колодец. Завтра он скажет об этом Ягуру. И если тому нужна эта штуковина, — пусть очистит колодец и достанет.

Только когда он был уже возле дома, его догнала Юля. Она была в легком кафтане и запыхалась от бега. Она схватила Алексея за руку и стояла, переводя дух, а потом сказала:

— Липнет, как оса… Разве я виновата?

Он дернул плечом. И правда, кто ее знает, виновата или нет? Ягур ни с того ни с сего тоже не будет «липнуть»…

— Ударить мне его, что ли?

Он и на этот раз промолчал.

— Ведь не собака все-таки, человек…

— Что-то не заметил в нем человеческого, — не стерпел Алексей. И добавил презрительно — Директор!

Он и сам чувствовал, как эти два месяца жизни в городе переменили его. Раньше он бы не посмел сказать так презрительно о Ягуре, все-таки ведь он был Директор школы, а это прежде всего. А теперь вот говорит, да еще с таким презрением, что Юля вроде бы и оскорбилась, притихла. Потом:

— Он сватает меня… — И добавила едва слышно: — Наталья велит выходить…

— Выходи, я не держу. У меня еще конца учебы не видать.

— А когда… когда ты закончишь учебу… — проговорила она дрожащим голосом, — когда закончишь, ты на меня и краем глаза не посмотришь?..

И он деланно рассмеялся и оказал:

— Говоришь тоже ерунду!

Но впервые в сердце уже не было твердой уверенности. И с каким-то нехорошим чувством подумалось: как скучно! Да и о чем с ней поговоришь? Кто с кем в деревне гуляет, есть ли в Казани галоши для чесанок? А про Чайковского, наверное, и не слыхала!..

Эх ты, молодое время, молодая прыть! Если бы все это вернуть, если бы жить сегодняшним умом!

9

На автовокзале народу было — не протолкаться. Очередь к кассе за билетами завилась в такие кольца, что конца ее и не найти. А автобус на Шумерлю отправлялся через час, и все билеты на этот рейс уже были проданы.

Алексей Петрович, уже совершенно отвыкший от подобного рода явлений, потому что всюду, куда ему нужно было, ездил на служебной машине, с удивлением видел теперь Толпы потного, измученного народа, увешанного сумками, рюкзаками. Поразил его и тот вид терпения и покорности, который был на многих лицах, которое он здесь видел. Алексей Петрович пожал с удивлением плечами и вышел из здания автовокзала. Разумеется, он знал о различного рода проблемах, трудностях и недостатках в нашем хозяйстве по выступлениям ораторов на различных активах и совещаниях, но тут было нечто иное, чему он даже не мог сейчас подобрать определения. Палило солнце, пахло бензинной гарью и асфальтом, а он стоял как оглушенный в своей легкой белой шляпе, и портфель в руке делался все тяжелее и тяжелее.

Первым его побуждением было сделать так, как все вынуждены делать, все эти простые люди: встать в очередь и ждать. Но хоть это побуждение в нем говорило и ясно, Алексей Петрович почему-то не спешил осуществлять его. При одной мысли, что в этой духоте автовокзала ему придется простоять часа два, в нем поднимался гнев. Но ведь эти-то люди стоят, здесь без гнева! Правда, у него есть выход: он должен набрать номер главного инженера и велеть ему подослать машину сюда, на автовокзал. «Да что вы там делаете?!» — послышится искренне изумленный молодой голос человека, который еще года два-три назад и не знал иного способа передвижения по дорогам страны, как только при помощи таких вот вокзалов. «Нет, Алексей Петрович, вы меня удивляете! Сейчас я посылаю Ваню, через пять минут он у вас будет!» Да, стоит только набрать номер…

— Эй, дарагой! — услышал Алексей Петрович развязный, ленивый голос. — Куда ехать?

Он и подумать не мог, что это его окликают, но смуглый таксист-кавказец в кепке с огромным козырьком и с пышными усами, высунувши голову из машины, смотрел на него.

— Ты что, дарагой, оглох? Тебя спрашиваю, — сказал он капризным презрительным голосом.

Первая мысль Алексея Петровича была странная: «Почему из тысячи людей он выбрал меня? Ведь кругом такие же люди!..» Но в то же время было и понятно, что люди-то такие, да вот только у него лицо, еще не утомленное, не измотанное очередями и ожиданиями. Поскольку шофер справедливо не предполагал увидеть в этой толпе человека, имеющего в своем распоряжении иные средства транспорта, то он увидел в нем другого, того самого, который и был ему нужен — человека с деньгами. Когда это Алексей Петрович понял, то он поневоле улыбнулся.

— Мне нужно в Шумерлю, — оказал он тихо, не двигаясь с места, не бросаясь к машине, в то время как за дверцу уже ухватились две или три руки. Но шофер все еще смотрел поверх этих голов на Алексея Петровича и конечно же хорошо услышал его тихий голос. По голосу он понял то, что и должен был понять: такой пассажир ему был бы неудобен. И он коротко мотнул головой:

— Нэт, машина идет в Канаш.

— В Канаш! В Канаш! — радостно подхватили голоса, и дверки уже рвались, но хозяин-шофер властно и строго начал распоряжаться, выбирая себе пассажиров.

В самом деле, подумалось Алексею Петровичу, не попробовать ли на такси?

Эта мысль придала ему бодрости, и он довольно решительно подошел к вишневого цвета машине с шашечками на дверце и своим спокойным голосом, в котором ясно звучали необычные властные нотки, спросил:

— Свободно?

Парень-таксист с загорелым скуластым лицом, по которому сразу было видно, что он здешний, взглянул на Алексея Петровича и через оттопыренную толстую губу презрительно спросил:

— Куда?

— В Шумерлю, — ответил Алексей Петрович и вдруг ясно услышал в своем твердом голосе незнакомые нотки подобострастия. Ему стало как-то неловко, нехорошо, и он повторил уже зло: — В Шумерлю! — Но получилось то же самое. Видимо, эти ребята-шофера представляли какую-то стихийную силу, которая была сильнее всяких крепостей.

Однако в лице шофера-парня произошла внезапная перемена, в глазах мелькнуло даже что-то доброжелательное, он тотчас вылез из своей машины и щелкнул крышкой багажника:

— Пожалуйста, поедем, а портфельчик можно сюда поставить.

Это уже было такое, к чему привык Алексей Петрович и считал обыкновенным, естественным отношением к себе.

— Вы один? — спросил таксист, захлопывая крышку багажника.

— Ас кем я должен быть? — не понял Алексей Петрович.

— Нет, я так, — ответил таксист и, кажется, смутился. — Просто подумал, что дорога на одного станет дороговато. Если не возражаете, можно взять попутчиков.

Алексей Петрович пожал плечами: он не возражал.

— Кому на Шумерлю! — крикнул парень. — На Шумерлю!..

Звать пришлось недолго: к машине уже бежали, волоча тяжелые рюкзаки, мужчина и женщина, оба потные от жары и тяжести котомок. В первую минуту они даже и слова сказать не могли, а только:

— Э… э… мы…

Алексей Петрович видел в сумках, висящих на женщине, связки баранок, мятые батоны, какие-то свертки, кульки. Громадный рюкзак на спине мужика был набит втугую, мужик кряхтел и стонал под ним, а пот градом катился по красному, распаренному, измученному лицу.

— Через Норусово не поедешь? — робко спросил он, утирая лицо кепкой. Один глаз у него, оказывается, с бельмом. Он был так жалок, так несчастен, что парень-таксист взглянул на Алексея Петровича и, не встретив в его лице возражения, махнул рукой:

— Ладно, по Вурнарскому тракту поедем.

Когда уложили в багажник сумки и котомки да еще сами поместились на заднем сиденье, машина сразу осела на рессорах, а в кабине резко запахло потом.

Поехали. Но прежде чем выехать на шоссе, пришлось продираться сквозь длиннющую очередь у бензозаправки. Казалось, ихнюю низкую машину вот-вот раздавят, замнут огромные грузовики, но шофер ловко выворачивался из-под самых колес. На него кричали, матерились, грозили кулаками, а он как будто и не слышал ничего, с хладнокровным упорством пробиваясь к цели.

Мужчина и женщина сидели тихо, не проронив ни единого слова: то ли оттого, что молчал Алексей Петрович, то ли от радости, что едут домой в машине. Они уже наверняка позабыли о своих мытарствах с котомками, о стоянии в очередях. Но первой не стерпела долгого молчания женщина. Она держала на коленях туго набитую раздувшуюся авоську с баранками и заискивающим голосом спросила у Алексея Петровича, можно ли положить сетку? Наверное, она приняла его за какого-то большого начальника.

— Пожалуйста, — сказал он. А потом обернулся и спросил: — Куда же вы ездили?

— Да в гости, — живо ответила женщина.

— Приезжали в Чебоксары свою дурость показать, — проворчал мужчина. Наверное, это были муж и жена, а жена, видно, не привыкла, чтобы последнее слово оставалось за мужем.

— Ну что ж, недаром и говорится, что и барин не обходится без дураков, своих нет, так покупает!

— Всех чебоксарских товаров все равно не купишь, — опять проворчал глухим голосом мужчина.

Зато жена его и не думала скрывать, говорила громко, словно была уверена, что то, что она говорит, приятно всем послушать.

— В деревне не оставили ни макарон, ни крупы!

— Вот такие же, как ты, дуры, — не сдавался муж.

— А ты хочешь, чтобы я детей голодом морила? Даже картошка нынче — как овечий горох. Кто ложкой из миски работает, тот про это не знает, а знает тот, кто варит.

В голосе женщины зазвенело раздражение. Может быть, она говорила так нарочно, для «начальника», сидящего впереди, рядом с шофером.

— Советская власть не оставит тебя голодом, не бойся, — урезонивал муж свою жену. — Будет на миру, будет и у нас.

— Посмотрю, как ты будешь сыт своей скромностью!

Мужчина тяжело вздохнул и промолчал.

В этом тяжелом вздохе была такая печаль, что Алексею Петровичу стало жалко его. Видно, крепко подпоясала его жена поясом своего упрямства.

Машина быстро летела по хорошему асфальтированному шоссе, справа и слева тянулся густой березняк, и в машину, в духоту салона, иногда веяло лесной прохладой. Но когда дорога брала в сторону, то солнце било прямо в глаза. Алексей Петрович опустил щиток перед собой. Оказывается, это был не обычный темный прозрачный щиток, а что-то вроде дерматиновой пухлой подушки, а на обратной стороне оказалось зеркальце. Чего только не изобретут наши конструкторы! Может быть, это потому, что в конструкторских бюро много женщин? Взять хотя бы КБ ихнего завода, — больше половины женщин, все молодые, инженеры, но чего уж тут таить — порой у иных едва ли не две трети рабочего дня уходит на причесывание, на чаепития, на разговоры между собой, на болтовню по телефону с детьми, мамами, мужьями и женихами, на беготню (украдкой) по магазинам. А вот в оставшееся от всего этого время они занимаются «изобретением» всяких зеркалец. Впрочем, хорошее дело: в это зеркальце можно видеть все, что происходит у тебя за спиной. Вот женщина поправила платок, прибрала растрепавшиеся волосы. У нее скуластое, плоское и бурое от солнца лицо, а нос слегка вздернут, и губы пухлые, красивы, так что Алексей Петрович нет-нет да и невольно взглянет в зеркальце. Муж ее кажется гораздо старше, во всяком случае, лицо у него в морщинах, да еще на лбу какие-то рябины, как будто от оспы. И лицо, и шея у него черны, и ясно, что работает он где-то на улице, на солнце с ранней весны. И вот это бельмо… А другой глаз голубой, чистый, и смотрит он печально, и кажется, будто мужчина очень глубоко о чем-то задумался. В его чертах почти ничего нет чувашского, и Алексей Петрович решает про себя, что это русский, но только с детских лет рос в какой-нибудь чувашской деревне, и поэтому так чиста его чувашская речь.

— Ну и жара, — сказал шофер, который до сих пор ехал молчком.

— Да, — согласился Алексей Петрович. — Такая жара, что кажется, никогда не будет уже и зимы, снега…

— Еще как будет! — тут же своим решительным голосом вмешалась в разговор женщина. — Да еще такие будут морозы, что боже мой! — И сразу же совершенно о другом — В деревне пересохли все колодцы. Люди замучились — колхоз развозит воду на машине. Четвертый, месяц нет дождя! А в городе — посмотрите! — поливают водой траву, липы да дороги, а у нас скотину нечем поить!

— Поим из пруда, — тихо добавил мужчина и вздохнул опять.

— Да разве в том пруде вода? Там с утра до вечера полным-полно ребятни. Разве скотина напьется такой воды? Попою-ка я тебя такой водой, через неделю ноги протянешь!..

Алексею Петровичу не трудно представить эту муку. Сразу пришло на память свое детство, мать, ее вечные хлопоты с ребятишками и скотиной: всех на-корми-напои… В деревне и сейчас семьи большие, люди держат много скотины, да еще сад-огород, и с таким хозяйством женщине, конечно, приходится трудно, да тут еще жара, вода по норме из цистерны…

По правую сторону, за железнодорожной линией, замелькали разноцветные дачные домики. Один одного краше да наряднее. Как будто хозяева этих домиков соревнуются друг с другом и не жалеют ни краски, ни теса, ни своих трудов. Многие из работников заводоуправления года три назад получили здесь дачные участки. Алексею Петровичу эти участки стоили немалых хлопот, но сам он от такого участка отказался. И теперь об этом не жалеет. Видимость собственности на земельный участок в шесть соток делает с людьми чудеса. В ленивом и вялом человеке вдруг просыпается такая энергия, такой энтузиазм и такая страсть, что болото или свалка превращается в цветущий, плодоносящий и урожайный сад. И главное — эта каторжная работа делает людей счастливыми. Несколько корзин яблок, ведро клубники — и нет такому труженику высшей награды. Оба выходных дня он копается в своих грядках как муравей, он забыл не только о кино или пиве, но и о своем любимом телевизоре, о футболе и хоккее.

И вот как по волшебству за каких-то два-три года возникают на заброшенных пустырях эти красивые дачные городки. Сразу видно, что люди здесь живут счастливые и довольные.

— Погубила нас эта жара, — опять сказала женщина позади. — В земле сделались такие трещины, что проваливаются телята. Моя мама пошла покосить отавы и тоже провалилась и сломала ногу, сейчас лежит и не встает…

— Ладно, не хнычь, — оборвал муж. — Как будто у тебя одной беда. Да и вообще…

— Чего — вообще?

— А то, что вы, бабы, даже после светопреставления хотите на бугорке остаться.

Наверное, они повздорили еще в городе, таскаясь по магазинам, и вот до сих пор не могут успокоиться.

— Скотину-то ты чем будешь кормить зимой, если пуд сена уже сейчас стоит шесть рублей? Что, надеясь на тебя, детей, что ли, оставлю без молока?!

— Говорю тебе: в колхозе дадут солому, а в Сибири наши готовят сено.

— Для тебя, наверное, готовят?

— Для кого же еще? — искренне удивился мужчина.

— Дурак, — коротко сказала жена.

— Будет вам спорить, — вмешался шофер. — Иначе я вас высажу. — Он подмигнул Алексею Петровичу по-приятельски, как бы говоря, что он просто попугал этих деревенских, чтобы ехали молча и не мешали.

Дорога пошла уже через овраги, и когда машина поднимается в гору, то видно далеко вокруг, и взору предстают уже изрядно пожелтевшие рощи, желтые стога соломы посреди вспаханных полей и маленькие деревеньки, лепящиеся по склонам, на косогорах или в самой низине. И над всем этим одинаково властвует солнечный зной, и кажется, что от него не укрыться ни в долу, ни в лесу. Трава возле дороги бурая от пыли, и даже из машины видно, какая она жесткая, редкая. По обочинам дороги видны и глубокие трещины в земле, и если оступиться, то тут может сломать ногу не только человек, но и лошадь.

А под железобетонными мостиками только сухая спекшаяся глина, и нигде не блеснет вода, не зеленеет осока.

И пыль, пыль, пыль…

Встречные машины поднимают густые облака пыли, и когда через такое облако проедешь, то хоть окна и закрыты, на зубах все рано похрустывает пыль. Пыль уже обволокла лицо, шею. Но надо терпеть, делать нечего.

Вообще Алексей Петрович привычен к подобным тяготам жизни. Когда в детстве да юности хлебнешь такого лиха, это всегда скажется. Стоит только вспомнить, так тебе тогда доставалось. В таких же вот оврагах застрянешь на лошади с возом, а лошадь не тянет, хоть убей ее. Но дороги в Чувашии были и тогда везде хорошие, ведь недаром в тридцать пятом году республику наградили орденом Ленина именно за хорошее дорожное строительство. Да и сейчас дороги поддерживаются в хорошем состоянии. Вот и Вурнарский тракт уже покрыт асфальтом дальше Ишаков, строятся мосты через речки и овраги, железобетонные мосты, вечные…

Вот только через Унгу пока еще мост деревянный, ветхий, знак видит: с грузом более семи тонн проезд запрещен. А еще недавно такого знака не было — мостик стоял крепко. Но, видно, вышел ему срок, долгую и добрую службу он послужил. И подумалось Алексею Петровичу: интересно, сколько раз я проезжал через этот мостик?! И вот еще раз — домой, на родину, в Шигали!.. Из родных людей в Шигалях сейчас только старшая сестра Арина. Мать звала ее Урик, звала так с малых лет и до последних дней, хотя у сестры к тому времени было уже десятеро детей, и вот теперь и все в Шигалях зовут ее так — Урик. Подумать только — десять детей! До войны родилось четверо, а потом, когда ее муж Афанасий вернулся с фронта, сестра рожала сыновей да дочерей ежегодно. Алексей Петрович и сейчас даже путает их имена…

— Ох, беда, — опять вздохнула позади женщина. — И Сорма высохла, и Цивили высохли…

Как раз проезжали по мосту, и Алексей Петрович поглядел вниз — сухое, все в трещинах русло речки Сормы, только кое-где в бочагах влажнел песок. И над всем руслом, сколько было видно, летали грачи. Может быть, собирают дохлую рыбешку. «Неужели высох и Большой Цивиль?» — подумалось Алексею Петровичу с каким-то даже внезапным страхом. Большой Цивиль — река его детства, и в то, что он может высохнуть, просто не верилось. Но спросить у женщины, так ли это, он отчего-то не решался. Да и откуда ей знать, ведь она не из Шигалей…

— И Волга вся обмелела, — сказал и шофер. — Рыбаки говорят, что еще никогда не было таких уловов.

— Вот так вот! — подхватила женщина. — У одних беда и горе, а другим прибыток да радость.

Видимо, сердце женщины и, в самом деле, ожесточилось. Трудно поверить, что богатые уловы приносят рыбакам радость и удовлетворение сейчас, когда Волга и в самом деле так обмелела, что и глядеть страшно. Но ни Алексей Петрович, ни шофер, ни муж не возразили женщине.

Проехали Юпрямы. С каждым километром все ближе и ближе родное место, все знакомей места, че «рез которые идет дорога. Только засуха неузнаваемо преобразила землю. Лиственницы справа от дороги безвременно пожелтели и сбросили иголки. Да и рощи редки, лист на деревьях мелкий и жухлый. А вот и Сорминский лес, плантации хмеля. Там работают люди — белые платки на головах женщин, белые рубахи под палящим солнцем особенно белы.

— И хмеля нынче нету, — опять высказалась женщина.

— Поливать надо было, — вступил шофер в разговор, и по твердости заявления было ясно, что тут ему есть что сказать.

— Поливать! — почти выкрикнула женщина. — Чем же поливать?

— А в газетах сколько пишут о поливах!

— Да ведь газетами, в которых пишут о поливах, много не польешь.

— Я о том и говорю! Сколько пишут, а я вот всю республику изъездил, а почти и не видел, чтобы поливали. Так — в одном-двух хозяйствах.

— А чего не поливать, если прикажут, — с ехидством сказал и мужчина, все это время терпеливо молчавший.

Жена поняла его буквально и напустилась опять на него:

— Что ты понимаешь! Чем нам поливать? У нас, что, Волга, что ли, есть? Как был простофиля!..

— Подземными водами надо поливать, — со знанием дела сказал шофер. — Вот я слышал — в Японии…

И начался обычный в таких случаях разговор людей, знающих, как обстоит дело не только в родном колхозе, не только в родной республике, но и во всем мире. Такие разговоры еще больше расстраивают простых людей, потому что оказывается, что везде хорошо и с полисом, и с урожаем, и с привесами, и с картошкой, а только у нас дома плохо.

Алексей Петрович помалкивал, ведь в сельских делах он разбирался плохо, не знал всех тех тонкостей, которые отличают именно знатока, специалиста от дилетанта. Он и с Сетнером никогда не спорил по таким вопросам.

Скоро должна была быть деревня Яндоба, вон за тем пожелтевшим перелеском… Во время войны Алексей приноровился запрягать корову, чтобы привезти Дров. Хворост, сушняк, валежник, сухостой — вози, никто слова не скажет. Да и много рубщиков приезжали в здешние леса из тех краев, где нет леса, одни поля. Так их и звали — полевики. Вот эти полевики тоже всю зиму рубили лес и вывозили его. От них на вырубках оставалось много хороших дров, под снегом попадались и целые бревна. И Алексей не терялся в таких случаях, возил, наполнял свой двор, а в субботу после уроков, нагружал сани, потом уже после полуночи запрягал корову и к рассвету был в Яндобе.

Здесь он продавал дрова высокой, худой тетке. У нее жила эвакуированная женщина с четырьмя детьми, а вот были ли дети у самой тетки, он сейчас и не помнит. Потом эта эвакуированная умерла, и ее детишки так и остались в доме этой тетки, остались как ее дети. У нее была мука, за воз дров она давала Алексею четыре килограмма. Тетя Крахвине… Да, так ее и звали — тетя Крахвине. Ребята еще ругались: что, мол, ты продаешь так дешево? А он не торговался: сколько дала, столько и взял. А про то, что жалко было ребятишек да и саму тетку Крахвине, об этом он ничего не сказал… Да разве дрова он покупал на деньги? А корова тоже была своя. В месяц раза два он приезжал с дровами в Яндобу, а обратную дорогу он готов был лететь на крыльях — какая радость была на сердце при мысли, что вот он привезет матери муки!..

Яндоба появилась внезапно под косогором. Жива ли тетка Крахвине? Ей и тогда-то было за сорок, и если жива, то уже старуха, вряд ли и помнит она парнишку, который привозил ей на корове дрова. А однажды она заказала шестнадцать дубовых столбиков для изгороди…

Но теперешняя деревня Яндоба очень мало походила на ту, военной поры Яндобу. Большие дома под железными да шиферными крышами весьма отдаленно напоминают те маленькие убогие халупки с подслеповатыми окошками, в которых по утрам горели желтые керосиновые огоньки. А какие сейчас стали ребятишки у тетки Крахвине?..

— Приехали, — сказала вдруг женщина позади.

— Разве вы не в Норусово? — удивился шофер.

— Нет, мы здесь выйдем, останови.

Тормоза заскрипели, машина остановилась. Пассажиры завозились, начали вытаскивать свои котомки и сумки, потом шофер открыл багажник, выгружали оттуда и о чем-то глухо говорили.

— Да хватит тебе! — грубо сказал мужчина с бельмом. — Торгуешься из-за каждой копейки.

Наверное, женщина расплачивалась с шофером, и, видно, теперь, когда она была на месте, ей стало жалко переплачивать лишние деньги.

— Другой раз поезжайте на автобусе, — сердито посоветовал шофер и хлопнул крышкой багажника. А когда сел на место, и они поехали, объяснил Алексею Петровичу: — Я взял с них только половину того, что на счетчике, всего три рубля, а ей показалось, что я ее ограбил! Жадюш деревенские!..

Куры шарахались из-под колес машины. На счетчике было шесть рублей и какие-то копейки, Алексей Петрович не разглядел. Все не так просто, хотелось сказать ему, относительно жадности все не так и просто… Но парень, видно, сильно был обижен, он то и дело сплевывал на дорогу и ворчал:

— Если бы не вы, я бы ткнул их носом в счетчик!..

Жадная ли была тетка Крахвине, оставившая у себя четырех чужих детей? Жадная ли была его мать, которой иной раз нечем было накормить семью?.. Жадная ли сестра Урик, у которой десятеро детей?.. Трудно достаются деревенскому жителю эти копейки, особенно трудно они доставались ихним матерям, а скудость рождает бережливость, скупость, так что относительно жадности Алексей Петрович сказать ничего не может.

Машина летит по асфальтовому шоссе, на спидометре стрелка качается на цифре «100». Свистит за стеклом ветер, мелькают деревья и километровые столбики, а шофер говорит что-то о своем плане, который выполнять стало тяжело, о своем нерадивом сменщике, о свирепых гаишниках… Может быть, сознание чужих недостатков необходимо слабому человеку для самоутверждения в своих же глазах? Если у нас хватает чутья видеть ложь и решимости обличать ее, нам самим уже сложнее, труднее лгать… Производственный план… Ради его выполнения многое прощается. Допустим, прощается директору завода его невежество, грубость и сомнительные приемы управления, если его завод исправно выполняет план. Есть план, и у тебя появляются радетели и приятели в министерстве. Это уже надежный путь к вершине славы и личного авторитета, и то и другое необходимо прежде всего в моменты, когда составляются планы. Директор, находящийся на вершине славы, тому же министерству необходим не меньше, чем продукция, которую дает твой завод, да, не меньше, если не больше. Это и справедливо, ведь если ты выполняешь план, значит, ты всегда на виду, и премия, награда — кому? — ясно: тебе. А завершил пятилетку успешно — орден, как положено. Пусть многие недовольны твоим грубым обращением, приемами в руководстве, но ведь Ннбгие и довольны. Они подлизы, Скажут. Ну, это ведь как взглянуть. Главное — производственный план, выполнение и перевыполнение. И ты чувствуешь себя уверенно, крепко, твои корни прочно сидят в почве, как у дуба, а вершина уходит далеко ввысь. В конце концов, в случае, если там дисциплина или еще что, так разве ты один на заводе? А партком на что? А завком? Они куда смотрят? А еще комитет комсомола. Но даже если директор и в самом деле не слишком соответствует, то каков еще будет новенький? Отдать лошадь и остаться с кнутом? Поэтому пускай посидит, поработает еще годик-другой…

Налево, в низине, когда-то стояли две деревеньки — Пуканкасси и Ермошкино, а теперь они слились в одну большую деревню, а внизу сверкала под солнцем запруженная Убасирма. Когда-то здесь была глухая, лесная сторона, по берегам Убасирмы росли непролазные кусты тальника — самый прекрасный материал для плетенья различных вещей, и мастера этого дела здесь жили отменные, плели не только корзины, но даже кресла и стулья для продажи в городах, вот откуда, видимо, и само название деревни — Пуканкасси, потому что пукан — это стул…

Но сейчас в этой стороне леса почти совсем нет, все освоено хлеборобами, пни подчистую выкорчеваны, и вся земля по пологим склонам Убасирмы — сплошь поля. А эти две деревни были и раньше богатые, и дома здесь попадались крепкие, каменные, с конюшнями, амбарами и банями. Да и теперь они выделяются — железные крыши выкрашены в самые разные цвета, и оттого деревни выглядят нарядно и кажется, что живут здесь работящие, счастливые и веселые люди.

Справа от асфальтированной новой дороги тянется старая «каменка», и раньше, когда, бывало, шел дождь, на этой дороге с коровой или слабосильной лошаденкой была сплошная мука. В тот раз дождь захватил его сразу же за Норусовом, и на Хомушской горе они вместе с коровой едва-едва вытянули воз. Это были те самые шестнадцать столбиков для тети Крахвине, ее заказ. Если, говорит, привезешь, за каждый столбик дам тебе кило муки. Получается целый пуд муки! За пуд муки можно было купить прекрасные яловые сапоги!.. Но сейчас еще надо было добраться до тетки Крахвине, а ведь за Хомушской горой была гора еще побольше — Убасирминская. А дождь шел и шел. Глинистая дорога совсем раскисла, корова и на ровном месте едва тащила, копыта у нее разъезжались по сторонам. Так оно и вышло: бревешки пришлось втаскивать в гору самому, а потом еще помогать корове тянуть пустую телегу. И все это под холодным проливным дождем. Сколько раз он падал на этой полукилометровой горе?.. А потом, когда он опять нагрузил воз, сел у колеса и заплакал. А отчего плакал, и сам не знает: то ли оттого, что трудная дорога позади и теперь до самой Яндобы под уклон, то ли оттого, что у других с войны возвращаются отцы или братья, а у него уже никто не вернется, ни отец, ни брат, и вот теперь он всю мужскую тяжелую работу обречен делать всегда один… А ведь так хочется учиться, работать инженером на заводе… Но в слезах была и радость: такую гору одолел!..

К тетке Крахвине он приехал весь мокрый, озябший, голодный…

Вот как доставался когда-то хлеб, обыкновенный хлеб, которым сейчас завалены магазины!.. Но это была последняя поездка на корове, последняя поездка по этой вот каменке в Яндобу к тетке Крахвине, поездка за хлебом… Сетнер как-то сказал: «С послевоенных дней мы боролись за стопудовый урожай, а теперь получаем уверенно по двадцать центнеров с гектара…» Теперь у хлеба другая цена, у того же самого хлеба… Вот какие перемены прошли за эти годы в деревне, в том числе и в родных Шигалях…

Каменка круто пошла вниз, к самой воде, и там, внизу, промелькнул до боли знакомый деревянный мостик на сваях. Перила в одном месте были сбиты или сгнили сами по себе и обвалились, да и сам-то мостик еле держался. Вот с этого самого мостика и пришлось таскать дубовые столбики в гору!..

Машина пролетела по высокому железобетонному мосту, и если бы не знать, как тут было в сорок пятом, если бы не тетка Крахвине, то вот это место на земле оказалось бы ничем не примечательным, и Алексей Петрович пролетел бы в машине по этому высокому мосту как ни в чем не бывало. Могло бы даже показаться, что здесь и всегда так было.

Солнце уже почти в зените, в палящем зное оцепенела земля. Сухой, горячий воздух врывается в машину. Впереди, над Норусовским лесом, лохматится облако пыли — не то пожар, не то колонна автомашин едет по песчаной дороге, не то одуревшее от жары и слепней стадо вышло у пастуха из повиновенья и несется в деревню. Земля и все живое на ней в жесткой, властной руке засухи. Город еще обороняется от нее: поливаются газоны, деревья, а заводской двор и все дороги к цехам поливаются утром и вечером, но здесь, на обычной земле, от нее нет защиты… Пришло на память письмо племянника Демьяна: «Дядя Алеша, в Шигалях цветут липы и такая на земле благодать, что описать невозможно! В саду нарочно для тебя построил беседку, так что будет где отдохнуть, приезжай. Шигали покажутся тебе раем, вот увидишь!..»

Дима всегда был восторженный, ласковый мальчик, и казалось, что вырастет из него что-то слабенькое, нежное, болезненное, а вот вырос настоящий мужчина, и когда Алексей Петрович в прошлый раз был в Шигалях, то Дима завернул стройку дома. Как раз угадал на помочь, собралась почти вся деревня, и кирпичные стены росли на глазах. Что-то получилось из его затеи?

— Вот и Норусово, — сказал шофер, когда ехали мимо обнесенного забором кладбища, над которым густо шумели березы. — Теперь куда?

— Теперь в Шигали, — ответил Алексей Петрович и шумно, всей грудью, вздохнул.

Вскоре машина остановилась возле нового двухэтажного здания универмага. Две хилые, полузатоптанные клумбы да и те цветы, что оставались, высохли под солнцем. Пыльная дорога, обрывки бумаг, какие-то раздавленные ящики и коробки да еще эта жалкая клумба наводили на мысль, что живут здесь ленивые люди с черствыми, грубыми душами. Но делать было нечего, надо было вылезать из машины и идти покупать подарки.

В первом этаже помещался продовольственный магазин, и Алексей Петрович первым делом направился туда. В магазине было почти пусто. Он осмотрелся. В глаза прежде всего бросилось обилие рыбных консервов, гора «завтрака туриста»… Можно было подумать, что через Норусово проходят и проезжают толпы голодных путешественников. На самом видном месте крупными буквами написано: «Круп и макаронов нет». А рядом, облокотясь на прилавок, стоял пожилой дядя-продавец в белом халате с обнаженной волосатой грудью и с любопытством наблюдал за Алексеем Петровичем, озирающим полки.

— Отчего же нет круп и макаронов? — спросил Алексей Петрович.

Продавец усмехнулся и, помедлив, сказал:

— Раскупили. Мы за два месяца продали почти полугодовой лимит. Запасается народ.

Алексей Петрович кивнул: да, понятно, мол.

В промтоварном отделе народу тоже почти не было, однако всякой всячины столько, что глаза разбежались. И когда он спросил у молодой девчонки-продавщицы, что бы ему купить в подарок для пожилой женщины, то эта девчонка тотчас выложила на прилавок шерстяную кофту. Оказывается, это индийская кофта да еще и ручной работы! Ну что ж, вполне подходит! А зятю Афанасию и Диме — по рубашке.

Оказалось, что и таксист купил в магазине рубашку.

— Таких в городе не достанешь, — объяснил он. — Когда мне что-то нужно, я езжу в Аликово. Райцентр маленький и дальний, но магазины богатые, и никакого тебе блата не требуется: приезжаешь и покупаешь, что тебе нужно. В прошлый раз, когда был там, купил зимнюю куртку, вся в молниях! — похвастался парень. — В Чебоксарах такую и днем с огнем не найдешь. И туфли вот эти, и костюм тоже там купил. В деревнях много пожилых, а их моды не интересуют.

— Сам ведь тоже из деревни?

— Из деревни. Но деревня моя совсем близко от. Чебоксар, и вся молодежь в городе работает, а в деревню ездят на выходной повеселиться да мясом у стариков разжиться, вот и все. Не люблю ездить в деревню, — вдруг признался парень.

— Почему?

— Всегда угодишь в какую-нибудь компанию и напьешься.

Дорога повернула на Шумерлю. Алексей Петрович молчал. Молчал и шофер. Так молча и ехали. Но вот блеснули под солнцем сенажные башни, показались угловатые сооружения зернотока, а тут же рядом и довольно внушительных форм комбикормовый завод с высокой трубой, — настоящий город. Алексей Петрович хотя уже и знал, что здесь есть и гаражи, и лесопилка, а вон там сияет оцинкованного железа крышей мастерская и гараж, хотя все это было знакомо ему, но привыкший за дорогу к сельскому пейзажу, он на весь этот «сетнеро-град» смотрел с некоторым изумлением и гордостью, даже хотелось сообщить шоферу, что вот все здесь построено не без его, Алексея Петровича, участия. Сколько сил это строительство стоило самому Сетнеру, он после истории с переделкой цеха мог оценить в полную меру. Но построено здесь, в хозяйственном центре колхоза, все по высокому классу, и это видно сразу.

Шигали двумя улицами тянется с севера на юг. Верхняя да Нижняя, Тукас да Анаткас, — вот они, эти улицы, улицы его детства! С востока и запада деревню охватывает молодой колхозный сад. Сад огорожен хорошим забором, да потом еще два ряда высоких уже ветел — ветрозащитные посадки, и в этом деле у Сетнера тоже все на высоком уровне. Наверное, у каждого талантливого человека, за что бы он ни взялся, все получается и умно, и красиво. Но вот странное дело, такие люди и их дела почему-то вызывают настороженность. Серость, глупость — она словно бы везде желанна, везде своя, потому что все сразу видят, что это такое, тут никакого секрета, никакой тебе угрозы, как будто что-то родное, близкое. А умный, смекалистый, талантливый руководитель почему-то всегда вызывает настороженность. С этим же садом Сетнера чуть было не сняли с председателей, обвинив в том, что он сократил пахотные земли, занял лучшие участки, а дохода от них нет, и когда он еще будет! Кроме того, этой ситуацией воспользовались сами же шигалинцы. Ведь они испокон веку были отличные садоводы и огородники, еще до войны у каждого был отличный сад, они обеспечивали клубникой, вишней и смородиной, сливами и яблоками всю округу, а когда отменили сельхозналог в пятьдесят третьем, то сады развели заново, да поболее и побогаче прежних. А тут появился на рынке конкурент — свой же колхоз!.. И пошла писанина в самые различные инстанции: истинная-то цель скрыта, а гнев благородный — дохода нет, сократил посевы пшеницы, занял лучшие земли, колхоз несет убытки! Да и писанина-то все анонимная.

Но Сетнер Осипович и здесь нашел выход: строительство винзавода. Раздобыл и проект в плодово-ягодном совхозе да с этим проектом и прикатил: «Алексей, земляк, помогай-спасай!» Конечно, винзавод был маленький, одно только название — завод, но двум инженерам в порядке шефской помощи пришлось повозиться изрядно, в Шигалях даже и женить их хотели, а Сетнер и дом построил для них. Правда, в скором времени этот дом занял молодой армянин, «винодел с образованием», и вот уже лет пять заправляет делом и уезжать, кажется, не собирается.

По шигалинским улицам как и прежде — в два ряда ветлы. Кроны их разрослись, ветви вверху переплелись, и такая прохлада была в этой зеленой тени, что шофер не выдержал своего восхищения:

— Красивая деревня!..

Алексей Петрович кивнул:

— Да, деревня хорошая…

— И богато живут, — заметил вдруг шофер. — Все строятся, да и дома-то вон какие — настоящие кермени!

А вот и родной дом!.. Среди каменных хором он кажется совсем маленьким, но стоит ровно, окошки с белыми занавесками чисто поблескивают, и весь он такой ладный, как орешек. Юля теперь живет здесь, Юля Сергеевна. Хорошей хозяйкой оказалась Юля…

Машина ровно катилась по мягкой дороге, и пыль шлейфом поднималась за ней. Когда Алексей Петрович оглянулся, то из-за пыли он и не увидел домика, где родился.

Редкие прохожие оглядывались на такси и, наверное, гадали: к кому это гость катит? Но вряд ли кто узнал Алексея Петровича. Да и он пока не узнавал никого.

— Вот и приехали, — сказал он наконец.

Машина остановилась. С минуту шофер и Алексей Петрович сидели и молча глядели на веселый, весь в деревянной резьбе дом. Да, здесь живет его сестра Урик.

— Может быть, отдохнете? — спросил Алексей Петрович.

— Нет, — отказался шофер. — Тавтабусь. Спасибо.

Он неуверенно отсчитывал сдачу, но Алексей Петрович остановил его.

— Еще раз тавтабусь, — сказал парень. Потом он развернул машину и, поднимая пыль, умчался обратно.

С минуту Алексей Петрович стоял и смотрел на дом сестры Урик. Дом что надо: обшит в «елочку», покрашен голубой краской, а четыре окна в резных наличниках, точно в кружевах. И к дому примыкают ворота — в таком же роде обшиты и выкрашены. Красиво, ничего не скажешь. Словно всеми работами какой-нибудь художник руководил. Но нет, дело обошлось без художника, это все руки зятя Афанасия. А вот и он сам выглянул, отворив младшие ворота. Узнал, заулыбался. Когда в 44-м зять демобилизовался по контузии, едва ходил с палкой, а слышал совсем плохо, так что легче было ему писать на бумажке, чем докричаться. А теперь вот ходит бойко и со слуховым аппаратом слышит совсем хорошо. Идет навстречу несмело, припадая на левую ногу.

— Лексей!..

Обнялись. Алексей Петрович чувствует на своей щеке его щетину.

— Забыл ты нас совсем, — бормочет зять с волнением. На глазах у него блестят слезы. Да и как не волноваться, ведь ом был для Алексея вместо отца и старших братьев, которые так и остались на войне.

— Раз приехал, значит, не забыл.

— А похудел ты, Лексей. И виски седые. Не легок, видно, твой хлеб, а?..

— А ты выглядишь молодцом, время тебя не берет!..

Зять замахал рукой: пустое, мол, говоришь, пустое, — и сдернул кепочку:

— Гляди, полысел, как прохвессор, — и засмеялся. А смеялся он каким-то чистым, детским голоском, будто колокольчик звенел. — Пойдем давай в дом, вот мать обрадуется!..

Зять Афанасий и в самом деле заметно постарел, меньше волос на голове, больше морщин на шее и на лице. Но такой же худущий, как и раньше, так же любит носить клетчатые рубахи, и чтобы они были чистые, глаженые. И так же, как раньше, весь пропах деревом и табаком.

Сестра Урик выбежала в сени, ударила себя по бедрам:

— Ой, боже, Олеша! — и бросилась брату на грудь. — Ой, боже, Олеша! Хочу приехать хоть раз в Чебоксары да все не могу собраться!.. — Со слезами, на глазах она обнимала Алексея Петровича, и он почувствовал, что она все знает о Дине, о его теперешней одинокой жизни. И плакала она, видно, от жалости. — Эка я дура, — спохватилась она, — пойдем давай в дом!..

В сенях было прохладно, хорошо пахло березовыми вениками, а на маленьком окошке под занавесочкой бился о стекло огромный шмель. Все эти тайны деревенского дома волнуют сердце в первые часы, в первые дни, а потом к ним мало-помалу привыкаешь, привыкаешь к сестре, к ее быстрой речи, к этим постоянным вопросам о том, не проголодался ли ты, не хочешь ли покушать. И сколько живешь — неделю, две, все время пироги, блины, мясо, мясо…

Вот уже и сейчас, отстранившись от брата, Урик отдает приказание Афанасию:

— Сбегай в табун за бараном, а я пока поставлю яичницу.

— А где стадо? — с явным неудовольствием отвечает Афанасий — ведь ему тоже хочется побыть рядом с Алексеем. — Я не знаю, куда сегодня погнали…

— Известно куда — в лес по первому просеку.

Афанасий еще потоптался, но делать нечего — взял веревку и мешок.

— Я пошел…

— Да поживей, не задерживайся там!

— Не задерживайся! Как будто в магазин иду, а не в лес…

Ушел Афанасий, а сестра принялась за дело: загремели сковородки и кастрюли, застучали ножи и ложки, запахло жареным, а между тем она успевала сообщать брату о родне, о том, кто у кого родился, кто на ком женился, при этом то и дело с радостными слезами на глазах взглядывая на брата.

— А я ребенка Димкина качаю, вдруг слышу — машина. Кто, думаю, такой приехал?! — сообщала она уже который раз об этом моменте, как будто с него началась у нее другая, радостная жизнь. — Хочу бежать к тебе, а ноги у меня так и подкосились. Ой, Олеша, Олеша!.. — повторяла она опять с жалостью, но дальше не решалась говорить на эту тему, ждала, видимо, пока начнет сам брат. Но Алексей Петрович не торопился. Наоборот, он старался отвлечь сестру, выспрашивал шигалинские новости, хвалил Афанасия — как он украсил дом! Да и внутри было все чисто, все подогнано и покрашено, ничего лишнего и все так удобно — и водяное отопление, и газовая плита, на которой уже вовсю фырчала яичница на сале с луком.

— Да что у нас! — отмахнулась сестра. — Ты вот посмотришь, какой дом Дима отгрохал!..

— Хороший дом получился?

— С ума он сошел с этим домом, вот что! Живут втроем, а такая громадина, что заблудишься!..

— Ну что ж, они еще ребята молодые, семья прибавится…

— Да там хоть три семьи — места хватит. Одной уборки на целый день, техничку надо держать. Сам в школе, сноха в школе, а мне достается!., Сейчас помидоры принесу.

Сестра убежала, а Алексей Петрович стал выкладывать подарки. И когда Урик вернулась, он накинул ей на плечи розовую кофту, которую купил в Норусово. Сестра радостно вспыхнула.

— Совсем девушкой стала, — сказал Алексей Петрович.

— Зачем тратишь деньги? — стала она укорять его, хотя и рада была подарку брата, — Ты так столько расходовал на моих детей, что я вовек с тобой не рассчитаюсь. А когда ты учился, мы сами тебе копейкой не помогали, стыдно перед тобой, Олеша, так стыдно! — И заплакала.

То ли с годами душа сестры чувствительнее стала, то ли сама жизнь, над которой не висит постоянная угроза нужды, делает человека нежнее, но только прежде он никогда не видел, чтобы сестра плакала, Нет, она плакать не умела, сердцу ее чужды были жалость и сострадание, — так, во всяком случае, казалось тогда ему. Но бот оказывается, что сестра очень чувствительная женщина, сердце у нее отзывчивое…

— Твоих подарков мне до смерти не переносить… — говорила она сквозь всхлипы, утирая глаза концом платка. — Когда до войны выходила замуж, самым большим моим богатством был холст из двенадцати пасм. Сама и ткала. А лен был какой? Ты ребенком был, не помнишь, — отец прямо в огороде лен сеял. Отец наш носил простую рубаху, муж Афанасий тоже, разве ворот или подол вышивала. А сейчас все есть, вышитое в магазине купишь, и я уже рукоделье забывать стала… — Тут сестра спохватилась — Ой, Олеша, заговорила я тебя, садись-ко давай за стол, ешь, я сейчас в погреб за пивом сбегаю…

Пиво было не очень густое, а значит, и не крепкое, и Алексей осушил залпом литровую банку. Хорошо! А потом по настоянию Урик принялся за яичницу.

— Вот поешь да отдохни с дороги, — распоряжалась сестра. — Старый приведет барана, а я баню затоплю, помоешься с дороги. В городе насквозь пропылился. Ой, и не знаю, как ты терпишь там такую жару!..

Баня у сестры поставлена в саду, и Алексей Петрович вызвался поносить воду. Но оказалось, что и носить не надо, а только включить мотор, и вода сама побежит в бочку по резиновому шлангу. От нечего делать походил по саду, осмотрел хозяйство зятя Афанасия: сарайчик, где была у него столярка, дубовые формы для гнутья полозьев и дуг, токарный станок для вытачивания ступицы… Все, конечно, старинное, дедовское, но все исправно, все работает. Афанасий любит и похвалиться: «Мои телеги легче и крепче промкомбинатовских. Спроси любого в Шигалях, тебе скажут!..» — «Но ты ведь и берешь подороже!» — «Наоборот! — с азартом возразил Афанасий. — Дешевле беру. Спроси самого Сетнера!..»

На крыльцо сестра вышла.

— Все шорничает Афанасий?

— Ой, боже! Последний год стучал с утра до ночи, в месяц по три стана мастерил. Даже Сетнер приходил: не завод ли, говорит, открыл? Издевается же, окаянный! — Сестра засмеялась.

— А что он так старался?

— Да для пенсии.

— И большая ли теперь у него пенсия?

— Семьдесят рублей.

— Это много или мало?

— Ой, тура![3] Много. У других вон по двадцать рублей, а у меня пятьдесят пять.

— Ну что ж… — сказал он, подумавши, что ведь нему самому скоро придется считать пенсионные рубли.

— Ой, тура! Раньше бы так, когда детей учила!..

Тут малые ворота отворились, и вошел Дима — высокий, статный парень, глаза и брови черные, как у матери, а волосы русые. В руках у него портфель, должно быть, идет из школы, вот и завернул к матери. А дядю Алешу никак уж не ожидал тут встретить.

— Дядя Алеша!.. — сказал он, точно бы еще не веря совсем в то, что это он и есть. — Дядя Алеша!..

— Салам, Дима. Салам!..

Они обнялись, и Алексей Петрович почувствовал сильные, крепкие плечи, сильные мужские руки племянника.

— Ой, тура!.. — воскликнула на крыльце Урик. Она опять плакала, глаза ее сияли от счастья. — Давайте за стол садитесь, я пива принесу!..

— Нет, нет! — запротестовал Дима, и голос его оказался не менее решительным, чем у матери. — Дядя Леша ко мне пойдет, я дом ему покажу! — И своей сильной рукой крепко взял Алексея Петровича за локоть.

12

Шигали росли.

Чем дальше они шли, чем ближе была околица, тем чаще были новые дома, тем больше было признаков стройки — груды белого и красного кирпича, гравий, доски, уложенный в штабеля и тщательно укрытый толыо тес. А Димин дом оказался почти крайним. Дима остановился и молча кивнул — вот он.

Дом был кирпичный, высокий, в два этажа. Но нижний этаж был как бы фундаментом — без окон, но с широкой дверью, и Алексей Петрович понял, что тут у Димы запланировано помещение для гаража. Но верхний этаж был выложен красным и желтым кирпичом, и тут было четыре широких окна, и окна украшали резные наличники. Такая же резьба шла и по фронтону, и слуховое окно в конике тоже было все в затейливой резьбе, — чувствовалась рука Афанасия Ивановича.

Пока Алексей Петрович осматривал фасад, Дима стоял рядом и с ревнивым, затаенным чувством следил искоса за Алексеем Петровичем. Он ждал восхищения, удивления, похвалы. Но Алексей Петрович пока молчал.

— Гараж, — сказал Дима глухим от волнения голосом. — Но машины пока нет.

Алексей Петрович кивнул: понятно, мол.

Воротные столбы были тоже выложены из кирпича.

Дима широко распахнул ворота, как будто во двор должно было войти несколько человек. Двор оказался на удивление зеленым — как будто за газоном ухаживали не один год, и никаких следов недавней стройки! И пахло мочеными яблоками. Неужели от дикой ромашки, которой зарос двор, шел такой запах? И по этой траве ходили белые куры, а когда Алексей Петрович приблизился, то громадный петух встряхнулся и испустил хрипловатый предупреждающий крик.

Дима весь так и светился.

— Прошу, дядя Алеша! — И он открыл перед Алексеем Петровичем дверь в сени.

Широкая деревянная лестница в три ступени вела вниз, как на корабле. Они оказались в просторном помещении с большой печью, с газовой плитой и колонкой. Все было ново, сияло никелированными ручками и белой эмалью. Сервант, шкафы, громадный стол, стулья с резными спинками, — работа Афанасия Ивановича.

— Это кухня-столовая, — пояснил Дима.

Алексей Петрович согласно кивнул. Да, это понятно, но уж очень она огромна.

— Бывают и праздники, и разные дни рождений, и на помочь люди собираются, и всем тут хватит места.

Чувствовалось, что у Димы все продумано.

Из кухни была большая дверь в коридор. И когда вышли сюда, то рядом с кухней оказалась ванна. На лавке лежала даже пара веников.

— Хотите попариться?

— Чем же топишь? — спросил Алексей Петрович.

— Газом. А баню топим дровами. Хотите баню?

Алексей Петрович засмеялся.

— А здесь — туалет. — И Дима толкнул следующую дверь.

И верно — здесь был туалет, обычный туалет, и вода булькала в бачке, и пахло так же, как пахнет во всех туалетах мира…

— И канализацию сделал?

— Да, выгребная яма, а тут проложены трубы.

— Молодец, — похвалил Алексей Петрович племянника.

— Хочется, дядя Алеша, жить в человеческом доме, чтобы было в нем удобно, просторно, светло.

— Но с таким домом и забот не мало. И как только ты осилил такую стройку?

— Устал, дядя Леша, — признался Дима. — И надоело даже. Но сейчас вот, — и Дима щелкнул выключателем, под потолком загорелась тусклая лампочка, в желтом свете блеснули выпуклыми боками бесчисленные банки на полках вдоль стен. — Здесь прекрасно хранить фрукты и овощи, и влезет сколько угодно.

И верно, по стенам на железных угольниках деревянные полки прогибались под тяжестью больших стеклянных банок с помидорами, огурцами, яблоками. А в углу штабелями стояли ящики, и сквозь свежую стружку виднелись краснобокие яблоки.

— Картошки еще нет, она еще растет. Люди уже выкопали, потому что ботва высохла, а у меня еще зеленая, — похвастался Дима. — И секрет в том, что один раз полил, да сильно полил, вот картошка и растет. У меня колодец на восемь метров!

Алексей Петрович с восхищением покачал головой. Ну и Дима, ну и племянник!..

— А как же, дядя Леша! В деревне все должно быть свое. У нас нет гастрономов и овощных магазинов, человеку дана земля, и я сейчас только понял, что такое это — свой участок земли!.. Это не так просто, дядя Леша, как может показаться на первый взгляд.

— Догадываюсь, — сказал Алексей Петрович. Он вспомнил про те дачные участки, про тот азарт с этими участками. — Догадываюсь, что тут что-то есть.

— Есть, есть! — радостно подхватил Дима. — Мы как-нибудь поговорим об этом, а теперь — прошу!..

Оказывается, из кухни наверх вела деревянная лестница, ничуть не уже, чем лестничные пролеты в городских домах. Здесь было просторно, а ступеньки мелкие, рассчитанные, видимо, на детей.

И сразу они попали в просторный, светлый зал. Солнце уже ушло из четырех передних окон, и в зале стояло сухое, свежее тепло, глянцевато сияли краской широкие, плотно подогнанные половицы, тонкие тюлевые занавески делали весь зал особенно уютным. Телевизор, стол под скатертью, мягкие стулья, шкаф с книжками, в основном тут оказались учебники… А один угол занимала кадка с сильно разросшейся розой. Листья были большие, темные, а два бутона только что распустились… Два окна выходили на восток, и там видны были сады соседей, а еще дальше — колхозный сад: ровные ряды молодых яблонь сбегают под уклон к Цивилю. Вид этот показался Алексею Петровичу таким прекрасным, что хотелось постоять, посмотреть, но голос Димы звал его дальше:

— А здесь спальные комнаты… А это мой рабочий кабинет… Мебели, правда, еще не полный комплект.

— Успеешь, — успокоил Алексей Петрович.

— Успею, — охотно согласился Дима.

— Прекрасный дом, — сказал Алексей Петрович. — Но зачем тебе такая громадина?

Видимо, Дима почувствовал в вопросе Алексея Петровича что-то такое, что уже ему было знакомо, о чем его уже не однажды спрашивали, словно бы не веря в его искреннее желание построить для себя и для детей своих удобный, просторный и светлый дом. Если его спрашивали свои, деревенские, Дима отвечал какой-нибудь шуткой, не входил в объяснения, если же спрашивали люди посторонние, люди серьезные, как он считал, то тут он старался объяснить именно так, как и сам считал в душе своей, потому что мечта о таком именно доме была его давнишняя, заветная мечта. Но выразить свою мечту в словах оказывалось очень трудно, и когда он говорил о светлом и удобном доме для себя и своих детей, то люди пожимали плечами и с сомнением усмехались. Вот и дядя Алеша усмехается, дядя Алеша, ка полное понимание которого он так надеялся!..

— Когда ты был маленький, то вы втроем спали на одной кровати, спали валетом, — сказал Алексей Петрович. — Вообще во всех деревенских домах было тесно.

— Тогда было другое время, — сказал Дима.

Это верно, времена были другие. Вообще на земле всякие бывали времена, люди жили и так, и эдак, как будто испытываются различные возможности и формы человеческой жизни. В самом деле, кому не хочется жить в просторном, удобном жилище? Но од ни добиваются такого жилища от государства, другие мирятся с тем, что имеют, третьи не желают мириться и делают сами. И если разобраться, то тому же Диме, сельскому учителю, никто не приготовил удобную и достойную квартиру. Раньше, говорят, в деревне ставили дома для учителей, землемеров и земских врачей, но ведь тогда много ли их было на деревню, этих интеллигентов?! А сейчас их уйма, всем и не поставишь отдельные да удобные дома.

— Дорого ли встал тебе этот дом? — спросил Алексей Петрович.

Дима опять оживился.

— Тысяч шесть-семь ухлопал, — сказал он с такой легкостью, как будто речь шла о каком-то пустяке. — Главное, дядя Леша, не в этом. Главное — самому сделать. С отцом все плотницкие работы сделали, с кладкой помочь хорошо помогла. Если бы на все это нанимать да платить, то еще бы семь тысяч потребовалось. — И видимо, почувствовав, что дяде скучно все это слушать, он сказал: — А беседку для тебя своими руками сделал, отец не помогал!

— Ну что, ты молодец! — похвалил Алексей Петрович. — Пойдем посмотрим беседку.

Сад был молодой, много яблонь было в рост человека, но в крупных листьях чувствовалась порода, среди них не трудно было вообразить и краснобокие яблоки. Сохранил Дима и два старых дерева, — видимо, росли на этом участке еще с тех довоенных времен, когда слава о шигалинских садоводах гремела по всей округе. Эти два дерева стояли среди молодых яблонек как две древние старухи.

— Это летний душ, — объяснял Дима, показывая на черный бак на четырех столбах. — Воду греть не надо. Хотите помыться? А я моюсь по два раза в день!..

— Беседка вон там?

— Да, она!

Это было что-то вроде легкого домика с окном во всю стену, внутри было душно, пахло свежим деревом, стол из струганых досок, табуретка, узкая железная койка, заправленная, с подушкой, с домотканым покрывалом. Все готово — живи да наслаждайся!

— Прекрасно! — сказал Алексей Петрович с искренним восхищением.

Дима был доволен этой искренней похвалой дяди.

— Я вижу, что ты встал на родную землю крепко и навечно, — сказал Алексей Петрович.

— Да, навечно, — смутившись от таких слов, тихо ответил Дима.

— Это хорошо. Но ведь такой дом, такой сад требуют очень много забот, много сил. Правда, ты молод, но ведь у тебя есть еще и работа — ты учитель, ты должен читать, заниматься, думать. Не помешает ли одно другому?

— Мне кажется, что не помешает, — ответил Дима. — Во мне сидит крестьянская, хозяйственная жилка, это верно, и я должен был дать ей выход. Большой же тайны., большого секрета в этом деле нет, но теперь, когда я все это сделал, я спокоен, моя душа на месте, и мне кажется, что из меня может получиться теперь не плохой учитель…

Сказавши это, Дима на секунду смутился, но потом твердо взглянул на Алексея Петровича. Такой твердости, такой уверенной обстоятельности не ожидал Алексей Петрович в племяннике.

— Ты исполнил свою задачу, и, значит, ты прав, — помолчав, сказал Алексей Петрович. — А теперь пойдем помогать отцу, ведь там ждут нас.

В доме у сестры уже вовсю кипела работа: топилась баня, сама Урик вытряхивала половики, а зять Афанасий зарезал барана и теперь снимал с него шкуру. Но чем мог тут помочь Алексей Петрович? Дима — тот знал, что делать: переоделся в старые штаны и стал помогать отцу разделывать тушу, ловко отхватывая ножом среди вороха скользких кишок то баранье сердце, то почки, и одно бросал в эмалированный желтый таз, а другое — в цинковый. Он работал как заправский мясник, руки у него были в крови по локоть. Вот тебе и учитель! Видимо, деревенский житель, кто бы он ни был, должен все уметь делать сам, только тогда он преодолеет без ущерба сопротивление быта и не покорится ему. А таким, кто и курицу не может зарезать себе для супа, тому в деревне не место, пусть в городе толкается по магазинам да ждет, когда ему эту курицу привезут из-за границы в потрошеном виде.

Баня топилась дымно. Да еще и ветра не было, так что дым сваливало к земле и он растекался по всему саду и двору. Кроме того, сестра среди этого чада начала палить баранью голову и ноги для шюрбе, попалит, потом окатит кипятком и снова палит. И дым, и запах паленого, и запах свежего мяса, — от всего этого веет чем-то древним. И Дима как будто угадал!

— Что, дядя Алеша, смотришь и думаешь, наверное: вот дикари, убили барана, сейчас вымажут себя кровью и будут плясать вокруг костра! — И засмеялся, поднимая красные от крови руки и изображая что-то вроде современного танца.

— Я подумал, — сказал Алексей Петрович, — что в этом что-то есть, какая-то первооснова человеческой жизни, она пришла к нам из древних времен и до сих пор имеет место.

— Но мы обуздываем помаленьку дикарские страсти, — подхватил Дима. — Вылезаем из пещер и хижин, по возможности перебираемся в благоустроенные квартиры…

— И дома-кермени!

— Да, и такие дома имеют место, — ответил Дима. Он собрал в ком скользкую баранью шкуру и понес распяливать ее на задней стене сарая.

Чтобы чем-то занять себя, Алексей Петрович вытащил из колодца ведро воды и вылил в кадку. Но еще два-три ведра — и кадка была полна. Взялся подметать двор, но поднял облако пыли, так что пришлось метлу поставить на место.

Вот ведь дело какое: совершенно отвык от деревенской жизни! А кажется, так просто — подмести двор, нарубить дров… Вообще со стороны смотреть, так самой простой работой кажется работа крестьянская: пахать, боронить, сеять, пасти скотину, забить барана… Не потому ли столько у нас «специалистов» сельского хозяйства? Деревенского жителя все учат жить, учат строить дома, учат выращивать хлеб, разводить скотину, и чем поверхностнее такой учитель, чем примитивней его сознание, тем больше пафоса в его назиданиях. А если разобраться, то эта крестьянская простота покоряется только талантливым людям, таким, как Сетнер или вот Дима с отцом. Если же за сельские дела берется бездарь, то сразу же вокруг этого «простого» дела возникают одни проблемы и вопросы, а толку не видно и не предвидится. Нет, нет, всякая работа проста, в том числе и его, директорская, если делать все разумно и преследовать в работе цели реальные, а не мнимые…

Тут ворота отворились, и во дворе появился Володя, младший сын Урик и Афанасия, «последыш», как о нем говорили в шутку. Он отворил ворота и, сделав вид, что не заметил дяди, взял под уздцы и ввел во двор стоявшую на дороге пару лошадей, запряженную в рыдван с высокими грядками. Раньше такие сноповозки были в каждой бригаде, и с тока, где молотили, Алексей не раз развозил мякину по дворам. Да, точно в таком вот рыдване и возил! С тех пор он и не видал их, а он вот — существует! И Володя приехал на нем, не кто иной, а Володя, самый младший из племянников! Обычно мякину давали на трудодни, и вот Алексею поручалось развозить ее прямо с тока. А лошади были, помнится, гнедые, только у одной грива лежала ровно на правую сторону, а у второй как-то странно распределялась туда и сюда…

— Тпру-у! Стоять! — наконец скомандовал он этаким баском. И все еще не хотел замечать дядю, стоявшего у вяза и с улыбкой наблюдавшего за ним.

Но вот уже делать было нечего: мерин смирно стоял, и Володя, остановившись посреди двора, взглянул на дядю со вспыхнувшим от смущения лицом.

— Салам, Володя, — сказал Алексей Петрович, подходя и обнимая племянника. — Как ты вымахал!..

— С приездом, дядя Леша, — промолвил Володя ломающимся баском.

— Да, вот приехал и брожу по двору, не знаю, что делать!

— Вы отдыхайте, — посоветовал Володя.

— Отдыхать хорошо в каком-нибудь деле. Вот ты же работаешь, и какой это прекрасный отдых! Мякину, верно, развозишь по дворам?

— Нет, мякину возим к ферме, потом ее запаривают скотине.

— Вот как! — удивился Алексей Петрович.

— Да, — сказал Володя. — А другой раз мякину добавляют в силос.

— Где же ты сейчас работал? На току?

Володя опять улыбнулся своей снисходительной улыбкой — дядя Леша не знал таких простых вещей! Ведь тока как такового сейчас в колхозе нет, в поле работают комбайны, они ссыпают зерно в машины, машины увозят зерно в сушилку или на механизированный ток «Петкус», где работает всего только один человек!

А лошадям там нечего и делать. На лошадях они, такие же ребята-десятиклассники, как и Володя, собирают в поле солому, ту, что остается после уборки. Но много ли ее соберешь после того, как ее уберет волокушами механизированное звено! — вот и собираешь по соломине целый день…

— Что же, кормов, может, не хватает в колхозе?

— Это у нас-то не хватает! — Володя искренне засмеялся. — К нам весной почти весь район приезжает за сеном да за соломой! У нас Сетнер Осипович на это дело жадный, — добавил он с достоинством. — Еще будем скоро листья возить из лесу.

— О, листья и мне довелось повозить! — сказал Алексей Петрович. — Коровы ранней осенью хорошо лист ели, да и на подстилку шел лист.

— На подстилку и мы возим, но наша корова не ест, избалована.

И словно бы считая этот праздный разговор исчерпанным, замолчал и начал выпрягать лошадей. Делал он это ловко, споро, так что сунувшийся было помогать Алексей Петрович только мешал Володе. Даже смотать вожжи и то не сумел правильно. Володя следил за его движениями с удивлением, но молчал, как будто боялся оскорбить дядю своей подсказкой. Потом он легко вскочил на одну из лошадей, а другую дернул за узду, и обе поскакали легким галопом по улице. Алексей Петрович стал закрывать ворота. Ему вспомнилось, как в такие же вот годы сам приезжал домой на своей паре гнедых, выпрягал, потом гнал лошадей на конюшню, но лошади были не такие гладкие, ребра можно было легко пересчитать, а сидеть на хребте без подстилки было одно мучение. Проскакать бы сейчас по Шигалям на этой откормленной Володиной лошади, сгонять бы в ночное к Цивилю, посидеть ночь у костра, пока на рассвете, когда заподнимутся и закачаются над лугом утренние туманы, не сморит сладкий сон!..

13

Попарились в жаркой бане на славу!..

Афанасий Иванович, сняв свой аппарат, опять стал почти глухим, как будто только-только вернулся с фронта, и так же, как и тридцать лет назад, начал страшно материться, выражая этим весь свой восторг.

И хлестал он себя не чем иным, а крапивным веником, и из бани вылез весь красный, как перекаленный кирпич.

С непривычки напарился и Алексей Петрович, так что когда шел по саду, то деревья слегка покачивались, а дорожка так и норовила выскользнуть из-под ног. Сестра вышла навстречу, подала полотенце. А тут Володя бегом со двора, жуя на бегу, — торопится.

— Учти, я тебе каждый день белье менять не буду, сам будешь стирать!..

А он только смеется.

— Куда он? — спросил вяло Алексей Петрович.

— Выдумали какую-то игру — хутбол, — пожаловалась сестра. — Что за игра? Хуже комбайнера приходит после такой игры…

Алексей Петрович с нежностью обнял сестру за плечи. Она и счастлива опять, забыла про все огорчения, которые доставляет ей младший сын своей игрой в «хутбол». Просит брата, как мать:

— Ты, Олеша, приляг, отдохни, а мы в баню сходим с Лидой.

— С Лидой? — удивляется Алексей Петрович.

А это, оказывается, жена Димы. Вот и она сама — короткая стрижка, смазливенькое личико, брючки…

— Здравствуйте, Лида.

— О, Алексей Петрович!.. — протягивает руку, ладошка узкая, слабая, холодная. — С легким паром!..

Она тоже учительница, как и Дима, но Алексей Петрович почему-то с трудом соединяет Лиду с ее профессией учительницы. Ему, пожилому человеку, все еще кажется, что учительница — это что-то серьезное, ответственное, требующее ума, сердечной доброты и солидного житейского опыта, а здесь — где все это? Подобных красоток у него на заводе по всем отделам великое множество, и главное, все у них как будто наштамповано на одном прессе — и лица, и прически, и эти бюстики, и эти задики, и штаны, и словечки, и даже ужимки, и, как подозревает Алексей Петрович, все житейские устремления, которые сводятся к одному — поудобнее устроиться в жизни. Может быть, он и не прав в своих подозрениях, но уж больно легкомыслен этот стандарт. И вот сейчас, когда он пожимал руку Лиде и взглянул в ее круглые раскрашенные глаза, то ничего в них не увидел, кроме игривого желания понравиться. Наверное, это желание понравиться мужчине тоже было стандартным, как прическа и брюки, потому что, если разобраться, зачем же Лиде это нужно — понравиться ему, дяде Леше?

— Где же ты сегодня пропадала? — спросил он, — В школе?

— Да какая тут школа! — вмешалась сестра. — В город ездила прическу делать да вон еще сумку привезла всякого!..

— Мама!.. — с шутливым укором сказала Лида. — «У меня и другие дела были!..

— Ну ладно, ладно, пойдем давай в баню, забирай Петьку, я уже для него все приготовила. А ты, Олеша, приляг, отдохни пока. В бане попаришься — устанешь, как на пахоте.

В спальне была приготовлена для него и постель у окна: высокая мягкая кровать, громадная подушка в расшитой по углам наволочке, белоснежные простыни, — вот как постаралась сестра для брата. И когда он стоял перед этой приготовленной для него постелью, то впервые, может быть, с болезненной остротой в сердце почувствовал, что в мире этом, населенном чужими людьми, у него есть родная душа — сестра. И как это, оказывается, важно, как дорого — родная душа, родная деревня, родина!..

Раскаленно-багровый шар солнца спускался за пыльные ветлы. Эта минута вечерней зари в деревне особая — домой возвращается стадо, ушедшее за околицу рано утром, и вот оно возвращается. Улица наполняется блеянием овец и мычанием коров, устало раз-другой щелкнет кнут пастуха, но зато как призывно, как ласково закликают хозяйки своих Зорек, Дочек и Милок домой!.. Гогочут и гуси, хлопают крепкими крыльями, кричат вожаки, будто стаду угрожает на дороге какая-то опасность…

Скоро стихнут эти звуки, и над всей деревней установится, как венец жаркого летнего дня, тишина. Цену этой заветной минуте знает вполне только тот, кто хорошо потрудился днем, сделал урочное дело, встретил скотину и пустил ее во двор… Бывало, когда черная овца загнана, мать сядет на скамеечку, уронит руки в подол своего сарафана, а по лицу ее скользнет умиротворенная, расслабленная улыбка. Да, с той черной овцой помаялись они! Корова — та сама шла во двор, стоило только матери окликнуть ее, а вот черная овца норовила дать деру, и если ей удавалось убежать от Алексея, то потом искать ее приходилось по всей деревне. Да, побегал же он за этой овцой! В отместку за это он привязал ей на шею красную тряпку, чтобы издали отличить ее в стаде и вовремя преградить путь…

Но не дали всласть полежать Алексею Петровичу — явился Афанасий и повел к столу. За столом, кроме Димы, оказался и сосед — Василий Семенович, толстый, с двойным подбородком старик. Это был первый такой толстяк в Шигалях, но сравниться с ним еще пока никто не мог. На войне он был, как и зять Афанасий, артиллеристом, и это еще больше сближало соседей — ни тот, ни другой не могли сидеть в застолье друг без друга.

— Привет гостю! — пробасил Василий Семенович трубным, жирным голосом и протянул через стол руку. Здоровался он левой рукой, потому что на правой у него был только один большой палец и он стеснялся подавать ее.

В комнате было сумрачно, хотя за окном еще видно было светлое небо, и Алексей Петрович подумал, что в полях сейчас стоит особенный вечерний свет широкой тихой зари…

Но застолье началось: загремели рюмки и стаканы, тарелки и вилки. Все — и Афанасий, и Дима, и Василий Семенович — считали своей обязанностью угощать гостя, так что Алексею Петровичу пришлось отбиваться. А когда он наотрез отказался от водки, то Василий Семенович, будто он здесь был хозяин, даже обиделся. Зять Афанасий попытался сгладить ситуацию.

— Наш лейтенант, бывало, говорил так, — начал он похихикивая, словно просил разрешения совершить какое-то ненужное, грешное дело, — год, говорит, не пей, Два не пей, а после бани, хоть рубашку продай, но рюмочку выпей, хе-хе. Хороший был парень, да погиб под Курском, пусть земля ему будет пухом. — И плеснул из рюмки на стол, а потом, зажмурившись, выпил да вдогонку еще выпил единым духом и пива.

А Василий Семенович не спешил, вертел в руках свою рюмку, словно бы переживал отказ Алексея Петровича. Он вообще-то пил редко, как и зять Афанасий, но стоило ему выпить, как его тянуло к песням и к совершению каких-нибудь энергичных действий. Вот за песни да энергичные действия в районном ресторане ему в свое время пришлось уступить председательское место Сетиеру. Но это было давно, о том, что Василий Семенович когда-то был председателем, никто и не помнит, всем кажется, что этот толстяк-чревоугодник всегда заведовал шигалинской фермой. А с зятем Афанасием они, когда выпьют, вспоминают войну, они вспоминают ее не без гордости, ведь в Шигалях не много найдется живых людей, у кого по три ордена. По словам Василия Семеновича выходило, что за войну он «сменил четыре пушки», уничтожил около двадцати танков, а сам получил тридцать ранений. Вместо осколок он говорил расколок, и у него получалось так:

— Значитца, не задела ни одна пуля, все мои раны от расколков. Врачи вынимали-вынимали, да само собой вышло с килограмм, значитца, но еще много осталось.

Часто они тут же за столом и поспорят.

— У тебя четыре пушки разбило, а я всю войну на одной провоевал! Плохо ты, значитца, устраивал огневую позицию, ленился окоп рыть!

— А я ведь не из-за пригорочков стрелял, как ты, не из лесочков, а моя сорокапятка всегда рядом с пехотой. Но пехота в окопах сидит, а мне танки надо останавливать, значитца. А танк как харканет в тебя, расколки как дождь тебя накроют!..

Но сегодня они не спорят. Сегодня — особый случай.

— Значитца, Петрович, за встречу…

А на столе полно всякой еды: и отварное мясо из шюрбе, и колбаса, и рыба жареная, яблоки и помидоры, яйца вареные под майонезом и глазунья на сале, а от кровяной колбасы еще пар идет. Вот этого-то кушанья, пожалуй, и отведает Алексей Петрович. Давненько не ел он такой колбасы. Да и сварена она отлично, не пожалела сестра Урик ни нутряного сала, ни чеснока.

— Кушай, кушай, — поощряет Алексея Петровича зять Афанасий.

А Василий Семенович, глубокомысленно поглядывая на лоснящиеся от жира щеки Алексея Петровича, философствует:

— Значитца, жизнь как в сказке. Да, ничего не скажешь, наш труд не пропал даром: мы хотели выбраться из бедности и ведь выбрались. Сейчас наш колхоз богатый, я одной пенсии получаю шестьдесят девять рублей, да старухе носят двадцать рублей. Молока и масла нам не покупать, а в лавке хлеб есть, всегда, как в городе. Значитца, мне такое и не снилось, конешно. Наша кровь и пот не пролились даром.

— А дети в городе?

— В городе. Только вот у младшей Улгок жизнь не получилась, муж попался пьяница, она его бросила и вернулась. Теперь мы со старухой не одиноки. Да было бы и сто детей, разве свое дите будет лишним!

Нет, Алексей Петрович не помнил никакой Улюк. Видно, она родилась после войны.

А Дима между тем не забывает ухаживать за гостями: рюмки опять наполнены вином, стаканы налиты пивом.

— Ты, Лексей, много знаешь. Говорят, такой засушливый год был ровно сто лет назад. Так ли это? — зять Афанасий задает этот вопрос с таким важным видом, как будто речь идет о жизни и смерти.

— Да, так пишут в газетах.

— Нынче исполнилось пятнадцать лет, как я поставил дом. Но никогда, как нынче, не текло столько смолы из бревен! — И Василий Семенович торжественно поднимает правую руку с единственным пальцем. — Ну и текло, скажу я вам, ну и текло!..

— И лес пожелтел очень рано.

— И лесным зверям тоже беда! Вчера вечером совсем мы забыли о гусях, вот старуха будит меня среди ночи: «Пригнал ты гусей?!» — «Нет. Они остались ночевать на пруду». — «А ты слышал, что в Шумерлииский лес пустили волков для развода?» Слышал, говорю, да толком никто ведь не знает, правда это или нет. Правда или нет, а из ума не идут эти волки, встал и пошел. Ночь не так уж темная, молодая луна уже садилась. Значитца, думаю, кто же это набросал в пруд разных коряг? Но слышу, однако, и бултыхание. Лошадей, что ли, конюхи купают? А это оказались лоси! Вот ведь как высушило в лесу все болота и ручейки! Лоси-то вышли к деревне в поисках воды… Ну, я пригнал тогда своих гусей.

— Третьего дня я видел в Ежовом поле семью кабанов. Пять детенышей, уже изрядные кабанчики, — сказал все время молчавший Дима и посмотрел на Алексея Петровича.

Алексей Петрович согласно кивнул. Он чувствовал, как его укачивают эти дружные, мирные разговоры. Ему хотелось зевнуть и закрыть глаза.

— Видать, и кабаны мучаются от жажды, если ходят в Ежово поле.

— Для нас, значитца, эта жара не так страшна, как для других. Наши поля спасает лес. Там, где есть лес, там и дожди идут чаще. Вот у нас последний дождь был тридцатого июня, ливень хлестал целый час, и земля промокла на полный штык. А в Моргаушах и Вурнарах не выпало капли дождя, как они посеяли.

— С кормами для скота будет нынче туго, — сказал зять Афанасий. — Все сгорело: и трава, и посевы.

— У нас туго не будет. У нас полсотни стогов прошлогодней соломы. Если Сетнер не пожадничает, то можно колхозникам дать и сена. Да и сенажа осталась от прошлого года целая траншея. А нынче сколько заготовили, я уж и не знаю!..

— Но отава плохая.

— Да, отава плохая, ведь ни разу не помочило.

— Нет, сена-то он не даст, — качает головой зять Афанасий. — На сено Сетнер жадный. Коровы на ферме стали круглее, чем корова у лесничего.

— Значитца, пять лет назад надаивали от каждой коровы по три тысячи сто литров, а нынче надаивают по три тысячи пятьсот. И порода коров улучшается. Если породы нет, ты корми ее хоть в три горла, а молока не получишь. Порода — большое дело. Вон дети Степана Килькки как сравняются ростом с казенный стол, ты корми их хоть молоком, маслом да шыртаном, а они больше не вырастут. Значитца, все от породы. Порода есть порода.

— Но дети у него башковитые, — возразил Дима.

— Человечку нужен не только ум-разум, но и телосложение, внешность, — возразил Василий Семенович. — Сколько их у Степана Килькки? Четырнадцать? Вот то-то и оно! От таких мельчает народ шигалинский! — Он величественно поднялся, тряхнул своим двойным подбородком.

Видимо, такое заявление показалось всем очень серьезным, так что за столом установилась значительная тишина. Никто не пытался даже оспорить Василия Семеновича, как будто это была истина, изреченная самим небом.

Первым нарушил молчание зять Афанасий. Казалось, он не выдерживает напора чувств, глаза у него блестят, а голос дрожит:

— Лексей! Мы вместе с твоей сестрой вывели детей в люди. Никто из них не смешит народ, но все говорят о них только добрые слова. Спасибо тебе, ты много нам помогал!.. — И зять Афанасий, словно бы в растерянности — обнять ему Алексея Петровича или выпить? — поскорее схватил рюмку и выпил в знак переполнявшей его сердце благодарности. Справившись с волнением, он продолжал: — Лексей! Да и сам я… вот, гляди, — он протянул ему руки с задубелыми черными пальцами, но Алексей Петрович успевает заметить и то, что у запястий кожа дряблая, старческая. — Вот этими руками я построил для семьи уже третий дом да вот Димке помог, сделал почти всю столярку. А скажи, Лексей, легкое ли это дело — построить дом для семьи? То-то и оно!.. И ты, Димка, не смейся, ведь есть и такие, которые за весь век свой не то что дома, сарая, конуры для собаки не построили и дни коротают в том жилище, которое им от родителя досталось!..

Действительно, зять Афанасий был строитель упорный, Как только прибавлялась семья да появлялась возможность, он начинал строить новый дом — побольше да поудобнее. И вот таким образом и построил три дома.

Отпив глоток пива, он продолжал с азартом:

— Это только для себя! А для других? Ну-ка считай: Филиппу на Верхней улице, Виссару Сахарову, Мигуле Кураку, Вислею Ундре, Педеру Хылипу, Степану Прахуну… Так, пойдем дальше: Кузьме Елюку, Виктору Захарову… Теперь пойдем по нашей улице: Гришке Екимову, Кольке Нефедову, вот он, — зять Афанасий показал на Василия Семеновича и махнул рукой: — Пальцев не хватит пересчитать все дома в Шигалях, где мой топор стучал!..

— Молодец ты, Афанасий, молодец! — И Алексей Петрович обнял зятя за костлявые плечи.

Видимо, это хороший повод выпить еще по рюмочке.

— О боже, боже, ни сегодня, ни завтра, ни послезавтра не лишай нас сладкой водки-пива! — шутит Василий Семенович. — Будьте здоровы!.. — Выпил, покрякал и осовелыми глазами прямо уставился на Алексея Петровича. Тот сразу понял, какой вопрос не дает покоя Василию Семеновичу, и у него опять заныло в груди.

— Сейчас я задам тебе один вопрос, — сказал он. — Правда ли это или неправда, но к нам в Шигали дошел слух, будто от тебя жена ушла.

В доме опять установилась такая глубокая тишина, что стало слышно, как в кухне стучат ходики. Алексей Петрович ощутил на себе взгляды всех, кто сидел за столом. Они как будто ждали, что Алексей Петрович, их дядя Леша, гордость и надежда, ответит отрицательно. Даже Диме трудно было поверить в то, что от Алексея Петровича, находящегося в каких-то недосягаемых для простого человека сферах, может уйти жена, женщина ничем особым не примечательная. Диме да и всем им было бы понятнее и приятнее считать, что не от него ушла жена, а он, Алексей Петрович Великанов, ушел, бросил, пренебрег. Втайне-то они надеялись, что так это и есть, и ждали как раз такого ответа, особенно они, родные ему люди, ждали ответа, который бы все поставил на место. Но Алексей Петрович кивнул и тихо, не поднимая глаз, сказал:

— Да, ушла…

Опять долго молчали, переживая каждый в одиночку эту новость. Наконец Василий Семенович, как бы сглаживая впечатление, сказал:

— Беда с этими городскими бабами! Совсем от жиру сбесились! — И захихикал, потряхивая двойным подбородком.

А зять Афанасий начал успокаивать Алексея Петровича:

— Ничего, тебя ведь не сняли с должности, нет? А это главное. Пускай уходит! За тебя, Лексей, хоть сегодня выйдет любая девушка. Хоть вот у нас в Шигалях тебя посватаем!..

И столько в этих словах сердечного участия и переживания, что у Алексея Петровича от неожиданного чувства спазм сдавливает горло. Оказывается, его судьба так глубоко касается его родных!.. Они переживают за него, беспокоятся о нем, и если бы он почаще вспоминал об этом, то в его жизни, может быть, было поменьше утрат и несчастий…

— Вот кого жалко, так это Игоря, — вздыхает тяжело и печально зять Афанасий. — Умный был парень, добрая душа, да вот не посчастливилось нам…

И опять все сидят молча, но это уже совсем другое молчание — они жалеют его, жалеют как сироту…

— Ну что, Дима, — нарушает молчание сам Алексей Петрович. — Не пора ли нам восвояси?

— Пора, — отвечает Дима. — Вот сейчас мои из бани придут, мы и двинем домой…

Эти несколько минут опять проходят в трудном молчании, да и хмель уже отяготил всем головы. Зять Афанасий попытался было запеть, Василий Семенович поддержал его, но голос у него жирно заклокотал, и он сконфуженно замолчал и махнул рукой.

14

Утром, еще как следует и не рассвело, зашипела коробочка громкоговорителя и раздался мужской голос:

— Внимание, говорит колхозный радиоузел! Передаю объявление для членов правления. Завтра утром состоится правление колхоза. Насчет точного часа будет сообщено дополнительно.

В динамике щелкнуло, установилась тишина, потом опять сквозь шипение и треск раздался голос:

— Передаю сообщение. Сидоров Костя, Прокопьева Серахви и ты, Ямщиков Павел! Ваши гуси пойманы на озимых! Озимые едва взошли в такую жару, это надо учесть. А у вас нет никакого стыда-совести. Честные колхозники пускают гусей в стаи и пасут, а вы оставляете своих гусей без присмотру и этим вредите колхозу. На вас все проклятие народа! На вас составлен акт и передан в сельсовет, вы должны возместить все колхозные убытки.

Опять в динамике щелкнуло и смолкло.

Алексей Петрович взглянул на часы: шестой час.

Полежал еще, вспоминая вчерашнее застолье. От выпитого вина больно ломило в затылке. «На вас составлен акт…» Видишь ты, подумалось Алексею Петровичу, как строго блюдут у Сетнера колхозный интерес!.. У меня на заводе на два миллиона оборудования ржавеет, и если народный контроль не поднимет шум…

В динамике опять зашуршало, щелкнуло — и зазвучала песня:

Мы шли через лес

При свете листьев кленовых…

По деревне перекликались петухи. Запахло дымом. Видно, где-то неподалеку у соседей затопили печку.

У Димы в доме не слышно было звуков. Видно, еще спали.

Алексей Петрович встал, вышел из своей беседки, постоял босыми ногами в мокрой холодной траве, помахал туда-сюда руками, присел несколько раз, — физзарядка. Свежий воздух, ясное, нежаркое, встающее над землей солнце побуждали к движению, к действию, и Алексей Петрович невольно оглянулся, осмотрел тонкие яблоньки, гряды с помидорами и луком, колодец с насосом… Накачать воды в бак душа — дело пяти минут, никакого труда не стоит. Алексей Петрович ткнул кнопку пускателя, но мотор не заработал. Видно, у Димы все на ночь отключалось.

Алексей Петрович вернулся в свою беседку, взял со стола яблоко и, хрустя на ходу, отправился на улицу, а там, постояв и посмотрев туда-сюда, повернул вниз, к Цивилю. Когда-то в юности были у него там места, которые он особенно любил. Что было тому причиной, он теперь и не помнил. Может быть, однажды хорошо поудилось ему там? Ведь этого вполне достаточно, чтобы место на речке стало особенно дорогим. Дорога, спускавшаяся от околицы, вела вдоль сада. Через ряды подросших ветел виднелись яблони, листья уже местами пожелтели. А под яблонями земля была вспахана, и на бурой глинистой земле кое-где лежала падалица.

Дорога стала спускаться вниз, в овраг, но сад, к удивлению Алексея Петровича, не кончился, яблони росли и здесь, на склоне, а между рядами оказалась посеяна люцерна. Но эти яблони были заметно тоньше и хилее, да и яблок на них было меньше, чем на тех, которые стояли на равнине. Да и солнце здесь пекло в упор, ведь склон-то южный, тут не то что яблок, но и травы-то не было, голая красноватая глина, окаменевшая под солнцем. Потому, видно, так и овраг называли — Красный. Впрочем, тогда здесь, по склонам, стояло много деревьев — дубы, липы, и осенью, когда листья были желтые, огнистые, красные, то овраг издали тоже казался залит красным осенним пламенем. Ближе к Цивилю деревья росли гуще — ветлы, ольха… Где-то тут булькал и первый родничок, он не замерзал даже зимой, в самые лютые морозы над живой водой курился парок. А ниже родников было уже без счета, пока они не сливались в один сплошной ручей. Но самым лучшим, самым красивым и дающим самую вкусную воду был этот первый родничок. Почему-то шигалинцы звали его так — Старородиик. Может быть, родник-дед? Родник-предок? Кто не ленился, носил из этого родника воду не только на чай да на щи, но и в банный день для мытья головы. А зимой воду возили в бочках да ушатах на санках. Если кто ходил на Цивиль ловить рыбу наметкой, то уж домой всегда возвращался здесь, по Красному оврагу, — ведь здесь, в родниковом ручье, можно было половить крупных гольцов. А в реке, в густой траве по берегу в жаркий день держались щурята, их тут было видимо-невидимо.

Сейчас от всей этой благодати, которую так хорошо помнил Алексей Петрович, по склонам оврага остались редкие дубовые пни. Да вот еще редкие кусты орешника украшают голые склоны. А внизу, где раньше булькали роднички, сухо. Пропал Красный овраг. Когда началась эта гибель? Еще в военные годы, в те морозные зимы, погибло много лип, и их спилили на дрова. Потом, после войны уже, по всем этим местам вокруг деревни начали пасти скот. Где-то здесь, на берегу Цивиля, была усадьба единственного в Шигалях единоличника — деда Максима. Вот уж кто был спесивый, так это дед Максим! Из живности он держал лошадь, на которой зимой ездил в лес. Каких только налогов он не платил, каких только попреков не сносил, но в единоличниках держался стойко. Впрочем, он не вылезал из леса ни летом, ни зимой. Зимой он возил дрова, а если кто рубил новый дом или баню, то нанимался вывозить лес. Летом собирал сосновые и еловые шишки и сдавал их в лесничество. Нанимался на разные лесные работы, косил по вырубкам и маленьким ложкам сено… В деревне случались разные собрания, на которых критиковали тех, кто не платит в срок налоги, то и дело появлялся фининспектор на своем велосипеде, но никогда не слышно было, что у деда Максима задолженность. У него было и два сына, но они ушли от отца, вступили в колхоз, а когда началась война, то ушли на войну. В первый военный год у деда Максима пала лошадь, и тогда он завел свору собак и ездил на них в лес, возил, как и прежде, дрова. Смотреть на это зрелище сбегались ребятишки со всей деревни. Да и старики с укоризной качали головами: где это видано, чтобы чуваш запрягал собак?! Но Дед Максим не обращал на это внимания. Для собак он смастерил и сани — широкие, с длинными полозьями.

В конце концов все привыкли к этому, и никто уже не удивлялся, что по зимней дороге собаки тащат воз дров. Ведь коров раньше тоже не запрягали. Нужда всему научит. Но собак тоже надо кормить, чтобы они таскали такие сани с дровами, а кормить-то их особенно было и нечем деду Максиму. И вскоре они стали у пего тощи и слабосильны, он мог на них ездить только в Красный овраг. Здесь одноручной пилой он пилил толстые сучья, рубил хворост. За это его вызывали в сельсовет… «Я всю землю отдал колхозу, но ведь жить-то надо и мне», — отвечал он с тупым упрямством. Глядя на него, потянулись с пилами и топорами в Красный овраг вдовы с детишками, солдатки… У кого бы поднялась рука остановить мать с пятерыми ребятишками, везущими на санках воз хвороста?.. Но потом появились в деревне инвалиды, демобилизованные по контузии, и упали первые дубы, первые липы…

Цивиль с голыми берегами показался чужим. Лишь там, где стояла водяная мельница, еще сохранились дуплистые ветлы. Но и речки-то нет! В русле только влажный песок, да и он местами словно бы выгорел — сделался белый как мел. Вдоль русла темнеют лентой жухлые камыши да кустики ивы.

Когда женщина в такси говорила, что Цивиль пересох, в это почему-то и не верилось. Алексей Петрович даже подумал: у вас-то, может, и в самом деле пересох, но в наших-то Шигалях этого быть не может! А вот оказывается, что все может быть.

Опустошение всегда начинается с какого-нибудь безобидного пустяка. Дед Максим свалил убитую морозом липу. Пришел другой и, глядя на деда, свалил здоровый дуб. Так и началось опустошение берегов Цивиля. Высохли ручьи по Красному оврагу, по Глубокому, — здесь ведь тоже был непролазный лес. А какие черемуховые заросли!.. Казалось, на землю, на зеленые деревья упал чудесный снег! Да, вот в этом самом месте, где стоит сейчас Алексей Петрович, были эти черемуховые рощи, здесь, на этом выгоревшем до голой глины берегу… Но если понятно теперь Алексею Петровичу, почему вырубили липы и дубы, то кому понадобились эти черемуховые заросли? Но, видимо, как река начинается с истоков и потом, вбирая в себя силу маленьких ручейков, обретает такую мощь, что ее не всякая плотина остановит, так же и эта гибельная лавина истребления — начинается с пустяка, с первого кустика, а кончается вот таким опустошением, голыми берегами, высохшими реками, пустыней…

В Шигалях не было мальчика, который весной и летом не прибегал бы сюда, — наломать букет черемухи, нарвать ягод… Приходили за ягодами с ведрами, с корзинами, и вот заберешься на черемуху, устроишься поудобнее и пируешь: сочные да крупные — в рот, а кисти помельче — в корзину. Скоро язык от ягод становится черный и шершавый, едва ворочается во рту. Да и деревья были разные: на одном — ягоды вкусные и сладкие, на другом — какие-то кисловатые, на третьем — ягоды сухие, а на четвертом — сами во рту тают, как масло, да и пахнут медом. А дома мать начнет сушить черемуху на хорошо протопленной печке, и по избе пойдет сладкий, терпкий дух… И разве думалось тогда, что настанет день, когда на берегах Цивиля не будет этих черемуховых рощ?!

Выбитая скотиной тропа ведет берегом, и пыльный жесткий подорожник бьет по ногам, как проволока. Вблизи видно, как иссушена зноем земля, но те ветлы возле бывшей мельницы зелены и невольно манят к себе, суля прохладу, тень, живительную влагу. Мельница когда-то принадлежала всей деревне, «обчеству», а потом — колхозу, но в сорок втором году прорвало плотину, а восстановить ее сил тогда не оказалось, и вот с тех пор высокую когда-то плотину разрушала вода, ветер Да мороз, и теперь от нее оставались только воспоминания — груды камней по берегам. И как-то странно было сейчас смотреть Алексею Петровичу на эти камни. Одно Дело — читать о разрушении человеком природы там или там, и совсем другое — видеть это разрушение, пусть даже и не преднамеренное, в своем родном месте, в родных Шигалях. Когда Цивиль был полон, сколько загадок, сколько тайны было в тихих черных омутах! Сколько песен, сколько преданий и легенд взлелеяли его воды!.. Они казались вечны, как и эти омута и бочаги — бездонны. Но нет, вот оно, дно: сырой песок, коряги, опутанные высохшими водорослями, желтая глина обрывов… Там, где эти обрывистые берега повыше, стрижи надолбили себе гнезд, настоящие городские многоэтажные корпуса. От свиста и писка летающих стрижиных стай звенит воздух над головой Алексея Петровича. А там, где когда-то была плотина, а сейчас только зеленеют ветлы, кружится стая грачей. Грачи летают тихо, без своего обычного грая, и в этом ихнем молчаливом полете кругами есть что-то скорбное, тянущее за душу, Алексей Петрович даже останавливается и издали наблюдает за грачами, стараясь угадать значение и смысл их медленного полета над тем местом, где когда-то стояла плотина… Плотина была любимым местом ребятишек-рыбаков. Обычно на первые рыбалки ходили, когда расцветала черемуха. Ни школьные занятия, ни экзамены не могли остановить тебя, банка с червяками, две-три удочки в руку и — был таков! Клевало хорошо с раннего утра, когда над водой стоит еще туман, а солнышко вот-вот взойдет. И если успеешь к этому часу, то к полудню придешь домой с ведром рыбы. Сейчас трудно в это и поверить, особенно глядя на сухое русло Цивиля, но Алексей Петрович хорошо помнит тяжесть этого ведерка с рыбкой, которое мать выделила ему нарочно для рыбалок. Линь, окунь, мелкий налим, пескарь, хватающий всякий крючок без разбору, а изредка попадался и хитрый, осторожный голец… А ниже плотины было широкое, спокойное плесо, и вода здесь была особенно холодной от обилия родников, как говорили. Наверное, так оно и было, потому что так, как здесь, нигде больше не ловились угри. Угрей ловили наметкой или маленьким бреднем, и попадалось по одному или по два угря. Как змейки извивались они на дне наметки, и если взять их в руки, то они начинали издавать что-то вроде писка-чириканья…

После окончания первого курса, в сорок седьмом году, он приехал в Шигали на каникулы и первым же делом прибежал сюда, на плотину. Тогда лето было такое же засушливое, трава на лугах пожухла, да и Цивиль изрядно обмелел, но мельничный омут был так же глубок, а рыбы в нем просто кишело. Он ловил тогда наметкой и брал тех, что покрупнее, а мелочь бросал обратно в воду. Тогда он принес восемнадцать угрей. А вот последний раз с удочками приходил он сюда в год окончания института — в пятьдесят втором. Еще и тогда казалось, что ничего не угрожает ни Цивилю, ни черемуховым рощам, ни ольховым зарослям в Красном и Глубоком оврагах. А ветлы по тому и другому берегу над плотиной казались неистребимы, хотя дед Максим, которого звали в Шигалях Индусом, произведя эту кличку от слов — индивидуальный сектор, беспощадно рубил их для своего деревянного производства. Правда, мастером он был по этой части известный, разные кадки, чашки, миски и ложки заказывали ему со всей округи. Все лето он резал и плел, стучал молотком и строгал, а как выпадал снег, запрягал своих собак, нагружал воз и ехал на Норусовский базар. И ковши, и половники, и корытца для толчения картошки были у него желтого цвета и блестели, как полированные, потому что он скоблил их стеклом. За свой товар дед Максим брал печеным хлебом, картошкой или зерном, а денег не признавал. Если какой-нибудь покупатель сомневался относительно прочности ковша или чашки, или для того, чтобы подивить народ да похвалиться своей работой, дед бросал в воздух эту чашку или корытце: нате, мол, и не сомневайтесь, у меня не расколется! И верно, товар у деда шел нарасхват. Чаны для пива, кадки-бочки на камыше — чего только не мастерил дед Максим из дуба, липы и этих вот мельничных ветел! А из сухой яблони делал и гребенки! Слава о нем была такова, что он мог бы и не ездить на базар — покупатели знали сами дорогу к нему, и с чем только не ехали к нему из окрестных деревень! И если у колхозников туго было с хлебом, у деда Максима можно было выменять и зерна. Бывали годы, когда дед Максим так обрезал мельничные ветлы, что не было даже и надежды, что они отрастут. Но нет, к осени старый дуплистый ствол обрастал пышной молодой кроной, а еще через год ветлы опять были высоки, громадны, густы…

Когда Алексей Петрович подошел ближе, то увидел, что берег разворочен бульдозером, за ветлами оказались и горы красной глины. И эта развороченная земля, спекшаяся на солнце в камень, словно бы завершала впечатление крайнего опустошения. Алексей Петрович осмотрелся. Что же тут собираются делать? И почему Сетнер ничего не говорил об этой стройке на берегу Цивиля? Или это не колхозная затея?..

Вот и тот самый мельничный омут!.. Он казался тогда бездонной пучиной, а теперь в заросшей по сторонам ложбине поблескивает лужица воды, которая вот-вот совсем высохнет. И коряги… А среди коряг в воде стоит лиса, подняв хвост, так что издали ее можно и в самом Деле принять за корягу. Что же она там делает? Алексей Петрович не удержался и, сунув в рот пальцы, свистнул. Получилось довольно сносно. Оказывается, он еще не разучился свистеть!.. А лиса от неожиданности прянула в сторону, образовав от брызг радугу, вылетела на сухой берег и замерла. Но тут же, заметив человека на берегу, понеслась по берегу вверх, к лесу.

А тропа, пробитая скотиной, вела, оказывается, как раз к этой луже, — видно, единственное место, где можно напиться. Вязкий ил, мелкая вода — все покрыто, как плесенью, ржавчиной, следы лисицы, следы грачей… И в мелкой этой воде лежат вверх животом пескари и гольцы. Вот чем тешилась лиса! Да и грачи, видать, устроили себе «рыбный день». Несколько живых рыбешек, шевельнув хвостиками и замутив воду, ушли на середину, где, должно быть, было поглубже, — жалкие остатки прошлого мельничного омута!..

15

В писк летающих в небе стрижей незаметно как-то вплелся звук мотора, но Алексей Петрович поначалу на него и внимания не обратил — мало ли их сейчас, этих моторов, гудит и в городе, и в деревне! Но звук настойчиво приближался, и когда он обернулся, то увидел спускающуюся к Цивилю черную «Волгу». За «Волгой», которая ехала обочиной луга, вдоль бетонных столбиков с проволокой поднималась пыль. Машина ехала медленно, сильно качаясь на ухабах.

Нет, это был не Сетнер, ведь у Сетнера машина грязно-белого цвета, а эта черная, и лак на боках сверкает. Видно, районное начальство приехало. Да и не мог Сетнер ехать правым берегом, ведь там никогда не было путной дороги: когда свели лес, то весь берег распахали для количества гектар, но вот прошло уже столько лет, а пласты глины да вывернутые плугами комки до сих пор украшают землю. И если это едет какой-нибудь начальник, то такая дорога ему даже и полезна — пусть полюбуется.

Тем временем «Волга» осторожно спустилась в ложбину и теперь должна была показаться уже на берегу Цивиля, если, конечно, не застрянет в той ложбине. Там когда-то, помнится, тоже бил родничок. Заботились раньше люди о родниках, ухаживали за ними, чистили, устанавливали срубы, хотя у них не было сегодняшних знаний об экологическом равновесии в природе, никто им особенно не внушал, что природу нужно спасать. Да и от кого спасать, если подумать? От собственного же варварства…

Машина рывком выскочила на берег и по развороченной бульдозером земле устремилась к плотине. И Алексей Петрович заметил, что в машине ехал только один человек, только шофер. Наверное, машина приехала к мелиораторам, а их пока здесь нет. Но тот, что приехал, принял Алексея Петровича за одного из них, да и странный был этот шофер — вырядился как в театр… Галстук на белой рубахе был особенно красив — как павлиний хвост, весь так и переливался радугой… Но что-то знакомое показалось в облике этого плотного, небольшого крепыша с черными волосами, которые блестели так, будто он смазал их маслом. Не шигалинский ли?

— Э-э! — с изумлением сказал он и вскинул свои черные брови. — А… Алексей Петрович?!

Тут узнал его и Алексей Петрович: работник обкома партии Пуговкин.

— Салам, — сказал он, пожимая протянутую руку. — Богатым вам быть — сразу и не узнал: раздобрели вы хорошо.

— Да, — со смущенной улыбкой согласился тот. — Три года штаны в Москве протирал, накопил жирку…

— Ничего, по таким дорогам поездите, растрясете. Вы мелиорацией теперь занимаетесь? — Он спросил об этом только потому, что знал, что молодые работники не очень засиживаются в отделах обкома: их направляют на самые разные должности в министерства, в районы. Впрочем, не боги горшки обжигали… А Пуговкин, когда Алексей Петрович спросил о мелиорации, как-то сразу насупился, посерьезнел, посмотрел «а Великанова с настороженным подозрением: не знает или ехидничает? И сказал с едва скрываемой обидой:

— Я — первый секретарь райкома.

— Вот как! — не сдержал удивления Алексей Петрович. — Ну что ж, поздравляю, район вам достался хороший. Впрочем, дело не в этом, правда? Даже в хороших районах уровень хозяйственной жизни такой, что еще можно показать свои организаторские способности во всем богатырском размахе.

— Вы смеетесь, Алексей Петрович, — сказал Пуговкин, все так же серьезно, подозрительно посматривая на Великанова снизу вверх.

— Ничуть! Трудно показать себя там, где все организовано четко, где производство основано на строгом экономическом расчете и дисциплине. А где анархия, беспорядок, демагогия и пафос вместо дела, тут такое широкое поле деятельности открывается порядочному человеку, что лучшего и желать нельзя.

Секретарь райкома промолчал.

— Правда, шигалинский колхоз в этом смысле — белая ворона, как мне кажется.

Пуговкин улыбнулся. Теперь он понял, что Великанов шутит.

— Я читал вашу брошюру по организации управления, — сказал он, — и должен сказать, что там много интересного.

— Вот как! Но ведь там в основном производство с технической точки зрения, вас же, как я понимаю, больше интересует проблема планов, организации масс, организации соревнования…

— Не скромничайте, Алексей Петрович, вы и эту сторону прекрасно понимаете!

— Я практик, и на дело смотрю именно с этой точки зрения, но, видимо, реальная жизнь и проблемы современного производства позволяют делать определенные выводы…

— Еще какие! — подхватил Пуговкин. Видимо, он осваивался и говорил уже без волнения, без робости. — Вот раньше, когда я был молодой, неопытный, мне казалось, что наш партийно-управленческий аппарат на девяносто процентов вязнет в хозяйственных мелочах, хочешь ты того или не хочешь, а ведь существуют еще и те самые хозяйственно-административные органы, которые вроде бы тоже должны заниматься этими же самыми хозяйственными вопросами. Получается, что одни подменяют других, а это рождает субъективизм, подавляется деловая инициатива, но взамен получает простор инициатива иного рода. Вот и выходит, что, с одной стороны, мы, партийные работники, вооружены самой передовой наукой, а с другой стороны — там аврал, тут диспропорция, там приняли решение да забыли, а тут проект не рассчитали, но делать что-то надо, и вот вопреки науке нужно принимать просто-напросто сильное решение!.. — Он помолчал немного и продолжал — Но теперь-то я понимаю, что все намного сложнее. Есть сложности, о которых не принято говорить, но которые нельзя не учитывать.

И когда я начал работать здесь первым секретарем, я это понял особенно хорошо. Вот вы говорите о широком поле деятельности, и это правильно, однако я чувствую, как с каждым днем все сильнее и безнадежнее погружаюсь в неисчерпаемую прорву хозяйственных вопросов, больших н маленьких, а по большей части и совсем ничтожных. Вот приехал я к мелиораторам, и вчера ведь говорил об этом с начальником ПМК, а их нет. Что я должен делать? Должен разбираться в самых элементарных азах дисциплины, да еще на каком-то школьном уровне.

— Я вас понимаю, — сказал Алексей Петрович. Он поднял голову, поглядел куда-то мимо Пуговкина и сказал — Смотрите, какие могучие деревья! Говорят, что корни ветлы уходят в глубину земли на десять — пятнадцать метров.

— Возможно. — Пуговкин пожал плечами. — Я защищал диссертацию по истории, но вот приходится заниматься самыми различными сельскохозяйственными проблемами…

— Знаете, я помню эти места такими, какими они были тридцать лет назад. Здесь шумели леса, а вот там, по оврагам, в черемуховых рощах пели соловьи. А там, где вы проехали на машине, был непролазный лес. Теперь здесь все опустошено, река высохла. И вот мне, инженеру, трудно понять, чего тут больше: истории или хозяйственных проблем. Мы, жители этой земли, занимаемся каждый своим делом, и это наше отдельное дело может весьма процветать, а вот оглянемся и увидим, что земля-то после нас опустошена. Вот какие дела!.. — Он хотел назвать Пуговкина по имени, но тут оказалось, что он совершенно не помнит, как величать этого молодого секретаря райкома: вроде бы только что помнил — и забыл!.. Алексей Петрович от этой заминки смутился, махнул рукой — Впрочем, извините, все это старые и хорошо знакомые песни!..

— Время все меняет, — озабоченно заметил Пуговкин. — Я думаю, если серьезно взяться, то можно еще поправить.

— Видимо, другого пути просто и нету.

Они помолчали. Пуговкин вдруг тяжело вздохнул и сказал:

— Знаете, Алексей Петрович, когда я учился в Москве, жизнь и люди представлялись мне совсем иначе. Конечно, я был по молодости лет тщеславен и думал: если дадут мне район, то обязательно отстающий, и года за три я его вытяну, район загремит на всю Чувашию, ну и так далее. Но случилось так, что мне достался хороший район, тут вы совершенно правы, но оказывается, дело совсем не в этом. — Он опять вздохнул, минуту помолчал, словно бы решая, открываться до конца или нет, а потом махнул рукой, усмехнулся и сказал так: — Дело в том, что вот я поездил по району, и знаете, чему удивился? Какая-то бездумная покорность угнетает некоторых председателей колхозов и директоров совхозов. Приедешь к нему в совхоз посмотреть, познакомиться, а он, пожилой человек, в отцы годится, мне в рот смотрит. А если сделаешь какое-нибудь замечание, так он не то чтобы возразить, но хотя бы засомневаться — ведь я не специалист. Я еще не огляделся как следует! — он только и знает: устраним, исправим, ликвидируем. Мало того, ты сам от всего этого подобострастия начинаешь надуваться, как индюк, таким важным и умным сам себе представляешься… — Он грустно улыбнулся и посмотрел прямо в глаза Алексею Петровичу.

«Хороший ты, оказывается, парень», — подумалось Алексею Петровичу, но вслух он сказал:

— Но Сетнер Осипович не из таких!

— Да, Ветлов другой человек, это самостоятельный, умный человек, но хитрый, как сто чертей!

— Да, это у него есть!

— Но вот опять какое дело, Алексей Петрович! Я начинаю побаиваться Ветлова. Понимаете? Я — секретарь райкома, но в вопросах сельского хозяйства пока что дилетант, начинаю его побаиваться. Оказывается, мне гораздо спокойнее иметь дело с подхалимом, с человеком недалеким, чем с Ветловым. Интересная ситуация в смысле проблем управления, не правда ли? — Пуговкин весело засмеялся.

— Недаром наши шурсухалы[4] говорили: хочешь узнать человека, дай ему на две недели власть.

— Да, сказано справедливо. Но когда имеешь дело с вашим другом Ветловым, то об этом забываешь. Вот недавно был у него, мы с ним хорошо потолковали. Честно говоря, меня задело, что он считает меня мальчишкой. Но ведь район — это не один Ветлов, это сложная система взаимоотношений — человеческих и производственных. Ветлов для многих наших районщиков как бельмо на глазу. Мне все уши прожужжали: Ветлов — очковтиратель, демагог, зажимщик критики, ну, вы знаете, какие слова говорятся в таких случаях. И когда слушаешь такие речи и раз, и два, и три, то поневоле задумываешься. Я не мог представить, как трудно дается эта справедливость, справедливый суд!..

— Да, — согласился Алексей Петрович, он внимательно слушал Пуговкина и все больше и больше проникался к нему симпатией. — Сетнер — сложный человек. Своего он не отдаст. Я-то его хорошо знаю.

— Да если бы у меня в районе было еще несколько таких Ветловых, секретарю райкома можно было бы спать спокойно! Скажу вам откровенно, Алексей Петрович, за своего друга вы не беспокойтесь, Ветлов мне все больше и больше нравится, такому человеку и помочь хочется. Вот с этой же плотиной. Теперь они у меня не вывернутся, не отвертятся, я заставлю их исполнять проекты и планы! Так что на будущее лето смело можете приезжать сюда ловить карасей.

— Разумеется, приеду, — заверил Алексей Петрович. — Я очень рад, что так неожиданно познакомился с вами.

— Я тоже. Знаете, как иногда хочется откровенно поговорить, поделиться мыслями с понимающим человеком, вы, наверное, представить не можете!.. Чайку не желаете ли? — вдруг спросил он. — Я вожу с собой термос, могу угостить.

— С удовольствием!

В машине была банная духота, так что лучше было пить чай в тени ветел. Чай был хороший, пахучий и крепкий, и тогда он стал объяснять секрет своей заварки. Секрет, оказывается, довольно прост и состоит в следующем: нужно взять высшие сорта цейлонского, индийского и грузинского, все это перемешать и, не жалея, заваривать. Удивительно, как все просто!

— Бутербродов не желаете?

— Нет, спасибо, — сказал Алексей Петрович. — А вам вот яблоко от меня.

— О, спасибо!

И этот, до нынешней встречи совсем почти незнакомый Пуговкин, все больше нравился ему. Оказывается, умных, толковых и честных людей гораздо больше, чем нам порой кажется.

— Долго еще пробудете в Шигалях?

— Недели две, думаю, буду. Мне бы хотелось Поработать здесь над новой брошюркой по своей теме…

— Не будете возражать, если я заеду как-нибудь к вам в гости?

— Милости прошу.

Получилось, что самый удобный момент проститься.

— Поедете искать мелиораторов?

— Теперь уж пусть они меня ищут, а я хочу проехать в Шумерлинское лесничество, посмотреть, как там у них дела — ведь кругом леса горят, просто беда!

Он сел в машину, кивнул на прощание и поехал лугом вверх. Скоро Алексей Петрович увидел, как поднялось облако пыли, — это значило, что Пуговкин выехал на полевую дорогу.

16

Солнце поднялось уже высоко — белое беспощадное пламя изливалось с неба на бедную землю. И стоило только выйти из-под ветлы, как Алексей Петрович почувствовал всю беспощадность солнечного зноя. Хорошо бы теперь под душ в Димином саду!.. Алексей Петрович поднялся вверх, но в обратный путь по тропе идти было Далеко, и он направился краем поля к Шигалям. Он знал, что выйдет к фермам, к правлению, но это все равно ближе, да и, кроме того, хочется встретить Юлю… Встретить как-нибудь нечаянно, перемолвиться о том о сем, а уж там видно будет…

Тропинка, огибая колхозный сад, вывела Алексея Петровича к трем длинным строениям под высокими крышами, и по сильному резкому запаху, который нанесло ветерком, он угадал, что это свинарники. Каждый из них оказался еще и отдельно огорожен. Волей-неволей пришлось идти вдоль этой изгороди. Кругом было пусто и тихо, как будто в трех свинарниках не было никого. Пусто и тихо было и у картофелехранилища — капитальная железобетонная постройка, в которой электрики с завода в порядке «шефской помощи» устанавливали кондиционер или, как его тут прозвали, микроклимат. Этот «микроклимат» хорошо держал температуру, и Сетнеру эта установка так понравилась, что он установил кондиционер и в свеклохранилище.

Рядом с картофелехранилищем еще что-то строилось — громадное, в два этажа. Ну и ну! Вокруг стройки, как водится, груды битого кирпича и щебенки, песок и разломанные бочки с известью, — знакомая картина. Кирпичную стену штукатурили, и на лесах были люди, судя по красным да белым косынкам — девушки. А там, где должны были быть ворота, стояла наготове дверная коробка, и вот из этой коробки, как из дыры, вышел на солнечный яркий свет Николай — Кулькка, — как звали его в детстве. Он зажмурился, ничего не видел, но продолжал вытирать тряпкой замасленные руки. Вместе с Николаем они учились до седьмого класса, а потом он бросил школу, стал работать в колхозе, а вскоре и женился, так что когда Алексей приезжал на каникулы, то они уже редко и виделись. Но вот какое дело! С тех давних школьных лет осталось у него к Николаю очень нежное, доброе чувство. Николай и в школе, и потом, когда стал мужиком, отличался ровным и мягким нравом, а когда говорил с тобой, то смотрел тебе прямо в глаза, и глаза эти, глубоко запавшие, внимательно и смущенно смотрели тебе, казалось, в самую Душу.

— Здравствуй, Коля, — с волнением произнес Алексей Петрович, подходя ближе.

Радостным тихим удивлением осветились глаза Николая, и тихим голосом, от которого так сладко сделалось Алексею Петровичу, он сказал:

— О, кто приехал!..

Он как-то смешно заволновался, не зная, подать ли грязную от смазки руку, не подавать ли, куда деть тряпку? — и Алексей Петрович сам взял его крепкие, сухие кисти и сильно пожал.

— Мы и то вспоминали вас, Петрович, — сказал он с милым, каким-то детским смущением, не решаясь и назвать его запросто, как товарища.

— Небось как богатого дядюшку, не иначе? — пошутил Алексей Петрович, и Николай простодушно засмеялся.

— И как своего земляка! — сказал он. — А я, Петрович, вспоминал вас особо…

— Вот как!

— Меня тут временно руководить поставили, — он кивнул на это строящееся здание, — так я совсем голову потерял, а вот у Петровича, думаю, такой завод, за все отвечать надо, все в голове держать, ох, думаю, и достается бедному!..

— Бывает, что и достается.

— Да и какой из меня руководитель! Это уж Сетнер Осипович что-то перемудрил. Трактора, плуги да сеялки — вот стихия моя, а в этих агрегатах ничего не понимаю.

— Да что тут вы строите? Что за агрегаты?

— Да кормокухню.

— И в чем загвоздка?

Николай с огорчением махнул рукой.

— В проекте одно, а велят делать по-другому, все мы тут перессорились.

— Да с кем же, если ты здесь самый главный начальник! — засмеялся Алексей Петрович. — Как прикажешь, так и будет.

— Вот я и говорю, что эти пищевые трубы надо верхом тянуть, как по проекту, а инженер из управления велит в землю закапывать. Тут всего-то ничего — пять метров, да и на случай, если замерзнет и порвет, ставь лесенку да и ремонтируй! — Николай говорил с растерянностью и обидой. — Если нарушать проекты, то как же тогда?..

К ним уже подходили люди, останавливались в сторонке, прислушивались к разговору; а один, в белой рубашке и при галстуке, подошел и подал руку. И как-то он назвал себя, Алексей Петрович не разобрал, только понял, что какое-то здешнее начальство. И пока они говорили с Николаем, то он с таким почтением заглядывал в глаза Алексею Петровичу, что тому было неловко.

— А как сам-то живешь? — спросил он у Николая.

— Да с этой стройкой весь замучался. Сейчас бы пахать, а я вот тут. Не мое это дело, не мое!.. — И беспомощно развел руками: — Железа на клетки хватит только на сегодня, а завтра что будем делать?

— Надо искать, — строго сказал мужчина в рубашке и галстуке.

— То, что не потерял, Геронтий, искать нечего, — ответил ему Николай.

Тут подкатил самосвал, груженный битым крипичом, и шофер, молодой парнишка со шнурком на шее, высунулся из кабины и спросил у Николая, куда сваливать. Николай показал на ближнюю свиноферму, где в распахнутых воротах белым пламенем вспыхивала электросварка. А Алексей Петрович, услышав это странное знакомое имя — Геронтий, с интересом смотрел на него: вот, оказывается, каков у Юли кавалер! Вчера сестра сказала о нем с таким пренебрежением, как будто оно исходило от самой Юли, а мужчина между тем очень даже привлекательный. Да и галстук у него вон какой красивый…

— Надо искать, — повторил Геронтий упрямо, когда самосвал отъехал. — Как делает Сетнер Осипович, — сказал он и посмотрел при этом на Алексея Петровича. — В этом единственный выход.

Николай сунул в карман тряпку, которую мял в ладонях, и только вздохнул в ответ:

— Если бы вот не наши шефы, не Алексей Петрович, где мы бы были с нашим Сетнером Осиповичем!..

— А оборудование не начали устанавливать? — спросил Алексей Петрович.

Оказалось, что еще и оборудования-то не полный комплект привезен, а об установке пока нет и речи. А строительным работам не видно конца. И даже Геронтий как-то уныло соглашался и уже не возражал Николаю, не защищал честь Сетнера Осиповича. Да и что же защищать? Председатель колхоза — не волшебник, и навозохранилища не строятся по щучьему велению, а для их строительства нужны бетонные плиты, нужен цемент, механизмы…

— Да и образованье-то у меня!.. — пожаловался Николай. — Да разве сейчас с семилеткой разберешься во всей этой технике!.. После войны некому нас было драть, вот и не учились. А ты, Алексей Петрович, умнее всех нас оказался…

Из дверей кормокухни вышли еще двое мужиков и сели неподалеку на пустой ящик. В одном из них Алексей Петрович узнал Федора Степановича, мужа Натальи. А Хелип Яндараев, с опухшим небритым лицом казался настоящим стариком. Вот парней и девушек Алексей Петрович уже не узнавал. Чьи они? В иных лицах взгляд его ловил какой-то смутный намек на лица своих товарищей по школе, но определенно узнал только двух сыновей Стяппана Килькки: они были так же низкорослы, кряжисты, нос картошкой и на солнышке облупился, — точь-в-точь как когда-то у самого Стяппана. Да и они, молодые, не знали Алексея Петровича прежде, он был для них шеф, человеком из высших, нездешних сфер — директор громадного завода в Чебоксарах…

Подошел электросварщик с откинутой маской и сообщил:

— Все, Николай, угольники кончились.

Николай вздохнул и развел руками.

Сообщение электросварщика было будто сигналом: тотчас с разных сторон послышалось:

— И цемента не везут вторую неделю.

— А где шифер?

— Все фонды на районный комплекс, а нам чем строить?

А Хелип, презрительно усмехнувшись, подвел черту:

— Работаем как для нищего, а колхоз — миллионер!.. — И сплюнул под сапоги, выражая этим всеобщее огорчение такой работой.

Алексей Петрович вроде бы и соглашался с этой реальностью, но в то же время и пытался возражать, оправдывать кого-то: с цементом, дескать, туго, потому что вся наша огромная страна строит, строит больше всех в мире, так что это временные трудности, болезни, так сказать, роста. И все его молча слушали. Но ведь недаром говорится, что соловья баснями не накормишь, и Николай громко, с лукавой улыбкой, как только Алексей Петрович закончил о стране, спросил о своем:

— А шефы не помогут бедным родственникам?

— Шефы подумают, — сказал Алексей Петрович и засмеялся.

Однако Сетнер Осипович, видно, знал, кого ставил руководить стройкой: Николай тотчас ухватился за это обещание, отказать этому мягкому, ласковому человеку было просто невозможно. Так что Алексей Петрович тут же направился в контору, а Николай и Геронтий сопровождали его. Открыли кабинет Сетнера, живо соединились по телефону с Чебоксарами, и минут десять спустя Алексей Петрович уже разговаривал со своим главным инженером, оставшимся на заводе вместо него. А Николай и Геронтий с благоговейным восхищением внимали тому, как легко, как просто распоряжается Алексей Петрович и цементовозами, и угольниками. Но оказывается, что цемент сегодня и им не возят, так что с цементовозом никак не получится…

— Позвони тракторостроителям, — сказал Алексей Петрович по телефону. — Займи у них. Неужто тебе лектора обкома присылать, чтобы он прочитал тебе лекцию о том, что подъем сельского хозяйства — дело всей партии и всего народа? — Алексей Петрович весело рассмеялся, так что было ясно, что выход найден. Николай с Геронтием перевели дух и тоже похихикали. — А разгрузку обеспечим, и шоферов накормим, пусть не волнуются…

Николай и Геронтий радостно закивали и зашептали:

— Все будет, все будет! Что касается накормить, пускай не волнуются!..

17

Но все это добром да само собой не кончится, думал Алексей Петрович, выйдя из правления и шагая обочиной дороги к деревне. Рано или поздно придется принимать в этих делах срочные меры. Так нельзя не только строить, так нельзя нормально жить человеку… Нет, так нельзя. Как на пожаре… Как засуха не кончится ничем хорошим, так и эта наша практика… Думая так, он вспоминал прежде всего свои мытарства с новым оборудованием, а потом — с перестройкой цеха. Но ведь это же происходит и здесь в Шигалях, только в масштабе строительства кормокухни для свинарника, но по сути дела то же самое…

Он уже шел под ветлами, шел, по своей привычке насупившись и слегка опустив голову и по этой причине не особенно всматриваясь в встречных. Из кратких и твердых ответов главного инженера он понял, что дела на заводе идут нормально, то есть не лучше и не хуже того, как шли и при нем, директоре, и вот это обстоятельство отчего-то задело Алексея Петровича. Мало того, о цементовозе и железе этот главный инженер говорил так, будто Алексей Петрович был не его начальник, а какой-нибудь бедный посторонний проситель. Но вот что удивительно было: этот молодой энергичный главный инженер, о котором Алексей Петрович только вчера еще думал хорошо, как о своей надежной опоре, теперь вдруг вызывал у него чувство неприязни. Откуда взялось в нем это чувство, прежде совершенно ему незнакомое? Он не спрашивал себя об этом и не доискивался его причин, но отдался ему с каким-то даже наслаждением и мстительностью. «Ну, погоди! — сказал он про себя вроде бы просто так, в шутку, но при этом думая именно о своем главном заместителе. — Завалишь план, я из тебя душу вытрясу!..»

С такими вот чувствами шел он шигалинской улицей в прохладной тени ветел, как вдруг кто-то несмело позвал его:

— Алексей… Алексей Петрович!..

И это, оказывается, была Юля! Нежданно-негаданно!.. Ведь он как раз и хотел именно такой встречи — неожиданной, случайной. Но если бы Юля не окликнула, так и разминулись, разошлись бы. Она окликнула. Он, странно волнуясь, с упавшим сердцем подошел к ней.

— Здравствуй…

— Здравствуй. С приездом…

Тоже волнуется, улыбка дрожащая какая-то: то губы растянутся радостно, то подожмутся. В руках сумочка — новая, платье без рукавов из какой-то цветастой, блестящей материи, плотно облегает стройную девическую фигурку, а косы носит как и прежде — венком на голове. Собралась как будто на праздник, а не на работу, не сидеть весь день в конторе.

Алексей Петрович улыбнулся и сказал:

— Тебя и не узнать, ты чудесно выглядишь!

Вот сказал обычную банальность и сразу перестал волноваться, сердце успокоилось, как будто выскочило из западни на твердую знакомую дорогу.

А Юля приняла это все за чистую монету и смутилась, покраснела, начала даже неловко оправдываться, будто в чем-то была виновата, пока так же, как и он, не сказала такую же банальность, которая ни к чему не обязывает ни того, кто говорит, ни того, кому это говорится.

— Как это ты вспомнил-то о Шигалях!..

— О! — засмеялся Алексей Петрович. — Про Шигали порой и рад бы забыть, да разве Сетнер даст!..

Вот и все. Теперь они могут говорить спокойно о всякой всячине: от красивого Юлиного платья до количества заготовленного сена. И оба это поняли и с неловкостью замолчали. Потом Юля спросила:

— Надолго приехал?

Очень хорошо спросила, как старый друг, в голосе ее даже что-то такое прозвучало, какое-то участие, нежность, и Алексей Петрович сразу почувствовал, что ей уж все про него известно.

— Сам не знаю, — сказал он. — У меня отпуск, вот приехал…

— А, вон, что — отозвалась она. — Значит, поживешь…

— Да, поживу. Спешить некуда, — добавил он. — Отдохну, похожу по гостям всласть. — И улыбнулся, глядя прямо Юле в глаза. — Не пригласишь в гости?

— Приходи, — ответила она, сдерживая улыбку. — Дом-то ваш.

— Когда это было! Есть квас, как говорится, да не про вас.

— Отчего же, — тихо возразила она. — Приходи, для тебя дверь всегда открыта.

— Вот нынче же и приду! — сказал он с какой-то даже уверенностью в том, что хозяин положения, как и ожидалось, он.

— Вечером… — Юля опустила голову. — Не знаю, когда приду домой… Приехал Юра, сын Натальи, так сегодня надо провожать, а поезд ночью…

— Вот как! — вырвалось у Алексея Петровича с огорчением.

— И Анну тоже провожаем.

— Анну?

— Да, нашу героиню. Разве ты не знаешь?

— Настоящую Героиню? — спросил он, думая, что «Героиня Анна» это кличка.

— Да, настоящую! В самом деле не слышал разве? — удивилась Юля Сергеевна, потому что считала, что ихнюю Анну знает не только Чувашия, но и вся страна.

— Нет, — признался Алексей Петрович. — Не слышал…

Он попытался вспомнить, говорил ли ему Сетнер что-нибудь о «Героине Анне», но ничего не вспомнил.

— Как же! Да ее портрет в Чебоксарах на самой главной доске Почета!..

Алексей Петрович пожал плечами. Он ведь не знал, где там в Чебоксарах эта главная доска Почета.

— Ну хорошо, — сказал он. — Куда же вы провожаете сегодня вечером свою героиню?

— В отпуск уезжает, на курорт по путевке.

— Ах, вон как! Едет на курорт! Шигалинцы уже ездят среди лета на курорты! — В его голосе звучала ирония и огорчение: ну и ну, ловко же она отбоярилась от него! А он-то надеялся, ждал… Ему сейчас и в самом деле казалось, что он и надеялся, и ждал, и что его сердце переполнено чувством. Ловко! Видно, сегодня вечером у нее не только проводы, да и что же за персона такая племянник Юра, чтобы его провожать? Нет, не зря, видно, говорят о том женихе — как его? Геронтий, что ли? И он едва сдержался, чтобы не спросить сейчас Юлю об этом Геронтии.

Она пошла, махнув ему рукой. И с такой непринужденностью, с таким приятельским жестом, будто они каждый день видятся по нескольку раз, будто Алексей Петрович — так, обыкновенный человек!..

А она уходила все дальше и дальше, и походка ее была все так же легка, как когда-то. Идет словно и не касается земли, идет как летит. Неужели не обернется? Нет, не оборачивается. Вот и поворот скоро. Неужели и здесь не посмотрит назад?! И показалось Алексею Петровичу, что все-таки посмотрела Юля, чуть головой повела, совсем чуть-чуть!.. Вот тебе и «первая любовь», вот тебе и «побежит», как уверяла сестра, только, дескать, пальцем помани. Первая любовь… Нет, это не зря говорится. Таких чувств, таких сладких мук он уже и никогда после не переживал. Вся душа трепетала, как жаворонок, стоило услышать звонкий Юлин голосок, увидеть издали ее легкую, летящую походку… «Как сложилась бы жизнь моя, если бы не пробежала между нами черная кошка?» — подумалось вдруг Алексею Петровичу. Да что ж гадать на солодовой гуще! Очень глупое занятие для пожилого человека. К тому же сусло уже из солода взято…

— Лексей, говорю! Лексей!..

Из окна, отбросив занавеску, высунулась женщина и махала ему рукой:

— Лекси, Лекси, проходишь мимо и не взглянешь!..

И во рту поблескивают золотом передние зубы.

Алексей Петрович тут же и вспомнил: «Атаман-Нюрка»! Да, когда учились в школе, эта девочка ни в чем не уступала мальчишкам, в самых разных играх участвовала наравне с ребятами, вот за это так и звали «Атаман-Нюрка». И вот однажды на лыжах катались в Красном овраге, Алексей прокладывал лыжню по целине, а вот у Нюрки не хватило терпения ждать, пока Алексей съедет вниз, и сама решила, по своей лыжне, покатилась да и налетела на пень. Когда Алексей подбежал к ней, то она уже сидела в снегу, сплевывала кровь и, глядя на эту кровь, плакала.

— Аня, не плачь, ведь солдаты не плачут и тяжелораненые, — уговаривал он ее. — Говорю тебе, не плачь!..

— Да, не плачь, у меня все зубы вылетели, — прошепелявила она сквозь слезы.

— Ничего, вот выучусь на врача и поставлю тебе золотые зубы, — пообещал Алексей тогда.

Но через день-другой «Атаман-Нюрка» уже опять вихрем летала на самодельных лыжах в Красном овраге…

— Зайди-ка на минутку! — решительно требовала она, высунувшись из окна. — Зайди, кому я говорю! — И захлопнула окно: дескать, разговор окончен и слушать отказы не желаю. И тут Алексея Петровича осенило: так ведь вот она, «Героиня Анна»!..

Она уже отворила калитку и выбежала навстречу. Ого, как раздалась! И плечи, как у борца, и грудь, как подушка!..

— Слава Героине Труда! — И Алексей Петрович, смеясь, обнял ее и поцеловал.

— Давай заходи-ка, я сама тебя прославлю! Видишь ты, идет мимо и не посмотрит! Директор тоже мне, головой небо продырил!..

— Признаю, Аннушка, признаю, зазнался, гордыня обуяла меня.

Она держалй его своей крепкой, мужской рукой за локоть и не отпускала, точно он мог убежать. Вспомнил: и мать у Анны была вот точно такой же и работала наравне с мужиками…

— Что ты смеешься сам с собой?

— Я вспомнил, как мы катались на лыжах в Красном овраге.

— Э-э, вон что!.. А ведь так и не стал ты врачом, Лекси, обманул меня. Ведь из-за зубов я и школу бросила. А у мамы сколько было горя, все ругала меня, кто, мол, такую беззубую возьмет теперь замуж?

Провела Алексея Петровича в переднюю комнату с большим круглым столом, с георгинами в вазе, а сама — сейчас! — убежала в кухню, загремела там посудой. Алексей Петрович осмотрелся. Все вещи и мебель были очень похожи на те, что видел он у сестры в доме, Да н у Димы тоже. И в таком же порядке они стояли: шифоньеры, кровати, столы, телевизоры… Но Алексей Петрович сквозь тонкую тюлевую занавеску на окне смотрел на противоположный, через улицу, дом. Когда-то дом этот, маленький, в три окна на фасад, был ихним домом, в том доме родились два его брата, погибшие на войне, и вот они с сестрой. Теперь в этом доме живет Юля. Но и дом уж не тот — отремонтирован, поставлен на кирпичный фундамент, заменены нижние венцы, пристроена терраса…

— Да подойди поближе и посмотри как следует! — сказала Анна, входя в комнату. — Думаешь, не вижу, где шаришь глазами?..

Он смутился, махнул рукой и, смеясь натянуто, сказал:

— Да что, сусло уже из солода взято!..

— Ну, не рано ли в старики-то записываться? Эх вы, городские! Вот давай приходи сегодня вечером, и Юля будет, посидим да вспомним бывалошное время…

— А почему она не вышла за Ягура? — спросил Алексей Петрович.

— За Яг-ура?! Да и я за него не пошла бы, если даже разведусь девять раз! Ой, как он пил! Пил и пил, не просыхал. Да вот как-то с пьяных глаз женился тут на одной, ну, думаем, образумится, а он еще больше. Его с работы и выкинули. Ведь до того пил, бедный, что среди бела дня черти-дьяволы мерещились, вот как пил. Ну и повесился. Двое детей осталось сиротами. Один ребенок, видно, по пьянке зачат был, так и рос дурак дураком. Жена распродала все хозяйство и уехала куда-то. — И вздохнула, жалея не то Ягура, не то эту бедную женщину. Доброе было сердце у «Атаман-Нюрки». — Разве за него должна была выйти Юля? — сказала она грустно.

Бывало, мать с такой же грустью говорила о Юле, жалея о том, что они «чего-то не разделили». Уже после того как дом в Шигалях был продан Юле за какую-то пустяковую цену, мать, жившая в городе у Алексея, но не любившая этот городской образ жизни, часто ездила в Шигали, а когда возвращалась и, оставшись с сыном с глазу на глаз, передавала привет от Юли. «Ах, какая она проворная да быстрая, — вздыхала мать. — Корову держит, свинью держит, гусей и кур полон двор… Пришлась бы она к нашему двору, да чего-то вы не разделили?..» Лишь после он узнал, что мать, приезжая в Шигали, жила не у дочери, а у нее, Юли. Видимо, тайные надежды на какое-то воображаемое счастье соединяло их и грело их души…

— Садись давай да откупорь вот бутылку, будь мужчиной.

Стол был уже весь уставлен разными закусками, а посреди стояла бутылка коньяка. Принесла Анна еще и яичницу.

— Не обессудь, что скудно тебя угощаю, я еще и печь не топила. А это зелье употребляешь? Я ведь не знаю, что директора пьют.

— Ничего, сойдет, — сказал Алексей Петрович.

— Водку если, так есть и водка, хлорофос этот! Нести ли?

— Не надо.

— И я так думаю. Наливай давай по рюмочке, а хлорофос пускай Мигулай хлещет.

— Мигулай? — спросил Алексей Петрович. Ведь и в самом деле, Николай тогда на Анке и женился, они оба не стали учиться после седьмого, Николай на тракторе стал работать, тогда еще, кажется, были МТСы… — Ну, твой Мигулай сейчас большим начальником стал, стройкой такой заправляет!..

— Все они хороши хлестать-то хлорофос этот, что начальники, что не начальники. Да и чего не хлестать, если нынче пьяницам всякое уважение? Их и лечат, за ними и уход, и по телевизору их показывают, а сколько дома с ними нянькаются, ох, беда, беда!.. Ладно, давай держи да хорошо поешь.

Выпили свои рюмочки, Алексей Петрович стал есть-закусывать, а Анна, подперев большим кулаком щеку, смотрела на него. Потом вздохнула с сожалением и говорит:

— Седой ты весь стал, Лексей… Видно, не легкий У тебя хлеб.

— Да, жаловаться не приходится. А ты как поживаешь?

— Как и все.

— Но Звезду Героя не все зарабатывают.

Помолчала.

— Так-то оно, может, и так, да только сейчас работать — не сравнить с прежним. Вода у теленка перед мордой, кормов Сетнер не жалеет, не по норме даем и сена, и сенажа. Комбикорма, правда, ведрами разносим, Да вот еще навоз в транспортер лопатой сталкиваем, вот и вся ручная работа.

— Все просто у того, кто умеет работать и любит сзое дело.

Она покачала головой, вроде бы не соглашаясь.

— Я так думаю, Лексей, что Героя мне дали не за нынешнюю работу, а за прошлую, за то, что мы прошлую жизнь вынесли. Ведь как бывало, страшно и подумать. Первые-то годы после войны и сам помнишь, как в деревне было. А на фермах и того пуще: кормов нет, телята орут голодные, болеют, вот тогда я крутилась. Крапивным отваром пою, за каждого теленка ведь душа болит, молодая еще тогда была. А как замуж вышла, забот еще больше. Троих родила, а в декретном отпуске и не бывала. Оклемаешься маленько — и снова на ферму. Младший — тот у меня так на ферме и вырос. «Сын фермы» — вот как его окрестили. На ветеринара в совхозе-техникуме учится…

— А Мигулай…

— Да что — Мигулай! Тогда же МТСы были, вот он и мотался на своем тракторе по всему району, разве заявлялся в неделю раз домой в бане помыться да белье сменить. Вроде его и не было, как подумаешь… Да ты ешь, ешь, вот пирога покушай.

— Спасибо, очень вкусно.

— Когда техника в колхоз перешла, тогда жили вместе, вроде бы полегче, да ведь все равно везде все сама — и на ферме, и дома, а он только знает свой трактор, да к хозяйству у него сроду сноровки не было. А теперь и вовсе стал как городской… Выпей-ка еще да поешь яичницу, пока не остыла, а то холодная яичница — что твои ременные вожжи… Может, пива подать? Сварила два бочонка из свежего хмеля, чтобы не ныл этот Мигулай!..

Но Алексей Петрович остановил ее, и Анна, поправив платок, снова села на место.

— А когда Героя мне дали, я полгода сама не своя ходила. Вот, — она развязала платок и опустила его на плечи, — поседела даже.

— Да что ты! Разве от счастья седеют!

— Да зачем мне одной-то? Ну, в войну девчонкой работала, после войны, так разве я одна такая в Шигалях? Лучше бы Сетнеру дали. Вот уж кто действительно старается, так это он. Да и толку от его работы куда больше, чем от моей. Ребятами вместе росли, я и думать не думала, что он сможет председателем работать, да еще как работать! Ты — другое дело, ты и тогда больше всех к учебе рвался, а он…

— Крестьянская мудрость в книги не записана, а Сетнер — он истинный крестьянин.

Анна согласилась с улыбкой:

— Да, он мудрый стал, как старик, а мы, простые люди, к нему часто и несправедливы бываем. А уж те, кого наказывает за дело!.. Трудная у него обязанность. Ведь наши обиды на него в каменный дом возводятся, а добрые дела пишутся на воде. Но Сетнер все терпит, даже виду не показывает, что переживает несправедливость, — не редко пьянчуга какой и обидит его. А когда мне Героя дали, первым меня поздравлять пришел и говорит: чтобы стать счастливой, надо быть умной, а станешь счастливой, зачем тебе ум? — и сам хохочет. Вот ты послушай, как он по утрам по радио выступает! И ведь все без бумажки. Вот кто герой, Алексей, так это он, а не я… — Она замолчала, опустила голову, водила пальцем по клеенке. Кажется, ее угнетала несправедливость, совершившаяся с ней. И ничего похожего на ту живую, решительную «Героиню», какая встретила его совсем недавно.

Алексей Петрович обнял ее за плечи и поцеловал в голову.

— Но что ни говори, а на все Шигали одна была «Атаман-Нюрка», одна, и ничего мне больше не говори! Все справедливо, Аня.

Анна всхлипнула, слезы закапали из-под руки на стол.

— Ну, ну!.. Не надо, а то и я заплачу с тобой, как тогда пойду по Шигалям? — И уже другим, серьезным, строгим голосом: — Я очень рад, Аня, что у вас с Мигулаем все хорошо, и дети стали хорошими людьми. И все мы вместе доброе имя Шигалей поднимаем.

Она вытерла платком покрасневшее мокрое лицо.

— Вечером-то приходи, вечером!.. — а у самой в глазах все еще стояли слезы. — Приходи же, и Юля придет…

Солнце уже поднялось и висело над деревенскими ветлами. В кирпичном доме Анны было прохладно, но стоило выйти на улицу, как жаркий душный воздух опять напомнил о засухе, о выгоревших полях, о высохшем Цивиле…

Командировка в подмосковный колхоз далась Сетнеру Осиповичу отчего-то с таким трудом, что эти последние минуты на аэродроме казались настоящей пыткой. Скорей бы домой, скорей бы, да и хватит мотаться и искать неизвестно что. В конце концов, истина состоит не в том, что в одном колхозе комплекс плох, а в другом хорош, все это дело второе, хозяйственное, истина лежит где-то в другом пределе, и в этом именно убедился нынче Сетнер Осипович.

Самолет что-то уж очень долго стоит на полосе, ожидая очереди на взлет. Двери закрыты, вентиляция еще не работает, и оттого в самолете как в комфортабельной душегубке. Бедные пассажиры, особенно те, кто поплотней, взмокли от пота, стащили с себя пиджаки и галстуки, расстегнули рубахи, обмахиваются газетами, книжками, платками. Вот сосед у Сетнера Осиповича оказался терпеливый, хотя и молодой еще человек, но уже с большими пролысинами на голове. Расстегнул рубашку, распустил галстук и почитывает себе спокойненько книжку «Невидимый фронт», — Сетнер Осипович успел название прочитать. Наверное, что-нибудь про разведчиков или шпионов. Сам он такой литературой не интересуется, вернее сказать, ему и некогда такой литературой интересоваться. Такие книжки печатают Для тех, у кого куча свободного времени, кто и на работе себя не утруждает. Ну пускай себе читают, пускай убивают время. Тем более если время вот такое — ожидание взлета. Что касается Сетнера Осиповича, то из всей литературы он читает только журнал «Сельская новь». Он и сейчас, в аэропорте, купил номер «Сельской нови». И в нем обязательно найдется что-нибудь интересное, новое и полезное, что бы захотелось применить в своем колхозе. Но такая жара, и тут не до чтения.

На лысину соседа села муха. А он, видать, так увлекся чтением, что и не замечает, не слышит мухи. А ведь осенняя муха — злая, кусается. Так и есть — укусила: молодой человек провел рукой по голове, отогнал муху. Та полетала, полетала над головами и села на потолок. Села и сидит себе, даже передними лапками перебирает. Интересно, как же она не падает? Как это она держится на потолке? Или у нее на лапках клей? Или присоски, как у доильных аппаратов? Интересно все-таки устроено!.. Вообще в природе очень много интересного, и если бы было время, то Сетнер Осипович постарался прочитать про все эти интересные вещи, чем читать про шпионов.

Это ведь надо — читает свою книгу, а на все остальное ноль внимания. Глаз не поднимет не только на муху, но даже и соседом не поинтересуется. Бывало, попадался разговорчивый сосед, так за дорогу от его разговоров болела голова. Иной раз и сам — слово за слово — разговоришься со случайным человеком. А тут, видать, не поговоришь. Скорей бы уж взлетал самолет с московского аэродрома, чего же зря моторы гонять, керосин жечь…

Салон полон, все места заняты, а ни одного знакомого лица! Бывало, еще в прошлом году, летишь откуда-нибудь, и всякий раз на рейсе есть два-три знакомых, а то и больше. Но нынче — никого! А все потому, что Чебоксары растут, строится ГЭС и тракторный завод, стройки Всесоюзные ударные, а это значит, что едут сюда люди со всей страны, в основном молодежь и едет, — вот и сейчас весь самолет почти заняла. Интересно, а этот молчаливый сосед-читатель, куда он направляется? Сетнера Осиповича разбирало любопытство, и он не выдержал.

— Жарко, — сказал он, отдуваясь нарочно громко, с выражением страдания. — И чего это нас держат, а?

Сосед-читатель как будто и не слышит.

— И вентиляция не работает, фу! Да что же они делают?

Молодой человек опустил книгу, поднял глаза на Сетнера Осиповича, внимательно поглядел на него, усмехнулся и сказал спокойно:

— Потерпеть надо. — Помолчал и добавил с такой ехидненькой улыбочкой — Переждать.

— Переждать? — спросил Сетнер Осипович. — Чего переждать?

Но молодой человек уже опять погрузился в чтение.

Интересно, отчего это он разговаривает с ним как с малым ребенком, хотя Сетнер Осипович ему в отцы годится? Вот молодежь!.. «Переждать», — повторил Сетнер Осипович. Это слово показалось ему не простое, но с каким-то значением.

Переждать… Как будто и в самом деле успокаивает. Если нельзя ничего сделать, нельзя повлиять на ход событий, то остается одно — переждать. Во всяком случае, когда придешь к такому выводу, то меньше нервничаешь. Да, эта молодежь, видать, умна не по летам. Сетнер Осипович стал листать «Сельскую новь», удивляясь про себя влиянию обыкновенного слова. Вроде и не так жарко стало в самолете…

Вот наконец-то тронулся ихний АН-24!.. Сколько уж налетал Сетнер Осипович, а всякий раз при взлете волновался: было интересно, как это такая громадина отрывается от земли? Особенно же интересно, когда взлетаешь в тумане или же когда самолет сразу же входит в облака, и тогда твои глаза ничего не видят, но только какой-то селезенкой чувствуешь, что самолет лезет вверх. Но сегодня не было ни единого облачка, взлет получился какой-то обыденный, ничего интересного. Наконец-то заработала и вентиляция, дышать стало легче. Что ни говори, а самолет — великое дело. Не успеешь полистать «Сельскую новь», как уже — «наш самолет пошел на снижение, застегните ремни, в Чебоксарах тридцать градусов тепла…»

И прежде не каждая командировка приносила удовлетворение, но Сетнер Осипович не помнит, чтобы из Москвы он возвращался пустой, ни с чем. Чего-нибудь да раздобудет для колхоза или полезные знакомства установит в своем министерстве или там еще где, и вот уже, глядишь, в адрес колхоза прибывает вагон-другой: комбикорма, удобрения, техника… Это большое дело — свой человек в министерстве, в главке, в «Сельхозтехнике», не говоря уже о таких учреждениях, как Госснаб. Но из командировок Сетнер Осипович привозил не только эти знакомства, не менее дорожил он и теми новыми знаниями, которые получал во всяких беседах с умными людьми и специалистами. Это стоит не меньше, чем вагон комбикормов. Посмотришь, как другие живут, как ведут дело, да прикинешь к своему колхозу, к Шигалям, и сразу яснее становится положение, вроде ума в голове прибавится.

Но эта поездка получилась совершенно пустая, никчемная. Ездил-ездил и выездил только то, что давно знал: между двух оглобель двух лошадей не запрягают. Пуговкин, расхваливая подмосковный колхоз, прав оказался в одном: комплекс работал, работал и пневматический навозоразбрызгиватель. Но особого эффекта либо какого-нибудь заметного преимущества перед иным способом в этом разбрызгивателе Сетнер Осипович не заметил. Более того, навозохранилище и здесь было переполнено, навозная жижа даже текла в овраг по склону, так что осталось только поинтересоваться, куда же этот овраг выходит и в какую речку навозная жижа попадает? Оказалось, в Москву-реку, а оттуда — в Волгу. Вообще, весь этот хваленый комплекс напоминал самую ленивую хозяйку: пол кое-как подмела, мусор сгребла куда-нибудь в уголок, а вот вынести — лень. В коровниках было чисто, тут работали те же самые транспортеры, что и в Шигалях, но потом навоз шел в эти самые переполненные навозосборники, а в Шигалях — в тракторные тележки, которые тут же и вывозятся в поле на компостирование. Способ хотя и старый, дедовский, да ничего лучшего пока Сетнер Осипович не видел.

А на этих новых комплексах навоз оказывается не на полях, а в хранилищах как какая-нибудь драгоценность. Мало того что в хранилищах, да ведь хранилища эти переполняются, навоз льется через край, отравляет ближние водоемы. Ну если у вас есть в запасе вторая Москва-река, то, пожалуйста, лейте в нее навоз, в Шигалях же второго Цивиля нету, да и тот, правда, высох нынче — такая засуха…

Нет, ничего дельного не увидел Сетнер Осипович в этом хваленом подмосковном колхозе. Все, правда, там есть: и техника всякая, и понастроено всего, и видно, что денег туда валят без счету, а председатель отмечен наградами. Может, оно и за дело, да только не лежала душа у Сетнера Осиповича к этому колхозу. Да если спросить: для чего эти навозные пушки делать? Ну хорошо, пострелял навозом на пятьдесят метров, удивил приезжую делегацию: знай наших — а потом что? Потом опять на тележку наваливай да развози по полям. Какой тут эффект? Разумеется, если в смысле получения медали, то другое дело.

Нет, между двух оглобель пару лошадей не запрягают.

А сосед-читатель как будто устал от своей толстой книги, потянулся и посмотрел в окошко, за которым была темная бездна. Если вглядеться, то можно увидеть, как тускло поблескивают ниточки рек, пятнышки озер. А поля и леса — сплошная синева, жаркое марево.

— Извините, — сказал Сетнер Осипович вежливо. — Вот вы дали мне совет: переждать. Это в каком смысле — переждать?

Признаться, ему просто хотелось поговорить с соседом, он устал молчать и рад был любому поводу завязать разговор, но сосед не поддался.

— В самом прямом смысле, — ответил он, всем видом давая понять, что разводить разговоры со случайным человеком он не намерен. — В самом прямом, — повторил он и опять взялся за книгу.

Ну и черт с ним, и не надо! Читай свою глупость!.. Сетнер Осипович тоже полистал «Сельскую новь», но сил не было ни во что вникать.

Обычно в Москве на случай ночлега спасали гостиницы при ВДНХ, но там всегда требовали путевку: такой-то, дескать, направляется правлением колхоза «Рассвет» для ознакомления с передовым опытом… Но Сетнер Осипович совсем забыл написать себе такую бумажку. Да и странно было бы как-то: сам себя направляешь для ознакомления с передовым опытом по работе навозной пушки. Вообще с этими гостиницами для простого человека просто беда. Если у тебя нет доброго знакомого, ночуй хоть на тротуаре. То, что ты председатель колхоза, не имеет значения. То, что ты приехал по важному государственному делу — хлопотать по устранению допущенных ошибок в проекте на свинокомплекс, никого не интересует и не волнует. Сетнер Осипович крякнул, заворочался в кресле, покосился на соседа своего, но тот знай почитывает книжечку, даже вниз не посмотрит, на землю, не поинтересуется, где и летим. Впрочем, что же интересоваться, и так ясно — в Чебоксары.

Полет на самолете всегда возбуждает Сетнера Осиповича, и даже если перед этим не спал целую ночь, то в самолете все равно и подремать не удастся. Предыдущую ночь ведь тоже толком не спал. Да и как поспишь в деревянном неловком кресле в шуме и духоте вокзала! Вообще-то, Сетнер Осипович надеялся встретить своего старого товарища из «Россельхозтехники», но успел в эту контору лишь к концу рабочего дня: только подъехал на такси, как из парадного подъезда навстречу хлынул народ, Сетнер Осипович не волновался: Виктор Иванович на работе засиживается долго, так что можно и переждать. Стал в сторонку, стоит, посматривает на служилый люд, в основном женского пола, сам думает с удивлением: вся техника, все удобрения, все ядохимикаты, какие есть в России проходят через их руки. И запасные части тоже!..

Вот и поредел поток. Сетнер Осипович попытался было протиснуться внутрь, однако вахтер остановил его: без пропуска нельзя. Да как же нельзя? Да я к Виктору Ивановичу, а сам я такой-то! Но вахтер, оказывается, и знать не желает не только тебя, но и самого Виктора Ивановича: нужен пропуск с точным указанием фамилии, кабинета, времени, вплоть до минут. Совсем расстроился Сетнер Осипович, махнул рукой и побрел прочь.

Нет, порядок, конечно, нужен, без порядка и дисциплины никак нельзя, и всякого прохожего нельзя пускать в учреждение, но ведь председатель колхоза — это не всякий прохожий, тем более для «Россельхозтехники». А так хотелось поговорить с Виктором Ивановичем и об этой навозной пушке, и о так называемой специализации, из-за которой некоторые молодые районщики насели на колхозы: давай специализацию и концентрацию — и никаких разговоров! А что специализировать и концентрировать — это пускай волнует председателей колхозов да директоров совхозов, нет чтобы подумать: ведь не каждому колхозу специализация подходит.

Когда говоришь с Виктором Ивановичем на подобные темы, то, оказывается, он с тобой вполне согласен, все понимает, а спросишь его: если все вы это понимаете, то почему позволяете наоборот делать? — и он только улыбнется, похлопает по плечу. Так вот и бродил по Москве, стемнело уже, фонари кругом, свет, витрины пылают, машины летят со свистом, все прекрасно, дома кругом стоят громадные, окна светятся, миллионы людей живут, чай пьют, телевизор смотрят, одному только Сетнеру Осиповичу, председателю колхоза из Шигалей, некуда притулиться. И председателю-то не последнему какому-нибудь, а передовому, можно сказать, председателю, два миллиона чистого капиталу в банке лежит, а приткнуться некуда, отдохнуть, ноги протянуть, которые от усталости гудят… Подумалось с отчаяния: не поехать ли прямо на квартиру к Виктору Ивановичу? Тут и недалеко квартира-то, на Кутузовском проспекте, шестой этаж, вход со двора… да ведь недаром говорится: незваный гость хуже горькой редьки. С Виктором Ивановичем нахальничать нельзя, нельзя злоупотреблять расположением такого человека. Заявишься к нему ночью, а у него, может, гости, или семейное какое дело, или там еще что. Нет, не поеду, решил Сетнер Осипович и отправился в Быково, в аэропорт. На Чебоксары есть утренний рейс, так что как-нибудь ночку скоротаешь, а утром сел в самолет — и, считай, дома! Но рейс-то есть, да вот билета для Сетнера Осиповича не оказалось уже на этот рейс. Ну ладно, потерпел, ночь на исход пошла, он вспомнил про кассы, а там уже очередь. Делать нечего, кто последний, ага, хорошо, я за вами. Стоят, стоял, ноги уже онемели, хоть падай. Наконец дотянулся до окошечка. Оказалось, билеты только на третий рейс! Выбирать уж не приходится, давай на третий, чтобы пусто было и тому, и другому, и пятому, и десятому! Вот он, передовой опыт, как достается…

Переждать, говорит, потерпеть… И переждал бы, да некогда: зябь вспахана, озимые посеяны, да надо картошку копать, план выполнять по молоку и мясу. А если бы спросили Сетнера Осиповича, что и как концентрировать да специализировать, он бы ответил точно и твердо: поставьте все конторы и всех начальников в строгую зависимость от дела, а не от разговоров о деле. Если бы Сетнеру Осиповичу дали волю, то первое, что сделал бы Сетнер Осипович, уволил бы немедленно Яштакова, начальника сельхозуправления просто отдал бы под суд!..

А внизу-то что творилось!.. Вдоль по Суре — он сразу узнал реку! — горели леса, горели на чувашской стороне, горели в нескольких местах, и белый дым широко растекался над землей. И сразу же подумалось о Шигалинских лесах: как там они? Не горят ли?!

Нет, сердце у Сетнера Осиповича не могло терпеть, не могло ждать, не могло мириться. Он даже с какой-то злостью поглядел на соседа-читателя, которого ничего, кажется, не интересовало. Такая сила была в его взгляде, что этот читатель почувствовал, что на него смотрят, и поднял свои глаза.

— Что, уже снижаемся? — спросил он, чувствуя недоброжелательность и не понимая причины.

— Да, — буркнул Сетнер Осипович, — скоро приедем. — И отвернулся, стал смотреть вниз, на землю, лежащую в синем жарком мареве и белых дымах. А самолет, казалось, как нарочно висит на одном месте.

19

Дима устраивал праздник, застолье в честь начала нового учебного года, в честь своего «знатного дяди» Алексея Петровича, и отбояриться от этого неожиданного мероприятия опять не было никакой возможности. Опять надо было есть, пить, рассказывать, что-нибудь смешное, шутить, стараться самому быть веселым, ласковым родственником. Все это уже начинало утомлять Алексея Петровича. И когда он вспоминал свое намерение посидеть за работой, разобрать бумаги, которые он захватил с собой, то ему сделалось досадно и тоскливо. Он чувствовал, что за эти несколько праздных дней со спаньем вдоволь, с плотной сдой и прогулками он сделался вялым и ленивым. «Надо бы сегодня поработать», — говорил он себе утром, уже заранее зная, что ничего из этого намерения не получится. А тут вот еще Дима устраивает праздник!..

Оказалось, что место его за праздничным столом рядом с Тамарой Васильевной, учительницей русского языка и литературы. Это уж он потом понял, что это устроено Лидой и Димой, чтобы, дескать, дядя Леша не скучал, а Тамара — девушка хорошая, да и человек интересный!

Как водится, сначала пошли безобидные анекдоты, всякие бытовые байки про неверного мужа или лукавую жену, которая то и дело бегала к соседу за утюгом, а через полгода муж нашел под кроватью целую дюжину утюгов.

Кроме Алексея Петровича., сестры Урик да зятя Афанасия за столом была одна молодежь, все учителя Шигалинской школы, хоть педсовет открывай, и вот Алексея Петровича удивило, что эта ученая молодежь прекрасно знает не только то, как жили их отцы-матери, через какие трудности прошли, сколько горя хватили, но знает и старинные народные обычаи, да получше их, стариков, знает!

— Вот хороший русский обычай — пить до дна! — сказал кто-то, а Лида вроде даже и обиделась:

— А свое застолье мы совсем забыли! Раньше чуваши как говорили? Пойду, мол, пить пиво, а не «пойду в гости». И пили только одно пиво. И в самом конце, на посошок, всем подносили по рюмочке водки. — И Лида показала свой мизинец с крашеным ногтем: вот какая, дескать, рюмочка. — Так, мама, я говорю?

Урик поскорее закивала, смутившись: так, так. Удивительно, Алексей Петрович не слышал о таком обычае, да и сестра кивала как-то механически, не думавши, а вот они, молодые, все точно знают. И соседка Тамара Васильевна тоже подтверждает:

— И я об этом слышала.

Детство и юность Димы, Лиды и их товарищей, таких же молодых, как и они, не отягощены воспоминаниями горя и бедности, чувством неполноценности, они везде свои — ив городе, и в деревне, везде хозяева положения, воля их свободна, мысль смела, и в их сознании и житейском обращении прекрасно уживаются и старинный народный обычай, и транзистор, и Белинский с Фейхтвангером. Эти молодые учителя могут тебе растолковать что угодно. Даже то, почему одни поэты или писатели становятся великими, а другие, пожив со своими птичьими песнями, умирают для общества еще при жизни, а тем более забываются историей. Так ведь и сказала: «птичьи песни»! Оказывается, Тамара Васильевна — очень серьезная девушка! Кого из классиков он любит — Пушкина, Толстого или Гоголя? А из современных? Лично она очень уважает Проскурина. Неужели Алексей Петрович ничего не слышал о Проскурине?! Не может быть! И о Бондареве?! Ах, о Бондареве слышал! Иван Бондарев? Кажется, не Иван, — неуверенно сказала Тамара Васильевна. Кажется, какое-то другое имя… Но это не важно, сказал Алексей Петрович. Ведь тут важно помнить не имя, а то, что он сочинил, если, конечно, сочинил что-то дельное. Впрочем, это равно и для всех: для столяра и плотника, инженера и рабочего. Но Тамара Васильевна с этим не согласна. Как можно судить о важности и достоинстве произведения современной литературы, если Алексей Петрович не читал ни Проскурина, ни Бондарева, ни других крупных художников слова, таких, например, как Носов, Алексеев, Иванов, и многих других.

— Кто? — спросил он. — Другие? У нас был плановик — Зосим Другой. Редкая фамилия, правда?

— Но интересно, что вы читали в последнее время, Алексей Петрович? — спросила Тамара Васильевна со снисходительным веселым смехом. — Мне кажется, у директора завода на уме только один план по выпуску каких-нибудь коленчатых валов.

— Про план вы точно заметили, — отвечал Алексей Петрович. — А читал я в последние года два-три только Кузьму Чулгася[5].

— Кузьму Чулгася? — удивилась Тамара Васильевна. — Не слышала. Нет, вы шутите?

— Да какие шутки! Прекрасный писатель, вашему Проскурину не уступит ни запятой!

Теперь она поняла, что он, конечно, шутит. Догадливая девушка, ничего не скажешь.

— Что касается Гоголя, то его монархические воззрения…

— Вот как, воззрения! Никогда не слышал про такие штуки.

— Руководители-практики, у которых на уме один лишь план, так отстают от современных знаний, что их просто жаль.

— Да, это бывает, согласен с вами.

Ну и так далее, все в таком роде.

А Лида лукаво переглядывалась с Димой и показывала глазами в их сторону: радовалась, наверное, что так ловко устроила, ведь Алексей Петрович очень оживлен и доволен своей соседкой. Еще бы! Тамара — такая красивая девушка, плечики узенькие, толстенькие, грудь торчком, да и сама серьезная, не какая-нибудь, с кем попало не позволит ничего лишнего.

— Что касается Дарвина!.. — подняла свой толстенький пальчик и строго поглядела своими серьезными зелеными глазами на Алексея Петровича.

— Будьте добры, Тамарочка, подайте вон ту бутылку. Вот спасибо. Так я слушаю вас. Миропонимание, говорите, монархическое было у Николая Васильевича?

— У какого Николая Васильевича?

— Извините, вы ведь уже про Дарвина!..

Надула свои пухленькие губки:

— Я чувствую, что вы надо мной смеетесь…

Пришлось со всей страстью уверять, что ничуть не смеется, что ему интересно, он ведь ничего этого не знал, а теперь знает, действительно, без знания всех этих современных материй трудно общение друг с другом, поэтому она должна извинить руководителя-практика и так далее. Кажется, она поверила ему, потому что лицо ее опять сделалось очень серьезно, она выпрямилась за столом, приготовилась говорить о Дарвине. Но тут Дима опять выскочил со своим тостом, пришлось пить…

Сестра Урик и зять Афанасий тоже посматривают в его сторону, видят, как оживленно разговаривает он со своей полненькой зеленоглазой соседкой, и чему-то нескрываемо рады. Чему же они рады? Ах, они ведь его жалеют, одинокого, брошенного неверной женой!.. Они стараются все сделать для того, чтобы одиночество не так тяжело было ему, не переживал, не убивался зря, не мучился, вошел в нормальную колею. Вот и с Тамарой Васильевной познакомили, очень приятная девушка, лет двадцать пять, не больше, полненькая, умная, интересные разговоры ведет, приятно, И всем хорошо, все рады-счастливы, вот и выпьем за наше счастье, выпьем и закусим.

— А вам нравится здесь работать? Не тянет в город? Ведь при вашем уровне!..

— Нет, — живо ответила она. — Я работала и в городской школе. Должна сказать, что здесь интереснее, у детей проявляется большой интерес к знаниям, чем в городе.

— Любопытное и глубокое наблюдение, — похвалил Алексей Петрович.

— Да, да и не спорьте! А родилась я в Шумерлях.

— Можно сказать, горожанка, а предпочла жить и работать в деревне. Что-то в народническом духе.

— А хотя бы и так! — с вызовом отпарировала она.

— Молодец! Ну просто молодец! — похвалил он. — И вот мой племянник Демьян — тоже молодец.

За столом уже было шумно, говорили наперебой, не слушая друг друга, а когда запустили магнитофон, то сестра Урик и зять Афанасий поднялись из-за стола. Пора было и ему освобождать место. Но в голове уже играло вино, и он остался сидеть за столом. Сидел, слушал разговорчивую Тамару Васильевну, но совершенно не вникал в ее рассуждения, сам что-то говорил, пытался шутить, так что Тамара Васильевна заливалась веселым смехом. А когда стали расходиться, он пошел провожать ее и сказал такую пошлость, от которой покраснел, как свекла.

— Томочка, — сказал он, — вы подарили мне такой прекрасный вечер, что я век не забуду.

Хорошо, что было темно. А она все приняла за чистую монету.

— Да что вы, — сказала она смущенно. — Я тоже…

Он не стал допытываться, что она хотела сказать, шел молча. Над садом взошла большая багровая луна, и в том месте, где она всходила, стояло какое-то мрачное, дымное зарево.

— Как пожар, — оказала Тамара. — Я так боюсь пожаров!..

Он промолчал.

А жила она, оказывается, в том самом двухквартирном школьном доме, в котором во время войны жили эвакуированные из Москвы две семьи.

— Вот я живу здесь, — и она показала пальчиком на темные окна.

Пропало то застольное оживление, при котором можно было говорить о чем угодно, и все было бы уместно, даже самые рискованные игривые намеки. Алексею Петровичу с трудом давалось всякое слово, поскорее хотелось остаться одному, лечь на свою узкую железную койку в беседке, закрыть глаза, а стоит закрыть глаза, как тебя понесет неведомым, но сильным течением памяти в прошлое, где еще живой Игорь, да и Дина тоже, и вся жизнь так прекрасна!..

— Если хотите попить чайку… — сказала она сдавленным от волнения голосом.

Он подавил невольную улыбку, сунул руки в карман и сказал:

— Поздно, у вас завтра первые уроки, вам надо хорошенько выспаться. Первое сентября — это очень важный день, верно?

— Да, — тихо сказала она.

— Отдыхайте. — И он пожал ее пухлый локоток, повернулся и медленно пошел прочь.

Утром опять его разбудило радио.

— Хотите опозориться беготней по лавкам-магазинам? — гремел строгий голос, который показался ему знакомым. — Целыми ящиками покупаете макароны! А того не знаете, что эти продукты нельзя долго хранить, макарон покрывается плесенью, в нем заводятся всякие жуки. Вот к чему может привести жадность. Но пора бы знать, все ведь грамотные, газеты читаете, засуха засухой, а государство никого еще в беде не оставляло. Я только что вернулся из Москвы, был в одном подмосковном колхозе, и могу доложить, что там никто ящиками макароны не покупает. А у нас вот находятся некоторые, бросают работу и едут в Шумерлю или в Чебоксары!..

Конечно, это был сам Сетнер, председатель, только он мог так говорить, так обличать своих односельчан. Оказывается, приехал. Приехал, наверное, вчера вечером.

— Некоторые начали таскать с поля солому, — продолжал Сетнер Осипович в динамике. — Правление опять предупреждает: если попадетесь, дополнительная оплата пропадет вся. Вы думаете, что ваша скотина зимой останется без корма? И нынче, несмотря на трудные погодные условия, дадим зерна, как и в прошлом году, и соломы. Сегодня бригадиры выделят лошадей для возки листьев из лесу, так что имейте в виду. Кто поедет в лес, чтобы с собой не брать ни спичек, ни папирос. Напоминаю еще раз: в такую жару и сушь дом — полено, а деревня — поленница дров. И сами остерегайтесь огня-пожара, а за детьми особо смотрите. Вор ограбит — что-нибудь да оставит, а пожар ничего не оставит. Понятно?

Тут, видно, Сетнер решил передохнуть и попить водички, как это делают ораторы, потому что в динамике щелкнуло, зашуршало и раздалась музыка.

Мы проехали поля,

Мы проехали поля,

Через полюшко пшеницы…

Голос у певца был домашний, приблизительный, должно быть, записали на магнитофон свою самодеятельность, а теперь по утрам прокручивают, радуют шигалинцев. Когда песня закончилась, снова возник голос Сетнера Осиповича.

— Товарищи! Напоминать часто — это нехорошо, но все еще есть люди, которые вынуждают вспоминать некоторые плохие слова. Вот Хелип Яндараев. Сколько раз мы говорили ему, чтобы он бросил пить, и на собраниях, и лично члены правления вели с ним беседы. Но ему все как об стенку горох. За гулянку во время жатвы юн уже лишил себя дополнительной оплаты. Так ему этого мало, он продолжает свое и сейчас уже сторожит лавку, когда все добрые люди идут на работу.

В динамике опять шипит, потрескивает — и начинается другая песня.

А голова после вчерашнего застолья болела, ломило все кости, так что вставать не было никаких сил. Алексей Петрович выключил репродуктор, хрипевший старыми песнями, и повернулся на другой бок. Значит, приехал Сетнер, подумал он и слабо улыбнулся, воображая его возле микрофона. «Некоторые плохие слова…» Оратор! За все он тут отвечает: и за Хелипа, и за урожай, и за нетелей… Председатель колхоза, голова, первый ответчик, как в семье — отец, старший брат…

А свои заботы казались так далеки!.. К тому же они в воображении освободились от той суеты, которая отнимает половину драгоценного времени, так что Алексей Петрович почувствовал нечто вроде нежной тоски к своему заводу, к разукрашенным въездным воротам, к гулким цехам, к шумным летучкам, к прохладным широким коридорам заводоуправления, где на лестничных площадках нестерпимо пахнет табачным дымом. Он повернулся на другой бок, но и на этом боку было не лучше: отчего-то вообразилась начальник планового отдела Людмила Тимофеевна, дама молодая, с пышными формами и откровенным подобострастием в красивых лукавых глазах…

Но все эти сны наяву разрушил Дима. Оказывается, они с Лидой ждут его завтракать! Волей-неволей пришлось подниматься.

Стол был накрыт в просторной кухне. Нигде никаких следов вчерашнего застолья, все чисто, все прибрано и вымыто, как будто здесь вчера не жарили и не пекли целый день. На распахнутом окне свежий утренний воздух парусом надувает легкую тюлевую штору. Можно подумать, что в доме всю ночь работали добросовестные домработницы.

И опять надо было есть: в красивой рыбнице из цветного красивого стекла лежала аппетитная толстая селедка, в особой тарелочке — кругляш только что спахтанного масла. Масло источало удивительный тонкий запах, от которого Алексей Петрович уже и отвык. Наверное, принесла сестра, нарочно сбила масла для брата и принесла к завтраку. Бутылка сухого вина «Медвежья кровь», помидоры, такие налитые, надутые, словно вот-вот треснут и брызнут соком. А в самом свежем воздухе плавал тонкий запах пельменей и тушеного мяса.

В кухню спустился Дима — в белой рубашке с галстуком, в отутюженных брюках. Да, ведь сегодня первое сентября, первый день занятий в школе, день первого звонка, линейка — и все такое. Лида тоже успела причесаться, и Алексей Петрович видел, что стоит ей сбросить широкий красный передник с белой каймой понизу, как из заботливой хозяйки, занятой приготовлением завтрака, она превратится в строгую учительницу, перед которой будут благоговеть не только первоклашки, но и их родители. Как это у них все просто и красиво получается! И громадный дом, и ребенок, и сад-огород, а вот оделись, причесались — и не то что кухней не пахнет от них, а даже и не подумаешь, что они чем-нибудь и занимаются, помимо высших педагогических материй.

— Ну и как? — спросил Дима с той снисходительной и лукавой улыбочкой, с которой обычно спрашивают мужчины друг у друга после веселого гуляния, разумея под этим «ну, как?» ту завершающую, интимную часть вечера.

Он сразу понял вопрос племянника, но этот фривольный тон не понравился ему. К тому же Дима своим вопросом как-то сразу уронил себя с той высоты, куда его только что вознес сам Алексей Петрович. Оказывается, несмотря на отутюженные брюки, роскошный дом и хрусталь, Дима оставался все таким же простоватым, невоспитанным парнем. И, чтобы скрыть свое огорчение и отвести всякие возможные разговоры на эти темы, Алексей Петрович сказал серьезно:

— Поздравляю вас обоих с началом нового учебного года.

Но ни Дима, ни Лида не захотели принимать такого тона. С лукавыми улыбочками они ждали, как он скажет о том, что их прежде всего сейчас волновало и составляло главную прелесть нынешнего утра: Тамара Васильевна, Тамара!.. Судя по всему, они воображали бог знает что.

— Какая вкусная селедка, — сказал он, нарочно потирая руки, точно был очень голоден.

— А Тамара… — начала было Лида с огорчением.

— Тамара Васильевна тоже очень интересная женщина, — сказал Алексей Петрович. — К тому же очень умная.

— Девушка, — поправила Лида и вспыхнула. — Ведь мы с ней вместе учились на одном курсе и жили в одной комнате, — пустилась она в объяснения. — Мы с ней и сейчас дружим…

— Ну что ж, очень хорошо, я рад за вас, — сухо сказал Алексей Петрович, и Лида, кажется, надулась, замолчала. Видимо, и Дима понял наконец-то всю неуместность таких разговоров с Алексеем Петровичем и смущенно молчал.

Так и ели молча.

Может быть, молчание бы и продолжалось, но явился гость — Сетнер Осипович. Вошел он без стука, как обычно и входят в деревне гости, чуть постоял у двери, осматриваясь и оценивая по привычке ситуацию.

— Богатым вам быть, к завтраку пришли, садитесь! — засуетилась Лида. Все-таки она была здесь хозяйка.

— Ну, а вас с праздником, — сказал Сетнер Осипович, пожимая руки Лиде и Диме, а сам косил глазом на Алексея Петровича. — В школу нынче не смогу прийти, Геронтий придет к вам, речь он приготовил, речь хорошая, так что не волнуйтесь. — И тут уж к Алексею Петровичу — Ну, здравствуй, гость дорогой! — Они обнялись с каким-то искренним радостным и легким чувством, как братья, встретившиеся после долгой разлуки. — Честное слово, не ожидал, что все же соберешься приехать, не ожидал! А за цемент да за железо спасибо, но об этом потом, потом! Давай, хозяин, угощай! — распорядился он, а лицо его радостно сияло. А когда Дима потянулся к бутылке, остановил — Оставь на вечер. В Шигалях говорят: с утра пьет только Хелип Яндараев. Вот вечером мы с Алексеем поможем тебе опорожнить ее. Пельмени — вот это дело!..

Но его распирали новости, заботы, он желал поделиться всем этим с Алексеем Петровичем, так что за разговорами о своей поездке в подмосковный колхоз забывал и о своих любимых пельменях.

— Нет, все-таки ездить надо! — как будто споря с кем-то, говорил он. — Хорошее, плохое — все надо видеть. Когда видишь то и другое и понимаешь что тут и к чему, легче жить, легче находить свой путь!..

Как всегда, он был уверен в правоте своих слов. Удивительное, счастливое свойство, если оно дано умному и чуткому человеку. Если же уверенность такая дана человеку недалекому, ограниченному, то ничего, кроме беды, от него не дождешься.

— Космонавты живут в космосе по полугоду, технический прогресс так шагнул, что и сравнить не с чем, но свинина, к сожалению, получается все тем же способом, что и тысячу лет назад: способом выращивания из маленького поросенка десятипудовой свиньи! Отсюда получается — что, ну-ко, товарищи педагоги, скажите?

Дима снисходительно улыбался.

— Вот то и получается: в космос летаем, все науки превзошли, а путного навозохранилища или чего-нибудь в этом роде построить не умеем!

— К месту оказано, — заметил Дима с тонкой усмешкой.

Впрочем, пора было и закругляться.

Но судя по всему, у Сетнера Осиповича на сегодняшний день были серьезные намерения относительно своего шефа — он взял Алексея Петровича под руку, и так вместе они вышли на улицу.

— Я с этим делом голову сломал, Лексей, — признался он, и в его голосе прозвучала искренняя растерянность. — Ума не применю своего, что делать?.. В навозе тонем и ничего лучше, кроме пушки, не можем придумать!..

— Да, видел я твои свинофермы…

— Вот, вот, они сидят у меня в печенках!

— Впрочем, стоят они весьма удобно — на склоне.

— Вот то-то и оно — склон-то к Цивилю! Запоганить речку нашу не хочется, вот что!

— Разумеется, — сказал Алексей Петрович. — Это само собой. Но на склоне можно удобно расположить отстойники, вот и все. Гляди сюда. — Он сломил прутик ветлы и стал чертить на дорожной пыли, объясняя — Вот склон, километра два, а то и больше, расстояние хорошее. Вот первая траншея, вторая, понял?

— В этом что-то есть, — согласился Сетнер Осипович.

— Но нужно, чтобы все это рассчитали специалисты.

— В этом что-то есть, — повторил он, словно бы и не слыша Алексея Петровича. — Что-то есть…

20

Единственное, что он хотел показать ему в своем колхозе немедленно, это закрома. Он и сам не был там уже с неделю, и вот сейчас шел туда с каким-то нетерпением, так что Алексей Петрович едва поспевал за ним, ходко и мягко шагавшим на своих коротких крепких ножках.

— Да, ученых людей много, институтов много всяких, проектных организаций тьма, а вот толкового проекта или хотя бы хорошей идеи, хорошей дельной мысли днем с огнем не найдешь! — говорил между тем Сетнер Осипович и коротким, энергичным взмахом кулака стукал по своей ладони, точно печати ставил.

— Ну и ну, — сказал с осуждением Алексей Петрович, — тебя послушать, так одни только председатели колхозов дело делают, а все другие баклуши бьют.

— Бьют не бьют, а решетом воду таскают, вот что! При этом и сами считают, и другим внушают, что эта ихняя работа полезна и просто необходима! За это под суд отдать мало!

— Под суд, — засмеялся Алексей Петрович, — Так, знаешь, многих под суд отдавать придется, никаких судов не хватит.

— Да как же не под суд, если от иного ученого не только никакой пользы государству, а один вред и убыток! То начинаем по всей стране хвататься за выровненную зябь, то остаемся без единого гектара паров, то ликвидируем травы и луга, а потом, когда остаемся без сена, кричим «караул» и даем обратный ход: нужны пары, нужны травы! А вот скажи ты мне, кто за эти неисчислимые потери из ученых ответил перед народом хоть один раз? Нет, никто не отвечал, не помню, не слышал… — Сетнер Осипович сердито замолчал. Но долго не мог он молчать, многое, видимо, накопилось в его душе. И начал он вроде бы спокойно, глухим голосом, но с каждой минутой все распалялся. — Вот специализация и концентрация. Дело само по себе хорошее, но зачем разводить опять ту ненужную спешку?! Махнуть бы рукой, да вот характер окаянный, не дает покоя! Ну, я дождусь, дождусь, Яштаков мне шею свернет! — Сетнер Осипович неожиданно рассмеялся. — Он ведь как про меня всем в уши дует? «Ветлов, говорит, это фигура темная!» Вот мерзавец! Знает, знает, как ударить! В делах он слаб, прямо сказать, глупый человек в делах, а вот опорочить кого, языком побрякать или солому жечь, тут он мастер. А кому веры больше, мне или ему? Нет, ты скажи, скажи! — приступил он к Алексею Петровичу, даже дорогу ему заступил, встал, словно скала, плечо даже вперед выставил. — Что, не знаешь? Вот так-то… Конечно же Яштакову, — уныло согласился сам с собой Сетнер Осипович и, понуря голову, пошел дальше. — Ведь это он болеет за районные месячные и квартальные планы, это ведь он ночей не спит, думая, чем кормить скотину. Он, Яштаков! А когда в районе случится что-либо, где будет этот Яштаков? Он опять в первых рядах — с пеной у рта будет обличать меня в консерватизме, потребует выговора, исключения из партии…

Алексей Петрович улыбнулся и покачал головой.

— Ты, Сетнер, неисправимый максималист, — сказал он. — Но вот что я замечаю…

— Что такое? — насторожился Сетнер Осипович и, нахмурив брови, подняв лицо, строго и выжидательно смотрел на Алексея Петровича. — Что такое, а?

— Замечаю, что чем больше ты ездишь да смотришь, тем тверже твой голос и смелее соображения. Смелая мысль — это, конечно, хорошо, но все-таки откуда у тебя такая самоуверенность? Ведь раньше ее, как я помню, не было…

— Откуда, говоришь? — брови его взлетели, он опять стукнул кулаком по своей ладони, точно поставил печать. — Откуда? А вот откуда, вот, смотри! — И он показал на ряд приземистых кирпичных строений под железными крышами. — Пойдем, покажу я тебе, откуда у крестьянина берется самоуверенность!..

В первом строении ворота были распахнуты, такие же ворота были и на другом конце, так что они вошли как в туннель. По прохладе, по непередаваемому запаху Алексей Петрович сразу понял, куда он вошел. Он бы об этом сказал с закрытыми глазами, не видя по обеим сторонам полных сусеков пшеницы. Пол бетонный, чистый, ни единого зернышка, а сусеки подняты над полом, сухо, прохладно… Да, ничего не скажешь, этим можно гордиться, можно показывать.

А хозяина просто распирало от гордости.

— Все это нынче раздадим колхозникам, — похвалялся он громким внятным голосом, и эхо раздавалось гулко по всему окладу. — Пусть не ноют и засуху не вспоминают!..

Алексею Петровичу вспомнилось, как до войны у них в амбаре был тоже полный сусек пшеницы, и когда отец входил, то трогал ладонью зерно, гладил, будто ласкал, а потом, погрузив ее до локтя, выхватывал горсть и долго мял, подносил к лицу, рассматривал чего-то, нюхал… А так и он, мальчишка, любил упасть на этот полный сусек, кинуться как в воду и лежать, слыша сухой хлебный запах чистого зерна!.. Но в первый же год войны много зерна отдала мать в счет сельхозналога, а потом на покупку танковой колонны «Колхозник». После этого в ихнем амбаре хлеба уже и не бывало, а то, что зарабатывала мать, умещалось обычно в двух мешках, они стояли в сенях, пока не приходило время везти их на мельницу.

Во втором зернохранилище тоже была пшеница, по виду она показалась такой же, как и в первом, но Сетнер Осипович зачерпнул горсть, потер, понюхал с наслаждением. пересыпал из ладони в ладонь, определил:

— Мироновка, озимая, самая наша пшеничка!

А на ворохах зерна весело чирикали воробьи, да так весело и азартно, будто справляли свадьбу.

— Все ваше зерно съедят, — сказал Алексей Петрович.

— Пусть едят, — беззаботно ответил Сетнер Осипович и подмигнул. — По крайней мере в город не улетят!

— Разве у тебя людей мало? Не хватает рабочих рук? Ну, знаешь?..

— Да люди-то есть, да ведь мне не просто люди нужны, а толковые, умные, смекалистые ребята. Такие, как Хелип Яндараев, мне особенно и ни к чему.

В следующем хранилище был овес и горох.

— А вон в том ячмень, — указал Сетнер Осипович еще на одно точно такое же строение, ворота которого тоже были распахнуты настежь. — Ну так вот, теперь скажи, есть у меня причина быть уверенным в своей правоте? Молчишь! То-то и оно. А свои семена, — вдруг добавил он, славно вспомнив самое главное, — свои семена мы храним вон в том деревянном амбаре. Не сыреют и зимой.

— Да, живешь богато, — согласился Алексей Петрович. — С таким богатством и я бы высоко голову держал! — Он засмеялся и потому что маленький Сетнер Осипович был ему только до плеча.

— Ты вспыльчивый, нетерпеливый, не жалеешь себя, — ласково продолжал Алексей Петрович. — Подучиться бы тебе немножко дипломатии.

Нет, не то он говорит, совсем не то, и Алексей Петрович с огорчением замолчал. Странное дело, впервые он попал в подобное затруднение. Впрочем, он и раньше, в прежних разговорах с кем бы то ни было, старался избегать посторонних тем, полагая все это чем-то необязательным, второстепенным, ка к рассуждения об охране природы или о статье на моральные темы. Он был убежден, что для человеческого счастья и удовлетворения достаточно быть компетентным в своей области, исправно делать работу, то есть быть хорошим, исполнительным специалистом, а все остальное — мелочи, они приложатся сами собой. Но вот оказывается, что рассуждения об охране природы имеют отношение к твоей родной речке, к родному дому, а проблемы сельского хозяйства — это твой друг Сетнер, в свои неполные пятьдесят уже похожий на старика, это твоя сестра Урик с зятем Афанасием, это Хелип Яндараев, Юля, «Героиня Анна»… Племянник Дима. Да что — Дима! Что — Сетнер! Разве сам он не почувствовал, как твердая, казалось бы, почва закачалась и ушла из-под ног, как только обрушилось на него это горе — Игорь, а потом и Дина?! Оказывается, даже если ты хороший хозяин своего дела, то это не значит, что ты еще хозяин своей жизни, своих чувств…

Алексей Петрович стоял, опустив голову, смотрел себе под ноги, видел пыльные, мятые брюки Сетнера, поношенные домашние тапочки на его ногах…

— У меня, Лексей, в этом году наступил тринадцатый месяц луны, — сказал Сетнер Осипович, глубоко вздохнув. — Сам не знаю, или на работе устал, износился, или же умом свихнулся, или вот эта засуха проклятая на меня так действует, сам не пойму, но со мной что-то происходит… — Он грустно улыбнулся и помял свои короткие пальцы. — Ты ведь знаешь, раньше у нас, чувашей, год ведь был в тринадцать месяцев. Старики говорили, бывало: если беды приходят на тринадцатый месяц, то есть в самом конце года, то будущий год будет счастливым. Верно?

Алексей Петрович согласно кивнул:

— Есть и другая поговорка: в засушливом году тринадцать месяцев.

— Если бы мне было дано две жизни, то одну я, так и быть, потратил бы на все глупости, на Яштаковых там разных, а уж другой бы своей жизнью распорядился по своему разумению. Но вот беда, жизнь-то у меня только одна… — Он с шумом вздохнул и продолжал — Прости, Лексей, что-то я расклеился совсем. Горя у тебя раз в десять больше моего. Понимаешь, не с кем мне здесь поделиться тем, что на сердце лежит. Все мы здесь заняты суетой, текучкой, в этом плане живем и говорим, только в этом плане друг друга и воспринимаем. А с тобой я, видишь ты, совсем распустился, развесил нюни!..

— А что же ты в тапочках-то ходишь, председатель! — засмеялся Алексей Петрович.

— Да ничего, — отмахнулся Сетнер Осипович, — пускай, ноги хоть отдохнут, все до мозолей стер в этой командировке. Пойдем вот сейчас ко мне на обед, ты ведь у меня не бывал давно, Нарспи и то нынче вспоминала: обиделся, что ли, говорит, на нас Лексей? — И засмеялся весело, как ни в чем не бывало. — И никаких возражений не желаю слушать!..

21

В детстве мы все завидуем старшим братьям: их жизнь кажется нам интересной, значительной. Алексей Петрович хорошо помнил, как два его старших брата до войны играли в спектаклях, пели в хоре, танцевали. Просторный клуб в Шигалях по вечерам был переполнен. Но малых ребятишек туда не пускали: у дверей дежурили парни с красными повязками на рукавах и со значками на груди — «КИМ», «Ворошиловский стрелок». О, какую зависть вызывали эти значки!..

Ребятишкам оставалось одно: смотреть за играми взрослых парней в окна. Но окна в клубе были высоко. Приходилось прикатывать чурки, класть на них доски. Парни и девушки на сцене играли свои роли в гриме, с приклеенными бородами и усами, не в своей одежде, но Алексей все равно узнавал своих братьев. Когда старшего брата Анатолия взяли в армию, Алексею было девять лет. Как раз вскоре началась финская война, Анатолий воевал там и вернулся оттуда раненный в руку и с медалью «За отвагу». Это была первая боевая награда в Шигалях, кто только не приходил поглядеть на эту медаль!..

В клуб они попадали только по большим праздникам: пели перед родителями в школьном хоре. И в Новом году на два дня отдавался в их распоряжение: играли-веселились у большой елки, получали из громадного мешка Деда Мороза холстяные мешочки с подарками: там было всего понемножку — печенья, конфет, пряников…

А первыми комсомольцами в Шигалях были Узяп и Педер. Это были друзья не разлей-водой. Поженились в один и тот же год, и дети у них родились в одно время. Узяп, а по-другому сказать — Осип, назвал своего сына Сетнером, а Педер дочь свою назвал Нарспи. Тогда они оба знали наизусть поэму Константина Иванова «Нарспи», читали главами со сцены, так что в честь героев этой славной поэмы и назвали своих новорожденных первенцев.

— Пусть мой Сетнер будет самым счастливым человеком в новой советской жизни! — сказал Узяп.

— Пусть моя Нарспи сама выбирает своего возлюбленного, когда вырастет, а со стороны родителей ей не будет никакого запрета, — сказал, как поклялся, Педер.

И вот все детство ребята их так и дразнили: «жених да невеста». И потом в школе дразнили, сочиняли даже обидные частушки:

Нарспи и Сетнера

Надо закрыть в баню,

А чтоб не умерли от жажды,

Дать мочу кобылью.

Сорванцов спасало равнодушие Сетнера. Да и то как-то не стерпел. Кажется, это было еще в классе четвертом, допекли бедного Сетнера — он и схватил не на шутку обидчика за грудки:

— Нарспи самая красивая девочка в школе, понял? И она любит меня, а я люблю ее, понял? А тебя кто любит?..

Не вернулся с войны Узяп, председатель колхоза, не вернулся и друг его Педер, колхозный бригадир. На долю Сетнера и Нарспи выпало тяжелое детство. Но ни эти трудности, ни насмешки ребят, ни колючие частушки, ни само время не охладило их дружбы. Нарспи дождалась Сетнера из армии, они поженились, и вот Нарспи родила на белый свет двойню — двух мальчиков. А год спустя еще двойню — и опять двух мальчиков.

Алексей Петрович не видел Нарспи давно, может, лет пять, и теперь с непонятным волнением ждал встречи. Она, конечно, не удержится и тоже начнет жалеть его: как же, ведь одинокий, брошенный, несчастный!.. Впрочем, и раньше, когда он бывал в гостях у Сетнера, он поражался атмосфере согласия, какая царила в доме друга. Не слащавое сюсюканье, цену которого так хорошо знал Алексей Петрович, не торжество силы сильного или лукавой лести слабого, нет, в семье Сетнера могло даже поразить и грубоватое обращение, но в этом кажущемся грубоватом обращении его к ней или Нарспи к Сетнеру слышалось бесконечное доверие, как будто их не могло разъединить ничто, кроме смерти.

Но когда пришли к Сетнеру, то дома никого не оказалось. Дом у председателя был новый, просторный, бросались в глаза широкие половицы, из таких же широких плах был и потолок. В зале на стене висели четыре портрета — сыновья Сетнера и Нарспи.

Алексей Петрович пошутил:

— Отстал ты, Сетнер, отстал! Твои колхозники ставят каменные хоромы, а ты живешь в деревянном доме!

— Кому что нравится, — ответил он на эту шутку, как всегда, спокойно, так что и шутить как-то не хотелось — ведь все равно его не поймешь. — Стройка — она как зараза, вот у нас в Шигалях все этим заразились — строить! — И он засмеялся своим радостным, заразительным смехом. — Садись давай, я сейчас живо соображу что-нибудь закусить.

Веранда, где они были сейчас, казалась самым обжитым и уютным местом в доме: большой стол, широкий диван, стулья, холодильник, газовая плита… Но не удалось похозяйничать Сетнеру: стукнула калитка, послышались легкие быстрые шаги…

— Вот и Нарспи! — воскликнул Сетнер.

А Нарспи во дворе сказала:

— Эй, Сетнер, ты и птиц не накормил?

— Я сам еще не обедал, — отозвался с веранды Сетнер.

— Себя-то ты не забываешь, а о скотине и не подумал!

Алексей Петрович засмеялся.

Тотчас на пороге появилась и сама Нарспи — в белом, низко повязанном, платочке, в цветастом платье без рукавов.

— У нас гости… — сказала она со смущением, а руки уже оправляли передник. Но тут она узнала Алексея Петровича, всплеснула руками: — Олеша! Ой, Алексей Петрович!..

Рука у Нарспи была крепкая, с царапинками на запястьях, и принесла с собой запах хмеля и солнца.

— А ты все моложе да красивее, — не удержавшись, сказал Алексей Петрович, глядя в радостные синие глаза Нарспи. И верно, она была все так же стройна, как и лет десять назад. Только в бедрах раздалась.

Залилась румянцем, засмеялась, прикрывая рот рукой.

— Вот как ты гостей встречаешь! — нарочно сердито напустилась она на Сетнера. — И стол чистый, ничего не готово!.. Я ведь Олеша, не раз собиралась к тебе приехать да пожаловаться на него, сил моих никаких нет!..

— Да что такое?

— Совсем испортился. Ночами не спит, глотает таблетки всякие, тот у него не такой да этот не по нему, и сам весь издергался. Ведь так и заболеть недолго. Ты бы, Олеша, поучил его маленько, поругал бы…

— Вот вы сейчас вдвоем на меня и напуститесь!

— Еще улыбается!

— Ты видишь, какой у меня народный контроль!..

А между тем опять готовилось застолье; Сетнер вытаскивал из холодильника разные свертки и баночки, Нарспи разожгла плиту и застучала сковородками. Алексей Петрович пробовал остановить эти приготовления, но разве остановишь ливень, рухнувший с неба после удара молнии?

Оказывается, Нарспи и сама хочет есть!

— На хмельнике всегда хочется есть, — добавил Сетнер.

— А ты бы пришел на хмельник-то! Народ волнуется: урожай нынче не тот, много не заработаешь, как в прошлом-то году, а трудов-то поболее. Вот и хотят люди, чтобы прибавили. И они правы: столько пришлось повозиться с этими поливными трубами!..

— Знаю, знаю, разберемся на правлении с этим делом. Думаю, увеличим процентов на двадцать, но не больше. Так и передай. Да я сам нынче приду к вам на хмельник.

И вот стол уж-e заставлен всякими тарелками с закусками, стаканами, рюмками, и Нарспи приказывает садиться. Ей ведь некогда, она торопится, нужно и свою скотину накормить-напоить да бежать в бригаду работать — хмель убирать.

— Мой муж мясо очень любит, а вот ухаживать мне приходится.

— Ты давай, мать, не вали с больной головы на здоровую. Я тебе сколько раз говорил: зачем три десятка индеек завела? Да куры, да два кабана!

— А кто говорил, что мы с тобой должны подавать пример другим и держать свой скот, а? И от этого примера я не хуже тебя устала. Давай вытащи шампанское.

— Да что вы! — взмолился Алексей Петрович. — Помилуйте!..

— Ничего не случится. В кои годы раз приехал, и чаем, что ли, буду угощать!

У Нарспи много не посамовольничаешь, вот так, и Сетнер, подмигивая, вытаскивает из холодильника бутылку шампанского. За едой, за всякими хозяйственными разговорами Алексей Петрович замечает, что Нарспи нет-нет да и посмотрит на него своими пронзительно-синими глазами. Как будто выпытывает, счастливо живет он или нет. И хотя Алексей Петрович был оживлен, смеялся, шутил с Сетнером, взгляд этих синих глаз проникал, как ему казалось, в ту тихую тоску, которая настойчиво жила в его душе. И он нарочно не давал передышки разговорам, чтобы не спросила Нарспи чего-нибудь такого, на что трудно было бы ему отвечать с этим вот внешним оживлением. И он спрашивал Сетнера об урожае на хмель, сам рассказывал о том, что в обкоме готовится большое постановление бюро по шефской помощи селу и, как он чует, эту помощь предложат увеличивать. Нарспи слушала все это с каким-то снисхождением, наклонив голову. Наконец опять заговорили о засухе, о высохшем Цивиле, о том, что раньше по Цивилю от Шигалей до Норусово было восемь мельниц, восемь запруд, а нынче нет ни одной.

Это была самая больная тема для всех троих. То, что Цивиля сейчас нет, Цивиль пересох, угнетало их так, что они даже внезапно замолчали и так сидели, точно не знали, что же теперь будет и что они должны делать?

— В одном месте начали, — сказал наконец Сетнер. — Но нынче вряд ли плотину закончат, подрядчик слабый. А готовы проекты еще на три запруды, но если так дело пойдет…

Теперь везде по берегам Цивиля культурные пастбища, их надо поливать, поливать надо и хмель, и картофель, значит, нужна вода. А кроме того, нужно еще и уметь поливать. Этому делу надо учиться у узбеков. Они мастера поливать. И расход воды маленький. А мы зачастую льем, льем, а толку нет.

— Нынче из прудов всю воду выкачали, — сказала Нарспи. — А случись пожар, воды в прудах нет.

— Да, — сказал Сетнер, насупив свои выгоревшие брови. — Надо каждый день по радио не забывать предупреждать. Сейчас такая сушь, что все может случиться. Да и недаром говорят и верно говорят — в засушливом году тринадцать месяцев. Прав ты, Алексей.

Нарспи поднялась, ей пора было идти на хмельник.

22

Алексей Петрович проснулся, как будто кто его окликнул. Но крутом было тихо, сквозь легкую тюлевую занавеску видно черное звездное небо. Ветерок шелестит сухими листьями на яблоне. Ночь. Кажется, только уснул, еще и солнце не зашло, а уже ночь. Правда, на часах только десять, но ведь уже осень, темнеет рано.

Он встает и выходит в сад. Из окна Диминого кабинета на втором этаже падает широкой полосой свет. Жухлые листья яблонь и вишен в этом свете блестят жидким золотом.

На улице пиликнула гармошка и смолкла. Наверное, гармонист неопытный, не сумел сразу взять верную ноту.

Алексей Петрович выходит за калитку и садится под ветлой на скамейку. По улице горят на столбах редкие фонари, но густая листва ветел загораживает свет.

Гармошка где-то на другой стороне улицы, в темноте и не разглядеть. Никак мелодия не получается твердо. Даже не поймешь, что он и пытается подобрать. Кроме того, приглушенные смешки, голоса, они, видно, мешают гармонисту. Наконец он взялся за более привычную мелодию — заиграл частушку. Совсем Другое дело. И тотчас насмешливый ломающийся басок запел:

Моя милка заболела,

Ничего не кушает!..

Судя по голосу, этому певцу лет шестнадцать — семнадцать, не больше. В эти годы и приходит настоящая первая любовь. И когда так влюбишься, свою нежность пытаешься скрыть вот в такой неуклюжей песне. Конечно, по-настоящему счастливый человек никогда не кричит о своем счастье, но… Молодость наивна, она не внемлет поучениям старших — все это мимо ушей, молодость не принимает всерьез ни ошибок, ни мудрости своих отцов, каждое новое поколение на земле идет своей дорогой.

Шигали спят уже, во всей улице светятся три-четы-ре окна. Проулком можно выйти и на Верхнюю улицу, как раз к дому «Героини Анны», и оттуда посмотреть, есть ли свет у Юли. Если она спит, то он вернется тем же путем.

Над темным колхозным садом висит тонкий серп молодой луны, пахнет скошенной люцерной, и в сердце такое молодое волнение, что Алексей Петрович кажется себе молодым пареньком, студентом, торопящимся из Норусова в Шигали, — ведь поезд в Пинеры приходил тоже ночью…

Он усмехается и говорит себе:

— Совсем ребенком стал!..

Свет у Юли в доме горел только в боковом окне, а все три окошка на улицу были темны. Алексей Петрович постоял с минуту, осмотрелся, потом решительно толкнул калитку и вошел во двор. Но тут, кажется, и кончилась вся его решимость. А вдруг кто-нибудь есть у Юли? Разве она обязана сидеть и ждать его?! Но и уйти сейчас он не мог. Ведь вполне может быть, что она ждет именно его… Вот так воображаешь себя молодым, решительным, смелым, а на самом деле ничего, кроме старческой рефлексии, уже и нет… Так укорял себя Алексей Петрович, стоя под окном, в котором горел свет, и не решаясь взобраться на пустую кадку и заглянуть в это окно.

Да, кадка пустая, надо только ее перевернуть вверх дном и встать… Точно так заглядывали когда-то с ребятами в дома, где парни и девушки устраивали посиделки, хватались за раму, чтобы не упасть, но всегда срывались, падали, поднимали возню, какой-нибудь парень обязательно вылетал из избы на этот шум, а они — врассыпную по темным углам, как воробьи…

Но не успевает Алексей Петрович взлезть на кадку и посмотреть, чем занята Юля, как окно над ним распахивается, и он, точно воришка, пойманный на месте преступления, далее приседает с испугу, надеясь остаться незамеченным.

— Леша! — вскрикивает Юля с удивлением. Это вылетело у нее так безотчетно, что она даже испугалась, побледнела, а когда разглядела, что это действительно он, засмеялась мелким нервным смехом. — Леша, ты чего здесь делаешь?

Смех получается какой-то чужой, деревянный, кажется, Юля Сергеевна вот-вот заплачет.

— Леша, разве для тебя нет двери?

— Но дверь у тебя заперта…

— Разве нельзя постучать?

Она в строгом зеленом платье, косы уложены на голове короной, на ногах белые туфли… И все так же стройна, красива, со строгостью в глазах, отчего и раньше казалась недоступной.

— Иди, я открою тебе…

Когда он подходит к крылечку, то дверь уже открыта, Юля стоит у порога, прислонившись к косяку, лицо ее белеет, руки на груди скрестила, словно озябла…

— Почему ты так поздно?

Наверное, она собралась куда-то или кого-то ждет, ведь и это платье, и туфли…

— Шел мимо, вижу, свет у тебя, — говорит Алексей Петрович с виноватой улыбкой. — Извини…

— Да что ты, я очень рада, пойдем в дом, я приготовлю ужин!

Он берет ее за руки и не пускает.

— Я не хочу есть, Юля, не надо ничего, постоим лучше здесь, не беспокойся!..

— Разве так отпущу тебя, не пригласив за стол?

— Нет, нет, ради бога! Я только целыми днями и знаю, что завтракаю, обедаю да ужинаю по нескольку раз. Давай постоим здесь…

Руки у нее крепкие, шершавые, ведь дома приходится заниматься хозяйством, работать на огороде…

— Анну проводили?

— Да, проводили, уехала…

Помолчали. Тут он вспомнил, что она говорила еще и о племяннике.

— И племянника проводили?

— Юру? Да, проводили…

Взглянули друг на друга и улыбнулись, как будто поняли всю ничтожность таких разговоров сейчас, когда наконец-то увиделись, стоят рядом, и никого вокруг, никого, ни единой души…

— Леша, знаешь…

— Что?

— Я никогда не радовалась чужому горю…

— У тебя доброе сердце, Юля.

— Но когда Сетнер Осипович сказал, что у тебя… что вы разошлись, я обрадовалась.

— Ты всегда была искренней, Юля, ты всегда говорила то, что было у тебя на уме.

— Потому про меня и говорят: «Злая, старая дева», — Она опять засмеялась неестественным смехом.

— Не знаю, я не слышал такого. Это ты сама про, себя придумала.

Она вздохнула, помолчала и неожиданно горько, тихо:

— Вот, ты опять первый открыл мой секрет!..

Он в порыве внезапных нежных чувств обнял ее и поцеловал в волосы, в тугие косы на голове. Но тут же и почувствовал, как твердые сильные руки уперлись ему в грудь, и он отпустил Юлю. Так они стояли на крылечке друг против друга и не знали, о чем говорить, что делать. Как будто все, что можно было сделать и сказать друг другу, у них уже было сделано и сказано. Раньше в это почему-то не верилось, воображалось, что та их первая любовь бесконечна, чувства так же свежи и сами они верны этим чувствам. Бывало, в студенческую пору шутили: подарят какому-нибудь имениннику громадный сверток, он и надеется, что там бог весть что, а начнет разворачивать, а там бумага, одна бумага, и только где-нибудь в самой середке завернута безделушка, соска или еще что-то дешевенькое, такое не соответствующее первоначальной надежде. «Наивный мальчишка, — укоряет себя Алексей Петрович. — Прошлое не возвращается, об этом знает каждый…» Он смотрит на ее белые туфли и говорит:

— Прости меня. Юля…

— Да за что, Алеша? Я с тобой не грешила, у тебя нет вины.

И говорит она об этом даже с какой-то гордостью. Чем она гордится, бедная!

— А помнишь, как ты приезжал в деревню с молодой женой? — спрашивает она вдруг.

— Как же не помнить… — Однако в памяти Алексея Петровича возникают какие-то смутные картины, да и то он не уверен, этот ли случай имеет в виду Юля, ведь все так давно было, и ничего интересного.

— Тогда я пришла к Анне. Вы вышли на улицу и сели на скамейку. Тогда я долго смотрела на вас в окно, а потом побежала на гумно. Мне так хотелось умереть. «Для чего я буду жить на земле без него?» — думала я. Анна меня нашла и помаленьку отвлекла всякими разговорами, утешила… — Она помолчала с минуту и продолжала — На другой день ты поехал зачем-то в Шумерлю. Анна зовет меня: пойдем посмотрим на молодую. И мы пошли. Не дура ли я была?!

— И что же, посмотрели? — Алексей Петрович почувствовал, как забилось при этом сердце в груди.

— Посмотрели. Платье мне понравилось.

— Платье? — удивился Алексей Петрович. В нем даже что-то вроде обиды всколыхнулось, обиды за Дину.

— А зубы… — сказала Юля и, усмехнувшись, замолчала.

Зубы? Что же, у Дины нормальные зубы, правда, мелкие, но зато белые, здоровые, она за ними так ухаживает, чуть что — сразу же доктору, так что зубы у нее всегда в порядке. Чем же они не понравились Юле?

— Таких зубов в своей жизни я еще не видела.

Он пожал плечами.

— Они росли вовнутрь.

— Вовнутрь? — удивился Алексей Петрович. — Как это?

— Ну, в глубь рта, как у акулы, — объяснила Юля Сергеевна.

Да, пожалуй, что-то похожее было. Но как это она смогла заметить? Отчего же она ничего не увидела в Дине, кроме как эти зубы?

— Ты наблюдательная, оказывается, — сказал Алексей Петрович, убирая руки за спину. То доброе, нежное чувство, с которым он шел к Юле, как-то незаметно иссякло. С трезвой ясностью он вдруг понял, что если бы снова пришлось сделать ему выбор, то он сделал бы точно так же. Юля, о которой он в последнее время так часто думал, осталась в далеком прошлом, а та, что стоит рядом с ним, уже другая, совсем другая, чужая ему, чужая и далекая. Между ними — прошлое, и прошлое это — как глубокий овраг. Он сделал их чужими, он разъединил их окончательно и навсегда. Странно признаться, но ему даже скучно стоять здесь.

— Уже поздно, — говорит он и смотрит вверх, в черное звездное небо. — И люди спят, и собаки спят, и куры спят, только мы не спим. А тебе ведь завтра на работу.

Она ничего не отвечает, строго сдвинула тонкие брови, смотрит мимо него с угрюмой сосредоточенностью. О чем она думает?

— О чем ты задумалась? — спросил он.

— Так, ни о чем.

— Я слышал, к тебе сватается главный агроном колхоза. Я сегодня видел его, познакомились. Интересный мужчина.

Она небрежно дернула плечом.

— Я желаю тебе счастья.

— Спасибо, — с ироническим презрением проговорила она. У нее дергались губы, как будто она собиралась заплакать, но изо всех сил сдерживалась.

— Извини, — сказал он, — пришел среди ночи, говорю всякую чепуху…

— Может быть, все-таки зайдешь в дом?

— Уже поздно, — улыбнулся Алексей Петрович. — Пойду восвояси.

Она промолчала.

— До свидания. — Он взял ее руку и ласково, сильно пожал. Рука была холодная и даже не шевельнулась в ответ.

От калитки он обернулся. Юля все еще стояла на крыльце.

— Прощай, — тихо сказал он, однако получилось так тихо, что Юля Сергеевна вряд ли слышала.

23

Ему снится, что он лежит в лесу на теплой земле. Сквозь желтую осеннюю листву блестит солнце, и он смотрит на этот солнечный блеск из-под прикрытых век. Желтое теплое сияние, запах хвои, глухой ропот высоких крон под ветром, где-то в отдалении, похожее на старческое покряхтывание, скрип сухой сосны… О чем это она так настойчиво скрипит, как будто добивается, чтобы Алексей Петрович внял этому голосу? И верно, слышатся ему какие-то внятные звуки, даже слова отдельные можно разобрать, что-то о том, что добро и зло… А что — добро и зло? — не понять, далеко, невнятно. Да все это слишком хорошо известно, даже слушать не хочется. Борьба между добром и злом, победа добра… О чем тут толковать! Так-то оно так, но дело в том, что добро делается добром только тогда, когда осуществляется в твоем поведении, в каждодневном поступке. И из этих поступков, как из кирпичиков — здание, складывается вся твоя жизнь. Стоит тому или другому кирпичику лечь криво или оказаться ложным, обманчивым, как вся постройка, то есть вся твоя жизнь, исказится, изломается, а чтобы начать вое сначала, понадобится другая жизнь, которой тебе не дано…

Но вот солнце закрывается тучей, ветер в вершинах деревьев крепнет, и теперь уж не разобрать, о чем скрипит старая сосна… Потом появляется кто-то в белом холщовом платье. Кажется, мать. Платок повязан низко, а лицо бледное, совсем белое, как платок…

— Лексей, я родила тебя для того, чтобы ты был хорошим человеком…

Но слабый голос матери гаснет в шуме ветра. Она что-то еще говорит сыну, что-то еще очень важное хочет сказать ему, но деревья шумят, и Алексей Петрович делает усилие приподняться, приблизиться к матери, чтобы услышать ее слова, но просыпается. Он лежит с открытыми глазами, смотрит в тесовый потолок и думает о том, что приснилось. Обыкновенные слова о добре и зле кажутся ему сейчас очень важными и полными значения. Словно никогда прежде он и не слышал ничего подобного…

Он лишь успел умыться, как пришла сестра.

— Ты крепко спал, я тебя не хотела будить. Читал, видно, долго. Или писал чего?

— А сколько же времени? Почему-то никого не слышно.

Сестра глубоко вздохнула:

— Все наши уехали с раннего утра тушить пожар.

— Пожар?

— Лес горит, — сказала сестра. — Людей повезли на машинах.

— Где горит? Далеко?

— Километрах в семи от нас, недалеко от лесничества.

Он огляделся, посмотрел вверх, но небо среди яблоневой листвы было по-вчерашнему белесо, солнечно.

— Не заметно что-то.

— Ветер не в нашу сторону, вот и незаметно.

— Много поехало народу?

— Все мужчины выехали. Женщины только и остались. И то Сетнер велел всем тут быть начеку. Ох, эта засуха совсем замучила!..

Он посидел, о чем-то думая или что-то вспоминая.

— Вставай, Лексей, умывайся, я завтрак приготовила, — оказала сестра.

— Ты лучше найди-ка мне сапоги да лопату, я тоже в лес пойду.

Сестра всполошилась, заойкала, замахала руками.

— Без тебя там народу не хватит, что ли? И трактора поехали, и пожарные машины поехали!..

Но Алексей Петрович ничего и слушать не хотел. Он поел, живо собрался и с лопатой на плече отправился по дороге к лесу. Он пошел напрямик, через поле, и когда уже подходил к опушке, то по шоссе проехала красная пожарная машина, мигая бледно-синим огнем на кабине. И, кроме этой машины, ничего тревожного не было в этом мире. Не гремел никто в колокол, не бегал, не кричал, людей вообще не было видно ни в деревне, ни по дорогам, так что могло показаться, что никакого пожара и нет. Но машина-то прошла, и машина не простая, один ее красный цвет вызывал тревожный азарт, значит, слова о пожаре — не пустые слова. Жаль, а так бы обо всем услышал и уехал на пожар вместе со всеми, вместе с Сетнером, с Димой, с зятем Афанасием…

Старый лес подступал к самому полю, высокие липы и березы вместе с подростом в хорошие годы стояли как плотная неприступная стена, а сейчас листья пожелтели и опали раньше времени, в лесу было светло, пусто, неприютно.

Нет, заблудиться он не боялся, он точно знал, как выйти к дороге на лесничество, ведь этот лес хорошо знаком ему верст на десять. В этом лесу когда-то он пас скот, ходил сюда за малиной, за грибами, а зимой возил дрова. Грибов было особенно много в тех местах, где пасли скот, так что собирали не все подряд, а с выбором, в основном белые грузди на засол… Сейчас никаких грибов и видно не было, даже мухоморы не росли. На земле лежал толстый слой желтых листьев. Куда ни посмотришь, одни листья, листья… Сухие, они под огнем как порох, достаточно одной искры…

Дорога шла по просеке и была прямая, как по линейке. В колеях, даже там, где дорога спускалась в низкое место, к ручью, или к болотине, было сухо. Сухой и жаркий был сам воздух в лесу, он оказался густым от зноя и запаха смолы, так что казалось, что и он вот-вот вспыхнет. Никогда еще не бывало на памяти Алексея Петровича ничего похожего.

Начались старые вырубки, мелколесье, и вот тут он впервые учуял запах гари. Но дым появился значительно позже. Он уже устал, пот катился по лицу градом, рубашка на спине была мокрая, а людей все было не слышно, только где-то в стороне гудел трактор, но когда Алексей Петрович прислушивался, то кровь в ушах так шумела, что он не слышал и своего тяжелого, запаленного дыхания. Ему стало казаться, что он идет не туда, куда надо. Вот тут он и увидел дым над лесом. Снизу дым был черный, а потом клубы его светлели, ширились, растекались по горизонту, заслоняли солнце, и тогда оно становилось похоже на раскаленную добела железную плиту.

Он постоял, соображая, где могут быть люди и куда ему идти. Но ни голосов, ни рокота моторов не было слышно, и в голове Алексея Петровича невольно мелькнуло: «Не повернуть ли назад?» В самом деле, что же он мг» г сделать один с этим чудовищем? Ничего не сделает, только сам может попасть в ловушку, какую устраивает огонь в лесу зверю и человеку: не заметишь, как он обойдет тебя, окружит со всех сторон.

Уже слышался треск горящих деревьев. Иногда сквозь поднимающийся круто черный дым с уханьем прорывалось багровое пламя.

Мысль о том, что надо бы повернуть назад, сидела в нем неотвязно, а сам он шел все вперед и вперед ближе к огню, пока не оказался на просеке. Лес горел по левой стороне, теперь было видно все отчетливо — и дым, и огонь, и деревья, которые охватывало пламенем. Ветер сваливал дым в огонь, но пламя пробиралось низом, исподволь, и молодой ельник вспыхивал то тут, то там внезапными жаркими факелами, а с этих горящих елочек пламя перекидывалось на большие деревья, и так шло наступление этого страшного врага на лес. Огонь по сухой листве и траве вполне мог перебраться и на другую сторону просеки, и хотя тут была уже пропахана противопожарная полоса, но было это сделано, видно, еще в начале лета, вывернутая дернина заросла травой, ее забило сухими листьями, так что особого препятствия огню эта полоса не представляла. И, не зная что делать, боясь ближе подступить один к полосе огня, Алексей Петрович начал рыть лопатой эти вывернутые плугом комья и пласты дернины, кидал сухой песок по сторонам, разгребал хвою и листья. Он и сам понимал, что это мизерная, незначительная работа, она не остановит огня, огонь в любом другом месте перекинется через просеку, и тогда он окажется в окружении и может погибнуть. И вот хоть он это и понимал, а отгонял от себя эти мысли об окружении, о возможной гибели. Но вот ему показалось, что ветер начинает меняться. Он огляделся, соображая, что может случиться, если переменится ветер. Кругом стояли высокие деревья с бурой полуоблетевшей листвой — липы и дубы, и это был миг отчаяния, когда он почувствовал себя обреченным, как и эти деревья. Рукавом он вытер лицо. Руки у него дрожали. Как нарочно зачем-то еще вспомнилось, что он не просто человек, не просто Алексей Петрович Великанов, но директор крупного завода, член обкома, зачем-то вспомнилось еще, что с самим Андреем Петровичем они в дружеских отношениях, как будто огню было дело до Андрея Петровича, как будто огонь мог вдруг одуматься и остановиться от того, что Андрей Петрович есть на земле, как будто огню было небезразлично, что он директор крупного завода и член обкома или просто рядовой человек. Огню, разумеется, вовсе не было дела до его чинов и званий, у огня была своя разрушительная страшная работа, а кто его остановит и усмирит, это было ему все равно. Он, этот огонь, был настоящий и делал свое черное разрушительное дело по-настоящему, без всяких проволочек, и остановить его могла точно такая же сила — настоящая и разумная. А сила такая могла быть только в нем, в человеке… Эти мысли внушали Алексею Петровичу странное спокойствие, он даже лопату держал крепче и не оглядывался ежеминутно по сторонам в ожидании подмоги.

Подмога эта подошла. Люди двигались по просеке, делая ту же самую работу, какую делал и Алексей Петрович, так что получилось, будто он просто на время отбился от своей бригады, а теперь вернулся. Понял, что одному невозможно, и вернулся. Он слышал голоса людей и копал землю еще энергичнее, копал и улыбался чему-то, а чему, он и сам не знал. Мало помалу он пришел опять в свое обычное состояние, ему уже хотелось распорядиться, приказать тщедушному мужичонке, который копал рядом с ним, копать подальше да пошевеливаться, потому что огонь не ждет… Но почему-то удержался и не приказал. «Чтобы вырастить лес, нужны десятки лет, а из-за неосторожности какого-нибудь шалопая пропадает столько народного добра!..»

Но тут подъехали две пожарные машины, начали поливать, и пока они работали, у людей вышла минута передышки, сошлись маленькой группой, человек пять. И тот тщедушный мужичонка с большой лопатой посмотрел на Алексея Петровича и сказал:

— Эй, у тебя штаны горят, ты разве не слышишь?

И верно, тлело на колене, как раз над сапогом. Он сбил тлеющую материю, обжигая пальцы, оборвал бахрому, и дыра на колене получилась внушительная. Правда, никому дела не было до его дыры. Мужики говорили о том, что вот раньше в лесу были пруды, в которых мочили липовую кору, а теперь кору мочах в деревенских прудах, вывозят из лесу и мочат. Так что машинам за водой придется ехать опять в Шигали, это самое ближнее место, где можно заправиться водой.

— Да, тут одной водой не обойдешься, — сказал все тот же тщедушный мужичок. — Под землей выгорают пни и корни, тут не зальешь, нужен хороший дождь.

Лицо у него было в саже, под носом — усы из сажи, так что в этом «гриме» его было и не узнать.

— Слишком в огонь не лезьте, — строго сказал подошедший к ним мужчина в кепке с прожженным верхом. Наверное, он был тут за главного и теперь обходил всех. На одном глазу у него было бельмо. Алексей Петрович по этому бельму и узнал его: ведь они вместе ехали на такси из Чебоксар!..

— От чего загорелось-то? — спросили его.

— Да кто его знает. Милиция приезжала, да что тут найдешь, — он развел руками.

— Говорят, загорелось ночью.

— Да, вроде так, вчера ведь еще не было видно дыма…

Машины, выкачав из своих баков воду, уехали. А люди снова взялись за лопаты. От жары, гари и работы кружилось в голове и пропадала сила в руках. Чтобы не упасть, Алексей Петрович подолгу стоял, опираясь на свою лопату. Точно так же делали и другие. Раза два-три мимо пробегал тот, с бельмом, и ободряюще говорил, что скоро придет подмога. Но подмоги все не было. Когда послышалось урчание машин, он подумал, что это пожарники возвращаются с водой, но оказалось, что приехала подмога — из кузова выпрыгивали люди. Человек, вставший на подножку, крикнул:

— Яндобинцы! Кончай работу, отдыхать! Теперь этот квартал за нами!

Он был еще чистенький, свеженький, словно пришелец из другого мира.

— Кто такой? — спросил Алексей Петрович.

— Это председатель колхоза «Гвардеец», — сказал тщедушный мужичонка. Он вытирал лицо подолом рубахи. — Колхоз у них большой, народу много, дотушат и без нас.

Когда яндобинцы собрались вместе, то их оказалось человек двадцать. Тот, с бельмом, бегал и всех пересчитывал, наверное, он был тут за старшего и отвечал за людей, чтобы никто не потерялся в лесу и огне. Но что-то у него не сходилось, потому что он опять стал пересчитывать, а когда натолкнулся на Алексея Петровича, то остановился и сказал:

— Кто такой? — Но тут же и признал — А, мы ведь вместе ехали в такси! То-то думаю: откуда у меня лишний. Да вы как здесь оказались?

— Пошел тушить пожар. Гляжу: горит, и начал копать, а тут и вы подоспели.

Сказавши это, Алексей Петрович даже удивился: как все просто!

— А вы не председателем будете? — поинтересовался он.

— Нет, бригадиром работаю. — Он оглянулся на своих, скомандовал — Давай пошли к лесничеству, машина там быть должна!

Мужики с лопатами и топорами на плечах двинулись вялым шагом по дороге. Пожар оставался позади, на просеке уже перекликались люди, пришедшие на помощь, и голоса у них были звонкие, свежие, точно такие, какие были голоса утром и у яндобинцев, когда те приехали в лес тушить пожар.

Яндоба, яндобинцы… В Яндобу он во время войны возил дрова. Наверное, кто-то из этих мужиков и помнит его, ведь они в то время тоже были мальчишками.

— Значит, вы из Яндобы? — спросил Алексей Петрович бригадира.

— Да, — сказал тот.

— А тетю Крахвине вы не знаете?

Бригадир как-то странно усмехнулся.

— Тетю Крахвине… Как же, знаю.

— Жива она? Здорова?

— Жива, жива, еще во всем без посторонней помощи обходится. — Он взглянул на Алексея Петровича одним своим глазом и опять усмехнулся. — А вас я тоже узнал, — сказал он. — Вы тете Крахвине дрова привозили, году в сорок четвертом…

— Да, да! — удивился Алексей Петрович. — А вы не сын ли ее? Я помню, у нее жило много ребятишек.

Бригадир улыбнулся широкой радостной улыбкой.

— Вот я один из них и есть. Старший, — добавил он, — Павел.

— Павел? — Что-то не помнил Алексей Петрович такого имени. Наверное, он из тех, эвакуированных, которые остались у тети Крахвине как свои дети. — А как младшие братья и сестры поживают?

Оказывается, все живы-здоровы, правда, разъехались из Яндобы кто куда, младшая, например, медсестрой работает в Чебоксарах, другая сестра — учительница, а брат — на тракторном заводе. Оказывается в прошлый раз они с женой как раз и ездили к нему в Чебоксары отметать тридцатилетие.

— Все, как говорится, в люди вышли, — сказал Павел. — Только я один нежданно-негаданно остался при земле.

— Почему — нежданно-негаданно?

Павел сказал, что родился в Можайске, откуда их и эвакуировали, родные отец и мать были учителя, у него и самого была детская мечта — работать в школе учителем. Но вот не получилось, судьба иначе распорядилась.

— Вы оказались старшим, а старшим всегда выпадает ноша потяжелее, — проговорил Алексей Петрович. — Мои старшие братья погибли на фронте…

— Да, жизнь тогда была трудная, — согласился Павел. — Нас было много, а работала одна мать. Колхоз, правда, помогал…

Пока брели по дороге до лесничества, не заметили, как и стемнело. Сначала казалось, что это просто дым пожара, за день привыкли к этому дымному сумеречному свету, вот и не заметили, что на самом деле наступил уже вечер. У Алексея Петровича болели плечи, ноги, ломило в пояснице. Хотелось пить, во рту словно песок был горячий. Если яндобинская машина не пойдет через Шигали, то ему просто-напросто не добраться до дому.

До лесничества они так и не дошли, машина встретила их на дороге. И, пока она разворачивалась среди деревьев, Алексей Петрович не выдержал и сел на землю. Он смотрел, как мужики бросают в кузов лопаты и топоры и как легко залезают туда сами, встают на колесо, а с колеса — за борт и садятся на скамейки, а он боялся, что у него не хватит сил даже и подняться.

Но кое-как он поднялся, ухватился за борт, ступил на колесо. Тут несколько рук подхватили его, точно бы мужики увидели, что человек совсем обессилел.

— Оп-ля! — весело сказал Павел, бригадир, приемный сын тети Крахвине. — Вот так. Ну-ко, ребята, подвиньтесь. Теперь поехали.

Машина тронулась. В лесу стало совсем темно, так что шофер включил фары. Ветки царапали по бортам, по кабине, и тогда кто-нибудь впереди кричал: «Головы береги!»

Кажется, машина повернула на Шигали.

Но на развилке стоял «газик» с включенными фарами, и машина с яндобинцами остановилась. Шофер выключил зажигание, мотор заглох, и только свет фар «газика» вырывал из темноты вершины дубов.

— Товарищи, — послышался из темноты голос, — товарищи, загорелся лес в квадрате шестьдесят четыре!

Алексей Петрович поднял голову и вгляделся в человека на дороге. Голос показался ему знакомым. Так и есть, это был секретарь райкома Пуговкин. В темноте отчетливо белела рубашка, рукава закатаны.

— Товарищи! — Пуговкин энергично махнул рукой, словно говорил с трибуны, призывая народ к совершению какого-то важного дела. — Товарищи, в опасности громадное народное богатство, кроме того, в том месте, как вы знаете, дом егеря, там дети, женщины…

— Да мы с утра не ели, — опять сказал кто-то из темноты.

Пуговкин замешкался. Однако тут же и нашелся:

— Кто здесь старший?

— Мы свое отработали, посылай других! — опять сказал грубый злой голос из кузова. — С ног валимся!

— Мы вообще не из этого района! — поддержал его другой, напористый и звонкий голос. — У нас, может, у самих горит!..

— Друзья! — голос Пуговкина стал мягче. — Лес принадлежит всем нам, принадлежит Родине! Я, как председатель чрезвычайной комиссии, прошу вас: поезжайте, там семьд егеря, там заготовлено сено лесничеством, ведь все это наше общее добро! А помощь я обещаю!..

Алексей Петрович сидел, склонив голову, словно боялся, что Пуговкин разглядит его в темноте, узнает.

— Видать, ребята, надо ехать, — тихо сказал Павел.

Он сидел рядом с Алексеем Петровичем.

Пуговкин молчал. Он словно бы понял, что эти люди в кузове, с черными неузнаваемыми лицами, с волосами, как печное помело, злые от усталости, если чему-нибудь и подчинятся, то только своему собственному понятию о своем долге. Его же авторитет тут ничего не значил, так что он молчал и даже отступил подальше, чтобы не раздражать, не дразнить этих измученных усталостью людей. Отступив, он махнул шоферу своему рукой, и тот выключил фары, так что в лесу стало черно. В кузове раздался глухой шепот. Один ворчал: надо ехать, другой таким же злым шепотом матерился, кляня шалопаев, которые ходят по сухому лесу с папиросами, кляня засуху и все на свете.

— Ладно, ребята, надо ехать, — опять сказал Павел.

На этот раз никто громко ему не возразил. У Алексея Петровича было такое впечатление, что люди, оставшись в темноте, мало-помалу прониклись сознанием, что никого, кроме них, нет сейчас поблизости, кто бы поехал на борьбу с пожаром, и поэтому ехать нужно им. И тут впереди крикнули шоферу:

— Эй, Сашок, трогай! Поехали к егерю водку пить!

В кузове горько засмеялись, но никто не возразил.

24

Когда Алексей Петрович вышел из лесу, было утро. Пожар удалось потушить уже за полночь, огонь и в самом деле метров на сто не дошел до дома егеря, а один стог сена тонн на пять все-таки сгорел. Пожар потушили, но егерь упросил яндобинцев подежурить до утра, обещая всех хорошо покормить и напоить чаем. Мужики остались, а Алексей Петрович поплелся по дороге в Шигали. И вот он вышел из лесу. Уже поднимается солнце, в мире опять спокойно, светло, как будто и леса кругом не горят, и люди не валятся от усталости, борясь с таким страшным, таким неукротимым и коварным лесным огнем.

Рубашка, и волосы, и кожа — все пропахло лесной гарью, и сейчас, в поле, это особенно чувствовалось. Всходило солнце. Сверкала роса на едва поднявшейся озими. Удивительно, как при такой жаре и в земле, похожей на пепел, проросла пшеница. А по всему полю там и тут стояли стога овсяной соломы, и были они сейчас золотистые. Когда нет дождей, солома всегда бывает такой…

Дорога мягкая от толстого слоя пыли, и под сапогами она взбивается облаком, даже роса не прибила ее.

Лента дороги огибает поле, потом — пруд, а там уже и Шигали. Отсюда еще и домов не видно, одни зеленые ветлы, они еще густы и зелены, а вот березы стоят уже осенними желтыми кострами.

Алексей Петрович стоял, оперевшись на лопату, смотрел на стога овсяной соломы, на поле в редкой щеточке озимых всходов, на дорогу, на свою деревню… На второй год войны здесь, на Ежовом поле, сажали картошку, он тогда впервые встал к плугу, да, вот здесь, на этом поле, все и началось. Потом были и другие поля, пришлось поработать на каждом колхозном поле, так что в этой земле есть и его соленый пот, сколько бы ни прошло времени с тех пор, а не забудут руки непослушную тяжесть плуга, нет, не забудут… А боронить он вышел в первый раз, когда ему шел двенадцатый год. Тогда и лошади были кругленькие, сильные, их не то что погонять, их только удерживай, так что на такой лошадке работать — одно удовольствие. Но об этом он узнал позднее, когда пришлось пахать на лошадях, перезимовавших первую военную зиму без овса. А про тех лошадей, которые выдержали всю войну, про тех и вспоминать жалко — кожа да кости. И те ребята, которые уже бросили школу и работали в колхозе, выбирали всегда самых лучших лошадей, а уж школьникам доставались последние клячи. Пахать Ежово поле ему выпало на двух доходягах — кобыле Шурке да мерине Гаврилке. У Гаврилки была длинная грива, а кличку свою получил он от своего прежнего хозяина Гаврилы Чумана: когда тот привел своего мерина в колхоз, то все так и стали звать: Гаврилина лошадь, Гаврилин мерин, а потом и совсем просто — Гаврилка. Этот Гаврилка к тому времени еле волочил ноги. А пахали они так, что сейчас и вспомнить смешно, не пахали, а кое-как ковыряли землю. И вот где-то здесь, на обочине дороги, Шурка споткнулась и упала. Оказалось, она издохла. Этого момента как будто все давно и ждали, потому ребята и поставили Алексея ймым последним, зная, что лошади у него самые худые. Шурка с Гаврилкой и останавливались чаще других, дышали тяжело, глубоко, и Алексею было до слез жалко их. Но, отдохнув маленько, они сами дергали плуг и тащились дальше. И вот в тот день он сделал только два-три круга, правда, гоны здесь долгие, и вот пристяжная Шурка споткнулась и рухнула на землю. Алексей потянул ее за узду, помогая Шурке подняться на передние ноги, но лошадь только дергалась да вскидывала большой головой. Бросив узду, он стал выпрягать Шурку, распустил супонь на хомуте, сбросил седелку, но и из этого ничего не вышло. Стал дергать Шурку за хвост, но тут из ее ноздрей запузырилась кровь. Пока он бегал к ребятам, Шурка испустила дух, лежала, откинув огромную голову, не дергалась, глаз полуоткрытый был уже мертвый, мутный.

Позвали колхозного ветеринара, однорукого злого мужика. Он еще не узнал, в чем дело, а напустился на Алексея с руганью и криком:

— Ты загнал ее!.. Ты не умеешь пахать!.. Ты ударил лошадь по ноздрям!.. Ты за это ответишь!..

— Лошадь пала от голода! — твердо сказал Сетнер. — И ты не кричи на него.

— Ах ты, сопляк! — напустился ветеринар и на Сетнера.

— Ты сначала вскрой ее! — зашумели другие ребята.

Однорукий ветеринар заставил Алексея снимать шкуру с Шурки. Это была такая пытка, какой он не знал ни прежде, ни после. Вспоминать об этом и сейчас он не может без слез. Может быть, в тот самый день и отшибло у него всякую любовь к лошадям. И как тяжело и долго болела его душа от этого унижения, которому подверг его однорукий злой ветеринар!..

А в сорок четвертом на этом Ежовом поле жали осенью овес. Овса было посеяно в тот год много, жнитво распределяли по душам — каждому по полтора гектара, — и срок дали очень уж маленький, так что пришлось работать и ночью. Жать было непривычно, и у Алексея опухли запястья и серп падал из рук. А рядом, вот в этом лесу, всю ночь выли волки. Женщины зажгли в нескольких местах костерки из соломы, но они были такими жалкими и слабенькими в этой осенней темноте, что волчий вой даже не дрогнул: они пели свою протяжную песню, наводя на все живое кругом ужас…

Из пыльной придорожной травы выпорхнула птичка. По трепету крылышек Алексей Петрович угадал в птичке жаворонка. Потом выпорхнула другая, но не круто свечкой, как первая, а медленно, словно со ступеньки на ступеньку, поднималась вверх, туда, где уже звенела песенкой первая.

«Еще жаворонки не улетели, значит, осень будет долгой и теплой», — подумал Алексей Петрович.

Над всем простором поля в чистом утреннем небе уже мелькали жаворонки и звонкие высокие трели раздавались с весенним ликованием. Как будто жизнь и в самом деле возродилась на земле из этого зноя, сделавшего пашню прахом, из этих страшных пожаров… Жизнь возродилась пока только в этой раннеутренней песне жаворонков, а люди пока спят, но ведь весна и начинается именно с этой песни!.. Все-таки какое это счастье — жить на этой земле, какое счастье!..

Когда Алексей Петрович подошел ближе к деревне, к садам, то услышал и другую песню — грачиную. Грачи стаей вились над колхозным садом и кричали, кричали так же громко и зычно, как весной, когда прилетают на родные гнездовья и радуются. Видно, в мир и в самом деле приходит какая-то радость, радость, о которой пока догадываются только птицы, — ведь они вон как высоко летают!..

В деревне уже топили печи, над крышами поднимались дымы, под ветлами порхались куры и горланили петухи… Ведь они все тоже были вестниками наступающей жизни, вестниками грядущего, да и недаром говорится, что, покуда будет на земле хоть один петух, утро обязательно наступит.

Так никого и не встретив ни на улице, ни во дворе, — Дима с Лидой спали еще, судя по всему, — Алексей Петрович сбросил на крылечке сапоги, посидел, чувствуя, как гудят и слабеют ноги, потом едва встал, вошел и тотчас увидел на столике, поверх своих книжек и стопки бумаг, листок телеграммы. Сердце у него дрогнуло, и первое, что он подумал, было — Дина! Но, усмехнувшись этой своей нелепости, он взял телеграмму. Так и есть, телеграмма была с завода, внизу стояла подпись: Кресалов. А ведь Кресалов — это главный инженер, оставшийся исполнять обязанности директора. «Седьмого состоится заседание комитета народного контроля зпт вызывают нас обоих тчк Для подшефного колхоза сегодня отправляю четыре тонны арматурного железа тчк Кресалов».

«Вызывают нас обоих…» — перечитал Алексей Петрович. И отчего-то сразу пришло на ум: Сетнер говорит о цехе в Шигалях, о заводском цехе, так почему бы в самом деле всерьез не подумать об использовании ненужного оборудования именно здесь, в этом цехе?! Раньше об этом он думал как-то иронически, с сомнением, а сейчас вдруг понял, что иронизировать тут нечего, что это дело вполне реальное, ведь деревня сейчас вовсе не такая, какой представляется издали. Во всяком случае, эта идея может иметь место!.. От этой мысли Алексею Петровичу стало удивительно легко, даже усталость пропала, захотелось тут же приняться за расчет, как будто в цифрах, в которых все это выразится, и крылась истина. Но ручка не держалась в огрубевших обожженных пальцах, и Алексей Петрович, улыбнувшись, стащил рубашку, брюки и лег на заскрипевшую всеми старыми пружинами кровать. И как в яму провалился, только скрип пружин и прозвучал в ушах сладкой колыбельной музыкой…

Проснулся Алексей Петрович от раскатов грома, раскатов протяжных и гулких, какие бывают при летней грозе. Раскаты грома были все ближе и ближе, наконец ветер зашумел в деревьях, а в окне свет и вовсе смеркся, так что невозможно было понять, вечер за окном или утро. Сорванные ветром листья и ветки стукали в тонкие стенки и окна, а на какой-то миг все потемнело от поднятой ветром пыли. И вот когда казалось, что сейчас буря сорвет крышу, ударил такой раскат грома, что земля содрогнулась, озарившись голубой вспышкой молнии. Молния ударила где-то совсем рядом, может быть, по стальной трубе телевизионной антенны, которую умный Дима соорудил подальше от дома. И ветер присмирел, испугавшись грома, а тут ударили по крыше и первые капли. Гром еще раз ударил над головой, но уже не так сильно, а дождь усилился, а потом хлынул настоящим долгожданным ливнем. Перед окном беседки образовалась ломкая стенка из потоков с крыши, и в этой водяной катящейся стенке блескуче играли вспышками золотые молнии.

Алексей Петрович сел в кровати, смотрел на эти вспышки и чувствовал, как в него вливается бодрость. И уже не ныла поясница, не болели ладони и сама душа, как будто омытая ливнем. И рождались в ней новые надежды, новые, как утро, как песни жаворонков. И казалось Алексею Петровичу, что та разумная, светлая жизнь, о которой он когда-то давно мечтал, только еще начинается.

А вокруг лился долгожданный дождь, лился на высохшую, потрескавшуюся от долгой жары родную землю.

Незваный гость

Рассказ

1

Павел Семенович ходил вокруг машины и пинал скаты. Я помалкивал. Мне ведь тоже не особенно хотелось ехать, но в пятницу позвонил Пирогов из Вырасар и говорит: «Приезжай за моторами». От такого сообщения я потерял дар речи, а потом тихо так спрашиваю: «Это за какими моторами?» — «Да за теми самыми!» — отвечает и смеется. Тут у меня сердце запрыгало от нежности к Славке, и я сказал: «Слава, благодетель ты мой, отец родной, огурец ты малосольный!..» Да и как было тут удержаться? Ведь еще где-то летом, когда начали в колхозах работать эти агрегаты по производству травяной муки, меня замучали аварии — то и дело горели моторы. Наконец дело дошло до того, что два агрегата остановились совсем — моторов уже негде было достать, и хорошо еще, что на заводе у Славы Пирогова, моего институтского друга, удалось эти моторы перемотать. В это же время мы как раз получили по наряду коленвалы к двигателям, и когда открыли ящики, то вместо коленвалов там оказались штампованные заготовки для этих коленвалов. Что было делать? Колхозы требуют свои трактора — им надо пахать зябь, а мы не можем эти трактора починить. Конечно, безвыходного положения нет, я поехал в Чебоксары и через близких людей что надо раздобыл, но все это меня почему-то так вымотало, что мне вдруг своя контора, свой кабинет с широким окном во двор мастерских показались какой-то ловушкой. Я, помнится, тогда и спросил Славу: неужели такое положение неизбежно и на будущий год будет так же? Он засмеялся и сказал, что на будущий год он запасет для меня моторы. Это было сказано шутя, я не придал его словам никакого значения. И вот вдруг звонок! Как же тут было не обалдеть? Во-первых, сами моторы, а во-вторых, такая верность слову, такая дружеская привязанность… Нет, этого, пожалуй, даже много, чтобы пережить похмельное ворчание шофера, пусть даже самого нашего лучшего шофера Павла Семеновича, или просто Семеныча, как мы его зовем.

— Работа чертова! — ворчит Семеныч, обстукивая снег с валенок. — Ни праздника тебе, ни выходного…

Я тоже обстукиваю снег со своих сапог и залезаю в кабину. В кабинке холодно, неуютно, но я не обращаю на это внимания. Да и что же мне остается делать?

Семеныч залезает в кабину, подтыкает под себя полушубок, кряхтит, явно ожидая каких-то моих слов, чтобы к ним прицепиться, я — помалкиваю.

Натужно завыл стартер, завыл со скрипом и стоном, однако мотор не завелся. Я хмыкнул: вот, мол, лучший шофер, а машина с пол-оборота не заводится! Семеныч насторожился, косо на меня глянул. Правда, со второй попытки мотор завелся, и мы поехали. В конце концов, что же злиться и ворчать? Разве он не знал еще в пятницу, что мы сегодня, в воскресенье, поедем в Вырасары? Сам ведь и согласился, стоило мне только сказать: «Не хочешь ли, Семеныч, в воскресенье к матери скатать?» Я знал, что у него мать там живет. И он долго не думал.

Конечно, теперь я не буду напоминать ему об этом, пускай поворчит, если ему так хочется. Мы уже выезжали с нашего двора и остановились перед воротами, как Семеныч опять сказал сердито, но вроде бы в свое оправдание:

— Вчера я во сколько приехал с рейса? В семь вечера? А какая погода была?..

Была метель, я до сих пор еще слышу тот вой ветра в трубе и сыпучие удары снежных зарядов по окну, шорох за стеной… Не знаю, почему вдруг вечера, особенно в непогоду, стали мне так тяжелы? В прошлую зиму такого не было.

— Тонн десять снега лопатой перекидал, пока на шоссе выбрался. Знаете, где от фермы на шоссе поворот?

Я кивнул, хотя, признаться, забыл, куда вчера ездил Семеныч. Кажется, в «Рассвет» отвозил токарный станок, который мне удалось раздобыть — списали на авторемонтном…

Ворота медленно отворились ровно на столько, чтобы можно было нам проехать. Вахтер, милиционер на пенсии, работает у нас первый месяц и поэтому к шоферам строг не в меру: когда выпускает машину в рейс, то так и норовит каждого понюхать — не выпил ли? Но тут он увидел меня сквозь большое чистое стекло проходной, улыбнулся как единомышленнику и соратнику и не вышел проверять путевку. Шоферы его не любят, вот и Семеныч ворчит:

— Чертовы пенсионеры, им в каждом шофере калымщик мерещится…

Но, признаться, я доволен, что у нас такие вахтеры. Кроме этого, есть еще двое, и тоже милиционеры на пенсии. Да еще бы у нас не работать! С тех пор как поставили новую проходную — что капитанский мостик! — и механизировали ворота, у нас отбою нет от пенсионеров, желающих поступать к нам в вахтеры. А шоферы недовольны придирчивыми вахтерами, недовольны, что те записывают время выезда и приезда каждой машины, хотя на это есть и диспетчерская. Однажды и на собрании поднялся шум: недоверие, двойной контроль и так далее. Но я помалкиваю, ведь кашу маслом не испортишь. Да и при чем тут я? Приказа вахтерам вести учет машин я не издавал, это их самодеятельность. И сам я лично никогда еще не пользовался теми тетрадками, где они пишут. Мне кажется, такой учет вахтеры завели для собственного удовольствия — скучно же сидеть в теплой будке и глазеть на небо… Бог с ними, все это мне совсем неинтересно.

Проезжая мимо нашего дома, я посмотрел на свои окна во втором этаже. Не знаю, для чего это сделал. Чтобы лишний раз увидеть там эти проклятые пожелтевшие газеты вместо занавесок? Кто бы мне их повесил?..

По обочине замелькали березовые посадки, потом широко разметнулось ровное поле и ослепило искристой белизной. Чебоксарское радио обещало к вечеру тридцать градусов мороза. Видно, к тому идет дело.

Но в кабинке уже стало тепло, морозное кружево на стекле расходилось, истаивало под напором теплого воздуха, — печка у Семеныча работала превосходно. Впрочем, у него все работало превосходно, не только печка. Да и сама жизнь его, весь бытовой уклад, насколько я слышал, были отлажены как часовой механизм. Нет, это не отдавало казармой, каким-то порядком, утвержденным сильной волей, — нет, все у него строилось в жизни на добром согласии. Все мирком да ладком: жена, дети, какое-то маленькое полукрестьянское хозяйство с огородиком, где растут лук да морковка, и оно для удовольствия больше, чем для прокормления, в доме тепло, чисто и уютно и, главное, та ласковая и добрая атмосфера, какой я давно уже не встречал… И вот иногда погляжу я на Семеныча, и невольно приходит в голову мысль: человеку жизнь в удовольствие, в радость! И отчего-то так тоскливо стеснится у меня в груди, точно я люто завидую этому. Но я не знаю, хотел ли бы я такой именно жизни. Единственное, что прельщает меня здесь, так это тот душевный покой, душевное здоровье, какое я вижу в нашем Семеныче. И то, что сегодня он с похмелья, странно. Но я не спрашиваю. Дорога еще длинная, и я уверен, что Павел Семенович и сам разговорится.

Так оно и вышло. Не проехали и пяти минут, как Семеныч закряхтел, завздыхал и признался:

— Мне это самое похмелье хуже всякой болезни, характер аж меняется… И дома поскандалил…

— Да, заметно, — сказал я.

— Потому я и выпиваю редко.

— Это я знаю.

— А как я женился, знаете? — спросил он вдруг.

Я пожал плечами. Откуда же мне знать? Единственное, что я знал о его прошлой жизни, — это то, что Павел Семенович успел повоевать, да не как-нибудь, есть даже медали. А то, как он женился, этого я не знал. И что тут может быть за секрет? Вот я и пожал плечами.

— В сорок шестом году я демобилизовался, сюда приехал, на родину. В Вырасарах устроился на работу в райсоюз. Машина досталась разбитая, да у меня в этих делах опыт есть, через месяц она забегала у меня как часики, — ну, меня и начали каждый божий день в Чебоксары гонйть. А дорожки наши были тогда не такие, как теперь: два часа по ровному асфальту, и готово. Осенью, бывало, выезжаешь с утра пораньше, а доберешься ли к вечеру — не знаешь. А ездили всегда через Калинино. И вот как-то однажды, в воскресенье тоже — это я хорошо помню! — завгар и говорит: «Поезжай с ночевой, там товары важные прибыли, а во вторник районное совещание доярок, для них надо торговлю организовать хорошую. А попутно, говорит, подкинешь в Калинино моей матери дровишек». Завгар есть завгар, спорить не будешь. Привез я дрова, свалил, кузов веничком почистил и поехал дальше в Чебоксары. А тот калининский поворот известный — всегда люди ждут попутную машину. И раньше так было, и сейчас. Пока я людей в кузове рассаживал по скамейкам, ко мне в кабинку забрался этакий раздобревший дядечка в парусиновой высокой кепке, портфель на коленках устроил и поджидает. Мне-то все равно, кто сидит, да только этот с такой ехидной улыбочкой и говорит: «Значит, калымим?» Я тут не стерпел: «А ты, говорю, кто такой? Чего сюда залез?» Он мне тоже: «А ну-ка дайте путевой лист!» Вот так слово за слово, я его и высадил из кабины. Пока мы тут возились, бежит к машине девушка: «Дядечка, подвезите, на занятия опаздываю!» А место в кабинке как раз свободно.

Ну вот, едем помаленьку, потом и разговорились. Оказалось, зовут ее Руфа, учится в педагогическом институте, а выросла в калининском детдоме. Тогда ведь мнбго было таких сирот, особенно из тех, которых привезли к нам из Ленинграда. Вот и у Руфы такая же история: отец пропал без вести на фронте, мать скоро померла. И так мне жалко ее стало почему-то!..

Подвез я ее к общежитию, — помолчав, продолжал Павел Семенович, — знаете, может, по Ленинградской улице было двухэтажное деревянное здание? Ну вот туда, и без всякой задней мысли говорю ей, что в субботу опять могу отвезти ее в Калинино, если она поедет в детдом к своим подругам. Она обрадовалась и обещала ждать меня в субботу. Вот так у нас и началась дружба. В субботу я отвожу ее до Калинина, а в воскресенье либо рано утром в понедельник попутным рейсом везу в Чебоксары. И заметил я, что всякий раз Руфа едет из своего детдома с небольшой поклажей: в сумке то картошка, то кочан капусты, то банка с грибами… Что говорить, не богато жил тогда народ, а уж эти сироты — про них и говорить нечего. И вот я, бывало, захвачу с собой провизии да в городе прикуплю колбасы и сыру и — в общежитие: «Девки, говорю, от голода помираю, давайте чай пить!» И вот целый вечер у нас шутки да смех!

— А сколько же вам тогда лет-то было? — спросил я.

— Двадцать девять. Долго же я в холостяках ходил! — И Павел Семенович впервые за всю дорогу улыбнулся.

— Ну, двадцать девять — это еще юность…

— По теперешним временам, может, и так, а тогда другое дело было. Я ведь уже к той поре всего повидал, всякого лиха хлебнул, так что на юношу не тянул, нет. Конечно, о женитьбе, о своем доме я подумывал, но эти мысли не связывал с Руфой. В этом направлении у меня другая была симпатия: работала у нас в Вырасарах врачом такая красотка, какой и в Чебоксарах не сыскать! Вот на нее-то у меня и горел зуб. Правда, и кроме меня охотников до нее было много, но она меня не отвергала, так что надежды мои были в какой-то степени оправданны. То на танцы сходим, то в кино, а когда младший брат получил квартиру, я уж и о свадьбе стал подумывать. Может быть, и склеилось бы у нас дело, да тут послали меня в командировку — месяца на два я уехал. Приехал уже с белыми мухами, а моей врачихи нет. Оказалось, приехавший в отпуск геолог увез мою невесту куда-то на Север. Делать нечего… Собравшись снова в Чебоксары, я отчего-то продуктов набрал больше обычного, да еще и винца прихватил. Студентки мои обрадовались, опять у нас целый вечер веселье, а на Руфину смотрю и удивляюсь: так переменилась за два месяца! На щеках даже румянец заиграл, плечи округлились! Откуда что взялось.

Павел Семенович помолчал, а когда машина одолела подъем, переключил скорость, накатанная лента дороги опять ровно побежала под колеса, и он заговорил снова:

— Я из своих наблюдений делаю вывод, что душа не любит пустоты. Вот потосковал я по своей врачихе — и к девушкам-студенткам начал уже по-другому приглядываться, к Руфе, конечно, больше. И сам себе внушаю: ничем она не хуже врачихи, а даже и получше: не гордячка, не притворная… Короче говоря, летом, как только она закончила второй курс, мы и поженились. Младший брат начал было упрекать: приданого, мол, у жены твоей меньше, чем у демобилизованного солдата в чемодане, но у меня разговор с ним был короткий. И мама заступилась за Руфу. Вот и стали мы жить. Летом в Вырасарах у матери, а на зиму в Чебоксары перебирались. Гам я и работал, пока Руфа институт не закончила. А жизнь тогда наша была не легкая. Сейчас это все дело прошлое, чего скрывать, и калымил я тогда, и от сверхурочной работы не отказывался. Все у нас стало честь по чести: и оделись как люди, и занимать не бегали. Моя Руфа живо раздобрела. Ну, а раз в месяц у нас собирались все ее подружки.

Павел Семенович замолчал. Я подождал, не скажет ли он чего еще, — почему-то ждал какого-то необыкновенного финала, какой-то драматической развязки, однако по лицу шофера было видно, что ничего подобного не предвидится, так что если рассказ и будет продолжен, то в таком же спокойном, мирном и здоровом духе. Но отчего же тогда такое многозначительное начало: «А как я женился, знаете?» Возможно, подумалось мне, всякому человеку история своей жизни кажется значительной, поучительной и для других интересной. И я невольно вздохнул тяжело, вчерашняя тоска опять вкралась в грудь. Впрочем, мы уже подъезжали к месту, на дороге прибавилось машин, слева показались мощные корпуса строящегося тракторного завода, в дымном морозном небе с величавой неспешностью работали десятки башенных кранов.

— Мне Руфа вчера и говорит: приезжай пораньше, будут гости. Оказывается, старшему сыну исполнилось двадцать лет!.. Вот как время бежит, — Семеныч покосился в мою сторону. — А у вас, молодежь-холостежь, все еще впереди, как вот у этого тракторного завода. — Павел Семенович кивнул в сторону стройки и снял шапку.

2

Дальше до Вырасар мы ехали молча. Не скажу, что рассказ Павла Семеновича оставил сильное впечатление или, как говорится, тронул тайные струны души, вовсе нет. Конечно, одиночество — тяжелая штука, мне иногда в самом деле кажется, что стоит жениться — твое житье-бытье сразу станет одно сплошное удовольствие. Но если бы все было так просто!.. Если рассказ Павла Семеновича принять за пример «положительного» устройства человеческой жизни, то можно привести и массу примеров другого рода, в которых жена будет выступать уже как слепая злая сила. Так что дело не в том, жениться или не жениться, не к этому ведь сводится смысл человеческой жизни. Каким бы ни был счастливым Павел Семенович, но я уверен: сын его не удовлетворится этими идеалами, и вполне может быть, что посчитает такую жизнь ограниченной.

Мы подъехали к Вырасарской гостинице — длинному деревянному двухэтажному зданию с высокими печными трубами, и здесь я вылез из теплой кабинки. Павел Семенович спросил, куда завтра подавать машину, я сказал, что прямо к заводу. И он уехал, ведь у него здесь живет мать, ей лет семьдесят, но она еще довольно проворная старушка. Сейчас поставит самовар, и будут они с сыном пить чай… Я бы тоже не отказался от чашки крепкого горячего чайку, тем более что в гостинице было холодно, — тетечка, оформлявшая мне комнату, была закутана в платки, и еще ее с двух сторон подогревали электрические рефлекторы.

В двухместном номере, где мне выделили кровать, было на удивление тепло, за морозными стеклами розово посвечивало низкое солнце, и я даже передумал тотчас же идти в гости к Славке Пирогову, — так уютно показалось мне здесь. Я стоял около печки, смотрел на розовые морозные узоры на окне и вспоминал, как мы тут когда-то жили. Старший брат работал секретарем райкома. Чтобы я быстрее выучился русскому языку, он забрал меня в город; сейчас можно твердо сказать, что знания, полученные в городской школе, мне потом очень пригодились. Неподалеку от здания райкома мы и жили в новом рубленом пятистенке. Тогда мне дом этот казался громадным, а окна такими, что хоть на лошади въезжай. Но вот где-то в прошлом или позапрошлом году летом мне довелось быть здесь, в Вырасарах; я увидел этот дом и удивился: таким он оказался серым, обычным, один угол совсем завалился… Только ворота на дубовых столбах стояли ровно и были высоки необыкновенно, почти вровень с крышей. А вот бани во дворе уже не было, но я хорошо ее помню, потому что с тех пор у меня осталось к деревенским баням какое-то благоговение.

Может, потому, что брат любил хорошо попариться и меня к этому приучил? Ведь ему постоянно приходилось ездить по району в холод и жару, и летом баня у нас топилась едва ли не каждый день.

Лет десять назад брата перевели в Чебоксары, и теперь уже ничего, кроме воспоминаний, не связывает мою жизнь с этим местом на земле. Правда, особых воспоминаний-то и нет. Если подумать, то годы мои молодые не были омрачены какими-либо печалями или тяготами физического или духовного порядка. В братовы проблемы я не особенно и вникал, да они и не казались мне интересными, достойными внимания. Я был уверен, что все переживания, которые мне приходилось видеть, брат принимает добровольно, как плату за те материальные блага, какие получает, за то удовольствие власти, какое дает ему его должность, так что когда однажды брат начал на что-то сетовать при мне, рассчитывая на поддержку, на сочувствие, я это все ему и выложил. И как складно все получилось, что у него от удивления брови на лоб полезли. Он было попытался усмирить меня обычными в таких случаях укорами — укорами куском хлеба, но на эти глупости я и отвечать не стал.

Была и первая любовь, и первое разочарование, но все это на самом низком уровне: как можно предпочесть мое высокое чувство золотым погонам приехавшего в отпуск капитан-лейтенанта? Как можно выходить замуж, едва получив аттестат зрелости и не имея никакой специальности?.. И т. д. и т. п. Все, оказывается, можно, все можно…

Потом я поступил в институт, и тут уже некогда было предаваться переживаниям подобного рода. Кроме того, я страшно гордился тем, что обхожусь без отцовской помощи, хотя для этого приходилось ночами разгружать вагоны на станции и баржи на речной пристани, а летом — строительный отряд. Правда, после второго курса, как раз перед отъездом отряда в Норильск на стройку, я, к своему великому огорчению, угодил в больницу: аппендицит! Через месяц выписали меня на все четыре стороны, но ехать никуда не хотелось: для юга не было денег, в Чебоксарах сидеть было скучно. И поехал я сюда, в Вырасары, в гости к Славке Пирогову. Славка учился в Казани на химико-технологическом, весной женился, звал меня на свадьбу, но тогда я не смог съездить в Казань и вот решил сейчас явиться при цветах и подарке. И все получилось прекрасно, ведь Славка был моим лучшим другом, а Наташа оказалась веселой, без всяких романтических претензий, которые так свойственны нашим девицам, еще не решившим окончательно, что важнее для человечества — или пробужденные первой лекцией умственные способности, или округлость их форм, — и потому весьма естественно, без всяких намерений превращающим жизнь вокруг себя в сплошной ад. И так было мне спокойно жить в доме Пироговых, что без всякого остатка, раз и навсегда выветрились из моей души проснувшиеся было горькие разочарования по поводу утраты высокого, непорочного первого чувства. Когда на улице шел дождь, мы читали старые книжки или собирались на сеновале и вели удивительные беседы. Нам было радостно признаваться друг другу, что мы не понимаем в жизни то или это, не знаем того, что знают и ведают другие, мы старались что-то объяснять друг другу, мы были поразительно терпеливы и внимательны. А было и так: мы молча смотрели на затканную дождем даль полей, и на душе делалось так мирно, так покойно, и приходили такие спокойные, величавые мысли в голову, о каких и сказать невозможно… А потом Наташа скажет: «Пойду самовар поставлю» — и уйдет, и вот мы со Славкой ждем, когда она позовет нас пить чай… А если на небе сияло солнце, мы ходили на речку купаться и целый день валялись на песчаном бережку Малого Цивиля. Однажды по дороге на речку мы догнали девушку: в легком ситцевом платье без рукавов, волосы распущены, на ногах босоножки, идет так, что залюбуешься. Славка толкает меня локтем: гляди, мол! Но когда она обернулась, мы узнали ее. Это была наша одноклассница Аня.

Не скажу, что за эти годы, пока я не видел ее, с Аней произошли прекрасные перемены. Правда, тогда это была худенькая девочка с жидкими косичками, от постоянной домашней работы руки у нее были красные, с черными ободками под ногтями; она часто опаздывала на уроки да и училась с большим трудом, так что наши яростные борцы за успеваемость частенько устраивали ей головомойку, не считаясь с тем, что живет Аня у тетки (родители у нее погибли в автомобильной катастрофе), заботится не только о своем младшем брате, но и везет все теткино хозяйство. Потом говорили, что Аня будто бы влюблена в меня, но я ничего подобного не замечал, да и, признаться, мне это было безразлично. Однажды на каком-то комсомольском собрании у нас зашел разговор, кто куда пойдет после школы работать, и Аня, не думая ни секунды, ответила:

— В типографию, — как будто давно и бесповоротно решила это.

Мы спросили:

— А что ты там будешь делать?

— Газеты печатать, — ответила она.

Мы дружно засмеялись: девчонка, у которой по сочинению никогда не было выше тройки, будет печатать газеты!..

Но так оно и оказалось: Аня работала в типографии!

Мы искупались и повалялись на песочке, потом Аня ушла. Но вечером мы встретились возле школы, сидели на скамейке, смотрели на окна нашего класса, вспоминали, и нам казалось, что в том, что тогда было, заключался какой-то смысл, какая-то тайна наших с Аней будущих встреч… Потом мы ходили с ней на танцы в клуб, в кино. Если ночь была теплой, долго бродили по улицам наших Вырасар, и я тогда впервые видел своими глазами падающие звезды, Млечный Путь, похожий и в самом деле на звездную дорогу… И незаметно кончились каникулы, надо было уезжать. В тот последний вечер Аня сказала, что любит меня, любит давно, еще с восьмого класса, она была уверена, что мы встретимся.

— И вот мы встретились, правда?

— Да, — сказал я, потому что это ведь так и было, но Аня поняла это мое «да» как-то, видно, по-своему и обняла меня за шею. Руки у нее были горячие, я слышал ее частое дыхание. Может быть, она ждала, что я тоже скажу, что любил ее с восьмого класса и верил, что мы встретимся. Но тут мне послышались шаги, и я сказал — Кто-то идет, — и Аня отпрянула от меня, точно испугалась, что нас могут увидеть.

Но никто не шел, шаги мне просто почудились.

На другой день я уехал.

Сколько же лет прошло с той поры? Лет восемь, девять? Впрочем, это не имеет никакого значения, и даже если за эти годы с Аней произошли перемены, подобные тем, какие произошли в свое время с Татьяной Лариной, и я увижу сейчас некую великолепную даму, то не уверен, что во мне проснутся какие-то чувства: «Все решено: я в вашей воле и предаюсь моей судьбе…» Смешно все это и воображать.

Когда я, бывает, приверну к родителям, то мать обязательно начнет разговор о женитьбе. О чем бы ни шла речь, она все к этому сведет: к женитьбе, внуку, которого она бы вырастила, пока есть здоровье и прочее. Отец помалкивает при этом. С ним за последние годы вообще не сказали, может быть, и десяти дельных слов, потому что говорить совершенно не о чем: он делает свое дело, я — свое, интересы наши не пересекаются. Мне кажется, будь он шофером, как Павел Семенович, или пусть даже золотарем, я бы любил его, любил так, как только может любить сын своего отца. Но в наши отношения неизбежно примешиваются посторонние мотивы, и я ничего не могу поделать с собой. Правда, единственное, о чем мы можем поговорить, это будущая Чебоксарская ГЭС и те перемены, какие произойдут с Волгой. Отец стал на склоне лет заядлым рыбаком и смотрит на эти перемены с точки зрения ихтиолога. Я же считаю, что сооружения подобного рода на таких реках, как Волга, дело вынужденное и радоваться тут особенно нечему. Что касается электроэнергии, то скоро человечество научится получать ее без этих громоздких и примитивных сооружений. Но хотя мы и сходимся с отцом во взглядах на эту проблему, много тут не потолкуешь, поэтому в основном мы помалкиваем. И, глядя на отца-инвалида, я думаю: неужели и я доживу до его лет и буду дряхлым стариком?

3

Уже вечерело, розовый блеск на морозных узорах окна погас окончательно, в комнату полились синие сумерки. К Пироговым в гости я намеревался пойти попозже, чтобы не было повода сидеть у них целый вечер (семья, дети, домашние заботы, так что гости ни к чему в воскресный вечер). Но что же делать? Никакого чтения с собой я не захватил, по радио стали передавать какой-то производственный спектакль, и я выключил динамик. Оставалось одно — поваляться в кровати. Но тут пришел другой квартирант, да не один, с товарищем, они по-хозяйски расположились за столом, зазвякали стаканами, захрустели бумажными свертками и так на меня косо посматривали, словно я собирался отнять у них и вино, и закуску. Делать было нечего, я оделся и отправился к Пироговым.

Последние года три мы общались с Вячеславом только по телефону, из этих телефонных разговоров я знал, что они переехали в новый дом. А Вырасары не такой уж большой город, чтобы в нем можно было заблудиться. Я без труда разыскал новую обитель своего друга. Правда, мне сначала показалось, что попал на кухню чебоксарской столовой: такими густыми запахами жаренья-варенья пропитался подъезд нового дома от первого до пятого этажа. Я плохо разбираюсь в кулинарии, но с полной ответственностью могу заявить, что в доме моего друга все жители питаются превосходно, ведь запах жареного или тушеного мяса не спутаешь с запахом овсяной каши. Так что пока я поднимался на пятый этаж, меня уже мутило, точно я объелся. На площадке пятого этажа резко и сильно пахло пловом. Я вспомнил, что Наташа и тогда прекрасно варила-жарила. Но отступать было поздно, и я нажал кнопку звонка. Открыла Наташа — раздобревшая, плечистая, с большим животом, словно у беременной. Ту славную девушку, тонкую и легкую, какой она была тем давним летом, было уже не разглядеть в этой фигуре, в этом лице. Только, пожалуй, голосок звенел по-прежнему:

— Ой-е, кто приехал! Слава, Слава, какой гость-то к нам!..

Показался и сам хозяин с опухшим, помятым от лежания розовощеким лицом. Мы обнялись, и я почувствовал, какой упитанный у меня друг. Выскочил из своей комнаты с игрушечным автоматом в руках и четырехлетний Андрейка, очень похожий на мать живым, веселым личиком и круглыми черными глазками. Он тоже был толстый, розовощекий, и я едва поднял его на руки — такой он был тяжелый. Потом я протянул ему шоколадку, которую купил по дороге, но Андрейка капризно сморщился и затрещал в меня своим автоматом, и лампочка на конце ствола замигала.

— Как страшно! — сказал я и поднял руки.

Потом ужинали — ели жирный плов. Хотелось выпить водки, но никто мне ее не предлагал, и мне стало отчего-то досадно, когда Вячеслав заговорил о своем заводе, о том, какую он провел реорганизацию в деле сбыта; я отвечал ему довольно недружелюбно и не поддержал этой реорганизации. Завод, где он работает главным инженером, называется «Электроприбор», выпускают они всякую электрическую всячину, в том числе и утюги, и потому я сказал:

— Не сбыт надо усовершенствовать, а качество, тогда ваши утюги будут по почте выписывать, и никакой проблемы не будет.

— Качество не от нас зависит, — сказал мой друг и строго на меня посмотрел. — Если тебе вместо трансформаторного железа пришлют чугун, какое тут может быть качество…

Кажется, Наташа первая почувствовала, что разговоры в таком духе ни к чему хорошему не приведут, и со своим простодушным смехом вразумила меня:

— Знаешь, у нас со Славой уговор: дома обо всех этих глупостях не говорить, для этого есть конторы, кабинеты и всякие совещания, — вот там сколько угодно!

— Наташа! — сконфуженно заметил Вячеслав.

— А что, я не права? Ну скажи, не права? Ха-ха-ха!..

— В самом деле, — сказал я, — для той же работы нашей будет больше толку, если мы не будем говорить о ней все.

— Вот золотые слова, ха-ха-ха! — Наташа с веселым лукавством посмотрела мне прямо в глаза. — Ну-ка, признайся, когда на твоей свадьбе гулять будем?

— После посевной, как говаривал один мой знакомый.

Наташа попыталась продолжать этот разговор, вспомнила даже Аню, которая, как оказывается, до сих пор живет одна, но я только усмехался, не поддерживал этой темы, так что она скоро и иссякла. Но, признаться, слова об Ане, о том, что она отвергла все предложения самых завидных кавалеров и до сих пор живет одна, почему-то задели меня.

Потом пили чай, вспоминали других наших общих знакомых, кто куда уехал, где работает и т. д. Часов в десять я стал прощаться — самая пора возвращаться в гостиницу. Но Наташа с Вячеславом самым искренним образом запротестовали:

— Да что ты, какая гостиница, ночуй у нас, вот в этой комнате или здесь, где хочешь! — И пошли показывать все свои три комнаты, все мягкие диваны, ковры и шкафы.

Стоило большого труда не обидеть их своим отказом: ведь мы еще увидимся завтра, и если я получу свои моторы, то я и вся наша «Сельхозтехника»…

Вячеслав даже надулся при словах о моторах: как я могу сомневаться!.. Моторы уже давно ждут, я могу их получить на складе в любую минуту, надо только сослаться на него, на Пирогова… И я откланялся. Я даже поцеловал ручку у Наташи.

Пухлая белая ручка пахла пловом.

Новые дома, каких при мне еще не было, подступают к деревянному одноэтажному центру Вырасар с востока и запада, но это наступление медленное, так что любителям индивидуальных изб с садиками, палисадниками можно жить спокойно. В одном из таких домов и жила Аня, и найти этот дом мне было не трудно. Однако я не торопился. Да и приятно было пройти по морозному воздуху, поглядеть на ясную луну, на лучистые звезды… Звонко скрипел снег, я чувствовал, как жирный запах плова выветривается из моего полушубка, из шапки…

Минут пять стоял и смотрел на окна дома, где жила Аня. В окнах горел свет, иногда тень обозначалась на шторах, а потом опять было спокойно, будто в доме и не было никого.

Я открываю заскрипевшую калитку, иду по узкой, расчищенной от снега дорожке. И даже та скамеечка, на которой мы, бывало, сиживали, расчищена от снега.

Со странно застучавшим сердцем я нажимаю кнопку звонка.

Тотчас, словно в доме ждали этого звонка, зажглась в сенях лампочка, заскрипела на морозе дверь.

— Кто там? — раздался спокойный знакомый голос.

Дверь отворилась, в глаза ударил свет.

— А, это ты!.. — Голос дрогнул, и я увидел, как заблестели Анины глаза. — Входи…

И, пока я обстукивал снег, стряхивал с шапки иней и вообще нарочно топтался в сенях, сам не зная зачем, Аня справилась с волнением и спокойно сказала:

— А ведь не зря сегодня синичка в окно стучала, я еще подумала, что будут гости…

— Как говорится, незваный гость…

Она засмеялась и ничего не ответила.

В доме было тепло, тихо, откуда-то из передней мурлыкало радио. Я разделся и, чтобы хоть что-то сказать для начала, буркнул:

— Как тепло у вас…

И заметил, как Аня усмехнулась.

— Или ты одна дома?

— С домовым. — Она опять усмехнулась и искоса посмотрела на меня, точно старалась получше разглядеть. — Брат учится в техникуме в Чебоксарах, и в его комнату я пустила жить двух здешних студенток из училища, но сейчас они на каникулах… Проходи сюда.

Я прошел в большую переднюю комнату, называемую залой.

— Садись, я сейчас…

Оставшись один, я спокойно огляделся. Когда-то я бывал и здесь, но тогда тут все было по-другому. Зала вреде как бы уменьшилась от обилия новых вещей — шкафы, диваны, серванты!.. Целый мебельный магазин. На дверях тяжелые портьеры, в углу большой телевизор, закрытый вышитой салфеткой. Впрочем, ничего удивительного или необычного. Зайди в любой дом я увидишь точно такое же. Разве у инженеров Пироговых не так? Правда, у Ани это приобретательство уже приняло уродливые формы, вернее сказать, сочетание самой избы, тесной и низкой, с этой мебелью, коврами и скатертями производит странное впечатление, но все это «как у всех».

Щелкнул ногтем по высокой вазе и стал слушать тонкий звон. В это время, оказывается, вошла Аня, я и не слышал, как она вошла и остановилась за спиной, и сказала:

— Хрусталь настоящий, мне достали.

— О! — сказал я.

— А это богемское стекло, — и она, не скрывая удовольствия, показала на какие-то стеклянные кренделя за стеклом серванта. — Чтобы у них был вид, их надо протирать специальным составом… Правда, красиво?

— Великолепно! — сказал я. — Не нахожу слов, чтобы выразить свой восторг.

А на столе на скатерти с кистями стояло вообще какое-то чудо кустарного промысла — богато разукрашенная ваза из коровьих рогов и копыт, да еще и с розами. Розы были как живые, но если получше присмотреться, видна была их костяная сущность.

— Садись, я сейчас, — сказала она.

Я слышал, как за шифоньером, широким как стена, зашуршали шелковые одежды. Минут через пять она появилась в голубом тесном платье без рукавов и с открытой грудью, а на ногах были домашние меховые туфли, я только и сказал:

— О!..

— Тебе нравится?

— Нету слов! — И я в восхищении развел руками. А что мне еще оставалось делать?

— Будем ужинать, — распорядилась она так категорично, как будто все это было ей в обычай: и поздние гости, и переодевания, и ужин.

От той робкой и наивной девочки, какой она была тем летом, когда мы бродили с ней вечерами, не осталось и следа. Только, пожалуй, эти вот резкие движения, категоричность тона. Ну что ж, она привыкла к этому, ведь с малых лет за хозяйку, за мать своему младшему брату… И все эти реализованные представления о хорошей жизни, о богатстве — другая сторона той же самой медали: бедность и богатство, вернее, достаток, лежат гораздо ближе, чем нам кажется порой. Десять лет назад у Ани не было лишнего платья, а чтобы купить мороженое или билет в кино, она с напряженным лицом перебирала в кошельке монетки. А вот теперь она ставит на стол хрустальные рюмки, коньяк, самые разнообразные и аппетитные закуски. Но сама она изменилась ли хоть на каплю? Наверно, это более трудное дело, чем покупка богемского стекла… Впрочем, после второй рюмки я уже не думал об этом. Я даже захотел сказать Ане что-нибудь хорошее, приятное, и чтобы это была правда. Но что же было сказать? Аня как раз принесла из кухни и поставила передо мной тушеное мясо. И я сказал:

— Ты всегда была добрая, только раньше у тебя не было таких возможностей делать добрые дела, а теперь ты щедра, как королева.

Она смутилась и махнула рукой:

— Какая уж есть!..

Я налил рюмки.

— За нашу старую дружбу, за твое счастье, Аня, — сказал я проникновенно. — Слышишь?

Но она не подняла головы. И тут я заметил, что на скатерть упала слеза.

— Ты что, Аня?

Я погладил ее по волосам, а слезы у Ани почему-то побежали одна за другой. Но мало-помалу она успокоилась:

— Вот ты говоришь — счастье… Когда я осталась сиротой, все думала: самой бы жить как людям, заиметь специальность, хорошо одеться, вырастить брата, поставить его на ноги — вот и счастье… — Она помолчала минуту, а потом продолжала, и даже с какой-то досадой, как мне показалось: — Теперь все это есть, даже то есть, о чем я не мечтала, вот, — она махнула вокруг рукой, — а какая в этом радость?.. То лето, когда мы с тобой… помнишь?., вот единственно, что я вспоминаю с радостью, и думаю, что вот тогда-то и было в моей душе то самое, что можно назвать счастьем… Но неужели так и пройдет жизнь?

— Ну зачем же? — пробормотал я и отвел глаза, потому что Аня так жадно смотрела на меня и так ждала какого-то ответа, словно я был для нее невесть кто, последняя инстанция.

— А ты, ты-то хоть доволен жизнью? — опять спросила она, — Ведь ты всегда был самоуверенный, я так тебе завидовала!..

Я опять налил рюмки.

— За тебя… — В голове у меня уже было тяжело, да еще я стал почему-то нервничать, как будто у меня из-под ног уходила твердая земля.

Потом я пересел на мягкий диван, Аня прижалась ко мне, положила голову на плечо и что-то рассказывала про то лето, когда мы были счастливы, говорила что-то про камыш, про лягушек, как они громко квакали, а я, борясь с одолевающей меня дремотой, все думал почему-то: про кого это она говорит? И на ее вопросы: «А помнишь?», «А вот тогда на танцах ты сказал!..», «А тогда вечером, вот здесь, мы целовались, помнишь?» — я ничего не мог вспомнить и только согласно кивал тяжелой и тупой головой. Правда, где-то далеко, как будто за плотно закрытой дверью, ко мне пробивалось назойливо: так нельзя жить, так нельзя, надо что-то делать, но уж очень это все было невнятно, неопределенно и глухо.

5

Утром я долго лежал в постели и, не открывая глаз, слушал, как в кухне мягко ходит Аня и тихо поет. Что она там поет, разобрать было нельзя, кроме разве того, что «ночь была, был туман…» Что-то жарилось там, и запах лука назойливо пробивался сюда, от него нельзя было укрыться даже под одеялом.

Потом с хрипом пробили часы — раз восемь… Пора бы вставать да идти на завод, получать свои моторы. Павел Семенович скоро должен подъехать. Но я все лежал с закрытыми глазами, силился вспомнить, не наговорил ли вчера Ане чего-нибудь лишнего? Кажется, ничего… И уже с тоской вспоминалась моя холостяцкая квартира, совершенно пустая, и в этой пустоте так резко, так пронзительно раздаются телефонные звонки. Когда есть работа и она тебе нравится, совсем не страшно, что впереди целая жизнь, которую как-то надо прожить.

Ане на работу нужно было к девяти, и мы шли вместе. Оказывается, работает она там же, в типографии, только теперь уже директором: ведь она закончила полиграфический техникум, и вот ее заветная мечта осуществилась вполне.

— И коллектив у нас такой дружный! — сказала она. — А ты любишь свою работу?

Я кивнул и улыбнулся: не буду же я на улице распинаться о том, что дело, которым я занимаюсь, — единственное, что пока примиряет меня и с людьми, и с самим собой. Так что я просто кивнул, вот и все.

На автобусной остановке мы постояли: мне нужно было ехать до завода, а это далеко. Кроме того, мороз такой, что ноги уже застыли.

— На праздники, на дни рождения мы собираемся вместе, и бывает так весело, — говорила Аня, но по глазам ее я видел, что она думает совсем о другом.

Мне стало как-то жалко ее, потому что праздники и дни рождения — дело редкое, и, если твоя душа одинока, никакие пирушки этого горя не развеют.

— Знаешь, — сказал я, — в пятницу я, может быть, приеду…

— Правда?! — Глаза ее заблестели. — Приедешь?

— А ведь здесь недалеко.

— Да тут совсем рядом, на автобусе часа полтора, а на такси и того меньше.

А что, подумал я, возьму и приеду, надо ведь хоть раз в неделю по-человечески поужинать?..

Так я внушал себе, но уверенности не было, что соберусь в такую даль, ведь не собрался бы и на этот раз, если бы не нужда в моторах.

Уже подходил автобус. Аня несмело припала ко мне, я ткнулся губами в ее лоб, в волосы, которые слегка заиндевели на морозе.

— Приезжай!..

Я кивнул и полез в автобус. Когда дверь со скрипом затворилась, сквозь чистую ото льда полоску стекла я увидел Аню: она поправляла сбившийся пуховый платок.

Не знаю, что я за человек и что хочу видеть в других. Те, кого я знаю, мне неинтересны, неинтересна их жизнь, их мысли, которые все больше о еде, о вещах, неинтересны их мечты. Да и что может быть интересного в том, если единственная мечта, которая согревает душу, — это новая автомашина? А мечта у моей Ани — это приятное замужество. Ей хочется мужа такого же, как она сама: рассудительного, трезвого, который бы уходил на службу в контору в девять и возвращался в пять, и тогда все будет как у людей — и дом, и муж, и мебель, и одежда. Прекрасно!..

Я до завода еще не доехал, но уже твердо знал, что никуда в пятницу не поеду, а в субботу и воскресенье, если не будет никакой срочной работы, буду лежать у себя в пустой квартире на диване и слушать Бетховена — ведь акустика великолепна! И еще я точно знаю, что где-то есть человек, тот самый единственный человек, к которому стремится моя душа. Может быть, я не буду счастлив с этим человеком (с этой женщиной), может быть, довольно скоро нас постигнет разочарование (конечно, мнимое!), но все равно это тот единственный человек, с кем я только и могу узнать, что такое счастье, что такое любовь. Короче говоря, «ты у меня одна заветная, других не будет никогда!..». И может даже быть, что человек этот где-то рядом, может, едет в этом же автобусе…

Павел Семенович уже ждал меня: машина стояла неподалеку от проходной, из-под кузова, вился белесый дымок, — мотор работал, в кабинке было тепло.

Из проходной я позвонил Вячеславу и попросил, чтобы он распорядился насчет моторов. Я думал, что он будет звать меня к себе в кабинет — ведь друзья мы с ним, старые друзья! Чтобы как-то отбояриться от этого приема, придумал даже предлог. Сам не знаю почему, но мне сейчас не хотелось видеть его, почему-то чудился запах плова, которым, конечно, набито его крепенькое брюшко. Вот почему я не стал подниматься в кабинет главного инженера, а позвонил ему из проходной. К моему удивлению, Вячеслав обрадовался даже моей просьбе, так что мне и не пришлось врать: ему, видать, тоже не очень хотелось меня сейчас принимать, или некогда было — совещание или еще что. Даже обидно как-то стало. Но я очень искренне поблагодарил его, а он сказал этаким вельможным тоном:

— Не стоит, мы ведь свои люди.

— Да, разумеется…

— Ну вот, — заключил он мягким, сытым голосом. — Если что нужно будет, звони, поможем.

Поможем!..

Мы с Павлом Семеновичем погрузили моторы и выехали в обратный путь. На душе было отчего-то досадно, сытый голос друга стоял в ушах.

— Ну что дома? — спросил я, чтобы отвлечься от этой своей досады. — Мать здорова?

— Бродит, — живо откликнулся Павел Семенович. — Такой обед состряпала, какого я уже лет десять не едал! А пиво у нее завсегда есть, она мастерица варить пиво. Ну, я и врезал. А пиво крепкое. Меня и развезло…

Возле будки ГАИ на выезде из Вырасар Семеныч сбавил скорость, мы помолчали, а потом он опять заговорил о том, как провел вчерашний день, как съездил еще матери за дровами на станцию и нарвался на инспектора, пришлось раскошелиться на три рубля, а то бы дырки в талоне не миновать.

Дорога была ровная, гладкая, и машина летела, казалось мне, с удовольствием. Я не особенно вникала рассказ Павла Семеновича, мысли мои убежали далеко вперед, туда, в свою «Сельхозтехнику», и я уже думал о том, пригнали ли из колхоза «Чапаевец» три внеплановых комбайна для капитального ремонта, — ведь с этим связаны и многие наши проблемы: материалы, фонды, соревнование… И думать обо всем этом было сладко. Но вдруг Павел Семенович тронул меня за руку.

— Вот какое дело… — сказал он как-то тревожно.

— Что такое? Трешником обошлось — или?..

— Нет, я не о том, — сказал он. — И чего хочу сказать… Дрова я привез. Ну и еще выпил. Мать на радостях угощает, а я не отказываюсь. Она и спрашивает: «Паша, уж не ударился ли ты в вино?» И такой испуг у нее, у бедной! И вот я хоть пьяный, а чего-то тоже испугался. Не соображу никак, чего испугался, а страшно сделалось. Страшно-то страшно, а выпить еще хочется. Прямо душа горит, как выпить хочется… Это что же такое, а? Неужели это началось?

— Что — это? — не понял я.

— Руфа мне все говорила: «Одна у тебя, Павел хорошая сторона — вино не любишь». А вчера пью, и так на душе сладко делается, и мысли все какие-то в голову лезут…

— Какие же мысли? — поинтересовался я.

— Теперь вот не могу вспомнить, а какие-то интересные. И я сам про себя думаю, хоть и пьяней вина уже, а думаю: это почему же такое — тверезому в голову ничего не идет такого, а пьяному идет? И вот думаю все, и Руфу вспоминаю, и самому страшно. Неужели это началось?..

Я взглянул на него, зябко склонившегося над баранкой. Конечно, видно было, что с похмелья человек, — лицо серое, помятое, но было еще такое впечатление, будто Павел Семенович и в самом деле чего-то испугался.

Я положил руку ему на плечо и сказал:

— Ничего, скоро домой приедем, и все встанет на свои места.

— Это правда, — сразу подхватил Павел Семенович. — В гостях хорошо, а дома лучше.

Через час мы уже подъезжали к Новочебоксарску.

Лесные яблони

Рассказ

1

Путевка в санаторий «Марфино» свалилась на меня неожиданно и с такой неотвратимостью, что вполне опомнился я только в дороге. Правда, в поезде до Курска мне все казалось, что я еду в обычную командировку по делам своей «Сельхозтехники», а ни в какой не в отпуск. Но вот Льгов, где нужно было пересаживаться в автобус с надписью «Санаторий «Марфино». Человек шесть сидели уже в автобусе в ожидании. Я, никого толком и не разглядев, здороваюсь. И со мной в ответ здороваются дружелюбно, и я понимаю, что это свой брат — отдыхающие. Впрочем, заметил девушку, она сидела позади всех, как-то наособицу, поэтому, видимо, я и заметил ее невольно. Мне даже показалось, что она насмешливо улыбнулась. Может быть, я как-то неуклюже залезал в автобус? И потом, когда поехали, мне то и дело хотелось оглянуться и посмотреть на нее. Однако я сдерживал себя. Кроме того, рядом оказался очень любопытный сосед, пришлось объяснять ему, откуда я еду, где работаю, есть ли семья, что мне больше нравится: водка, сухое вино или коньяк. Я ответил, что больше всего уважаю денатурат, и сосед мой обиженно нахмурился, а я стал смотреть в окно. А там уже тянулись просторные, еще не убранные поля сахарной свеклы, да и деревья возле дороги стояли еще зеленые, так что нельзя было и подумать, что уже двадцатое сентября…

Автобус неторопливо скрипел по разбитой дороге, добрый шофер то и дело останавливался, подсаживал и высаживал попутчиков с корзинами и мешками, и все, вылезая, благодарили шофера, называли по имени и и совали в широкую ладонь монеты. Выходить им мешали наши чемоданы, но, когда мы пытались убрать их, нас останавливали.

— Ничего, ничего, сидитя, — добродушно отвечали нам наши попутчик. Все-таки они были хозяева здешних дорог, здешних полей и хуторов и потому так милостиво обращались с нами, людьми здесь совершенно случайными.

В самом деле, еще два дня назад я об отпуске и мечтать не мог, — какой может быть разговор об отпуске, когда уборка в самом разгаре! О санатории «Марфино» и не слыхал даже, да и вообще само положение праздного, отдыхающего человека мне было чуждо и странно, и только по одной этой причине я чувствовал себя неловко.

Но вот потихоньку доехали и до санатория. Автобус остановился, мы вылезли и потащились с чемоданами по аллее из серебристых елей к белому, с высокими окнами и стройными колоннами зданию. Впрочем, точнее будет сказать — дворцу, потому что это и на самом деле был старинный графский дворец, и стоял этот дворец среди громадного парка, который, правда, теперь больше походил на запущенный лес, а пруды — на озера. Однако внутри дворца все было переделано на современный лад и устроено сообразно назначению: в вестибюле нас встретили двери и дверки с табличками: «Директор», «Замдиректора», «Администратор», «Медпункт» и так далее; под лестницей, под широкой мраморной лестницей с ковровой дорожкой помещалась «Камера хранения», а над самой лестницей висело красочное, живописное панно с такой надписью: «Дисциплина — первое условие здорового отдыха трудящихся». Все двери с табличками были плотно закрыты, и потому, может быть, очень хотелось заглянуть и узнать, есть там кто-нибудь или нет. Я не вытерпел, подошел к табличке «Замдиректора» и стал слушать. За дверью было тихо, как в могиле. Но в это время меня позвали сдавать паспорт и санаторную путевку.

Среди тех, кто толпился перед стойкой администратора, девушки, которая ехала с нами в автобусе, не было.

Но ведь она только что мелькала здесь, я в этом был уверен!

Солидная дама в белоснежном халате с видом гордым и важным вела нас, как гусыня, вверх по лестнице. Я глазел по сторонам. Такие лепные карнизы и балясины я видел только в музеях. По таким мягким коврам я еще не ходил в жизни!

В просторном холле второго этажа между колоннами из, белого мрамора висело красочное объявление: «Граждане отдыхающие! Соблюдайте тишину!» А на стене в золоченой рамке помещался «Распорядок дня».

Дама-хозяйка, которая вела нас, сказала, остановившись посреди беломраморного великолепия и ни на кого не глядя, что на обед мы уже опоздали, а ужин будет в семь часов. И чтобы мы ни в чем не сомневались, она указала на золоченую рамку и добавила, понизив голос:

— У нас с этим строго.

— А что, новый директор? — с лукавым простодушием спросил пожилой дядя с веселыми маленькими глазками.

Она посмотрела на него строго и спросила:

— Иващенко?

— Да, я самый, Иващенко, — смущенно ответил веселый дядечка, тот самый, который спрашивал у меня про любимые напитки.

— У вас восемнадцатый номер, вон туда.

У меня же оказался двадцать седьмой номер.

Признаться, я хотя и не ожидал увидеть в номере всю эту роскошь лепных карнизов и расписанных потолков, но все-таки удивился, когда вошел в свой двадцать седьмой: за круглым столом в клубах дыма четверо мужчин резались в карты.

— Откройте окно! — приказала вошедшая за мной в комнату дама-хозяйка. — Разве так можно!..

— Да, верно! — оживился один из картежников. — Это верно, Варвара Васильевна! — и бросился открывать окно. Его товарищи сдержанно засмеялись.

— Вай! И что дэлает с человеком одно ваше слово, Варвара Васильевна! — сказал молодой черноволосый мужчина с тонкими усиками. — Что дэлает!..

— А азы, Мангасарьян, почему находитесь не в своем номере? — строго оборвала его Варвара Васильевна. И говорила она так неприступно, что армянии смутился и пробормотал:

— Я… я пришел в гости к своим друзьям. Разве не имею права?

— В мертвый час по гостям ходить нельзя.

— А если я нэ хачу мертвый час! — слабо взбунтовался Мангасарьян.

— Вас не спрашивают, хотите вы или не хотите, а существует порядок.

— Парядак? Что за парядак?!

Но Варвара Васильевна уже не слушала его, она указала мне на кровать у двери, велела располагаться, потом повторила, в какое время нужно приходить на ужин. А когда уходила, то быстрым строгим взглядом оглядела всех нас, и мне показалось, что она пересчитала нас.

— Сильна! — с тихим, восхищенным вздохом сказал тот, что открывал окно. — Ты, Миша, лучше не спорь с ней…

Мангасарьян ничего не ответил. Он с насупленными черными бровями бестолково перебрасывал колоду карт.

Игра окончательно расстроилась, это было видно по тем недовольным взглядам, которые я ловил на себе. Но что же делать? В чемодане у меня была бутылка коньяка, и я несмело сказал:

— Может быть, в честь мертвого часа?..

И встретил понимающие и одобрительные взгляды. Даже Мангасарьян, увидев, что коньяк армянский, повеселел и сказал:

— Вах! Прекрасная вещь!

Тут мы стали знакомиться. Тот, что открывал окно, оказался Иваном Петровичем, приехал в «Марфино» из Подмосковья, из города Электросталь, живет здесь уже две недели, а его койка стоит так же, как и моя, — возле двери. На двух других койках у окна помещается Григорий Васильевич Спивак, житель Днепропетровска, дядя плечистый, отчаянный любитель карт и балагур, как вскоре оказалось, и шахтер из Воркуты, молодой, тихий и скромный парень Женя. Этот Женя с таким восхищением смотрел на Спивака и так искренне смеялся каждому хохлацкому слову Спивака, что его даже было жалко.

— Какая же у нас огромная страна! — сказал я с удивлением. Конечно, это я знал и раньше, еще по Урокам географии в школе, но только сейчас, может быть, я всеми чувствами понял это громадное и живое пространство. Армения, Воркута, Украина, моя Чувашия, Подмосковье!..

— Вот человек! — воскликнул Мангасарьян. — Дай руку!..

Я засмеялся и подал руку.

— Все говорят: Россыя, Россыя! Что, думаю, за Россыя? Давай, думаю, поеду в Россыю и посмотрю! Санаторий «Марфино» где находится? В Россыи? Давай поеду в санаторий «Марфино»!..

— Ладно, — перебил Спивак. Он уже разлил коньяк по рюмочкам, и ему, видно, не терпелось выпить. — Давай, ребята, трошки пропустим, чтобы добре отдыхалось!..

Женя весело засмеялся.

Вскоре разговор оживился, над Иваном Петровичем начали подтрунивать и допытываться, чем же Варвара Васильевна «сильна», а он смущался и наконец обиделся вовсе. Потом стали играть в карты, а я пошел погулять и осмотреться.

2

День был теплый, на небе сквозь облака тускло светило солнце, и в тенистых аллеях парка стояла почти летняя духота. Или это горячил меня выпитый коньяк? Во всяком случае, я чувствовал себя прекрасно, все мне нравилось здесь, и я уже не жалел, что путевка оказалась не на Черное море. Впрочем, разве это огромное озеро хуже Черного моря? Я вышел к лодочной станции, постоял на низком причале возле лодок. Будка, где, видимо, хранились весла, была закрыта, и когда я подошел посмотреть часы ее работы, то опять увидел знакомый мне «Распорядок дня» и вспомнил, что сейчас в санатории «мертвый час». Об этом же говорил и соответствующий пункт распорядка. Так вот почему ни в парке, ни на лодочной станции не было никого! В самом деле, «дисциплина — первое условие здорового отдыха». Я пошел тропинкой вокруг озера. Иногда на землю с громким стуком падали с веток каштаны, зеленая скорлупа разбивалась, и сам каштан, коричневый и коряво-круглый, как конское яблоко, отлетал в сторону. Я набрал целый карман этих гладких и приятных на ошупь шариков. Размечтавшись, я уже воображал на своей родине целую каштановую рощу. Вообще с недавних пор во мне обнаружилась страсть к сбору семян; даже если я ем яблоко, то мне жалко выбрасывать коричневые яблочные зернышки, я украдкой собираю их и прячу в карман. И здесь, среди каштанов и лип, я видел деревья с удивительно красными и мелкими плодами, но оказалось, что это просто лесные яблони. Такие и у нас есть, правда, не столь живописные, может быть. А каштаны — это другое дело. Я решил, что надо будет раздобыть парочку целлофановых пакетов для этой цели. Роща курских каштанов в чувашской деревне Кюльхерри!.. Да и озеро, пожалуй, там не меньше этого будет. По крайней мере, когда я был еще мальчишкой, оно казалось мне настоящим морем, а переплывали его только самые отчаянные и выносливые ребята-допризывники. Потом, когда я и сам стал допризывником, тоже переплывал наше озеро, оно уже не казалось мне морем, но сделалось дороже и милее всякого моря и не раз виделось мне в солдатских снах…

Я попробовал рукой воду. Она показалась мне теплой, я разделся и, постояв с минуту на травянистом обрывчике, набравшись решимости, нырнул и поплыл. Что и говорить, не лето было на дворе, но мало-помалу притерпелся, и вода уже казалась нормальной.

Сам не заметил, как заплыл на середину, а когда оглянулся, то увидел, что на берегу, там, где лежит моя одежда, стоит женщина е белом халате. Я подумал, что это строгая Варвара Васильевна, и в предвкушении неизбежной выволочки обреченно поплыл обратно. Плыл я нарочно медленно, думая, что у нее не хватит терпения ждать, однако белая фигура возле моей одежды не исчезала. Но оказалось, что это вовсе и не Варвара Васильевна! У меня отлегло от сердца. Должен сказать, что когда мне читают нотацию, пусть даже самую неуместную и несправедливую, то я самым искренним образом чувствую себя виноватым. Сам не знаю, почему так получается. Бывает, машины с удобрениями не могут пройти на то или иное поле — или дорогу размыло, или еще что, — и вот и райкоме чихвостят почем зря, а я и оправдаться толком не могу. Если и начну объяснять, то получается, будто я и в том виноват, что дорогу размыло! Так что лучше молчать. Однако такая привычка молчать и принимать нотации близко к сердцу перекидывается со служебных дел и на все иные, — уж на что у меня матушка добрая да ласковая, но и та вошла в педагогический вкус. Про отца я и не говорю: тот сроду любил строжить и «воспитывать» нас, своих детей (у меня пятеро братьев и сестер, а я самый младший). Мало того, что когда мне читают нотации или в чем-то обличают, в чем даже я, бывает, и не виноват, а чувствую себя виноватым, мало этого, — в такие минуты я ощущаю себя мальчишкой-недоростком, школьником, и хотя понимаю, какой у меня жалкий вид, но ничего не могу сделать с собой. А даже наоборот: чем яснее это понимаю, тем хуже.

Но каково же было мое удивление, когда я, подняв голову, увидел не Варвару Васильевну, а ту самую девушку, на которую мне так хотелось оглянуться в автобусе! Теперь она стояла передо мной в белом халате, в белой высокой шапочке на черных волосах, стояла и смотрела сверху, как я барахтаюсь в прибрежной траве.

— Ах, как хорошо! — бодро сказал я, чувствуя под ногами вязкое дно. — Просто чудесно!.. — Я похлопал себя по плечам, потому что кожа пошла мурашками. Но лучше бы мне было молчать: язык едва ворочался от холода да и зубы предательски постукивали.

Я заметил, что девушка усмехается.

— Правда, — сказал я неуверенно. — В воде очень тепло…

— Одевайтесь поскорее, — сказала она наконец. — Да раза два вокруг озера пробежите, а потом я с вами поговорю.

— Какие строгости, — пробормотал я, вылезая на берег.

— Дисциплина — залог здорового отдыха.

Вот она и попалась: ведь у меня хорошая память!

— Не залог, а первое условие! — Я торжествующе взглянул на нее, но не тут-то было: она повернулась и пошла прочь.

— Я вас уже знаю! — крикнул я. — У меня хорошая память!..

Я смотрел ей вслед, пока она не скрылась за деревьями, так что окончательно продрог. Но пуще натопленной печки меня грела мысль, что на сей раз я не подкачал и последнее слово осталось за мной, я вышел победителем. Победитель! Это чувство добавляло мне смелости, и я готов был броситься вдогонку за этой красавицей. Но нужно было еще одеться. Галстук я так и не мог повязать толком и попробовал запихнуть его в карман. Но там были каштаны. И в другом кармане тоже были каштаны. Целая роща каштанов была у меня в карманах! Пришлось нести галстук в руках. Но я так и не догнал ее в парке. Наверное, она знала какие-то прямые дорожки. Но я почему-то был уверен, что эта фея из медпункта. И верно, когда я открыл дверь с табличкой «Медпункт», то ее и увидел и вошел смело.

— Вот и я! Готов слушать ваши наставления.

— Раздевайтесь, — перебила она мое красноречие.

— Э… раздеваться?

— Да. До пояса.

Она говорила строго, как армейский командир, и даже не смотрела на меня. Делать было нечего, я стал стаскивать рубаху.

— Фамилия?

Я сказал. Сердитым голосом я еще добавил свое собственное имя и отчество, и год рождения. Что еще угодно?

— Садитесь.

Я сел. Пока она измеряла мне давление, я говорил:

— Интересно, почему у врачей такие деспотические замашки? Неужели внешним авторитетом они хотят поправить свою пошатнувшуюся репутацию? Еще при Петре Первом, когда не выходил журнал «Здоровье», люди предпочитали помирать без помощи докторов.

— При Петре Первом, — сказала она, сняв стетоскоп, — при Петре Первом за подобные отзывы о докторах били на площадях батогами.

— Это. немцы выторговали себе такую льготу, и с тех пор этой льготой доктора и пользуются. В медицине да еще, пожалуй, в сельском хозяйстве самая закосневшая практика. Поэтому люди вправе не верить ни в то, ни в другое…

— Где ваша курортная карта? — перебила она мою тираду.

— Карта, какая карта? Я не получал никаких карт, кроме игральных…

— Вы много разговариваете, это в санаториях вредно. — И приказала — Ложитесь.

Я лег на холодную клеенчатую кушетку. Конечно, я с обидой проглотил это ее замечание о своей болтовне, однако я и в самом деле что-то очень разговорился. Откуда я знаю, как было при Петре Первом. И при чем тут сельское хозяйство? И в самом деле, нагородил с три короба… Когда она мяла мне живот, я, чтобы не смотреть на нее, отвернулся.

— Не больно? Так? Здесь? — резко и холодно спрашивала она, и я в ответ только одно бормотал:

— Нет.

— Чем болели?

— Гриппом.

— На что жалуетесь?

— Буду жаловаться на вас, — сказал я.

Она улыбнулась.

— Одевайтесь, — и голос ее прозвучал уже помягче.

Когда я одевался, она еще спросила:

— Не понимаю, каким образом вы попали в наш санаторий?

— Это верно, я попал к вам совершенно случайно, но теперь не раскаиваюсь, мне нравится здесь, особенно… особенно… — Я хотел сказать, что особенно мне нравится она, но я смутился и пробормотал, что в парке очень красивые каштаны, я даже набрал полные карманы вот этих шариков. И показываю ей — вот, мол, смотри! А она даже не улыбнулась. Она с очень деловым видом что-то писала, а потом говорит:

— Можете идти. Но купаться в озере запрещаю. Для этой цели у нас имеется бассейн. Можете купаться там.

Я понуро побрел по широкой лестнице наверх, в свой двадцать седьмой номер. «Разболтался! — корил я себя. — Распустил перья!..» Ей уже надоели подобные плоские комплименты, хуже горькой редьки надоели! Один Мангасарьян уже наговорил ей этой чепухи с три короба! И не первый день она здесь, и перевидала таких праздных олухов уже сотнями!.. И правда, теперь мне стало стыдно всех тех слов, какие я наплел ей. И даже сказал себе: за три километра ты будешь обходить медпункт и эту гордую красотку, да, за три километра!.. Но тут вдруг я вспомнил про галстук. Где же галстук, мой прекрасный галстук в косую полоску? Я точно помнил, что держал его в руке, когда вошел в медпункт. Но куда я его сунул там? Нет, в карманах его не было. И я даже выгрузил в чемодан все каштаны, выкинул на кровать и носовой платок, и все прочее содержимое карманов, однако моего красивого галстука в косую полоску не было. Теперь я был почти уверен, что он остался в медпункте и висит себе преспокойно на спинке стула, — не туда ли я его и повесил? Но может быть, я потерял галстук по дороге?

— Дарагой! — сказал Мангасарьян. — Чего потерял?

— Нет, ничего, — ответил я, однако вышел и проделал весь обратный путь по коридору, по лестнице — вплоть до дверей медпункта. Заглянуть туда у меня не хватило решимости. Впрочем, даже и сам не могу сказать, почему я не заглянул туда. Я почему-то даже успокоился, когда понял, что не потерял галстук по дороге, а оставил его там, в медпункте. Пускай там побудет, решил я.

3

За несколько дней я узнал все «тайны» санатория «Марфино», все городошные и волейбольные площадки, все, тропинки в старом парке, и вот уже делать мне стало совершенно нечего, потому что играть в волейбол или купаться в бассейне только потому, что это нужно для здоровья, мне было нестерпимо скучно. Я потерял всякий интерес к бассейну и к спортивным площадкам, и бывали дни, когда я с утра до вечера валялся на кровати с книгой в руках или, если было настроение, играл со своими товарищами по комнате в карты. Но это уж и вовсе было скучно. Тем более что мой партнер Иван Петрович играл так рассеянно, что казалось, будто он постоянно думает о чем-то важном и ответственном. Играли мы обычно на деньги, а Спивак и шахтер Женя из Воркуты так сыгрались, что мы с Иваном Петровичем всегда оказывались в проигрыше — рубля три-четыре, а это был уже самый неотразимый повод для очередного возлияния горячительных напитков. Я старался не участвовать в этих мероприятиях и, бывало, с утра уходил куда-нибудь вообще из санатория. Дни стояли солнечные, теплые, и мне нравилось брести полевой дорогой без всякой цели. Меня поражала необозримость здешних нолей, и когда чуть ли не на горизонте видел комбайны, то останавливался и долго смотрел на них, испытывая отчего-то странное чувство удовлетворения, словно черноземные, богатые земли эти были где-нибудь в Вурнарском районе, а комбайны и трактора — из моей «Сельхозтехники».

Первые мои прогулки были мне интересны еще и тем, что я не знал, куда приведет меня дорога, и шел наугад. А вскоре уже знал, что этим проселком можно выйти к железнодорожной станции, а если пройти краем сосновой посадки, а потом тропинкой над глубоким оврагом, то можно выйти на зады хутора. Кстати, в этом хуторе жили многие из обслуживающего персонала нашего санатория, и вот однажды, к своему изумлению, встретил здесь Варвару Васильевну. Конечно, я не сразу и узнал ее: гляжу, идет навстречу солидная женщина с красивым полным лицом, в одной руке тяжело несет сумку, а другой держит за руку девочку лет десяти. Наверное, дочь и мать, думаю и удивляюсь, что женщина странно знакома, словно я где-то видел ее, а где — и не знаю. И тут она сама вдруг останавливается и говорит мне:

— Здравствуйте. А вы что здесь делаете?

И я тотчас узнаю окончательно — Варвара Васильевна!

В первую минуту я и в самом деле чувствую себя виноватым: ушел из санатория, не выполняю режим и т. д., но вижу, что в глазах Варвары Васильевны совсем нет той санаторной строгости, ей тоже весело, и тут я в свою очередь говорю:

— Интересно нам тоже знать, почему вы не на своем боевом посту?

— Сегодня воскресенье!

— Вот как! Тогда — извиняюсь. И позвольте помочь вам.

— С удовольствием!

И я перенимаю у нее из руки тяжелую сумку.

Оказывается, Варвара Васильевна с дочкой Катей ездили во Льгов за покупками, потому что в среду у них праздник — возвращается из армии старший сын Николай, и вот нужно готовиться к встрече, и, наверно, будут гости, соберутся соседи, кое-кто из Колиных друзей…

Признаться, я даже позавидовал этому Коле: ведь я никогда не знал подобной материнской заботы, такой нежной предупредительности по отношению к себе. Видимо, такая семейная атмосфера не может объясниться только одним материальным достатком, при котором живут сейчас люди; здесь, я думаю, нечто большее, здесь какая-то домашняя традиция, та культура семейных отношений, которой нельзя научить людей ни в школах, ни в институтах, но она может передаваться только от человека человеку, как мать передает какие-то навыки или черты поведения своей дочери. Я уверен, что эта культура не падает с неба, в основе ее лежит самое искреннее уважение к человеческой личности; если во мне, например, уверены, уверены в моем благородстве, то я расшибусь в лепешку, но постараюсь оправдать это доверие к себе. Мое детство прошло в большой семье, отец, инвалид войны, с горем пополам работал в колхозе, мать же не видела за работой белого свету, и нужда, которая стояла на пороге, настолько исковеркала их души, что своих детей они воспринимали только как едоков. И даже сейчас, когда, бывает, мне на глаза попадает фотография птичьего гнезда с только что вылупившимися птенцами и я вижу эти широко открытые рты, то мне отчего-то вспоминается свое детство, свой дом, отец с матерью и постоянное, непроходящее ощущение легкого голода… И вот сейчас я чувствую, что все это не прошло бесследно, что во мне и до сих пор исподволь живет какая-то робость, и эта робость обрекает меня на замкнутое, одинокое существование, на какую-то скрытность, скрытность невольную и тягостную хотя бы потому, что скрывать-то, по сути дела, нечего. Если что я и скрываю, то это те самые пробелы в воспитании своей души. Но из-за робости я, может быть, так остро чувствую присутствие этого воспитания в других людях, в других семьях и в человеческих отношениях. Как вот сейчас, когда Варвара Васильевна с такой чистосердечной, тихой радостью пересказывала последнее письмо своего Николая. Мы уже стояли возле калитки, а она все продолжала говорить. О том, что ее Коля намерен на будущий год поступать в институт в Харькове, в тот самый политехнический, куда он поступал перед армией, но неудачно — недобрал проходных баллов, и вот теперь опять будет пробовать, он ведь мальчик упорный!..

Кажется, Варвара Васильевна до вечера готова была говорить о своем сыне. Ей даже неважно было, соглашаюсь ли я, не соглашаюсь ли. Но девочка уже капризно тянула ее в калитку и просила:

— Ну, мама, пойдем!..

Я передал сумку Варваре Васильевне. И тут у меня совершенно непроизвольно вырвалось:

— Интересно было бы поговорить с ним…

— Так вы приходите к нам в среду! — со спокойной улыбкой сказала Варвара Васильевна.

Мне стало неловко, я смутился: ведь получалось так, что я напросился в гости, хотя я вовсе и не думал об этом. Я начал отнекиваться, даже сослался на то, что распорядком дня не предусмотрены для обитателей санатория часы для похода в гости.

— Возможны исключения, — перебила мое красноречие Варвара Васильевна. И пошла к калитке.

Видимо, все это не очень серьезно, думал я, шагая обратно к санаторию. Кроме того, меня смущал и этот полушутливый, снисходительный тон: «Возможны исключения…»

Но до среды было еще долго, я еще увижу Варвару Васильевну в санатории, и хотя она в своем белом халате довольно строга, вовсе не похожа на эту домашнюю, приветливую Варвару Васильевну с тяжелой сумкой, но я уже предвкушал минуту, когда на правах близкого знакомца спрошу этаким приватным тоном: «Наш младший сержант уже прибыл в мамино распоряжение?»

Так или иначе, но возникла проблема моего лучшего галстука. Вернее сказать, я и не забывал о нем, но с какой-то странной и непонятной мне робостью избегал даже нечаянной встречи с Ириной Анатольевной, — имя нашего доктора я узнал от Ивана Петровича, который посещал медпункт довольно часто по причине своих подозрений о различных болезнях (может быть, однако, и настоящих, я не знаю), — как будто боялся, что с этой встречей все кончится. А что это было — «все»? Мало ли какие картины из области курортных утех может нарисовать разыгравшееся Воображение, но, во-первых, нужно смотреть правде в глаза и трезво понять, что у меня, временного посетителя санатория, нет никаких надежд, пусть даже Ирина Анатольевна и не замужем, как уверяет всезнающий Иван Петрович, а во-вторых, и это главное, все эти мысленные поползновения обнаруживают во мне тихо дремавшего до поры до времени дикаря, скотину и так далее, и этот проснувшийся дикарь, озабоченный только плотскими утехами, унижает меня как человека, как личность, которая, смею надеяться, только-только робко проявляется во мне. А Ирина Анатольевна?! Разве ее я не оскорбляю своими греховными мыслями? Вот!..

Таким порядком я обуздывал, как мне казалось, свои фантазии, которые неукротимо рождались во мне. Но я хорошо знал, что вся эта логическая крепость рухнет как карточный домик при малейшем дуновении теплого, ласкового ветерка. Но разве может он случиться осенью? Вот и липы в парке уже стоят желтые, а клены горят багряными кострами. И когда мы идем с Иваном Петровичем по аллее, то под ногами сухо, бумажно шелестят целые вороха палых листьев.

— Я вижу, вы не любите картины? — говорит Иван Петрович, — И правильно делаете! Лучше почитать хорошую книжку или просто погулять.

— Я не люблю читать книжки, — отвечаю я. — Что в них толку?

Иван Петрович смеется. Ему кажется, что я пошутил, ведь ясное дело, что всякий культурный человек не может не читать книжек. А ведь здесь, в санатории, мы все культурные люди.

— Осень нынче ранняя, — говорит Иван Петрович таким тоном, как будто сообщает какую-то важную и необыкновенную весть. — А дуб еще зеленый, — добавляет он, оглядевшись кругом пристальным и цепким взглядом. — Дуб и у нас в Подмосковье зеленый стоит дольше всех.

— А в декабре бывает зима, — говорю я нарочно.

— Да, декабрь — это уже зима, — соглашается Иван Петрович.

Я не могу удержаться и говорю:

— А вот март — это уже весна!

Мы долго идем молча. По тому, как Иван Петрович молчит, я чувствую, что он огорчился. Может быть, он понял, что я подшучиваю над ним? Ну что ж, не извиняться же мне за то, что он не понимает шуток. Я наклоняюсь и поднимаю особенно красивый и крупный каштан.

— Вот, — говорю я, — приеду домой, закопаю этот каштан в землю, и у меня под окошком вырастет прекрасное дерево.

— Да, дерево — это хорошо. У вас, может, и собачка есть?

— Да, собачка есть, Шарик зовут. Вообще я люблю собак.

— Собак любите, деревья любите. — Иван Петрович засмеялся мелким, виноватым смешком. — Вполне в духе новейшего времени! Еще бы вот к человеку с уважением относиться, совсем было бы хорошо. Нет, вы не подумайте, — поспешно добавил он, — это я так, вообще, мода сейчас такая — собак и деревья любить.

Минут пять мы идем молча.

— Деревья и собак любить легче и приятней, чем человека, — говорю я, — а кроме того, деревья и собак мы любим сознательно, с научным и философским обоснованием, и тут хочешь не хочешь, а полюбишь: охрана окружающей среды, редкие, вымирающие виды, красные книги, международные симпозиумы и все такое прочее. А человек — кто о нем хлопочет? Да и что это такое? Весьма распространенный и живучий вид, а подчас и весьма неприятный, агрессивный и грубый.

Иван Петрович молчал, нахмурившись сердито и горько.

— Вы не согласны? — спросил я.

— Видите ли, здесь вопрос так нельзя ставить: согласен — не согласен. Да и вы, я уверен, говорите не от чистого сердца, не от убеждения, а оттого, что сами не согласны со своей характеристикой.

— Ваша правда, — сказал я, подивившись прозорливости Ивана Петровича и его спокойному, ровному тону. — Но другого я ничего не знаю.

— Вот! — воскликнул Иван Петрович, схватив меня за руку. — В этом все и дело! Вы, извините, где работаете?

— В районной «Сельхозтехнике», — сказал я и уточнил — Начальником. Но какое это имеет значение?

— Конечно, большого значения не имеет, но если бы вы были трактористом, комбайнером, то неведение в таких вещах было бы простительно. Но ведь вы учились в институте…

— В Тимирязевской академии, — поправил я.

Иван Петрович развел руками и продолжал с пафосом:

— Вы образованный человек, вы общались и общаетесь с грамотными людьми, вы, наконец, руководитель целого коллектива и вот говорите: «Другого я ничего не знаю!» Удивительно!

— Но чего же удивительного, Иван Петрович? То, чему меня учили, я еще знаю с горем пополам. То, на что мне указали мои учителя, я тоже немножко знаю, знаю хотя бы, что оно есть. Но я чувствую, что это мизерная часть того, что должен знать человек для осмысленного существования. Нельзя же всерьез жить только ради выполнения квартального плана! Но вот получается, что я живу именно ради этого плана. Чего же вы от меня хотите? Какой я образованный? Моего образования хватает только на то, чтобы выполнять план и по возможности бороться за элементарные житейские блага, поскольку это взаимосвязано. И признаюсь, что человек я слабый, от житейских благ еще не могу отказаться, поэтому должен очень ретиво выполнять все планы: месячные, квартальные, полугодовые, годовые. Что, вы со мной не согласны?

Иван Петрович улыбается доброй, ласковой улыбкой, смотрит мне прямо в глаза и говорит:

— Сколько же в вас еще силы и энергии, если с такой страстью вы приписываете себе то, что в душе своей осудили бесповоротно!

Я пожал плечами, хотя, признаться, меня удивила прозорливость Ивана Петровича. Может быть, он какой-нибудь психиатр? Но он опередил меня с вопросом: он спросил, есть ли у меня семья.

— Семья? — переспросил я, потому что не понял, к чему он об этом спрашивает.

— Да, в смысле жены! — сказал он и захихикал.

— Нет, жены пока нет… — И тут невероятная мысль как будто насквозь меня прострелила. — Может быть, вы хотите меня сосватать?

— Вот именно! Буквально сегодня утром, когда мне Ирина Анатольевна давление проверяла, я о вас подумал, сам даже не знаю почему!.. — Он махнул рукой и добавил: — Впрочем, все это глупости, лезет в праздную голову всякая чепуха…

— Нет, позвольте! — сказал тут я. — Хорошенькая чепуха! Глядя на Ирину Анатольевну, вы вспомнили обо мне. Нет уж, выкладывайте! А между прочим, — говорю, — у меня тоже есть кое-что сообщить вам!

Он посмотрел на меня и спокойно так улыбнулся, словно прекрасно знал, что я мог ему сообщить. А потом говорит:

— Выкладывать особенно и нечего. Дело в том, что я уже давненько знаю Ирину Анатольевну — ведь я приезжаю в этот санаторий чуть ли не десятый раз! И человек она прекрасный, глубокий, с доброй, отзывчивой душой, но вот, как это всегда бывает, таким людям в первую очередь и не везет в жизни. — Иван Петрович вздохнул и продолжал: — Короче говоря, Ирине Анатольевне крепко не повезло в жизни. Она здешняя, здесь училась в школе, сюда приехала после медицинского института с самыми пылкими и возвышенными намерениями, с желанием переделать не только порядки в районной поликлинике, но и людей. Ах, какое это прекрасное качество в молодых людях, истинно русское свойство молодости!

И Иван Петрович пустился в разглагольствования на эту тему. Вспомнил даже Онегина, который, приехав в деревню, задумал «порядок новый учредить». Кого только он не вспоминал, и не только литературных героев, но даже и «Народную волю» пристегнул, так что выходило, будто наша Ирина Анатольевна и в самом деле чуть ли не героиня в старинном духе. Но оказалось, что учредить новые порядки гораздо проще, чем спасти одну погибающую личность. Тем более что эта личность оказалась просто неблагодарной скотиной…

— А здесь она давно? — перебил я, потому что слушать эти откровения мне было почему-то досадно.

— Третий год, — сказал Иван Петрович. — Она и сама понимает, что эта тихая заводь не для нее, но что же делать? Здесь у нее отец и мать, уже старенькие, мать к тому же больна, едва ходит, и уехать куда-нибудь и начать новую жизнь у нее не хватает решимости. Впрочем, я так думаю, что не больная мать главная тому причина, а то, что нет более серьезного повода. А пройдет еще год, другой, и я боюсь, что ее молодая сила жизни начнет угасать. А что, — сказал он вдруг с возбуждением и опять взял меня за руку, — познакомьтесь с Ириной Анатольевной, я вижу, вы хороший, честный человек!..

Я спросил:

— А эта личность — кто? Где она служит?

— Киномеханик.

— О! — сказал я. — Киномеханик — это и в самом деле серьезно!..

— Нет, вы меня не поняли. Чему вы смеетесь? Здесь нет ничего смешного.

Я пожал плечами и ничего не ответил.

С полчаса мы еще ходили берегом озера, по которому густо плавали желтые листья, и Иван Петрович, будто в чем-то стараясь убедить меня, говорил, как много в каше благополучное время одиноких людей. И оттого, что он крепко держал меня за руку и говорил в самое ухо, словно сообщал великий секрет, было неприятно и хотелось поскорее отделаться от него.

4

Карты мне опротивели окончательно, и я заметил, что мои добрые товарищи восприняли это как мою гордыню и стали со мной особенно сдержанны. А шахтер Женя посматривал даже с какой-то робостью и смущением, точно я был его начальник. Спивак же, этот неутомимый на шутки хохол, только подковыривал меня своими аллегориями, а вчера, когда уже легли спать, он в темноте рассказал нравоучительную историю про гордого петуха, якобы случившуюся на хуторе во время его детства. Правда, рассказывал он смешно, Женя заливался смехом до слез, Иван Петрович добродушно хихикал, не понимая намеков Спивака по моему адресу. Я лежал и помалкивал, глядя в потолок. Сегодня меня неожиданно вызвали в медпункт к доктору. Мы как раз обедали, Спивак с Женей потихоньку допивали очередную бутылочку коньяка, разлив его по стаканам вместо компота. Я тоже поддался на уговоры и под осуждающим взглядом выпил немножко, и тут как раз подходит к нашему столу медсестра и спрашивает:

— Кто из вас будет товарищ Скворцов?

Я поднял руку и виновато заулыбался, словно провинившийся школьник. Впрочем, нам всем показалось, что мы попались, что нам сейчас будет выговор за коньяк, ведь ясно же сказано: «Дисциплина — первое условие здорового отдыха трудящихся».

— Вам нужно зайти к доктору.

— К доктору? Но…

— И вам тоже, — сказал она, поглядев на Ивана Петровича.

— Спасибо, Мариночка, спасибо, золотко, обязательно! — запел Иван Петрович, трогая девушку за руку. Конечно, он здесь всех знал, этот общительный Иван Петрович.

— Что-то здесь не так, Женя! — торжественно сказал Спивак, — Здесь, Женя, пахнет заговором!.. Трэба готовиться, Женя, к крупным переменам!

— Если перемены случатся, то о вас не забудут! — сказал я ему в тон, — Первую чарку горилки и лучший шашлык я вам гарантирую!

— О, шашлик! — воскликнул подошедший тут наш друг Мангасарьян, — Что я слишу — шашлик! У меня давно сидит эта идея: купить на хуторе барашка и устроить в лесу по случаю воскресенья маленький шурум-бурум, а?

— Прекрасная идея! — сказал я.

Один Иван Петрович остался равнодушен к нашему плану, который мы тут же и принялись разрабатывать. Откушавши, он сказал, уходя:

— Так не забудьте к доктору. — И покачал головой, так как я, выпивши еще коньяку, и вовсе разогрелся. Впрочем, на наше шумное застолье уже косились соседи и осуждающе качали головами; пришлось нам закругляться и перенести дебаты на лоно природы.

Праздный человек очень изобретателен в поисках житейских утех, так что не прошло и часу, как у нас все было рассчитано и решено, и мы просто горели жаждой скорейшего осуществления своего плана. Особенно суетился я, предлагая это мероприятие претворить в жизнь завтра же, в среду, в ту самую среду, на которую я вроде бы и в гости был приглашен, но в то же время и не приглашен, потому что Варвара Васильевна, которой я раза два уже попадался на глаза, не вспоминала ни о своем сыне, ни о приглашении. Впрочем, ходила она сияющая и счастливая, и ничего не было странного в том, что она забыла обо мне. Да и кто я такой? Один из сотни так называемых отдыхающих, вот и все. Правда, я здесь совершенно случайно — просто взбрело в голову моему начальству порадовать меня путевкой, а под рукой не оказалось никакой иной. Но я не в обиде, нет, я премного доволен, и завтра мы устроим шашлык на берегу этого роскошного пруда! А что нам еще остается? Каждый пользуется доступными ему радостями. И на шашлык мы как-нибудь взойдем сообща. И можем пригласить на этот маленький «шурум-бурум» некоторых прекрасных дам из девятого номера. Тем более что Мангасарьян уже знаком с одной из них.

— Хороший дэвушка! — уверяет он.

С таким решительным настроением я и отправляюсь в медпункт.

— Добрый день, — выпаливаю я, — По вашему приказанию отдыхающий Скворцов явился.

— Здравствуйте, — спокойно говорит она, пряча улыбку. — Радикулит не беспокоит?

— Радикулит?.. А, этот самый! Нет, все в порядке. Я даже могу высидеть подряд два сеанса в здешнем кинотеатре.

— Вот даже как! — удивляется она, но удивляется просто так, одним только голосом, ведь я же, как можно подумать, шучу, и в таких случаях врачам и вообще воспитанным людям положено снисходительное удивление.

Ну что ж, в таком случае я продолжаю:

— Нет, не в санаторном кинотеатре, здесь очень мягкие кресла, для испытания радикулитов они не годятся…

Она что-то пишет и пишет в своих бумагах: никогда не думал, что вся деятельность санаторных врачей сводится к писанине — при случае как-нибудь это вспомнить! Но сейчас у меня другая задача.

— Я говорю про сельский клуб, про тот, что в деревне…

— Что? — Она поднимает голову и уже со вниманием смотрит на меня, как будто старается проникнуть в тайный смысл моей болтовни. Но вид мой очень невинен, и я продолжаю:

— Вот где кресла, на которых надо испытывать радикулиты! Удивительно! Я вчера шел мимо и заглянул в этот клуб!..

Я вижу, как начинают дрожать ее прекрасные ресницы. Но продолжаю:

— Я даже хотел остаться и посмотреть старый фильм про войну… забыл, как называется… Но что-то случилось с киномехаником… Не то заболел, не то еще что, я не понял…

Но Ирина Анатольевна уже решительно продолжает писать, ей нет никакого дела до киномехаников из деревенского клуба.

— Вы из каких мест к нам приехали? — спрашивает она и не поднимает головы.

— Из Чувашии, — отвечаю.

— У вас путевка на один срок?

— Пока на один, но если мне здесь понравится, то стоит мне позвонить…

— Хорошо, — перебивает она. И тут же властно добавляет — Снимите рубашку! — И поднимает на меня свои прекрасные серые глаза — холодные и беспощадные, но ведь я сам разбудил в ней эту месть.

Без лишних слов я стаскиваю с себя рубаху.

— Дышите. Глубже.

Я дышу глубже. Я дышу так, что у меня трещат ребра. Я покорно и молча исполняю все ее команды. Все мое ребяческое вдохновение улетучилось. Мне даже не хочется острить по поводу медицины.

— Одевайтесь.

Я одеваюсь.

— Можно идти?

— Идите.

— И не будет никаких указаний?

— Меньше пейте. Это будет только на пользу.

— Но я, извините…

— В самом деле, как это вам не надоедает эта гадость? — говорит вдруг она почти с гневом. — Кругом одна водка, одна пьянка! А ведь культурные люди, как посмотришь. И ради чего, по какому поводу вы пьете?

— Это трудный вопрос, — сказал я. — Надо подумать.

— Подумайте, — сказал она. — Это никому никогда не мешает.

И опять что-то пишет с видом сердитым, неприступным и, я бы сказал, пренебрежительным. Видно, немало досадило ей в жизни это вино. Может быть, Иван Петрович намекал на ее разочарования в деле спасения «одной погибающей личности» именно в этом смысле? Впрочем, мне-то какое дело? В герои я и в детстве не лез, и никакие романтические идеи меня сильно не беспокоили, трезвые соображения всегда брали верх, так что мне не в чем было и раскаиваться. Я давно заметил, что самые жестокие мизантропы и эгоисты получаются как раз из романтических натур. Такие пироги, уважаемая Ирина Анатольевна! Как-нибудь я вам это все выложу! На прощание, да, на прощание!..

— До свидания, — говорю я и выхожу.

Но я опять забыл о галстуке, о своем прекрасном галстуке! Ах ты, беда какая!..

5

Хлопоты о шашлыке внесли в жизнь нашей разношерстной компании заметное оживление и дух самого настоящего братства. Даже на строгий санаторный распорядок мы уже смотрели с пренебрежением и самым натуральным образом капризничали за ужином, потому что рыба нам показалась вдруг тухлой, а Мангасарьян заявил, что вообще он не заказывал гречневую кашу с молоком! Официантка разволновалась, сбегала даже за листочком, где все у нее было записано, все наши заказы, и там все было так: каша с молоком!

— Не знаю, не знаю! — отпирался сконфуженный, однако, Мангасарьян. — Не помню!.. Да и разве такой настоящий гречневый каша?! Кто у вас старший повар? Как зовут?

Официантка сказала. И, когда она ушла, Мангасарьян подмигнул нам:

— Вот это нам и надо! Хорошей баранины мы достанем у товарища старшего повара!..

От скуки, от безделья мы как будто впали в ребячество, и в эту игру нам всем, за исключением сдержанного Ивана Петровича, было весело играть. И всякое свое слово и движение казалось нам остроумным и смешным. Шахтер Женя то и дело порывался идти в магазин за вином, а Спивак, напирая на свой хохлацкий выговор, обнимая его за крепкие плечи, уговаривал:

— Потерпи, сынку, трохи.

И это тоже нам казалось почему-то очень смешным.

Иван Петрович смотрел на наши хлопоты со снисходительной усмешкой и качал головой. И, когда мы остались одни в палате, я сказал ему:

— Вы жалеете нас и осуждаете наше безрассудство только потому, что бережете свой желудок. Но ведь когда вы были молоды и здоровы, вы поступали точно так же, как и мы теперь, и были на сто процентов уверены, что делаете правильно. Почему же вы теперь нас осуждаете? С такой логикой отцы никогда не смогут договориться с детьми.

Я замолчал и подумал: «Ну что, съел? Теперь по слушаем, что ты скажешь!» Признаться, я ждал возражений, но Иван Петрович вдруг согласился. Он коротко вздохнул и сказал:

— Все так, перемен нет и не предвидится в этих размышлениях.

Я подождал, не скажет ли он еще чего-нибудь, но он стоял у окна и смотрел, как идет дождь, и молчал. Тогда я говорю:

— Но может быть, есть какая-то другая логика? Почему-то мы решили, что на свете одна-единственная логика, как вы считаете? Распорядку, который утвержден в санатории, вполне соответствует правило: дисциплина — залог здорового отдыха. Наш внеплановый шашлык сюда не вписывается, он вне логики такого распорядка. Однако этот шашлык — прямое следствие наших сокровенных желаний, и он в полном согласии с каким-то иным нашим миром. Попробуйте сейчас стать поперек наших желаний и намерений, которые никому не угрожают и не мешают, и я не уверен, что мы останемся в этом прекрасном дворце до завтрашнего дня. Ну, про себя я не скажу так категорично, — добавил я, — однако уверен, что Спивак с Женей, а в особенности наш друг Миша Мангасарьян, тут же соберут свои чемоданы. Есть много вещей, которые не вписываются в логику казармы. Так что не осуждайте нас, Иван Петрович, а присоединяйтесь душой к нашей дружной компании!

— У меня ведь в самом деле язва желудка, — тихо сказал Иван Петрович. — Я не вру… А так-то что же, я не осуждаю… Дождь идет, — добавил он, помолчав. — Если гулять пойдешь, то промокнешь.

— А посему не сыграть ли нам партию в шахматы?

— Что ж, давайте!

Мы живо расставили фигуры, и Иван Петрович сделал первый ход.

Обычно играл он сосредоточенно и молча, хмурил лоб и шевелил губами, рассчитывая, видно, два-три хода наперед, и потому, может быть, игра его была аккуратна, так что я, не особенный любитель шахмат, редко у него и выигрывал. А сегодня мой Иван Петрович делал ходы случайные, напрасные, хватался то за одну фигуру, то за другую и все повторял:

— Да, когда-то и мы были рысаками!..

Я уже знал, что Иван Петрович работает в обществе «Знание», читает в народном университете и по различным предприятиям лекции по экономическим вопросам, и в разговорах 0 себе он всегда настолько сдержан и сух, что эти слова о рысаках мне показались весьма странными. Я спросил, улыбнувшись:

— Когда же это было, Иван Петрович?

Я не ожидал подробного ответа, — ведь на такие необязательные вопросы обычно следует общий и ничего не означающий ответ, а тут он вдруг заговорил о своем детстве, которое приходилось на такие далекие годы, что просто и не верилось: революция, Гражданская война… Отец у Ивана Петровича был шахтером, но от полуголодного существования он стал похож на скелет, а живот так распух, что мать называла его в шутку буржуем.

— Мы со старшей девятилетней сестрой постоянно думали о еде, о хлебе, о картошке, и единственная наша мечта была — когда-нибудь наесться досыта! Представляете? Нет, вам это трудно и вообразить…

Я промолчал, хотя и мне было что сказать по этому поводу: мое детство тоже выпало не на сладкое время — послевоенные годы были в нашей деревне очень тяжелы, и только неимоверными усилиями и неутомимостью матери спасалась наша семья. Но я ничего не сказал.

— Первой весенней травки мы ждали как праздника, — продолжал Иван Петрович. — Мать варила ши из крапивы и из лебеды, собирала на продажу щавель — служащие и? шахтоуправления покупали его. И в эти весенние дин нашей пищей были крупные сочные бабки — их много растет весной на донецких буграх… — Иван Петрович помолчал, поглядел на меня и улыбнулся виновато. — Конечно, нужда, бедность и откровенный голод, какой испытало мое поколение в раннем детстве, не украшают человеческую жизнь, и, возможно, со временем человечество научится всякие политические передряги утрясать как-нибудь за круглыми столами, не вмешивая в это дело народы, но пока политическая борьба нуждается в человеческих жизнях, как топка локомотива — в угле, до тех пор неизбежны голод, болезни, наподобие тифа, гражданские войны и вот такие жалкие воспоминания, наподобие моего… Помню, например, как накануне великого пролетарского праздника международной солидарности трудящихся впервые я увидел в руках человека несколько кругов колбасы. Ее нес служащий шахтоуправления Брекер, и я смотрел на эту колбасу как на чудо. Когда я наконец опомнился от этого зрелища, я побежал домой и говорю отцу, что продают колбасу. Он спокойно ответил мне: «Не продают, а дают квалифицированным служащим». Так я увидел впервые распределение дефицитных продуктов по новому принципу. Но вскоре нэп положил конец голоду, а первый урожай двадцать второго года был необыкновенным, население оказалось обеспечено продуктами, а избавившийся от голода человек стал такой мощной силой в восстановлении промышленности, что появилась возможность говорить об энтузиазме. Обилие товаров возникло как из-под земли. И мой отец окреп телом и поднял голову. У него даже появилась мечта: он уже видел меня начальником станции или, по крайней мере, старшим машинистом локомотива… — Иван Петрович улыбнулся тихой и светлой улыбкой. — И должен сказать, его мечта осуществилась очень скоро: в двадцать третьем году я пошел учиться, сначала в школу, а потом в техникум, и к двадцать девятому году я уже был начальником смены на одной из самых больших шахт Донбасса. Потом случалось мне работать и в самых высоких учреждениях. Работал я, что называется, с полной отдачей сил и не могу пожаловаться, что труд мой остался незамеченным, однако вся моя жизнь получилась какая-то однобокая, и когда вот вы говорите про одну-единственную логику, то я принял это на свой счет…

— И обиделись? Извините, — сказал я, — наверное, я не точно выразился, дело в том, что…

— Нет, обижаться мне совершенно не на что, я только подумал, что следовать той или иной философской системе или убеждению очень трудно, практическая жизнь всегда преподносит разного рода отклонения и поправки, а эти отклонения и поправки — самый короткий путь к приспособленчеству. И когда молодежь презирает это приспособленчество, то мне почему-то неловко и стыдно, как будто я тоже этому способствовал, пусть даже и невольно или по неведению…

Иван Петрович замолчал, потом посмотрел в окно и сказал:

— А ведь дождик-то перестал!

Я тоже посмотрел в окно. Тусклое солнышко бледно освещало грязно-желтые липы, а листья на дубах блестели густо и зелено.

— Пойду немного пройдусь, — сказал Иван Петрович и стал одеваться.

Потом я видел, как он вышел на дорожку и, закинув руки за спину, пошел по аллее. Сверху он казался совсем маленьким и скоро скрылся за деревьями, а я еще долго смотрел на пустую, мокро блестевшую асфальтовую дорожку.

6

В среду все было готово к нашему шашлыку: где-то в недрах санаторной кухни томилась, ведомая одному Мангасарьяну, ведерная кастрюля баранины, уснащенной разными специями, а здесь, в палате, томились мы. Дело в том, что с утра опять шел дождик, и волей-неволей приходилось ждать, когда он кончится, иначе, как уверяет наш Иван Петрович, неизбежно промокнешь. И мы играем в преферанс. Ивану Петровичу сегодня везет необыкновенно, он в хорошем выигрыше, и потому настроение у него превосходное, а мы рады, что он не зудит о плохой погоде, о том, что ему надоело уже здесь жить и пора бы домой, да вот срок никак не кончается.

Сегодня ему даже нравится игра в карты.

— Игрывали, бывало, в картишки, игрывали, как же!..

— Да, школа чувствуется, — подзуживает Спивак. — По червям!..

Спивак играет ловко, точно, однако это как-то не бросается в глаза, к тому же он любит прикинуться этаким простофилей-балагуром. Один Женя проигрывает свои Денежки с таким пренебрежительным самозабвением, как будто их у него бессчетно. У меня такое впечатление, что эта добрая душа не ведает ни о каких кознях и интригах, ни о чем таком, чего нельзя сказать вслух или сделать явно: в друге своем Спиваке он не видит, например, ничего, кроме доброты и балагурства. Но надо сказать, что я не заметил и того, чтобы Спивак как-то пользовался его простодушием, наоборот, он незаметно опекал и удерживал его от лишних и напрасных расходов. Сейчас, задним числом, я вижу это особенно хорошо, тем более когда вспоминаю, как он ловко освободил его от необходимости идти в магазин за вином, — ведь идти нужно было в деревню, а это километра три, да еще по грязи, по раскисшей от дождя дороге.

Короче говоря, вышло по воле и хитрости Спивака так, что идти пришлось мне, хотя тащиться в магазин не хотелось смертельно. Почему я? С какой стати я должен идти? Если на то пошло, так я меньше всех нуждаюсь в этом проклятом вине!.. Вот эти риторические вопросы и столь же риторические, необязательные ответы терзали мою душу. Разумеется, идти по грязной дороге в таком состоянии было еще труднее, — я то и дело увязал в этом проклятом черноземе, впервые, может быть, за все время не только не завидовал здешним земледельцам, но мстительно, с каким-то больным чувством радости думал о своих родных супесях и суглинках.

В таких чувствах я подошел к магазину. Крыльцо у магазина было высокое, на нем сидел пьяный тип, молодой еще и, надо сказать, с довольно красивым, тонким лицом. Он смерил меня сумрачным взглядом, уставился на грязные туфли и сказал спитым басом:

— Куда грязь тащишь? Вытри ноги…

— Ладно, не возникай! — рыкнул я.

— Кому говорят, сучья пакость!.. — И он загородил мне дорогу, а потом и схватил за пиджак.

В эту минуту из дверей магазина вышел парень в белой рубашке, лицо у него было толстое, розовое, сытое, и грудь в распахнутом вороте была тоже розовая. И вот этот розовый молодой поросенок засмеялся на все двадцать четыре зуба. Я не сразу догадался, на кого он похож так сильно, и только уж потом, когда ничего нельзя было поправить, я услышал, как его, этого краснолицего красивого парня, уговаривали, держа за руки:

— Коля, Коля!..

Тут я понял, что это и есть сын нашей Варвары Васильевны, тот самый Коля с политехническими намерениями.

Ведь из-за него, по сути дела, и получилась дикая, вульгарная драка. Он засмеялся на все свои белые зубы и, хохоча, этаким покровительственно-повелительным тоном (каким обычно говорят побывавшие впервые в столицах районные молокососы) процедил:

— А ну, Леша, покажи фраеру кино!..

И Леша, этот алкаш с мутными, водянистыми глазами, и в самом деле поверил в свои физические возможности. Я вовсе не хотел его ударить, я только сдернул его с крыльца, и он, кажется, ударился головой. И тогда тот Коля, так удивительно похожий на какого-то красивого, приятного мне человека (тогда я еще не догадался о Варваре Васильевне), кинулся на меня сверху как тигр. Неуловимым приемом он бросил меня на землю (оказалось потом, что у меня сломано ребро), но и я успел как-то зацепить его, так что, когда его держали за руки и за плечи подоспевшие мужики, у него из разбитой губы сочилась кровь.

— Ты кто такой? — спросил меня парень в замасленном ватнике. Он был трезвый, и потому его слова звучали внушительно. Я понял, что это механизатор. Но что я мог сказать на его вопрос? Я только махнул в сторону санатория, вот и все.

— А, — сказал он. — Так чего здесь-то шляться? Там у вас все свое есть… — И пошел прочь, потеряв ко мне всякий интерес.

Но поручение я все-таки выполнил: я поднялся по высокому крыльцу в магазин; бабы, стоявшие у прилавка, тотчас расступились, освобождая мне дорогу; я купил то, что хотел, и с тяжелой сумкой из холстины, на которой был нарисован к тому же лев (или какой-то другой свирепый хищник), прошел мимо того самого Леши: он опять залез на крыльцо и, размазывая по лицу грязь и слезы, матерился в пустоту. Я остановился на минуту и спросил:

— Ты здешний киномеханик?

Он долго и бессмысленно бормотал всякие мерзости, и я, может быть, так бы и не дождался ответа, но откуда-то взявшаяся на крыльце старуха сообщила:

— Кино кажет, да, кино кажет здеся, когда не пьяный…

— И давно он так пьет? — спросил я.

— Не так чтобы давно, а вот с весны никак не проспится.

Я еще хотел было спросить у словоохотливой старушки про то, где и как он живет (мне хотелось услышать про Ирину Анатольевну), но вдруг в груди поднялась какая-то странная боль, я даже задержал дыхание. От этой внезапной боли, пронзившей меня с головы до ног (страх, что ли, какой?), у меня пропал мигом всякий интерес к этому алкоголику и к Ирине Анатольевне, я переложил сумку в другую руку и поплелся обратно.

Оказалось, у меня сломано ребро!

Но это, повторяю, обнаружилось позднее, а тогда я еще ничего не знал.

7

И вот я лежу во Льговской больнице.

И надо же такому случиться: на другой день привозят сюда и Мангасарьяна с острым приступом аппендицита. Может быть, это последствия нашего шашлыка? Ведь он все-таки состоялся, и мы тогда славно пировали в лесу, а я, не зная о своем сломанном ребре, так надрался, заливая досаду и горечь от происшедшего, что и не помнил, как добирался до постели.

Утром я потащился в медпункт.

О драке уже знали и здесь. Варвара Васильевна прошла мимо меня по лестнице с таким огорченным видом и так она была не похожа на себя прежнюю, важную и строгую хозяйку этого беломраморного дворца, что я только пробурчал «здрасте» и не посмел ничего больше говорить. Может быть, она и не видела меня, и не слышала, потому что не подняла и головы.

Что ж, я вполне ее понимаю. И даже если в своем сыне она видит одни только прекрасные черты, она права и правильно делает, если не желает видеть и не видит в нем ничего другого. Это за нее прекрасно сделают посторонние, такие, как я, например.

Когда Ирина Анатольевна по традиции стала измерять мне давление и обматывала руку, то у нее дрожали пальцы. Может быть, она ждала, когда я, по своему обыкновению, начну плоско острить? Но сегодня я молчал, молчал как рыба. А она, кажется, тоже забыла приказание о рубашке. Пришлось спросить:

— А рубаху не нужно снимать?

Перелом ребра был, конечно, скрытым, но изрядная ссадина на боку красноречиво говорила о вчерашнем, бое. Так что обнаружить перелом не составило труда.

Я видел прекрасно, что Ирине Анатольевне хочется что-то сказать, может быть, о чем-то спросить, но она не решалась заговорить первая, а я молчал как рыба. Слова о больнице я встретил спокойно и согласно кивнул. Ведь мне было все равно, в больницу ехать даже интересней, потому что этот санаторий мне уже порядком надоел. И не шел из головы почему-то вчерашний механизатор. И как-то заныло сердце о своей работе, об оставленных делах. В самом деле, как дела идут в моей конторе? Прохладных времен сейчас в сельском хозяйстве нет, весна или осень, зима или лето, а дел невпроворот. А сейчас, наверное, удобрений навалило, особенно эта доломитовая мука, осенью она всегда приходит к нам целыми составами, и только успевай разгружать, а шоферы замучаются на вывозке этой муки да известковании полей, потому что дожди делают пашню непроезжей для наших самосвалов. Но в эту осень нам обещают двух «кировцев». Вот прекрасная техника!.. Когда я гляжу на этого необыкновенного по форме красавца, на его уверенный и мягкий ход, у меня сердце поет в груди, и даже отчаяние, которое охватывает при столкновениях с бюрократической глыбой, какую представляют из себя наши учреждения, даже отчаяние, повторяю я, при виде «кировца» исчезает, и хочется сделать еще одно усилие, потому что вроде бы видится скорый конец всей чиновничьей бестолочи, окружающей всякое дело, всякий труд. И правда, может быть, уже «кировцы» пришли, а я сижу в этом санатории!

Конечно, мои надежды на «кировцев» как на спасение — детство, я понимаю, но в этих вещах я не хочу и не могу быть серьезным. Ведь если серьезно подходить к нашим делам, ну хотя бы к делам «Сельхозтехники», то неизбежно придется решать проблему, так прекрасно выраженную в одной русской пословице: где один дурак наворочает, там сотне умных не разобраться. В самом деле, пойди разберись и найди концы, если тебе вместо заказанных коленвалов для ремонта тракторов прислали с завода необработанную болванку? В лучшем случае сдаешь эти болванки в металлолом.

Вот, я уже начинаю думать о своих делах, и это значит, что я опять к ним готов и пора закругляться с санаториями, с больницами, со всеми сердечными привязанностями. Да, я думал, что их у меня нет, что я выше привязанностей, но вот!.. Когда заехали ко мне попрощаться шахтер Женя и Спивак, чего я, разумеется, не ждал, у меня самым натуральным образом сперло дыхание. Прощание получилось неуклюжее, какое-то даже глуповатое, дошло до того, что мы с самым радушным чувством обменялись адресами и чуть ли не поклялись писать друг другу письма. Никогда этого со мной не бывало! А Спивак вдруг выразился стихами: «Тэбэ нема, але я всэ з тобою!..»

И обнял да и облобызал меня на прощание. Может быть, хотел еще по привычке пошутить, обернуть все в шутку, да ничего у него не вышло.

— Пропадай твоя хвороба! — сказал он, вроде бы желая пошутить, а получилось так ласково и серьезно, что и Женя не улыбнулся.

Вот они ушли, а я лежу на койке в каком-то странном смущении и еще чувствую на щеке колючие усы Спивака, и в душе растет нежность к нему. Чудеса, да и только!..

С Иваном Петровичем мы прощаемся сдержанно, однако у обоих у нас такое ощущение, что мы не договорили о чем-то важном, и если бы еще один денек, еще одна прогулка, то мы бы это важное высказали, и оно бы нас объединило, сделало друзьями, такими, какими могут быть отец и сын. Но вместо этого мы говорим всякие банальности и глупости. Они меня раздражают, и вог вместо мирной беседы у нас получается чуть ли не злой спор. Кто просил его раздувать кадило по поводу этого случая у магазина? Кто просил его ходить в райком и требовать принятия мер? Эти персональные пенсионеры и в самом деле думают, что методы двадцатых годов — единственная возможность утвердить порядок, как они его понимают! Конечно, я не говорю про методы моему доброхоту, бог с ним. Но ведь кроме напрасных хлопот и беопокойства, этой видимости утверждения порядка и законности, все равно ничего не получится.

— Нет, — решительно заявляет Иван Петрович. — Я с вами не согласен!..

Мне спорить с ним не хочется, и я молчу.

— Эти хулиганские выходки нельзя оставлять без наказания, иначе дело дойдет до сплошной анархии! Безнаказанность рождает преступления, о которых вы, может быть, и не подозреваете. В конце концов, дело не в вас, а в том, чтобы Коля не пошел дальше по этой дорожке! Уж поверьте мне, я знаю, что говорю. — И Иван Петрович покосился на моего соседа по палате, который очень внимательно и с уважением слушал его и не спускал с него обожающего взгляда.

Но все это было скучно, и я неожиданно для себя широко зевнул. Иван Петрович обиделся, хотя и не показывал вида, но тут же стал прощаться.

8

Через неделю мне уже разрешили ходить помаленьку, однако дни стояли холодные, с частыми осенними дождиками, ходить было особенно негде, так что волей-неволей приходилось сидеть в палате, читать или слушать радио, ждать вечера: вечером обычно навещала нас с Мангасарьяном Ирина Анатольевна. Сначала она шла в палату к Мангасарьяну, справлялась о его самочувствии, а потом шла ко мне.

— Где тут наш отдыхающий? — спрашивала она глуховатым мягким голосом и сдержанно улыбалась.

Она была в белом халате, в белом колпаке, и потому ее можно было принять за доктора здешней больницы. Да и вела она себя довольно сухо, как и положено докторам держать себя с больными, и если я не затягивал ее каким-нибудь «медицинским» разговором, то она, посидев на краешке койки минут десять и вручив мне новую книгу из санаторной библиотеки, поднималась и уходила. В дверях всякий раз остановится, оглянется и махнет рукой. Только этот жест, пожалуй, и говорил о том, что приходила она не только по обязанности. Однако ни о чем таком, что дало бы повод подозревать в наших отношениях какие-то чувства, кроме шутливо-товарищеских, ни она, ни я не заикались. И что сказать? О каких чувствах может быть тут речь? Да, она красивая и умная девушка, и то, что она уже успела хватить в жизни лиха, делало ее сдержанной и спокойной. Она сидела рядом, а я смотрел на нее и тоже был удивительно спокоен. О том окаянном инциденте у магазина я не вспоминал, хотя все те десять минут, которые она была Рядом, как будто присутствовал в палате и дух Алексея, киномеханика, того самого, из-за которого, по сути дела, все и вышло. Да, это был он, ее бывший муж, которого, как говорил Иван Петрович, она хотела спасти.

Нет, никому никаких претензий я не собирался предъявлять. И когда Ирина Анатольевна сказала, что вот, дескать, очень волнуется Варвара Васильевна, волнуется за своего сына Колю, потому что его уже вызывали в милицию и все зависит теперь от того, буду ли я жаловаться, — когда она это сказала, сначала я даже и не понял, в чем тут дело. А когда я что-то не сразу понимаю, то не спешу переспрашивать и уточнять, а сам стараюсь понять всю подноготную, и потому, видимо, у меня довольно серьезный и глубокомысленный вид, — такая уж привычка выработалась. И вот этот вид смутил Ирину Анатольевну, она разволновалась, стала уверять, какая Варвара Васильевна добрая, хорошая и справедливая женщина, и на этой почве у нее даже конфликты с директором, полковником в отставке, человеком грубым и вульгарным.

— Но при чем тут Варвара Васильевна?

— У нее могут быть неприятности, ее директор уже вызывал.

— Но ведь не она же ломала мне ребра!

— Да, конечно, — тихо сказала Ирина Анатольевна. — Но ваш друг Иван Петрович… Он повернул все так, что наш директор совсем запутался и напугался, и, чтобы разом решить дело, он может просто уволить Варвару Васильевну.

— Глупости какие!

— Если из подобных вещей состоит вся жизнь, то они перестают быть глупостями. — И она посмотрела на меня вопросительно, как будто ожидая услышать мое окончательное решение.

— Но я не знаю, чем я тут могу помочь.

— Это очень просто! — оказала она и улыбнулась, — Если вы не будете никуда жаловаться и заявлять…

— Иначе говоря, я должен сделать вид, что ничего не было?

Она смутилась и сказала тихо, с раздражением:

— Ну, если вы хотите так думать…

Она посидела еще минут пять, а потом я пошел ее проводить. Больничный толстый халат был мне короток, из рукавов смешно торчали руки, и я сказал:

— Не хватает только галстука для полноты костюма!

Она улыбнулась, но ничего не сказала.

На улице было темно и холодно. Я запахнулся в халат и говорю:

— Вот вы советуете обо всем забыть. Я так и сделаю, конечно, и пусть добрая и хорошая Варвара Васильевна ни о чем не беспокоится. Но ведь тогда мне придется забыть йе только о том злополучном факте, но и обо всем и обо всех, кого я здесь узнал. А мне бы не хотелось забывать так скоро… вас, например, — добавил я смело и покосился на Ирину Анатольевну. Я хорошо видел, как суга сдерживает улыбку и как дрожат ее ресницы.

— Если не хочется, и не забывайте, — сказала она почти шепотом.

— Что? Что вы сказали?..

Она посмотрела мне прямо в глаза и засмеялась.

— Холодно, простынете! — И она запахнула ворот моего больничного халата. — Дня через три вас выпишут…

— И… и жизнь моя будет продолжаться по-прежнему, — сказал я уныло.

— А разве вы не довольны своей жизнью? Мне казалось… — Она замолчала. Мы остановились у калитки. Было и в самом деле холодно.

— Довольствоваться особенно нечем, — сказал я. — Жизнь моя состоит в исполнении должности, но я не хозяин не только в делах, в которых участвую, я не хозяин ни своей судьбы, ни желаний своих, ни воли. Меня просто несет какое-то течение, я барахтаюсь в нем, как слепой кутенок, и единственное ыое желание, может быть, это понять, куда и зачем несет меня, вот и все. Иногда мне приходится наблюдать картину, как в колхозе или совхозе взвешивают телят, как их загоняют на весы. Телята не понимают, чего от них хотят люди, и шарахаются из стороны в сторону, кидаются на изгородь. Друг на друга, а когда оказываются на весах, то тоже не понимают происходящего, не осознают важности сего момента, его просто не существует для них. Так вот и я. Меня несет течение, которого я не понимаю, я барахтаюсь в этом течении, инстинктивно реагирую на ту или иную опасность, делаю то или иное движение, сообразуясь с минутными обстоятельствами, но не понимаю ни этих обстоятельств, ни того, что я делаю, должен ли я делать то или другое. Мой критерий в этих делах — это мое благо, комфорт моего быта, моя зарплата, премия, квартира, вот и все, вот и весь компас. И я понимаю одно — что это мое состояние жалкое и ничтожное, а как из него выбраться и ради чего бы это стоило сделать, вот этого-то я и не знаю. Так что довольствоваться мне совершенно нечем.

— Это называется самоедство, — сказала она и натянуто засмеялась.

Я пожал плечами, запахнулся в халат и посмотрел вверх, на небо. Там было темно. Должно быть, плотные низкие тучи закрыли все звезды. Было уже часов семь вечера, и в такие пасмурные дни осенью темнеет особенно рано, ведь уже был октябрь, седьмое число.

— Кроме того самого комфорта, о котором вы говорите, есть еще друзья, любимые люди, призвание, — несмело сказала Ирина Анатольевна. — Разве не в этом смысл жизни? Не в самопожертвовании?..

По тому, как затаенно и с каким внутренним волнением это было сказано, я понял, что это самые заветные и дорогие мысли Ирины Анатольевны, ее спасательный круг.

— Самопожертвование благородно, — начал я, стараясь не сказать неосторожного или обидного слова, — но ведь нужно, чтобы оно приносило пользу. Нельзя жертвовать собой, своей жизнью, своими силами только ради собственного тщеславия или для потехи каких-нибудь скотов… Это уже называется романтика, у взрослых людей она смешна.

Помолчали.

Я невольно поежился, и Ирина Анатольевна встрепенулась.

— Вы совсем замерзли, идите скорее!.. Идите, идите! — И она схватила меня за руку и потащила к больнице.

— А я только разошелся! — сказал я, смеясь. — Я хотел вам сказать…

— Завтра, завтра скажете! — перебила она и сделала это, как мне показалось, очень поспешно. — Нет, — спохватилась она, — завтра у меня… Во всяком случае, марш в постель! Нельзя же выкладывать сразу все свои тайны! — И, смеясь, толкнула меня в дверь.

Я посмотрел сквозь стекло и увидел ее смеющееся, такое милое лицо, и столько было нежности в ее прекрасных серых глазах!..

Но назавтра она в больницу не пришла. Я целый вечер ждал ее, то и дело выходил в длинный коридор, в конце которого у телевизора сидела почти вся больница, выглядывал даже на улицу, но увы!.. Когда уже вовсе стемнело и не стало никакой реальной надежды, я лежал в палате и невольно прислушивался: не раздадутся ли знакомые шаги? Оказывается, я мог уже узнать ее и по шагам! Вот как! Это открытие было неожиданным. Но я вспоминал вчерашний вечер, вспоминал ее голос, ее лицо, глаза и в конце концов так разволновался, точно мне признались в любви.

Когда по телевизору кончился футбольный матч, в палату заглянул Мангасарьян. После операции, после лежания в постели он был бледный, худой, щеки запали, и оттого нос казался еще больше. Видно было, что человек пострадал, помучился, но теперь уже это страдание позади, глаза оживают, в них появляется первый робкий блеск надежды. Ходил он, однако, осторожно, бочком, придерживая живот, словно все еще не доверял заверению докторов о благополучном исходе.

Я подвинулся на койке, и Мангасарьян сел.

— Не пришла сегодня наша доктор, — сказал он, — Почему не пришла? Ты не обидел, нет?

— Нет, — сказали.

— Смотри не обижай, хороший дэвушка, добрый душа, нэжный рука…

Я опять чувствую странное волнение, какую-то даже ревнивую настороженность: без него, что ли, не знаю, какая она добрая да нежная! И, чтобы перевести разговор на другую тему, говорю:

— Вот давно хочу тебя спросить, Миша… Помнишь, ты говорил, что приехал посмотреть Россию. Ну что, увидел, посмотрел?

— А!.. — воскликнул он. — Как не помнить!.. Правда, Россыя, Россыя!.. Что, думаю, за Россыя?.. — Он задумался на минуту, и под красивыми ровными усиками его затаилась улыбка. — Знаешь, — сказал он, — Армения — это моя любовь, это моя жизнь, мой дом, мой отец-мать, и то, что я это люблю, так же естественно, как и то, что я дышу. А Россыя… Знаешь, когда я теперь приеду в Армению и буду глядеть на горы, то я буду знать, что там, за горами, есть Россыя, есть Ирина, есть ты, есть наш санаторий, есть эта больница, где мне операцию сделали, и я буду так думать и буду скучать. Наверное, Андрэй, мне опять захочется вернуться в Россию, когда будет у меня отпуск… Понятно я говорю?

— Понятно, — сказал я.

— Вах, понятно! — воскликнул Мангасарьян. — Ему понятно, а мне самому ничего не понятно!.. Я говорю так, потому что мне слов мало, слов не хватает, а ему понятно!..

Тут дверь в палату открылась, но почему-то долго никто не входил, и эта минута ожидания была такая мучительная, что я даже приподнялся в кровати. Да и Мангасарьян тоже устремился весь туда. Но в палату вошел мой сосед с рукой на перевязи. И мы с Мангасарьяном взглянули друг на друга и рассмеялись.

9

Не пришла Ирина Анатольевна и на другой день, а тут уж я выписался из больницы и вернулся в санаторий. День был серый, тоскливый, а может быть, мне это только так казалось, потому что в санатории уже не было тех людей, с кем я сдружился, не было ни балагура Спивака, ни Жени, ни Мангасарьяна, да и вообще знакомых лиц было мало уже, в моей палате и за обеденным столом в столовой сидели все чужие, напыщенные, как мне казалось, люди, и на меня они посматривали чуждо, с подозрением. А у меня не было охоты ни заводить новые знакомства, ни вообще разговаривать.

Варвара Васильевна, раньше такая вежливо-холодная и строгая, сейчас встретила меня как дорогого гостя, повела в свою комнатку, говорила, как я хорошо выгляжу, угощала чаем, благодарила, и я сначала даже не понял, в чем тут дело, — думал, что это она мне так рада, моему возвращению. А когда она опять заговорила о своем сыне Коле, о том, какой он умный да добрый, а тот случай, мол, недоразумение, и если я хочу, то он сам может прийти и извиниться, — когда она об этом заговорила, вид у нее сделался жалкий, виноватый, и я увидел, что, по сути дела, это недалекая и обыкновенная женщина, что то, о чем я думал с таким восхищением, есть только внешняя форма поведения, выработанная долгим общением с праздными, высокопоставленными отдыхающими, а больше ничего.

Я опросил, где же Ирина Анатольевна.

Оказывается, у нее заболела дочка и Ирина Анатольевна дома.

— Вот как — дочка! — вырвалось у меня.

Но Варвара Васильевна ничего не заметила. Я сказал, что хотя мой срок еще и не кончился, но я уезжаю.

— Может быть, даже сегодня вечером. Или завтра утром, — добавил я.

Разумеется, возражений никаких не последовало. Варвара Васильевна утратила ко мне всякий интерес.

Я простился и вышел. Потом получил чемодан в камере хранения. Старушка, заведовавшая этой кладовкой в конце коридора, на мой вопрос, где найти Ирину Анатольевну, живо и толково все объяснила: в деревне, как пройдешь магазин, по правую руку будет колодец с журавлем, и от этого колодца первый дом.

— Дом заметный, — сказала старушка и пояснила: — Отец-то у нее двадцать лет председателем колхоза был, а теперь вот который год болеет…

Впрочем, я, может быть, и не пойду никуда. Собрал вещи. Не хватало только моего красивого галстука.

В ожидании вечера и от нечего делать пошел бродить по парку. Обошел вокруг пруда, постоял у того места, где когда-то купался и где впервые увидел ее.

У берега ветром набило листьев, и казалось, что по этому ковру из листьев можно ходить.

Посидел на лодочном причале. О чем-то думал, а о чем — и не пойму. Бывают такие минуты растерянности и тоски без всякого повода.

Потом пошел куда глаза глядят, а ведь уже смеркалось.

Но ведь я знал тут уже все тропинки, так что заблудиться не могу. В конце концов ноги принесли меня к знакомой деревне. Кое-где в окнах уже горели огни, а магазин был на замке, и над высоким крылечком горела лампочка. На крылечке сейчас никого не было. Я прошел дальше. Куда я шел? Зачем? Я и сам не знал. Конечно, втайне я хотел встретить Ирину, Ирину Анатольевну. Целый день я бродил именно с этой надеждой. Мне хотелось только попрощаться, только поблагодарить за заботу и сказать: «Прощайте, не поминайте лихом!..» Да, только попрощаться. И вот эта надежда привела меня сюда.

Я останавливаюсь возле колодца, даже зачем-то заглядываю в ведро, словно хочу пить. Но пить мне не хочется, я просто собираюсь с духом. Вот он, тот дом! Ничего заметного, правда, я в нем не нахожу, самый обычный дом для этой деревни, только, может быть, наличники на окнах резные, весело разукрашенные. Но в темноте не особенно разглядишь.

Я прохожу мимо палисадника. А вот и калитка. Но стоило мне остановиться, только задержать шаг, как во дворе залилась лаем маленькая собачка. Я даже не сразу и разглядел ее в темноте. Но лаяла она звонко. Что было делать? Поскорее уходить прочь? Но тут, слышу, стукает дверь, кто-то выходит из дома. Собачка, ободренная чьим-то присутствием, лает еще пуще, а я стою у ворот как истукан. Не бежать же в самом деле! Да и что такого? Ведь я, если на то пошло, хочу только спросить, где мой прекрасный галстук, не могу же я ехать домой без галстука!..

— Кто там? — раздается знакомый голос. — Шарик, перестань!..

Собачка тотчас смолкает, и вот в наступившей тишине… в наступившей тишине я сначала кашляю, а потом говорю:

— Добрый вечер, Ирина Анатольевна…

Молчание.

Ну что ж, пришла минута говорить «до свидания» и поворачивать обратно. Нет, не «до свидания», а «прощайте». Вот именно, «прощайте»! Но у меня не поворачивается язык. Кажется, он прилип к нёбу. Кажется, я вот-вот закричу. Но я опять сдерживаю себя, хотя только что это казалось невозможным. Нет, все возможно. Ведь я прекрасно умею владеть собой, за это меня особенно ценят, а Василий Васильевич просто души не чает! «Молодой, а смотрите, какой выдержанный!..» Признаться, мне смешно, однако я делаю очень серьезный вид. Почему? Да потому, что я вовсе никакой не выдержанный, просто то, о чем идет спор (мало ли о чем!), мне совершенно безразлично, вот и все. Ну, не то чтобы безразлично совсем, но просто я понимаю всю бесполезность споров или там дебатов, как угодно. А кроме того… Кроме того, каких-либо бесспорных истин я не знаю, и если я отвергаю одно просто потому, что оно мне не нравится, то это не очень серьезно, это ребячество, это надо держать про себя, короче говоря, молчать. Молчание — оно ни к чему не обязывает. Или пустая болтовня! Пустая болтовня — это прекрасная форма молчания, это, можно сказать, высшая форма, и ей владеют только артисты своего дела, да, только артисты, и за одно это я их уважаю. Впрочем, сам не знаю, уважаю или нет. Иногда мне кажется, что презираю. Но на презрение должно быть право, должны быть заслуги, а их у меня нет. Однако я тут же и не согласен с этим, то есть не согласен сам с собой! Какие нужны еще права? Разве для того, чтобы дышать, нужно какое-то право?! Все эти права даются одним тем, что я родился и живу! Вот и все права! Впрочем, если подумать… Нет, не знаю, я ничего не знаю! Я не знаю, что сказать Ирине Анатольевне, кроме «прощайте». И она, видно, тоже не знает. И вот мы стоим: я здесь, за калиткой, она там, на крылечке. Мы смотрим друг на друга и молчим. Может быть, мы забыли все человеческие слова? Или что такое?.. Почему я не сделаю первого шага? Но куда и зачем? Но ведь я… я… Нет! Впрочем, не знаю, надо подождать, помолчать, там будет видно.

Собачка бегает туда-сюда: то подбежит к калитке и посмотрит на меня, то подбежит к крыльцу и смотрит на нее, даже на задние лапки станет — так ей хочется понять, что тут происходит? Но что может понять собачка, если мы сами ничего не понимаем? Кроме того, она ведь животное, домашнее животное, она привыкла понимать людей, привыкла понимать, а тут не понимает, вот и бегает туда-сюда. И даже затявкала от непонимания. Вот как, даже затявкала, и с таким вопросительным выражением затявкала: что такое? почему? Да делайте что-нибудь!..

— Шарик, — зову я, — Шарик!..

Собачка тут же подскочила и смотрит, а я слышу, как на крыльце раздается тихий смех. И собачка даже подпрыгнула, повернулась и бросилась к крыльцу, встала свечкой, изображая счастье и восторг. Ну и Шарик! И я тоже не могу удержать восхищенной улыбки. Я тоже смеюсь. В самом деле, очень смешно! А собачка просто обалдела от этих человеческих звуков; прыгает, вертится, повизгивает, словно ее щекочут.

— Я на одну минутку, — говорю я и несмело отворяю калитку. — Только на одну…

И она тоже сходит с крылечка и приближается сюда, ко мне.

— Я пришел…

— Вас выписали? Но еще рано, еще…

— Все заросло, — беззаботно говорю я. — Все как на собаке…

Какое-то мгновение мы смотрим друг другу в глаза. Только одно мгновение, а потом опять смотрим на Шарика. Хорошая собачка…

— Какой же породы ваш Шарик? Мне кажется, он весьма благородных кровей, выходец из каких-нибудь английских овчарок, или немецких болонок, или как там…

Она смеется.

— Конечно, я не разбираюсь в собаках…

— Что-то хотела вам сказать, — говорит Ирина Анатольевна. — Никак не вспомню…

— Значит, что-нибудь необязательное, какое-нибудь медицинское предписание: принимать по одной таблетке три раза в день…

— Нет, что-то важное, правда.

Важное? Я молчу, может быть, она вспомнит. Важное — это интересно.

— Забыла!..

— Подарите мне что-нибудь, а? — говорю я. — Ну что-нибудь такое, вот хотя бы этот крючок от вашей калитки, ведь он все равно едва держится. Или… — Я озираюсь кругом, словно могу в темноте увидеть что-то такое, что она может подарить мне на память, например, вот ту звезду, которая поблескивает далеко вверху, среди листьев какого-то дерева. Но кроме листьев на дереве, кажется, есть какие-то плоды.

— Это дикая яблоня, — говорит Ирина Анатольевна. — Выросла сама по себе, папа все время хотел привить что-нибудь, да так и не привил.

— Интересно, — говорю я первое попавшееся слово. — Вот и хорошо, я возьму их на память, можно?

Она смеется. Такой приятный, такой ласковый смех!..

— Очень уж они кислые, вы их не станете есть!

— А я не для еды, а для семян. Я посажу семечки из этих яблок где-нибудь возле своего дома, посажу и забуду, а потом этак лет через десять сам по себе появится сад! Лесные яблони красиво цветут.

— Да, только в них и красоты, что цветут пышно, это верно.

— И эта?

— И эта…

И опять оборвалась ниточка, и мы молчим. Досадно. На самого себя досадно. Что же делать?

— Никак не вспомнили то самое важное?

Какая-то странная улыбка дрожит на ее губах.

Я беру ее руку. Рука холодная и послушная. Мне легко держать такую доверчивую руку.

— Спасибо… — бормочу я, а сам даже и не понимаю значения этого «спасибо». Но тут слышу, как рука ее ожила, пальцы стали собираться в кулачок, в такой чуждый кулачок. — Спасибо, вы были так добры ко мне…

Что я говорю? Ведь совсем не то я хочу сказать! Совсем не то!.. Но уж поздно!

— До свидания, — слышу я дрожащий шепот. — Мне пора…

Она уходит. Я даже не слышу ее шагов. Но ведь мне тоже надо сказать ей что-то важное, но я никак не могу вспомнить, что именно. Ах, никак не могу вспомнить!.. А ее уже нет. Я вижу, как дверь закрывается. Осталась совсем маленькая полоска света, совсем маленькая. Да, что же я хочу сказать? Ведь еще не поздно!..

Но дверь закрылась плотно — полоска света погасла. Все. Никого нет. Только Шарик сидит на дорожке и смотрит на меня настороженно. Странно, у меня такое впечатление, будто никого не было, будто я не держал в своих руках тонкую и доверчивую руку… В самом деле, как будто мне все это привиделось.

Я затворяю за собой калитку и иду прочь — мимо колодца, мимо закрытого магазина, потом иду обочиной дороги, поворачиваю на знакомую тропу и через парк, который сейчас страшно и грозно шумит под ветром, тороплюсь куда-то. И только когда вижу яркие, необыкновенно яркие огни в окнах санатория, я вдруг понимаю, что мне некуда торопиться.

В кармане у меня какие-то гладкие и твердые шарики, как будто орехи, но нет — не орехи. Что же это такое? Ах, это же яблоки, те самые лесные яблоки!.. Они до того тверды, что просто и не верится, что это яблоки. Может быть, это волшебные молодильные яблоки или еще какие-нибудь?

Ничего, кроме нестерпимой горечи, я не чувствую в них. Но лесные яблони красиво цветут.

«Да, только в них и красоты…» — вспоминается мне, и голос слышится так ясно, что я оглядываюсь.

Но, конечно, никого нет, никого, и только черные деревья шумят под ветром, да носит с жестким шорохом вороха палых листьев.

Мои счастливые дни

Повесть

Часть первая

1

На улице уже стояла непроглядная темень, и даже когда глаза пообвыкли, я едва различал ступеньки крыльца. Но в небе было густо от звезд, и оно казалось совсем близким, особенно искрящаяся полоса Млечного Пути — словно что-то земное, здешнее, как запах яблок, которым, кажется, дышит не только вся уснувшая деревня, но и весь этот притихший, успокоившийся на ночь и очарованный мир.

Впрочем, тишины-то особой и нет пока возле правления: гудят машины, в свете фар промелькивают люди, перекликаются, собираясь в свои компании:

— Эй, Кесьтук! Где ты там? Каждый раз тебя ждать!..

Кесьтук? Нет, я не знаю его по имени, хотя, может быть, и не раз видел. И кто его кличет, тоже не могу узнать по голосу, хотя — ясное дело — это один из тех, кто сидел только что на собрании и поднимал за меня руку — ведь проголосовали единогласно, и Бардасов тут же хлопал меня по плечу, как друг, и громко сказал:

— Поздравляю, комиссар! — И улыбался такой широкой светлой улыбкой, что я даже смутился, хотя, честно сказать, это был первый миг, когда я перестал сомневаться в своем согласии работать в колхозе. Да и это — комиссар…

— Эй, Кесьтук, мы поехали, догоняй!..

— Федор Петрович! Где Федор Петрович?!

Может, это зовут и не того Федора Петровича, не ставшего в этот вечер секретарем парткома, как это вроде бы намечалось, может, есть в колхозе другой Федор Петрович. Но вот уж кого мне было жалко на собрании, так это Федора Петровича, когда председатель Бардасов прямо так во всеуслышание заявил:

— Ты языком только работаешь, Федор Петрович, а нам в колхозе нужен настоящий работник. — И точно заслонку открыл — критика так и хлынула на бедного Федора Петровича: и что за двумя зайцами гонится, работая учителем в школе, и за секретаря парткома получает, что в бригадах не бывает никогда… А под конец выскочил маленький мужичок, худой, как цыпленок, в засаленном галстучке, и визгливым тонким голоском выкрикнул:

— Я всю правду скажу, всю правду! — И мне показалось, что сейчас он выдаст такое обвинение, что все прочие покажутся детским лепетом. Однако этот маленький мужичок, фамилия которого была, как ни странно, Карликов, только и высказал: — Не работал он с коммунистами по-путному! Вот!.. И все, — и, страшно сверкнув глазами на Федора Петровича, опустился на место, — словно в яму провалился. Но стоило закончиться собранию, как этот Карликов оказался за спиной Бардасова и поддакивал ему, и мне сладко улыбался маленьким молодым личиком. Но Бардасов не обращал на него никакого внимания и даже не посмотрел на него, когда сказал:

— Эй, Сидор, проводи Александра Васильевича на ночлег к Графу да скажи: пусть ужин сготовит.

— Обязательно, Яков Иванович, обязательно! — засуетился Карликов и схватил меня за руку.

— Да окажи, — добавил Бардасов, — через полчасика я сам приду.

А я искал глазами Федора Петровича. Зачем? — и сам не знаю. Я, конечно, не был перед ним виноват, и если он умный человек, он это поймет сам. И утешения ему вряд ли нужны… Но Карликов не отпускал меня и тянул вон из парткома — ведь он получил приказ председателя проводить меня на ночлег. И вот я иду по тропинке возле палисадников. Корни ветел избугри-ли ее, и я спотыкаюсь, а Карликов впереди шагает так ловко и быстро, что я отстаю. Я уже не смотрю в небо на звезды, нет, не смотрю, потому что до меня тут только доходит во всей ясности, что произошло не одно мое избрание в секретари парткома колхоза, но нечто большее — незаметно и неслышно в этот вечер рухнуло все мое так прекрасно выстроенное в мечтах будущее. Эх, голова! Не голова ты у меня, а глиняный горшок!.. А как же Надя? Ведь она ждет совсем другого известия от меня, ведь не кто-нибудь, а я сам месяц тому назад показывал ей строящийся в нашем городке восьмиквартирный дом, в котором мне обещал квартиру сам Геннадий Владимирович: «Одну квартиру из восьми мы строим специально для Сандора Васильевича». Но тогда я был инструктором райкома партии, а теперь я новый секретарь парткома колхоза и иду на ночлег к какому-то Графу. А Надя ничего этого не знает. Она приготовилась к другому: жить в том самом доме, который скоро будут заселять, и работать в средней школе учителем биологии… Впрочем, иной жизни я и сам для себя не представлял, и хоть в будущее свое далеко не заглядывал, оно казалось мне вполне определенным, тем более что из райкомовских инструкторов я был самым молодым. По этому случаю Геннадий Владимирович еще и шутил: «Сандор Васильевич у нас самый молодой, еще и не женат, так что ему не страшны никакие расстояния», а раз так, то и выделили мне самые дальние колхозы. Не страшны-то не страшны… и однажды прошлой осенью я протопал до «Звезды» почти семь часов. А вот сюда, в Кабыр, я попал совершенно случайно — получил в качестве дополнительной нагрузки на время. Правда, в «Серп» я почти и не заглядывал, всего-то и провел два собрания… Комиссар! Как-то на все эти перемены взглянет Надя? Эх, голова!..

Карликов, должно быть, чувствует мое подавленное состояние и начинает выспрашивать, откуда я родом да где учился, то да се. И я отвечаю, что из Хыркасов.

— Из Хыркасов! — изумляется Карликов и опять хватает меня за рукав. — Да это же рядом — шесть километров!..

Да, шесть километров, в Хыркасах живет моя мать, а отца нет, он погиб на фронте в сорок пятом.

Сочувственно помолчав, Карликов бойко начинает рассказывать про Бардасова, какой он тонкий тактик и стратег в делах!

— Он к тебе сразу начал приглядываться, справки навел, все как следует. Кого попало он в свой колхоз не возьмет, хе-хе, он такой, Яков Иванович. Поработаешь, сам увидишь! Да и на квартиру к Графу определили… хе-хе, не так чтобы. Ведь Генка Граф — кто? Он ведь парень-то… не того немножко.

— С придурью, что ли?

— Какое там! Наоборот, лишнего у него там не мало, да и по части баб, женщин то есть, это самое, женщины и девки ходят к нему напропалую, хе-хе! — Но тут он опять схватил меня за рукав и, привстав на цыпочки, прошептал в ухо — Теперь потише, пришли.

Из всех этих сбивчивых намеков я понял только одно: «стратег и тактик» Бардасов определил меня на квартиру к человеку, которого я, новый секретарь парткома, должен «наставить на путь истинный».

Мы подошли к дому, во всех трех окнах которого горел яркий свет. Во двор вела небольшая калитка в широких воротах, какие у нас называются русскими. Калитка оказалась незапертой. Незапертыми оказались и дверь в сени, да и та, что была в саму избу. Карликов шел как-то осторожно и все мне странно подмигивал, и я даже подумал, что мы сейчас увидим что-то такое, что подтвердит репутацию Графа, которую он мне только что выложил. Но в доме было странно тихо, а когда мы наконец вошли в избу, то меня поразили чистые бревенчатые стены цвета топленого масла, большое окно, какие плотники называют итальянскими (одно окно вместо двух), и печь, будто только вчера побеленная. Лавка вдоль стены, стол, над ним ярко горит лампочка без абажура…

— Эй, Граф! Ты дома? — начальственным фальцетом крикнул Карликов.

— Проходи сюда, — послышался из передней спокойный голос. — Чего кричишь, я не люблю, когда кричат.

Пол был так чист, что я стащил сапоги по примеру Карликова.

— Квартиранта к тебе привел, — уже с заискивающими нотками в голосе заговорил Карликов. — Яков Иванович велел быстренько приготовить ужин, и сам он скоро будет.

Я увидел хозяина. На никелированной кровати, поверх неразобранной постели, продавив сетку почти до пола, лежал парень лет двадцати восьми. Он отстранил книгу, смотрел на нас тусклым невыразительным взглядом и молчал.

— Ты слышал? Или требуется повторить? Яков Иванович…

— Жене своей повторяй, — перебил Карликова парень, однако неторопливо приподнялся на кровати.

— Гостя не обижай, вот чего, это наш новый секретарь парткома.

Но парень не повел в мою сторону и глазом, словно не слышал.

— Замерзшего обогрей, голодного накорми, говорили чуваши еще в старину, — сказал парень с легкой усмешкой, и голубые глаза его на миг ожили. — Слышал ты эти мудрые слова, Карликов?

— От тебя первого слышу, — ответил Карликов.

— Мужик ты и есть, Карлик, мужик. Ступай, не топчись здесь, как пожарная лошадь, у меня некому пол мыть.

— Не гони, сам уйду, очень надо.

Карликов бросил на меня взгляд, полный надежды на заступничество, но что я мог оказать? Мне и самому, честно сказать, хотелось уйти, и я бы, пожалуй, так и сделал, если бы Карликов всерьез и искренне обиделся на грубость хозяина. Но он воспринимал это как должное, и я остался.

Хозяин между тем заложил в книгу линейку, встал с кровати и поправил подушки.

— Давно знакомы со своим провожатым? — опросил он вдруг.

— Так, немножко…

— Первый оболтус в деревне. Двадцать часов в сутки спит, остальные четыре председателю одно место лижет, а туда же — мол, коммунист.

Последнее его замечание задело прямо за сердце. То ли потому, что я — партийный работник, то ли вообще принимаю близко все, что говорят о партии и о коммунистах, но всякое подобное слово воспринимаю болезненно, точно это говорится о самом моем близком родственнике. И когда у меня есть хоть малейшая возможность встать на защиту, я делаю это с такой горячностью, что пожилые хладнокровные люди приписывают ее моей молодости: молодость, мол, что тут возьмешь! Но что я знаю о Карликове? Что могу сказать? Моя новая должность не оправдает вмешательства, если дело тут не только в словах. Мне и самому Карликов не очень-то понравился, но я не доверяю первым своим впечатлениям, а точнее сказать, не спешу брать их в расчет. Мало ли что кто-то мне не нравится, это еще не значит, что человек этот плох. Но у нас с Графом, я надеюсь, еще будет время потолковать. Пока же он предложил мне почитать свежие газеты, а сам пошел готовить ужин. Мне было не до чтения этих газет, я только поглядел, что за книгу читает Граф. «Опасные связи». Французский роман, как я понял, автора Шадерло де Лакло. Нет, не читал, не слышал. Но вот в книжном шкафу были уже знакомые книги: Горький, Чехов, Есенин в пяти маленьких томиках… Вторую полку занимали книги из серии «Жизнь замечательных людей»: Горький, Орджоникидзе, Чичерин, Лондон, Курчатов, Рутгерс… Рутгерс — кто такой? Надо потом поглядеть… На самой нижней полке я с удовольствием увидел так хорошо знакомые мне тома Ленина, «Фундамент марксистско-ленинской эстетики», «Наука и религия»… Уж не библиотекарем ли работает Граф?

В кухне шипело на сковородке мясо.

— Простите, — сказал я, — мы до сих пор не познакомились. — И я назвал себя.

— Гена, — сказал он, не оборачиваясь. — А по батюшке Петрович, но это так, к сведению. — Может быть, потому, что я как-то нерешительно замешкался, он с усмешкой добавил — А Граф — это так, прозвище.

Я заметил: пальцы у него длинные и тонкие, в золотистых волосинках, как в пуху, и у меня мелькнуло, что он не иначе, как здешний фельдшер: точно такие же пальцы были у нашего хыркасского фельдшера, и хотя самого фельдшера я уже не помню, но вот пальцы его сейчас как-то всплыли в памяти.

В сенях загремели сапоги, и в комнату по-хозяйски вошел Бардасов. Он потянул носом, сладко сощурился и даже руками потер.

— Готово у тебя, Граф?

— Скоро.

В кармане плаща у Бардасова тяжелой гирей висела бутылка водки.

— Ну как, комиссар, нравится тебе квартира? — Он сбросил сапоги и ходил по комнате в толстых шерстяных носках. Фигура у него была не такая уж и спортивная, как мне казалось, очень явственно наметился и живот — «насидел» за девять лет председательства, — а лет ему было, как я уже знал, сорок пять. Бардасов — один из самых молодых председателей в районе.

— Вот и поживете вдвоем, — говорил он, точно отдавал распоряжения. — Генка еще не скоро женится, а, Генка?

Граф молчал, мешая ложкой мясо на сковороде.

Бардасов громко и весело засмеялся.

— Один разок попытал счастья, теперь надо очухаться!..

— Найду подходящую девушку и женюсь, — сказал Граф.

— Ну что, тоже неплохо, обоим вам станет лучше: готовая еда, чистые полы, уют и ласка и все такое…

— И язык как пила, — в тон Бардасову вставил Граф.

— И это нужно временами, терпи, за красоту и потерпеть бы мог, — как-то строго и многозначительно сказал Бардасов.

— Красота — на время, а душа — навек, — смело возразил Граф. — Не с лица воду пить, говорят, и очень верно.

— Верно! Ты мастер оправдываться. Ну да черт с ними, а я вот что тебе хотел оказать, Граф, пока не забыл. Помпа сгорела на ферме, ты завтра с утра займись.

Я видел, как Граф криво усмехнулся, но, прежде чем ответить, снял крышку со сковороды, помешал мясо, высыпал с дощечки нарезанный лук и опять помешал. И только тогда сказал:

— Помпы, Яков Иванович, не по моей части. Это работа по пятому разряду, а я получаю у вас по второму. Семьдесят рублей. Уборщица в правлении больше меня получает. Кроме того, завтра у меня и без помпы много работы, да еще два акта надо составить…

— Сказано тебе: прибавим.

— Вы два месяца уже прибавить обещаете, и больше я ждать не желаю. В мехколонне я получал по триста рублей…

— Слышал, Граф, слышал! — перебил Бардасов. — На этой неделе соберем правление и решим, все, хватит об этом.

Граф снял с плитки сковородку и перенес на стол.

— А что за акты? Опять счетчики? Кто?

— Да ваши ближайшие друзья, — сказал со своей усмешкой Граф. — И так ловко научились останавливать, хоть патент на изобретение выписывай. — Он быстро взглянул на меня. — Ладно, не буду портить вам аппетит, садитесь. — Он положил возле сковородки две вилки, поставил две рюмки и буханку хлеба. — Прошу. — А сам ушел в комнату, и я слышал, как опять заскрипела сетка кровати.

— Давай, Александр Васильевич, садись, — сказал Бардасов.

Я кивнул вслед Графу.

— Нет, его и под ружьем выпить не заставишь, пусть читает, ума набирается. — Бардасов говорил громко, не таясь. — Видал, второй разряд! Он не пойдет помпу делать. Да он просто не умеет, вот и все, электрик, начинающий электрик.

Граф явно слышал, но никак не отзывался. Наверное, такая перепалка у них не первая.

Когда мы выпили «за знакомство» и стали есть мясо, Бардасов опять напустился на Графа:

— Семьдесят рублей ему мало, видишь ты, а индюшатину ест, и не подумаешь, что всего-навсего электрик второго разряда. А дом! Нет, ты погляди, комиссар, какой дом, а ведь это еще не все, еще двор у него, как у какого-нибудь помещика, а усадьба в тридцать соток. Это чего-нибудь да значит, как ты думаешь?

Правда, Бардасов ворчал необидно, устало, может, потому и не отвечал Граф. Когда мы выпили еще по рюмочке, Яков Иванович вообще замолчал, нахмурился, вяло пожевал мясо, и я в самом деле увидел перед собой смертельно уставшего человека.

— Забот у нас, комиссар, выше головы. Один я до сих пор воз этот тянул, один… От партийной организации никакой ощутимой помощи не было, а на тебя надеюсь. Только ты не мешкай, принимайся за дела побыстрее… — Он помолчал. — Ну, мне пора…

Когда я провожал его до ворот, мне рее казалось, что Бардасов хочет сказать что-то важное, то, что не решился при Графе, но так он ничего и не сказал. Видно, и пора пока не пришла, «пуда соли» мы с ним еще не съели.

2

А хозяин мой, задрав на спинку кровати свои длинные ноги, читал «Опасные связи».

— Проводили? — спросил он, с заметной неохотой отрываясь от книжки.

— Да, — сказал я. — Он вам не родственник, случаем?

— Нет. Они вместе с мамой работали…

Граф замолчал, а я воздержался от вопросов. Хотя мне и любопытно знать все о человеке, с которым я общаюсь, но лучше, когда он сам рассказывает о себе. А я видел, что сейчас Граф не расположен к разговорам на эту тему.

Я спрашиваю, не буду ли мешать ему, пока не подыщу в деревне постоянного жилья?

— Какая помеха, живите на здоровье, если нравится. Да и мне повеселей, — добавляет Граф с улыбкой. — А то ведь и поговорить не с кем.

Но разве у него нет товарищей, приятелей, ведь Кабыр — не маленькая деревня.

— Да какие тут товарищи!.. Словом не с кем перемолвиться, мужики, что тут сделаешь…

Уже который раз слышу я от Графа это слово — мужики, и у меня в глубине души уже неприязнь какая-то рождается к нему. Но, правда, сейчас в его голосе нет прежнего пренебрежения, с которым он выставил за дверь Карликова. И я говорю:

— Но ведь есть учителя, есть аргономы, есть… — Я хочу сказать: «девушки», но вспоминаю, что про девушек-то он наверняка знает получше меня.

— Есть, конечно, да такие же, можно сказать, крестьяне. На уроки бегут из хлева, а с уроков опять домой торопятся — ведь у каждого свое хозяйство. Учителя! Они даже в кино-то не ходят, а уж книжку какую умную почитать — про это я и не говорю. Или лекцию в клубе для мужиков! Куда! Однажды как-то я говорю Федору Петровичу: Лермонтовские дни по всей стране идут, не худо бы лекцию организовать в клубе. А что, говорит, я народу могу сказать? Только то, что в газетах пишут, пи больше ни меньше, а это люди и без меня знают, все газеты выписывают. Вот вам и учитель! — с торжествующим ехидством воскликнул Граф.

А я, к сожалению, ничего не мог возразить. Все это так, конечно, жизнь у сельских учителей очень трудная, для них никто не строит квартир со всеми удобствами, нет для них в магазинах мяса, молока и масла, и им невольно приходится обзаводиться коровами, свиньями, овцами. И все это скорей не радости ихние, а беда, и тут не до умных книжек, не до лекций. И хаять учителей у меня не поворачивается язык. Да и разве не они первые учат нас уму-разуму?! Только за одно это стоит их помянуть добрым словом.

— А как агроном? Он ведь, кажется, после института?

— Да, вот с Григорием Ефремовичем очень интересно поговорить о девушках, — оживился Граф. — На эту тему он может говорить сутками — сразу видно, что после института!

Ай да Генка! Для меня, может быть, это даже и не плохо: чем больше узнаю именно такой взгляд на вещи, тем мне будет понятнее реальная картина в колхозе. У меня даже мелькнула мысль: на этой же неделе собрать учителей, нет, собрать всю сельскую интеллигенцию и поговорить обо всем в открытую, попросить каждого подготовить какую-нибудь лекцию…

— Такие вот пироги, Александр Васильевич!..

— Да, как по Гоголю: «Есть один прокурор, и тот свинья». Помнишь?

Генка улыбается и молчит. Мне даже кажется, что он слегка огорчен. Ну что же, пусть знает, что по части обличений он не так уж и оригинален. Ругать-то мы все мастера, а вот на то, чтобы понять людей, найти для них доброе слово, на это нашего ума часто не хватает.

Молчание как-то неловко затянулось, и я спросил, интересная ли книга, которую он читает.

— Очень даже поучительная, — сказал Граф со своей странной усмешкой.

— В каком смысле?

— В смысле женщин. Французская жизнь, правда, описывается, но женская психология везде одинакова. Ради своих удовольствий они готовы предать все: истину и родину, родителей и мужа. Это уж такая биологическая структура, гибкая, изворотливая, а ум просто какой-то дьявольский. Это только дураки выдумали: у бабы волосы длинные, да ум короткий. Как бы не так! У нас, у мужчин, ум прямой и неповоротливый, как телега, и о других мы судим только по себе, значит, в этом смысле мы эгоисты. А женщина… слабая женщина стремится и себя защитить, и мужчину к рукам прибрать, заставить его служить себе, своим интересам. Это тоже эгоизм, но более изощренный, утонченный. И мужчины в этом смысле просто глупые рыбы, они клюют на красивую наживку, вовсе не думая о том, что на берегу выжидает этого момента коварный рыбак. Вот как о женщинах писал один поэт-геолог: «Знаю, где имеется нефть, но не знаю, где у женщины душа». По-моему, очень точные стихи!

— Да ты, Гена, самый настоящий очернитель! — сказал я. — Я с тобой согласиться не могу.

Он пожал плечами.

— Потому, — продолжал я, — что твоя мысль однобока. Ты не принимаешь в расчет лю…любовь. — Не знаю, заметил ли Граф мою запинку, потому что, говоря так, я думал о Наде, думал о том, как далека моя Надя от образа женщины, который так расписал Граф. Нет, Надя не такая! И разве любовь — это красивая наживка? Какая-то глупая доморощенная философия, вот что.

— Любовь?! — Граф в нарочитом изумлении вскинул бровями. — Что же это такое и где вы эту самую любовь нашли?

— Я не искал ее. Она сама находит людей, — добавил я с раздражением. — Да и вообще, Гена, почему вы убеждены, что все обстоит именно так, как вы говорите?

— Просто потому, что я знаю жизнь и знаю, что так называемой любви нет. Если, конечно, разуметь под этим то самое высокое чувство, о котором написано столько прекрасных книг. Вы можете представить что-нибудь похожее на любовь Анны Карениной? А если вы найдете в нашей жизни нечто, что хотя бы напоминало любовь Нарспи и Сетнера[6], я встану перед вами на колени. Такая любовь и нынешняя молодежь — это что-то несовместимое, как день и ночь.

Граф говорил торопливо, словно боялся, что я перебью его, лицо его раскраснелось, глаза возбужденно блестели. Видимо, обо всем этом он много и упорно думал, с помощью книг убеждая себя в своих мыслях. Но и я тоже разволновался. Надя не шла у меня из головы, и я защищал не вообще любовь, а то, что сам испытывал, что пережил.

— Нет, — сказал я, — любовь есть, иначе бы жизнь людей была невозможна, люди бы сделались скотами, животными.

Но Граф упрямо стоял на своем.

— Есть, разумеется, но до того куце и убого это самое чувство, что сравнить его можно только с насморком — хватает на неделю, не больше.

— Можно подумать, что сию горькую чашу вы испили до дна?

— Не исключено, — сказал Граф и замолчал. — Впрочем, вам пора отдыхать, извините, я вас совсем заговорил. — Он швырнул книгу на стол.

«Мое место» оказалось за тесовой перегородкой — длинная узкая комнатка с окошком на улицу. Тут помещалась только деревянная кровать, аккуратно заправленная, да пара мягких стульев. И все было так нетронуто-чисто, что я подумал, будто Граф сюда и не заходит. Видно, здесь спала его жена перед тем, как вовсе уйти из этого дома…

— Вот, — сказал он, — располагайтесь. — И поспешно вышел, словно ему невыносимо было видеть эту комнатушку с кроватью. Но когда я уже лежал, когда веки мои уже слипались, когда я проваливался в сладкую светлую яму сна, Граф спросил бодрым голосом:

— Вы не спите?

— Нет.

— Знаете, я сейчас подумал! У тех дворян, может быть, и была любовь, потому что у них было достаточно праздного времени для всех этих страстей и переживаний вокруг любви, вот она в описаниях и выглядит такой утонченной и недосягаемо-прекрасной. А вот мне, современному человеку, для этого дела отводится слишком мало времени. Восемь — десять часов в сутки я работаю, потом заботы домашние, а тут еще радио, телевизор, газета. Любое сообщение, любая мелочь требует к себе внимания, не говорю уже о больших политических событиях. И вот так получается, что о событиях на каком-нибудь Мадагаскаре я думаю гораздо больше, чем о самом себе, о своих чувствах к Люсе… ну, то есть к какой-нибудь женщине. И это уже у меня входит в привычку, в норму жизни. Поэтому вся любовь сводится к удовлетворению биологического закона, вот и все…

«Ага, Люся…» — подумал я, засыпая.

3

Утром меня разбудили голоса. Граф с кем-то разговаривал, с какой-то женщиной.

— Птицу ты уже накормил, Гена?

— А как же, — весело отвечал Граф.

— А это себе готовишь?.. — Женский голос был какой-то растерянный, словно женщина чего-то боялась.

— Да и ты садись за компанию, если хочешь.

— Спасибо, Гена, не хочу…

Тяжелый женский вздох. Долгая пауза. Только мясо шипело на сковородке. Но вот стукнула крышка, шипение заглохло.

— Ну что, Сухви-инге[7], какое у тебя дело ко мне, выкладывай, — сказал Граф. — Или все то же самое?

— То самое, Гена, то самое, — печально сказала женщина. — Ушла Лизук от Педера…

— А я тебе что говорил! — сказал Граф как какой-нибудь учитель на уроке. — Из парня, который поднимает руку на отца, никогда путного человека не выйдет.

— Так ведь меня-то, Гена, много не спрашивали…

— И Лизук твоей я говорил, — не сбавлял строгости Граф. — Но ты боялась, что дочка твоя старой девой останется, а Лизук польстилась на красоту этого Педера. Не так, что ли?

— Так, так, — покорно согласилась женщина.

— А девке всего-то восемнадцать лет!

— Да сама-то я в шестнадцать вышла…

— И очень, думаешь, умно сделала? Вот и отмерила дочке судьбу по своей мерке, обрадовалась: дом у Педера, видишь ли, под железной крышей, последний сынок в семье…

— Все так, Гена, все так… Да что делать-то? Лизук меня к тебе послала, ступай, говорит, к Воронцову, он законы, говорит, знает, подскажет. Совсем ведь нагишом прибежала…

— Я не видел, в чем она там прибежала, твоя Лизук. А раз прибежала, пускай и сидит дома, и ты больше к Педеру ее не выпроваживай. Нашли красавца! Самый темный мужик, и больше ничего.

— Да ведь все вещи там остались, Гена, что делать? А они своим трудом добыты, ты сам знаешь, Гена, у нас нет никого, кто бы праздные деньги получал, все сами, все сами!..

— Вещи заберите через сельсовет, — сказал Граф, — да поторопитесь, а то ваш Педер их пропьет.

— Ой, ой, что ты говоришь-то такое!..

Но тут я неловко повернулся на кровати, пружины звонко скрипнули, и женщина замолчала. Молчал а Граф.

За окном за белой занавеской было видно серое, по-осеннему низкое дождливое небо, и я подумал, что надо идти в правление, звонить в райком Владимирову, принимать партийные дела, а с ними и все заботы по колхозу, вникать во все хозяйственные передряги, во все трудные человеческие судьбы, в такие вот случаи, как у этой Лизук, которую я еще не знаю. Такова участь партийных работников: на свадьбу, на праздник их часто забывают пригласить, но как беда, горе, сразу вспоминают дорогу в партком…

— Ну, я пойду, Гена, не буду мешать, — сказала за стенкой женщина.

— Иди, Сухви-инге, иди, да так и передай своей Лизук.

Да, надо подниматься и мне. Когда я включил свет, увидел на стене два портрета в рамках: мужчина в военной форме с капитанскими погонами и девушка, большеглазая, на голове корона из толстых кос, ямочка на подбородке, — красавица. А капитан… Если бы моему Графу эти погоны да орден «Отечественной войны» на грудь, это и был бы капитан. Было ясно, что это его родители.

Но сегодня он не сказал со мной и десяти слов, будто наказывал себя за вчерашнюю словоохотливость. Ели мы молча, мне было неловко, и я попытался завести разговор, спросил, не помешал ли я его беседе с Сухви-инге, а он только ответил:

— Нет, какая беседа. — И все. Лицо его сделалось замкнутым, брови строго насуплены, — точь-в-точь как на том портрете.

Мы поели со сковороды вкусной индюшатины. Потом Граф налил мне чаю в стакан, и все молча, хотя и не чувствовалось в его движениях неприязни, но я куда легче вздохнул, оказавшись на улице. Когда я сбежал с крыльца, со всех концов двора, с ворот, даже с крыши дома с громом и стуком крыльев, взметая тучу пыли и мусора, ко мне ринулись индюки, штук двадцать, не меньше, и я в первую минуту даже оторопел, а потом бросился к воротам и выскочил за калитку.

А день был серый, холодный ветер волок низко над деревней плотные тучи, и даже просвета в них не было видно. Да и деревня точно была вымершая — пока я шел до правления, не встретил ни одной живой души на улице. Впрочем, именно такой она показалась мне в это первое утро, потому что потом мне уже некогда было предаваться разным созерцаниям и эмоциям. Но тогда мне Кабыр был еще чужим, я не знал в нем никого, кроме Графа да Бардасова, и, честно говоря, если бы можно было отказаться от секретарства, я бы не мешкал, как вчера. И вдруг слабая надежда, что еще не поздно, кольнула в сердце. В самом деле, может быть, Федор Петрович по-прежнему сидит сейчас в парткоме за своим столом, а я войду и скажу: «Здравствуйте, я инструктор райкома партии…» Но эти мои ребяческие фантазии разлетелись, стоило встретиться с первым человеком на крыльце правления. Это была женщина лет тридцати, я видел ее впервые, но она так приветливо улыбнулась и так сказала «здравствуйте», что я тотчас понял, что она вчера была на собрании и голосовала за меня. Значит, все, поздно, я — секретарь… Но вот дверь парткома, ключ в замке, я отворяю дверь. Никого! Садись, секретарь, занимай свое место, работай… Но тут опять меня осеняет: а вдруг Владимиров передумал, вдруг он скажет: «Нет, Сандор Васильевич, я не могу тебя отпустить, мы тут подумали и решили, что твое место в райкоме!.. И квартира твоя уже готова, да и невеста приезжает…» И я лихорадочно хватаюсь за телефон, дрожащей рукой набираю номер Владимирова. Занято! В самом деле, разве не сам он хвалил меня на совещаниях райкомовского аппарата каждый понедельник? Разве не он говорил, что я и проекты пишу хорошо, и работу парторганизаций разбираю грамотно и толково, что у меня вообще талант партработника? И разве не потому он самолично сказал: «Одну квартиру мы строим для Сандора Васильевича!» Одну из восьми — это что-то да значит… Я опять набираю номер Владимирова, и когда в трубке раздаются длинные гудки, все во мне замирает. Конечно, он узнал мой голос с первого слова, и не успеваю я ему все выложить (хотя и сам не знаю, что именно я собрался ему выкладывать), он весело перебивает меня:

— Салам, салам, Сандор Васильевич! Поздравляю, хотя от души тебе говорю — жалко отпускать тебя, такие инструкторы, как ты, на дороге не валяются, ха-ха! Но раз доверили коммунисты (как он мягко нажал на это словечко — доверили), что делать, Сандор Васильевич, придется поработать. Сам не хуже меня знаешь, что мы, партийные работники, выбираем работу не по собственному желанию. Правильно я говорю?

Конечно, мое согласие ему не особенно сейчас и нужно, однако я бормочу в трубку:

— Правильно, Геннадий Владимирович, это так…

— Не переживай сильно-то, не переживай, работай так же, как работал в райкоме, и все еще у тебя будет: и квартира, и работа в аппарате.

— Нет, я не переживаю, Геннадий Владимирович, — бодрюсь я. — Поработаю, да…

Но разве я этого ждал от секретаря? Разве для того я звонил ему?.. Меня охватывает какая-то жестокая сиротская тоска, какой я еще никогда не знал. Я едва удерживаюсь, чтобы не треснуть кулаком по телефону, я с ненавистью гляжу на гладкий стол, за которым сижу, на пухлые подшивки газет… Комиссар! И все этот Бардасов! Сейчас я выскажу ему все!.. И я тороплюсь в кабинет председателя, без стука распахивая дверь. Но Бардасова нет. И я хожу по пустому председательскому кабинету. Видал, как обставился председатель: огромная роза в кадке, ковровая дорожка, у стены ряд мягких стульев, книжный шкаф, а на тумбочке в углу — бюст Ленина под бронзу… Здесь гораздо уютней, чем в парткоме, и как-то тихонько моя злость глохнет. И в самом деле, чего я испугался?! Разве я не знаю колхозной жизни? Разве я не работал зоотехником? Разве не я почти два года был еще и секретарем парторганизации в «Победе»? Правда, колхоз маленький был, куда меньше «Серпа», но ведь работы тоже было немало… В конце концов, не где-нибудь, не на сибирской каторге я, а на своей родной земле, в нескольких километрах от родных Хыркасов, в пятнадцати километрах от райцентра… А потом… Тут уж я заволновался в другую сторону. В самом деле, неужели я такой нищий духом и такая у меня слабая воля? Выходит, Владимиров обманывался во мне, когда хвалил меня на каждом совещании?! Или те самые высокие слова об ответственности коммуниста, какие я говорил на собраниях, были демагогией?! Или тот же Бардасов тащит этот тяжелый воз колхозных забот ради себя?! Разве не я первый должен прийти к нему на помощь?..

Бардасов оказался легок на помине.

— Здорово, комиссар. Как ночевал на новом месте?

На его широком лице и следа не было вчерашней усталости, он улыбался весело и ясно.

— Почему вид у тебя, будто Граф накормил тебя горькой редькой? Ну, я ему дам!..

— Да, наверное, с левой ноги встал….

— Ну, день и завтра будет, не забудь встать с правой!..

Бардасов кинул на свой полированный стол кепку с широченным козырьком — такие носят наезжающие в наши края грузины.

— Как думаешь начать? — спрашивает он, стрельнув в мою сторону пытливым взглядом.

И хотя я об этом не думал еще толком, но дело ясное — надо начинать со знакомства с колхозом, побывать во всех деревнях, во всех бригадах, особенно в дальних, а потом уж судить-рядить: и почему не все люди на каждое собрание приезжают, и чем там живут-дышат колхозники.

— Правильно, посмотри, — одобрил Бардасов мое намерение. Он смотрит на меня пристально, не мигая, словно ждет, что я еще скажу. Но что я могу сказать?

— А там видно будет, жизнь покажет…

Бардасов кивает.

— Вот есть такой Казанков… у нас, — говорю я. — Вчера на собрании вспоминали…

— Есть, есть, как же, очень интересный тип, страху он нагоняет на весь колхоз. — И Яков Иванович как-то не по-хорошему усмехается. — Продал корову и купил печатную машинку, и теперь катает жалобу за жалобой во все инстанции… Потрепал-таки он мне нервы: пять раз приезжали с проверкой из района, дважды из Чебоксар. Но теперь, слава богу, меня оставил в покое, воюет с Советами и с райкомом партии. Ты Захара Захаровича знаешь?

— Председателя сельсовета?

— Неделю назад отвезли в больницу с инфарктом. Вот какой у нас Хазанков.

— Да я что-то слышал.

— Его, пожалуй, вся наша республика знает. Ну, будет о нем, — перебил сам себя Яков Иванович, — Тут, комиссар, есть дела посложнее. Народ хочет отказаться от совхозных норм и снова работать за трудодни.

— Это как понять?

— Как понять… Я понимаю это только как шаг назад.

— Почему?

Бардасов помолчал, нахмурясь.

— Знаешь, — сказал он, — если хочешь, пойдем со мной. Люди сейчас на картошке, собрания некогда созывать, но потолковать надо. А вдвоем оно как-то полегче вести такие разговоры, двое не один, как говорится, если и лошадь отдадим, так хоть кнут убережем.

4

В колхозе «Серп» четыре деревни, и самая большая — Кабыр[8]. Около четырехсот домов, правление колхоза, средняя школа, двухэтажный клуб, и все это тонет в зелени садов и огромных ветел, которые стоят перед каждым домом. Так что издали поглядеть, и деревни не видно — пышная роща. И только выглядывает белая шиферная крыша клуба…

К северу от Кабыра, всего в трех километрах, деревня Кэберле[9], и я сначала думал, что она и в самом деле вся в мостах, как какая-нибудь деревянная чувашская Венеция, но потом оказалось, что мост всего один, да и тот на подходе к деревне — шаткий, узкий и гнилой, так что на машине по нему страшно и проезжать. Но вот такое название у деревни — Кэберле. Почему? И у кого я потом ни спрашивал, все улыбаются и пожимают плечами — никто этого не знает. Не знает и Граф, который любит щегольнуть при случае знанием чувашской истории и народных обычаев.

На запад от Кабыра другая маленькая деревенька — Ольховка — по-чувашски Сиреклех. Эта-то вполне оправдывает свое название: по-за огородами вьется речка, и берега ее так густо заросли ольхой, что к воде и не продерешься, особенно с удочкой. Еще в детстве не мало оставил я лесок на этих ольховых кустах, но не мало было половлено и щук в тенистых и глубоких омутах Ольховки. А деревню, говорят, основали беглые пугачевцы-чуваши, потому что тогда тут был кругом густой лес, так что лет тридцать о существовании этой деревни никто и не знал. Не знали бы, может быть, и дальше, да только выдал ее царским чиновникам некий чуваш Сендер, неведомо откуда взявшийся в этой деревне. Ольховцы, когда узнали об этом, схватили Сендера, привязали за ноги к пригнутым деревьям. Но предатель перед смертью, слышь, прокричал проклятье, которое до сих пор и висит как бы над деревней: «Сгинь, Сиреклех, пропади, но нисколько не расти!» И вот как было в Сиреклехах тридцать два дома, так и до сей поры ровно тридцать два.

Но вот третья деревня — Тюлеккасы, странное дело, растет помаленьку. Она к югу от Кабыра, и место не очень-то живописное, и стоит как-то странно — крестом, но в ней сто дворов уже, и крайние дома совсем новые…

А земли у колхоза небогатые — песчаник да лесной подзол, и лишь последний год-два зерна выходит по 13–14 центнеров с гектара, да и то за счет того, что Бардасов достает фосфоритную муку. И вот куда она попадает, там хлеба растут хорошие, словно на черноземе, а куда не попадает, и таких полей большинство, там хлеба жидкие, хилые. И хоть невесело об этом думать, да куда мне теперь деться от этой колхозной заботы?..

Едем мы с Бардасовым в плетеном тарантасе. Сытой буланой лошадью правит Карликов. Мы только вышли из правления, он откуда-то вывернулся и доложил, что председательская машина неисправна, «стучат поршня», так что, если мы собрались ехать, он мигом заложит тарантас.

— Ты все вперед меня знаешь, — проворчал Бардасов.

Карликов был сегодня во всем военном: в офицерском галифе, при гимнастерке, на голове большая военная фуражка с черным околышем. Я не раз замечал: почти в каждой деревне есть любитель рядиться в военную форму, и Карликов, видимо, такая непременная фигура для Кабыра.

Я спросил у Бардасова, что он делает в колхозе.

— Пожарник, — коротко ответил он.

Карликов запряг свою сытую пожарную лошадь и ловко вскочил на передок тарантаса с вожжами в руках.

— А ты зачем?

— Я тоже давно собирался проверить полевых сторожей, — бойко ответил Карликов.

Бардасов хмыкнул что-то неопределенное и полез в тарантас. А мне припомнились слова Графа: «Первый бездельник в деревне…» Вполне возможно, что так оно и есть, хотя я уверен, что Бардасову так не кажется, потому что он привык и теперь не может прожить уже без этого Карликова…

По проулку мы выехали в поле. Застоявшаяся лошадь бежала легко, пофыркивала, выгибала шею, и длинная расчесанная грива развевалась по ветру. Я видел, что Бардасову нравится и лошадь, и езда в тарантасе, и то, что в передке, поджав ноги, примостился Карликов, старательно оглашавший округу звонким голосом:

— Но-о! Пошел! Э-хей!..

Утреннюю серость размыло, разнесло ветром, по небу уже кое-где несло окна пронзительно-синего осеннего неба, и там, в просторе полей, вспыхивали живым зеленым огнем озимя под набежавшим лучом неяркого солнца. И вдруг мне подумалось с какой-то щемящей грустью: «Мои поля…» Я даже отвернулся и стал глядеть на ферму, мимо которой мы проезжали — старое бревенчатое строение, даже подпоры стояли в простенках. На избитом, истоптанном выгоне, где не росло уже ни травинки, лежали пестрые коровы. Стадо, конечно, не племенное, этим у нас никто еще толком не занимался, это я знал и раньше, но теперь смотрелось на этих коров как-то по-другому, как-то озабоченно, что ли… Но вот проехали и ферму, и кучи навоза, и две силосные закрытые ямы, на которых дернина уже проросла отавой, и дорога пошла вдоль озимого поля. Всходы были ровные, густые и до самого леса лежали настоящим зеленым сукном — гладко и чисто. Даже молчавший все время Бардасов покашлял и сказал:

— А хорошо дождики-то помочили, хорошо!

— Хорошо, ай, хорошо! — живо подхватил Карликов и обернулся с сияющей радостной улыбкой. — Э-хей!..

Лошадь перешла на галоп, грузно застучала копытами, но Карликов ловко перевел ее на рысь и тут же, словно артист, который только что показал свое мастерство и ждет от зрителей благодарного восхищения, обернулся к нам: лицо его сияло радостным возбуждением.

Под колесами уже дробно постукивают корни деревьев — мы едем по лесу, по прозрачному чуткому осиннику. Земля уже густо осыпана багряными листьями, стеклянно сверкает паутина, и я чувствую ее на лице, на руках…

— Не гони, — говорит вдруг Бардасов, — держи шагом…

И когда мы опять выехали в поле, потянуло дымком и запахом печеной картошки. Показались и Тюлеккасы, и народ в поле, и столько много, что я даже удивился — уж не шефы ли из Чебоксар?

Оказалось, что нет, все свои.

— Мы разделили все эти поля на участки, а участки распределили по семьям, — сказал Бардасов. — Так-то Дело куда лучше идет. А иначе до самых «белых мух» возимся. — Он помолчал. — Ну вот, комиссар, эти самые нормы… Меня вроде пытаются обвинить, что сам я против совхозных нормировок, вот и подбил весь колхоз на эти разговоры. Ссылаются на то, что при трудоднях Бардасов получал в месяц двести семьдесят рублей, а теперь, при совхозных нормах, сто девяносто. Разница заметная, не спорю, и мне лично восемьдесят рублей в месяц нелишние, да еще если учесть, что частенько приходится крепить знакомство и связи с нужными для колхоза людьми… Ну, ты понимаешь, где чего выбить, выпросить, иногда легче вот так, в застольной беседе договориться…

— И пить приходится не простую водку, а коньячок! — вставил Карликов. — Это уж так, по-жизненному, хе-хе!..

Бардасов махнул рукой: помалкивай, мол, и продолжал:

— Но бог с ним, мне хватит и ста девяноста. Я понимаю: начни я получать больше, по какой-то там привилегии, колхозникам это не понравится…

— Но в чем тут закавыка?

— А вот в чем. Колхозную норму устанавливает общее собрание колхозников, и люди не хотят больно-то утруждать себя. А на таких собраниях у нас исподтишка заправляют обычно те самые говоруны, которых в поле не особенно-то и заметно. Вот и решаем с таким расчетом, чтобы в день выходило заработать рублей десять, не меньше, на меньшее не согласны! Понял? А иначе и на работу не выгонишь. Так было. Но вот уже два года, как расценки и нормы у нас совхозные — хоть с трудом, но удалось, мне это дело провести через собрание, в виде, так сказать, опыта. А совхозные нормы повыше, расценки пониже, вот народ и насел на меня: давай обратно на трудодни, пусть деньгами вроде бы и меньше, да зато натура — по два килограмма зерна да по два соломы. Вот и скажи, что делать?..

Я молчу.

— Если перейдем опять на трудодни, не видать нам никаких доходов, сами себя сожрем и никогда на ноги не встанем…

— Но почему этот вопрос сначала не решить на партийном собрании?.. — робко спрашиваю я.

— Эх, родной! — с каким-то даже укором говорит Бардасов. — Я вот тоже сначала уповал на партийное собрание, но оказалось, что считать теперь хорошо научились не только мы с тобой, но, как говорит Граф, каждый мужик. По совхозным-то нормам и коммунист получает меньше, чем по колхозным, вот он и сидит «а собрании набравши в рот воды. Ни против ничего не говорит, ни за.

— Но есть другой выход! — воскликнул я. — Ведь в постановлении оговорено, что в колхозах могут прибавлять к совхозным нормам по десяти — пятнадцати процентов? — Но Бардасов не разделяет моего восторга.

— Только на это все мои надежды…

Лошадь шла уже по вскопанной рыхлой земле, глубоко увязая копытами, тарантас запереваливался с боку на бок, заскрипел, и Бардасов велел остановиться. Мы вылезли и пошли дальше пешком. Дым костров несло в нашу сторону, слышней стал запах печеной картошки, и был он такой вкусный, что у меня даже, как говорится, потекли слюнки.

— Вишь, черти, — сказал Бардасов, — картошку пекут! Да уж это поле почти убрано, вот и пекут.

И правда, все поле, сколько можно было видеть, уже было вскопано, и вскопано, как я заметил, лопатами, теми самыми деревянными лопатами, какими у нас копали и сто лет назад. Так оно, конечно, аккуратнее, почти нет потерь, но зато сколько труда!.. Да и какого! Тяжелого, однообразного, вытягивающего из человека все жилы… Лично я не испытываю к такой работе никакого желания, и когда приходится мне бывать на поле, где копают картошку, я чувствую почти физическую боль, мне стыдно своей праздности, своих ненатруженных рук, легких ботинок, чистой легкой одежды. И в утешение людям, которого, думается мне, они ждут от меня, я начинаю говорить о том, что вот скоро будет в достатке копалок и картофелеуборочных комбайнов, хаю конструкторов и заводы, которые не спешат их делать для нас, но, в сущности, я как будто в чем-то оправдываюсь, и мне хочется поскорей уйти с их глаз.

Так и теперь… Я иду за Бардасовым понуро, точно меня тянут на веревке, я путаюсь ногами в ботве, чуть не падаю, а когда наконец-то мы останавливаемся возле костра, я не знаю, куда деть руки.

— Эхе-хе-хе! — кричит вдруг Бардасов и машет кепкой. — Сходитесь все сюда-а!

К нам уже торопится человек в ватнике и, здороваясь с Бардасовым, снимает кепку, и лысая белая голова его блестит. Это здешний бригадир.

— Яковлев, — называет он себя, подавая мне руку. Пальцы у него черные, должно быть, от печеной картошки. Я видел вчера на собрании эту голову, эти глубоко сидящие светлые глазки на темном загорелом лице.

— Это наш новый секретарь парткома, — громко, властно говорит Бардасов, когда уже подходят к нам люди, в основном женщины, все в платках до глаз, в длинных сарафанах. — Зовут его Александром Васильевичем. Запомнили? Ну вот, а теперь он хочет с вами поговорить, беседу, так сказать, провести.

Я гляжу на Бардасова с мольбой и недоумением. Какие беседы? Отчего он не сказал мне об этом раньше? Если это шутка, так она просто глупа. Правда, сказать о чем я найду, про то хотя бы, что скоро и у нас будут копалки и комбайны, может быть, на будущий год… Но до моей речи дело не дошло, меня опередили женщины.

— Нам работать надо, некогда всякие беседы слушать, — раздался первый голос, довольно раздраженный и злой.

— Беседами мы сыты, Яков Иваныч, ты лучше скажи, когда созовешь общее собрание?

— Не станем больше работать на деньги, хватит!..

И каждая, когда говорила, то выступала вперед, не скрываясь, так что скоро мы оказались окружены плотным кольцом. Однако Бардасов стоял спокойно, как ни в чем не бывало, и на лице его при каждом новом восклицании появлялась такая простодушная заинтересованность, будто он впервые все это слышит и старается понять, о чем идет речь, и запомнить все.

— Переводи обратно на трудодни! — почти в лицо ему выкрикнула широкоплечая красивая женщина лет тридцати в черном платке. — Тогда я знала, сколько получу, а теперь никто не знает. В одной книге такая расценка, в другой — другая, откуда я знаю, по какой книге ты будешь считать!

— А у меня четверо ребятишек! — с визгливым злым голосом вывернула из-за нее маленькая бойкая бабенка и все дергала плечами и руками, точно норовила схватить Бардасова. — Из газеты, что ли, мне им пальтухи шить? Прошлый месяц мужик пошел деньги получать, принес сорок рублей, а семнадцать пропил!..

— И мой десятки не донес, у вас в Кабыре оставил…

— А если сделать так, чтобы деньги получали вы, а не мужчины? — тороплюсь вставить я.

— Ай, деньги твои! — машет на меня рукой бойкая бабенка. — Хоть кто их не получай, все равно как вода. А по трудодням и зерно, и солома, а получишь раз в год, и корову хватит купить, и одеться, и дом подлатать выкраивали.

— Трудодни нам нужны, — опять наступает на Бардасова красавица. — Я не собираюсь по целым дням за трешницу в земле ковыряться!

— Правильно, Хвекла, правильно.

— Еще бы не правильно! Да разве они поймут нашу нужду? Им только перед районным начальством хорошими быть.

— Верно, Хвекла!..

Меня уже злило молчание Бардасова, это его театрально-простодушное недоумение. Он даже как бы поощрял своими взглядами высказаться еще и тех, кто слушал да помалкивал. И среди таких был и сам бригадир, и еще я приметил трех-четырех мужиков, они стояли позади баб и не встревали в разговор. Кажется, я вчера их видел на собрании. Но те упорно молчали. А бабы подняли настоящий гвалт. Уже и толком понять ничего было невозможно. Уже летели самые настоящие угрозы сейчас же уйти с поля, и «пусть ваша картошка сгниет под снегом».

— Тише! — слышу наконец-то голос Бардасова. — Отдохните маленько, дайте и мне сказать. Вот что, бабоньки, давайте спокойно уберем картофель и свеклу, и сразу будет собрание. Там и потолкуем. Без вас я ничего не делал и не буду делать. И если не забыли, так помните, что на деньги мы перешли с общего согласия.

Все это Бардасов выговорил спокойным, тихим голосом, и тишина стояла такая, что было слышно, как в костре потрескивают угольки.

— Да, мне пришлось тогда много объяснять вам, — тверже и строже сказал Бардасов, — и я дал вам обещание, что даже если на наших полях не вырастет ни колоска, ни картофелины, вы не останетесь без денег. Было такое? Что молчите? Ну вот, то-то и оно. И хорошо, что эти годы были урожайными и колхоз не только не влез в новые долги, но рассчитался со старыми. А сколько получали на трудодни пять лет назад? Опять молчите? Тогда я вам напомню: тридцать копеек и килограмм зерна, а за той же соломой ездили в Саратовскую область…

— Ты со стариной не равняй, Яков Иванович, — раздался несмелый голос, но Бардасов как бы и не слышал его, он говорил все так же спокойно и твердо:

— Стоимость трудодня за пять лет возросла в три раза, у колхоза теперь свободных денег лежит в банке двести тысяч, и мы сами хозяева над своими деньгами, но надо этими деньгами распоряжаться разумно, чтобы опять не оказаться у разбитого корыта. Впрочем, — Бардасов махнул рукой, — все это знаете вы не хуже меня, так что подумайте, крепко подумайте, когда пойдете на собрание. А такими пустыми разговорами вы мне просто надоели.

Бабы стояли молча, глядели кто в землю под ноги, кто в сторону деревни, но какого-нибудь раскаяния, какого-нибудь намека на осознание своей неправоты я не заметил, нет, не заметил. И мне даже казалось, что не уйди мы с Бардасовым в эту самую минуту молчания с поля, голоса бы раздались снова. Но мы пошли к тарантасу. А тюлеккасцы не спешили к своей работе — они сбились в плотную толпу и о чем-то говорили, поглядывая нам вслед, точно какие-то заговорщики.

Однако Бардасов не оглянулся.

Но нечто подобное было в этот день и в других бригадах. Бардасов как бы нарочно вызывал людей на такие разговоры, давал досыта пошуметь, поговорить, а потом сообщал свое мнение по поводу колхозных капиталов. И я уже не вмешивался в эти разговоры, я только слушал.

И когда мы ехали уже обратно в Кабыр, а Бардасов опять замкнулся и сидел в молчаливой угрюмости, Карликов сочувственно сказал:

— Нет, не уговорить нам народ…

— Что ты каркаешь, как старая ворона! — взорвался Бардасов, не сдержавши своего раздражения.

Дело и мне казалось невероятно трудным.

Подобные страсти в нашем районе бурлили года три назад, когда я еще работал зоотехником, но это дело казалось мне решенным уже окончательно, да и в райкоме об этом в последнее время уже не говорили всерьез. Если и в каком-нибудь из колхозов начинались разговоры на эту тему, Геннадий Владимирович посмеивался только и говорил, разводя руками: «Такой уж он чуваш, никак не может решить, что лучше — сахар или мед». Но вот я столкнулся лицом к лицу с этой чувашской особенностью, и шутить мне как-то не хотелось. Во всяких трудных случаях у нашего брата, колхозных парторгов, принято звонить в райком и советоваться. Но что мне могут сказать? Что посоветовать? Чтобы я провел собрание? Чтобы «надавил» на Бардасова?..

5

Когда мы шли обедать, он вдруг сказал, что никак не придумает, куда бы меня определить на квартиру.

— Да мне пока и у Графа неплохо…

— Ну, что это за жизнь — два холостяка! А жена приедет…

Тут я признался, что пока не женат, но что у меня есть невеста. И сам не знаю, отчего у меня язык не повернулся назвать имя Нади.

— Тогда совсем хорошо! — обрадовался Бардасов. — Заканчиваем строительство столовой и начинаем дом для специалистов на четыре квартиры со всеми удобствами, и самая лучшая квартира твоя!

Мне вспомнился Владимиров, его обещание квартиры, и я грустно улыбнулся.

— Можешь не сомневаться. А невесте своей так и скажи: с квартирой порядок, и пусть мебель в Чебоксарах присматривает, колхоз может и ссуду под это дело дать.

Чему я обрадовался? Возможной ссуде или тому, что сегодня будет что написать Наде в письме: в житейском смысле она гораздо умнее меня, так что и это ей будет небезразлично.

— А пока, значит, поживешь у Графа, — продолжал Бардасов. — Парень он толковый, да язык, правда, не в меру острый, что на уме, то и режет, не взирая, так сказать, на лица.

— Да, это я заметил.

— А ведь это, комиссар, не так уж плохо. Или как? Один такой язык на колхоз должен быть для пользы дела, правда?

Я пожал плечами.

— Ну, конечно, если ты его подстрогаешь маленько, — сказал Бардасов уже как-то серьезней, — из Графа вполне может получиться приличный человек.

— Голова у парня варит, я это заметил, — сказал я, хотя думал сейчас вовсе не о Графе.

— Да, к слову сказать, это ведь я из-за него в техникум-то поступил. — Бардасов засмеялся. — Ну, не совсем, конечно, из-за него, но был такой, знаешь ли, момент, теперь-то могу тебе признаться. Поступить-то поступил и вот до четвертого курса добрался с грехом пополам, но досталась эта учеба таким трудом, что не приведи бог! Практика только и выручила. Как начну, бывало, на экзамене рассказывать, почему мой «Серп» хозяйство перспективное, а вот, например, «Восход», сколько в него денег ни вколачивай, толку не дождешься, они только рот откроют и меня слушают. Или вот строительство. Много об этом говорят, много спорят, да все как-то впустую, потому что в расчет не берется реальная жизнь деревенского жителя. Городские инженеры планируют наше строительство по своим меркам, по своим потребностям, по своим вкусам. А тут надо бы делать поправку на наши вкусы и потребности. Или вот другое. Почему мы фермы и свинарники строим по кирпичику, и строим лет пять, не меньше? Почему бы эти самые фермы и свинарники не строить из сборного железобетона? Быстро и дешево… Ой, комиссар, да сколько всего! Вот покрутишься, все сам лучше меня узнаешь.

Мы шли по прямой, словно по линейке пробитой, улице, и я поглядывал по сторонам, стараясь определить, в каком из домов живет председатель. Впрочем, была и другая мысль, связанная со своим жительством в Кабыре и с Надей: как бы она отнеслась к возможности жить в каком-нибудь из этих вот домиков с четырьмя окнами на улицу, с цветами в палисаднике?.. Председательские дома меня и прежде интересовали, когда приходилось приезжать в колхозы. Не знаю уж, верно или нет мое представление, но мне кажется, что по председательскому дому, по тому, как он живет, можно почувствовать и состояние жизни в колхозе. Во-первых, если председатель хороший хозяин дому своему, то таким же хозяйским заботливым глазом смотрит он и на все колхозное, все замечает и обо всем беспокоится, а эта забота какими-то незримыми путями передается и другим людям. А такого человека видно уже не только по делам или разговору, но и по глазам даже видно, по выражению лица. Или другая сторона. Как председатель в домашней обстановке живет, как разговаривает с женой, с детьми, с матерью или старым отцом, так он и с колхозниками ведет себя, но дома, в семье, это его душевное качество заметнее, яснее проявляется. Вот почему меня всегда и раньше очень интересовали председательские дома. Приеду, бывало, в незнакомый колхоз, иду по улице и стараюсь определить, где председатель живет. А сейчас у меня был особый интерес. Я не то чтобы боялся разочароваться в Бардасове, нет, я отлично видел в нем крепкую, по-крестьянски хозяйскую хватку и умный расчет в делах, но как бы проверить хотел свои первые впечатления.

Однако все это в мыслях было где-то на втором плане, я слушал Бардасова, поддакивал ему, вроде того как: «Да, теперь трудно без учебы…» — а когда опять выскочило имя Графа, я вспомнил те два портрета на стенке и спросил, где его родители.

— Мать работала у нас в колхозе бухгалтером, да прошлым годом, как раз вот осенью, умерла…

— Уж не Любовь ли Петровна?!

— Она самая. А что, слышал о ней?

— Слышал, много хорошего слышал. Любовь Петровна Воронцова…

— Верно. Прекрасная была женщина, это я скажу тебе прямо. А бухгалтер — таких, видно, мне больше не встретить. Если бы не она, не знаю, как бы колхоз из нужды вылез. Это она научила меня делать из одной копейки две, научила своего рода финансовому риску. При ней у нас каждый рубль был в обороте, каждая копейка трудилась. Да, с бухгалтерией у меня не было забот…

— Ее муж был капитаном?

— Да, капитаном, но я его едва помню, ведь это было еще во время войны. В году сорок втором у нас в Кабыре стоял учебный батальон связистов, и мы, ребятишки, с утра до ночи осаждали школу, где они стояли и занимались своим делом. И вот у них командир был, лейтенант Воронцов, фронтовик. Он, конечно, был наш общий любимец, и мы толпой провожали его до Любкиного дома, где он стоял на квартире. Да, тогда была она для нас Любка, и как мы ей завидовали — ведь она могла трогать его фронтовые медали, когда лейтенант ложился спать: не спит же он в гимнастерке!.. — Бардасов улыбнулся грустно.

— Было тогда Любке лет семнадцать, не больше, и бабы в деревне только и судачили о «Любкином солдате» и как будто все чего-то ждали, какой-то трагической развязки, — в подтверждение своей правоты, что ли?.. Ну и насудачили — вскоре лейтенант Воронцов с батальоном ушел на фронт, а Любке стали приходить письма. Что уж там писал он, никто не знает, а между тем с фронта стали возвращаться ребята по ранениям, и ни один из них не мог пройти мимо Любки. Должно быть, и в самом деле красавица была она, да еще эти неутихающие разговоры о ней подогревали ребят, свахи и сваты не давали ей проходу. Не знаю, правда или нет, но будто бы ее даже хотели украсть по старинке. А ее собственная мать чуть ли не первой и свахой была — так уж ей не хотелось, чтобы Любка дожидалась «этого русского из чертовых куличек». Но тогда Любка уже работала в колхозе счетоводом, а счетовод по тем временам — чуть ли не первая фигура в колхозе. И какой начальник из района приезжает или там уполномоченный, уж не минует взглянуть на Любку. Одно время зачастил в Кабыр очень даже заметный человек из какой-то районной организации, и поговаривали даже, что «бросит Любка своего солдата»…

«Кто же такой?» — чуть было не вырвался у меня вопрос, но я промолчал.

— Но вот осенью в сорок третьем, — продолжал Бардасов с какой-то детской ясной улыбкой, — как раз овес косили, вошел в Кабыр старший лейтенант. Левая рука его висела на груди, в правой он нес небольшой чемоданчик. Все, конечно, сразу его узнали. Ребятишки понеслись по деревне с криком: «Любкин солдат приехал!» И я в том числе был…

Мы уже стояли возле калитки сбоку широких ворот, и Бардасов держался за кольцо. И я понял, что это и есть его дом, и как-то машинально взглянул на белую крышу из оцинкованного железа, на четыре окна по фасаду в резных наличниках, на густо заросший смородиной палисадник.

Уж не Красавцев ли наш — тот «заметный человек»? — подумалось мне. Он самый старый инструктор нашего райкома партии, ему лет пятьдесят, но вот уже несколько лет читает лекцию, которая называется «Любовь и дружба». Когда он говорит о дружбе, то приводит в пример взаимоотношения Маркса и Энгельса, а в подтверждение того, что «верная любовь бывает не только в книгах, но и в жизни», рассказывает о судьбе одной женщины, которую, как он уверяет, «мы все хорошо знаем». При этом он как-то странно смущается, краснеет, вскидывает вверх голову, точно видит что-то такое, чего никто видеть не может, а когда его просят назвать имя этой женщины, он долго трет себе лоб, кашляет в кулак, но так и не решается. Эта «судьба одной женщины» мне все казалась наивной выдумкой старого человека, но многое из того, что я сейчас услышал от Бардасова, мне было знакомо уже по этой лекции, изобилующей, правда, такими выражениями, как «лебединая песня сердца», «горящий факел своей любви»… А так, по-жизненному, было очень похоже. После месячного пребывания в Кабыре, Воронцов опять ушел на фронт, и опять Любе приходили письма. В начале сорок пятого года по дороге из госпиталя Воронцов заехал в Кабыр на сутки и тогда в первый и последний раз подержал на руках своего шестимесячного сына Генку. Извещение о его смерти пришло Любе как раз в День Победы…

— За одну ночь она сделалась совсем седая, — сказал Бардасов, когда мы уже сидели за столом в кухне. — И никто не слышал, чтобы она голосила, как другие женщины…

— Это ты про Любу рассказываешь, Якку? — спросила его мать, ставя на стол миску с горячим супом. — Правда, это она только и не выла у нас, потому и седая сделалась. Хорошо, что еще умом не тронулась. А ты, сынок, из райкома аль из управления? — живо спросила она у меня.

— Из райкома, — сказал я.

— Вот ты-то мне и нужен! Скажи этому пустоголовому — пусть делает в колхозе детские ясли. До войны-то у нас были ясли, и его-то самого я там с годик держала, а теперь колхоз богатый стал, почему бы не завести опять ясли? Разве сидела бы я сейчас дома? А в деревне сколько старух по домам сидит с детьми, ты считал их, Якку?

— Хватит, мать, хватит, — отмахнулся Бардасов. — Надоело слушать, дай хоть поесть спокойно.

— Не надоело, знать. Районные теперь мягкие пошли, и жаловаться простому человеку некуда, — выговаривала старуха строго и бойко. — Будь я секлетарем, я бы вразумила тебя! Кирпича нет! А на фермы кирпич находится, все находится!..

Бардасов молчал, обколупывая вареное яйцо. Я понимаю, что разговор этот у них не впервые, что он носит скорее какое-то ритуальное значение, и помалкиваю, поглядываю на Якова Ивановича.

— А сам из каких краев будешь? — перескакивает на меня старуха.

— Из Хыркасов.

— Да чей же будешь-то?

Объясняю.

— А как же, знаю, знаю! Вместе с твоей матерью росли — я ведь и сама из Хыркасов. Да уж, верно, лет двадцать там не была. Да как-то, почитай, кабырские и все окрестные чуваши из одного племени — лесного.

Сказавши это, старуха как-то враз успокоилась, села в сторонке на лавку, расправила на коленях складки длинного льняного платья. Но недолго она молча просидела.

— Нас шестеро девок было у отца, а ни одной вот не пришлось в Хыркасах остаться, — говорила она живым, быстрым и приятным голосом. — Я самая младшая была, и десяти годов не исполнилось, как умерли друг за дружкой отец с матерью и перестал идти дым из трубы нашего дома. Мы на том месте жили, где сейчас больница стоит. Знаешь? Ну вот, и разбрелись мы все кто куда. Я-то до семнадцати лет по нянькам жила, чужих детей растила, ну, а потом замуж вышла, свои дети пошли, а тут и война…

— Ну, мама, будет, дай человеку поесть, — перебил Бардасов.

— А я то и говорю: кушайте на здоровье, сейчас и турых подам. — И она легко поднялась, сходила в сени за крынкой простокваши. Я подумал о своей матери. Она у меня не так еще стара годами, как Анна Петровна, но не так легка и проворна на ногу, часто похварывает, а вот приходится жить одной. Но как в сущности похожи судьбы женщин, наших крестьянок, переживших войну. Анна Петровна проводила на фронт своего мужа, и моя мать, и так они остались одни с детьми, и как будто кончилась вся их жизнь, потому что после Дня Победы уже ожидать им было некого. А работа, пусть ее и много, пусть она и непосильная порой, не может убить в человеке всех надежд. И вот кажется им, что они, прожив лет по шестьдесят, и не жили будто. Да разве это и не так? Но и увериться в этом тяжело, вот они и рассказывают так охотно свои судьбы, надеясь найти в них те светлые минуты, ради которых и стоит человеку жить на земле. И не такая ли именно минута выпала на долю Любы?..

6

И вот сын ее — Генка…

Он просит, чтобы я прочитал письмо Люси, его недавней жены.

«Петя, милый!..»

— Кто такой Петя?

— Ее школьный товарищ, первая, так сказать, любовь. — И Генкино лицо искажается мучительной, болезненной гримасой.

Читаю дальше: «Уже полгода нет от тебя ни весточки. Где ты? Что с тобой? И знаешь ли ты, какую я здесь выкинула глупость? Вышла замуж. В нашу деревню приехали электрики проводить свет. Вот я и познакомилась с одним парнем. Сначала он мне каким-то смешным показался. Длинный, как жердь, молодой, а уже лысый, хотя на лицо и симпатичный. Он много читает книг, с ним легко разговаривать, интересно спорить, и он показался мне очень умным человеком. Я полюбила его как-то вдруг, каким-то непонятным порывом. Да что я, девчонка! Даже мой отец полюбил его как родного сына. Конечно, я рассказала ему все честно и о тебе, про все, что у нас с тобой было, ведь я обманывать не умею. Увидел бы ты, как он мучительно переживал. И я впервые стала винить себя и обозлилась на тебя. Зачем я верила, глупая, твоим словам…

Сейчас я живу в Кабыре. Мать моего мужа умерла три месяца назад, и мы живем одни. Изба просторная, что тебе клуб. Мне сначала тут очень понравилось, а теперь этот дом мне опостылел. Мой муж работает электриком, ездит по району, дома бывает один раз в неделю, и я сижу одна в четырех стенах, как в тюрьме. На работу я не устроилась, здесь нет места ни в клубе, ни в библиотеке. Ездила даже в райком комсомола, а они только разводят руками и говорят: «Подожди». Но сколько ждать и чего? Целыми днями читаю книжки и уже одурела от чтения, все противно стало. Такая скучища, хоть вешайся. И зачем я вышла замуж? Он там носится по белому свету, а я здесь сижу, как собака, дом стерегу. Неужели это и есть супружеское счастье?

Петя! Никогда не женись, если будешь так содержать жену — она от тебя сбежит. Ты еще на заводе работаешь? Когда пойдешь в отпуск? Приедешь ли в Сявалкасы? Напиши мне на старый адрес. Всего тебе хорошего, Петя. Будь счастлив. Люся».

Я сложил листок, сунул его в конверт и протянул Генке. Он взял письмо брезгливо, как жабу какую, бросил на стол.

Я чувствовал, что Граф ждет от меня каких-то слов, но что я мог сказать? Партийным работникам часто приходится вникать в разные семейные неурядицы, но в нашем райкоме, я знаю, только один Красавцев разбирает эти вопросы с какой-то страстью, с удовольствием, влезает в семейные драмы, как ледокол во льды, быстро выясняет правых и виноватых, дает советы, выносит решения. И вроде бы скандал утихает на какое-то время, все тихо-мирно, как вдруг разражается с новой силой. Но Красавцев уже потерял всякий интерес к этой семейной драме, она уже его не касается, он уехал читать лекцию «О любви и дружбе». И будь сейчас на моем месте Красавцев, он бы немедленно рассудил, кто прав, кто виноват, а я вот молчу. Мало того, я начинаю волноваться, потому что мелькнуло вдруг в голове: «Что бы ты сделал, если бы твоя Надя написала такое письмо?» И как-то мучительно сжимается все в груди.

— А как попало письмо к тебе?

— Случайно. Однажды мастер попросил пособие по электротехнике, а я вспомнил уже по дороге. Ну, пришлось вернуться. Люся сама и подала мне книжку, да еще в газетку завернула. Машина наша уже ждала меня на дороге, шофер сигналил. Я побежал, но будто кто меня дернул — обернулся. Люся стоит у ворот, за горло себя тискает, и такая бледная. «Что, кричу, с тобой?» Она только махнула так рукой и ушла. Конечно, я ничего не понял, а когда мастер мне письмо отдал, а я прочитал — конверт-то был еще не подписан, я все понял. Что делать? Побежал к мастеру отпуск просить. Ни в какую. Электриков не хватает, работа срочная. Тогда я заявление написал, мастеру отдал и в тот же вечер двинул в Кабыр пешком. Всю ночь топал. Было время подумать, правда? Только все ни к чему оказалось. Пришел, на крыльцо вскочил, а на дверях замок висит. Ключ из-под порога достал, а у самого руки трясутся. А тут еще индюки голодные налетели. Наподдавал я им, разогнал, вошел в дом, а на столе записочка белеет. Я уж понял, что там написано. «Давай, Гена, забудем, как мы жили вместе, забудем навсегда». Вот и все…

Генка помолчал, побарабанил пальцами по столу, искоса взглянул на конверт.

— С того самого утра я прямо-таки ненавижу всех баб на свете. — Он криво ухмыльнулся. — Жди меня, и я вернусь!.. Как бы не так! В сытой жизни ждать, оказывается, труднее, тут другие правила. Или не так?

Я пожал плечами. Надя, моя Надя стояла у меня перед глазами. Что она сейчас делает? Нужно сегодня же написать ей письмо…

— …да чего ждать, если есть в запасе всякие Пети, Васи, Коли, которые испортили их еще в десятом классе! Какие тут могут быть понятия о чести, о супружеской верности! Ты к ней с самым чистым сердцем, а у нее в душе какие-то змеиные помыслы. И это в восемнадцать лет! Нет, просто какая-то жуть берет, честное слово.

— Ты все преувеличиваешь, Гена, — сказал я. — Все не так просто…

— Да что там! Где искренние чувства, где настоящая любовь себя отстаивает и борется с пошлостью, там действительно все не так просто, но зато прекрасно. А где одна похоть, там элементарная мерзость, вот и все. И если эта похоть выдается за любовь, так это просто невежество, какой-то кошачий уровень интеллекта, вот и все. И ведь никто не научит этих юнцов ничему! Дважды два — этому учат, а вот что красиво и что безобразно — этому нет, не учат. Да и кто будет учить? Вот где настоящая сложность — учить некому! За основу взят какой-то ложный гуманизм по отношению к женщине. Слабый, дескать, пол, материнство и все такое прочее, и вот извольте падать на колени. А ей самой наплевать на то, что она жена, мать, что от нее в первую очередь зависит семья. Вот этому никто ее не учит, никто! Да что тут толковать. Сейчас женщина везде права: в любом месткоме, райкоме, суде. Теперь ведь начался век мужской вины. Не виноват только развратник, самец какой-нибудь.

Ну, это уж чересчур, чересчур. Я не могу с этим согласиться, нет, и я пытаюсь перевести разговор на конкретный случай, я доказываю, что женщины ни в чем не хуже мужчин, что они способны и ждать, и страдать во имя любви, за любимого человека, способны стойко разделять с ним любые житейские трудности. Но я вижу, что Генка не слушает меня, он потерял всякий интерес к разговору, вздыхает и глядит в черное окно, потому что ведь уже ночь. Тут я вспоминаю, что так и не сумел написать письмо Наде, и решаю, что напишу завтра утром, да, обязательно утром напишу, встану пораньше и напишу.

Но я долго не могу уснуть. Я закрываю глаза и лежу так, но сна нет. Мне отчего-то опять вспоминается Красавцев, его лекция «О дружбе и любви», какая она гладкая, красивая, как в книгах, а в жизни вон как все бывает: запутанно, противоречиво. И как прав Генка, думаю я, что молодежь мало учат культуре чувств, культуре поступков, терпимости во взаимоотношениях во имя любви, любимого человека… А в Кабыре много молодежи, и вот как бы хорошо было поговорить с ними обо всем этом!.. И, уже засыпая, я вижу себя в переполненном каком-то зале, я говорю какие-то верные, точные, давно ожидаемые слова о том, что такое любовь, но сам я этих слов почему-то не слышу…

7

— Если ты хочешь меня спросить, с чего и откуда тебе начать, то я скажу: начинай с Тюлеккасов. Пока мы их не отвернем от трудодней, за решение общего собрания я не ручаюсь.

Так сказал мне утром Бардасов. И вот я туда шагаю. Я вовсе не жалею, что отказался от тарантаса. Я даже не сел в самосвал, который ехал в Тюлеккасы за картошкой. Мне надо кое о чем подумать. Нет, я не сомневаюсь, что лучше, что выгоднее для колхоза. Тут мне все ясно. Но какими словами все это сказать тем женщинам, которые так яростно отстаивали свои интересы в лучшем заработке не завтра, а только сегодня? Вот в чем вопрос. И честно признаться, я не очень тороплюсь в Тюлеккасы. Ну и названьице у деревни! Тюлек — это тишина, покой, и можно подумать, что в деревне живут тихие, спокойные люди — тюлеккасинцы. Как бы не так! Теперь-то я знаю, что недаром они считают себя потомками пугачевцев. Наверное, во всяких спорных делах они даже и подогревают себя этими легендами, иначе откуда взяться такой устойчивой дерзости?

И как их «отвернуть» от трудодней?

И как бы я сам, окажись на месте той горластой красавицы Хвеклы, заговорил с председателем? Много ли Думал бы о тех «двести тысячах свободных денег» в колхозе? Я бы считал, что это забота Бардасова, на то его и председателем выбрали, за то он и зарплату получает, а что сумел капитал колхозный скопить, за то ему спасибо, за то мы его еще на один срок председателем оставим. Но чтобы мне понятнее и ближе была вся эта бухгалтерия, ты и к моей зарплате прибавляй, ведь в конце концов колхозные капиталы не с неба падают, а нашим трудом растут. А старым житьем ты меня, Бардасов, не тычь, когда военная беда была у всей страны, я слова не говорила, за просто так работала от темна до темна, да и потом не один год одной надеждой сыта была, про это я не вспоминаю, за те труды свои никого не корю и не попрекаю, потому как понимаю, куда шли труды мои. Но вот теперь-то они куда идут? В какую прорву? До каких пор нам еще ужиматься да копейку считать? Или ты, председатель, и в самом деле плохой хозяин трудам нашим, если мы у тебя как попрошайки нищие ходим, дай, дай, пальтуху ребятенку не на что купить к школе! Знать, в самом деле плохой, если за столько-то лет мы у тебя не можем из нужды выбраться — ведь не в лапти же нам обуться, не холщовые рубахи носить заради того, чтобы ты в лаковых штиблетах щеголял да на машинке по дорогам раскатывал со своим ординарцем Карликовым… Ты, может, скажешь в справедливое свое оправдание, что тоже работаешь и переживаешь? Знать, худо работаешь, не умеешь председательское дело править, иди с нами в поле картошку копать, а на твое место, может, поумнее человек найдется, будет беречь труды наши и о наших нуждах радеть, так вот, товарищ председатель, а других мнений у нас нету…

«Стоп, секретарь! — сказал я тут сам себе. — Так и заиграться можно, так нельзя».

Но почему нельзя? Ведь это только одна точка зрения, а не игра. Существует другая, такая же равноправная точка зрения на колхозные дела, вот и все. И моя забота — не забывать о них, иначе… иначе… Я не знал, что будет, если я встану на сторону мнения тюлеккасинцев или мнения Бардасова, потому что прав и председатель в своем стремлении еще больше укрепить колхозные капиталы. Ведь что такое двести тысяч для колхоза? Это все равно что двадцать рублей для одного человека, тем более по теперешним потребностям в технике, в строительстве, — смешно, в самом деле, строить сейчас из бревнышек ферму, где все будет делаться вручную, как это было в обычае еще лет десять назад. Уж если строить, так надо строить ферму с полной механизацией всех работ, и для такого строительства вряд ли хватит этих двухсот тысяч. «А зачем ее строить? — может сказать Фекла. — И старая больно хороша, сколько работали, и еще поработаем». Да, ради победы в споре за трудодни она может так сказать, она даже может и еще не один год работать на старой ферме, ведь она привыкла уже к ней. Но будет ли работать на такой ферме ее дочь или любая другая девушка? Нет, не будет. Но думает ли так конкретно о будущем своего колхоза «Серп» Фекла? Нет, не думает, ей просто и думать-то некогда, у нее своих забот много. Конечно, она будет довольна, если в колхозе построят новую ферму, но она будет рада вдвойне, если ее построят не в ущерб ее нуждам, ее заработкам. Но как это можно сделать? «А это уж ваша печаль!» И вот председатель оказывается как бы между двух огней. С одной стороны — справедливые претензии колхозников, и если их не удовлетворишь, не жди хорошей работы. С другой стороны — государственный план, который ты должен воспринимать как закон, а это в основном молоко и мясо, самое трудоемкое, самое сложное дело, но оно пока, к сожалению, не дает прибылей, потому что состояние животноводства в наших колхозах оставляет желать лучшего. Это я знаю уже как зоотехник. Причин тут много. Во-первых, кормовая база. На наших бедных и неустроенных землях нельзя получать высоких урожаев. А раз нет кормов, нет молока, нет мяса. Но, допустим, завтра будут корма, но молока и мяса по-прежнему не будет, пока колхозы не займутся племенной работой. Пока в колхозах не будет племенных молочных и мясных стад, до тех пор будет просто перевод кормов, вот и все. А чтобы колхозу переменить стадо, нужно не год, не два, а лет пять, не меньше. Вот какой получается замкнутый круг. Но согласна ли Фекла ждать пять лет? И где у Бардасова гарантия, что именно пять, а не шесть, не десять? Нет у него такой гарантии. Да и чего ждать? Разве все это само собой упадет с неба? Вот и вынужден он на свой страх и риск искать такие «статьи дохода», которые бы давали прибыль сегодня, а не через год. Да и не один Бардасов только благодаря своему личному проворству, расчетливости и нюху на спрос создает эти «свободные деньги» колхозу. В колхозе «Гвардеец», например, наловчились выращивать прекрасный лук, и хотя колхоз считается молочным, но главная статья доходов — это лук. Другой колхоз «Знамя Октября» сколачивает свои капиталы продажей семян клевера — по двенадцать рублей за килограмм! Государство продает по шесть-семь рублей, однако в этот чувашский колхоз за семенами клевера приезжают даже из Ленинградской области. А в «Серпе» моем и того лучше — семена свеклы! И участок-то всего гектаров в десять, а вот, пожалуйста — создает колхозу капитал! Эта тихая слава кабырских семян так распространилась, что Бардасов продает их по цене в три раза выше государственной. Да ведь не то чтобы предлагал, нет, сами просят, сами и цену достойную предлагают. Вот ведь какое дело!..

Но как эту всю механику объяснить Фекле? Ведь государство планирует нам не семена свеклы, а мясо и молоко. Но чтобы в конце концов было у нас в достатке мясо и молоко и давало прибыль, надо выращивать незапланированные семена свеклы, а уж на эти деньги покупать удобрения для полей, технику, строить фермы, обновлять стадо. И при всем при этом надо, чтобы и Фекла трудилась на поле не безразлично, не кое-как, но чтобы старалась. Но только за одно доброе слово она не будет стараться, нет, не будет, она уже сыта нашими добрыми словами, да, сыта. А если она возьмет да и махнет рукой на все наши планы, на все эти семена и на «свободные деньги»?

А вон уже и Тюлеккасы… В поле, где вчера еще убирали картошку, где дымились костры, никого уже нет, пусто, просторно, и только черные грачи вразвалку бродят по вскопанной земле, и клювы их белеют на солнце, как кости…

Теперь мне придется искать бригадира, поговорить сначала с ним один на один. Начну я, как водится, с того, сколько убрали, да сколько выходит картошки с гектара, да сколько еще осталось убирать. Конечно, если у него возникнет какая-нибудь претензия — плохо вывозят, к примеру, картошку, а им хранить негде, я не смогу решить ее, но пообещаю поговорить с Бардасовым. Когда мы об этом потолкуем, я начну речь о настроении в Тюлеккасах, о трудоднях. Он пожмет плечами и скажет: «Я-то что, как ведь народ…»

Так, бригадир. Кого я еще знаю в этой деревне? Гордея Порфирьевича Сергеева, секретаря тюлеккасинской парторганизации в десять человек. Ему семьдесят два года, а партийный стаж его пятьдесят лет. Это человек очень известный, в свое время руководил районом, а уже в пенсионном возрасте работал председателем колхоза. Когда он выходил на пенсию, ему предоставляли хорошую квартиру в Чебоксарах, но он отказался, и вот живет в своих родных Тюлеккасах, да и не просто живет, а работает секретарем, да вот сейчас еще и временно исполняет обязанности председателя сельсовета. Честно говоря, я очень надеюсь в своем предприятии на Гордея Порфирьевича, ведь у него такой авторитет в деревне.

Вот и все, кроме них, я никого и не знаю в Тюлеккасах. Да, есть еще тот самый Казанков, жалобщик, который продал корову для того, чтобы купить пишущую машинку. Но какая у меня может быть надежда на Казанкова?! Для изощренного в этих делах ума тут может быть даже прекрасная пища для очередной его петиции…

В самой деревне тоже тихо. По солнечной улице под облетающими ветлами бродят куры, перекликаются горластые петухи, и сколько я ни озираюсь, нигде не вижу людей. Так я иду по дороге. Но вот на рубленом маленьком доме вижу: «Колхоз «Серп». Контора тюлеккасинской бригады». И это мне как привет, как улыбка, и я уже знаю, что мне делать, что говорить. Я даже могу сказать бригадиру, чтобы он послал за той самой Феклой, а пока ее нет, выспрошу все о ней: как работает, большая ли семья, где работает муж и кто он. Ведь когда все знаешь о человеке, с ним легче говорить, легче найти подход к нему.

И вот я бодро вбегаю на крыльцо, каблуки мои смело стукают по чистым половицам сеней, и я широко распахиваю дверь перед собой. А в конторе никого нет. Да, никого нет. Я стою посреди избы, разочарованно и с неудовольствием гляжу на пустой бригадирский стол с телефоном, я даже заглядываю за печку, но там только стоит связка флагов, которые, должно быть, вывешивают в деревне по праздникам. На бревенчатой желтой стене портреты Куйбышева и Фридриха Энгельса, на маленьком столике в уголке газеты и брошюрки, — все как полагается, отмечаю я про себя.

Наконец я сажусь на бригадирский стул, кладу руку на телефон, словно собираюсь куда-то звонить, но звонить мне некуда. Куйбышев с Фридрихом Энгельсом глядят на меня со стены и как будто улыбаются. Да, конечно, надо что-то делать, а то можно так просидеть здесь до вечера и никого не дождаться. А Гордей Порфирьевич дома, иначе где же еще быть старому человеку?

Так я рассудил, но оказалось, что и его нет.

— С утра еще уехал за желудями, — ответила мне по-русски женщина лет шестидесяти. — На шести подводах отправились.

Для свиней, догадался я и спросил, много ли они держат свиней.

— Мы свиней не держим, да и не заставишь Гордея Порфирьевича на свое хозяйство работать. Куры только у нас да коза, вот и вся скотина, — посетовала женщина, но глубокого осуждения в ее голосе не было.

— Значит, и бригадир уехал?

— И он поехал, да всех-то их человек двадцать набралось с ребятишками. А вы, чай, не из района будете?

Я назвал себя.

— Поминал вас Гордей Порфирьевич, поминал. — Тут она стала приглашать меня в дом попить чайку.

— Спасибо, — сказал я, — в другой уж раз обязательно, — И спросил, где живет Казанков.

— Казанков-то? — Она с любопытным прищуром поглядела на меня. — Да вот по нашему порядку седьмой дом будет. — Никак, опять жалоба какая-нибудь? — И она скорбно покачала головой.

— Нет, просто хочу познакомиться.

— А, вон как! Ну, познакомься, познакомься!..

Она провожает меня до калитки, и я иду и считаю дома под высокими желтыми березами и ветлами. Вот и седьмой дом. Странный дом. Срублен почему-то из липы, бревна почернели, местами даже размочалились. Никогда не видел домов из липы. Обналичка на трех окнах висит как-то косо. И я даже подумал, что я обсчитался и здесь живет какая-нибудь вдовая старуха. Но тут за окном защелкала машинка. Нет, все верно: «Продал корову и купил печатную машинку». Тогда я и не совсем поверил в эту нелепость, но когда изба из липы, на дворе трава некошеная, сени без потолка, когда в крестьянском доме нет даже намека на сельский образ жизни, тогда и пишущая машинка вроде бы делается уместной — причуды одного порядка, хотя и не совсем невинные. Понаслышке-то я знал породу всем недовольных стариков, которым кажется, что во времена их молодости все было не так, как теперь, что мы, молодые, позабыли все их завоевания, все принципы, которые они утверждали не жалея своих жизней. Но мне кажется такая точка зрения какой-то старческой болезнью, очень притом обычной, а если и бывает в этом брюзжании доля истины, то, скорей, в доморощенно-теоретическом плане. Но ведь жизнь и реальные проблемы дня редко совпадают с подобной теорией. И таких болезненно-трагических стариков как-то жалко, если, конечно, они не встревают в твои дела и не мешают работать своими нравоучениями и кляузами. Но вот этот другой, этот активный старик, желчный и злой, — именно таким он мне сразу и кажется, когда я вижу его склонившимся над машинкой, точно какая хищная птица: узкие вздернутые плечи, лысый плоский затылок, дужки очков за оттопыренными ушами. Он довольно проворно долбит крючковатыми пальцами на машинке и не слышит, как я вхожу, как окликаю его:

— Тимофей Иваныч, можно к вам? — Так что мне приходится повторить громче.

Казанков как-то вздрагивает, пальцы его, поднятые для удара по клавишам, застывают, и медленно, точно боясь спугнуть меня, медленно поворачивает голову.

— Здравствуйте, — говорю я.

Он молча выкручивает из машинки листок, убирает со стола все бумаги.

— Проходите, — роняет он сухо и угрюмо.

Но этот холодный прием меня почему-то веселит, я смело иду вперед, протягиваю Казанкову руку, называю себя и сажусь без приглашения к столу на табуретку.

Казанков медленным движением снимает очки и просто впивается в меня глазами.

— Значит, это вы и есть новый парторг? — Вопрос звучит по-прокурорски как-то, но я улыбаюсь и киваю головой. Казанков, однако, неотрывно смотрит мне прямо в глаза и молчит.

— Вот решил зайти, — говорю я. — Как здоровье?

Кривая усмешка в ответ.

— Если не доконает райком, еще потяну.

— Сколько вам лет, Тимофей Иваныч?

— Годы тут ни при чем. Если не доконает райком, я сказал.

— Я подумал, что вы часто болеете…

— Мои морщины не от болезней, — жестко замечает он.

— Но в прошлом году вы были всего на одном партсобрании, в этом — на двух, вот я и подумал…

— Эти ваши партсобрания меня скорее в гроб вгонят, чем все районные прохвосты.

— Почему вы так думаете?

— Потому что ваша пустая болтовня для меня, старого партийца, хуже яда.

— Иногда мы говорим и дело, — ствечаю я со снисходительной улыбкой.

— Это только вам так кажется. Вам лично, — уточняет он.

Однако этот безапелляционный тон начинает меня раздражать.

— В партии вы, кажется, с тридцать девятого года?

Он вздергивает брови и смотрит на меня с нескрываемой злобой.

— Я в тринадцать лет возил из Казани революционные листовки и распространял их с риском для жизни в чувашских деревнях и селах. Вы можете это понять? — с тринадцати лет!

И, принимая, должно быть, мое молчание за неверие, свойственное — как, видно, он думает — нынешнему поколению, Казанков выхватывает из стола объемистую папку и кладет передо мной.

— Тут все документально! — И с победным злорадством глядит на меня.

На папке каллиграфическим почерком выведено: «Личное дело тов. Казанкова Тимофея Ивановича». А по углам этакие виньетки с военными мотивами: винтовка, сабля, флаги… Да, ничего не скажешь, уважает себя человек. Но что же мне делать? Читать? — это не на один день. Не читать? — вроде бы и нельзя теперь, ведь я сам вынудил Казанкова вытащить эту папку. Надо хоть полистать. И вот я осторожно открываю это «личное дело». Открываю — и мне уже не до смеха: «Родился я в канун великих революционных событий…» Так начинается «Моя биография» страниц в шестьдесят машинописного текста. «С первыми проблесками сознания я горячо воспринял величие ленинских революционных идей и всем сердцем отдался делу революционной пропаганды и агитации чувашского населения…» Тут же и фотография: на пожелтевшем толстом картоне с золотой тисненой надписью внизу «Фотография Ф. Л. Латифа» виднеется толстощекое надутое лицо мальчика лет пяти, восседающего на каком-то высоком стуле с резной спинкой… На следующих фотографиях, правда, черты Казанкова проглядывают более явственно. Однако в самом тексте я никак не мог отыскать чего-нибудь конкретного, хотя бы о родителях, о том, где учился, где жил юный Тимофей Иванович, — одни общие фразы о роли и значении революционной пропаганды, которые, как мне казалось, я уже где-то читал. Но как любит сниматься Казанков! Фотография почти на каждой странице: «Т. И. Казанков во время учебы в четырехклассном сельскохозяйственном училищем, «Т. И. Казанков в 1930 году», «Т. И. Казанков во время учебы на рабфаке», «Т. И. Казанков — член ВКПб, 1939 год»… А вот появляется и настоящая военная форма: «командир взвода».

— На каком фронте вы воевали? — робко спрашиваю я.

И получаю ответ:

— Партия поручила мне воспитание молодых командирских кадров.

— И это, кажется, Красная Звезда? — пытаюсь я разглядеть орден на фотографии.

— Ее зря не давали.

«…Великий советский народ разгромил фашистскую коричневую гидру и начал восстановление разрушенного хозяйства, и я, назначенный руководителем районного союза работников лесного хозяйства, не щадил своих сил…» И приложена фотография: Казанков на фоне штабеля бревен. «Я до глубины души понимал, что лес — основа социалистического строительства…» Но вот Казанков — инструктор райкома партии, и фотографии важно восседающего за столом Тимофея Ивановича сопутствуют слова: «Партийная работа является основой основ воспитания трудящихся масс в пору строительства коммунизма, и с полным сознанием всей громадной серьезности этого великого дела…»

— Инструктором вы работали два года?

— Да.

— И директором Заготживсырья?

— Да, два года работал директором Заготживсырья.

— Потом — судебным исполнителем?

— Да, — вскрикивает Казанков пронзительным голосом. — Партия посылала меня на самые трудные участки, и я нигде не подводил.

В самом деле, к биографии есть «Приложение»: грамоты и благодарности, вплоть до выписки из приказа по республиканской конторе «Союзпечати» за активное распространение лотерейных билетов.

Я молчу. Я чувствую, что и в самом деле подавлен всеми этими общими фразами об основах и выписках из приказов, а впереди еще «Переписка Т. И. Казанкова с общественными и советскими учреждениями и организациями, редакциями газет и журналов и с частными лицами». Но читать все эти бумаги у меня уже нет сил. Может быть, говорю я, мне лучше взять «личное дело» и вечером все это внимательно почитать?

— Ни в коем случае! — И Казанков отбирает у меня всю папку. Он крепко держит ее в сухих цепких пальцах и с откровенной ненавистью глядит на меня. — Я все понял — тебя подослал Владимиров, вы хотите покончить со мной, но у вас ничего не выйдет!

— Меня никто не подсылал. Я секретарь партийной организации, в которой вы числитесь.

Казанков морщится в откровенном презрении, но я спокойно говорю:

— И вот хотелось бы знать, о чем вы сейчас хлопочете. Может быть, я могу вам чем-то помочь?

— Помочь? — изумляется Казанков.

— Да, если вы считаете себя в чем-то обделенным. Или кто обидел вас? Во всем можно разобраться.

— Разобраться?..

Я вижу на изможденном желтом лице Казанкова трудную думу, мне становится даже как-то жалко его. Может быть, все дело в том, что он не очень здоров и ему стоит просто-напросто полечиться, съездить в какой-нибудь санаторий? Я знаю людей, у которых всякую желчь и злобу снимает один месяц жизни на хорошем курорте. У них как бы открываются глаза, появляется ясная и определенная цель, они знают уже, к чему стремиться, и как легко и приятно бывает работать с таким человеком! Он уже понимает тебя с полуслова, он мыслит трезво и широко, потому что расширяется его кругозор от общения с людьми, вкушающими блага жизни. И я опять спросил, о чем он сейчас хлопочет. И кивнул при этом на машинку.

— Я не хлопочу, я требую! — возвысил он голос.

— Что, если не секрет?

— Справедливости требую.

— В каком смысле?

— В смысле пенсии.

Вот оно что! Вот к чему сводится смысл этого «личного дела» со всей этой демагогией и пристегиванием своей персоны к «великим революционным событиям» и «основам». Но так прямо все не выскажешь, и я начинаю ему толковать, что он получает почетную именную пенсию, какую редкие люди получают в нашем районе. Но Казанков нетерпеливо перебивает меня.

— А почему Сергееву дают сто двадцать рублей? За что? За то, что он во время войны, когда весь народ сражался на фронтах, отсиживался в тайге? За это, я вас спрашиваю?!

— Ну, во-первых, не по своей воле он был в тайге, — говорю я, — а во-вторых, лес, как вы пишете, основа, он очень был нужен и тогда…

— Ах, вот как вы запели! — Казанков вскакивает и начинает бегать по комнате. — Я в тринадцать лет возил из Казани революционные листовки и распространял их в чувашских деревнях с риском для жизни, я всю свою жизнь проработал там, куда посылала меня партия, я не щадил своих сил и здоровья, а теперь вы меня втаптываете в грязь! Нет, не выйдет у вас, так и передайте своему Владимирову — не выйдет!

Я понимаю теперь окончательно, что спорить бесполезно, я говорю:

— Давайте поговорим об этом на следующем партийном собрании, я думаю…

— Знаю я ваши собрания! Это мое личное дело, и я найду управу на вашего Владимирова и на весь его райком! — И взгляд его, брошенный на машинку, полон нежности и гордости.

— Но вы состоите в партийной организации колхоза «Серп», и я как секретарь…

— Ты! Да я не таких сопляков сваливал! Ты еще не знаешь Казанкова! Я в тринадцать лет уже занимался революционной пропагандой! Я!..

Его пальцы летают перед моим лицом, он вот-вот вцепится мне в пиджак, и я пячусь к двери. Но успеваю все-таки сказать:

— На следующем собрании мы будем разбирать ваше персональное дело, прошу явиться! — и захлопываю дверь.

Когда я опять прохожу мимо дома Сергеева, его жена окликает меня из палисадника и сочувственно, улыбается и качает головой. Вид, должно быть, у меня и в самом деле странный. Я спрашиваю, не вернулся ли Гордей Порфирьевич. Нет, не вернулся. Тогда я спрашиваю, есть ли у Казанкова жена. Да, есть, но и она уехала со всеми в лес за желудями. В моих ушах еще раздается визг Казанкова: «Да я не таких сопляков сваливал!..» И я даже оглядываюсь назад — уж не гонится ли он за мной.

— А на Гордея сколько бумаг написал, сколько бумаг, господи!.. — вздыхает женщина. — А теперь вот на машинке с утра до вечера долбит и долбит, как дятел. А чего — никто не знает, — добавляет она, и я замечаю в глазах ее какой-то затаенный страх.

— Ничего, разберемся, — говорю я бодро и опять оглядываюсь. Зачем и сам не знаю. — Извините, я не спросил, как вас зовут.

— Дарья… — отвечает она. — Дарья Александровна. Да вы, может, зайдете?

— Спасибо, в другой раз. А не скажете ли вы, Дарья Александровна, как Гордей Порфирьевич отзывается о намерении колхозников перейти на трудодни?

Конечно, вопрос выскочил у меня как-то произвольно, не надо было мне у нее спрашивать об этом, не надо. Но вполне я понял это уже потом, когда шел по дороге. Нехорошо получилось. Дарья Александровна смутилась, опустила глаза.

— Об этом уж вам лучше с самим Гордеем поговорить, — сказала она. И я понял, я очень ясно понял, что и у самого Гордея Порфирьевича не будет на мой вопрос односложного ответа, нет, нет, не будет. Это меня сильно озадачило.

Вот тебе и Тюлеккасы, вот тебе покой и тишина!..

8

Куда приятнее иметь дело с работающей сельской интеллигенцией, например, с учителями. Большинство из них уже пожилые, прижились в Кабыре, обосновались навечно, и по внешнему виду их трудно и отличить от прочих жителей деревни. Это только вот сейчас они приодеты, потому что пришли по моей просьбе сразу после уроков. И три молодые девушки, только нынче приехавшие учительствовать в Кабыр, да наш колхозный инженер Вадим Сынчуков выделяются среди них как цветы на осеннем лугу.

Из разных партийных журналов я заранее выписал более сорока тем для лекций: выбирайте по вкусу. И еще сказал: а кто пожелает, кто не поленится, может взять и две темы. Ведь кто, как не мы, представители интеллигенции, должны в первую очередь позаботиться о культурном уровне своих односельчан? А насколько он высок, этот культурный уровень? Нет, для того чтобы это узнать, не обязательно идти в библиотеку и просматривать абонементные карточки, нет, не обязательно. Стоит полчаса постоять возле Дома культуры и послушать, о чем говорит молодежь, какие песни поет. А сколько грубости, пошлости в отношениях между молодыми людьми! И если бы это была преднамеренная какая-нибудь пошлость и грубость, нет! Она от невежества. Так неужели мы, интеллигенты, можем спокойно жить, хладнокровно выполнять свои служебные обязанности, когда вокруг нас бродят в потемках невежества десятки, сотни молодых кабырцев? Неужели мы забыли о высоком назначении интеллигента на селе? Неужели мы забыли о высоком долге коммуниста?

Вот так я сказал. Я так разволновался, пока говорил, что у меня дрожали руки, и я даже зачем-то постучал по графину, хотя никакого шума в кабинете и не было. Правда, я тут же налил в стакан воды, отпил, а потом сказал, что вот есть темы для лекций, выбирайте по вкусу, а кто пожелает, может взять и две темы.

Я видел, однако, что пожилые учителя как-то смутились и слушали темы лекций невнимательно, они как будто о чем-то глубоко задумались. Зато молодежь быстро отозвалась: наш агроном Григорий Ефремович и его жена Роза Александровна, зоотехник, сказали, что они руководят кружками в системе партийного просвещения и просят их отпустить: одному надо проверить, как отбирают семенной картофель, а Розе Александровне надо обязательно закончить обмерку ометов.

— Обязательно сегодня? — спросил я.

— Но ведь мы выполняем общественные поручения, — сказал Григорий Ефимович обидчиво. — Или вы считаете, что этого мало?

Признаться, я очень надеялся, что он поддержит меня в разговоре о долге интеллигенции, о культурном уровне нашей кабырской молодежи, но он как будто и не слышал, о чем я говорил. Мне стало очень досадно, я пожал плечами и сказал, что уж если им так нужно надзирать за отбором семенного картофеля, они могут идти.

— Нужно не мне, а колхозу, — зло сказал агроном.

— А как же я к завтрашнему дню закрою наряды, если сегодня не сделаю обмерку ометов? — с вызовом спросила Роза Александровна.

И они ушли.

Но выручил меня Вадим Сынчуков, на которого, признаться, я меньше всего рассчитывал. Он вдруг напустился на учителей. Все дело в том, сказал он, что молодежь в Кабыре не получает никаких научно-технических знаний, тогда как весь мир только этими знаниями и живет! Откройте любую газету, любой журнал. Кто на первом месте? Машина, трактор, автомобиль — самый великолепный итог человеческого ума. Но взять и с другой стороны. Десятки, сотни веков человек двигал прогресс своим физическим трудом, тяжелым и непроизводительным, а теперь он заставил трудиться машину, механизм, и вот результат — цивилизация за последние годы шагнула на столько вперед, насколько она не шагала за целый иной век! Так разве за одно это человек не может быть неблагодарным машине?! Но у нас в Кабыре, к сожалению, об этих вопросах века и слыхом не слыхать. А почему? А потому, что вы, учителя, не учите детей любить технику, и я это знаю по себе, ведь я заканчивал именно кабырскую школу. И вообще… Во всей школе у вас всего четыре мужчины, да и те преподают биологию, историю, рисование и физкультуру, а все технические науки отданы женщинам. Даже учительница по труду учит мальчишек вышиванию. И вот результат — все ваши выпускники идут в библиотекари, в учителя, и даже ребята шарахаются от трактора как от пугала. И вот получается, что в колхозах нет трактористов, нет шоферов, нет механиков. Но это еще полбеды. Неправильной ориентацией в проблемах современности калечатся судьбы молодых людей. Десятиклассник выходит из стен нашей школы слепой, как кутенок, он вынужден сам ощупью находить верную дорогу, тратить годы жизни на поиски своего призвания, а это всегда сказывается и на его культурном уровне.

— Значит, во всем виноваты учителя? — перебил горячую речь Вадима директор школы Цветков.

Вадим усмехнулся, дернул плечами и сказал:

— Я пока этого не говорил.

Но всем было понятно, что он именно учителей во всем и винит.

— Но ты-то сам выпускник нашей школы! — не сдавался директор, однако лицо его покрылось красными пятнами.

— Мне просто повезло, вот и все, — спокойно ответил Вадим.

Тут я вмешался.

— Что вы можете предложить по существу вопроса?

— По существу вопроса я могу предложить прочитать лекцию в школе о научно-техническом прогрессе на селе, но первую лекцию я бы хотел прочитать для учителей, если, конечно, они не возражают.

Плохо скрытое ехидство опять звучало в его словах.

— В самом деле, это очень интересно, — поспешил я сказать. — И не только учителя придут вас послушать, но и все служащие Кабыра. Лично я в этом вопросе тоже профан. — И я видел, как воспряли учителя мои, а учительница русского языка и литературы Ирина Степановна взглянула на меня с такой материнской любовью, что впору было прослезиться. Она же первая и вызвалась подготовить лекцию о Пушкине.

— Или о Лермонтове, — добавила она и обвела всех взглядом, точно ждала подсказки.

— Для начала можно о Пушкине, — решил директор.

Вот так общими усилиями мы и распределили с десяток тем, хотя кое-кто и ссылался на занятость, на то, что очень много времени уходит на проверку тетрадей.

— Да и свое хозяйство большое, — подшучивал распалившийся Вадим под одобрительные, восхищенные взгляды молодых учительниц. — Две свиньи, корова, сорок гусей!..

— И это надо, без этого нельзя в деревне, — вставал я на защиту.

Когда определили и сроки, когда я записал эти сроки, то в моем кабинете словно просветлело. Никто уже не спорил, не пререкался, у всех как будто упала гора с плеч, или точно мы все вышли из густого тумана и увидели знакомые дали и поняли, что идем правильно. Может быть, это только я так ощущал эту минуту, однако ведь и никто из них не спешил подняться и уйти, хотя их ждали все те же непроверенные тетради, свои дети, свое хозяйство. Какая-то светлая минута, честное слово. Я еще никогда не испытывал такого радостного настроения. Мне даже казалось, что вот стоит мне сегодня вечером прийти домой, взять лист бумаги, написать название лекции, которую я сам себе определил — «Любовь и дружба», как она тут же будет готова, и я могу читать ее завтра же в Доме культуры при полном зале. Да, «Любовь и дружба»! Конечно, можно взять у Красавцева уже готовую лекцию: «Лебединая песня сердца», «горящий факел своей любви…» Нет, увольте, я найду другие слова, пусть они будут попроще, но они будут живыми, понятными. Я скажу такие слова, которых не говорил еще никто.

9

Нет, я не могу откладывать работу над лекцией, и когда Генка за чаем пускается в рассуждения о том, почему он не хочет поступать в институт, — после института, дескать, обязательно надо быть руководителем, а он не желает, нет, он хочет быть свободным, хочет высказывать всем в глаза свои мнения, да, только свои мнения, и потому он до конца жизни останется простым рабочим, простым колхозником, вот так! — я не поддерживаю этой беседы. И вообще сегодня меня раздражает Генкина привычка все сводить к спору, всех обращать в свою веру. И я молчу. В конце концов каждый живет согласно своим убеждениям, и если в этом находит счастье, то очень хорошо. Пусть будет больше счастливых люден. Но при всей разнице характеров и привычек, в людях все-таки больше одинакового. Разве это не выражается во взглядах на материальные ценности? Тут не надо много доказывать, масло лучше маргарина — это очевидно, хотя, конечно, один человек из сотни и может отдать предпочтение маргарину. Точно так же и в мире ценностей духовных. Кто скажет, что зло лучше добра? Никто этого не скажет, никто не хочет, чтобы в жизни торжествовало зло. Все дело в том, чтобы каждый человек в меру своих сил старался делать добро и не делать зла… Вот об этом я думаю, пока Генка толкует о свободе, которой обладает простой рабочий, а не имеет руководитель, и мне не терпится поскорей сесть за бумагу и записать свои мысли.

И вот наконец-то Генка умолкает, он наливает очередной стакан чаю, а я встаю и ухожу к себе, прямо с недопитым стаканом чая ухожу.

Итак, «Любовь и дружба». Одно такое название лекции привлечет молодежь, как уличный фонарь ночных бабочек! И я несколько раз подчеркиваю заглавие, а потом еще обвожу рамочкой. Потом я с минуту сосредоточенно думаю и пишу: «Дружба должна быть крепка, как сталь, чтобы ее не смогли разбить никакие житейские беды и трудности. Пусть она будет как скала: чем сильнее бьются об нее волны, чем сильнее терзают ее, тем чище, крепче становится она!» Так, что же получилось? Как сталь… как скала… Нет, вроде что-то не то. «Лебединая песня сердца…» Но я вовсе не хочу состязаться с Красавцевым. Нет, так не пойдет. Почему это — «должна быть»? Что это за поучения? И в самом деле, дурак любит учить. И я комкаю листок, я мну его в кулаке и бросаю на пол. И куда же делись те самые мысли, которые разрывали меня несколько минут назад? Я тупо смотрю на белый лист бумаги, потом опять пишу «Любовь и дружба» и подчеркиваю заглавие. Потом еще раз. И вот уже рамочка. «Дружба должна быть…» Нет, надо отказаться от этого назидательного тона. Чему я могу учить? Ничему я не могу научить. Красавцеву легче, у него большой жизненный опыт, он многое видел, много пережил, а ты?.. Я закрываю глаза и думаю… думаю о Наде. Нет, я ни о чем не думаю, я просто вспоминаю ее глаза, еле заметные ямочки на щеках, да, ямочки… Я вижу их так ясно, будто Надя вот тут, рядом, я даже слышу ее дыхание, я слышу: «Саша, я шесть лет ждала…» Но странно, будто Саша вовсе и не я, а какой-то другой парень, парень из чувашской деревни Хыркасы. Но я очень хорошо знаю его, этого Саньку из Хыркасов, знаю, как он жил, о чем думал, о чем мечтал, все, все знаю, знаю даже его краткую, но такую горячую любовь к Доярке Лене. Но тогда Саньке шел уже двадцать первый год, когда он приехал в Хыркасы после службы в армии. Нет, когда он приехал и стал работать в колхозе зоотехником, — ведь он закончил техникум, первая девушка, с какой он познакомился, была Надя, да, Надя, она как раз тогда приехала на каникулы из Чебоксар, на зимние каникулы. Впрочем, я вру, они ведь и раньше были знакомы, ведь они жили в одной деревне, их дома стояли напротив, только перейти улицу, но какое дело тогда было Саньке до девчонки Надьки? Ему не было до нее никакого дела. Но тут приехала на каникулы вовсе не девчонка Надька, а студентка из Чебоксар, да, студентка, дочь Ивана Николаевича, Надежда Ивановна! «Саня, тебе надо обязательно учиться. Почему бы тебе не поступить в сельскохозяйственный институт?» — «В Чебоксарах?» — «Конечно, вместе бы учились!..» Неужели это вылетело у нее случайно? Шесть лет… Не с того ли зимнего вечера отсчитываются эти шесть лет? Но Санька и не знал об этом. А если бы знал, то дал ли бы он уговорить себя председателю поступить на заочное отделение? «Мы тебя учили, мы на тебя надеялись, а ты хочешь все бросить?.. Колхоз и так еле держится на ногах, кто к нам приедет работать, если свои уезжают?..» В словах председателя было столько отчаяния, что Санька уже и не колебался в выборе. Но разве знал он тогда, что Надя уже ждет его в Чебоксарах? Нет, не знал, а письма… Письма были полушутливы и непонятны Саньке: «Видно, из-за какой-нибудь доярочки ты остался в деревне?..» А он отвечал на полном серьезе почти словами председателя, рассуждал о важности для колхоза племенного стада, проблемой которого он теперь занят. «Знаем, знаем мы эту работу!..» — «Нет, Надя, ты пойми меня правильно, я от тебя ничего не скрываю, я считаю тебя своим лучшим другом…» Но ведь тогда он уже скрывал от нее, как, впрочем, пытался скрывать и от себя самого. Эх, Санька, Санька! Ты скрывал от себя, но в деревне уже поговаривали кое о чем, да, поговаривали. Да и был ли для доярки Лены, первой красавицы и хохотушки, более достойный парень, чем ты, Санька? Но скоро и скрывать уже было нечего. И ты даже не заметил, как перестали приходить к тебе письма от твоего «лучшего друга», нет, не заметил. Тебе же было не до писем уже. А учеба? Ты вспоминал о ней только накануне сессий, когда надо было ехать в Чебоксары. Но зато ты не пропустил ни одного фильма, ни одних танцев в клубе, ведь Лена очень любила танцевать. У тебя кружилась голова от счастья, у тебя темнело в глазах от быстрых, горячих губ Лены. И уже вся деревня ждала развязки, да, ждала свадьбы вашей. И ты ждал, и не скрывай этого, не скрывай! Но вот как снег на голову, как гром среди ясного неба, явился в Хыркасы из далекого Свердловска Кулькка Спиридонов, твой однокашник, Санька, да, твой однокашник и товарищ. И оказалось, что, пока ты был в армии, у Кулькки Спиридонова с Леной была «любовь», да не такая, как у тебя, нет, не такая! «Видишь ли, Санька, как друг, я должен сказать тебе, что мы жили с Леной, как муж и жена». Как друг он сказал, как друг, вот и все! «Но я не хочу вам мешать, если у вас любовь». Он не хочет вам мешать, Кулькка Спиридонов, твой друг, он не хочет мешать!.. Но почему Лена молчала? Как же так, Лена? «Что — как?» Но разве она не понимает? Почему она вынуждает произносить Саньку эти черные, страшные слова о Кулькке, о том, что у них было? «Но какое тебе дело, что у меня с кем-то было? Если ты любишь меня, а я люблю тебя, зачем нам вспоминать еще о ком-то? Ведь у тебя была эта… Надька! Но я не вспоминаю ее». Но ведь Надя — другое дело, мы просто были друзьями… «Кулькка тоже был моим другом!» И заливается Лена таким веселым, таким беззаботным смехом, точно ее щекочут. Как Санька пережил эту минуту, он не знает, не помнит. И как у него не разорвалось сердце, когда он случайно вечером увидел Лену с Кульккой, он тоже не знает. И что бы было, если бы зоотехник Санька, студент-заочник, не вынужден был уехать на зимнюю сессию? Правда, уезжая, он уже как бы прощался с Леной, прощался навсегда, но и не верил, потому что предчувствие прощания уже мутило его разум. Оно и обнаружилось — два «хвоста» привез он с сессии! А приехал он — смешно и горько сказать! — как раз в день свадьбы Лены. Да, Лена, недавняя его невеста, праздновала свадьбу, а женихом был Кулькка Спиридонов, да, Кулькка, его Друг, его школьный товарищ. Что делается на этом свете, что делается!.. И никто не пожалеет Саньку, нет, не пожалеет. Наоборот, все Хыркасы смеются над зоотехником Санькой, все смеются: какую девушку упустил! Но что они знают, эти Хыркасы, что они понимают в Санькиной любви… Нет, не нужна Саньке такая любовь, не нужна! Да он и не любил вовсе Лену. Ну, нельзя сказать, что совсем не любил… Они с Леной очень разные люди, Да, слишком разные, они никогда не думали одинаково, ни об одной картине у них не было одинакового мнения, ни об одной, а сколько они пересмотрели этих картин! Ничем бы хорошим это все равно не кончилось. Любовь у парня с девушкой тогда крепкая, когда они думают одинаково, когда мечты у них одинаковые, да и характеры одинаковые тоже. А тут: «Какое тебе дело, что у меня с кем-то было?..» Нет, Надя бы так не сказала, она никогда не скажет: «Какое тебе дело…» Она, конечно, знала всю Санькину историю, но ведь ни разу ни словом, ни намеком не вспомнила, не укорила. Правда, Санька тогда считал, что в сердце у него один пепел, что он уже никогда и никого не полюбит. Он тогда упивался стихотворениями Есенина:

Кто любил, уж тот любить не сможет,

Кто сгорел, того не подожжешь…

И казалось, что это как раз про него написано.

Но время шло, стихи Есенина вспоминались все реже, а Лена — все спокойнее, без горя и досады, уже иные заботы волновали Саньку, нет, не Саньку, а уже Александра Васильевича, ведь после успешного окончания пятого курса он уже работал в райкоме инструктором, и когда Красавцев рассуждал о лебединой песне любви, он только скептически улыбался.

А Надя между тем окончила институт и приехала работать в Хыркасы, да, в свои родные Хыркасы, в школу. И не встретиться они, конечно, не могли, и вот встретились, как старые друзья встретились, да, как старые друзья. И всякие шутки, разумеется, как это водится при встрече: не женился ли, не вышла ли замуж за городского инженера, как они постарели, чего уж теперь…

— Старуха, мне ведь уже двадцать три!..

— Ой, ой, как много! Скоро на пенсию!..

И на его пытливые (отчего бы вдруг?) вопросы, не ждет ли ее кто-нибудь в Чебоксарах, не сохнет ли в ожидании, так же шутливо ответила:

— Нет, он, судя по всему, не сохнет, да я вот сохну…

— А что так?

— Да не любит он меня…

— А кто он? — И сам почувствовал, как вдруг тревожный холодок повеял на сердце.

— Так, — ответила Надя сухо. — Человек, так себе человек, ничего… — И, засмеявшись, добавила, взглянув ему прямо в глаза — Из года в год умнеет.

И больше ни слова! На все его вопросы, учится ли этог человек, работает ли уже, только пожимала плечами да посмеивалась.

И кажется, какое бы ему, Александру Васильевичу, дело до Нади и до того «человека», но погрустнел, поугрюмел, уже старался обходить Хыркасы, уже к матери наведывался поспешно, по пути, не оставался даже ночевать, оправдываясь недосугом, делами. А на самом деле? На самом деле просто боялся почему-то встретиться с Надей, встретиться со своим «старым другом». Зачем без толку мешать любящему человеку? Не надо мешать любящему человеку, Александр Васильевич, вы уже не мальчик, да, не мальчик, не Санька… Так он говорил себе всякий раз, когда шел по дороге из родных Хыркасов и постоянно оглядывался. Зачем оглядывался? Неужели ждал, что кто-то идет за тобой?.. Признайся, ты ждал, ты даже искал случайной встречи и боялся ее. И дождался? Да, дождался, но это не твоя заслуга, нет, не твоя, ты оказался для этого очень робким, вот и все, очень робким, товарищ инструктор. И если бы не решительность Нади! Только сильная, чистая любовь способна на такую решительность, да, только сильная и чистая любовь!.. Иначе зачем бы ей знать, когда у тебя сессия в институте, когда у тебя экзамены?!

— Здравствуй, студент!.. — А сама смущается, глаза блестят. — Дай, думаю, навещу студента…

Вот так, товарищ инструктор, вот так! Ты, конечно, обалдело глядел на нее, ты, конечно, засуетился, предлагая Наде сесть, ты даже порывался бежать за конфетами в магазин. Да, ты ничего лучше и не мог придумать, как конфеты, какие-нибудь ириски «Золотой ключик».

— Ну, если ты сдал экзамен, да еще на пятерку, можно и отдохнуть, правда?

— Можно, — сказал ты. — Конечно, можно… — А у самого уже вертелась мысль спросить про того человека, про того, который умнеет год от году, — ведь Надя приехала в Чебоксары ради него, а к тебе зашла просто так, да, просто так, навестить…

— А давай поедем за Волгу, такой чудесный день!

— Поедем давай…

— Я ведь приехала сюда в отпуск, отдыхаю в Кувшинке, — сказала она, когда вы уже ехали на речном трамвайчике через Волгу. — Скоро и домой…

Потом вы бродили до самого вечера по синим ольшаникам, продирались через густой орешник, собирали на лица паутину в знойных ельниках, топтали мяту на лесных полянах, и ты поражался, откуда Надя знает каждую травинку, каждый цветок, ведь ты даже забыл, что она биолог. Ну, ты забыл не только это, ты забыл наконец-то и про «того человека»! Да и как не забыть!

— Угадай, что за цветок?

— Который?

— Вот этот, синенький… — А глаза смотрят на тебя так, что у тебя заходится сердце, да, заходится сердце, Александр Васильевич, и ты обнимаешь ее за плечи, ты чувствуешь на своей шее сладкое кольцо ее легких рук, ты слышишь:

— Саша, я шесть лет ждала…

И кажется ему, что и он ждал этой минуты шесть лет. Да, он ошибался, он чуть было не погубил себя, но только Надина терпеливая любовь спасла его, и вот они счастливы, счастливы по-настоящему и навечно…

Я перестаю писать. Я откидываюсь на спинку стула и сижу так. Я чувствую, что глаза у меня мокрые, но я счастлив, все во мне ликует, а сердце бухает, как колокол!..

Кто любил, уж тот любить не сможет…

Нет, не прав ты, поэт Есенин, не прав. Ты написал свое стихотворение в минуту отчаяния, а она бывает в жизни каждого человека, она была и у меня, но вот она прошла, я люблю, и вот я счастлив, и нет никого на свете счастливее меня.

Мало-помалу я успокаиваюсь и думаю так: в лекции Саньку можно обозначить буквой «С», Надю «Н», а Лену — «Л». Разве эта история не доказывает?.. Что же она доказывает? Странно, мне только что казалось, что она что-то доказывает, что-то такое важное, а только приготовился записать, все пропало. Странно. Но я не отступаюсь, я напрягаю память, сосредоточиваю внимание, и вот я пишу: «Пусть любовь никогда не будет слепой, пусть она всегда будет зрячей, пусть девушки не гонятся за легким успехом, за минутным наслаждением, за мнимым счастьем…» Стоп, говорю я себе. Что это за нравоучения? Кто я такой, чтобы изрекать с трибуны эти «пусть»?..

Четвертый, однако, час. Я чувствую, как устал, веки мои уже слипаются, история Саньки мне не кажется уже такой прекрасной и поучительной… Не взять ли в самом деле лекцию у Красавцева? Нет, не читать ее, но взять за основу, думаю я уже в постели. Да, за основу… Ну, примеры, конечно, свои привести, можно даже поискать и в Кабыре, порасспрашивать, а взять только общую часть… общую часть… «Горящий факел своей любви…» Разве это так уж и плохо? Нет, это совсем не плохо, слова сильные, яркие… «Горящий факел…» И я засыпаю, воображая почему-то Надю, идущую с горящим факелом в руке.

10

Первый иней на траве, первый ледок на дорогах… И когда я иду в контору, у меня одна мысль: как хорошо, что закончили в колхозе уборку картофеля и свеклы! И рябины в это утро по-особенному красны — яростно, торжественно, я гляжу на них и тоже думаю про картошку, про свеклу. Я рад, хотя отлично понимаю, что моей заслуги в том, что колхоз выполнил план, что до холодов убрана картошка и свекла, очень мало. Ну что же, я рад за колхозников «Серпа», рад за Бардасова. В конце концов теперь я с «Серном» одно целое и готов разделить не только радость — ведь будет и другая осень, придет время другому урожаю, а работа на него начинается уже сейчас. Вчера, например, было у нас правление, и между Бардасовым и старшим бухгалтером Михаилом Петровичем вышло несогласие. Решался вопрос об экономисте: Бардасов предложил принять на работу Нину Карликову, которая закончила институт и служит теперь в райфо, и хотя ее не хотят отпускать, но «мы нажмем через райком». С тем, что экономист колхозу нужен, Михаил Петрович согласен: дел очень много, тем более сейчас, когда бригады и фермы надо переводить на хозрасчет, но… но сколько вы собираетесь ей платить?

— Ну, не меньше, чем она получает сейчас в райфо, — с заминкой отвечает Бардасов. — Я думаю…

— Это как понимать? — вскидывается Михаил Петрович. — Это больше, чем получает старший бухгалтер колхоза?

— Я думаю, это будет наравне со старшим бухгалтером, — тихо и вроде как бы робко замечает Бардасов.

Пауза. Напряженная пауза. Все смотрят на Михаила Петровича и ждут, что он скажет. И он говорит с непреклонной строгостью:

— Я возражаю! Я категорически возражаю! Мы еще не знаем, что за работник эта Карликова и насколько она будет полезна колхозу, а уже кладем ей зарплату, которую у нас получает один только председатель. Я считаю это разбазариванием колхозных средств, и я категорически возражаю!

— Но в райфо считают…

— До райфо нам нет никакого дела, у нас другая специфика!

Я вижу, что единодушие членов правления сильно поколебалось. В самом деле, никто из них не получает такой зарплаты, которую председатель собирается дать какому-то экономисту, какой-то девчонке, только что закончившей институт. Кроме того, работали и без экономиста, и не плохо работали, план выполнили. И еще я читаю на лицах бригадиров, на лицах заведующих фермами: выходит, что нас, председатель, ты ни во что не ставишь, тогда как девчонку, какую-то девчонку!..

— Поймите, товарищи, экономист очень нужен колхозу, — убеждает дальше Бардасов. Он не спешит выносить вопрос на голосование, он понимает, что не пришла его минута, что все еще зыбко, и вот убеждает, он говорит о том, что и в колхозе «Победа» взяли экономиста, что и время сейчас такое, что нужно и вперед все рассчитать, и финансовый план толковый составить, а кто у нас его составит так, чтобы по три раза не возвращали его из района? И такой специалист оправдает свою зарплату, он, председатель, в этом уверен.

Но стоит на своем и Михаил Петрович. Ради того, чтобы сохранить колхозу две тысячи рублей в год, он готов работать не восемь, а десять, двенадцать часов в сутки. Он готов десять раз переделать и промфинплан, чтобы сохранить колхозу «Серп» эти две тысячи рублей! И это предложение бухгалтера нравится правленцам гораздо больше. Тогда Бардасов говорит:

— Ну, хорошо, товарищи, я с вами согласен. Но вот хотелось бы послушать мнение Александра Васильевича. Человек он хоть и молодой, но бывалый, работал в райкоме, знает колхозы, сам специалист, прекрасно понимает потребности времени… — И выдает мне такую характеристику, таким мудрецом меня рекомендует, что у меня краснеют уши. И это производит сильное действие на правленцев — я замечаю на себе красноречивые взгляды, я понимаю, что теперь выбор зависит от меня. И мне ничего не остается делать, как говорить, и я говорю в пользу экономиста, говорю о необходимости экономиста нашему идущему в рост колхозу.

— Все зависит от эффективного использования наших капиталов, — говорю я. — Современная экономическая политика может быть тогда успешной, когда экономика хозяйства гибка, когда колхоз может пойти даже на определенный финансовый риск во взаимоотношениях с банками и другими финансовыми организациями, и тут без знающего, грамотного специалиста очень сложно…

И я вижу, что все мои не очень-то, может быть, и верные, но «умные» формулировки производят действие} Бардасов едва сдерживает довольную улыбку, лицо Михаила Петровича принимает сосредоточенное выражение глубоко и внезапно озадаченного чем-то трудным человека, а бригадиры согласно кивают: так, так… И Бардасов не может не упустить этой минуты, он говорит тоном человека, которому в конце концов безразлично, как решит правление:

— Ну что же, проголосуем, товарищи? Поступило два предложения.

Проголосовали не единогласно, нет, не единогласно, однако Нину Карликову на работу в колхоз приняли с окладом в сто шестьдесят рублей.

— Кстати, она ждет, позовите-ка ее.

И когда довольно смело входит высокая, с красивой, короткой прической девушка, краснощекая, с черными высокими бровями, Бардасов говорит:

— Вот Нина Федоровна, прошу любить и жаловать. Да ведь вы все ее хорошо знаете, она кабырская, родной человек колхозу.

И только один Михаил Петрович упорно отводит глаза в сторону.

— Мы все решили, Нина Федоровна, оклад у вас остается прежний, так что вы сегодня же и пишите заявление…

Так вот, если говорить о моей пользе, о пользе секретаря парткома. Дело с экономистом могло бы принять затяжной, склочный характер, колхоз бы сэкономил по милости прижимистого Михаила Петровича копейки, а потерял бы — я в этом уверен — куда большие капиталы: чтобы зажечь лампу, не стоит экономить спичку. Но бухгалтеры старой закалки не всегда это хорошо понимают. Конечно, не для себя они хлопочут о каждой копейке, не для своего кармана, это понятно, однако сейчас такое время, что должен работать каждый рубль. И он работает только тогда, когда не просто лежит в кассе, «о когда на него строят, покупают, не боятся деньги перебрасывать из статьи в статью. Я, например, знаю один колхоз, где на средства, идущие только по статье «капитальный ремонт», сделано несколько капитальных строений, и сделано так, что ни одна ревизия не придерется. Но для этого руководители должны рисковать. Вообще финансовая политика хозяйств — дело для меня темное, но я точно знаю одно: делаться она должна честными, чистыми руками и делаться смело. Иначе нашим колхозам никогда не вылезти из нужды и нехваток, не вылезти из-под дырявых крыш на фермах, из грязи на дорогах. И вот этим намерениям Бардасова я должен способствовать, пусть и к неудовольствию Михаила Петровича.

fia правлении еще один денежный вопрос разбирался — повысить зарплату электрику Воронцову, потому что «руки у него золотые, а голова серебряная», как сказал Бардасов и добавил:

— Раньше мы электромоторы в Чебоксары ремонтировать возили, а теперь с ними и заботы не знаем, на фермах всегда электричество, а значит, и вода, и коровы напоены. Итак, кто «за»?

«За» оказались все, и я, к слову сказать, порадовался за Графа, а когда вечером поздравил его с «повышением», он не смог скрыть довольной, какой-то даже по-ребячески простодушной улыбки.

— Но это повышение не отнимает ли у тебя немножко свободы, которой ты так дорожишь?

— Нет, — сказал он, и улыбки на его лице как не бывало — передо мной был прежний Граф, упрямый и резкий. — Свободу отнимают только поощрения за мнимые достоинства, а моя работа вся на виду у людей. Надеюсь, на правлении не было спору о моей прибавке этих несчастных двадцати рублей?

Я сказал, что нет, спору не было, и он, хмыкнув довольно, продолжал чтение очередной книги. Сегодня он не ввязывался в спор, не начинал никаких разговоров, и я подумал, что с ним что-то случилось.

— Сегодня на правлении приняли на работу в совхоз одну девушку, — сказал я. — Экономистом…

Он и бровью не повел.

— После института… Ну, из наших, из кабырских, ты ее, наверно, знаешь?

Он молчал.

— Очень красивая и, судя по всему, умница…

Я видел, что Генка уже не читает.

— Ты не знаешь, сестра она будет этому… ну, такой маленький, как его?..

— Нет, не сестра.

— Я тоже так подумал. Очень уж мало сходства, она такая высокая, красивая…

Тут Граф не выдержал — улыбка так и выперла, как он ни сдерживался, и рывком отвернулся к стенке.

— Просто однофамилица, — сказал он через минуту. — В Кабыре каждый четвертый Карликов.

Мне стало ясно, отчего так молчалив мой Граф. Ну что ж, какие бы слова ни говорил человек в пылу спора, каким бы он ни был оригинальным, но реальность, реальная жизнь всегда ведет его по кругам своим. Видно, Генка случайно встретился с Ниной и, как водится в таких случаях, разговорились, исподволь выведали друг от друга некие «тайны», обрадовались, что вот теперь они опять вместе в Кабыре, есть с кем перемолвиться словом, «а то ведь так, знаешь, скучно…» И вот Генке уже нет вовсе дела до того, что Нине не семнадцать, что ее уже не воспитаешь в своих взглядах — они у нее есть свои, однако в Генкиных мыслях полная гармония, да, полная гармония и покой. И даже сегодня утром, когда отправлялся на работу, все мурлыкал нехитрый мотивчик… Нет, я вовсе не хочу сказать, что сыграл какую-то важную роль ни в делах колхоза, выступив за прием на работу Нины Карликовой, ни в ее судьбе, ни тем более в судьбе Генки. Нет, я просто хочу оказать, что волей-неволей я уже участник жизни Кабыра, колхоза «Серп», вот и все. И только от моих качеств и способностей и моих принципов и знаний зависит, что я вношу в эту жизнь: очевидную пользу или добавляю напрасной суеты, добавляю в добрые дела добра или помогаю вольному и невольному злу. А это ведь так просто — способствовать злу. Например, можно не вмешиваться в спорные дела, не добиваться справедливости в решении запутанных, сложных вопросов. Или элементарно важничать, тешась чувством власти, своим положением — как же, парторг, одно из первых «лиц» в Кабыре! Не скажу, что я совершенно не ощущаю этого своего нового положения, ведь я еще никогда и нигде не был «одним из первых лиц». В своих родных Хыркасах я, хотя уже и зоотехник, был все-таки зачастую просто Санька, в райкоме — инструктор, то есть одна из спиц в колесе. А тут вот, в Кабыре, я — «лицо», Александр Васильевич, не иначе. Ко всему прочему в любом месте всегда находятся люди, кому приятно общение с «первыми лицами», а еще говорят — «головка». Таким человеком судьба меня уже наградила. Это директор школы Цветков. Он живет неподалеку от Графа, так что иногда мы вместе идем на работу, он — в школу, а я — в правление. Мне даже кажется, что Цветков иной раз нарочно поджидает меня, и когда я подхожу к его дому, он выходит из калитки уже с готовой сладенькой улыбкой привета на лице, долго жмет мне руку и как-то нехорошо, льстиво заглядывает в глаза. Он никогда еще не поинтересовался делами колхоза, а на мои вопросы о школе отвечает, что все там прекрасно, все хорошо, по успеваемости школа идет на первом месте в районе, а я гляжу на его чистое, пышущее здоровьем лицо, на белоснежный воротничок рубашки, и у меня такое впечатление, что в школе далеко не все так прекрасно, а сам он все утро чистился, брился и долго делал физзарядку, а о школе и не думал. И мне неприятно почему-то идти вместе с ним, и особенно неприятно, когда по другой стороне улицы спешит в школу Ирина Степановна с не в меру раздувшимся стареньким портфелем. Она как-то смущенно отворачивается, надеясь, должно быть, остаться незамеченной, потому что ей неловко и за свой портфель, и за стоптанные старенькие туфли. И когда я окликаю ее через улицу, она краснеет и кланяется и спешит дальше, словно боится, что я перейду к ней.

И вообще у меня с каждым днем знакомых прибавляется на этой улице, где я живу теперь.

— Тавтабусь, Сандро Васильевич, — говорят мне женщины и старухи от калиток, с крылечек, из дворов, и мне это приятно, потому что ведь они могли бы и не здороваться со мной, могли бы сделать вид, что не видели, не заметили, тем более что я-то их не знаю. Но в этом «тавтабусь» нет ни нарочитого, показного почтения к «лицу», ни желания быть замеченными «лицом», нет, есть просто утренний привет односельчанину, соседу по улице. Вот это-то мне и приятно. Эти люди надеются, что я не зря ем хлеб, не зря получаю деньги в кассе колхоза «Серп», да, они на это надеются.

Но сегодня весь Кабыр на своих огородах — убирают свою картошку. Сквозь сильно поредевшую листву яблонь и вишен за домами я замечаю на усадьбах людей с лопатами, мешки, наполовину заполненные картошкой, а кое-где горит и костерок — сизый пахучий дымок стелется низко над пожухлой ботвой… Где-то я читал, что вот на личных усадьбах, на таких, как у нас в Кабыре, а они по всей стране одинаковы, по всем колхозам и совхозам, выращивается чуть ли не больше половины всего картофеля, производимого у нас в государстве. Меня тогда изумила эта цифра. Трудно сравнивать обширные колхозные и совхозные плантации картофеля с этими вот маленькими участочками, но трудно не верить и статистике, и вот с тех пор я невольно все ищу какого-то объяснения этому факту, но, честно признаться, не нахожу его. Сколько мы бьемся в колхозах и совхозах с этой картошкой, сколько техники на этих плантациях работает — посадить, окучить два раза за лето, два-три раза обработать ядохимикатами, а потом собирать урожай, и тут нехватка людей, нехватка автомашин, и все это с хлопотами, с приказами, с руганью, с криком, с потерями, с громадными потерями того же картофеля!.. А тут все тихо, все как-то спокойно, точно и нет его, этого картофеля, но вот пожалуйста — больше половины!.. Что же это за труд такой, невидимый миру? Труд, о котором не говорят, не пишут? И что это за картофель, с которым нет никаких хлопот, никакого беспокойства? Какой-то невероятный картофель, честное слово, мифический какой-то, а между тем — больше половины! У меня тогда даже серьезный спор вышел с Красавцевым по этому поводу. Он сказал, что я слишком благодушно настроен по отношению к собственничеству. Сказать откровенно, мне не нравится и само это слово — собственничество, особенно в таком варианте: «отсталая психология крестьянского собственничества». Я не вижу ничего плохого в том, что личная усадьба колхозника ухожена, что на каких-то тридцати сотках у него и сад, и огород, и картошки он выращивает мешков тридцать — сорок, и сена пудов двадцать накашивает. Чего тут плохого или отсталого? Неужели было бы лучше, как того желает Красавцев, если бы вокруг крестьянского дома росли лопухи да крапива? Конечно, он тогда почаще ходил бы на наши лекции о любви и дружбе, но я несогласен, что при такой жизни крестьянин был бы духовно богаче, как уверяет Красавцев. Ведь человек теперь не прикован к земле, к одному месту, и если он живет в деревне, значит, ему нравится тут жить, нравится окапывать и ухаживать за яблонями, нравится возиться с пчелами, с огородом, нравится рябина под окошком, которую он посадил вовсе не для обогащения, а для «красы» и для клестов. Разве в этом нет признаков так называемого духовного богатства человека? Все дело в том, что человек обретает это духовное богатство через свой труд, да, через свой труд, через активное общение с землей! «И после этого он едет на базар и ломит такие цены, что страшно подступиться», — ехидно сказал Красавцев. Возможно, один из десяти и едет на базар, а то, что часто на базаре высокие цены, виноваты мы, потому что не умеем наладить государственную торговлю, не умеем хранить в целости то, что выращиваем на колхозных, на государственных полях, и высокая цена на базаре только отражает состояние государственной торговли, вот и все! Конечно, я, может быть, слишком горячился, но меня выводит из себя, когда на человека напяливают эту геометрию: огород — базар, базар — огород. Взять тот же Кабыр. Многие ли ездят на базар? — ведь до Чебоксар больше ста километров, а в районе и базара никакого по сути дела нет, так, смех какой-то: вытащит бабка ведро огурцов, простоит с ними до обеда да с тем и уйдет. Но не будь даже этого видимого стимула, не реального, а именно видимого, крестьянский бы труд очень много потерял. Вот и раньше ярмарки были. И каждый ехал на них как на праздник. Иному бедолаге и везти-то нечего, да все равно тащится с парой лаптей, с мешком кудели, и вот он стоит в ряду наравне с другими, стоит и чувствует себя равноправным участником праздника, хвалит свой товар, произведение рук своих. И вот эта же картошка теперь. Не в дым же она превращается, не врагу идет на пропитание, но самим же себе, нашим же людям. И только бы радоваться, что «производится ее больше половины», да и как производится, а не иронизировать по этому поводу — «собственнические настроения», «с такими взглядами мы никогда к коммунизму не придем». Придем! Но придем, если научимся работать, научимся думать, научимся уважать труд людей, считаться с людьми! А Красавцев в ответ с этаким снисхождением, как безнадежно больному: «Эх, молодость, молодость!..» Ну, бог с ним, с Красавцевым, пускай на здоровье читает свою лекцию о любви и дружбе, я никогда не возьму ее даже для примера. «Горящий факел любви»! Ничего себе пример! Уж как-нибудь обойдусь…

Но вот и контора. «Правление колхоза «Серп» — золотые буквы на черном фоне. Не хуже, чем у какой-ни-будь республиканской конторы. Да и гудит правление не хуже — я в коридоре уже слышу треск арифмометров, дробь пишущей машинки, телефонные звонки. Идет жизнь! А за дверью главбуха она просто кипит. Я слышу это по голосу Михаила Петровича, должно быть, он опять в конфликте с какой-то районной организацией.

— Тридцать процентов скидки?! Да у вас там есть ли штука, которую добрые люди называют совестью? — срывается на пронзительный фальцет Михаил Петрович, — Какая грязь? Мы рыли в сухую погоду, и картошка как вымытая! Вы что там, в самом деле? Когда перестанете обманывать колхозы?.. Что? Много битой? Копалкой? Да как вам не стыдно? Мы же лопаточками копали, лопаточками, понятно вам!.. Когда? Что?.. Ни в коем случае, я сегодня же сам приеду сдавать анализы, сам. Ясно?! — И слышно мне, как он бросает телефонную трубку. Вот и Михаил Петрович, Правда, за колхозную копейку он себя не пожалеет, по двадцать часов будет работать, десять раз промфинплан будет составлять, со всеми районными организациями перегрызется. «Будешь искать такого главбуха, не скоро найдешь», — сказал про него Бардасов. Иной, конечно, добивается своего дипломатичностью, лестью, лаской, â этот вот на совесть давит, закона громко требует. И я знаю, что Михаил Петрович сегодня поедет сам сдавать картофель, будет и там ругаться, давить на совесть, но добьется своего. Да и как не добиться, ведь картофель у «Серпа» и в самом деле чистый, отборный, ведь лопаточками деревянными, как в старину, копан.

Но картофельная лихорадка на этом не кончается. Оказалось, что хоть район наш и выполнил план, но республика — нет, и вот из Чебоксар нажимают на райком, а райком, ясное дело, спускает к нам свои директивы. Ну, а Бардасов без особого энтузиазма жмет на бригадиров, потому что ведь картошка лежит уже в траншеях, и теперь траншеи надо вскрывать, грузить на машины, — дополнительные работы, лишние затраты для колхоза. Но и бригадиры показывают «зубы»: почему нельзя было вывезти прямо с поля? почему двойную работу заставляют делать? И как бы тут ни объясняйся, какие доводы ни приводи, о какой пользе ни толкуй, а ведь их правота очевидна: лишние работы, потери денег и самого картофеля — сколько его побьется при таких перевалках, сколько погниет…

11

Я еще у матери в Хыркасах ни разу не побывал с тех пор, как живу в Кабыре. Конечно, если бы что-то случилось, мне бы сообщили, и я утешаюсь тем, что у мамы все в порядке. Другое дело — Надя… Наверное, она сильно огорчилась, ее вряд ли утешило мое письмо. Нет, надо обязательно в ближайшее воскресенье сходить в Хыркасы, обязательно!..

Так я говорю себе, а в мыслях вовсе другое. Что? — конкретно и сказать нельзя, потому что за один только день в такую прорву колхозных дел и забот приходится встревать, что и не перечислишь. И ведь не просто так — встрял, и все, забыл, нет. Они сидят в тебе, ты вспоминаешь их, и все кажется, что не те слова сказал, не так сделал, а так бы надо было. Вот никак не могу «переварить» и дело Казанкова, как я про себя называю партийное собрание в тюлеккасинской бригаде. За себя-то, что бы он там ни наговорил в злобе — сопляк, преданный пес секретаря райкома и так далее, я не особенно и обиделся, — из-за собачьего лая, как говорится, соловьи петь не перестают. Но в своих кляузных формулировочках он так наловчился, что всякий здравый смысл тут бессилен. Оказывается, что Казанков и другие достойные люди его поколения (Гордей Порфирьевич не в счет, Гордея Порфирьевича он обозвал врагом народа) построили для нас социализм, распахнули нам двери в коммунизм, а мы, нынешняя молодежь, ломимся в эти двери как орда варваров, мы топчем в грязи их, именитых старых людей, не жалевших для нас своих жизней, своей крови! Так и сказал: «Мы не жалели для вас своих жизней, своей крови!..» Да, все это записано в протоколе, вот, пожалуйста, я не ослышался, мне не приснилось. «А тех, кто не сдается, вы сообща травите, предаете позору, выискиваете малейший повод, чтобы избавиться от нас, чтобы уже спокойно творить свои темные делишки…» Какие темные делишки мы творим? Мое поколение построило Братскую и Красноярскую ГЭС, покоряет Север и Сибирь, добывает в гиблых местах нефть, строит газопроводы в непроходимых лесах, железные дороги, создает космические корабли… Разве это «делишки», да еще и «темные»?.. Но допустим, что все это делает лучшая часть молодежи, Но ведь и все остальные не зря свой хлеб едят, они работают в таких вот колхозах и совхозах трактористами, шоферами, агрономами, да мало ли кем и где не работают люди двадцати, тридцати лет. Конечно, у нынешней молодежи не все в идеальном порядке, мы не испытали тяжести прошедшей войны, не испытали голода, детство наше было беззаботно и ясно, теплое и сытое. Но что из этого? Разве мы боимся работы, боимся трудностей? Да, молодежь нынче пошла умная, потому что все силы ее употребляются не на борьбу с голодом и холодом, а на учебу, потому что ведь, чтобы строить тот самый коммунизм, куда «распахнул» двери Казанков, надо слишком много знать, одной лопатой эту стройку не осилишь, нет, не осилишь…

Не знаю, насколько складно все это у меня сказалось на собрании, однако следом и у других развязались языки. Вспомнили ему и корову, и дом из липы, и напрасные поклепы на сельсовет, на райком, а та самая бойкая востроглазая и круглая, как репка, Фекла, которая налетела в поле на Бардасова, теперь с неменьшим пылом налетела и на Казанкова. Оказалось, что она заведует здешней фермой, на ферме работает жена Казанкова, и вот Фекла корит его, что на жену его стыдно смотреть, в одних рясках ходит, а ты, мол, все деньги у нее отымаешь! И вот вроде бы говорила-то она все вещи бытовые, домашние, но так яростно, что все высокие слова перед ее выступлением как-то поблекли. В самом деле, если от Казанкова «отказались» даже сыновья, то что тут и говорить!

Но вот чего я никак не мог дождаться: при всех обличениях ни один не сказал, не внес предложения исключить Казанкова из партии. Хотя я перед собранием и толковал об этом с бригадиром, но Яковлев как-то неопределенно поддакивал, а теперь и вовсе молчал, тупо склонив лысую голову. И как было не вспомнить мне Владимирова! Привычку сельских чувашей не выносить сор из избы, не ронять своих земляков в глазах посторонних, пусть даже этот земляк достоин самой суровой кары, Владимиров называет в шутку «хамыръялизмом», от слова хамыръялизм, то есть односельчане, земляки. Видно, это землячество и тут давало себя знать. Потеряв надежду дождаться решительного слова от бригадира, я стал весьма недвусмысленно поглядывать на Гордея Порфирьевича, и тот, конечно, понял меня, что я жду, но молчал. Выручила меня все та же Фекла. Когда я, потеряв всякое терпение, спросил, что же мы будем делать, какое примем решение, она бойко оттараторила:

— Да какое решение, выгнать, вот и все решение!

Других предложений не оказалось.

И вот я смотрю, как поднимаются руки в голосовании. Большинство — смело, без колебаний, но некоторые… еле-еле, будто через силу, опустив головы, точно боялись, что увидит Казанков. А тот и в самом деле держался молодцом, а уходя сказал:

— Все это мартышкин труд!

И всем нам было ясно, что не обойдется без очередной серии писем во все партийные инстанции, начнутся новые разбирательства, телефонные звонки, разные выяснения фактов. А факты? Ведь в тех инстанциях, куда напишет Казанков и где его еще могут не знать (хотя вряд ли осталось такое место), люди будут иметь дело только с отражением происшедшего, да и то с таким, какое будет в апелляции Казанкова. И первая мысль, которая возникает у тех людей, будет: обидели заслуженного человека, обидели. В самом деле, исключили человека из партии за непосещение партийных собраний, но человек-то ведь старый, больной, ему трудно ходить из своей деревни на центральную усадьбу, где проводятся партийные собрания. А новый секретарь молодой, скажут те люди, погорячился, поспешил, надо поправить… Разве бы я сам не подумал бы прежде всего именно так? А Казанков, конечно, не новичок, он поднаторел в составлении таких бумаг, он отлично знает, что, если в самой несуразной жалобе будет хоть один достоверный факт самой многолетней давности, его ни одна прокуратура не сможет обвинить в том, что он пишет неправду. Спросят: было? И волей-неволей мы, словно выпрашивая у Казанкова прощения, должны отвечать: да, было…

Но вот я сам не пойму: отчего это я в своих рассуждениях беру в расчет не трезвый подход, не трезвое решение вопроса, а все с поправкой на возможную мерзость? Может быть, я и в самом деле не прав? Может быть, мы поспешили с исключением Казанкова? Может быть, это и в самом деле достойнейший человек? Какой особый грех в том, что он продал корову и купил пишущую машинку? — любой человек волен распоряжаться своим имуществом по своему усмотрению. Жена, сыновья? — но кто наверняка может сказать, кто тут прав, а кто виноват? О, тура, тура!..[10] И на память мне приходит Красавцев: «Молодость, молодость…»

12

Надя пытается улыбнуться, но разве можно спрятать за улыбкой свои горькие разочарования?

— Значит, счастье наше такое…

— Я постараюсь перевести тебя в кабырскую школу, может, им нужен биолог. Я спрошу.

Надя усмехается — ирония, одна ирония, больше ничего.

— Какие места в середине учебного года.

Она права, и я это хорошо знаю. Но что же делать? В конце концов она может пожить и в Хыркасах, в нашем доме, да, у моей мамы.

— Разве я уже твоя жена? У меня и свой есть дом в Хыркасах.

— Но пойми, я не виноват, выбрали, что было делать… Я оправдываюсь, оправдываюсь как мальчишка, и мне самому противны свои оправдания: не виноват, выбрали!.. Как мальчишка.

Мы стоим перед Надиным домом, света в окнах нет, должно быть, отец и мать ушли куда-то. А мой дом напротив, через дорогу. Но Надя не приглашает меня к себе, хотя и дождик накрапывает — мелкий и холодный. Она под зонтиком, и мне кажется, что она нарочно опускает его так низко — загораживается от меня, сердится. А что сердится? Ведь я не переменился, а Кабыр, если разобраться, ничем не хуже нашего райцентра…

— А сказать по правде, что ты находишь хорошего в своей партийной работе?

Вон оно что!

— Ладно бы не было специальности, — продолжает Надя ровным и спокойным голосом. — Неужто тебе так хочется разбирать все эти кляузные дела? Да и вообще. Люди работают, что-то делают, ну, коров доят, картошку копают, а твое дело какое?

— Знаешь, у нас есть такая песенка на мотив из индийского фильма «Бродяга»: «Инструктор я, инструктор я, никто нигде не ждет меня…»

— Перестань дурачиться, — резко обрывает меня Надя. — Я говорю вполне серьезно.

— Партийная работа, Надя, точно такая же, как и твоя, учительская. Только нам приходится иметь дело и с детьми, и с взрослыми, а это иногда бывает гораздо труднее, ведь не поставишь же пятидесятилетнему человеку двойку, не скажешь: приди завтра с родителями. Если ты любишь свою работу, почему же мне нельзя любить свою?

— Люби, конечно, люби, я не хочу мешать. По мне хоть…

Но она не договорила, она замолчала и отвернулась.

Вот так раз! Первый крупный разговор. Но меня-то уже зацепило за живое. Разве счастье наше только в квартире со всеми удобствами? Ну и черт с ней, чтоб она «сгорела», я же все равно не бездомный бродяга! Да, не бездомный! В конце концов, даже вот этот родительский дом — мой дом. Не дворец, да, не дворец, я не спорю, но дом, в котором я сам вырос, выросли и два мои брата и вполне может вырасти и мой сын. Почему бы ему не расти в этом отцовском доме? Да и не слишком ли мы, сельские интеллигенты, стали привередливыми в вопросах личных благ? Не забыли ли мы свое гражданское назначение?

Но Надя не намерена слушать мои лекции. Я могу их читать в кабырском клубе. К тому же ей холодно. И она нетерпеливо дергает зонтик. Она уходит.

— Надя, куда же ты? Подожди.

И она останавливается. Она даже говорит:

— Такие горе-патриоты, как ты, перевелись давно, и сейчас все это выглядит довольно глупо. Или ты валяешь дурака, или что-то скрываешь.

— Ничего я не скрываю и говорю вполне серьезно. Но я не думаю, чтобы ты говорила серьезно.

В ответ она только смеется, да, смеется, как смеются над простофилями, над необидчивыми простодушными детьми. Вот так.

— Ну что же, — говорю, — это хорошо, что ты сказала правду.

— Что, не по нутру правда?

— Нет, все это мне даже нравится, — говорю я и смеюсь, потому что надеюсь обратить наш разговор в шутку — ведь мы же не чужие друг другу люди, мы любим, мы не можем жить друг без друга. — Правда — это всегда хорошо…

— Мне пора, — говорит моя Надя и уходит. Да, уходит и не оглядывается. Я даже не успеваю ей сказать «до свидания», не успеваю. Догнать? Нет, надо остыть, а то в горячке можно наговорить и не такого. Да и может ли быть настоящая дружба без ссоры? Ведь это своего рода испытание на прочность, на верность, не так ли? Нетерпение — плохой помощник… Про нетерпеливых секретарь райкома Владимиров говорит, что у них «нервные центры подвешены к скользкому месту», а Геннадий Владимирович — один из самых умных и толковых людей, каких я пока узнал за свою жизнь. И как он прекрасно самые напряженные моменты в каких-нибудь важных и разговорах и дебатах сбивает шуткой, точным замечанием, и глядишь — неудовольствие погашено, «враги» уже смотрят друг на друга веселыми, миролюбивыми глазами. Но у меня, видно, не получается так ловко. А может быть, и не стоит во всем подражать Владимирову? Может быть, надо искать какие-то свои приемы вести разговор? Ведь вот тот же Бардасов, у него эти свои приемы есть, да, есть, а у меня вот их нет…

13

В Кабыр я ушел рано поутру, еще и не рассвело-то по-хорошему. Но я едва дождался и этого первого света.

Всю ночь я не сомкнул глаз, всю ночь продумал. Слова Нади не шли у меня из головы. То я принимал решение окончательно порвать с ней и находил для этого очень убедительные причины, и тогда даже ее признание в том, что она «шесть лет ждала», казалось всего лишь лукавством, да, всего лишь лукавством, — должно быть, думал я, ей просто не везло с парнями. Но стоило принять мне такое решение, как меня окатывало ужасом, самым отчаянным ужасом, и я начинал как бы выкарабкиваться из него, подыскивая уже другие и не менее убедительные приметы Надиной любви ко мне. Так меня и кидало из одной крайности в другую, из одной в другую. Какой уж тут сон! Я чувствовал, что мать тоже не спит. Мое нервное состояние передалось ей, как это всегда и раньше бывало. И чуть забрезжило, она поднялась, затопила печь, спеша, видно, испечь мне на дорогу пирогов. Я слышал, как затрещали дрова в печке, и тут немножко отвлекся от своих мыслей и, кажется, вздремнул даже, но не больше, чем на полчаса, потому что за окном чуть-чуть посветлело, а дрова в печке уже не трещали, прогорели. И меня точно пружиной подбросило. Первым делом я подлетел к окну и поглядел на дом за дорогой. Но нет, окна там были плотно занавешены. Неужели я ждал, что Надя сидит у окошка?! И досада на самого себя опять полоснула меня по сердцу. А тут еще мама. Я знаю, что она ждет не дождется нашей свадьбы, а прямо спросить не решается. Да если бы и решилась, что бы я ей ответил? Я хорошо вижу, что она удерживается от этого вопроса, и я с благодарной нежностью гляжу на ее маленькое сморщенное личико, на проворные сухие руки… Вот единственный на всем свете человек, на которого я могу безоглядно положиться, кто верит в меня, кто всегда поймет, кому всегда и всякий я дорог… Она спрашивает, как я живу в Кабыре, хорошо ли мне там, и я охотно отвечаю, я рассказываю про Бардасова, про Генку, про Казанкова тоже рассказываю, и мать согласно кивает головой. Но о Наде она так и не решается спросить. Вопрос было чуть не сорвался у нее, когда она провожала меня до ворот и так выразительно поглядела на дом за дорогой, но я поспешно отвернулся и зашагал прочь. А окна были все так же плотно занавешены, и занавеска не колыхнулась, нет, не колыхнулась, та, в угловом окне, возле которого стоит Надина кровать.

И чем ей не нравится моя работа?.. Видишь ты, в ее глазах я всего-навсего дурак-патриот, и даже если меня попросят быть пастухом, я не посмею отказаться… Допустим, нынче молодые не хотят жить с родителями, им хочется отдельных квартир, да не просто квартир, а со всеми этими пресловутыми удобствами, будь они неладны, но разве весь смысл жизни человеческой только в достижении этих благ состоит? Или эти блага необходимы для того, чтобы освободить человека от зависимости быта? Так, так… В этом что-то есть справедливое. Но в таком случае я, может, действительно ошибся, согласившись работать в Кабыре?.. Эта мысль меня сильно озадачила, и я даже остановился — уж не побежать ли обратно, не повиниться ли перед Надей? Так я постоял на лесной дороге, постоял, поглядел на опавшие мокрые деревья и пошел дальше. Нет, я никогда не собирался жить в городе, меня почему-то никогда не соблазняла эта мысль, я люблю деревенское житье, моя работа — здесь…

Как тихо и покойно в осеннем лесу! Только синичка пискнет да качнется веточка, будто сама по себе качнется, а приглядишься — это села на нее пичужка с палец, едва ее разглядишь. Вот и вся жизнь лесная, что эта пичужка. А дорога устлана багряными и желтыми листьями, что тебе ковром многоцветным спокойных тонов… И тишина лесная, и краски, и эти редкие трели крохотных птичек воспринимаются как-то болезненноостро, как после долгой разлуки. Но мало-помалу опять одолевают мысли о Наде, о своей работе. И зло, упрямо я говорю себе: «Разве настоящая любовь зависит от того, кто какую работу делает? И чем тебе не нравится моя работа? Пусть она трудная, но в конце концов не ты же, а я ее делаю!» Так я говорю, и мне самому удивительно, почему надо защищать, отстаивать очевидное? А если бы я сказал Наде о долге коммуниста? Что бы она ответила? И от одного предположения этого ответа — так, в общих чертах, — мне даже страшновато стало. Да, мне не совсем уж безразлично, как и где жить, но это второй вопрос, да, второй, потому что, если потребуется, я пойду работать хоть в пастухи, хоть куда, я никогда не буду искать местечка потеплее, полегче. И совсем не потому, чтобы доказать Наде или Казанкову, что вот я какой! Нет, я просто испытываю какую-то биологическую неприязнь ко всяким уловкам, в подноготной которых лежит мелкий, эгоистический расчет. И вдруг мне пришло в голову: Надя и Казанков, почему я их вроде бы как рядом поставил? Нет, нет, ничего у них нет общего, ничего нет, это случайно вышло, случайно. Просто я на нее нынче злой, вот и все. Мы не поняли друг друга, давно не виделись, и все так внезапно, вот и не смогли договориться. Но ей тоже не безразличен я, она обдумает многое за эту неделю, а в следующее воскресенье мы увидимся, и все встанет на свои места. Не может такого быть, чтобы из-за такой чепухи лопнула наша любовь, да, не может такого быть!.. Так я внушаю себе и с таким убеждением подхожу к Кабыру, и странно, при виде его я испытываю какое-то радостное нетерпение, шаг мой становится шире, и вот я уже чуть ли не бегу, да, чуть ли не бегу, словно в Кабыре кто-то ждет меня не дождется.

14

— Окончательные итоги подводить еще рано, это мы сделаем в феврале, но уже теперь могу доложить вам, что по основным показателям мы идем с опережением прошлогоднего уровня…

Бардасов говорил спокойно и сухо, и я все ждал, что он коснется и главной цели собрания, но нет, даже не вспомнил, виду не показал. И я понял: умный, хитрый Бардасов задает такой тон предстоящему разговору, такое направление, в котором было бы неуместно говорить о переходе с совхозных норм на трудодни. Ко всему прочему, он похвалил тюлеккасскую бригаду за отличную уборку картофеля, за инициативу с желудями, нашел лестные слова и для бригадира, и для многих из бригады (я уж потом понял, что это были особо рьяные борцы за трудодни). Обычно скупой на похвалу Бардасов сейчас был щедр необыкновенно. В таких же превосходных степенях он представил колхозному собранию и нашего экономиста Нину Федоровну Карликову, которая «лучше меня расскажет вам об экономическом состоянии нашего колхоза». Эти слова произвели впечатление, так что, когда Нина начала свою речь, слушали ее в глубокой тишине. Правда, речь ее была малопонятна. По крайней мере, для меня. Оказалось, в колхозе «Серп» за год очень выросли какие-то накладные расходы, а расход по заработной плате не соответствует уровню произведенной продукции. И все это в тысячах, в больших тысячах, так что мне сделалось даже как-то страшновато за Бардасова, за бухгалтера Михаила Петровича, за всю конторскую братию. Не знаю, научена она была Бардасовым, нет ли, но вот Нина сказала:

— Экономическое состояние хозяйства довольно зыбкое, банк не может выделить нам необходимых средств для самого неотложного капитального строительства, в том числе и детского комбината в Кабыре, так что в этих условиях переходить с одной системы оплаты на другую я считаю преждевременным. Кроме того, без развития производства колхоз не сможет гарантировать стабильность оплаты по трудодням.

И тут в зале зародился легкий шум. Подспудное его значение пока еще было непонятно, но шум нарастал, словно к отмелому берегу приближалась волна. И вот первый внятный голос:

— А ты бы покопала вместе с нами картошку лопаточкой!

Голос был женским. И я его прекрасно узнал.

А Нина, пожав плечами, медленно и спокойно сошла с трибуны. А зал шумел. Уже понять ничего нельзя было, не имело смысла и перебивать этот шум, и Бардасов стоял за красным столом молча, бледный и какой-то даже страшный.

И вдруг на трибуне возник мой Генка! В зале послышался смешок, и шум начал спадать — волна откатывалась в реку.

— Не собрание колхозное, а базар мужицкий! Чего вы добиваетесь? Чего вы хотите? Хотите зерно получать возами? Для чего?

— Ты сначала женись да вырасти пятерых детей, тогда узнаешь, для чего зерно! — выкрикнул женский пронзительный голос.

— Это уж вы кому-нибудь другому мозги заливайте, а я-то знаю, куда вам зерно нужно, — спокойно сказал Генка. — Все деревни солодом провоняли. Что, не так? Наделаете по пятьдесят ведер этой вонючей кырчамы[11] и глушите ее неделями. Глушите и ругаетесь, ругаетесь и глушите. Здесь еот больше всех женщины галдят за трудодни, а сами того не понимают, что количество кырчамы не уменьшит расходов ваших мужиков на водку, не уменьшит и подзатыльников и пинков, которые вы получаете от своих пьяных мужей. Значит, мало еще вам достаётся, если хотите вместо денег получать зерно, значит, никто другой, а вы сами тянете своих мужиков и свои семьи к погибели от пьянства. Вот так, я все сказал.

Такая глубокая установилась тишина, что было слышно, как поскрипывает какой-то стул в задних ря-Д&х. Я видеЛ, как довольная улыбка пробежала по лицу Бардасова. Признаться, я и сам не мало дивился словам Генки. Конечно, не стоит сводить всю проблему к кыр-чаме, но Генка ударил по больному месту и ударил наотмашь.

— Мать оставила тебе полные клети зерна, на тридцать лет твоим индюкам хватит, а народу чем кормить свою птицу да скотину?!

g так и вздрогнул: это был голос Казанкова! Ничего не скажешь, тонкая работа. Вот так одной закорючкой, истийа которой еще весьма сомнительна, перечеркнул всю больную правду Генкиных слов. Но и на этом Казанков не остановился, нет. Выходит, сказал он, если не будет зерна у колхозников, порушится все личное хозяйство, тогда как «партия взяла верный курс на поощрение личных хозяйств». Отсюда вывод: колхозники приветствуют решение партии, а руководство колхоза этому препятствует. Он пошел и дальше: а раз так, то колхозники вынуждены всякими правдами и неправдами обеспечить свое развивающееся личное хозяйство кормами, а иначе говоря, вынуждает колхозников к воровству сена, соломы, картофеля и всего прочего. Вот так! И пока он говорил, стояла точно такая же глубокая, я бы сказал — благоговейная тишина.

И как я жалел сейчас, что согласился с Бардасовым не проводить накануне общеколхозного собрания собрание партийное! Как жалел!.. «Видишь ли, комиссар, я чувствую, что настроения не переменились, и у меня очень мало уверенности, что партийное собрание сейчас может повлиять на исход собрания колхозного. Кроме того, ты человек новый, твои самые справедливые люди все-таки воспринимают пока как бы со стороны, понимаешь? Допустим, проведем мы собрание. О нем немедленно будет всем известно, всему колхозу, — тут ведь никакие тайны невозможны. А общее собрание решит по-своему. Понимаешь, что получится? А мне, честно признаться, очень нужен твой авторитет…» Конечно, я понял Бардасова и согласился с ним. Теоретически, так сказать, я был прав, прав в смысле партийных традиций, иначе говоря, и я тогда как-то и не подумал, что за нарушение этих традиций мне еще крепко нагорит, однако практическую справедливость Бардасова я не мог не почувствовать. И вот почему я согласился с ним, хотя теперь и пожалел. Сам не знаю почему, но мне вдруг показалось, что Бардасов маленько слукавил. Говоря о моем авторитете, не пекся ли в первую очередь он о своем? А вдруг бы собрание партийное сыграло свою роль? Но нет, нет, не стоит засорять себе мозги предположением этих мелких интриг. Вовсе не такой Бардасов!

Как бы там ни было, а собрание постановило: с первого января перейти на оплату по трудодням. Правда, человек тридцать, в основном молодежь, во главе с Генкой, пожелали остаться на оплате по совхозным нормам, а человек сто вообще воздержалось от голосования, но тем не менее дело свершилось. Да, дело свершилось, а торжества у победителей не было, я не видел лица, на котором бы светилась радостная улыбка. Или это ликование таилось глубоко в душах? Не знаю. Один Казанков, может быть, да, один Казанков прошел мимо гоголем, окинув меня саркастическим взглядом с ног до головы.

Я поискал глазами Бардасова, но его не было видно. Отправился домой и я. На улице меня догнал Генка.

— Не печалься, Александр Васильевич, на отчетно-выборном собрании наша все равно возьмет!

Какое-то нервное, радостное возбуждение Графа мне показалось весьма неуместным, и я пожал плечами.

— Но каков этот тип Казанков! — продолжал Генка громко. — Удивительно ловкий жук! Ведь как повернул, как сыграл! Талант! В два счета меня на лопатки завалил, ха-ха! А между прочим, Александр Васильевич, идет слушок, будто его из партии исключили. Правда — нет?

— Да, правда. На бригадном собрании исключили, но на парткоме еще не утвердили…

— Эх, что же это вы! — с досадой воскликнул Граф. — Да ведь объявить бы надо на весь колхоз громко, Александр Васильевич, чтобы все люди знали!

— Зачем?

— Да как — зачем! Понимаете, идет по колхозу какой-то слушок: Казанков, Казанков… А что — Казанков? Почему — Казанков? За что? — никто толком не знает. А мужик-то наш какой? — в первую очередь ему жалко, ему кажется, что начальство обидело человека, правды, мол, добивался, справедливости, вот оно и взъелось на него. Темный народ, мужики, одно слово. Ну вот и сделали героем дня Казанкова, а он и воспользовался, и выскочил первым заступником! Эх, Александр Васильевич!..

Да, Генка был прав, тысячу раз прав! Как же это я не догадался? Эх, шляпа ты, шляпа! А иначе говоря, «молодось, молодось». Не молодость, а дурь, вот что имел бы право сказать сейчас Красавцев. И он еще это скажет, да, вскоре и скажет, когда я приеду в райком на бюро, где меня будут утверждать в новой должности. Сейчас я вспомнил его, а там я буду вспоминать Генку, его слова о Казанкове, о том, как он ловко сыграл на заветных струнах «темных мужиков»!

— Посудите сами, Александр Васильевич, ведь труд хлебороба издревле считался самым тяжелым. Веками хлеб жали серпом, косили косами, лопаточками картошку копали, а уж такая у мужика сложилась за эти века психология — он умеет ценить только себя, только свой труд, он считает, что без него и белый свет дня не продержится. А то, что электричество, моторы всякие, это, по его мнению, хорошо, но и без «лектричества» прожить можно, живали, мол, и при лучине. И вот я для него вроде бы тунеядец, вроде нахлебника. А о конторской работе я и не говорю! Всех тех, кто в чистых штанах ходит да в белой рубашке, он, извините, крысами конторскими называет. Ну что тут скажешь! Темнота, да и только. И его бы воля, так он бы никаким инженерам, никаким экономистам и бухгалтерам не платил, на хлебе да воде бы держал. Мужик ведь и знать не желает, нужен колхозу экономист или не нужен. И вот — пожалуйста, Нину обидели, Казанкова рады на руках носить из Тюлеккасов в Кабыр и обратно!.. Эх, Александр Васильевич, оплошали вы маленько с Казанковым, не довели дело. Начали так здорово, а не довели…

На бюро в райкоме о Казанкове, разумеется, никто и не вспомнил, но вот начальник управления сельского хозяйства сказал:

— А ведь они там в «Серпе» опять перекинулись на трудодни!

— Вот как? — изумился Владимиров. И хотя никакого особого порицания мне не слышалось в этом изумлении (или я уже не понимал, не улавливал интонации первого секретаря?), но все члены бюро истолковали его по-другому и накинулись на меня. И ну поучать, ну вразумлять и наставлять! Я, оказывается, ничего не делаю для претворения в жизнь постановления Центрального Комитета партии, а по словам того же начальника управления я «превратился в хвостовой придаток Бардасова»! Вот как, в хвостовой придаток, ни меньше ни больше. Но все это было вроде вступления, уж я-то своих знаю. В бой должна была вступить «главная артиллерия», наш прокурор. Его густому, сотрясающему стекла басу может позавидовать и первый бас Большого театра, а формулировочки у него такие бывают, что он «заваливал» и не таких, как я. И вот я жду, когда он поднимется. Но он не поднялся. Да, он не поднялся! Тавтабусь тебе, товарищ прокурор, тавтабусь, Афанасий Михайлович. А уж этих «петухов» я как-нибудь стерплю. Если, конечно, сам Геннадий Владимирович… Нет, он поглядывает на меня довольно спокойно и хотя вроде бы соглашается с очередным оратором, внимательно слушая его и кивая головой (можно подумать, что он полностью с ним соглашается, но уж я-то знаю, что эго не всегда так!), но нет-нет да и посмотрит на меня и вроде как улыбнется: ничего, мол, не переживай сильно. Ну, я как-то и приободрился. Наконец Владимиров сказал:

— Ну, кто хочет еще посушить мозги Сандору Васильевичу?

Желающих не оказалось.

— Я думаю, Алексей Александрович (это он к начальнику управления), не стоит все валить на нового секретаря. Он ведь еще и трех недель не проработал в колхозе. Кроме того, в постановлении, если мне не изменяет память, сказано так: «предложить колхозам…» Там нет слова «обязать». Пусть поработают пока на трудоднях, беды большой нет, а там посмотрим.

— Так они же другие колхозы мутят! — вскакивает начальник управления.

— «Серп» тоже перейдет, не надо их торопить. Как, Сандор Васильевич, перейдет «Серп»?

— Да! — горячо соглашаюсь я. — Конечно, перейдет!..

— Ну и хорошо. А теперь мы все желаем тебе успехов и надеемся на тебя.

И я выхожу. Не то чтобы радостный и счастливый, нет, просто мне легко и приятно, и я вытираю пот со лба и улыбаюсь, а секретарша Светлана треплет меня по плечу.

— Ну как, Саша, все в порядке?

— Да, Света, все в порядке пока.

Светлана красивая девушка, характер добрый и ласковый, и ростом ее бог не обидел — настоящая баскетболистка, и по этому поводу частенько шутит над собой: нет в районе достойного парня ей, и когда я, бывало, собираюсь в командировку, просит приглядеть, не вырос ли где-нибудь в деревне жених для нее. Я почти три года проработал в райкоме, а коллектив небольшой, и мы привыкли друг к другу и жили дружно, как одна семья.

— Завтра дом будут принимать, — сообщает мне Светлана. — А сегодня вечером у нас собирается местком…

Она, видимо, чувствует, что не то сказала, не надо бы мне про тот злополучный дом напоминать, и добавляет:

— Мы все так переживаем за тебя, Саша!.. — и вздыхает с искренним сочувствием. Но вдруг ее доброе красивое лицо озаряется веселой лукавой улыбкой. — Ой, Саша, чуть не забыла! Тебя тут одна красавица ждет! Не то что мы, настоящая кинозвезда!

— Рассказывай сказки…

— Какие сказки! Ай да Саша, молодец, умеешь девушек выбирать! Пойдем, где-то она здесь должна быть.

Надя! Сомнений никаких у меня не было. Кто, кроме Нади, мог искать меня? Она вернулась из Чебоксар со своих двухнедельных курсов, тотчас позвонила в Кабыр, а в Кабыре сказали, что я в райкоме, и вот она здесь и ждет меня. Так я думал, поспешая за Светланой по райкомовскому коридору. Всех моих огорчений и недоумений по поводу ее внезапного отъезда на эти курсы как не бывало. Через неделю после той самой нашей встречи, в воскресенье, я опять прибежал в Хыркасы. Я едва дождался воскресенья, я так измучился, всю неделю меня словно собаки терзали с утра до вечера, я уже не рад был жизни, и вот я прибежал в Хыркасы, я готов был просить у Нади прощения, хотя и сам не знал за что. Я уже и с Цветковым говорил о Наде, и он насобирал ей для начала восемнадцать часов ботаники и зоологии, и вот еще с этим известием я торопился в Хыркасы, а Нади не было. «Она в Чебоксары уехала на какие-то курсы», — сказал Иван Николаевич, ее отец, а сам глядел отчего-то в сторону и даже в дом не пригласил. Но всего этого я тогда, в ту минуту, и не заметил, меня оглушили его слова. Я даже не взял во внимание и «курсы», уехала — вот что меня шибануло.

— Надолго? — спросил я.

Иван Николаевич как-то неопределенно пожал плечами, а потом ответил:

— Недели на две…

Это я уж потом стал ревниво соображать: что это за такие курсы у школьных учителей в октябре да еще «недели на две»? Все может быть, все может быть у нас, — гак успокаивал я себя, мало ли какой приказ прислало облоно, всякий может быть приказ: повышение квалификации (но какое повышение квалификации на второй год после окончания института?!), курсы пропагандистов или агитаторов (но я не слышал, чтобы Надю это интересовало), а могли вызвать и по профсоюзной линии, да и много разных других линий, по которым могут востребовать человека в Чебоксары, очень даже много, все линии даже и учесть нельзя, а есть и такие, что и всю жизнь можно прожить и не подозревать, что они есть… И вот сейчас, пока я шел за Светланой по райкомовскому коридору, все это у меня в голове тоже провернулось, но в каком-то уже легком, удивительно ясном восторге: Надя вернулась, две недели прошло, и она вернулась, она все обдумала, она любит меня, и вот она ждет меня, и она скажет мне сейчас: «Саша, я так скучала без тебя!..» Нет, не так, а вот: «Саша, я люблю тебя, я поняла, что не могу жить без тебя!..» И у меня все дрожало в груди от предчувствия этих слов, от одной уверенности, что вот-вот я увижу Надю. Но зачем передо мной мельтешит эта долговязая Светлана? Неужели я и без нее не найду Надю?! Ах, ей интересно, ей очень интересно поглядеть на нашу встречу!..

— Она! — шепчет вдруг Светлана.

Но я никого не вижу. Вернее, я не вижу Нади! Что за шуточки? Что за розыгрыш она придумала, эта долговязая Светка?!

— Да вон же!

В самом деле, у стенда «Пятилетка в действии» стоит девушка, но это не Надя, да, вовсе не Надя. Сердце у меня упало, мне стало все безразлично, мне даже безразлично, что эта девушка называет меня по имени-отчеству, улыбается и протягивает мне руку:

— Здравствуйте…

Но я даже не смотрю на нее.

— Я — Люся… Гена Воронцов вам ничего не рассказывал обо мне?

Какое мне дело до Люси, до какого-то Гены Воронцова, я его знать не знаю, да и вообще — пошли вы все к черту, Люси и Гены… Где Надя, где моя Надя?! И я едва удерживаюсь, чтобы не выкрикнуть это вслух.

Должно быть, мой вид испугал ее, потому что она вдруг отступает назад, к фотографиям, на которых белозубыми улыбками во весь рот сияют парни с кувалдами на плечах.

— Вы… вы разве не из Кабыра?..

— Из Кабыра. Да, из Кабыра, — повторяю я.

— Мне говорили, что вы живете у Гены Воронцова.

— Ах, вон оно что! Да, я живу в доме Генки Воронцова, в доме Графа. Прекрасный парень, между прочим, чудесный, я таких еще не встречал!

— Да, его так зовут — Граф, прозвище такое…

— Это чепуха — прозвище, главное — прекрасный он парень! Редкого ума человек, исключительной, молено сказать, душевной чистоты!..

Но что это я несу? Да и кто она такая?

— А вы, извините, не знаю, как вас зовут, кто ему будете?

— Я… я — Люся…

— Ах, Люся! Да, да, где-то я слышал это имя… Вы, случайно, не из Чебоксар приехали? Нет? А мне показалось. Знаете, все девушки почему-то уезжают в Чебоксары на курсы… Ну, не обязательно на курсы, уезжают, знаете ли, вообще, вот я и подумал…

— Нет, я не из Чебоксар, я пришла из Сявалкасов…

Из Сявалкасов? Да, есть такое село, дорога в Кабыр как раз идет через Сявалкасы, когда я шел сюда на бюро, я проходил и через эти Сявалкасы, может быть, даже мимо ее дома проходил?

— Мы живем около школы, второй дом от школы…

— Около школы? Неужели? Вот как!.. Почему это все молодые учительницы живут возле школ?

— Нет, я не учительница, я работаю в библиотеке, это моя мама учительница.

— Она тоже уехала на курсы в Чебоксары?

— Курсы? Нет, что вы, Александр Васильевич, она дома… Извините, у вас, наверно, неприятности по работе, а я…

— Нет никаких неприятностей, даже наоборот, все чудесно.

— А я подумала… У вас такой странный вид…

Странный? Я трогаю галстук, я оглядываю пиджак.

Все на месте, все пуговицы застегнуты, на лацкане сияет институтский ромб. Шляпа? Вот она, прекрасная шляпа, куплена в Чебоксарах, в универмаге на улице Фридриха Энгельса, в самом главном универмаге!

А она смеется! Она так звонко и весело смеется, что на нас оглядываются люди и пожимают плечами: нашли место!.. В самом деле, не лучше ли нам выйти на улицу? Такая чудесная погода, с дождиком, с ветерком, который продирает до костей. Но ведь у нее есть зонтик, не правда ли? Зонтик — это хорошая защита не только от дождя, зонтиком можно заслониться от кого угодно.

Но у Люси нет зонтика! Она просто не любит эти зонтики.

— Правда, правда! Я их терпеть не могу!..

И вот мы уже идем по улице. Ведь нам по пути. До Сявалкасов километров пять, не больше, так что все прекрасно, я пройду пять километров с такой чудесной девушкой бок о бок, и кто знает, да, кто знает!.. Ведь она — Люся, да, просто Люся, она ведь не жена Графа, она сама по себе, ну а я? Я тоже сам по себе, да, теперь я сам по себе, вот так!..

— А я думала, что вы на машине приехали.

— Нет, я не люблю ездить на машинах, я люблю ходить пешком.

— И я тоже люблю ходить пешком!

Вот так, мы оба любим ходить пешком, и мы оба сами по себе, да, сами по себе, и никому не обязаны давать отчет, почему мы вдвоем идем по дороге и о чем говорим. Кому какое дело? И одно удовольствие идти с Люсей. Шаг у нее легкий, словно танцующий, и я чувствую, что идти ей и в самом деле в удовольствие, она всем телом своим живет в этом движении. Не то что Надя. В ее фигуре что-то тяжелое, этакое плотное, этакое бабье. И после первого ребенка ее развезет как бочку, как шкаф какой-нибудь, да, как сервант! Вот так, уж я-то знаю! И никакие курсы не помогут, нет, не помогут, пусть даже двухмесячные, шестимесячные, пусть даже годовые, нет, не помогут. Да и зонтика нет у Люси, и можно идти совсем рядом, да, совсем рядышком и даже рукой коснуться ее руки. В самом деле, не замерзли у нее руки? Конечно же нет, разве у такой девушки могут замерзнуть руки!.. Да, Гена, Гена, хороший парень…

— Не подумайте, я не хочу ни обвинять его, ни оправдывать, как-то так все получилось…

— Бывает, — говорю я, — семья — дело сложное… — И подобные банальности кажутся мне верхом изящества, пределом глубокомыслия!

— Если бы не то письмо, мы, может, и не так бы скоро разошлись, но это все равно было неизбежно, мы очень разные люди…

— Письмо? Ах, то самое письмо!..

— Вы читали?

— Не… Впрочем, Гена показывал, но ведь никогда ничего не поймешь с чужих слов, и если по правде сказать, в том письме вы были совершенно правы.

— Вы так считаете? Вы серьезно?

— Вполне серьезно, и будь я на вашем месте… — Стоп! Куда меня несет? Не начну ли я сейчас перед этими прекрасными глазами уничтожать моего Графа? Нет, приятель, так не годится! Ты просто раскис, да, ты растаял перед этой красоткой из Сявалкасов.

— Скажите, Гена на меня не очень сердится?

— Да что вы! Генка — чудесный парень, настоящий мужчина!..

Люся молчит. Она улыбается каким-то своим мыслям (или приятным воспоминаниям?) и молчит.

А между тем мы уже идем по лесной тропинке. Да, свернули с шоссе и идем по тропинке. Так ближе, хотя я не очень уверен в этом, потому что шоссе довольно прямое. Но Люся уверяет, что по тропинке гораздо ближе, и я не спорю.

— Да и гораздо приятнее идти через лес, — говорю я. — Можно даже найти гриб!

— А правда! Давайте поищем грибы, а дома можно поджарить!..

Что она такое сказала? «Молено поджарить…»? Не ослышался ли я? Но по этому беззаботному, веселому выражению ее лица ничего нельзя понять. Ей весело, ей очень весело, и этот круглый мягкий подбородок, и эти быстрые руки…

И отчего мне так легко, так захватывающе легко?.. Так легко, будто я воздушный детский шарик, а тонкая ниточка оборвалась, и вот я свободно лечу над землей, подгоняемый ветерком, да, ветерком, да еще вот этим звонким Люсиным голоском, ее живыми глазами… Как все странно! Еще час назад я не знал, не ведал о том, что на земле существует она, а теперь я не ведаю, не знаю ничего и никого, кроме нее! Это сон какой-то, какое-то наваждение, не иначе…

Грибы. Но какие грибы в октябре? Но нам не было до октября никакого дела, мы искали грибы, ну, не то чтобы шныряли по кустам и выискивали в опавшей листве грибы, мы шли по тропинке, болтали бог знает о чем, перескакивая с предмета на предмет, потом поочередно вскрикивали: «Вон!» — и бросались на предполагаемый гриб, но это оказывался просто лист, да, просто березовый листок, и мы бросались к этому листу, торопились опередить друг друга и хватали друг друга за руки, да, за руки! «Вон!» И опять, хотя уже заранее зная, что никакой это не гриб, да, уже зная вперед, но опять смех, опять эти прикосновения, быстрые, ласковые, обжигающие душу восторгом! И все уже было забыто: и Граф, и Надя, и райком, и «Серп» с картошкой и трудоднями. Сон не сон, явь не явь… И далее когда я сказал Генке, что видел Люсю, сам в это с трудом верил.

Генка, однако, принял это мое сообщение довольно хмуро.

— А девица она видная, — сказал я безразлично, искоса и с какой-то невольной внезапной ревностью наблюдая за Генкой.

Он пожал плечами.

— Не с лица, говорят, воду пить…

— Как знать…

— Нет, Александр Васильевич, — сказал Генка как-то уж очень спокойно, и я понял, что в душе у него ничего не ворохнулось. — Никакое возвращение невозможно, даже если она и пытается клинья подбивать.

Я промолчал. Нет, мне вовсе не показалось, что Люсю очень интересует он, нет, не показалось…

16

Я изменил распорядок своего рабочего дня. С утра я теперь стараюсь не в правление идти, а попасть куда-либо на ферму к окончанию утренней дойки или на разнарядку к механизаторам. Нет, я не пытаюсь сразу организовать этакую официальную политинформацию или там беседу на какую-то определенную тему. Вот первый раз пришел на кабырскую ферму, доярок тут сравнительно много, человек десять, так они, как увидели меня, вроде бы чего-то испугались и так тишком, тишком все улизнули с фермы, ни одна в красный уголок не зашла. Я понял: они решили, что я призову их слушать политинформацию и заведу ее на час, а то и больше, а у них ведь дома дел по горло. В другой раз я пришел вроде бы так просто, поинтересоваться, как идут у них дела, корма вовремя подвозят ли, исправно ли работают аппараты, то да се, и ни намека о политике! И вижу: вроде бы как удивились бабы, вроде и на меня-то по-другому посматривать стали. А тут и вопросы начинаются, правда, хозяйственного порядка: говорят, с Нового года молоко по новому стандарту принимать будут, правда — нет? а премию на Октябрьские праздники дадут или не дадут? а зачем силосную яму далеко от фермы заложили?.. И пошло — поехало! Конечно, я многого не знаю: про новые стандарты, про премию, но обещаю выяснить и сказать им.

У механизаторов мне попроще разговаривать.

— Ну-ка, гвардия! — горланит на весь парк Вадим Сынчуков. — Соберемся в красном уголке, послушаем, что в мире за ночь совершилось!

И кто с ворчанием, а кто с шуточками, но тянутся друг за другом механизаторы в красный уголок. Все они молодые, ну, не всем по двадцать, по двадцать пять, таких не так много наберется, но тридцать, сорок лет — это разве не молодежь по нашим временам?! Однако даже и те, кто годится Вадиму в отцы, не смотрят косо и недовольно на инженера. Ну, во-первых, Вадим вроде и свой в колхозе человек, работал сам механизатором, а потом по направлению колхоза учился в институте. Но главное не в этом… Главное в том, что Вадим — хороший и толковый хозяин в парке, он знает, с кого строго спросить за плохой техуход или ремонт, а кого прежде всего этому ремонту надо научить, а потом спросить. Ну и во всем другом. Спрос спросом, на одном спросе и выговоре далеко не уедешь, но один руководитель это знает теоретически, а другой и на практике, в каждой мелочи не забывает другую сторону дела. Эта сторона состоит, видимо, в защите интересов своих подчиненных. Я не раз уже слышал, как в правлении Вадим придирчиво проверяет, как бухгалтерия начислила зарплату его механизаторам, все ли верно да правильно, а сколько тратит он сил и нервов в добывании разных запчастей? Но это, так сказать, по службе, по обязанности, а вот тот же телевизор в красном уголке, — это уже не по службе, но ведь сколько он хлопотал перед Бардасовым о нем! И вот телевизор стоит у механизаторов. Смотрят они его, конечно, мало и редко, однако впереди зима, ремонт техники, работа до пяти часов, и кому особо спешить некуда, у кого еще и семьи нет, те задержатся, посидят в красном уголке, посмотрят хоккей или там фильм какой, и все не так будет давить на молодого парня эта ежедневная тяжелая работа с железом на холоде. Вот учел ведь такой момент Вадим, и ребята это понимают, чувствуют заботу инженера о них и отвечают ему своим расположением. А разве на самой же работе такое душевное состояние не отразится? Еще как отразится! Да оно уже и отражается хотя бы на этой организованности, с какой механизаторы сходятся в красный уголок, хотя прекрасно все знают, что будет политинформация или даже какая-нибудь беседа. Именно у них я первый раз и провел беседу на атеистическую тему, а когда у меня будет готова лекция о любви и дружбе, я прочитаю ее сначала здесь, да, именно здесь, а потом уж в Доме культуры!..

И вот только где-нибудь к обеду я прихожу в правление и чувствую себя удивительно бодро. Нет, не физически, а как-то душевно бодро. И конторских мне отчего-то жалко: сидят в кабинетах с утра и ничего не видели, не слышали, ничего нового не узнали… Но эта мысль мимолетно проскакивает, я понимаю, что ничего в ней нет хорошего и умного: ведь они тоже дело делают, без их работы колхоз никак не может жить, но вот жалко их, и от этого никуда не денешься. Особенно когда смотрю на главбуха Михаила Петровича; худой, узкоплечий, нездоровый цвет лица, мягкая подстилочка под задом, пиджак на локтях вытерт до блеска… Правда, Нина Карликова не производит такого впечатления, очень даже не производит, наоборот, на нее глядеть одна приятность, что и делает мой Граф. Сначала-то я думал, что он заходит всякий раз в бухгалтерию для разговора с Михаилом Петровичем да чтобы меня подождать и вместе на обед идти, но не тут-то было! Михаил Петрович к Генке, правда, относится очень благосклонно, но эту загадку мне разъяснили: Михаил Петрович, оказывается, всю жизнь был влюблен в Генкину мать, в Любовь Петровну, и все ждал, все надеялся, да так и прождал и вдовцом остался. И Генка, должно быть, для него теперь многое значит. Да этого и не заметить нельзя: когда он с ним говорит, в голосе его проскальзывают как бы ласковые отцовские интонации, а когда, конечно, и строго, но тоже как-то по-свойски строго, так что ничего, кроме улыбки, эта строгость у меня не вызывает. Но Михаил Петрович сам по себе, а Нина Карликова — статья особая, и когда мы идем с Генкой на обед, он так и норовит завести разговор о ней:

— А вообще девка толковая…

— Ну еще бы, — говорю я, — институт, работа в райфо!

— Это, конечно, да и общее развитие… — Он мнется, подыскивая, видимо, какие-то нейтральные слова, чтобы не выдать свои чувства, — Ну, на высоте, короче говоря, с ней и потолковать интересно.

И слышать Генкины речи о Нине мне и приятно, и досадно — ведь сразу вспоминается Надя! Где она? Почему не пишет? Не заболела ли? Не случилось ли какое несчастье? Когда вернется из Чебоксар? Ведь прошло уже и две, и три недели, идет четвертая… И как-то неуютно, горько делается на душе, неопределенность гнетет, это ведь хуже всякой казни — неопределенность. Вот только с народом и забудешься, на душе бодро и сделается легко, жить хочется, работать на полную мощность, а как вспомню, как подумаю, будто под тяжелой ношей пригнусь к земле. И все как бы через силу делаю, даже ем — и то будто траву жую.

Вот еще домой когда иду, тут уж обязательно это настроение на меня навалится, словно туча какая. И сам не пойму уже, чего жду, чего хочу. А однажды достал свою «лекцию», которую в одну ночь написал, ну, ту самую, про Саньку, и, честное слово, чуть не заплакал: ну до чего же я глуп, до чего наивен! И с этой-то своей глупостью я хотел вылезти на трибуну?! Ну да это бы ладно, вылез бы, может, и ничего бы не случилось, ведь мало ли чего говорится с трибун, и похлеще говорится, да ничего, послушают и разойдутся и дальше живут, конца ведь света не будет. Но вот что меня поразило: ведь все это неправда! И вот эту-то неправду я хотел людям внушать?! «Пусть любовь никогда не будет слепой; пусть она всегда будет зрячей…» Эк завернул, дурья башка. Да любовь-то что, кутенок, что ли? Да и вообще пошло оно все к черту! «Пусть девушки не гонятся за легким успехом…» А что же это такое — успех? Легкий успех, трудный успех… Как это все понять? Да разве может быть в любви, в отношениях между юношей и девушкой какой-то успех? Что это — спорт?.. Ну и нагородил ты, товарищ секретарь, ну и нагородил чепухи, что сам не можешь разобраться! И я чуть было не выбросил все эти спои листы про «С», «Л» и «Н». А потом думаю; ладно, пускай полежат, как урок самому себе, как назидание.

А весть от Нади я таки получил! Дело было как раз в субботу, и я наутро хотел бежать в Хыркасы, потому что жить в неизвестности стало просто невмоготу. Прихожу я, значит, а Генка вручает мне письмо. Конечно, я сразу узнал Надин почерк. И писала она следующее: «Саша! Пока ты не услышал от людей, решила сообщить сама: я вышла замуж…» Как обухом по голове, далее в глазах помутнело. Да не ошибся ли? Не померещилось ли мне? Нет: «Я вышла замуж…» И листок в клеточку, и так красиво, аккуратно написано… «Мы с ним вместе учились в институте, сейчас он работает завучем. Я много продумала, когда мы с тобой расстались тогда вечером, помнишь? Я поняла, что мы очень разные люди, у нас разные взгляды на жизнь. Понять поняла, а вот вычеркнуть тебя из сердца оказалось труднее. Скажу тебе откровенно, мне очень было трудно решиться принять предложение Николая Николаевича. Но, оказывается, во все время учебы он меня любил, но он был робким и не решался признаться в этом. Да ведь и я тогда не смотрела в его сторону, ты знаешь, о ком я думала все те годы, — о тебе. Но тут получилось так, что я не могла отказать ему. Его чувство ко мне искренне, я это знаю, вижу, потому что Николай Николаевич готов пожертвовать всем ради меня. Конечно, я не придаю особого значения вещам, но согласись со мной, что любовь доказывается не только словами. Николай Николаевич не так красноречив, как ты, но ради меня, ради нашего счастья он идет на любые жертвы. Так он купил двухкомнатную кооперативную квартиру, срочно приобрел гарнитур производства ГДР, он не посчитался ни с чем, даже с мнением своих родителей, которые были против этих дорогих покупок, потому что, когда любишь, деньги и вещи не имеют никакого значения. Думаю, что ты, Саша, согласишься с моей мыслью.

Конечно, я знаю, что моего замужества ты не одобряешь. Ты смотришь на жизнь глазами партийного работника, и свое счастье ты находишь в том, чтобы не принадлежать самому себе, не следовать своим желаниям. Ну что ж, дай тебе бог, как говорится, а я женщина, обычный и слабый человек… Я верю, что ты найдешь себе девушку лучше меня и вы будете счастливы. Надя».

Вот так, думаю я тупо, вот так… И мне воображается Надя, она сидит на диване производства ГДР, а ее обнимает завуч Николай Николаевич. Мне он почему-то кажется похожим на нашего директора школы Цветкова — чистенький, розовощекий, нежный…

17

Я был в Ольховке на ферме, когда прибежал бригадир и сказал, что меня срочно требуют в правление.

— Из райкома приехали, из райкома! — выкатив глаза и глядя на меня с испугом, добавил бригадир, однорукий маленький мужчина, инвалид войны.

— Да в чем дело-то? — Мне казалось, что что-то не договаривает, боится, должно быть, огорчить меня прежде времени. — Кто приехал?

Но он только твердил:

— Из райкома, из райкома!..

— Да что из того, что из райкома! Не тигры же из райкома ездят, а люди.

— Не скажите, не скажите, Александр Васильевич, из райкома зря не ездят, а хорошие вести по телефону сообчают, видать, чего-нибудь не того, раз лично требуют.

Вот оно как! Ну что же, делать нечего, раз требуют, надо идти. Отправился я в Кабыр. Сначала-то я не очень поспешал, говоря себе: не пожар, не стихийное бедствие, и сам, бывало, ездил по колхозам, требовал срочно секретаря, а по сути-то дела за пустяками и требовал, ну и теперь вот кто-нибудь приехал из нашей братии бумаги проверить или еще что… Так сам себе говорил, а в душе-то будто испуг бригадира приглушал, — незаметно как этот испуг в меня вселился этаким червячком маленьким. Ну и сам не заметил, как заспешил, заторопился, а в голове уже одна мысль: срочно, может и правда, что срочное!.. Вот ведь как!

А все оказалось и в самом деле ерунда. Да и знал бы я, кто приехал из райкома! Красавцев приехал! Мой лучший «друг»! И какая вдруг важность в лице, какая официальность в голосе! Да если бы по делу приехал, куда ни шло, а то, видишь ли, — проверять апелляцию Казанкова. Ну что, проверяй. Подал я ему дневник посещаемости партийных собраний, протоколы. Сидит за моим столом нахмурясь, брови насупил, а вид такой, будто «Капитал» изучает. Ну вот, еще и вздыхает так тяжело, вроде бы с сочувствием в мою сторону. А чего мне сочувствовать? У меня все в порядке, Казанкова исключили но уставу. Кроме того, он и на партучебу ни разу не заглянул, этот Казанков, хотя это мы и не записали. Но можно проверить по журналу.

— Он и на партучебу не ходил, вот посмотрите журналы. — И я подал Красавцеву стопку журналов за несколько лет.

Он и эти журналы внимательно просмотрел, а потом поднимает голову и говорит:

— Пенсионеры могут и не учиться. С этой стороны не надо обвинять. В решении собрания следовало записать, что не только за нарушение устава, но и за игнорирование решений партийных собраний, направленных на успешное завершение.

— Извините, — говорю, — не понял.

Красавцев с укоризной покачал тяжелой своей головой и сказал:

— Эх, молодось, молодось!..

И я едва не вспылил. При чем тут молодость? Как будто виновата моя молодость, что я не в восторге от его любви «этим красивым словечкам и не встаю перед ним на колени за ту галиматью, которую он несет с таким важным видом. «Успешное завершение!» При чем тут Казанков? Тоже мне, умник, «лебединая песня своей любви», «факел»! Казанкова, что ли, выгораживать собрался, а меня, значит, посадить в лужу?

— Я считаю, что партийная организация колхоза поступила верно, — сказал я. — Казанкова давно пора было выгнать из партии, и не только за нарушение устава, но и за клевету, которой он поливает уже не первый год честных людей. Да, за одно за это стоило выгнать.

А Красавцев смотрел в сторону, мимо меня, и непонятно было, о чем он думает. Да и слышал ли, что я сказал? Или он способен слушать только себя?

— Нельзя горячиться, — сказал он наконец. — Партийные дела нужно делать спокойно, с трезвой головой.

Я пожал плечами и отвернулся. Да, демонстративно отвернулся. Пусть знает, что эта его «наука» мне не подходит.

— Организуйте машину, я должен съездить в Тюлеккасы, — сказал он.

Машины, конечно, я ему не «организовал», ее просто-напросто не было — Бардасов куда-то уехал, но когда я шел уже обратно в кабинет, чтобы с удовольствием сообщить эту весть Красавцеву, мне навстречу попался Карликов (или он дежурил около двери?), и я попросил его запрячь тарантас и прокатить «товарища из райкома» до Тюлеккасов. Карликов просиял и даже прищелкнул каблуками:

— Одним моментом!

И в самом деле, «одним моментом» тарантас уже стоял у правления, и я видел, как важно садился Красавцев и как угодливо суетился возле него Карликов. Все это было мне противно. Неужели и я вот так же ездил по колхозам, когда был инструктором? — спросил я себя, пытаясь заглянуть в свое недавнее прошлое как бы со стороны. Но вроде бы нет, не так, ведь я никогда не просил «организовать» машину, а ходил пешком куда надо было. И откуда такая важность, такой апломб, такое высокомерное отношение? Все это похоже на некий старый мундир, который уже давно вышел из моды, он уже смешон, хотя хозяин этого мундира и не замечает, а другие подсказать стесняются: пусть, мол, дохаживает свой век, уже недолго осталось. Так, что ли, получается? Да будь этот «мундир» сам по себе, так живи он и здравствуй хоть сто лет! Но он ведь не сам по себе, он вот «дела делает» и при этом, должно быть, кажется себе мудрым, незаменимым деятелем, хотя на самом-то деле вот уже лет двадцать твердит одно и то же, одно и то же: «лебединая песня», «факел любви» да вот еще «нельзя горячиться…» И почему, если я горячусь при виде мерзости, это сразу в его глазах отрицает трезвость моего рассудка? Да потому-то я и горячусь, потому-то и волнуюсь, что ясно вижу мерзость и ее вред для окружающих! Впрочем, наплевать, надо делать свое дело так, как я его понимаю, вот и все. Не знаю, какое было положение в партийной работе лет двадцать назад, но на моей памяти за все три года в райкоме последнее слово было не за Красавцевым. Правда, я немало удивлялся терпимости Владимирова к этой непробиваемо-ограниченной «трезвой голове», хотя порой он нес такую чушь, что просто было стыдно за него (да и за себя тоже, потому что вроде бы составлял с ним единое целое — райком), но со временем и сам как-то притерпелся, что ли, как, бывало, притерпишься к неловкому ботинку. А тут, видно, за эти несколько недель отвык и вот так воспринял Красавцева. И еще, конечно, потому, что столкнулись-то теперь по делу, а не просто в коридоре повстречались. Ведь мало того что он мне поставил в вину какое-то «иг-но-ри-рование решений», но, вернувшись из Тюлеккасов, ни словом не обмолвился о Казанкове и о его деле! Да, ни слова, а вместо того учинил мне форменный допрос с «пристрастием», как говорят.

— У какого это Генки Графа вы живете на квартире?

Конечно, я все понял, я сразу все понял, куда клонит Красавцев, и я сказал с вызовом:

— Я живу на квартире у Геннадия Воронцова, колхозного электрика, да, прекрасного колхозного электрика, которому недавно правление колхоза «Серп» единогласным решением прибавило зарплату.

— Оставьте ребячество, я спрашиваю серьезно.

— И я говорю серьезно, — сказал я уже, правда, другим тоном.

— Значит, вы, двое холостых мужчин, живете вдвоем в доме?

— Да, живем, и прекрасно живем, и пока колхоз не предоставит мне другой квартиры, я буду вынужден жить у Воронцова.

— Я все-таки вам не советую, — сказал Красавцев. — Могут пойти всякие разговоры, знаете ли, ну и все такое… — Он пошевелил в воздухе пальцами, будто крутил гайку. — А потом, знаете ли, разбирайся с вами.

— Да вы Казанкову больше верите или мне?

— Казанкова тоже со счетов не сбросишь. Да и не один Казанков, знаете ли…

Так-так, значит, еще и Карликов наплел! Впрочем, это и не удивительно, он, видно, воспользовался случаем и отомстил Генке за «мужика», за все пренебрежительное Генкино отношение к себе. В самом деле, будь на месте Красавцева я сам, тоже бы, видно, не остался бы равнодушным к такой «информации». И поскольку я молчал, Красавцев истолковал это, должно быть, как мое смирение и признание вины и покровительственно сказал:

— Я, конечно, хочу верить, что с моральной стороны ваше поведение безукоризненно, каким оно и было, когда вы работали в райкоме, но все-таки будьте поосторожнее. Партийную работу, знаете ли, надо делать чистыми руками. — И при этом зачем-то поглядел на свои руки, мягкие, белые, и только на пальцах было что-то выколото, какие-то буквы, но едва заметно за давностью татуировки. Должно быть, это было его имя «Петя», да не иначе, потому что зовут его Петр Семенович. Но вот он видит, что смотрю на буквы, стараясь разобрать их, и поспешно прячет руки.

— До свидания, — говорю я, когда он надевает широкополую мягкую шляпу и сразу становится похожим на добродушного дедушку. — До свидания!

— Эх, молодось, молодось!..

И он уходит, а я смотрю на часы: рейсовый автобус в шесть тридцать. Красавцев сядет в автобус, сядет наравне с другими, он уже не будет изображать важного чиновника, приехавшего по важному делу, нет, не будет. А сядет рядом с какой-нибудь старухой, задремлет, шляпа его съедет на нос, губа отвиснет, и он уже не вспомнит до завтрашнего утра, до того как переступит порог райкома, не вспомнит ни обо мне, ни о Казанкове. Мысли его будут о доме, о жене, о том, что его ждет ужин, будет думать о детях, о грибах на зиму, о картошке, — как у всех смертных, да, как у всех. Но вот завтра утром он переступит порог райкома с видом важным и строгим, пойдет в кабинетик Леонида Сергеевича, заведующего орготделом, докладывать о выполненном поручении, и увесистые, хлесткие формулировки тридцатилетней, двадцатилетней закалки и обкатки свободно польются с его языка, — о их смысле даже и думать не будет, как не думает, когда говорит о «лебединой песне» и о «факелах», когда читает свою лекцию. И мне вдруг как-то очень стало жалко его, сам не пойму даже, отчего жалко…

Но и мне пора домой.

Однако сегодня Генки дома нет, он уехал в Чебоксары получать какие-то моторы для колхоза, и потому я не спешу. Я даже постоял возле столовой, решая, не поужинать ли здесь. Правда, столовая уже закрылась, но я бы мог постучать в дверь и сказать: «Танечка, не покормишь ли меня?» — и она бы открыла. Да ладно, подумал я, пойду домой, обойдусь чаем. И пошел домой. Я уже не сердился ни на Красавцева, ни на Карликова, который наплел три короба про Генку: бог с ними, эти мелочи неизбежны, только нельзя позволить им увлечь себя, не стоит тратить на них силы. Пусть они кляузничают, сплетничают, если не могут прожить без такой «работы», но они не заставят меня бояться самого себя, трястись от страха, как бы чего не написали, не наговорили…

Было уже темно, но уличные фонари еще не включили, и потому в этом тихом осеннем вечере была какая-то особая прелесть. Полная луна то появлялась на минуту, то закрывалась медленно плывущими облаками, и когда я останавливался и глядел на это тихое неостановимое движение в небе, мне думалось, что и наша жизнь, вся наша общая большая жизнь неостановимо стремится к прекрасной цели, и разница в том, что одни люди это движение чувствуют и видят цель, а других просто несет потоком бытия, хотят они того или нет…

Но вот я открываю калитку и вхожу во двор. Когда Генка дома и свет включен, во дворе светло, полосы света лежат на выбитой индюками земле, а теперь, боясь ступить на какой-нибудь таз или корыто с водой, я осторожно пробирался к крыльцу. Вдруг что-то шевельнулось там, поднялось, выросло — какой-то человек.

— Кто там? — сказал я, и сердце мое забилось часто и гулко, потому что уже догадался, кто там, но боялся еще в это поверить.

— Люся?..

— Где вы были? Я вас жду, жду… — Голос ее дрожал слабо и беспомощно, а в свете луны я увидел на глазах ее слезы. — Я думала, вы не придете…

Я взял ее руки. Они были холодные, маленькие.

Она улыбнулась. Слезы заблестели на щеках.

— Замерзла?

Она ткнулась головой мне в плечо, я обнял ее, и так мы стояли уж не знаю сколько, словно застыв в каком-то счастливом недоумении.

— Как странно, — говорит она и улыбается, — как все удивительно!..

— Что?

— Все, все удивительно!..

Ее волосы лунно светятся, блестит маленький камешек сережки…

— Пойдем, — говорю я, — ты замерзла…

В темных сенях она держится за мою руку, точно боится остаться одна в темноте. Гремит какое-то ведро под ногами, а я никак не могу нашарить дверь в комнату. Но вот наконец-то под руку попадает скоба, и мы входим, в темноте громко стучат ходики, мутный лунный свет пятнами лежит на полу, на тканых половиках. Мне вдруг хочется окликнуть Генку, будто он тут где-то, а не в Чебоксарах.

— Саша, Саша, не живи больше здесь, — дрожащим шепотом говорит Люся.

— Да, да, — соглашаюсь я.

— Ты думал обо мне? Вспоминал?

— Да. — И я хочу ей рассказать о Наде, о том, какое письмо от нее получил, но Люся перебивает меня, она говорит, что все знает, все знает. И еще она говорит, что ничего не могла с собой поделать и вот пришла ко мне, и даже если бы я прогнал ее, она бы не рассердилась, нет, ведь ей просто хотелось поглядеть на меня.

Я снимаю с нее пальто, но она сама нетерпеливым движением сбрасывает его с плеч, и оно падает на пол, и мы опять стоим обнявшись, и я целую ее в глаза, в волосы, в шею, и у меня перехватывает дыхание, я уже не владею собой, — о эти минуты, эти мгновения!.. Весь мир, всю жизнь они превращают в какое-то неземное чудо, рассвечивают эту обычную жизнь всеми цветами радуги, превращают в какой-то праздник, в неистовое торжество, и кажется, что все долгие дни и живешь-то только ради этой редкой минуты любви! Эх, да разве все выразишь тут скудными человеческими словами…

18

Вот опять я в Хыркасах у мамы.

Скоро зима, и надо поправить завалинку, сменить столб у калитки, подремонтировать заднюю стену двора, а то опять набьет зимними метелями снегу. И как приятно мне работать с топором, тесать доски, ошкуривать бревнышко. И мама стоит неподалеку, смотрит на мою работу, и я чувствую, что на душе у нее тоже сегодня праздник.

Мама…

Ей уже за шестьдесят, и я у нее последний сын, «последыш», и вот теперь единственная реальная надежда и подмога. Два моих брата разлетелись в разные стороны (один — на Урале, другой — на Украине), а я вот остался возле матери. Правда, у меня мало времени помогать ей по хозяйству, но скосить траву на усадьбе, привезти дров на зиму и вот подремонтировать что по мелочам, это уж мое. А она все равно перед людьми хвалится: «Младшенький-то дрова все переколол, уложил, мне теперь что!..»

Она получает пенсию рублей сорок, могла бы сидеть и дома, да вот то и дело тянется на колхозную работу. «Бригадир сам созвал, как же…» — оправдывается она, когда я ей говорю, чтобы сидела дома. Но вот не привыкла жить без работы моя анне.

— Анне, — говорю я время от времени, — продала бы корову-то, тяжело ведь одной-то с ней!

— Что ты такое говоришь-то, Санькка! — испуганно машет она на меня легкой коричневой рукой, точно я собираюсь у нее корову отбирать силой. — Что ты такое мелешь! Чего потом сноха-то скажет? Скажет: «Бедно живут, лентяи, даже корову не могут держать!»

И еще такое у нее оправдание:

— В войну держали скотину, после войны для одних налогов, считай, держали, а теперь чего не держать? Колхоз и соломы дает, а сколько люцерны на усадьбе — три укоса! А куда ее девать? Нет, Санькка, пусть уж будет корова, пока я могу за ней ходить.

Уж это у нас так. В Хыркасах нет дома без скотины, без коровы. Бывали годы, люди перебивались бог знает чем, а уж сена, корма для скотины запасали. Видно, чуваш просто не мыслит себе иной жизни…

Анне, моя анне!.. Отчего так внимательно наблюдает сегодня она за мной? Должно быть, что-то не сходится в ее размышлениях, чем-то нарушен их привычный ход, чем? Должно быть, мой веселый вид не совпадает с Надиным замужеством? Или она думает, что я не знаю об этом замужестве, и теперь выбирает минуту сообщить мне об этом? Эх, анне, моя анне!..

— Ты что-то хочешь мне сказать, мама? — спрашиваю я ее внезапно.

— Нет, Санькка, нет! — испуганно говорит она, — С чего ты взял? Я просто смотрю на тебя, ведь ты так редко бываешь дома…

— А что, есть новости в Хыркасах?

— Новости… — Она смущенно опускает глаза. — Знаешь ли, Санькка, дочь Ивана Николаевича…

— Знаю, анне, она вышла замуж, и сноха уже не скажет, что мы бедно живем, так что продавай корову.

Тонкие запавшие губы ее расползаются в несмелой улыбке, глаза блестят, и она вытирает их ситцевым фартуком.

— Что ты говоришь такое, Санькка…

Но она рада и не может скрыть этой радости.

— И хорошо, Санькка, хорошо. Уж очень она капризная, Надя, и такая гордая… Разговаривает — будто за деньги слова покупает. Я уж и побаиваться начала, что она станет моей невесткой…

— Пусть теперь другие свекрови побаиваются ее, анне… — И я не могу сдержать тяжелого горького вздоха. — Да что теперь говорить об этом!..

Мать с минуту молчит, наблюдая за мной, а я с такой яростью всаживаю гвозди в доски, что весь двор гудит.

— Слышь, Санькка, а вчера они с мужем приезжали сюда на железном коне (так моя анне называет легковые автомобили). Муж такой невидный, росточка маленького, ниже Надьки будет, вот так… — И она показывает рукой. Конечно, она лукавит немножко, я это вижу. — А глазки такие маленькие, как у поросенка, и нос заляпинкой…

— Ну что ж, зато, может, душа у человека большая, ума много…

— Про это не скажу, не знаю, а что квартира у него есть хорошая и что потому Надя и пошла за него, про это говорят люди, про это скажу.

— И квартиры на дороге не валяются…

— А когда поехали обратно-то, три мешка картошки загрузили. Слышь, Санькка? Будто Чебоксары в Сибири где-нибудь, нельзя словно приехать лишний раз. Ну да по хозяину и скотина!

И тут мама дает себе волю! Пока мы с Надей, так сказать, «дружили», она слова худого не сказала про ее родителей, хотя я прекрасно знал, что не жалует наша деревня их добрым словом. Но сегодня она выложила все, что держала под семью запорами несколько лет. И что Иван Николаевич до того жадный, что на своем огороде и тропочки не проторит — чужими усадьбами ходит. И пчел-то у них двадцать семей! И коровы-то им одной мало, так каждый год еще телку держат. И свиньи-то у них до десяти пудов. А уж жене-то Ивана Николаевича, «самой-то», досталось по первое число! «Сама-то хоть бы разик до поту поработала в колхозе! Только и знает, что по базарам шастать! У нас вон яблоки гниют, а она аж до Свердловска их возит!..»

И заключила так:

— Кроты, одно слово — кроты!

Смотрите-ка вы на нее, на старую, как разошлась!

И мне воображается такая картина. Муж Нади, Николай Николаевич, маленький плечистый мужичок, таскает в машину картошку, а сама Надя с беспокойством посматривает в нашу сторону: «Не дома ли Санькка? Только бы не видел!..»

Ладно, все, хватит о Наде и о ее прекрасном Николае Николаевиче с его гарнитуром производства ГДР! Оборвись, лопни тяга уже ненужного теперь воза! Мне надо работать, надо еще поставить столбик, а вечером хочется посидеть над своей лекцией. Здесь, в Хыркасах, у меня много книг еще с институтских времен, вся этажерка забита книгами. В основном это учебники, книги по специальности, то есть по зоотехнике, но не меньше и политических, то есть марксистко-ленинская классика: Маркс, Энгельс, Ленин, а также три тома истории КПСС, «М. И Калинин. О молодежи», сборники статей и речей современных руководителей партии и правительства. Во время учебы в институте я много читал Маркса, Энгельса и Ленина, даже законспектировал «Капитал». Конечно, главное внимание я обращал на те труды, какие входят в программу, но ведь классики марксизма-ленинизма не могли не осветить и историю народов, их обычаи, бытовые традиции, в том числе и вопросы семьи, брака и любви. Я помню точно, что натыкался на высказывания по этим темам, и теперь мне хочется найти их в книгах. Без этого мне кажется просто невозможным моя лекция, ведь получится какая-то примитивная самодеятельность, кустарщина, вот и все. Без этих основополагающих мыслей классиков я просто могу вконец запутаться сам и запутать людей. Это я хорошо знаю и по себе. Бывало, думаешь о чем-нибудь, думаешь мучительно, слова подыскиваешь умные, а все как-то сводится к каким-то мелочам, которые при желании можно толковать и так и этак. Но вдруг нападешь в книге на точное высказывание, и мысль сразу возносится, все становится ясно и понятно, сам себя даже видишь как бы в другом свете. Великое дело — истина!..

Да, вот оно! Энгельс говорит, что как нет способа спастись от смерти, так нет и лекарства, которым можно было бы заставить мужчину и женщину обманывать друг друга. Прекрасно! Фридрих Энгельс! И я выписываю цитату. Возможно, я не воспользуюсь ею в своей лекции, но такие высказывания будут мне хорошим фундаментом, ведь можно и своими словами выразить эту мысль, в этом ничего плохого нет, я знаю, что многие ораторы очень часто так делают. А как же иначе? Если дети пользуются наследством родителей как своим личным богатством, почему труды классиков не могут быть таким же богатством для нас?.. Да и как же не прав Энгельс! Коли нет любви между мужчиной и женщиной, их не удержишь вместе ни побоями, ни цепями! Тысячу раз прав!

Или вот взять то же самое понятие свободы в любви, о которой часто говорят молодые люди как о чем-то желанном, как о мечте. А по-моему, это просто разврат, прикрытый красивыми словами, просто болезнь, скотство какое-то. Не с этого ли начинаются несчастливые семьи, раздоры? А по-моему, если уж говорить тут о свободе, так только в таком смысле: разлюбил — скажи прямо и смело в глаза. А тайное, воровское замужество не делает чести Наде… Нет, стой! При чем тут Надя?

Вроде как-то не туда меня заносит, потерял я нить рассуждений своих. Энгельс дал мне правильный толчок, а я куда-то не туда ушел. Конечно, разве с первого раза освоишь такие большие мысли, надо читать несколько раз, может быть, надо законспектировать всю книгу, а потом уж самому рассуждать. Но уже сейчас мне ясно одно стало: Энгельс еще сто лет назад призывал коммунистов говорить о любви открыто и смело. Не потому ли любовь, вместо того чтобы приносить людям счастье, иной раз приносит горе? Ведь жизнь теперь намного улучшилась, нынешняя молодежь созревает быстро, на иную девушку глядишь уже как на невесту, а она, оказывается, только еще восьмиклассница. А бывает и так, хотя, правда, редко, что и десятиклассницы рожают! Но если бы вопросы любви разбирались в школе, да не как-нибудь, не как кому в голову взбредет, а по-научному, такого бы не случалось, нет, не случалось бы…

И вот еще как я скажу: «Послушайте-ка, парни! Кто не бережет девичьей чести, тот не жалеет и собственную честь!..»

Но тут я как-то не к месту вспомнил Люсю, и в голове моей все окончательно смешалось.

19

И до чего легки, до чего ясны, как сравнишь, вопросы производственного порядка! Хотя тут и много шуму, много споров, но при одном трезвом слове все становится на свои места! Взять даже самую сложную нашу проблему: переход на трудодни. Тут нет тайны, тут есть всего лишь две очевидные точки зрения на один предмет. Одна — отсталая, другая — прогрессивная. Чья возьмет? У меня нет на этот счет двух мнений. Даже если ни я, ни Бардасов, ни кто другой не будет внушать и объяснять людям, что лучше, что полезней и перспективней, прогрессивная точка зрения победит, рано или поздно, а победит. Да случись скудный урожай, случись засуха или градобой, и все хором заголосят: не хотим трудодни, давай деньги. Ну, это крайняя, конечно, точка. Победа может прийти и другим путем. Окрепнет колхоз, будет побогаче, сможет выделять достаточно сена, соломы и картошки для индивидуальных хозяйств, и нужда получать их по трудодням отпадет. Только вот путь этот медленный, колхоз бы гораздо быстрей окреп при совхозной системе оплаты, и вот наша задача — доказать это, убедить людей, что журавль в небе — это не миф, но дело реальное, твердое.

Я уж не говорю о том, насколько легче и яснее другие наши колхозные дела (легче и яснее для меня, конечно, да и то в сравнении с вопросами идеологического порядка, взять хотя бы и лекцию мою, — напялил же, однако, я хомут себе!). Вот прихожу вчера к Бардасову, а у него заведующий фермой Петр Яковлевич разоряется: какие могут быть удои! Никаких не будет удоев при таких порядках! Да все через это свое «ну».

— Коровы без воды, ну, свет есть, а без воды, ну! Скотину сушить без воды, ну! Он или я, ну, как хотите!..

Так я ничего и не понял, пока не пришел Генка Граф, сел возле двери и вертит в руках какую-то железку. Петр Яковлевич на него:

— Ну, спроси его теперь, Яков Иванович, как это в нашем колхозе оказалось два хозяина, ну. Кто председатель, спроси его: Бардасов или Воронцов? Ну…

— Ты не нукай, я тебе не лошадь, — отвечает Генка и сует ему в грудь ту самую свою железку, похожую на пистолет ребячий, которым ребятишки разбивают пуговицы друг у друга. — Смотрите вот, Яков Иванович, какие теперь все пошли мастера. Сгорит пробка, так им лень, видите ли, в правление сообщить или мне прямо, если сами не могут заменить. Вот какой «жучок» сварганили. Не заметь я, всю бы ферму спалили.

— Не я сделал, а кузнец Хведут, — ворчит заведующий фермой.

— А хоть бы кто! Ставил-то ты. — И уже к Бардасову — Яков Иванович, я сколько раз уже вам говорил: надо менять проводку на фермах, иначе пожар может вспыхнуть в любую минуту. Тогда уж милиция примется за меня да за вас, а с этого мужика что возьмешь, мужик и есть!

— Теперь пробку заменил, дак зачем опять свет не даешь, ну?

— И не дам, пока проводку не заменю!

— Ну, смотри, смотри, Яков Иванович! Ты в колхозе председатель или Граф?!

Бардасов, однако, молчит: ни да, ни нет. Достает расческу и долго приглаживает редкие белесые волосы на темени. Мне кажется, причина его сдержанности в подобных ситуациях кроется в желании не вмешиваться в конфликты, где обе стороны по-своему правы. В самом деле, как тут рассудишь? И Генка прав, и Петр Яковлевич, с которого спрашивается молоко, тоже прав. И вот мне интересно, как рассудит Бардасов?

— Вот что, — говорит он наконец, убирая в кармашек пиджака расческу. — Ты, Петр Яковлевич, не шуми, а ты, Гена, сможешь сегодня съездить в бывшую свою мехколонну за проводом?

— Это всегда пожалуйста! — оживляется и веселеет Генка.

— Тогда бери мою машину, бери в бухгалтерии деньги и — одна нога здесь, другая — там!

— Халех![12] — И Генка, хлопнув по плечу оторопевшего Петра Яковлевича, врага своего, вылетает из кабинета.

— А как же я? — вопрошает Петр Яковлевич, и губа у него обиженно дрожит, мне даже кажется, что он вот-вот заплачет.

— А вот так, дорогой! Что же делать, если мы так запустили свое хозяйство… Запрягай лошадку в водовозку и вози бочками воду коровам, как в старые добрые времена. Вперед науку, Петр Яковлевич. Сам подумай: полыхнет пожар, не только расходов, но и виновников не пересчитаешь. Беда, говорят, всегда ждет за углом…

У заведующего фермой перестают дергаться губы, он шарит в глубоком кармане штанов, достает грязный платок, осыпая на пол крошки, сморкается и выходит, одарив меня, однако, каким-то странно злым взглядом.

Но при чем тут я?

— А ты знаешь, комиссар, — говорит Бардасов. — Ведь я сначала подумал было, что Воронцов начал нос драть только потому, что живет с тобой вместе: мне, мол, все нипочем! Но, кажется, и зря так подумал про Генку. Прав он, сто раз прав!

Ну вот и весь конфликт! Все решилось, и в отношениях люден опять деловая ясность. А у меня?..

20

жизни реальной, такой, какая она есть. Пусть она хромая, кривая, больная, пусть она какая угодно, но ведь другой-то реальности нет, она одна, а я, да и все мы, люди, живем и работаем только с одной целью — чтобы реальность эта была лучше, чтобы она с каждым нашим делом выпрямлялась, выздоравливала и мало-помалу приближалась к той, какой нам хочется ее видеть, нашу жизнь? Во-первых, чтобы люди были свободны от забот о том, что есть да что одеть-обуть, чтобы не было мелочных склок из-за денег, из-за этих вот счетчиков, чтоб труд людей был не угнетающе-тяжелым, но приятным и радостным. Чтобы люди думали не о картошке, а о красоте мира. Чтобы в отношениях между людьми не было лжи, злобы, подхалимства и чинопочитания и всех подобных мерзостей, в которых мы порой барахтаемся, как лягушки в болоте. Я хочу, чтобы причиной боли и страдания человеческого сердца было познание мира и красота, любовь, свободная от меркантильных расчетов и скотских инстинктов, и искусства… Ради этого я и работаю сегодня, выношу вот выговоры Карликову, толкую с доярками и скотницами по утрам о международных и внутренних делах, а потом исподволь завожу разговор и о том, как же все-таки быть с трудоднями, как сделать колхоз наш зажиточным…

Я прекрасно знаю, что эти мысли мои далеко не оригинальны, об этом и в книгах пишут, и в газетах, по радио говорят. Но то все кто-то говорит и пишет, а мне надо самому, в глубине своей души все согласовать, чтобы не было разницы между тем, что в душе, и тем, что на языке. Ведь если разница будет, то как бы я красиво ни говорил, каким бы соловьем ни разливался, а люди сразу почувствуют ложь, неискренность мою, как это и я сам порой чувствую. И беда даже не в том, что они про меня скажут: «А, лживый болтун!» — и не будут слушать меня, но даже к самому предмету, о котором я говорю правильные (по книгам и газетам) слова, у людей пропадет всякое уважение. Я как бы своей неискренностью опорочу саму истину, саму святыню.

В самом деле, почему человечеству так дороги имена великих людей, будь то художники, ученые или революционеры? Да потому именно, что слова их не расходились с делами, потому, что за слово свое, за свое убеждение и веру они с достоинством шли на плаху, на костер, на каторгу, под пули. Они искренни и честны были до последнего вздоха, до последней капли крови. И для людей, для миллионов людей это было самым верным доказательством их искренности, их честности, потому они и верили им, и шли за ними, даже, может быть, и не понимая до конца их убеждений и целей. Их нельзя было уничтожить ни самым презрительным словом: «Эх, лживый болтун!» — потому что само это слово уже становилось очевидной ложью, ни высоким чином смирить, но только вот так: топором, пулей…

И что это я сегодня размечтался в «неурочный час»? Сижу за своим столом в кабинете, передо мной лист бумаги, собрался я прикинуть план работы, а вместо того вот какие мысли, их в план не запишешь.

Однако мысли мыслями, а план тоже нужен, чтобы не забыть чего, не пропустить в суете дней. С собраниями, правда, все ясно: одно в два месяца. С парткомами — тоже: два в месяц. За вопросами и проблемами, которые надо решать, ходить, слава богу, далеко не надо. Не надо ли?.. Конечно, разного рода хозяйственных проблем хоть пруд пруди, хоть по четыре раза в месяц собирайся, но будет ли заметный толк? Не подменит ли тогда партком и Бардасова с его правлением? А ведь Бардасов получше меня знает в этих вопросах толк. Конечно, в стороне стоять нельзя партийной организации, но жизнь колхоза, жизнь наших деревень не ограничивается ведь только хозяйственными проблемами! Ведь не сводится же все к картошке или молоку! Ведь та же самая картошка в конце концов зависит от того, как человек работает! А как он работает? От каких причин зависит работа человека? В чем секрет плохой и хорошей работы? В деньгах? Деньги, конечно, дело хорошее, но все ли от них зависит? Вот моя мать. Она разве из-за одних денег сейчас на работу выходит? И много ли надо нашему крестьянству денег? То есть сколько бы он хотел получать? Разумеется, чем больше, тем ему лучше, но только так называемые законные, свои. Чужие ему не нужны, уж это-то я знаю. И другое взять. Скажи ты ему: «Вот тебе лишняя десятка, но за десятку я буду орать на тебя, помыкать тобой, а ты должен терпеливо меня слушать и соглашаться». Я думаю, что в таком случае плюнет он на эту десятку, вот и все, не нужна она ему такой ценой, он хочет получать свои деньги достойно. И вот таким достойным путем он обеспечивает свою жизнь. А сверх того он вряд ли пожелает получить и лишний «недостойный» рубль! Не то время, да, за пятак никто перед тобой шапку ломать не станет. Значит, что же получается? Получается, значит, что деньги — это еще полсекрета хорошей работы. А другая половина секрета в чем же?.. Вот где соображать-то надо, товарищ секретарь, а не витать мыслями в небесах, витать дело нехитрое, но ты сообрази вперед, как оно по-жизненному получается… А по-жизненному получается так, что работа человека зависит от его настроения, от его расположения, от его душевных качеств столько же, сколько и от оплаты, а вот человека-то ты и не знаешь, товарищ секретарь. Вот тому же Карликову записал выговор, а кто он такой, что и почему, этого ты не знаешь! Не знаешь, а работы хорошей от него ждешь…

Легок, однако, на помине оказался Карликов, Сидор Федорович Карликов, начальник пожарной дружины колхоза «Серп». В новенькой фуфайке, в неизменных своих диагоналевых галифе, в офицерской фуражке с черным околышем. И кирзовые сапоги, которые кажутся непомерно великими, начищены до блеска.

— Салам, Александр Васильевич. — И тянет через стол руку.

— Салам, Сидор Федорович. Садись.

Садится на стул возле окна, снимает фуражку, достает расческу из кармашка (как у Бардасова, только у него расческа почему-то алюминиевая, как в парикмахерских), долго приглаживает волосики, прячет расческу, прежде обдув ее, а потом опять надевает фуражку. Конечно, в фуражке он выглядит гораздо солиднее.

Я, однако, чувствую, что разговор у него серьезный, вот он и собирается с духом.

— С чем пожаловал, Сидор Федорович? Взносы у тебя вроде бы уплачены…

— Взносы… По делу я…

Молчу, жду.

— Выговор вы мне дали… Ну вот я решил проверить, правильно это или нет.

— Проверил?

— Ну, полистал журнал «Партийная жизнь» за два года…

— И что там нашел?

— Да оно, конечно… Но как же так получается, Александр Васильевич? Ну, скажем, получил я выговор по партийной линии, сын там намудрил со счетчиком, а я, значит, получил… Но зачем правление-то еще удержало тридцать рублей? Счетчик-то, может, не работал всего три дня, а они удерживают тридцать рублей! И где тут справедливость, Александр Васильевич? И где закон? Александр Васильевич, как коммунист коммуниста прошу, поговори ты ради бога с Бардасовым, он тебя послушает!..

Я толкую ему, что наказывать штрафом за проделки со счетчиком постановило собрание, а все решения собрания в колхозе — это закон!

— Закон… — бурчит Карликов. — В армии и то за один проступок два наказания не дают…

— Но подумай сам, Сидор Федорович, все-таки неудобно как-то и нам, коммунистам. Ты, такой заметный в колхозе человек, и вдруг!

Он подозрительно косится на меня: не шучу ли я, не смеюсь ли над ним — «заметный»! Но нет, принял, кажется, серьезно, даже и плечиками подергал, посерьезнел лицом.

— Да, оно-то так, я понимаю…

Я спрашиваю, какая у него семья, — ведь для иной большой многодетной семьи тридцать рублей — это настоящий капитал. Но семья у Карликова, оказывается, всего три человека: он, жена и сын.

— Ну… еще племянница…

— Племянница? Кто же такая, что-то не слышал.

Он поднимает на меня невинные глазки.

— А как же, Нина, наш экономист, она ведь тоже Ка… Карликова.

Ах ты, мелкий врунишка!

Однако Сидор Федорович не спешит уходить. Он сидит и вздыхает все глубже и глубже и с таким страданием, что я невольно думаю, что это и в самом деле беднейший человек, что он по миру пойдет без тех тридцати рублей. И я уже хочу сказать: «Ладно, я поговорю с Бардасовым, может, скостит…» Но он опережает меня:

— Квартира как?

Вопрос звучит тихо, глухо и затаенно, — точно змея прошипела в кустах. Вот оно что! Вовсе не по случаю штрафа пришел он. Это как бы для затравки, а главное — вот это — квартира! Конечно, это отголосок их доверительных бесед с Красавцевым, не иначе. Недаром мне так явственно показалась знакомой интонация: «квартира как?» Вот прохвост! Мелкий каверзкик!.. Но я подавляю в себе волну раздражения и говорю безразлично:

— Ничего, очень хорошая квартира…

— Живете два холостяка?..

— Живем, что же делать.

— Вам-то, наверно, беспокойно с Графом, женщины к нему всякие ходят.

— Женщины? Ах, в самом деле, помню, была как-то с месяц тому назад Сухви-инге. Не знаете такую?

— Ну… — И Сидор Федорович вяло машет рукой, потом опять долго сидит молча, вздыхает тяжело. — Александр Васильевич, скажи мне, как коммунист коммуниста прошу, Граф не говорил с тобой насчет свадьбы?

— Вот об этом мы с ним не говорили.

Опять тяжело вздыхает мой Сидор Федорович. А я гляжу на него, на его фуражку, в которой он совсем утонул, и мне становится в самом деле жаль его. Как все переплелось в закоулках его сознания, каким рабом житейских мелочей сделался человек! «Партийную жизнь» за два года перебирать только за тем, чтобы выяснить, законно или незаконно ему вынесли выговор за воровство электроэнергии! И виноватым считает Графа, который обнаружил это воровство! И тут уже плетется паутина мелких интриг, сплетен, «женщины», квартира, и в этой липкой паутине теряется существо дела, первопричина. И если бы делалось это сознательно, с тонким расчетом, с точным знанием что хорошо и что плохо — сделал, мол, я погано, а вот таким образом я себя буду выгораживать! Так нет же, нет этой границы! Граф — плохой, потому что именно он обнаружил махинации, и чтобы опорочить Графа, идет в дело уже все, чего было и чего не было.

Правда, на сей раз тут приплелась еще Нина, и только эта ситуация поставила в тупик Сидора Федоровича. И он окончательно запутался в своей же собственной паутине, он чувствует, что у него уже нет сил выкарабкаться, он чувствует свое бессилие и вот пришел ко мне, «как коммунист к коммунисту»…

— Если квартира не понравится или там что… — говорит он с порога, — я вам другую найду. Вон Ирина Семеновна, учительница, на пенсии сейчас, одна живет. У нее чисто, спокойно вам будет, и старушка культурная, меня еще учила до четвертого класса…

— Хорошо, Сидор Федорович, я скажу вам, когда понадобится…

Квартира! Сколько людей мне уже об этом говорили: и Красавцев, и Люся, и вот Карликов!.. Может быть, и в самом деле перейти от Графа?.. Ведь одолеют коллективными усилиями, одолеют. Ты к ним, значит, с высокими мыслями, с идеями, а они к тебе «пожизненному». Ты ему о том, что нельзя воровать, а он тебе о «женщинах», которых, кстати, сам и придумал!.. Но тут я подумал: а Люся? — как будто сам себя ужалил. Ну и что — Люся, ну и что? Кому какое дело до Люси и до меня? Мы люди свободные пока, мы, может, поженимся!.. Ах ты, черт побери! Ладно, план нужно прикинуть, план работы парткома колхоза «Серп»! Вот как! Значит, собрание раз в два месяца, заседания парткома два раза в месяц…

— Да, — говорю, — войдите!

Но не слышит, что ли? Еще стучит. А чего стучать?

— Войдите! — кричу.

Дверь медленно отворяется, и в кабинет просовывается головой женщина лет пятидесяти пяти. Где-то я видел ее, однако этот платок цветастый с кистями, красный плащ, коричневые туфли на низком каблуке. Я едва узнал в этом наряде жену Казанкова. Оказывается, ей сказали, будто ее искал человек из района, но она была в лесу — «по желуди опять ездили», и вот она думает, может, что спросить хотел. А сама она пришла только потому, что уезжает к сыну в Казань на жительство.

— И не вернусь больше, пускай один помирает, кобель окаянный! За ум-то он, видать, так и не возьмется. Раньше, когда на разных работах был, купит, бывало, мешок муки и полгода попрекает, а как стал пенсию получать, говорит, что я на его пенсию живу! Ой-ей, не хочу больше слышать его упреки!.. Ведь все дни стучит на машинке, стучит и стучит, не знай, что стучит! Услышит от кого-нибудь какую сплетню и стучит. А люди часто надсмехаются над ним, что ни то да натреплют нарочно, а он и верит. А потом над ним и смеются!.. Какие тоже люди! — Она отвернулась, помяла конец платка, но, видимо, не решилась им утереть повлажневшие глаза.

— Значит, уезжаете? — спросил я.

— Уезжаю, совсем уезжаю к сыну, не могу больше терпеть, сил не стало никаких… Ведь за весь век дня не было, чтобы горя не приносил. В деревне-то знают, но вы человек новый, всего не знаете. Он ведь за всю жизнь вроде воды не принес, ни разочка по дрова не съездил, чурки не расколол. Чего только не перевидала с ним за тридцать-то лет! Троих детей вырастила, да без счету скидывала, чтобы лишних ртов не было, в больницу не хаживала — некогда было. А он даже пол не подметал, когда я плашмя лежала. Такой уж он человек: вдоль не переложит, что поперек лежит. А когда молодой был — и в войну, и после войны, как кобель, носился, а теперь вот он лучше всех, только другие беспутники!.. И детей-то ведь замучил: то не так да это не так, а когда учились, ни копейкой не помог, только я своих трудодней отрывала для них. Вот они от него и отказались, не хотят его отцом считать… Такой уж он, такой… — Тут она не стерпела, заплакала, слезы побежали по щекам ручьем.

Когда она мало-помалу успокоилась, я проводил ее до крыльца.

21

Улыбка, сияющая на лице Федора Петровича! Что-то невероятное, честное слово. Я еще никогда не видел, чтобы Федор Петрович, этот угрюмый, вечно чем-то озабоченный Федор Петрович, мой предшественник, бывший секретарь парткома колхоза «Серп», он же и учитель кабырской школы, улыбался так весело!

— У меня лекция готова! — сказал он, не переставая сиять. Но сначала, правда, он поинтересовался, как с лекциями обстоят дела, и я сказал, что никто еще не приготовил, хотя вот сроки уже подходят.

А вот у него, оказывается, готова, и он может ее прочитать. Ну и Федор Петрович! И поскольку ему не терпелось выйти на трибуну, мы наметили вечер ближайшей субботы и написали об этом афишу, тут же, не откладывая, и написали!

И вот он выходит на трибуну. Правда, народу собралось мало, но это обстоятельство не смутило лектора.

— Товарищи! В результате самоотверженного труда рабочего класса, колхозного крестьянства, советской интеллигенции экономика страны развивается ускоренными темпами. За первое полугодие текущего года сверх плана реализовано продукции на пять миллионов рублей!..

И как будто отворились шлюзы, полились неудержимым потоком, да не простые цифры, а все миллионы, миллионы, миллионы!.. И так вдохновенно, с таким пафосом! И так целый час. Нет, я не узнавал Федора Петровича. Да учитель ли это кабырской школы на трибуне в нашем клубе? Не работник ли Госплана СССР, приехавший к нам?..

Я сидел за столом на сцене и боялся поднять глаза в зал, хотя говорю, там народу было не густо, очень даже не густо. Но вот наконец поток цифр, в которые Федор Петрович предлагал вдуматься, прекратился. Я поднял голову. Оратор вытирал платком вспотевший лоб. Глаза его вдохновенно блестели.

— Может быть, будут вопросы? — робко спросил я.

К моему изумлению, в середине зала поднялся парень — я встречал, кажется, его в Кабыре, кто он такой?

— Скажите, — начал он. — Вот в Чебоксарах ставят ГЭС и одновременно строят большой тракторный завод. Правильно ли это?

Федор Петрович сказал: «Э-э…» — потом оглянулся на меня, и на лице его выступило беспомощное, жалкое выражение.

— Правильно, как же… — пробормотал он.

— Нет, неправильно! — выкрикнул парень. — ГЭС пусть делают в Чебоксарах, там Волга. Но зачем еще и завод туда городить? Почему все в одно место толкают? Почему бы и нам тракторный не строить где-нибудь в Канаше? Тут железная дорога есть, и люди есть! А то увешали все Чебоксары объявлениями: требуются, требуются! Что же, все должны съехаться в Чебоксары?

— У Канаша нет воды, а такому заводу нужно много воды, — сказал я.

— Надо — так нашли бы и воду! Ума нет, а не воды…

Парень махнул рукой и сел на место.

Я не мог оставить такое «замечание» без ответа и стал говорить о том, сколько заводов и различных предприятий построено и строится в Шумерле, Козловке, Алатыре, Вурнарах, что и тракторный завод в Чебоксарах — не последняя большая стройка в Чувашии, я уверен, будут и другие, не менее важные, а Федор Петрович как-то неприкаянно все стоял на трибуне, вытирал платком лицо, а в глазах его уже стыла тоска.

Наконец я спросил, есть ли еще вопросы. Вопросов больше не было. Но поскольку после лекции было объявлено кино, то никто не поднялся с места. Мало того, дверь отворилась, и в зал толпой повалил народ, торопясь занять места получше. Людям уже было не до нас, и мы с Федором Петровичем оделись за кулисами и через «служебный вход» вышли на улицу. Мой лектор молчал. Я понимаю, что после чрезмерного возбуждения у людей часто случается такое же чрезмерное разочарование, тоска и самое настоящее горе, хотя для него, кажется, и нет особых причин. Наверное, я сейчас должен был сказать Федору Петровичу какие-то теплые, похвальные слова, но что я мог сказать? Правду? Но правда о его лекции еще больше убьет его. Говорить же заведомую ложь я не могу, не умею и потому тоже молчу. Да, лекция плохая, скучная. Конечно, и кабырцам интересно знать, как обстоят дела в угольной или сталепрокатной промышленности, но ведь об этом надо говорить так, чтобы не было такого впечатления, будто эти тонны угля и километры проката делаются где-то на другой планете. Ведь они делаются на земле, в нашей стране, для нашей жизни, для нас, и задача лектора — найти такие слова, такие факты, чтобы эти все абстрактные цифры с шестью нулями сделались понятными, близкими.

Людей интересует и газопровод «Дружба», и нефть Тюмени, и КамАЗ, и БАМ, но только бы рассказать-то об этом нормальным, живым языком, пусть и коряво будет, нескладно, но пусть это будет слово живого человека, а не «говорящая газета». Почему бы, например, не начать с рассказа о том, что делается в Чувашии, а потом перейти на уголь и на сталь?..

Впрочем, легко мне рассуждать. А где Федор Петрович мог разыскать материалы хотя бы о промышленности Чувашии? Только что перебрать годовые комплекты республиканских газет. Но какой это труд, сколько для этого нужно времени, а где оно у него, учителя? Подготовка к урокам, сотни тетрадей, педсоветы, классные собрания, а дома — семья, хозяйство… Нет, нет, я должен быть благодарен ему даже за такую лекцию! Ведь выкроил же он время для того, чтобы проглядеть эти газеты, выбрать материал к теме, все это переписать в тетрадку, и как он радовался, как ликовал, совершив этот героический (для него!) труд! И сделал это первым! Должно быть, те мои горячие слова о долге сельской интеллигенции глубоко засели в его сердце, а иначе-то как объяснить? Да, я должен благодарить его за такую даже лекцию, ведь она не упала к нему с неба, и разве в этом нет правды? Разве для него самого именно в факте собственного усилия не заключается вся правда?! И вот он идет молча, он подавлен, опустошен тем явным невниманием, с которым слушали его, теперь он, может быть, лучше понимает, что лекция плоха, и приходит ему мысль, что зря все это, что никогда он больше не выйдет на трибуну, что черт с ним, с долгом интеллигенции… А я молчу. Нет, я не должен молчать, ведь я не покривлю душой, если признаю его труд… Так я внушил себе или понял, точно не могу сказать, улыбнулся, взял Федора Петровича за локоть.

— А что, Федор Петрович, ведь не плохо для первого раза!..

Вышло, однако, скованно, деревянно, прямо сказать, вышло, но Федор Петрович не заметил.

— Правда? — воскликнул, он, останавливаясь. — Вы не шутите?

Я уверил его, что не шучу, что в конце концов его лекция одним тем хороша, что первая, первая ласточка. Конечно, можно было бы взять несколько фактов своих, чувашских, но ничего, ничего!..

— Да, да, я сам понимаю, — оживился Федор Петрович, — но знаете ли… я думал…

— Но все можно поправить, ведь не последний же раз вы ее прочитали… Хорошо бы, например, к Октябрьским праздникам, а?

— Да, хорошо бы, я бы тогда учел, это верно!..

И когда мы уже прощались, он крепко пожал мне руку и с такой душевной искренностью сказал «спасибо», точно впервые в жизни услышал похвалу в свой адрес. А я, честно признаться, расчувствовался чуть ли не больше его, — такая сладкая спазма сдавила горло…

И вот я думаю: какая странная у меня должность, какая странная работа!.. Вроде бы нет у меня ни особых прав, ни строгих обязанностей, обозначенных каким-нибудь строгим расписанием, кроме разве обязанности содержать в полном порядке партийные документы, но в то же время мне словно бы поручено и далее в обязанность вменено неписаную отвечать за все, за каждое дело, за каждую человеческую душу. Правда, если колхоз «Серп» не выполнит плана по молоку, мне нагорит не меньше, чем Бардасову, но плана на состояние человеческой души нет, и если Федор Петрович триста шестьдесят пять дней в году будет угрюм, сердит и подавлен, с меня за это никто не спросит. А между тем… между тем не от этого ли именно состояния душ человеческих зависит и дело, то же молоко, и картошка, и лекция, и урок в школе?.. Да, странная должность…

22

И вот что еще открыл я для себя; мои же собственные мысли меняют меня. Нет, не внешне, разумеется, а в смысле суждений, в смысле точки зрения, которую я высказываю по поводу той или иной проблемы. А поскольку моя новая точка зрения не всегда совпадает с мнением другого человека, появляется вроде бы как неудовольствие уже моим действием, моим поступком. Правда, Бардасов не выразил неудовольствие, он сначала только изумился и так поглядел на меня, точно не узнал. Я, видите ли, впервые не согласился с ним!

Теперь-то, задним числом, я, мне кажется, хорошо понимаю всю глубину изумления председателя, понимаю весь ход его мыслей, которые заклубились в его голове, когда я сказал, что вопрос о премиях лучшим механизаторам, как и вообще лучшим колхозникам, и обсуждать-то много не стоит, их просто надо ввести в традицию. Случись такой разговор у нас один на один, Бардасов, наверное, воспринял бы его спокойно. Тут же было заседание правления, сидели все бригадиры, механики и некоторые из трактористов во главе с Вадимом Сынчуковым, сидел и Михаил Петрович, наш прижимистый главбух. И вот при всех я посягал на мнение самого Бардасова, посягал на его непререкаемый авторитет, о котором, мне кажется, в душе-то он очень сильно печется, сам, может быть, того не подозревая. Но тогда я вовсе не думал ни о его, ни о своем авторитете, я только думал о том, что поощрение хорошо поработавшего человека воодушевит, и он быстро вернет эту премию в десять, пятнадцать рублей, да и не только вернет, а стократно вернет!

Признаться, именно так я никогда раньше не думал. Может, и бродил где-то возле этого, но вот так определенно и точно не думал, до того разговора после лекции не думал. Вот, значит, какие последствия у всех этих праздных вроде бы мыслей!

А ведь почему разговор-то о премиях возник? Собрались мы рассмотреть итоги сельскохозяйственного года, пока, правда, предварительные. Докладывал Михаил Петрович. И при этом сиял, как начищенный самовар. Еще бы! Ведь колхоз «Серп» никогда не получал на своих полях по сто пудов зерна и по двести центнеров картофеля! И с такой благодарностью взглядывал на Бардасова, точно сам председатель взял и выложил ему эти сто пудов с гектара. А на прочих даже и не оглянулся, будто все эти люди (о себе я не говорю) сидят здесь так, между прочим, пришли полюбоваться на своего прекрасного Бардасова и не менее прекрасного главбуха. И не только я один почувствовал эту самую несуразицу. Поглядел на Сынчукова — сидит, как мрачная туча, нахмурился, желваки на скулах так и ходят. Бригадиры, правда, да и сами механизаторы не так бурно реагируют, на лицах больше равнодушия какого-то, тупое, знаете, такое равнодушие человека, которого не видят, не замечают, безнадежность какая-то, привычная безнадежность. И так мне стало досадно, что я едва дождался, когда закончит Михаил Петрович свой торжественный отчет. И выскочил, конечно, не стерпел.

— Конечно, Михаил Петрович имеет дело с цифрами, с итогами, но хотелось бы услышать и о том, кто пашет, кто сеет и убирает этот стопудовый урожай и как, почему этот урожай стал возможным на наших полях. Да, роль руководства колхоза большая, но к урожаю не последнее отношение имеют и механизаторы. Именно они работают на этих полях, они с утра до ночи трудятся в грохоте, в жаре и пыли!..

— Они за это получают большие деньги, — буркнул Бардасов.

— Деньга — это еще не весь свет в человеческой жизни…

— Правильно! — звонким голосом выкрикнул Вадим Сынчуков.

Короче говоря, выложил я свою «точку зрения». И когда выговорился, что-то вроде раскаяния шелохнулось в душе: не напрасно ли? Председатель — он и есть председатель, премии в его руках, как распорядится, так и будет, и не вношу ли я в его отношения с людьми ненужных трений?.. Но это так, тень, мимолетно. В своих словах я не раскаивался и не раскаиваюсь. Я только ждал возражений, и в первую очередь со стороны главбуха. Но, к моему удивлению и радости, Михаил Петрович промолчал. Мне даже показалось, что он одобряет меня, и если бы не мрачный вид Бардасова… Он выступал последним.

— Конечно, премии теперь в моде. Тринадцатую зарплату придумали, к праздникам в приказном порядке раздают деньги. Это хорошо, может, на заводах и в совхозах, но мы-то — колхоз! Это наше личное как бы хозяйство. Разве за работу на своей усадьбе вы получаете премии? Премия — это ваш урожай. Хорошо поработали на своем огороде, хорошо и получили, плохо работали — мало и собрали. Не так ли? А колхоз — это тоже наш общий, семейный, можно сказать, огород. И надо, чтобы каждый колхозник, как член этой общей семьи, хорошо работал без всяких премий. Премия — это тот самый трудодень и есть, на который мы перешли. А то, видишь ли, и трудодень дай, и премию дай! Не знаю, не знаю… Вот ты, Вадим, сколько мне докладных на своих механизаторов написал? Сколько браку в их работе насчитал? А теперь вот о премиях хлопочешь. Впрочем, если партийный секретарь считает это необходимым, если правление… я — что, смотрите, как бы не вышло боком.

— Не выйдет, Яков Иванович, не выйдет! — сказал Сынчуков. — Ведь это только так вроде бы красиво говорится — семья, а все-таки оно не семья, а колхоз.

Голосование подвело итоги нашим дебатам. Решили незначительным большинством премии механизаторам выдать и выделить на это дело двести рублей. И не деньгами премии выдавать, а подарками.

— Нет, не подарки тут нужны, комиссар, — сказал мне Бардасов, когда мы уже шли по улице вдвоем. — Надо что-то другое найти…

Я чувствовал, как обида на меня затаилась в его сердце.

— Все же не лучше ли будет, комиссар, если мы будем предварительно обсуждать такие заковыристые вопросы?..

С этим я согласился. Премии ведь во многих колхозах дают, вот я и заговорил, только потому…

— Ладно уж… с премией с этой, не в этом дело.

Да, теперь-то я понимаю, мне кажется, что и в самом деле причина не в тех несчастных двухстах рублях…

Но что я так расклеился? Пусть первая стычка с Бардасовым, но ведь они неизбежны, когда люди делают одно общее дело. Да и уж так ли вредны такие стычки? Главное, что не дать им мелочного хода, не раздуть из этого свару, не цепляться друг к другу со всякими придирками. Пусть Бардасов тайно печется о своем авторитете, но мое дело — понять эту тайну человеческой души и стараться, чтобы она не развилась в болезнь, не вредила общему делу. Да, странная должность…

И вот еще эта лекция. Надо успеть к сроку, который сам себе и определил. И Федор Петрович, поди, ждет: как-то сам прочитаешь, секретарь!.. И какое ему дело до того, что ты зашел в тупик в «вопросах любви и дружбы»! Надя, Люся… Николай Николаевич, гарнитур производства ГДР, квартира…

И Генка куда-то собирается, гладит через мокрую тряпку брюки, насвистывает. Никак, на танцульки? Ведь до вчерашнего дня он был яростный их противник. Видал, одеколоном поливает свою молодую лысинку.

— Ты, никак, на гулянку собрался?

— А что, Александр Васильевич, хватит нам с вами холостяковать, я так думаю!..

— Что, нашел нецелованную?

Хохочет. Хохочет во все радостное горло!

— Она кто же такая? Из Кабыра?

— Из чужой деревни я уже брал, здесь надо поискать.

— Да ведь дождь на улице…

— Если любит, выйдет. Привет!

И уходит мой Граф.

«Если любит…» Да, все дело в том, если любит…

И вот я пишу: «Любовь каждого человека невозможно измерить никакой мерой, каждый понимает это чувство по-своему, видит ее по-своему. Эта мера зависит от его мыслей, от интересов. И если между молодыми людьми есть согласие — искреннее согласие, то они счастливы, им доставляет радость видеть друг в друге единомышленника, человека, который поймет тебя с полуслова. И тогда хочется, чтобы этот человек был с тобой рядом каждый день, каждую минуту…»

А за окном идет снег! Вот так! Ведь только что вроде бы шел дождь, я даже изрядно промок, когда бежал домой, и вот — снег! Большие хлопья, как бабочки-белянки, кружатся под фонарем, кружатся и не падают вроде бы на землю, а земля-то уже белая.

Вот и зима…

Часть вторая

1

По улице, по белой улице возле палисадника пробита уже тропочка, но к нашему дому — ни следочка, а на кольце калитки налип снег. Словно и в доме никто не живет. И я даже пугаюсь в первую минуту: не случилось ли что с мамой? Но нет: на ступеньках крыльца, среди пухлого снега — следы маминых чесанок! Ходила к корове и даже выпустила ее на волю, вот стоит, лениво подбирает со снега клочки сена. Странная у нас, однако, корова: длинноногая, как лось, круглопузая, как лошадь. Но мать вырастила ее с теленка и любит, хотя молоком она нас не очень-то балует…

А мама и в самом деле вроде как прихворнула, хотя и не сознается в этом. Не так оживилась, как в прежние мои приходы домой, не так радостно сияют глаза.

— Печку истопила, прилегла… Холод нынче какой, а я вот лежу и думаю: мерзнет мой Санька без зимнего-то пальто, простудился. Сама уж думала идти к тебе нести валенки да пальто, а ты вот пришел!..

— Да ты-то сама не простудилась ли, мама?

— Нет, Санькка, нет, так чего-то, может, угорела, голова маленько кружится, да все прошло теперь.

— Лежи, лежи, не вставай!

— Покормлю тебя сначала, не ел ведь ты.

Я уже знаю, что прежде всего мама подаст мне — турых[13]. Турых с домашним хлебом маминой выпечки — это «моя еда», и об этом мама знает с моего детства.

Она варит турых в печи. Молоко томится в жару до тех пор, пока на дне котла не пригорит. А потом — закваска. Тут нет ничего таинственного, часто закваску делаю я сам: пустить в стакан холодного топленого молока ложку водки, и все. Через сутки турых готов. Надо будет как-нибудь не полениться и принести в Кабыр, угостить Генку.

Пока я ем, мама опять заводит разговор о своем одиноком житье-бытье, и я уж знаю, к чему он сведется — к снохе и к тому, что, пока она «ходить может», вырастила бы внуков. Так оно и есть! Я, по обыкновению, отшучиваюсь:

— Со снохой, анне, не столько радости, сколько горя.

— Что ж поделаешь, Санюк, где горе, там и радость бывает, жизнь большая, Санюк, как ее без горя проживешь…

— Да я, анне, не против, но, сама видишь, увели твою сноху в Чебоксары.

Мать вздыхает тяжело.

— Видно, бог не записал спать в одной постели, Сашок. Да я-то, старая, думаю, что найдется и та, что богом записана, только бы скорей отыскалась, я бы вырастила внуков, пока ходить могу…

И сам не знаю, отчего вдруг по сердцу полоснула мысль о Наде! И мне хочется спросить, не слыхала ли она, как Надя живет со своим Николаем Николаевичем, не приезжали ли они опять на «железном коне» в Хыркасы? Но мать вдруг сама заводит этот разговор. Оказывается, с Иваном Николаевичем происходит г:то-то странное: старик начал попивать кырчаму! С чего бы это? И все что-то зятя поминает худым словом. Нет, она сама не слышала, да вот люди говорят.

— Люди и набрешут, недорого возьмут, — говорю я, а самому с какой-то мстительной радостью хочется, чтобы мама продолжала рассказывать, о чем «люди говорят». Но нет, она умолкает, словно устыдившись пересказывать мне деревенские сплетни.

Однако мне и того достаточно — все во мне взбудоражилось. Я не нахожу себе места. Сел было за стол, взял книжки, начал опять читать Фридриха Энгельса, а в голову лезут совершенно посторонние мысли. Пошел помогать маме рубить капусту, но тяпка тупая, я точу тяпку, а сам думаю о Наде. И жалко мне ее отчего-то, но в то же время и сверлит в мозгу: «Так тебе, так тебе!..» А что — так, и сам не пойму.

И вдруг вваливается к нам Иван Николаевич собственной персоной. Не помню я, чтобы он к нам захаживал, особенно последнее время, а тут — вот он, да еще заметно навеселе. Впрочем, это заметно и по его речи. Бывало, когда он выпьет по какому-нибудь праздничному случаю, язык у него развязывается, он говорит без передышки, да так, что и понять трудно: все с присказками да стихами.

— Марья-аппе[14], жива ли? Меня в гости не ждала ли?

Мама, сердито повозив на шестке чугуны, роняет:

— Проходи, садись.

Однако я не слышу в ее голосе непримиримой враждебности к «кроту»!

Я сижу в передней комнате, не вижу Ивана Николаевича, но мне нетрудно представить его: огненно-рыжие лохматые волосы, рыжие мокрые усы висят как-то особенно печально, когда он бывает пьян, так что как бы он ни хорохорился, но все равно вид у него получается из-за этих усов довольно унылый, а голубые глаза при этом блестят, будто он вот-вот заплачет. В деревне зовут его «Рыжий Иван», или «Пожарный Иван». Но вот что удивительно. В Наде ничего нет отцовского!

— Марья-аппе, как поживаешь, как век коротаешь? Ох, Марья-аппе! С утра прихожу, огород горожу, в котором сам не хожу…

— Чего же не жить мне! Санюк вон домой пришел, чего мне не жить.

— Голова объявился?! Ну-ка, где мои очки, дай посмотрю на него! Нет очков, Марья-аппе, дома оставил, лешак их подери! Ты чего смеешься, Марья-аппе? Голова приехал, приехал! Провинишься — попадет тебе первому, прославишься — так шире грудь, родина не пожалеет орденов. Всегда за всех в ответе, всегда за все отвечает голова. Так-то, Марья-аппе! Человек повесился, пожар ли случился, другой к чужой жене ходит или чего украл, так первым делом поминают голову. Ей, Санюк! Сам я, Марья-аппе, был головой, сам был Пожарный! Санюк, ты где там, Санюк? Покажись, Санюк-голова!

Делать нечего, я выхожу к нему.

— Ах, Санюк! Зятя нашел — огонь, шарахнется любой конь!

Хватает меня за руку, а голубенькие глазки словно слезами переполнились. Но ни на минуту не умолкает, так и сыплет, так и сыплет в рифму:

— Ой, железная блоха! Дочка ль у меня плоха?..

— Да чем тебе зять не угодил, Иван Николаевич? — пытаюсь я сбить его с этих загадочных «стихов». Но разве его собьешь — все вокруг да около, словно сам боится сказать прямо.

— Ах, эта нынешняя молодежь! Что посеешь, то пожнешь. Что посеешь, что посеешь… Дети, Санюк, чирьи на шее… Вон какой попался зять, только и знает, как бы взять…

— У него, наверное, и своего много, зачем ему чужое брать, — завожу я с другого конца. — Квартира, гарнитур производства ГДР, и на «железном коне» приезжает…

— Ничего ты не понимаешь, Санюк, хоть и голова… Но тут же вскидываясь рыжей кудлатой головой: — Речи внятны, обхожденье приятно, а возьмет за горло и улыбается довольно! Ах, Санюк! Разве у меня не обеспечена Надька? Но ты, говорит, старикан, продай корову и свинью и одень-обуй Надьку мою! Ах, так? Я его раз — и квас, ты, мол, лучше оставь нас!

— Так и сказал?

— Нет, — вылетело у него с простодушием. — Что? Как бы не так, ты меня знаешь, я человек прямой, я скажу, как обрежу косой… — Но голова опять поникла. Тут и без слов, без признаний было ясно, что человека постигло тяжелое разочарование, какого, может, он не испытывал еще в жизни своей. Должно, зятек попался Ивану Николаевичу и в самом деле хваткий и качает из прижимистого «крота» с откровением, чем и поверг его в изумление и растерянность. Я замечаю, что и мама смотрит на поверженного соседа с состраданием, что забыла она свою неприязнь к нему, и вот вздыхает, жалеет его.

— Ладно, ладно, — опять бормочет Иван Николаевич, — вы меня не замайте, лучше пиво пить ко мне айдате. Проводил я зятя, чтоб ему больше не взяться… Слышь, Марья-аппе? Слышь, Санюк, пиво пить айдате.

Марья-аппе… Сколько за жизнь накопил, все на ветер пустил…

Когда-то, в самое тяжелое и голодное послевоенное время, он был у нас в колхозе бригадиром, лет семь в бригадирах проходил, потом работал в МТС, которые я еще смутно помню, потом кладовщиком состоял, и всегда у него было хорошее личное хозяйство, но никто, правда, в деревне точно не знал, сколько он держит поросят, кур, — за высокие ворота приглашался редкий гость. И вот такой финал: «сколько за жизнь накопил все на ветер пустил…» А теперь перед нами сидел потерянный, смятый человек, и его было жалко. Про себя, правда, я не могу сказать с такой определенностью, но по лицу мамы я видел, что она переполнена этой самой жалостью. Должно быть, ее привычка видеть Ивана Николаевича всегда уверенным, крепким, неприступным и гордым хозяином жизни в одну минуту разлетелась, развеялась, она все забыла и теперь видела у себя в доме просто несчастного человека. А природа этого несчастья уже не интересовала ее.

Нет, я не мог пойти к Ивану Николаевичу на пиво, не мог.

— Некогда, — сказал я. — Доклад надо писать.

— На стуле выводить цыплят? Ну давай, голова, пиши, я понимаю. А тебя, Марья-аппе, я уведу, как ты не отбивайся. А хочешь, на руках унесу.

Мама отчего-то начинает волноваться, взглядывает на меня с какой-то непонятной мне мольбой. Может быть, ей хочется, чтобы поскорее ушел Иван Николаевич?

— Иди, мама, сходи в гости, — говорю я.

А Иван Николаевич вдруг вскидывает свои рыжие брови аж на самый лоб, разводит руки и, глядя на маму мокрыми грустными глазами, затягивает песню:

Тихо и плавненько, ай, снег идет, —

Сани остановить не хочет ли?

Кружку за кружкой хузя[15] подает, —

Чтоб я в дверь не прошел, не хочет ли?..

А слезы текут из голубеньких глаз по небритым рыжим щекам.

А мама вовсе разволновалась.

— Ай, перестань! — говорит она поспешно и уходит в переднюю.

Он же глядит ей вслед и, ощеря расколотый зуб, дрожащим глуховатым баритоном поет:

По-за огородами метель метет!

Когда шагну на улицу, как-то будет?

В гостях у людей мы — хороший народ,

Когда гости у нас, как-то будет?..

— Прости, Санюк, — обрывает он свою песню. — Думал, что породнимся мы с тобой, да не привел бог… — И пряча глаза, смахивает широкими ладонями слезы с усов — Но поплачет-таки Надька, ой как поплачет…

Но тут выходит мама в платке с кистями, в платке, который надевала только по праздникам, и нарочито строго:

— Ты пойдешь а ль нет, пьяный болтун?

— Адья, адья, Марья-аппе!

И они уходят.

Я остаюсь один, сижу на лавке у окна, смотрю на белый снег во дворе. «Поплачется…» И нет уже мстительной радости, а только какая-то тихая, тягучая тоска, как на вокзале в минуту долгого прощания…

2

Заметил, туча тучей ходит Бардасов последние дни. Он чем-то подавлен, какие-то думы угнетают его, но как полезешь с расспросами, если человек сам не говорит? Но он упорно не хочет посвящать меня в свои тайны. Вот и сейчас сидит у меня в кабинете, молча листает подшивку «Партийной жизни», но я вижу, что мыслями он далеко.

— С долгами рассчитались, — наконец говорит он, но точно бы сам с собой рассуждает. — С этим хорошо получилось нынче, до холодов успели сдать картофель и капусту… Только бы не прижали сверху, вот что…

— Я думаю, не прижмут.

Бардасов поднимает на меня вопросительный взгляд.

— Да? Боюсь, однако… Вот что, комиссар. Мне надо съездить в одно место дня на три. Ты меня пока не пытай, куда и зачем, потом скажу. Дня на три, не больше. Кого надо, я тут подвинтил, но все же ты посматривай.

— А далеко ли это «одно место»? Все же если вдруг спросят…

— В Чебоксарах, где еще. — Сказал, точно обрезал. Но опять сидит, однако, не уходит, обхватил руками голову.

Не скажу, чтобы мне было приятно это недоверие председателя. Может быть, он просто не хочет занимать меня лишними хозяйственными заботами? Если так, я не особенно возражаю, потому что у меня и своих дел по уши, тем более перед Октябрьскими праздниками: надо готовить доклад на торжественное собрание, поглядеть репетиции праздничного концерта, который организуют школьники, с отчетом в райком надо… И когда все это успею, не знаю. Тот же доклад, например. Только ночи и остаются для него.

— Ну что ж, — говорю, — раз надо ехать, поезжай.

— Да, поеду! — И, пристукнув кулаком по столу, рывком встает, точно окончательно на что-то решившись.

И когда он уходит, меня охватывает такое чувство досады на самого себя, что я не могу усидеть на месте и хожу из угла в угол по кабинету. Я даже пинаю стул, который, мне кажется, стоит не на месте. Как мало, как плохо знаю я людей! Человеческая душа для меня — темный лес! И оставаться бы мне лучше зоотехником в Хыркасах, а не лезть в партийную работу!.. Конечно, я не лез, мне предложили, но зачем я дал согласие? Это ведь самое поганое дело и для человека, и для самой работы — занимать не свое место. И со своим глухим разумом к людям я порочу не только себя (тебе-то так и надо, так и надо!), но всю партию, да, всю партию! Ведь именно по тебе в первую очередь люди судят и о других коммунистах. Они знают тебя, а других ведь не знают, но их волей-неволей равняют по тебе!..

В самом деле, тяжелая это минута — ясно, до конца прочувствовать сознание собственной бесталанности!

К тому же коварная память оборачивается к тебе самым злейшим врагом: начинает подсовывать все новые и новые примеры твоей тупости, неспособности, душевной глухоты к людям. Даже Казанкова она сунула мне в укор: поспешил, дескать, отделаться от трудного человека, не пожелал ему помочь, а теперь вот он остался совершенно один, даже жена от него сбежала, жена, прожившая с ним тридцать лет! — так нет ли тут твоей вины? Не насыпал ли ты соли на рану? Ах ты бестолочь бесталанная!.. И чего ты ходишь по фермам, по бригадам, гундишь про то, про се да всякий раз пристегнешь трудодни? — словно какой-нибудь мелкий корыстный агитатор за планы Бардасова, за планы, которых в сущности ты не знаешь?! Ведь даже Сергеев, сам Гордей Порфирьевич с партийным стажем в два раза большим всей твоей жизни на белом свете, даже сам он не спешит принимать твою сторону: «Пусть хоть в колхозе люди сами решат…» Что он этим хотел сказать? «Пусть хоть в колхозе…» Нет, нет, надо пойти к Владимирову и честно признаться, что я не гожусь для партийной работы, не гожусь!

С таким решением я промучился все воскресенье, ни черта не делал даже, не писал ни доклада, не разговаривал с Генкой, хотя тот был отчего-то очень словоохотлив и все время заводил разговоры на тему «что есть любовь и девичья честь?». Все это казалось мне досужей мелочью, пустяками, да и сам он мне показался вдруг каким-то маньяком, помешавшимся на любви и девичьей чести. И зачем все это мне надо? Самому уже скоро тридцать лет, а ни семьи, ни дома своего, ни кола ни двора, болтаюсь то тут, то там, тогда как люди живут своим призванием, живут в человеческих условиях, имеют удобные квартиры, гарнитуры производства ГДР… Ах ты черт, куда меня кинуло! Тьфу тебе, с этими гарнитурами!..

Короче говоря, запутался вконец, ночью какие-то кошмары снились. Проснусь, попью воды, опять лягу и только закрою глаза, снова! То вдруг почему-то мама оказывается женой Ивана Николаевича и я вижу, как они спят на одной кровати, рыжая кудлатая голова на высокой подушке и мамина! Ну и ну! То вдруг с Люсей собираю подснежники в лесу… Ну, это куда ни шло, да только вдруг вместо Люси почему-то появляется Надя. Постой, говорю я себе, а где Николай Николаевич, этот зять? И сижу в постели, и вполне серьезно вроде бы и соображаю: в самом деле, где же он? — и сам не пойму, во сне это я соображаю или наяву.

В общем, совсем расклеился, пришел в правление с больной головой, мысли собрать не могу, хожу и запинаюсь за каждый сучок в половице. А тут из управления звонят: сводку им по озимым подай! А где я возьму сводку? Иду к Михаилу Петровичу, ведь он замещает Бардасова. У Михаила Петровича, однако, тоже нет окончательных цифр. Идем к Бардасову в кабинет, роемся у него в бумагах. Вдруг телефон на столе зазвонил: Владимиров! Вот, думаю, кстати, сейчас договорюсь, когда он меня примет по срочному личному вопросу! Но у него свое дело: так и так, друзья, район не выполнил план по овощам, надо бы помочь!

А Михаил Петрович все слышит и шепчет мне, страшно выпуча глаза:

— У нас капусты нет!

А я, как идиот, громко так его спрашиваю:

— Как так нет? — И Владимиров, конечно, все слышит.

— Померзла, вся померзла, — опять шепчет бухгалтер, и лицо его страдальчески морщится, будто я ему на мозоль наступил.

— Почему померзла? — спрашиваю. — Ведь хорошо укрывали, сам видел, да и морозов-то не было!

— В том-то и дело, что плохо, да для капусты больших морозов и не надо!

И я, пожав плечами, говорю Владимирову:

— Вот, Геннадий Владимирович, говорят, померзла…

— Ты мне шарики не крути, секретарь, знаю я вас там в «Серпе»! Ты вот что, Сандор Васильевич, сходи и проверь и тонн двадцать наберите, а потом мне позвони, я ждать буду. Померзла! — смеется в трубке Владимиров.

А на маленьком простодушном лице Михаила Петровича гримаса страдания! Что такое?

— Ой, — стонет он. — Продал ты Якова Ивановича, продал весь колхоз!..

— Как это так продал? Вы даете ответ своим словам, Михаил Петрович?

— Да как же не продал? План по капусте мы и так перевыполнили!..

— Но капуста еще есть у нас, я ведь знаю! Куда она нам, на силос, что ли?

— Ох, ох, — стонет бухгалтер. — Да капуста-то есть, да мы уже продали ее чебоксарскому ресторану по двадцать копеек за килограмм и денег уже получили половину. А то, что есть, то мы просто обязались сохранить ее до Нового года! Ох, ох, подвел под монастырь!..

— Это как же ты, по двадцать? А государству мы продаем по пять!

— Да ресторан-то разве не государство? Только что это в план не входит, да ведь колхоз-то не одним планом живет, на плане-то далеко не уедешь?

Да, теперь я понимаю, в какое положение поставил я колхоз, Бардасова да и себя тоже. Но что же делать?

— Что делать, что делать! — вскрикивает в какой-то истерике Михаил Петрович, — Звони и говори, что капуста замерзла!

— Выходит, врать секретарю райкома?..

— Я не знаю, как это называется у вас! — почти визжит Михаил Петрович, словно его режут. — Не знаю и знать не желаю! — И выскакивает за дверь.

Я со злобой гляжу на бардасовский стол, на красный телефон, на бумаги и тоже бегу вон и хлопаю дверью так, что в правлении дрожат стекла.

Но не легче мне и у себя.

Мало-помалу, однако, я успокаиваюсь и начинаю рассуждать: заморозки были? Были… Капуста могла померзнуть? Могла… Правда, теперь снова все развезло, снег сошел, кругом непролазная грязь, но ведь заморозки были? Были. Капуста могла померзнуть? Могла. Ну, не вся, а сверху, например… Да и другое: как теперь ее по такой грязи повезешь? Никак не повезешь…

Опять телефон звонит. Я не рискую брать трубку — ведь я пошел смотреть бурты. Но телефон так настойчиво звонит. Не похоже, чтобы Владимиров. Снимаю трубку. Голос Бардасова!

— Слушай, комиссар, надо срочно выслать трактор с тележкой!

Куда? Оказывается, в соседний район на кирпичный завод! Если не перевезем за неделю, останемся с носом. Сейчас пока бездорожье, кирпич возят плохо заказчики, так что надо воспользоваться. К тому же заводу нужны деньги, так что мы должны использовать момент!

— А сам-то ты где, Яков Иванович?

— Да вот здесь, на заводе.

— А потом куда?

— Потом — не знаю. И смеется. — Не волнуйся, я буду звонить.

О капусте, конечно, я молчу. Я уже принял решение, но пока никак не соберусь с духом позвонить Владимирову. Я тяну время.

Я даже раньше ухожу на обед. Мне кажется, я попал в какую-то западню, из которой уже нет выхода.

Но решившись, я еще долго сижу возле телефона. Наконец я набираю номер и каким-то задавленным голосом начинаю врать. Я первый раз обманываю секретаря райкома партии, я первый раз в жизни лгу: да, капуста замерзла, да, плохо укрыли, солома протекла, да, теперь ее только скоту стравить…

Верит ли мне Владимиров? Я не знаю, я ничего не знаю. Я вру деревянным голосом, а мне кажется, что за спиной стоит Михаил Петрович и скалит зубы. Сейчас он похлопает меня по плечу, да, похлопает одобрительно по плечу и как будто печать свою поставит, а с этой печатью как мне пойти в райком и сказать, что я не могу больше работать?

3

С неделю колесил Бардасов по соседним районам, а в Чебоксарах «добыл» токарный станок, «почти новый», как он сказал мне. Но что еще «добыл», какие мероприятия провернул, в это он меня пока не посвятил. Может быть, потом. А кирпич, оказывается, он заготовил для строительства детского комбината. Но загвоздка в том, что это строительство нужно как-то умудриться включить в титул, который уже утвержден.

— Этот Межколхозстрой желает возводить только коровники! А когда речь заходит о клубе, о жилом доме, трясется, как овца перед волком! Какие маневры будем принимать, комиссар?

Я чувствую, что «маневр» он уже наметил, впрочем, его не трудно и угадать. И я говорю:

— Пригласим на очередное партсобрание Владимирова…

— Молодец, комиссар! — радуется Бардасов. — Ты прямо на глазах постигаешь всю колхозную стратегию и тактику!

— Немудреная эта стратегия…

— Но единственно возможная, к сожалению, по нашему крестьянскому делу. — И он опять нетерпеливо поглядывает на часы. — Где народ, комиссар?

Я пожимаю плечами.

В самом деле, за эту неделю, пока Бардасова не было, как-то сбился рабочий ритм в колхозе: по вечерам перестали собираться бригадиры и заведующие фермами, на утреннюю разнарядку собирались вяло, как вот сейчас: уже семь, а никого еще нет. Но что я могу сказать? У меня на этот счет есть свое мнение, однако оно вряд ли придется по вкусу Бардасову. Но сейчас не стоит заводить об этом разговор, найдется для него подходящая минута. Мнение же мое заключается в следующем. Если колхозные дела, если дисциплина в колхозе держится только фигурой председателя, то эта дисциплина очень шаткая, неустойчивая, неосознанная людьми как долг. Такая дисциплина видимая, люди повинуются приказу из страха, такой дисциплине грош цена, а авторитету председателя цена не больше.

— Распустились! — ворчит он и нетерпеливо барабанит пальцами по столу.

Но вот входит с бумагами Михаил Петрович, за ним Вадим Сынчуков. Бардасов одаряет их грозным быстрым взглядом, и я вижу, что он едва удерживается, чтобы не сделать им выговора. Но когда появляется агроном Григорий Ефремович, он не выдерживает:

— Что, Григорий Ефремович, денег не хватает купить часы?

Тот, конечно, сразу понимает, в чем дело, но «ломает ваньку»:

— Как же, Яков Иванович! «Полет», в золотом корпусе! — и задирает рукав клетчатого пиджака. — Единственные в Кабыре!

— Значит, ходят не точно?

— Что вы, исключительно Точно ходят!

— Не мешало бы хозяину брать с них пример, — сурово роняет Бардасов.

— Виноват, — бормочет агроном. — Молодой, исправлюсь…

Вот тоже личность, этот Григорий Ефремович! Ему уже за тридцать перевалило, а молодится, модничает, как юнец какой столичный. Правда, во всем видна претензия, этакое желание показать себя, а вкуса между тем маловато. Волосы отпустил до плеч, галстук пестрый лопатой до самой ширинки висит, и ходит враскачку, словно баба толстозадая, а ведь сам себе, наверное, кажется первым кабырским эстетом!

Вот и его жена Роза Александровна, наш зоотехник. Эта не расстается с книжкой «Молочное животноводство». Можно подумать, что она и спит с ней. В отличие от своего мужа, это энергичная и расторопная женщина, проворная в делах и острая на язык. Она может запустить и в Бардасова крепким словечком, если что не по ней, а заведующие фермами ее просто боятся и часто жалуются Бардасову: «И чего она хочет? Чтобы мы ленточки коровам на хвосты повязывали?» А между тем молокозавод на моей памяти еще не браковал наше молоко! И еще. Если Григорий Ефремович, ее муж, так пыжится в своих нарядах, но при этом все-таки производит какое-то жалкое впечатление, то Роза Александровна — наоборот: все у нее вроде бы на скорую руку, все вроде бы небрежно: и прическа, и одежда, но все как-то ловко, все красиво. И вот еще странно! Она из города, а ее муж модник из деревни, из глухой деревни под Цивильском!..

Впрочем, уже идет разнарядка, и Петр Яковлевич докладывает:

— Ну, как не сдали, сдали, пятьдесят две головы сдали, ну…

Он с заметного всем похмелья, но ведь какая удачная сдача обходится, к сожалению, без выпивки у ворот Заготскота! Не войди с приемщиком в «теплые отношения», он проморит твой гурт на скудном пайке неделю, телята отощают, сбросят вес, и если из колхоза они отправились по высшей категории, то упадут до средней, а средние — до низшей. Вот и пришлось вчера Петру Яковлевичу вступать в «теплые отношения». Зато, как он рапортует, пятьдесят две головы сданы по триста семьдесят килограммов, и только две прошли по «средней».

Главбух наш, Михаил Петрович, пришедший на разнарядку со счетами под мышкой, тут же бросил костями и сообщил торжественно:

— Тридцать семь тысяч!

— Тавтабусь, товарищи, — сказал Бардасов. — Тавтабусь за тридцать семь тысяч. Говядину с Нового года нельзя сдавать меньше, чем по четыреста килограммов. Слышишь, Роза Александровна? Слышишь, Петр Яковлевич? Откармливайте, добавьте на голову еще по килограмму муки, сейчас мы себе можем это позволить.

— Но хватит ли?.. Двести пятьдесят голов на откорме…

— Да, на все время, пожалуй, не хватит. — И тут Бардасов переводит гневный, злой взгляд на небрежно развалившегося на стуле агронома. — Сто гектаров на пары не смогли поднять и потеряли триста центнеров зерна. По чьей вине? Весной и половину не смогли засеять перекрестным способом, центнеров сто потеряли еще. По чьей вине?

Григорий Ефремович, поглаживая тонкими пальцами галстук на животе, отвечает:

— Весной я семь дней лежал больной.

— Больной! — брезгливо передразнивает Бардасов. — Ладно еще, что я вмешался и озимые посеяли перекрестным…

— По науке сеять озимые перекрестным способом не обязательно.

— К черту мне твоя наука, если мне нечем скотину кормить! — взрывается Бардасов, но тут же осаживает себя: — Ладно, поговори про науку. — И переводит взгляд на бригадиров. Они, конечно, не ждут ничего хорошего, «сам не в духе», и понуро опускают головы. Но вот он вытаскивает их одного за другим, и те поднимаются, несвязно докладывают о делах. Эти доклады похожи как капля воды, слушать их мне скучно. Почему для подвозки соломы выделено всего три подводы? Почему на станцию для разгрузки фосфорита вместо двадцати человек отправлено только двенадцать?.. И оправдания, оправдания, иногда, правда, убедительные, но зачастую причина просто в нераспорядительности бригадиров, в их неумении найти общего языка со своими колхозниками, в неумении организовать работу. Вообще все колхозное производство на девяносто процентов зависит от бригадиров, но, к сожалению, в «Серпе», да и во многих колхозах, где мне раньше по должности инструктора райкома приходилось бывать, это одно из слабых звеньев. Как правило, это все пожилые люди, прошедшие войну, прошедшие вместе со своей деревенькой не одну и не две передряги, связанные с чередой реформ в сельском хозяйстве: МТСы, РТСы, объединения и прочее и прочее. И вот кто посмышленей был, порасторопней и потому как-то позаметней, поразошлись и поразъехались из своих деревенек в районы, в центральные усадьбы колхозов и совхозов. И вот остальные те, кому вроде не особенно много и надо, у кого мало грамоты, мало смекалки — не для себя лично, тут смекалки хватает, а для бригадного дела. Теперь же этой смекалки от бригадиров требуется все больше и больше: подпирает потребность в более высоких урожаях, подпирает нужда в агротехнических знаниях, хотя бы начальных, приходится рассчитывать не на конную тягу, а уже на трактора и машины. За всем этим как-то не поспевают наши бригадиры. Но и новых, грамотных и расторопных, ловких и энергичных где взять? Учить? А ему пятьдесят — шестьдесят лет, о какой тут учебе говорить?.. Между тем именно от них колхозное дело так сильно зависит.

Задумавшись, я прослушал, с чего началась перебранка между Бардасовым и Григорием Ефремовичем, только слышу, что председатель вдруг сравнил агронома с каким-то наблюдателем.

— Так вот, ты в колхозе точно такой же наблюдатель!

— Как?! Вы меня политически оскорбляете! — вскочил агроном.

— Вот так! Ты должен за всем этим следить, но лень твоя или там что, я не знаю, родилась раньше тебя самого. Поля только знаешь о край дорог, а что дальше, там ты и не бывал. И сито в веялке заменить не можешь или не хочешь, не знаю…

— Это дело механика, а не агронома!

— А, — сказал Бардасов и махнул на него рукой. — Вечно у тебя одни отговорки да оправдания. Я от тебя каждый день слышу только одно — наука, наука! А мне не наука нужна, а работа, урожаи мне нужны, а не слова твои.

Надо ли мне вмешиваться в эту перепалку? Конечно, председатель прав, мне лично агроном как человек тоже не по нутру, но ведь мало ли кто не по нутру нам. Но вот я не слышал, например, чтобы Бардасов чему-то научил, что-то подсказал Григорию Ефремовичу, потолковал с ним спокойно. А чтобы спрашивать, требовать, надо сначала научить. Ну а галстук… Бог с ним, с галстуком.

Правда, такие перебранки у нас на разнарядке случаются редко.

4

Все-таки дал о себе знать Казанков! А случилось это в канун Октябрьских праздников. После целого дня беготни я сидел в парткоме, листал журналы «Коммунист», думая: нет ли здесь, случаем, какого-нибудь материала к моей лекции? Вдруг дверь распахивается, и на пороге возникает воинственно довольно странная фигура в длинном до пят пальто, в черной шляпе с огромными полями, а лицо все щетиной заросло. Кто такой?

— Аха! Уже подлизываться начал?!

И тут я узнаю Казанкова. Он идет прямо на меня, останавливается перед столом и бросает прямо в меня открытку, ту самую открытку, которую я послал ему в качестве поздравления от имени парткома. Правда, я долго колебался, прежде чем написал, но тем не менее написал. И вот он ее возвращает мне.

— Значит, открыточки шлешь, подлизываешься?

— Октябрь — праздник не только коммунистов, но и всех трудящихся на свете, а вас мы поздравили с праздником как революционера, как вы сами себя называете, как участника…

— Да, да, революцию делали мы, а не вы. Мы не щадили жизней своих, мы претерпели все невзгоды, а вы, вы присвоили себе наши заслуги. Где она, правда, указанная великим Лениным, нашим революционным вождем? Где, я спрашиваю?

— Правда — это не чемодан, который я могу вам показать. Если вы не видите ее вокруг себя, я не могу вам помочь, Тимофей Иванович.

— Вам нечего показывать, вот в чем дело! Вы растерзали ее, как голодные волки. Ну ничего, смету я вас всех скоро, смету! И тебя, и Сергеева, и Владимирова вашего — всех смету!

— Не надорвитесь только, да как бы метла не сломалась.

Но что это я с ним веду разговоры? Не взять ли за воротник да не вышвырнуть ли вон?

— У меня не сломается. Я живу правдой Ленина! Я про вас всех в ЦК написал на тридцати страницах. Сидите теперь и ждите, когда вас к ответу за все ваши безобразия призовут!

Я поднимаюсь и тихо, раздельно говорю:

— Вон отсюда, подлец!

— Что? — взвизгивает он.

— Подлец! Только подлец может кричать о заслугах перед революцией и родиной, не совершив этих заслуг! Каждый старый человек в Кабыре знает тебя со дня твоего рождения, но ни один человек не знает про листовки, которые ты якобы носил. Каждый скажет, что даже в ночное тебя ни разу не мог послать твой отец, а то, где находится Казань, ты узнал только во время войны!..

— Клевета! — кричит Казанков.

— Советская власть дала тебе пенсию, поверив в твои несуществующие заслуги, в день Октября тебя уважили наравне с другими, а ты втаптываешь в грязь всех вокруг! Ну-ка, очисть сейчас же партком, пусть духу твоего не будет в этой комнате!

Я выхожу из-за стола и в самом деле беру его за отвороты пальто. Я близко вижу это заросшее щетиной лицо, эти желтые злые глазки, и мне мерзко.

— Ладно, ладно, — вдруг совсем мирно бормочет Казанков. — Это ты всю жизнь будешь помнить…

А я ждал, что он будет кричать, отбиваться, звать на помощь! Ничего не бывало! Он даже сам осторожно прикрывает дверь, он семенит по коридору — тук-тук-тук… И вот я вижу в окно согнутую худую фигуру в длинном черном пальто, в шляпе с широкими полями…

Упрекаю себя только за то, что погорячился. Но как тут оставаться спокойным? Я уже столько наслышался о нем от разных людей! Оказывается, и учился-то он всего четыре года, и рабфак не закончил. До войны и в послевоенные годы просторно было для любителей выступать, и вот тут-то Казанков «потешился», как мне сказали. Должно быть, в эти годы он внушил себе свою «революционную» биографию… Эх, люди, люди…

5

Впервые за последние лет пять, не меньше, я танцую! Да, танцую с Ниной Карликовой!..

Зашел в клуб посмотреть, как веселится кабырская молодежь, и вдруг Нина, принаряженная, розовощекая, с высокой прической:

— Александр Васильевич, пойдемте танцевать!

Танцую я неуклюже, по старинке, но и Нина не рвется в твист или шейк, или как там называются современные танцы, и вот мы топчемся под музыку. Слово за слово, и разговорились мы с Ниной. Я, конечно, не утерпел спросить: а где же Гена?

— Гена? — И этакий удивленный взгляд, словно я бог знает о ком спросил. — Ах, Генка! Не знаю, где ваш Генка!

— Вот как! А мне казалось…

— Интересно, что вам казалось, Александр Васильевич?

— Да мне казалось, что между вами дружба и… и мир.

Она смеется, она заливается веселым смехом!

— А вы не заметили, что он немного чокнутый?

— Парень он, конечно, оригинальный, но чтобы чокнутый — нет, не заметил.

— Да что вы! Он еще и в школе таким был… ну, немного не того.

Я, конечно, защищаю Генку, как умею, я говорю о его уме, о его начитанности, но Нине вдруг отчего-то надоедает это, и она заявляет:

— Да ну его, этого Графа! У него всегда одно и то же на уме: с кем ходила, когда в институте училась? Прямо, надоел. Я уж думаю, что он больше и не знает, о чем спрашивать.

Я, однако, продолжаю полушутя-полусерьезно настаивать, что Гена — парень хороший, что он не только интересный парень, но и хозяйственный человек, что он будет прекрасным мужем.

Нина перебивает меня:

— Не утруждайтесь, не стоит! Суженое счастье и без сватов отыщется! — И добавляет, глядя в упор на меня весело и смело: — И парторг еще не женат, не правда ли?

— Сущая правда! — говорю я, и мы оба вдруг умолкаем, смотрим в разные стороны. И тут в толпе танцующих я замечаю Генку! Мне долго не удается разглядеть его партнершу, но вот я вижу совсем юное, кругленькое, курносенькое личико! И оно переполнено каким-то затаенным счастьем, оно все светится этим счастьем. А лицо Генки не в меру серьезно, точно он не танцует, а делает какую-то важную работу или читает книгу.

Но вот и Нина замечает Графа.

— Какая симпатичная куколка!.. — шепчет она. — Это Тамара, дочка вашего предшественника Федора Петровича…

И потом Нина не без удовольствия сообщает, что Тамара осенью ездила поступать в Чебоксарский университет, но не прошла по конкурсу — и теперь нигде не работает и мечтает о том, как бы выйти замуж.

— По-моему, ее мечта скоро сбудется, — добавила Нина.

Когда танец закончился, мы стояли у стены и не знали, о чем говорить. Нина как-то заметно погрустнела, с ее только что полыхавших щек спал румянец.

— А вам нравится Тамара? — спросила она с каким-то нервным усилием.

Я пожал плечами.

— Но у нее красивые глаза, хотя и глуповатые…

— Твои глаза, Нина, мне больше нравятся.

— О, вы, оказывается, умеете и комплименты говорить!..

Но тут объявил чей-то звонкий девичий голос игру в «Судьи». Нину позвали подруги. Она отрицательно покачала головой, но две девушки схватили ее за руки и потащили в круг. Я постоял еще немного, глядя, как образуется из девушек и парней плотное кольцо хоровода, и вышел из зала. Когда я оделся и пошел к выходу, лихой звонкий голос пел частушку:

С неба звездочка упала

И разбилась на куски!

Наша молодость пропала

В средней школе у доски-и!..

А на улице холодно и темно. Я поднимаю воротник и медленно бреду по дороге. Вот так, думается мне уныло, «наша молодость пропала в средней школе…» Вот тебе и любовь, и дружба… Совсем я запутался со своей лекцией. Не пишется, и все тут. Я было решил, что нужно рассматривать эту проблему в философском плане и набрал в библиотеке книг и журналов со статьями философов. Но от этого чтения запутался еще больше. В иной брошюре человек раскладывается по частям, словно это не живой организм, а какой-нибудь будильник! И как грубо, как примитивно! В одной, например, брошюрке написано, что чувство ревности в нашем обществе прогрессивное, передовое, а в капиталистическом обществе отсталое, потому что оно всегда связано с «имущественным неравенством». Прогрессивность же чувства ревности в нашем обществе автор видит в том, что в нем есть «элемент соревнования», и объясняет это так: «Если моя жена посмотрит на другого мужчину теплыми глазами, то я начинаю стараться стать лучше его». Интересное дело! Во-первых, в чем причина «теплого взгляда»? Может быть, мою жену не удовлетворяет мой «ос или мои уши, то как мне стараться? А если ее не удовлетворит моя зарплата в сто шестьдесят рублей, когда как «другой мужчина» получает сто семьдесят? Что в таком случае я должен делать? Хорошо, я залезу в долги, продам мамину корову и куплю гарнитур производства ГДР, я «стану лучше его», а тут появляется какой-нибудь Николай Николаевич с «железным конем», и у моей жены, значит, опять «теплые глаза»? Ну хорошо, если не рассуждать о деньгах, о имуществе и зарплате, а рассуждать о талантах, о призваниях и работе… Тут разве может быть гарантия, что я самый талантливый, самый способный? «Если моя жена…» Чушь какая-то, честное слово. Да вылезь я на трибуну с такими заявлениями, меня просто-напросто осмеют. По теории этого автора выходит, что я, чтобы угодить Наде, должен был соревноваться с Николаем Николаевичем в квартирах, отгрохать должен был бы какой-нибудь особняк на центральной улице Чебоксар!

Эх, Санька, Санька!.. Совсем ты мозги себе замутил. А не податься ли тебе сию минуту в сторону Сявалкасов?! Ведь у тебя в кармане лежит письмо от Люси, где черным по белому написано, что тебя ждут, ждут, ждут!.. И еще она спрашивает тебя, Санька, все ли ты еще живешь на квартире у Генки!.. В самом деле, зачем ты мешаешь ему? Ведь если верить Нине, он наконец-то нашел то, что так долго и упорно искал. Ну что ж, поставим этот вопрос на повестку дня!..

6

И вот Карликов, Сидор Федорович Карликов, везет меня на телеге на новую квартиру. И радуется, радуется, как ребенок. Он считает, что, увозя меня от Графа, он отомстит ему за все свои обиды — за мужика, за счетчик…

— Это такая женщина, такая женщина! — расточает он восторги в адрес моей будущей хозяйки. — Она всех нас, кабырцев, научила носы вытирать и карандаш держать. Если бы у человека было две матери, второй бы она была у нас!..

Не ждал я от Сидора Федоровича таких восторгов, не ждал.

Телега гремит по мерзлой дороге, во многих домах уже темно, и я говорю, что, может быть, уже поздно и не лучше ли переезд перенести на завтрашнее утро?

— Я ночью тебя привел к Графу, ночью и уведу! — с важной строгостью отвечает Карликов. — И так удивляюсь: как это ты столько протерпел жить у него?! Ведь что удумал? — срам сказать: девчонку-недоростку берет! Тьфу, да и только!..

А Генки дома нет — в окнах темно. И как же я съеду, не предупредив его? Я ведь вовсе не намерен был сегодня переезжать, мы с ним даже толком-то и не поговорили об этом. Обидится парень. Да и у меня-то словно бегство какое получается. Нехорошо. Может, в самом деле, завтра переехать? Ведь и Дарью Семеновну беспокоить… Но Карликов так напорист, так решителен, что противиться ему у меня нет сил. Он сам отпирает дверь, входит в дом и опрашивает, какие вещи грузить. А какие у меня вещи? — все входит в один чемодан, а книжки — в котомку, и я уже готов. Карликов тащит чемодан, стукая о каждый порог, а я еще стою посреди передней избы с котомкой, словно прощаюсь…

— И очень хорошо, что переезжаешь отсюда! — опять строчит Карликов. — Жить с Графом — тьфу, только имя свое порочить. Разве я не вразумлял его? Сынок, сынок, говорил я ему не раз, люди пораньше тебя начали есть хлеб, подумай сперва головой, чем обижать людей старше себя. Не зря же говорили чуваши в старину: лучше подать человеку кусок хлеба, чем сказать ему грубое слово. А ты, Александр Васильевич, поел два месяца с ним из одной миски и встал на его сторону… за меня не вступился… Да что ладно, я обиды на сердце не держу.

Наконец телега останавливается перед домом, во всех окнах которого горит яркий свет.

— Видишь! — торжествует Карликов. — Ждет нас Дарья Семеновна. Это такая женщина, такая женщина!..

А на крыльце, скрестив руки под толстой шалью, стоит маленькая старушка, совсем седая. Она и смущена, и кажется, рада гостям, и суетится у нас под ногами, показывая, куда идти. Во всем ее облике что-то такое наивно-трогательное, что и мне хочется ласково улыбаться и говорить шепотом. Она извиняется за какие-то неудобства, за тесноту комнаты, которую она мне отводит в доме, хотя комната так велика и так в ней уютно, что я испытываю даже какую-то неловкость. Но вот она зовет нас с Карликовым пить чай. И мы пьем чай, а Сидор Федорович совсем разошелся: стал вспоминать, как он учился в школе, как Дарья Семеновна с него «снимала кислу шерсть».

— Что вы такое говорите, Сидор Федорович! — пугается старушка. — Какую шерсть? Бог с вами!..

— Ну, оно конечно, я так выразился, вы из нас, охламонов, людей ковали.

— Да что вы, Сидор Федорович, вы все были очень хорошие мальчики, — говорит Дарья Семеновна и нежно смотрит на него.

И мне кажется, что она и в самом деле видит в этом раздобревшем Карликове десятилетнего мальчика.

7

Пока я шел по наезженной дороге, как-то даже не особенно сознавал, куда иду и зачем: то засмотрюсь, как снег березку согнул дугой над дорогой, то где-либо над головой вдруг дятел ударит… А когда показались Сявалкасы, я вдруг отчего-то заволновался. Даже мысль мелькнула: не повернуть ли обратно восвояси? Но я обозвал себя трусом и зашагал дальше. Ведь не воровать же я иду! Не к чужой жене на свидание!..

Так-то оно так, но вот первые дома, первые встречные люди, которые, разумеется, меня не знают — «не наш человек», и под этими взглядами я испытываю странную неловкость оттого, что я не в Кабыре, не в своем Кабыре, а бог знает где. Но ведь сегодня воскресенье, мой день, чего хочу, то и делаю!.. Однако во мне словно черт какой проснулся и перечит мне: «Так-то оно так, но Бардасов и по воскресеньям работает, он вообще не знает, что такое отдых!»

Эту черту я знаю за собой, когда сам себя уличаю в каком-нибудь малодушии или поступке. И не мало она мне приятных моментов в жизни испортила. Впрочем, не знаю, приятных или нет, но ведь вот иду я сейчас, например, к Люсе, и думать бы, кажется, о ней, так ведь нет же, другие мысли лезут! Про Кабыр, про Бардасова, имею я право на воскресенье или не имею, когда другие работают. И почему во мне так укоренилась мысль, что я живу не для себя в первую очередь, а для других? Ну, это, может быть, так и должно быть, потому что другие коммунисты, состоящие со мной в одной партии, доверили мне больше, чем кому-либо другому из своих товарищей. Но почему именно мне они доверили? Потому ли, что работаю больше других? Правда, мне хотя и положено два выходных дня в неделю, но суббота для меня обычный рабочий день, — так уж я сам себе определил. И только в воскресенье отдыхаю: хожу к маме в Хыркасы или читаю книги, журналы да еще вот над лекцией сижу… Но это как отдых, а Бардасов и в воскресенье целый день в хлопотах. Выходит, что есть люди, которые работают больше меня… Тогда… тогда, может, у меня больше знаний, ведь в общей сложности я учился лег двадцать, да, да, двадцать лет!.. Но ведь и другие… И сам не знаю, почему доверили. Но сам для себя я твердо знаю: для себя мне ничего не надо, а самое сильное мое желание такое: пусть сначала все люди вокруг меня будут счастливыми, пусть сначала у них кончатся все горести в жизни, тогда и я буду счастлив. Поэтому, может быть, у меня так нескладно получаются отношения с девушками, то есть я хочу сказать про Надю. Как будто мне мало было, что я буду счастлив, женившись на Наде, все чего-то тянул, откладывал, и вот дооткладывался! Ладно, бог с ней, с Надей, ей, видишь, Николай Николаевич пришелся по душе со своим гарнитуром производства ГДР, пускай… Конечно, мне никто не запрещает думать о своей персоне, заботиться о себе, но отчего так выходит, что для себя, только для себя я и шагу не могу сделать? Не знаю… Мне почему-то скучно заботиться о себе, о своем благополучии, о благах для себя. С той же квартирой. Дали бы, ну и хорошо. А теперь вот в Кабыре я живу, и мне тоже хорошо, и жить у Дарьи Семеновны мне очень нравится. Мои потребности личные таковы, что мне вполне хватает моей зарплаты, которая составляет семьдесят процентов зарплаты председателя колхоза, — такой порядок, и я не задаюсь мыслью, верно это или нет, потому что мне моих ста шестидесяти рублей достаточно. Короче говоря, такой уж, видно, я уродился, иначе жить не могу, не умею.

Сявалкасы… Большая, однако, деревня, не меньше, чем мой Кабыр. Иду праздным шагом, и ничего вроде бы мне здесь и не надо, а сам, однако, постреливаю глазами вокруг: не попадется ли навстречу Люся. Так и дошел до клуба — деревянного здания в два этажа. «Моя библиотека на втором этаже, как поднимешься по лестнице, вторая дверь направо…» Все верно: лестница, вторая дверь — «Библиотека». Ну что ж, прибавится еще один читатель. И я открываю дверь. А Люся — навстречу!

— Ты?! — И застыла на пороге. — А я собралась домой… — И покраснела.

— А я помешал?

— Нет, нет, что ты! Но почему не позвонил?

— Я пытался, но мне сказали, что на линии авария.

— А ты знаешь, Саш, с утра я была уверена, что ты придешь, сама не пойму!.. Ты получил письмо? Да? И тебе спасибо за открытку, а то я уж стала думать, что ты забыл меня. Правда, правда!..

Я обнимаю ее и говорю, что очень соскучился. Да, как это и ни странно, но именно сейчас, в этот миг, я осознаю, с какой тоскливой и холодной пустотой в душе я жил, нет, не жил даже, а тихо и незаметно прозябал.

— Пусти, войдет кто…

— Нет, не пущу, пусть входят, пусть видят!

— Какой ты смелый сегодня!

— Потому что я люблю тебя…

Она смотрит на меня, и взгляд ее как-то удивительно туманится.

— Ты что?

Она прячет лицо у меня на груди.

— Ты плачешь?..

— Нет, сама не знаю…

Мы стоим у замерзшего окна, Люся протирает пальцем лед на стекле и говорит:

— Знаешь, Саш, о любви вообще так много говорится и пишется, так много!.. А в жизни я не слышала, чтобы один человек другому сказал, что он его любит… Правда, правда.

А Генка? — хочется спросить мне, но я молчу, я вдруг понимаю, что не выскочи у меня теперь это признание само собой, в другую минуту его не вытащить из меня и клещами. И что бы изменилось в наших отношениях, не скажи я его?.. Изменилось? Но вот Люся — я не видел еще такой ее…

А в библиотеке холодно, и я говорю в шутку, не затопить ли нам печку. Уж чего-чего, а печки топить я умею, и на старости лет я вполне могу идти в истопники, да и не помешают лишние денежки старичку на пиво, нет, не помешают! Кроме того, вполне можно выкроить и старушке на стакан семечек! Ах, старушки семечки не лузгают? У них разве нет зубов? Ну, тогда можно будет расколоться на мармелад, так и быть, расколюсь с получки на мармелад, если, конечно, старушки любят мармелад? Нет? Ах, они любят шоколадные конфеты! Это, конечно, посложней, но так и быть, так и быть!.. Три печки? Три круглые печки на одну-единственную библиотеку? Прекрасно! Я их так накочегарю, что возопят все книжки голосами своих авторов. А вот эти, с такого прекрасного стенда — «Новые книги чувашских писателей», просто в окно полезут, потому что прекрасные чувашские писатели как раз пишут о любви вообще, а не о любви одного человека к другому. Не читал новые книги чувашских писателей о тружениках села? Это не важно, читал или не читал, но сказал правильно, да, очень правильно!..

Люся смеется, а я расхожусь еще больше.

Однако ей нужно сходить домой. Прекрасно, пока она ходит домой, я буду топить печки, тем более что дрова уже припасены.

И вот она уходит, заперев дверь на ключ, а я затапливаю все три печки. Дрова горят хорошо, в трубах гудит, и я от нечего делать хожу вдоль стеллажей с книгами, рассматриваю фотографии на стендах «Прошлое Сявалкасов» и «Сявалкасы сегодня». Очень интересно. «1932 год. Первый трактор в Сявалкасах». За рулем маленького трактора на больших колесах гордо восседает парень в расшитой рубашке и в кепке с огромным козырьком. И какой гордый взгляд!.. «1932 год. Молотьба». Толпа мужиков и баб стоит, подняв высоко над головой цепы — позируют. Все в самотканых рубахах, в лаптях… А вот молотят на лошадях. Я слышал, что были конные молотилки, но сам таких не видел… Фотографии скособочившихся изб под соломенными крышами, установка первого телеграфного столба в Сявалкасах… Вот, оказывается, как все это было!..

А «Сявалкасы сегодня» — это словно другой мир, другая планета; одни кирпичные фермы и свинарники — что тебе дворцы!.. Ну, это мне все знакомо. А вообще говоря, очень хорошо, надо бы и мне в Кабыре организовать нечто подобное: «Прошлое Кабыра» — «Кабыр сегодня». А можно еще и третий стенд: «Кабыр завтра»! Да, очень может интересно и наглядно получиться. И когда наконец приходит Люся, я спрашиваю, кто сделал такие хорошие стенды? Оказывается, все она сама.

— А карточки эти по домам ходила и выпрашивала.

Вчерашнее и сегодняшнее… Неужели наша сегодняшняя жизнь лет через тридцать — сорок покажется поколению, которое сейчас еще и на свет не народилось, такой же убогой и скудной, какой кажется мне прошлое? Наверное, деревни тогда превратятся в благоустроенные городки, труд людей будет легким и приятным. Может быть, и мы с Люсей еще увидим эту жизнь, хотя нам и сейчас не так уж плохо, тем более что у Люси в сумке оказалась пропасть вкусной еды.

— А вот еще и картошка! Мы сейчас испечем. Знаешь, как вкусно! Мы иногда с девчатами соберемся, ну, с клубными, нас тут трое работает: заведующая — Таня, и худрук — Света Птицына, мы картошку печем и целый вечер проговорим.

— Мужчин, конечно, костерите по всем статьям!

— И достается, а что!..

Зимой день короток, и пока мы сидели у печки в свете пламени, окна в библиотеке померкли, посинели, нас окружал таинственный уютный полумрак, и не хотелось уже ни шутить, ни толковать о неравноправии мужчин и женщин (в доказательство того, что мужчин следует костерить на каждом углу, Люся даже принесла какую-то брошюрку, где была изложена история «женского движения» и говорилось о том, как две девицы были приняты на службу в акцизное управление Херсонеса и что из этого получилось). Все это казалось чем-то далеким и ненужным, все это не имело к нам отношения, а хотелось просто сидеть молча и глядеть на жаркие угли.

— Бог с ним, с этим движением. — И я обнимаю Люсю, и так мы сидим перед печкой.

Вот уже и дрова прогорели, уже белые угли подергиваются темным налетом, и надо бы закрыть трубу, как положено истопнику…

— Люся, — говорю я, — а ведь я пришел тебе сказать…

Я чувствую, как она насторожилась в ожидании.

— Я пришел сказать… — Но отчего мне так трудно вымолвить вслух то, что в душе я решил?..

— Ты уже сказал. — И она еще тесней прижимается ко мне. — И я… я тоже тебя люблю, Саш…

— Нет, я пришел сказать: ты бы пошла за меня замуж?

Она долго молчит.

— Ах, Саш!.. — И даже слегка отодвигается от меня. — Я… Я чего-то боюсь, ведь эта семейная жизнь… Ты знаешь…

Я понимаю, о чем она хочет сказать: о своей жизни с Генкой, но это мне не важно, это меня не касается, мне наплевать, что там у нее было с Генкой, ведь я не маньяк, не филистер какой-нибудь!..

— Все зависит от того, любим мы друг друга по-настоящему или нет.

— Да ведь семейная жизнь может перемолоть всякую любовь, даже трижды настоящую.

— Откуда ты все это знаешь? Из книжек своих? Да сейчас я их все в печку покидаю, гори они синим пламенем!..

— Нет, Саш, не из книжек, а по людям. — И она грустно улыбается. — Ты еще не видел моего отца.

— А что это за зверь такой?

— Да он, как и Генка, свихнулся на семейном вопросе и теперь поедом ест меня за то, что я ушла от него. И маму извел окончательно, просто хоть из дому беги.

— Но маме-то за что попадает?

— За то, что она испортила меня книгами разными. Его бы воля, он всех бы заставил выучить наизусть одного своего любимого Томаса Мора. Да был такой утопист, и вот отец на нем свихнулся, вернее, на его теории любви при социализме. Смешно сказать! Отец мой добрый и наивный человек, образование самое поверхностное, и вот наткнулся на Томаса Мора, и открылись ему сразу все «секреты» мира, а главный «секрет» в том, что если женщина вышла замуж, она должна весь век свой любить его и жить с ним. И вот он гонит меня обратно в Кабыр…

— И правильно делает! Твой отец сердцем чует, что счастье твое в Кабыре. Он просто еще не знает, что и я живу в Кабыре!

— А если ты перестанешь меня любить? — серьезно спрашивает Люся.

— Да мне просто некогда будет перестать тебя любить!

— Посидим лучше молча да погорюем о картошке, которая превратилась в угольки. Очень вкусная была картошка!..

И мы опять сидим обнявшись. И как хорошо — поговорив о теориях, забыть о них и жить так, как хочется!

Вот и Люся, точно подслушав меня:

— Я все время пытаюсь пойти против своего сердца, и почему-то мне часто делается так страшно, что кажется — сойду с ума… И почему нельзя увидеть, какое у нас будущее?

— Самое прекрасное, — говорю я. — Самое прекрасное… Только поменьше читай теории да побольше слушай свое сердце…

8

А Бардасов опять исчез, и опять звонки: снаряди две машины на станцию за цементом, из «Победы» приедут за соломой и привезут элитный ячмень, надо принять… Какая «Победа»? Какой ячмень?.. Все эти «операции» с куплей-продажей, с менами-обменами я плохо понимаю, тем более что Бардасов по телефону не много-то и объяснит, однако Михаил Петрович в этом деле знаток тонкий, хотя и он не может сказать, где эта «Победа», в каком районе — в нашем такой нет.

Но вот звонок из самого Горького! Надо, говорит, подобрать пятнадцать человек для временной работы на Горьковском автомобильном заводе, а за это они капитально отремонтируют нам две автомашины!

— Будут как новенькие, как новенькие! — кричит радостно в трубке голос Бардасова.

Оказывается, подобные «командировки» колхозников в «Серпе» не в новинку! Ну и ну!..

А тут еще Граф со свадьбой! Пришел ко мне в партком хмурый, расстегнул полушубок, ногу на ногу закинул, бьет перчаткой по колену:

— Нехорошо вы поступили, Александр Васильевич…

— Сам знаю, что не очень хорошо — сбежал, можно сказать, да так получилось, что делать…

— Под давлением общественного мнения, — усмехается Граф.

— Кроме того, ты ведь собрался жениться, так что рано или поздно мне все равно бы пришлось сматывать удочки.

— Говорят! Вот деревня! Ты только подумал, а тут уж говорят!

— Но ведь так оно и есть, а?

Он молчит, бьет перчаткой по колену.

— Да. — И улыбнулся смущенно. — Решил еще разок попытать.

— И свадьба уже назначена?

— Да. И просьба у меня к вам такая: будьте на моей свадьбе хыйматлах-атте[16].

Хыйматлах-атте?! Меня даже мороз по спине продрал. Не потому, конечно, что вот, дескать, секретарь парткома и хыйматлах-атте на свадьбе, хотя, признаться, раньше я очень рьяно отказывался от подобных ролей, считая, что партийному человеку это не к лицу. Но это по молодости, так сказать, лет, а как-то в одном разговора Владимиров признался, что вчера стал кумом, красным кумом! И еще он сказал, что в том, чтобы принимать участие в хороших национальных обрядах, нет ничего предосудительного, потому что теперь все эти обряды имеют уже совсем не тот смысл, что было прежде, это своего рода праздник, так что чуждаться нам, партийным, таких праздников не стоит. И это, конечно, очень правильно, зачем же отгораживаться от людей, тем более во время праздника! Так что с этой стороны я не колебался, не раздумывал. Меня другая сторона смутила. Если я стану, значит, хыйматлах-отцом Графу, то… то Люся невольно будет ему хыйматлах-матерью! О!.. И я чувствую, как краска заливает лицо. Но ведь что-то надо отвечать, и вот я кручусь: когда свадьба да расписались ли, много ли народу и прочее. Мало того, довертелся до того, что говорю:

— А ты хорошо все обдумал, Гена? Не подождать ли?..

— Подождать? — изумляется он.

— Ну, я бы сказал маме, чтобы пива сварила на свадьбу…

— Нет, Александр Васильевич, ни к чему пиво. Я хочу сделать свадьбу без капли водки и без ложки пива. Пусть посмотрят кабырцы, какие должны быть свадьбы у культурных людей в социалистическом обществе. Ну и вас в хыйматлах-атте зову с умыслом, — улыбается Граф. — У меня ведь, Александр Васильевич, сами знаете, родни в Кабыре очень мало, а через вас я породнюсь, можно сказать, со всей колхозной парторганизацией!

— А не боишься, как мы возьмем за бока своего родственника в случае чего? Не боишься?

— Нет, не боюсь.

— Тогда мы обсудим этот сложный вопрос на очередном партбюро и выделим тебе в хыйматлах-атте самого достойного человека из нашей организации.

Это Графу нравится. Он смеется. Но только не Карликова, только не этого мужика!..

— Все решит тайное голосование, да, только тайное голосование!

— Вот это будет свадьба! Свадьба века! Ха-ха-ха!.. — И уже наотмашь бьет перчаткой по колену. — Свадьба, века!..

И когда он уходит, смеясь, я гляжу ему в спину, и мне вдруг приходит на память Красавцев: «Молодось, молодось!..»

Но как, однако, приятно, когда человек, кто бы он ни был, уходит из парткома в хорошем настроении!.. Только, правда, не всегда это бывает. Вот есть у меня в Тюлеккасах коммунист, пожилой человек, инвалид войны Егор Егорович. Шел я третьего дня туда на занятие кружка по изучению истории КПСС, который ведет Гордей Порфирьевич, и прекрасно, надо сказать, ведет, очень интересно рассказывает, ну и шел я, значит, в Тюлеккасы, а дорогу перемело, но вот вдруг свежий санный след! Ага, думаю, за сеном ездили. Поглядел в сторону, где стожок стоял, а там сена на снегу насыпано и разбросано, что еще бы целый воз собрался. Пошел я туда и нарочно поглядел на это брошенное сено. Правда, было и гнилого достаточно, верхние пласты и одонье, но ведь сгодилось бы на ферме хотя бы коровам под ноги бросить, и к весне был бы прекрасный навоз, прекрасное удобрение на поля, из-за которого мы столько бьемся. А тут вот брошено!.. Так мне отчего-то досадно стало! Вот тебе и трудодни, вот тебе и колхозное богатство!.. Но делать нечего, первым делом поинтересовался у бригадира, кто за сеном сегодня ездил. А он и в самом деле какой-то странный человек — испугался чего-то и виновато так, словно дите, опустил передо мной лысую голову.

— Да что, — говорю, — кого вы наряжали за сеном?

А он — я да мы, да у нас как положено, да оно конечно, а что — я? что — конечно?

Тут уж я начал злиться и так официально, сухо говорю:

— Товарищ Яковлев (а потом мне Гордей Порфирьевич со смехом сказал, что Яковлев пуще всего боится, когда его называют «товарищ Яковлев», и оглядывается, словно не уверен, что это к нему. Правда, и тут он тоже этак заозирался). Товарищ Яковлев, — говорю, — вы мне скажите просто — кто у вас сегодня возил сено на ферму. — Раздельно так выговорил, как учитель на уроке, когда диктует.

— А… Этот, ну, как… Да если что не так, мы живо, мы…

Да, пожалуй, он не такой и бестолковый, а скорей хитрый и валяет дурака, прикидывается этаким простофилей, а сам, видишь, «если что не так…».

К тому же он, видимо, во мне все еще подозревает какого-то контролера из района, перед которым надо скрывать и всякие неполадки, и свой ум, а то ведь ненароком еще контролер подумает, что ты умней его, а такого порядка контролеры терпеть не могут, я это знаю. А вот прикинуться дурачком, если ты, конечно, в самом деле не дурак, ломать этакого ваньку деревенского и смотреть ревизору в рот, вот это они любят больше всего на свете… Впрочем, не знаю. Но все-таки я добился вразумительного, если можно так выразиться, ответа:

— Да ведь он возит у нас, ну, вы его знаете, инвалид войны, орден у него есть.

— Егор Егорович, что ли?

— Ну, он, он самый!

— Да так бы и сказал сразу, а то все вокруг да около!

— Так-то оно так, да кто его знает… — И опять виновато склонил свою лысую голову.

Конечно, я не стал выговаривать Егору Егоровичу прямо здесь, на политзанятии, потом, думаю, при случае, а случай и подвернулся на другой же день: идет Егор Егорович по коридору правления, стукает своей деревянной ногой.

— Здравствуй, — говорю, — Егор Егорович, чего приехал по такой погоде?

Глазами черными, цыганскими сверкнул, губы поджал, по усам туда-сюда провел корнями-пальцами.

— Наше дело, товарищ секретарь, крестьянское: где чего выпросить, где чего украсть.

— Ну, ну, знаю, знаю вас, бедных родственников! Зайди ко мне, как выпросишь.

— Да я уж все, готов! — И застучал за мной на деревянной ноге.

Разговор у нас получился трудный, хотя и тема-то была не нова. Он не отпирался, что оставил сено, не прикидывался дурачком, не клялся, что впредь такого не повторится.

— Да, плохо получается, я с тобой согласен, секретарь, — сказал он. — Я ведь сам и ребятам своим, и кому другому такие же слова говорю, какие ты мне сейчас… Да привычка какая-то чертовая, что ли? И ведь сам я и сено-то метал, и про остожья думал: чего, думаю, мы остожья-то не поставим, погниет сено-то!.. А тут везут кучу за кучей, метать надо, работать, некогда думать, ну, так и сметали…

— И душа не болела?

— Душа-то? — Он ухмыльнулся. — Как тебе сказать…

— Так и скажи.

— Да ведь так и говорю: привычка чертовая. Душа-го не железная, болит-болит да и перестанет. Опять же рассуди: ловко ли мне на снегу с моей-то ногой управляться? Да если в голове еще такое рассуждение: ну, поползаю я по снегу, соберу все, и гнилое соберу — для навоза сгодится, да ведь наши же доярки на ферме его и выкинут, да еще на меня и накричат, что гнилье привез коровам! Их тоже понять можно: дело ихнее — молоко доить, а не навоз копить к весне. Вот такое рассуждение, секретарь. Плохое, конечно, рассуждение, сам понимаю умом-то, да что сделаешь?.. Возьми — раньше-то, эти бы остатки я и себе на двор увез, тайком бы увез, а теперь оно мне не нужно, у меня своего сена вдосталь, так что и ни к чему…

— А что, крепко в «Серпе» таскали по своим дворам колхозное сено?

— Воровали-то? Было, было!.. — Он засмеялся. — А сам я, грешным делом, чуть концы не отдал на силосной яме ночью!..

— Как так?

— Та так! Приехал я, значит, на початую яму и давай на сани накладывать. А чтобы не так заметно было, не в ширь рою, а в глыбь, норой, значит. Да, наверно, не я первый тут был — такая уже пещера получалась. Ну, думаю, еще одни вилы — и долой, а то обвалится. И только это я подумал так, крыша-то земляная и осела, и прикрыло меня, голубчика. Я туда торкнусь, сюда, и ногами-то упрусь, и руками скребусь — ничего не поддается, пустое дело. Ну, тут разные мысли полезли в башку. Не про смерть, нет, а про то, как утром приедут за силосом да и обнаружат меня! Вот, думаю, позору-то будет! Милиция, суд, о, господи!.. И ведь все таскают, знаю, и начальство давно козла ловит, чтобы, значит, показательно наказать, и вот, думаю, козел-то сам поймался. А тут и крыша оседать стала, давит меня все крепче и крепче. Тут уж и про позор забыл! На фронте так не пугался, как тут — такой страх напал! И заорал я во всю мочь, И знаю, что без толку орать ночью в чистом поле, а ору.

Сколько прошло, не знаю, только вдруг слышу: кто-то скребется ко мне сверху. Ох, секретарь, не вспоминать лучше!..

— Да кто же скребся-то?

— А Бардасов, вот кто! Он тогда агрономом был у нас, а не председателем, но уж тогда мы его боялись на этих делах пуще сатаны. Ну, до милиции, до суда дело не доводил, но все мы у него на учете были. И я вот оказался. Вызволил он меня; это само собой, чего тут говорить, велит обратно силос с саней свалить, да что тут силос, я готов перед ним на колени стать…

— Значит, Бардасов от смерти спас?

— Значит, спас. Так выходит. — И Егор Егорович грустно улыбнулся. — Меня-то таким макаром отвадил, да народу-то в колхозе много, не одна сотня, где за всеми уследишь, вот и вошло у народа в привычку — тащи, где плохо лежит. Оно и другое взять, время было тяжелое в крестьянстве.

Мы помолчали. Он не спешил уходить, не порывался. Он еще так сказал:

— А что теперь делать с этой привычкой, ума не применю. И трудодни те же от того же. Ты вот все толкуешь на эту тематику, а боюсь я, что этак не своротишь.

— Ну, а сам ты как на это дело смотришь?

— Сам-то?.. — он стрельнул на меня быстрым взглядом. — Да я что, как все, так и я.

Он опять переходил на этот шутливый тон, словно прятался в некую скорлупу. Но я сказал серьезно, и даже с какой-то душевной болью это у меня вышло:

— Но что же делать, Егор Егорович? Ведь надо ломать эти старые привычки, ты сам говоришь!

И он тоже серьезно и медленно сказал:

— Да, делать надо что-то, чего-нибудь придумать.

Разве я возражаю? И если бы речь шла о какой-нибудь партийной проблеме, о партийной работе, другое дело. А у этого вопроса и хозяйственная сторона есть, и психологическая, так сказать, подоплека, и даже историческая, если хотите, — ведь сознание человека, даже такого, как Егор Егорович, вон в какую даль уходит корнями!.. И все это охватить разом у меня, честно признаться, не хватает соображения. Если бы, допустим, мне открыто сказали: дело обстоит так-то и так-то, человеческие мысли такие-то и такие-то, устраивают ли они вас, как партийного работника? Нет, отвечу я, не устраивают. Не устраивают? Прекрасно, тогда засучивайте рукава и принимайтесь за дело, ведь вы партийный работник, вы политик, а дело политика — действовать, исходя из точного знания жизненного материала. В самом деле, разве не так? Значит, чтобы мне, как партийному работнику, целеустремленно действовать, надо знать, как обстоит дело в жизни, какие у людей реальные мысли и устремления. Но кто мне их скажет, скажет честно и откровенно? Возможно, однако, что мне, как партийному работнику и потом вроде бы ответственному за состояние жизни, эти честные и откровенные слова придутся не по шерсти, но я должен смирить свою гордыню ради будущего дела, ради той же самой жизни, которая не кончится сегодня, а будет и завтра, и послезавтра, будет продолжаться и тогда, когда меня не будет. Значит, что же такое получается? Выходит, что я должен смирить гордыню и быть готовым к работе, к делу, к действию? Хорошо, гордыню я смирю, ведь я очень внимательно выслушал Егора Егоровича, хотя мне не особенно и приятно было узнать, что я вот уже три месяца без всякой пользы «толкую на эту тематику». А не скажи он мне этих откровенных слов, я бы еще на «эту тематику» год долбил! Так, ладно, с этим ясно. Второе. Значит, я должен быть готов к делу, к полезной работе, от которой будет толк в жизни. Готов ли я к такому делу? Мне кажется, что готов. Мое сознание не отягощают никакие филистерские предрассудки, в моем прошлом нет никаких прегрешений перед совестью, я молодой и здоровый парень, у меня нет тайного желания урвать для себя лично никаких благ. Значит, я готов… Вот Бардасов мне сказал: надо отвернуть колхозников от трудодней, и я ринулся отворачивать, ринулся в это дело как застоявшийся конь, а оказалось по-жизненному, что бесполезно. Отчего? Да оттого, что ведь и Бардасов не семи пядей во лбу, он по хозяйственной части профессор, и как его винить, что он много моментов не учел, привычки там всякие, мнения-суждения, в тайну человеческую не проник… Вот Егор Егорович тайну эту мне немножко приоткрыл, но дверца тут же и захлопнулась, и никакими ее ключами не откроешь, никаким ломом не взломаешь, никаким решением собрания не распечатаешь…

Вот задача так задача. И гордыню смирил, и действовать готов, а что делать — не знаю, среди людей — как в темном лесу. А потому, что не ищу честного и откровенного слова о жизни, вот что. Генка вот иной раз начнет высказываться, так я, вместо того чтобы на ус мотать и мозгами своими соображать, останавливаю его, да еще в маньяки записал! Вот как получается… Ну, раз остановлю, два остановлю, а на третий раз он рукой на меня махнет. Да ведь на меня ли только! — вот в чем вопрос. Он, значит, махнет, да я махну, так мы и размахаемся, а толку что от этого махания? Ведь если по правде сказать, мне же первому и вред от этого махания: он на меня махнет да попутно и на неисправную проводку на ферме махнет: а, мол, шут с ней, не мое, гори она синим пламенем! Кому же будет в таком случае ущерб в первую очередь? Ни ему лично, ни мне, ни Бардасову, а всей колхозной жизни ущерб будет. А у кого первая ответственность за состояние колхозной жизни? У меня, как у партийного работника. Вот и выходит, что махание-то мне первому и вредно.

Но что же получается, если черту подвести? Получается, что мне надо побольше живых людей слушать и не пресекать откровенные высказывания, чтобы не боялись они искреннего слова, и тогда я буду знать истинное состояние жизни и точно определю направление своей полезной работы.

9

Так вышло, что первым человеком, с которым я поделился своими сомнениями по поводу трудодней, оказалась Нина Карликова. Мы вместе вышли из правления. Было уже темно, на дорогу, на дома и на голые ветлы сеялся снежок, и мы шли как по пуху. Сначала говорили про то да се да про Генкину скорую женитьбу, а потом разговор перескочил на колхозные дела. Почему не весь народ считает колхозное добро своим? Почему другого нисколько не трогают нужды и заботы колхоза? Гниет ли сено, мокнет ли хлеб под худой крышей или разграбили подчистую еще исправную ходовую машину — его не очень-то все это трогает. И редкий человек повернет лежащее поперек вдоль, пока не прикажет начальник. А ведь мне кажется, что лет десять назад еще было не так, или я ошибаюсь? Когда я работал инструктором в райкоме партии, побывал на всяких собраниях во многих колхозах района, и вот что чувствуется явно: люди во что бы то ни стало хотят получить за свою работу как можно больше, и все тут! А вот колхозника, озабоченного тем, как получать побольше от земли, как умножить колхозное богатство, такой речи от колхозника на собрании я что-то давненько уже не слышал. Как ты думаешь, Нина, почему такое положение? У нас, у партработников, есть прекрасный обычай: как можно быстрее внедрять в жизнь опыт передовой работы. Но может быть, мы мало думаем о том, что этот так называемый передовой опыт не везде может быть внедрен и не везде надо внедрять в жизнь силком? Как ты думаешь, Нина? Не вредит ли нам же такая кампанейщина? Вот я помню, что года два назад один наш председатель колхоза написал в «Литературную газету» большую статью. Было там и о трудоднях, об оплате рассуждение. У нас, мол, уже лет десять платят колхозникам надежно, и оплата эта по трудодням получается в два раза выше совхозных норм, и поэтому, мол, наши колхозники не примут оплату по совхозным нормам, она для них только вред. И вот у нас перешли опять на трудодень, потому что оплата по трудодню выше получается. Но ведь у нас колхоз еще очень слабый, у нас нет ни одной современной капитальной фермы, у нас механизация на низком уровне, про нее даже серьезно и говорить нельзя. Но как же все это делать, как строить?

И Нина отвечает, что она об этом же самом тоже очень много думает, и вот ей кажется…

— Конечно, это не решит сразу всех вопросов…

— Что же это такое, Нина?

— Да вот если ввести бригадный хозрасчет? Ну, не обязательно во всем колхозе сразу, а в какой-нибудь одной бригаде.

— В Тюлеккасах, например.

— Можно и в Тюлеккасах, если, конечно, колхозники согласятся, раз уж у нас такая демократия.

Я слышал давно об этих хозрасчетах, но они все больше на предприятиях государственных, но чтобы был такой хозрасчет в наших колхозах, нет, не слышал. И я прошу Нину растолковать мне, как бы это выглядело на деле, у нас.

— Тебе это на самом деле интересно?

На шапке у нее, на воротнике, на плечах — снег, ли-но на морозе разгорелось, глаза блестят, бровь поднялась удивленно:

— Правда?

— Да я готов слушать тебя хоть до утра!

— О, ты становишься настоящим кавалером!..

— Ради внедрения хозрасчета в Тюлеккасах я готов на все.

— Но сначала нужно раскачать Михаила Петровича, потому что все, что я скажу, он встречает подозрительно: у нас, мол, колхоз, а не райфо. Раньше он считал, что экономист — это тот, кто экономит копейки. Он ждал, что я ему буду подсказывать, где чего урезать да выгоднее продать капусту; а я, видите ли, предлагаю разорительные для колхоза прожекты!

— А что ты предложила ему такое?

— Я посоветовала ему, да и с Бардасовым говорила, что деньги, которые у нас есть по статье «капремонт», пустить на строительство. Чего ремонтировать бесконечно наши гнилые развалюхи? Так нет же! Бардасов смотрит на Михаила Петровича, а тот одно твердит: «Такие положено. Другие пусть идут на риск, а я под суд не пойду», — сказала Нина визгливым голосом Михаила Петровича. — Вот и поговори с ними! Ну, мне что… — И она пожала плечами.

— И ты туда же, — сказал я. — Моя хата с краю…

— Да что делать-то, Саша?

— Бороться надо, вот что.

— Бороться? — И она даже с каким-то презрением взглянула на меня. — До каких пор нормальную жизнь мы будем превращать в эту борьбу? До каких пор тратить свою энергию, свои силы на доказательство того, что снег — белый, а сажа — черная? Нет, Саша, я не хочу участвовать в этой глупой борьбе.

— Но кто-то должен убедить того же Михаила Петровича в пользе хозрасчета.

— Его не убеждать надо, учить, посадить за парту и учить. А если учеба не поможет, его лучше всего отправить на пенсию. Это будет гораздо выгоднее для колхоза. А для борьбы, — продолжала она, помолчав, — есть более достойные области: борьба с болезнями, со стихией, науки разные… Да и много чего. А тут не борьба, а возня мышиная, вот и все. Нет, Саша, это уж ты воюй с Михаилом Петровичем, — сказала она упавшим голосом.

— Но чтобы мне воевать с ним, мне надо знать, в чем суть этого самого хозрасчета, да и всех этих операций с банком.

— Давай в другой раз, Саша? А то что-то холодно, да и домой пора…

Холодно? Нет, было вовсе не холодно, да и по лицу ее нельзя было сказать, что она замерзла. Да и рука у нее, когда мы прощались, была теплая. Но почему как-то сразу увяла, погасла Нина? Может быть, я не выразил особенного осуждения Михаилу Петровичу? Да, пожалуй… Она хотела видеть во мне единомышленника, но я промолчал, не поддержал ее, и она замкнулась, я стал ей неинтересен, чужим человеком… Нет, не знаю, не знаю. Но так или иначе, я узнал от Нины многое, и хотя я не спешу осуждать Михаила Петровича, но мне кажется, что она права. И в том, что она говорила, есть, мне кажется, то самое дело, которое я ищу.

10

Теперь я живу на другой улице и с директором школы Цветковым по утрам не встречаюсь. И очень хорошо. Еще до недавнего времени с какой-то иезуитской настойчивостью напоминал, что «держит для меня» восемнадцать часов в школе, хотя по хитрой улыбочке, по всему его гладкому обличью я видел, что он прекрасно осведомлен про Надю и про то, что никакие часы уже не нужны. И вот наконец-то я не встречаюсь с ним по утрам и спокойно шагаю по заснеженной улице в правление. Весь Кабыр уже в дымах, и когда утро тихое и морозное, дымы поднимаются высокими столбами и там, в морозном тумане, уже порозовевшем, сливаются, образуя некое облако. И мне кажется, что это облако уж никогда не развеется, не развеется до весны, как не выветрится и из самого Кабыра едкий, жирный запах кугара, запах, в котором смешалась паленая щетина, горелые перья, сало. С первых устойчивых морозов весь Кабыр только тем и занимается, что колет свиней, телят, рубит гусям и индюкам головы, палит, жарит, пьет и хлебает кагай шюрби, этот вкусный суп с требухой. А по вечерам в каждом почти доме веселый праздник, но Бардасов их с раздражением называет «поминками по свиньям». Да и народу в эти дни заметно прибавилось в Кабыре — ведь на эти праздники съезжается и родня из других деревень, и вот даже утром то у одного, то у другого дома мерзнет запряженная лошадь, а гости, видно, засиделись за прощальным стаканом вина. И в самом деле, время шюрбе — время мясной похлебки.

Я уж не чаю, когда оно кончится, когда над Кабыром разнесет ветер облако вонючего, едкого кугара. И еще вот жалко Бардасова. Никогда еще не видел я его таким мрачным и подавленным.

Вчера вечером зашел он в партком, как это часто бывает, в пальто уже, в шапке, сел к столу, повесил голову и сказал обреченно:

— Пьют, черти…

И правда, даже здесь, в правлении, за двойными рамами, была слышна пьяная песня с улицы: не то шли толпой, не то где-то в ближнем доме.

— Устал я, что ли, комиссар, или потому, что вся деревня пьет и ест шюрбе, мне самому хочется напиться до умопомрачения.

— Возьми отпуск, — сказал я, — съезди куда-нибудь, отдохни. Дел сейчас срочных нет.

Он усмехнулся.

— Какой отпуск, комиссар! Если что после отчетного, в феврале где-нибудь, не раньше. — Он опять прислушался к песне. — Пьют, черти!.. Неужели все эти хлопоты из-за денег, вся эта ежедневная работа, возня со скотиной, с сеном, с картошкой, неужели все это только для того, чтобы вот так неделю подряд праздновать поминки по свиньям? И пропить все деньги, прогулять все, что накопил за год?! Раньше гнали самогон, а теперь ведь в магазин не успевают водку подвозить. Иному ничего не жаль ради пьянки, ничего, последнюю рубаху отдаст. Как будто бы и ничего-то ему больше и не надо, ни телевизора, ни стула, ни шкафа. А деньги — дай! И не жалко бы, если на дело, а то на водку переведет. Выходит, я для них быось только ради того, чтобы они водку жрали?..

— Но молодые…

— Молодые! У нас в колхозе почти тысяча человек, а молодых сотня наберется ли? То-то и оно.

— Но у меня не поднимается рука людей винить, — сказал я. — Конечно, я не в восторге от этого кугара, но кто народ научил культуре быта, культуре отдыха? Работе научили, это так, а отдыхать тоже надо учить людей. Вот и сам ты чего от них спрашиваешь уже не один год подряд? — работу, норму, план. И чем больше человек работает, тем он у нас лучше, мы его в пример ставим, премии даем, награждаем — как же, человек по двадцать часов спины не разгибает, выходного не видал за свою жизнь. Так что с него спрашивать, если раз в год он напьется? Другого-то он ведь ничего и не умеет.

Помолчали.

— Да, работы много у нас, это верно, — глухо сказал Бардасов. — Но как из колхозной бедности вырваться, если не работать по двадцать часов в сутки?

— Ну, бедность относительная теперь, как ты сам говоришь.

— Брюхо набить — это еще не богатство. И сейчас нужно гораздо больше, чем каких-то пять лет назад. И работать, выходит, надо побольше.

— Но она может быть больше не по количеству часов, а по качеству, — сказал я.

— Ты что-то хочешь предложить, а?

Я пожал плечами. Что тут можно предложить? Конечно, если бы колхозник наверняка знал, что воскресенье — его день, что его в воскресенье председатель никуда не пошлет, он, может, остальные шесть дней в неделе работал бы куда как лучше. И вот об этом я и сказал Бардасову. Мы сумели обеспечить колхозника гарантированным заработком, так почему бы нам не гарантировать колхознику и выходной день, несмотря ни на какую сезонную горячку? Тогда можно было бы толковать и о культуре быта, о культуре отдыха.

Бардасов слушал внимательно, однако на лице его проступило то самое скептическое, какое-то неприятно-пренебрежительное выражение, какое мне уже было знакомо по тому правлению, на котором разгорелся спор из-за премий.

— А иначе все эти кугары просто неизбежны, — сказал я.

— Хорошо, введем выходной, а ты гарантируешь мне и понедельник рабочим днем? Не превратится он в самый настоящий похмельник?

— Видишь ли, дисциплина тогда надежная, когда она осознается как долг, как условие нормальной жизни, а не временное попустительство начальства, которым можно воспользоваться. Я думаю, что на первых порах понедельник и может быть кое для кого похмельником, но когда люди поймут…

— Ой ли, комиссар? Поймут ли? Вы, партийные работники, почему-то думаете, что все люди такие же высокосознательные, как и вы. Но к сожалению, это не так. Одному достаточно доброго слова, а другому хоть кол на голове теши, хоть лоб разбей, он свое знает. Для закрепления в нашей жизни дисциплины нужен крепкий закон.

— Закон, конечно, нужен, но такой, который был бы законом для всех без исключения, перед которым бы все были равны — и ты, и я, и Фекла, и Казанков. Против такого закона я не возражаю, наоборот, я готов за него голосовать двумя руками! Но я точно знаю и другое: человек даже по биологии своей стремится к жизни организованной, спокойной, красивой, потому что он, хоть и работает по двадцать часов в сутки, все-таки пока существо сознательное, а не лошадь. И ты только дай ему зацепку за эту желанную жизнь, он ухватится за нее зубами.

Впервые мы говорили с Бардасовым так долго и о таких вещах, и впервые я не чувствовал в нем недоверия к себе, к своим словам. Впервые я видел, что все, что я говорю, он не пропускает мимо ушей, а слушает внимательно. А то минутное снисхождение, которое задело меня, это как эхо, как отголосок. И уходили из правления мы уже чуть за полночь, и Бардасов сказал:

— Пожалуй, и в самом деле стоит подумать про твердый выходной день.

Тут я промолчал: пусть думает!

11

— А где Нина? — спросил я в бухгалтерии.

— Уехала, — проворчал Михаил Петрович. — В Сербель.

Сербель — это в другом районе, в Вурнарском. В Сербеле очень известный колхоз — «Янгорчино». Но что Няне там делать?

— Узнает, как половчее пустить по ветру кассу колхоза «Серп».

Касса, деньги, капитал — эти понятия в толковании Михаила Петровича мне очень хорошо известны.

«Янгорчино», «Янгорчино»… — вспоминаю я. Да, где-то совсем недавно я читал в газете про свиноводческую ферму в этом колхозе: из старой и маленькой они сумели сделать настоящий животноводческий комплекс с полной механизацией, и все это им обошлось в сто тысяч рублей, тогда как строительство нового комплекса обходится в семьсот — восемьсот тысяч. Конечно, интересное дело, но за этим опытом лучше было бы поехать Розе Александровне или уж самому Бардасову.

— Да нет, — выдавливает из себя Михаил Петрович, — этот, как его, ну… бригадный хозрасчет.

Вот оно что!

— Вы, я вижу, недовольны хозрасчетом, Михаил Петрович, а ведь «Янгорчино» — побогаче нас!

— Не время, не время, — нетерпеливо перебил меня рассерженный бухгалтер. — Не время покупать шляпу, когда на заднице портки в заплатах.

— А если сразу весь костюм сменить, Михаил Петрович?

— Сразу? Эх, какие вы шустрые пошли, ребятки] Сразу! Это ведь, голубчик мой, финансы, понимаешь ты или нет? Фи-нан-сы! — И при этом глаза у него осветились каким-то яростным огнем. — Ты можешь поручиться, что весной не будет заморозков, а в июле — градобоя? Можешь или нет?

— При чем тут градобой?

— А при том, голубь, что я не могу тысячу человек оставить голодными, я не могу рисковать!

Ах, вон оно что! Но если случится беда, стихийное бедствие, мы ведь не останемся без помощи, мы ведь как-никак живем не на необитаемом острове, а в огромном государстве.

— Вон вы куда! — Михаил Петрович как-то странно дернулся. — Пока я жив, знаете ли, молодой человек!.. Любовь Петровна… Не для того Любовь Петровна жизнь свою положила, чтобы вы снова ввергли колхоз в пропасть, да, не для того! И пока я жив!.. — Губы Михаила Петровича задергались, перекосились, он отвернулся от меня.

Вон, оказывается, какие тут переплетения!

Я помолчал. И Михаил Петрович, видимо, поуспокоился.

— Кстати, — сказал он тихо. — Я никак не могу понять, почему вам так нравится рисковать чужим, тогда как своей, личной копейкой вы рисковать не желаете?

Почему бы вам, например, не купить на всю зарплату лотерейных билетов, а? Прекрасное поле творчества для любителей риска!

— Но это разные вещи…

— Нет, Александр Васильевич, большой разницы я тут не вижу.

— Ладно, — сказал я, — бог с ним, с риском. Но вот хозрасчет…

— Пожалуйста, пожалуйста! — вскрикнул своим пронзительным фальцетом Михаил Петрович и вскинул руки. — На здоровье! Поезжайте в «Янгорчино»! Все поезжайте и учитесь! И вы, и Бардасов! Все поезжайте. Вы мне с этим расчетом надоели хуже горькой редьки. Поезжайте и оставьте меня в покое!.. У меня годовой отчет, мне не до этого, поезжайте и оставьте меня в покое!

И он почти вытолкал меня из своей комнаты.

Но как же меня поразил Михаил Петрович! Вон где кроется секрет его страстного, как я считал раньше, скопидомства! «Не для того Любовь Петровна жизнь свою положила!..» И вот он теперь как хранитель, верный хранитель этого наследства. «Фи-нан-сы!» Теперь-то понятно, что они для него значат, эти финансы. Тут вся жизнь, вся любовь, вся память!.. Тут такое переплетение самых разных чувств, что мне и вообразить трудно. Да, Любовь Петровна, незабвенная Любовь Петровна!.. А Генка, этот странный Генка, между тем ее сын… И сын этот в очередной раз удивляет Кабыр свадьбой без капли вина, свадьбой, на которую я приглашен посаженым отцом!..

И как, должно быть, переживает за Генку Михаил Петрович, — ведь если ему так дороги эти «финансы», связанные с именем дорогой ему женщины, то уж Генка ему дорог не меньше. Какая же метель метет в его душе?!

По-своему волнуется и Бардасов: шумно, откровенно.

— Ах, дурак, ах, безумец! Не нашел девушки кроме этой Тамары! Да какая из нее, соплюхи, жена? Какая хозяйка? Да мне-то все равно, кого он там возьмет, не мне жить. Да он и свадьбу-то не хочет провести по-человечески — видал такого? На те деньги, говорит, которые на водку уйдут, я лучше триста книг куплю, так ради того, чтобы тридцать человек нажрались до поросячьего визгу, я должен терять целую библиотеку? Нет, комиссар, ты подумай, какие выкрутасы! Да ведь есть же, говорю, традиции! А ему наплевать на такие традиции! Вот мерзавец, вот дурак!.. Как это так — не исполнить народный обычай?.. Нет, не связывайся ты с ним, комиссар, ни в какие отцы и матери не ходи, опозорит только на весь район!

Не поэтому ли он собрался уехать в «Янгорчино»?

— Туда, оказывается, уехала Нина, а я и не знал, — говорю я.

— Ну, у Нины свое, а мне надо поглядеть, как это все у них получается на деле…

Я потом не раз вспомню и этот глухой его голос, и то, как он нахмурился и отвел глаза в сторону. Но тут я не придал значения всем этим движениям.

— Ты же сам говорил, комиссар, что хозрасчет — эго та самая штука, которая научит колхозника заботиться о каждой соломинке в поле, так что нечего тянуть, вот я и послал ее изучить всю эту бухгалтерию.

— А когда сам поедешь?

— Завтра и поеду.

— Может, возьмешь кого-нибудь из бригадиров, а то ведь опять скажут: председатель нас уговорил.

Бардасов молчит, барабанит пальцами по столу.

— Сам посмотрю сначала, а потом можно будет и целую делегацию послать, пусть смотрят.

И он уехал один.

12

Партсобрание в Ольховке, партбюро с вопросом об итогах сельскохозяйственного года, потом отчетно-выборное комсомольское собрание, на котором из шестидесяти комсомольцев не присутствовало двадцать, потом пришлось ехать в район по проверке подписки… Все это необходимо важные и не очень важные дела, в которых я должен принимать первое участие, но, к сожалению, из тысячи подобных текущих дел не все интересные. Та же проверка подписки. Как она была в прошлом году, так будет и на следующий год, и кто этой проверкой занимается, разницы нет никакой. Это меня угнетает, но я понимаю, что они необходимы, кто-то должен их делать, и если я занимаюсь ими с неменьшим рвением, чем другими, объясняется это всего лишь тем, что я поскорее хочу избавиться от них. Но почему-то так случается, что в особенно тяжелые муторные дни судьба в образе Люси улыбается мне: теперь она приходит в Кабыр без всяких предупреждений, потому что разыскать меня по телефону ей удается редко, если я сам не позвоню в Сявалкасы в Дом культуры.

— Сейчас я позову… — И я слышу в трубке лукавый смешок. Потом — удаляющиеся шаги, тишина, иногда она длится минут десять, и вот наконец такой знакомый уже, летящий, легкий стук каблучков!..

— Саш! — И я слышу ее прерывистое частое дыхание, мне кажется, что чувствую его на лице своем.

Но и мне редко удается выкроить свободную минутку для такого звонка, для такого разговора.

И совсем забросил я свою лекцию о любви и дружбе. Все слова, которые я могу сказать вслух, кажутся мне отчего-то лживыми, скудными и сухими, как щепки, которые годятся только для растопки печки, только для того, чтобы загорелось жаркое пламя. «Факел любви…» А это уж и совсем чушь, какое-то старческое сентиментальное брюзжание, слезы над давно потухшим костром, который может греть только воспоминания, но не живую человеческую душу. Не потому ли о любви так охотно и с таким глубокомыслием рассуждают старики и подростки? И первые читатели книжек на эту тему как раз они. Мне же вот сейчас скучно не только читать о том, что есть любовь, и почему он ее полюбил, и что из этого вышло, но скучно даже думать об этом. Да и о чем думать?! Когда я поздно вечером вхожу в дом и вижу Дарью Семеновну, вяжущую под лампой свою бесконечную кофту, вижу, как она не смеет поднять на меня глаза, чтобы не выдать «тайну», я уже знаю, что в моей комнате «спряталась» Люся. Но я делаю вид, что ничего не заметил, я сажусь за стол напротив Дарьи Семеновны и говорю что-нибудь о погоде. Я даже могу сказать, что на улице идет дождь, и знаю, что это не произведет на старушку впечатления — ведь она просто не слышит меня, она вся во власти игры, она упрямо не поднимает на меня глаз, хотя у нее дрожат ресницы, она поджимает губы, чтобы не улыбнуться «со значением», не открыть «тайны» — ведь меня ожидает «сюрприз»! И минут пять помучив старушку (да и сам я болыне-то не выдерживаю), я иду к себе, я открываю дверь, за которой, я знаю, стоит Люся. Но у меня уже не хватает сил для продолжения игры, для изумления, для слов…

Однажды с колхозной почтой на адрес «Колхоз «Серп», партком» мне пришло письмо от Нади. Странное письмо. «Саша, это не первое письмо, которое я пишу тебе, не сосчитать, сколько я их порвала, не решаясь в последнюю минуту отправить тебе. Но я знаю, что ты не такой человек, чтобы радоваться чужому горю…»

Тут кто-то вошел, и я бросил письмо в стол, а потом целый день прошел в суете, в разговорах, в телефонных звонках. Но я каждую секунду помнил о письме, и как бритвой по сердцу резало: «горе», «чужое горе», и уже воображалось бог знает что, и я нервничал, говорил с людьми с раздражением, отвечал невпопад: какие ведомости? Какой семинар? — впервые слышу про семинар… ах, семинар пропагандистов… да, да, в среду, конечно, в среду…

Наконец в правлении поутихло, телефон прочно замолчал, и я прочитал письмо. Да, странное письмо. Надя писала о какой-то своей ошибке, в чем-то обвиняла своих родителей, особенно же отца, который не мог пройти мимо любой брошенной на дороге железки, «приносил их домой и складывал в ящик, а мать прибирала даже гнилую веревку…» А ей, Наде, это было противно: «Мне хотелось стать не такой, как они, хотелось стать совсем другой». Но зачем она все это пишет мне? В чем хочет оправдаться? И какая связь между ее родителями и ее мужем? Ах, воп оно что, и он из того же числа скряг: «Мы не ходим обедать даже в буфет, мы приносим из дома булку и сахар и пьем чай у него в кабинете, заперевшись на ключ». Вот оно что! «У него есть старая машина, но он хочет купить новую, «Жигули», и все наши разговоры только о деньгах, о деньгах, о деньгах. Ты знаешь, я сама была неравнодушна к благополучию своему, — что скрывать, но теперь при слове деньги меня тошнит. Он настаивает, чтобы я потребовала денег и от родителей, чтобы они снабжали нас продуктами, потому что нам нужны деньги, много денег. Машина — это еще не все. Есть и другая у него мечта: пианино. «Для кого? — спросила я. — Ведь ни ты, ни я не умеем играть». — «У любого культурного человека в квартире должно быть пианино!» И убедить его, что это глупость, самая низкопробная глупость, невозможно».

Но не мечтала ли сама Надя о «культурной жизни»! Не входило ли и пианино в интерьер квартиры, которую я должен был получить! Мне очень хорошо помнятся эти наши разговоры…

«Ты даже не представляешь, Саша, как глубоко я поняла, что ошиблась. У меня нет ни подруг, ни товарищей, с кем бы я могла поговорить по душам, я совершенно одна. Я не оправдываюсь перед тобой — что в этом толку? Тогда, в самом начале, я винила тебя, но теперь я хорошо понимаю, что во всех своих бедах виновата сама. Как жестоко я ошиблась!.. Прости меня, тысячу раз прости. И если ты напишешь мне несколько слов, я буду тебе благодарна.

Чебоксары, главпочтамт, до востребования».

В этот вечер я пришел домой поздно, в окнах было уже темно, Дарья Семеновна не ждала меня, не вязала в кухне. Я тихонько разделся, тихонько пошел к себе по чистым, блестящим в лунном свете крашеным половицам, боясь скрипнуть ненароком, тихо притворил свою дверь и потянулся было к выключателю, чтобы зажечь свет, как увидел, что на моей кровати кто-то спит. Конечно, это была Люся, но почему-то в первый миг меня ожгло другим именем, да, другим именем… И я даже оцепенел отчего-то — со страху, что ли? Но вот я вижу, слышу, я чувствую, что это Люся, что это она, ведь она одна на всем свете нужна мне, одну ее я люблю, и я наклоняюсь над ней, спящей, я глажу ее волосы, рассыпавшиеся по подушке, я вижу ее чуть приоткрытые ресницы, на которых дрожит свет звездной морозной ночи, и сладкие слезы благодарности к ней, к тому, что она есть в этом мире, закипают у меня на глазах.

— Саш., милый… — сонно шепчет она, и горячие ласковые руки, в которых только и есть, что обнаженная нежность, обнимают меня.

13

Под вечер приехал Геннадий Владимирович, приехал внезапно (никто даже не позвонил мне из райкома!): я как раз был у Бардасова в кабинете, мы говорили о том, как в «Янгорчино» организовано дело с техникой при бригадном хозрасчете, и тут дверь отворилась, на пороге возник тот, кого мы меньше всего могли ожидать — сам Владимиров!

— Здоровы ли? — громко и весело сказал он густым, сильным голосом. — Председателю, Сандору Васильевичу салам! — И подал нам поочередно руку.

Я, сам не зная отчего, обрадовался ему так, словно это был мой лучший давний друг, словно отец родной, я даже забыл, что это — секретарь райкома, мой самый первый и строгий начальник. А этот строгий начальник словно бы и избегал глядеть на меня, он заговорил с Бардасовым так, будто меня и нет рядом. Но я ни капли не обиделся. Да и чего обижаться?! Может быть, оттого, что я давно не видел его, мне бросились в глаза некоторые перемены в Геннадии Владимировиче. И волосы вроде бы поредели, и лицо осунулось, в глазах какая-то усталость…

А Бардасов волнуется, суетится: помогает Владимирову снять пальто, вслед за ним вытаскивает расческу, усаживает гостя на свое председательское место.

— Сиди, сиди, — останавливает его Владимиров и усаживается у стены на стуле. — Ну, как живете? Рассказывайте.

Бардасов, однако, все порывается встать и говорить стоя, но, заметив улыбку на лице Владимирова, опять садится со смущением.

— Значит, план по всем статьям выполнили?

— Да, выполнили, выполнили! — торопился Бардасов. — Семена подготовлены, все по первому классу…

— Неужели все по первому классу?! — удивляется Владимиров.

Поймался-таки председатель мой! Конечно, где же все по первому!..

— Ну ладно, ладно, хорошо и по второму. А как со снегозадержанием?

— Начали, начали! В Тюлеккасах, в Ольховке трактора работают.

— А возле дорог, по которым начальство ездит, не спешите?

Бардасов смеется. Он уже мало-помалу пришел в себя, успокоился и дельно и ясно рассказывает о том, как мы готовимся к переходу на хозрасчет. И Владимиров согласно кивает головой, хотя, насколько я его знаю, это еще не означает полного согласия. Было, ты городишь чепуху, а он все-таки внимательно тебя слушает и кивает головой, а потом и скажет: «Так, так, все это хорошо, но стоит тут еще подумать, подумать…» И тебе сразу делается ясно, что ты нагородил. Но тут я был спокоен — дело очевидное, проверенное на опыте. Кроме того, бригадный хозрасчет — не только выход из тупика с трудоднями, но и вообще дело перспективное.

Но вот Бардасов переходит к просьбам. Большое, конечно, спасибо, что райком помог включить в титул детский комбинат, но вот подпирает нас нужда и в теплом гараже, и мастерская мала, и зерносклад с сушилкой надо строить, а силенок у колхоза маловато, не поможет ли управление, Геннадий Владимирович?..

— Опять же с удобрениями. Едва-едва на пашню хватает, а луга наши совсем выродились, мочевины ни крошки не видали, все удобрения в «Рассвете» оседают, потому что он поближе к району… — И голос у Бардасова жалобный, как у какого-нибудь бедного родственника.

— Ну и жук ты, Яков Иванович! — смеется Владимиров. — Как подъехал! В «Рассвете» удои растут и растут, а у тебя падают! Что ты на это скажешь?

— Там стадо племенное, а у нас — что, сбор всякий, только зря корм переводим…

— Вот-вот, и я о том говорю! Знаешь, как один остроумный председатель на одном совещании сказал? «Наши успехи — ваши успехи, ваши успехи — наши. Все, что у вас хорошего есть — наше, все хорошее у нас — ваше. Но ваши недостатки — не наши, простите, не наши!» А, ничего сказано? Ладно, ладно, не кривись, Яков Иванович, чем можем — поможем. — И тут только он обернулся ко мне — Ну, а что у тебя новенького, Сандор Васильевич?

И наступает мой черед держать ответ перед секретарем райкома. Я думаю, что хозяйственники и вообще люди точных занятий в подобных ситуациях чувствуют себя всегда более уверенно, чем мы, партийные работники. Там все ясно: есть план, есть его фактическое выполнение, точные цифры, которые нельзя истолковать так или этак, удой, привес, столько-то центнеров с гектара — все это видно и всем понятно. А у нас? «Занятия в политкружках проводятся регулярно». Но что это значит? Почти ничего не значит. Можно разными средствами заставить людей ходить на занятия, будет «высокий процент посещаемости», но знания, которые и составляют сущность всей этой политической учебы, как их учтешь? Люди могут сидеть на занятии и спать, «процент» будет, а знаний не будет, хотя этого-то и не видно. От такого «процента» больше, пожалуй, вреда, чем пользы. Но для отчета, для ответа именно он и нужен, если, конечно, стать на формальную точку зрения. То есть в суждениях по нашей работе на законных основаниях могут быть самые противоречивые мнения — все зависит от личности того человека, перед кем держишь ответ. И я заметил, чем скуднее эта личность, тем она больше жмет на формальную сторону дела, выносит ее на первый план, по ней судит и о твоей работе. И наоборот: чем человек глубже глядит в суть дела, тем меньше его интересует и заботит гладкость формы, «процент посещаемости».

И вот Геннадий Владимирович меня слушает, а я рапортую: собрания, заседания парткома, такие-то и такие-то вопросы, заслушивали пропагандистов, работают политкружки, в кабырском клубе пытаемся регулярно, каждую субботу, проводить лекции, уже прочитано четыре, на будущей неделе состоится пятая — о Пушкине, читает учительница нашей школы…

— Это что, к юбилею или так просто?

Вопрос застает меня врасплох: я как-то и не думал об этом. И я лихорадочно вспоминаю: не читал ли я что в последних газетах о Пушкине, не мелькал ли его портрет? Кажется, не мелькал, и я говорю:

— Так просто…

— Ну что же, не плохо, не плохо. К юбилею и без вашей лекции много будет говориться о Пушкине, а вот так напомнить, без юбилея, это хорошо. Ну, что еще у тебя новенького?

Я бы не хотел говорить Владимирову о комплексном плане работы парткома на будущий год, который я уже почти подготовил, но мы еще не обсудили его. В этом плане я наметил, по каким вопросам должны будут собраться и сессии сельского Совета, и профсоюзные, и комсомольские собрания, какие основные вопросы должны будут обсуждаться на заседании парткома, и прочее, и прочее. Все я расписал, не забыл ни одну деревню, ни одну бригаду, и план казался мне порой прекрасным произведением, достойным того, чтобы его напечатать типографским способом и развесить во всех деревнях колхоза «Серп», в кабырском клубе, не говоря уже о правлении. И поскольку такие мои мечты, то и особенное волнение. И вот когда Владимиров спросил про «новенькое», я само собой в первую очередь об этих планах и подумал. Однако ведь не обсудили еще! А вдруг как он разнесет этот мой комплексный план? А если не разнесет?.. И так велико было искушение, что я, конечно, выложил ему свое «произведение», а пока он читал, я с бьющимся сердцем глядел на его лицо, стараясь угадать возможную оценку. Но лицо Владимирова было спокойным и даже как бы равнодушным и ничего хорошего не сулило. Впрочем, я приготовился и к худшему и сидел в ожидании этого худшего, понуро повесив голову.

— Так, так, — сказал наконец Владимиров, — в принципе такой план работы может быть и не плох, а, Сандор Васильевич? Знать, что ты будешь делать завтра, это хорошо, это, я бы даже сказал, прекрасно. — Он помолчал, поглядел на меня прищурившись, словно что-то такое хотел увидеть во мне. — Но не мелочишься ли ты? Гляди, расписал и Совету, и профсоюзу, что делать в каждый месяц. Не обернется ли такая плотная опека напрасной показушной суетой?.. А вообще-то мне нравится, — вдруг говорит он. — Нравится, что ты вперед заглядываешь, какую-то перспективу намечаешь.

— Комиссар у нас пашет! — вставляет Бардасов, чтобы, наверное, меня выручить, потому что вид у меня — сам чувствую — довольно жалкий.

Но Владимиров вроде бы и не обращает на эти слова внимания, словно и не слышит. Он встает, молча ходит по кабинету, слегка сутулясь, и я как-то впервые ясно вижу, что это вовсе не молодой человек, как мне раньше казалось, что вот-вот подступит к нему время болезней, даст знать о себе и фронт, и эта нервная, беспокойная работа, и не всякий раз уже застанешь его в райкоме, а секретарша Света не скажет: «Геннадий Владимирович уехал по району», она скажет: «Саша, это ты? Знаешь, Геннадий Владимирович приболел…» И дай бог, чтобы это случилось не скоро, если это вообще неизбежно у людей.

— А вообще, ребята, мне у вас нравится, — тихо и серьезно как-то говорит наконец Владимиров, поглядывая на нас с Бардасовым. — И порядок в колхозе вы наводите, и дела раскручиваете хорошие. И то, что вы оба такие молодые, мне тоже нравится. Сколько вы еще успеете наворочать хороших дел за свою жизнь, моему скудному уму непостижимо. Будет что вспомнить на старости лет, а? Мне вот, старику, и вспомнить нечего, как подумаешь. Завидую я вам, честное слово завидую! Молодости вашей, здоровью, делам вашим, времени, в котором вы живете и еще долго-долго жить будете, детей наплодите, внуков дождетесь и будете вот сидеть на крылечке в валенках, на солнышко щуриться и вспоминать свои счастливые дни, вот эти самые, хотя они, может быть, и не кажутся вам такими. Но вспомните, вспомните меня, старика, вспомните! — И он рассмеялся, с каким-то едва заметным усилием рассмеялся, как будто подавляя в себе тихую печаль. — Пора мне, однако, братцы, и восвояси, целый день на колесах…

Мы принялись было с Бардасовым упрашивать его поужинать у нас, но Владимиров решительно стал одеваться, и вот уже из-под шапки глядели на нас по-прежнему молодые, ясные, голубые глаза.

— Ну, будьте здоровы!

Мы пошли провожать его на крыльцо, но Владимиров уже не обернулся: сел в машину, хлопнул дверцей и укатил. А мы постояли еще на крыльце, на морозе, словно в каком-то недоумении, и побрели обратно в правление, в котором уже, казалось, воцарилась сиротская тишина. Да и то сказать: было уже поздно — восьмой час…

14

Январь простоял снегопадный, с метелями, одна снежная буря догоняла другую, и снегу навалило по самые окна — штакетников не видать. Ни пройти, ни проехать по улице. Но словно еще мало: вьет и вьет метелица!.. Домик деда Левона и вовсе скрылся — одна труба торчит из сугроба. Но с домом Павла Ежова, по прозванию Чиреп, то есть Ежик, метелям никак не справиться: такой огромный дом у нашего колхозного шорника! Но и то к резным наличникам такая борода подвязана, что конец ее на крыше дедушки Левона лежит. Пышная такая борода, кудрявая!..

По такой погоде дома хорошо, в теплой избе, и чтобы идти никуда не надо было, ни по воду, ни по дрова. И вот я сижу с книжкой и наслаждаюсь спокойным воскресным житьем. Тепло. В трубе воет, но от того еще уютней в доме. С тех пор как привезли дрова из колхоза и на мою долю, Дарья Семеновна топит от души.

«М. И. Калинин. О молодежи» называется моя книга. Скоро у нас в Кабыре комсомольское собрание, я собираюсь выступать. Не для того, чтобы цитатку-другую выдернуть из книги для своего будущего выступления, читаю я Калинина, а так, для общего развития по этому вопросу. Но, правда, я меньше читаю, чем смотрю на улицу, смотрю на разгулявшуюся метелицу. А борода у Чирепова дома все растет и растет, и даже вяз до первых суков завалило, ветки пообломало… Раньше, слышь, и вязовое лыко в дело шло, не только липовое. У нас дома в сенях кошель висит из вязового лыка — еще дед плел, а деда я не помню, так сколько же лет тому кошелю?..

Как поддает! — даже дом наш вздрагивает. Какие уж тут пешие прогулки по такой погоде. А что в поле делается, страшно и представить… Люся, наверное, сейчас в своей библиотеке одна сидит, печку топит, меня вспоминает и на погоду досадует: ни я к ней, ни она ко мне… А вот, постой, кто-то бредет по снегу. Бедный, бедный, куда тебя и какая нужда гонит? И всего-то залепило, лица не видать… Ну ничего, обратно покатит зато, ляжешь на сугроб и покатишься!.. Вон как его, бедного, кидает, вон как!.. И к нашим воротам прибивает чего-то. Неужели ко мне гость? Ну, так и есть, Графов тесть, он же Федор Петрович!..

И вот он стоит уже у меня, прижавшись к печке грудью и руками, а лицо мокрое, красное. Ругает погоду, словно она виновата, что не сиделось ему дома. И чего приперся? Завтра бы в партком пришел, ближе…

Кивает на книжку:

— К лекции своей готовишься? — И в его голосе чувствуется подковырка: вот, мол, я уже два раза прочитал свою, а ты все еще готовишься!..

— Да, — соглашаюсь я, чтобы закрыть «тему».

— Вообще говоря, некоторые считают партийную работу ненужной, — начинает он рассуждать, повернувшись к печке спиной. — Но я с этим в корне не согласен. Она незаметна, это правда, и часто переполнена текучкой, но, как говорится в народе, семена слов всходят очень долго! Сам три года работал, знаю, прекрасно знаю, — замечает Федор Петрович и поджимает губы, как какая-нибудь скромница. — И другое взять…

— Как там молодые? — спрашиваю я, потому что уже надоели эти его рассуждения, да и он-то их ведет, как мне показалось, через силу, для приличия, как предисловие к чему-то. Так оно и оказалось.

— Из-за них, по существу, я и пришел…

Ну вот, с этого бы и начинал! И еще, однако, эти словечки: вообще говоря, по существу… Раньше что-то не замечал. Должно, к лекции готовился, умных книжек начитался и перенял. Ну что ж, и то польза.

— Говорят, свадьба веселая была, культурная, — говорю я. — Жаль, что я не смог побывать, в «Янгорчино» ездил с делегацией.

— Да что говорить, сам знаешь, что за человек — Граф…

— Оригинальный парень, это правда.

— Спасибо Михаилу Петровичу…

— Он был хыйматлах-атте?

— Да, он, тавтабусь ему. Молодые, говорит, как хотят, пусть лимонад пьют, а мы, старики, по старому обычаю — кырчаму да водку. Ну и ребята и девушки к нам перебрались, хы-хы, один Граф лимонад пил. Не Михаил бы Петрович, позору бы не обобраться на всю деревню.

— Значит, все ладом?

— Ладом-то ладом, да живут они как-то не так, не нравится мне. Тамара, конечно, не жалуется пока, да я-то вижу, как он ее муштрует. А какая из нее, девчонки, хозяйка? Дома-то она ведь сроду у печки не стояла, а не то чтобы за скотиной ходить, все мать да бабка. Ой, не знаю, не знаю, что и будет…

— Да что будет, научится и хорошей хозяйкой станет.

— Научится!.. Как бы он, Генка, не загнал бы ее до той поры, пока она мало-мало привыкнет. — Помолчал. Потом как-то жалко сморщился лицом всем печально, будто вот-вот заплачет — Поросенка вчера принес, корми, говорит…

— Какой же крестьянский дом без скотины, Федор Петрович, сам подумай!

— Да?.. Оно так, конечно, да не привыкла Тамара-то.

— Не век же ей у мамкиной юбки жить, сам-то по-.

думай.

— Так-то оно так, да жалко ребенка.

Я махнул рукой.

— Да ведь сам же говоришь, что она не жалуется, чего же ты-то жалуешься за нее? Все образуется, вот увидишь, Генка — парень с понятием.

— Но уж очень строг, а она ведь что — ребенок, как бы не сорвалось у них… И еще эти, книжки. Заставляет книжки читать, ты, говорит, жена культурного человека, а не какого-нибудь мужика, и сама должна быть культурной женщиной…

— И правильно. Чего же в этом плохого? Ты ведь и сам — человек культурный, учитель!

— Так-то оно так, конечно, да Тамара к книжкам больно не охоча, ей бы только рукоделие.

— Привыкнет и к книжкам, — сказал я. — Не волнуйся.

— Ой, не знаю, не знаю… Ты бы поговорил, правда, с Генкой, пускай хоть не очень девчонку-то школит.

— Ну что же, — говорю, — ладно, потолкую с ним.

— Потолкуй, потолкуй, — обрадовался Федор Петрович. — Не помешает, не помешает. По существу говоря, он парень-то неплохой, но нынешняя молодежь…

Голос Федора Петровича обрел уверенность, он пустился в рассуждения о нравах нынешней молодежи, но все это было так банально и в общем, что хотелось зевать. Я смотрел в окно на снежные вихри, и это было куда интересней. Наконец он вспомнил, что ему надо идти. И я видел, как его потащило по сугробам, он едва успевал выдергивать валенки из снега.

И так мело всю неделю, а в субботу, когда у нас было назначено колхозное собрание, метель, казалось, обрушила на Кабыр все свои несметные силы. Я предложил Бардасову перенести собрание, и он было сначала согласился, но потом сказал:

— А, пускай! Поглядим, так ли уж дорога им судьба колхоза. — И отдал по всем бригадам приказание, чтобы ехали в Кабыр только на подводах и непременно обозом.

Собрание назначено было на три часа дня, но уже задолго до этого срока кабырский клуб был полон. А когда подъехали и тюлеккасинцы, в клубе вообще стало не протиснуться. Казалось, съехались все, кто мог, никого в деревнях не осталось, кроме малых детей.

— Начинай! Начинай! — раздавались выкрики, хотя трех еще не было.

И вот за маленькой фанерной трибуной на самом краю высокой сцены появляется Бардасов, в черном костюме, при галстуке, который я вижу на нем чуть не впервые. Волнуется председатель, лицо бледное, сосредоточенное. И это его волнение, эта сосредоточенность передается потихоньку и всему залу: шум стихает, стулья и кресла не скрипят, мужики на полу уже не возятся, устраиваясь поудобнее на своих тулупах и шубах. Только слышно в разных местах и углах зала простуженное: «кых-кых».

— Товарищи колхозники! — сказал Бардасов хриплым, не своим голосом. — Мы собрались сегодня по очень важному поводу — мы должны решить будущую судьбу нашего колхоза, решить, как нам жить дальше, как работать. Если все у нас останется так, как и было, мы долгие годы будем топтаться на месте, не поднимем ни удои, ни урожайность наших земель. И долго можем спорить о том, как лучше получать: по трудодням или по совхозным нормам, мы будем считать копейки, тогда как потеряем большие тысячи, нужные как нам самим, так и колхозу.

Голос Бардасова креп и обретал знакомую хозяйскую властность и силу человека, точно знающего, что нужно делать.

— Многие из вас побывали в Сербеле в колхозе «Янгорчино» и на деле смогли убедиться, что дает хозяйству хозрасчет и что он дает лично колхозникам. И я сейчас скажу для всех, и эти люди не дадут мне соврать, они могут подтвердить, что Бардасов не крутит вам мозги. Так вот. Я не буду говорить об экономической и организационной стороне дела, об этом лучше скажет наш экономист Нина Федоровна Карликова, а расскажу я вам об одной только бригаде, которая работала по хозрасчету. Земли у них такие же, как примерно и у нас, такие же тракторы и плуги, такой же ячмень они посеяли, как и мы сеем. И по плану они должны были нынешней осенью собрать урожай в двадцать пять центнеров, но они собрали по тридцать. Те колхозники, которые не допускали прогулов, получили к концу года дополнительно по двести — триста рублей. Правильно я говорю? Некоторые доярки, свинарки и механизаторы получают в месяц до пятисот рублей. Так или нет?

В зале стояла мертвая тишина.

— Яковлев! — почти крикнул Бардасов. — Ты был там и все видел. Скажи, вру я или нет?

Где-то в задних рядах зашевелилось, блеснула лысая голова тюлеккасинского бригадира, потом — долгий кашель. Бардасов ждал, вперив туда злой горящий взгляд.

— Так, — раздался наконец-то голос, но такой неуверенный и отрешенный, будто это согласие вытаскивали из него клещами, как ржавый гвоздь из доски. — Кых-кых… Вот с техникой как будет, не знаю…

— С техникой! — презрительно сказал Бардасов. — Я тебя не про технику спрашиваю, а про заработок колхозников в Сербеле, которым ты только и интересовался. А если бы поинтересовался, как там обстоит дело с техникой, то узнал бы, что технику там распределяют по бригадам только на самую горячую пору, а зимой она ремонтируется в парке на центральной усадьбе.

— Вот я и говорю, — опять подал голос Яковлев. — Как будет распределяться…

— Обо всем об этом расскажет Нина Федоровна, а я могу сказать, что у нас техники гораздо меньше, чем в «Янгорчино», потому что мы по сравнению с ними самые настоящие бедняки, и если так же будем работать, как работали, у нас техники не прибавится. Так что все зависит от вас самих. Но то, что есть, будет распределяться по бригадам справедливо, и это я вам гарантирую. А теперь послушаем Нину Федоровну.

Однако Нину слушали уже не так внимательно, как Бардасова. Это говорил специалист, для которого главное не житейская, не бытовая как бы сторона дела, но общая, главная по сути своей, и поэтому такие понятия, как «производительность труда», «эффективность», «реализация», «капвложения» и прочее, не производили на наших слушателей ровно никакого впечатления. Ее то и дело перебивали вопросами, спрашивали, сколько будет получать доярка или скотница, хотя Нина только что толковала об этом. Но требовали конкретной цифры. И тогда Нина оборачивалась к Бардасову, пожимала плечами, и он, собрав в кулак всю свою волю, все терпение, объяснял.

Нина продолжала дальше, она ссылалась на опыт других хозяйств, на опыт «Янгорчино», а в зале уже тянулась другая рука.

— Скажи-ка, дочка: а что мне дает этот самый твой хозяйственный расчет? Ведь как я возил сено, так и буду возить. Али километры мне будут прибавляться, чтобы больше я получал?

Это был Егор Егорович — его кудлатая черная голова возвышалась над другими, возникнув из гущи других голов — белых, рыжих, сивых.

— И возчикам оплата будет с удоев. Если удои повышаются, повышается зарплата не только дояркам, но и возчикам, — объясняет Нина, у которой уже лопается всякое терпение.

— Не знаю, — недоверчиво качает головой Егор Егорович.

— Чего «не знаю»?! — вскакивает Бардасов. — Поменьше сена будешь оставлять на лугах, поменьше трясти будешь на дорогах!..

— Да и я ему уже десять раз толковала! — не выдерживает и Роза Александровна. — Талдычит, как петух среди куриц: ненай, ненай!..

Но такие реплики еще больше накаляют обстановку, и если Бардасова еще сносят, принимают как должное, то в ответ на подобные замечания Розы Александровны или Вадима, который отвечает механизаторам, по залу прокатывается недовольный гул.

Правда, что-то я не вижу и не слышу Казанкова. Неужели человек образумился, успокоился?.. Вот в такой накаленной обстановке слово таких, как Казанков, бывает подобно искре возле бочки с бензином. В нормальной жизни люди относятся к казанковым с презрением, с пренебрежением, они даже не считают его нормальным, «своим» человеком, и если, кажется, не выгоняют его из деревни, так только потому, чтобы вот при случае подхватить его слово, его реплику. И такие «запасные игроки» не в каждой деревне есть. В Тюлеккасах вот, правда, есть — Казанков, а у нас в Кабыре?

До этого собрания я думал, что в Кабыре такой личности нет, однако я ошибся, мне говорили раньше о «тайнах» шорника Чирепа, моего нынешнего соседа, о нечистых путях его благоденствия, но, во-первых, я думал, что разговоры эти, как и все деревенские сплетни, преувеличение, а во-вторых, я терпеть не могу наушников, тем более добровольных и вроде бы бескорыстных, так что все попытки Сидора Федоровича Карликова посвятить меня в «тайны» Чирепа я отверг спервоначала. Да и не только его одного. Доброхотов всегда оказывается гораздо больше, чем можно предположить. Но не о них речь, бог с ними. Так вот этот шорник Чиреп. С виду он человек незаметный, тихий, но если вглядеться в его маленькие и вроде бы как простодушные глазки, то там скоро заметишь, что это вовсе не простодушные глазки, но что за этой готовой улыбочкой таится чуткая настороженность, как у мыши, почуявшей опасность. На работе Чиреп не спешит, но и нельзя сказать, чтобы он был первым лентяем. Нет, нет, наоборот, во время сенокоса, например, он может подрядиться даже и в лесхоз, где дают двадцать пять процентов от заготовленного сена, так что он успевает и в колхозе поработать за десять процентов, и в лесхозе. Разговоры о стаде его личных гусей и индюков, о десятипудовых свиньях и прочем мне кажутся сильно преувеличенными, однако ни на одной усадьбе в Кабыре нет такого высокого и плотного забора, за которым осенью возвышалось два громаднейших зарода сена. На партсобраниях он обычно молчит, в лучшем случае поддакивает, улыбается, хотя и глядит на меня своими чуткими глазками. Но стоит кому-либо споткнуться на уставе, Чиреп тут как тут с подсказкой, и я удивляюсь, до чего все он точно знает. Вообще, что касается знаний всяких уставов и законов, положений и постановлений, то ему нет равных, и когда однажды Карликов попытался было обвинить его в том, что он укрывает от взносов деньги, которые наторговывает на базаре, и что у него вообще не дом колхозника, а ферма кулака, Чиреп нимало не смутился и четко, твердо назвал указ, по которому дозволяется держать столько-то и столько скота.

— А что касается птицы, правительство позволяет держать ее гражданам столько, сколько душа пожелает.

Но сильное впечатление произвело не это, а точное знание указа, его номер, число и кто подписал.

Карликов тут сразу угас, потому что он ничего не мог противопоставить Чирепу, а тот уже опять сидел в уголке тихий и скромный, как мышка.

Мне, правда, он тоже не внушал особых надежд, и когда я хотел дать ему какое-нибудь поручение, он так тонко прикидывался дурачком, таким простодушным дурачком, что я сам и спешил взять свои слова обратно, думая: «Ладно, обойдемся».

И вот на этом собрании он выскочил. Поднялся, бочком протиснулся к сцене, стал этак потупившись и плаксиво, жалостно заговорил при полной тишине:

— Я, конешно, не против хозяйственного расчета… Я, конешно, как коммунист… Мне по уставу положено открывать путь всему новому и, конешно, разному передовому опыту. Тут, конешно, разные мысли имеются у людей, только высказать стесняются, боятся, что на этом хозрасчете обманут нас, то есть, конешно, людей, и опять на деньги переведут…

Мы с Бардасовым с недоумением посмотрели друг на друга, и у него был такой вид, будто его ударили обухом по голове, да и у меня, видимо, не лучше, а в зале между тем уже что-то такое зарождалось.

Раздались крики:

— Не нужен нам никакой хусрасчут!

— Опять нас хотят обмануть!

— Хыркасинский комиссар нашептал!..

Врт что пробудила в душах людей эта простодушненькая, жалконькая речь Чирепа!

Бардасов гремел во всю мочь поддужным колокольцем, однако этот звенящий певучий гром тонул в реве и гвалте зала.

Наконец Бардасов опустился на стул, он так сжимал и давил колокол о стол, что у него побелела вся кисть. И шум в зале стал опадать. Но нет, вовсе не потому, что Бардасов сел, — между рядов пробирался к сцене сам Казанков! Я глядел на него в каком-то отупении, в каком-то параличе сознания и воли. И вот он заговорил:

— Хозрасчет, товарищи и граждане, штука вообче-то хорошая, хотя Нина Карлик и объяснила не совсем вразумительно. Но мы ведь не какие-нибудь не читающие газет и журналов чуваши, мы читаем и все знаем…

Зал, с минуту назад бушевавший так, что, казалось, обвалится крыша, притих так, что когда Казанков покашлял в кулак — к-хэ, к-хэ, то повисла даже какая-то невероятная тишина.

— Вот, товарищи и граждане (при этом он почему-то значительно обернулся на нас, на президиум, точно граждане — это мы были, а товарищи — там, в зале). Здесь ясно одно… — И опять значительная пауза. — Одно ясно. Первое. — Он поднимает руку и на виду у всех загибает большой палец. — Для перехода на хозрасчет колхоз еще не окреп экономически. Второе. Партком не объяснил как следует ни коммунистам, ни народу. Третье. — Тут пауза еще дольше. — Третье, товарищи! Хозрасчет, как в народе говорится, это за чужой счет или, если объяснять поглубже, какая от него простому трудящемуся польза? Для трактористов и ферменских и польза, а простому трудящемуся колхознику — одна видимость. Я все сказал, — тихо промолвил Казанков и с каким-то даже поклоном, а потом важно и степенно, высоко вскинув голову, пошел на свое место, навстречу овациям, которые до меня докатывались уже ропотом, шумом, криком.

— К черту хусрасчут!..

Впервые в жизни я испытал тут какой-то необъяснимый страх. Страх этот описать невозможно. Страх перед тьмой, перед темной ночью, перед кладбищем, на котором могут мерещиться всякие призраки и вспоминаться ужасные сказки, все эти дьяволы, ведьмы, лешие, страх этот ничто перед тем, что я испытывал здесь, за столом президиума, перед этим собранием. Ужас мой был еще и в том, что я глубоко, каким-то своим нутром понял свою бессмысленность и неуместность сейчас любого разумного слова.

И мне еще подумалось: «Неужели из этой тысячи не найдется ни одного человека, в ком бы голос разума взял верх? Где Гордей Порфирьевич? Где Михаил Петрович? Где этот «нукальщик» Петр Яковлевич, готовый дневать и ночевать на ферме ради благополучия своих телят? Где Генка? Но никого не было, никого! Не может быть! Это дурной сон, кошмар!..»

Не знаю, что пережил бедный Бардасов, десять лет своей жизни отдавший вот этим людям, вытащивший их из нужды и долгов!.. Не знаю, о чем он думал в эту минуту, но вот он поднялся, руки у него дрожали, и этими дрожащими, неуверенными пальцами он, словно слепой, нашарил на красном сатине листок бумаги и так, волоча его, прошел к трибуне и стал что-то писать.

Шум и гвалт начал опадать, свертываться где-то в самых недрах его чрева.

Но вот Бардасов закончил писать и смотрит в зал, а зал — на него.

— Вы все знаете, как я работал, — начинает Бардасов голосом странно спокойным и отрешенным. — Десять лет я не знал, что такое отдых, что такое воскресенье, отпуск, по курортам не ездил, в санаториях не бывал. Хорошо ли работал, плохо ли, но всем угодить невозможно. Одному сделай добро величиной со стог, он завтра забудет об этом. Другому сделай неприятное с проси́нку, он помнит всю жизнь. Нынче вы все получили по трудодням столько, сколько не получали никогда. 3 колхозе нет голодных, разутых или раздетых. Сыты и одеты и учатся в школе все дети. На счету колхоза в банке есть двести пятьдесят тысяч рублей. А еще два года назад колхоз был должником, и вы это тоже знаете. И если вы считаете, что Бардасов руководил хозяйством плохо, если вы не верите ему, а верите Чирепу и Казанкову, пожалуйста… Вам, знать, надоело видеть снег белым, пожалуйста, считайте его черным, как советует Казан^1-ков. А что касается хозрасчета, который вы не хотите принять, скажу одно: не Чирепу, не Казанкову мы собирались платить больше, а тем, кто хорошо работает и желает работать еще лучше. А как работают они, вы хорошо знаете. Но вы не хотите принять такое условие. И я понимаю это только как недоверие ко мне. Поэтому сегодня же выбирайте нового председателя, а с меня хватит. А заявление — вот! — И Бардасов поднял над головой лист бумаги.

Потом он осторожно положил его на стол президиума, спустился со сцены и в глухой тишине пошел к двери, и мужики, сидевшие на полу в проходе, поспешно отодвигались с его пути. Только слышится шарканье председательских чесанок, будто старик идет, едва волоча ноги. Вот дверь открылась и тихо затворилась. Все головы в зале оборотились туда и теперь в молчаливом удивлении глядели на дверь. Может быть, они решили, что председатель стоит за дверью и ждет, когда они одумаются и позовут обратно, и он сразу же войдет?

Что делать мне? С каким бы удовольствием я убежал сейчас следом за Бардасовым!..

А Михаил Петрович, сидящий за другим концом стола, делает мне какие-то знаки. О чем он? Просит слова. Пожалуйста.

— Слово имеет главный бухгалтер колхоза «Серп»…

— Поправочка, товарищи, поправочка! — робким голоском выкрикивает Михаил Петрович. — На счету в банке не двести пятьдесят тысяч, как сказал Яков Иванович, а двести пятьдесят три тысячи и триста двадцать пять рублей!..

Но никто, видимо, не понимает его.

— Что? Где! Какая поправочка? Двадцать пять рублей? Где?..

И Нины, которая только что сидела здесь, за столом президиума рядом со мной, нет. Куда она делась? Ушла, убежала… За мной, ссутулясь, прячется ольховский бригадир, потерянно сидит, опустив голову, самый почтенный наш тракторист Алексеев, к нему жмется доярка Шустрова Лена, совсем девочка… Нет, они не помощники теперь. И вот я уже решился подняться и говорить. Я не знаю, о чем буду говорить, не знаю еще тех слов, но я скажу не о хозрасчете, нет, я скажу, что только злые и неблагодарные люди, у которых помутился разум, так могут себе вредить!..

— Комиссар! Эй, комиссар, дай-ка мне сказать!..

Голос женский, и это неожиданно как-то, странно.

Однако очень он мне кажется знакомым, какие-то неприятные воспоминания роятся во мне, разбуженные этим голосом. Я еще не могу разглядеть женщины, которая идет к сцене, идет смело, на ходу разматывая платок, плюшевая черная жакетка блестит в свете электрических лампочек. Резким движением сдернула наконец платок с головы, сбились на сторону черные волосы, сверкнули холодно и остро черные глаза — Фекла! Фекла из Тюлеккасов! «Что будет!» — с ужасом мелькнуло в голове. Но уже поздно: Фекла стоит за трибункой!

— Мы, как я погляжу, чересчур добрые, — говорит она и вздыхает так глубоко, словно несла какую-то тяжесть и теперь сбросила ее со спины. — Слишком мы добрые… Ладно, заставили Бардасова написать заявление, надоел он нам, десять лет Бардасов да Бардасов. То ли дело раньше было, каждый год новый председатель! Правильно я говорю?

Зал напряженно молчал. К чему это она гнет?

— Эх вы, хура-халых!..[17] — опять с тяжелым вздохом говорит Фекла. И кажется мне, что какая-то давнишняя слежавшаяся горечь вырывается из ее груди. — Глупые вы овцы. Здесь, когда надо хорошо головой думать, вы слушаете какого-то Казанкова, на которого в деревне плюетесь, за человека не считаете достойного. А тут его слушаете и плюете на Бардасова, который столько нам всем добра сделал… Так я говорю или нет? Молчите! Так вот мое слово: прежде чем разбирать заявление Бардасова и выбирать нового председателя, я ставлю на голосование вопрос: выселить из Тюлеккасов позор нашей деревни — Казанкова! Голосуй, комиссар.

Раздаются робкие, короткие смешки. В задних рядах, где набилось плотно тюлеккасинцев, какая-то возня, стук стульев. И вдруг оттуда голос Казанкова:

— Не имеете права! Закону такого нету!..

Но Фекла, подавшись за трибуной вперед, гремит:

— А есть такой закон — клеветать на честных людей? Есть такой закон — подзуживать и мутить народ? — И опять ко мне — Голосуй, чего ждешь?

Я поднимаюсь на деревянных ногах и говорю:

— Вопрос о Казанкове ставлю на голосование. Есть предложение…

А у самого в голове свербит: правильно ли это? Можно ли так? Но тут мне вспоминается его жена, как она пришла в партком перед своим отъездом, как плакала, какие слова говорила… И твердым голосом я продолжаю:

— Выселить клеветника и тунеядца Казанкова из Тюлеккасов!

— Не имеете права! Я буду жаловаться в Москву!..

Но под смешки, ухмылки на лицах, под редкие одобрительные возгласы женщин поднимаются все-таки руки. И рук этих все больше и больше. Какая сладкая минута!..

— Кто против? — весело спрашиваю я. И ни одной, даже несмелой, руки! — Единогласно! — сообщаю я, — А раз так, то Казанков может покинуть собрание.

Образумились люди, что ли? Пришли в разум? Отсюда плохо было видно, кто там подталкивал в спину упиравшегося Казанкова, да и люди все повставали, чтобы видеть это зрелище. Но вот опять отворилась и с громким стуком захлопнулась дверь. И мне подумалось: а ведь такого не могло бы случиться полгода назад, нет, не могло!..

— Ты кончила, Фекла? — кричат из зала. — Слезай, чего стоишь!..

— А поговорю еще, раз уж взошла сюда! — И встает поудобнее, а потом, словно спохватившись, наливает из графина воды и пьет, и это на самом деле как-то смешно у нее получается. Может быть, Фекла впервые в жизни говорит вот так, с трибуны? Да и то сказать, когда ей было и говорить? Двадцати двух лет, как я узнал, осталась она с тремя детьми, а молодой беспутный муж удрал на целину. Правда, говорили, что потом он приезжал, но Фекла не приняла его обратно, даже и видеть не захотела, на порог, говорят, не пустила, и он, пошатавшись по окрестным деревням в пастухах два года, уехал куда-то в Сибирь и как в воду канул. И вот одна она вырастила трех ребятишек, а старший, слышь, уже отправился нынче в армию. Вдова… Не о ней ли говорил сегодня Бардасов?

— Эсрелю[18] не хватает мертвых душ, пуяну[19] не хватает добра. Так, что ли, у нас говорится? Так. Ну вот. Если сегодня отменить колхоз наш и разделить землю по колхозникам, кто ее возьмет? Если и возьмет, так один, может, Чиреп и позарится. Ему много надо. Никак он не насытится. Значит, Чиреп самый из нас хозяйственный мужик. Вот и сейчас место председателя свободно, давайте и выберем его, пусть командует! Правильно я говорю? — И заключила — Ставь на голосование, Александр Васильевич!

Ай да Фекла! Как прекрасно вмазала той же самой дубинкой, которой Бардасова били! Ай да молодец!..

Клуб, словно бочка, наполнился смехом, сдержанным, но уже неукротимым, здоровым, как рожденье.

И над кем смеялись? Над собой ли, над своей ли глупостью, в которую впали так дружно, или над Чирепом?

— Я заявления не давал, конешно, зачем надо мной смеяться!

— Догоняй друга своего Казанкова, вот что! — кричит Фекла, перекрывая смех людей. И крик этот дружно подхватывается:

— Догоняй, правда! Два сапога — пара!.. — И так далее.

— А теперь, мужики и бабы, давайте серьезно говорить, — сказала Фекла, когда дверь и за Чирепом захлопнулась, а смех утих. — Потешились в субботу, а завтра ведь и работать надо. Не к Чирепу пойдем за деньгами-то, а в правление. Я все сказала, а теперь пускай умные люди говорят, какой у нас будет хозрасчет. Ты, что ли, Александр Васильевич, говори, больше, гляжу, тут некому сказать.

Вот так все повернулось неожиданно. И когда я начал говорить, я уже видел в зале разумных людей, людей, уже способных к трудному, но трезвому соображению о завтрашнем дне. И уже не было ни вопросов, ни реплик, ни подначек, но в глазах ясно читалось какое-то недоумение, какая-то растерянность виноватая, когда они обращались к пустому месту за столом, где сидел Бардасов. И всем, конечно, все было ясно и понятно в этом нехитром хозрасчете. Я мог остановиться где угодно и сказать: «Кто — за, прошу поднять руки», и руки бы поднялись. Но я повторил все то, что говорил Бардасов, сказал многое из того, что говорила Нина, да и то, что я видел и узнал сам в «Янгорчино», и все это было терпеливо выслушано, терпеливо и покорно. А потом, словно мстя кому-то, я попросил еще говорить и Михаила Петровича, и он обрушил на головы людей такой водопад цифр, словно читал свои годовые отчеты за несколько последних лет. И это было терпеливо выслушано.

Но мне было не до цифр, не до того, чтобы вникать в их неопровержимый смысл. Тяжелые мысли, на которые у меня не было ответа, ворочались в моем мозгу. Ну почему, почему моя чувашская деревня всякий раз долго сомневается? Почему она никак не может твердо решить, что трактор лучше хомута?.. В таких случаях райком делает поспешный вывод: запущена агитационная работа, партийная организация плохо работает с людьми… Обвинять легко и критиковать работу других очень просто, критиковать прекрасно может и Казанков, и шорник Чиреп — и того лучше… Но не поступаю ли я сам поспешно, с тем только умыслом, чтобы не поругали в райкоме? Да, партийная дисциплина, принцип демократического централизма делают нашу партию единой и крепкой, но ведь это вовсе не отрицает бездумного исполнения решений и постановлений, такое исполнение хорошо выглядит только на бумаге, в жизни же оно часто оборачивается самой настоящей бедой. И ведь не решение, не постановление виновато, а наша манера ретивого исполнения, ретивого и бездумного, как будто централизм отменяет в человеке трезвое размышление! А без такого спокойного и хозяйственного размышления у нас, в сельском хозяйстве, просто невозможно, да, невозможно!.. Когда подметаешь двор, летит пыль, это верно, но почему мы спешим часто видеть пыль в вековом крестьянском опыте? И разве все решения Центрального Комитета отрицают его? Конечно же нет! Наоборот! То и дело слышны наказы нам, партийным работникам на местах, чтобы мы разумно вели дело, поднимали хозяйства, повышали благосостояние людей и колхозов, а мы в какой-то странной спешке выскочить вперед, выслужиться перед райкомом ломаем дрова, держим за руку толковых председателей: сей кукурузу, сей горох, сей то, сей се! А это не смей, клевер — нельзя, люцерну — нельзя по науке! Но разве может быть единый научный рецепт для такой огромной страны, как наша? Если и может быть что-то научно единое, так это трезвый разум, трезвое соображение. А трезвое соображение должно знать, что оно не всеобще, оно должно иметь в виду, что мы здесь, сидящне по деревням, тоже думаем, работаем и кое-что знаем о своей земле. Пусть мы не сразу схватимся за кукурузу или за хозрасчет, пусть мне лично не выйдет медали за внедрение риса на полях колхоза «Серп» или за разведение дельфинов в кабырском пруду, но я не откажусь от похвалы, если в «Серпе» на будущий год древняя рожь уродится по двадцать центнеров с гектара. Ведь трезвое соображение состоит в том, чтобы не разжигать сырые дрова. Неужели за то, что у меня не хватает ума запасти дрова впрок или просто лень, и вот пришла зима, и я мучаюсь с сырыми дровами, а в доме моем все равно холодно, неужели за эти только мучения меня хвалить надо? Кнутом меня надо вытянуть, вот что, а не хвалить, не медаль мне давать! Приглядись-ка, где у нас мучаются с сырыми дровами? Только если лодырь какой. У каждого во дворе поленницы дров на две зимы вперед, эти поленницы и сверху прикрыты досками, кусками старого железа с крыши, чтобы ни капли дождя на дрова не попало. И затопит хозяйка печь такими дровами — смотреть любо-дорого, а жару от таких дров!.. И никаких мучений вроде бы и нет. Да, мучений нет, а есть трезвое соображение о своей жизни. Вот за эту радость надо благодарить, а не изгонять ее, не ставить выше мучений по глупости, по лени. Впрочем, почему я жду этого «трезвого соображения» откуда-то? Я ведь и сам должен этим соображением руководствоваться в делах и в отношениях с людьми. Пусть спорят о «хусрасчуте», ведь для них это тайна почище космоса, ведь они живут не для того чтобы схватить благодарность, нет, впереди у народа — вечность, впереди будут и хорошие, благодатные годы, будут и гибельные засухи и градобои, и благодарностями от них не оборонишься, нет. Пусть спорят, пусть сомневаются, пусть все пробуют на «зуб», пока не убедятся в надежности «хусрасчута», а когда они убедятся в его пользе, никакими клещами не выдерешь его из жизни, как не выдерешь сейчас из жизни электричество, машины!.. Нет, разум всегда победит, всегда возьмет верх, всегда будет править жизнью и торжествовать над глупостью!..

15

А в правлении нестерпимое уныние. В председательском кабинете сидит Михаил Петрович, он перетащил туда все свои толстые, как осенние карпы, папки. Судя по всему, он поместился здесь не на день. Я спрашиваю у него, где председатель. Он пожимает плечами и даже не глядит на меня, и этот жест можно понять двояко: «не знаю» или «знаю, да не скажу». Но прн мне же на несколько телефонных звонков ответил:

— Бардасов в Тюлеккасах. — И тут же — Бардасов в Ольховке.

Но я-то знаю, что нет Бардасова ни там, ни тут.

«Опять уехал куда-то, — подумалось мне. — Сейчас полным ходом идет ремонт техники, запасных деталей нет, вот и уехал».

Но «е спокойно было на душе.

Потом мелькнула и другая мысль: «Не запил ли?» Я вспомнил, как еще осенью Гордей Порфирьевич мне сказал: «Ты за Якку присматривай, он ведь и сорваться может, это с ним раньше случалось». Но нет, я не видел Бардасова за все время пьяным. Правда, когда он возвращался из своих поездок, из «отхожего промысла», вид у него был довольно помятый, лицо опухшее, в глазах нездоровая желтизна, однако не с курорта же он возвращался, приходилось, конечно, ему подкреплять деловые беседы и щедрым застольем, это ясно.

Попался мне навстречу в коридоре и всезнающий наш пожарник Сидор Федорович, сдернул с головы военную шапку с темным пятном от звезды, закатил этак страдальчески глазки, вздохнул:

— Горим, комиссар, горим, ох!..

Но уж от него я меньше всего хотел услышать о том, где Бардасов и что с ним — противна показалась мне эта лукавая печаль. И я не стал расспрашивать, не показал любопытства.

А Нина меня просто поразила: так глубоко переживать!..

— Ты что, — говорю, — все ведь в порядке, ты зря убежала.

— Да ну их, я не потому…

— Почему же?

Молчит. Отвернулась, едва слезы удерживает, а молчит.

— Эх, молодось, молодось, как говаривал один мой знакомый.

Дернула плечом: отстань, мол, и без тебя тошно.

— Ладно, — говорю, — успокойся, все хорошо обошлось. Только вот Бардасов куда-то пропал, ты, случаем, не знаешь, где он? — Ведь я сказал так, без всякой задней мысли, и чего она вдруг вспылила?

— Отстаньте вы все от меня со своим Бардасовым! У жены спрашивайте!.. — И такими гневными, злыми глазами на меня сверкнула, что я, честное слово, растерялся даже.

Потом сижу у себя и думаю обо всем этом. Почему — все? Почему — ужены спрашивайте?.. Ничего не пойму. Жену Бардасова, Евгению, я вижу редко, потому что она работает в больнице медсестрой, в правление, ясное дело, не ходит, а я в больнице еще, слава богу, гость редкий, и вот так встретимся на дороге раз в месяц, «тавтабусь» — «тавтабусь», — вот и весь разговор. Я даже как-то и не задавался вопросом, почему она всегда какая-то замкнутая, нелюдимая, с такими сурово-сдвинутыми тонкими бровками, со строго поджатыми в ниточку накрашенными губами. Ну, само собой, дом, семья, дети, у мужа такая беспокойная работа, а тут свои заботы больничные. Короче говоря, у меня было такое впечатление, что дома у Бардасова полный порядок, любовь и дружба, ведь такой хороший дом, все прибрано по-хозяйски, все удобно, чисто, уютно…

Но в чем же дело: «У жены спрашивайте!..» Да с таким каким-то скрытым страданием…

Тут у меня в голове — и сам не знаю почему? — завертелись всякие подозрения: отлучки Бардасова, поездки Нины и Бардасова в «Янгорчино», а еще раньше, когда однажды мы танцевали, ее какое-то спокойное, отрешенное настроение, будто не здесь она мыслями, а где-то в другом месте… И еще, еще — ведь это именно я их видел однажды вечером, когда ходил встречать Люсю, да, да, это были они: ведь я узнал «газик» председательский, узнал и Бардасова за баранкой, и помню — мелькнуло еще: куда же они с Ниной поехали так поздно? Но мелькнуло и исчезло, не до того мне было, ведь Люся уже шла по дороге ко мне. И, конечно, я тут же все постороннее и забыл.

Но не хотелось верить мне в свои домыслы, нет, не хотелось, и я приказал себе все это выкинуть из головы, не мелочиться, да, не мелочиться, не искать «поля деятельности» в душах людей, не маленькие они, не дурачки, лучше меня понимают, что им делать и как быть, если что там между ними и есть.

Так я себя укоротил, старался забыть о Бардасове, не лепить его к Нине, Нину — к нему, я даже взял у Михаила Петровича сведения за январь и начал писать «Молнию»: «Ольховская бригада план января по удоям молока выполнила на 120 процентов! Слава ударникам труда!» Слава-то слава, да что с Бардасовым, где он? Нельзя же все-таки… Ладно, хватит, давай еще «Молнию»: «Тракторист Алексеев Михаил Николаевич на две недели раньше закончил ремонт своего трактора! Механизаторы, равняйтесь на передовиков производства!» Так, хорошо. Но если он и завтра не появится в правлении? Появится, как это так не появится! Он же как-никак коммунист, да я его на партком!.. Ладно, стоп! Позвоню-ка я лучше в редакцию районной нашей газетки, передам заметочку.

— Алло, редакция? Это говорит секретарь парткома колхоза «Серп»… Здравствуйте. Хотелось бы, чтобы вы напечатали заметочку, да, да, передовик… Ну, само собой! Записывайте? Давайте. «Пример коммуниста». Это заголовок. Так, диктую. «Имя скотника Шустрова Бориса Михайловича хорошо известно в колхозе «Серп». В социалистическом соревновании он каждый месяц добивается высоких показателей…» И так далее.

Так, хорошо… А вдруг Владимиров позвонит и спросит: «А где Бардасов?» Что я скажу ему? Не знаю, мол, Геннадий Владимирович, куда-то пропал. Нет, это черт знает что такое! Нельзя же быть таким капризным, в конце концов, как баба!..

В общем, много полезных я дел сделал за этот день, до которых в другие дни как-то руки не доходили, а вечером все и объяснилось. На ловца, говорят, и зверь бежит, так вот, не успел я занести дома ногу за порог, как гость ко мне: Анна Петровна, мать Бардасова!

— Может, — говорит, — дойдешь до нас? — И добавила, не очень, правда, уверенно — Якку звал…

А когда шли по улице, она оглянулась по сторонам и тихо поведала:

— Запил Якку… Давно уж с ним этого не было. — И схватила меня за рукав. — Пойдем, сынок, ты уж его построжи, ну, поругай по своей линии. — Меня совсем не слушает теперь, а Женьку близко не пускает, как зверь сделался. Ты уж поругай его. Как же так, разве можно ему пить? И на работу не ходил, колхоз бросил, ох-ох!..

Во дворе она долго прислушивалась к звукам в доме, но за светлыми окнами все было тихо, словно там не жил никто, а свет горел в пустых комнатах.

— Уснул разве? — прошептала Анна Петровна, но меня не отпустила, а повела на крыльцо.

Уже в сенях в нос мне ударил запах водки, и я вспомнил, как сам Бардасов с гневом говорил недавно совсем о пьяных неделях «поминок по свиньям». И еще вспомнилось: «Устал я, комиссар…»

Что я скажу ему? Какие отрезвляющие слова? Будь на месте Бардасова кто другой, тут я бы много не думал, нашел бы, что сказать, пригрозил бы выговором, обсуждением на собрании, товарищеским судом, — мало ли у нас средств устрашения! Но тут что скажешь?

Вот он сидит за столом, установленным тарелками, стаканами, блестит начатая бутылка водки, а сам уронил голову на грудь и словно спит. Может, и в самом деле спит, и я уйду, а завтра, когда он протрезвеет… Но Анна Петровна, чувствуя, должно быть, во мне поддержку и защиту на всякий случай, с отчаянной строгостью выговаривает:

— Погляди, Александр Васильевич, полюбуйся! Это называется председатель колхоза!..

— Молчи, мать, молчи, — бормочет Бардасов и, откачнувшись от стола, оглядывается. И я вижу мутные, тупые, пьяные глаза его, опухшее лицо, перекошенные синие губы. — А, это комиссар! Ну, садись, посмотри, как отдыхает председатель, а старуху не слушай, э-э… Подай, мать, комиссару…

Я сажусь на краешек стула и говорю:

— Заболел, значит?

Он молчит, он смотрит на меня с какой-то недоброй кривой ухмылкой, одинаковой, впрочем, у всех пьяных. Наверное, он хочет сказать, что у него болит душа?

— Пьяный и трезвый общего языка не найдут, комиссар, а ругаться сейчас бесполезно. Ты вот сначала выпей, а потом мы поговорим. Вот, пей. — И он наливает мне в стакан. — Я привык, когда меня ругают, так что можешь не тратить слов. В районе ругают, в колхозе ругают, дома мать с женой душу вынимают, все им не так! Почему мне вздохнуть не дают, я спрашиваю? Не пей, не таскайся по бабам!.. А много я пью? Скажи, видел ты меня пьяным? То-то. По бабам!.. Гм, по бабам… Какие бабы? Где бабы?.. Да пошли вы все к такой матери. — Посидел, уронив голову на грудь, потом опять вскинул на меня тупой, мутный взгляд. — Скажи, может председатель раз в году отдохнуть пару дней или нет? У меня голова лопается от этого проклятого колхоза… А, да разве вы можете понять!.. Мать! Анне! Где водка? Подай! Слышишь, что я говорю? Вот так, комиссар. Что ты мне хочешь сказать?

— Ну что ж, отдохни, — говорю я. — Самое время отдохнуть — февраль, скоро будет весна.

— Не говори мне про весну, лучше молчи. — И он опять уронил голову на грудь.

Я встаю и ухожу.

— Пропадет Якку, пропадет! — вздыхает Анна Петровна. — Почему ты не отругал его как следует по своей линии?..

— Не пропадет, а поговорю я с ним, когда протрезвеет. Мне кажется, это ненадолго.

Но старуха твердит свое: пропадет Якку!

— Да что же ему пропадать? Вот протрезвеет и опять станет прежним.

— Плохо с Евгенией стали жить, плохо, — вдруг признается она и чуть не плачет. — Ты бы поругал его…

И я успокаиваю ее, обещаю непременно поругать. И еще говорю, что все наладится, все будет хорошо, не такой уж беспутный ее сын Якку, чтобы потерять голову, до свиданья, все будет хорошо, не волнуйтесь. И выхожу на улицу. Может быть, правда, очень поспешно, старуха обидится — ведь она так на меня надеялась, тащилась за мной через весь Кабыр… А что я ей скажу? Про себя даже ничего не знаю, про свою жизнь, а тут еще чужие дела интимные разбирать…

16

Первого грача я увидел на дороге, когда шел от мамы из Хыркасов, и тут как-то сразу почувствовал, что ветерок уже не по-зимнему веет теплом, а тучи, снежные облака, которые, казалось, неподвижно всю зиму висели над белой землей, посерели и пришли в движение. И дорога замаслилась, поблескивает тускло.

Вот так и зиму я впервые увидел на пути в Хыркасы. Да и когда еще оглядеться вокруг? В будние дни и не видишь ничего. Солнце ли в небе, облачно ли? — не до того. Вечером домой идешь, запнешься об окаменевший конский шарик — мороз, значит. Окно в парткоме обтаяло, запотело — оттепель. Но сразу уже и прикидываешь: как это на делах скажется? Пройдут ли машины с лесом, который мы возим из-за Волги? Не замерзнут ли трубы на ферме? Вот и вся погода-природа. И не по календарю времена года определяю, а по планам своим, по работе: «О ходе подготовки помещений к зимовке скота» — и вот уже сразу видно, что на носу — зима. «О подготовке семенного фонда колхоза…» Значит, скоро весна! К сожалению, с этим семенным фондом не совсем все получилось гладко, как о том, помнится, рапортовал Бардасов Владимирову: все по первому классу!.. С зерновыми это так и есть, да вот клевер еще не очищен, хотя несколько раз пропускали его через сортировку. Нет и семян белого клевера для пастбищ. Конечно, все это было известно давно, но порознь — оно не производило какого-то сильного впечатления, а вот как на парткоме все собрали в кучу, то, честно говоря, я даже растерялся в душе. То, что крепко нагорело от Бардасова, да и от других тоже, нашему агроному, этому кабырскому франту Григорию Ефремовичу, мало утешало, тем более что с него все слова — как с гуся вода, на лице его не отразилось ни печали, ни озабоченности: «А что я могу? Я не могу родить белый клевер». Вот и весь ответ. Бедствие для колхоза, а не агроном. Мы уж по-всякому думали с Бардасовым, и ведь камень-то преткновения вот какой: уволить его или порекомендовать, например, в районное сельхозуправление (там как раз агроном нужен), так ведь утянет из колхоза жену, а Роза Александровна для нас дороже трех агрономов таких. Так ни до чего путного и не додумались. На парткоме, правда, с белым клевером придумали выход: решили послать Карликова к соседям, к марийцам: слышно, у них там есть хороший белый клевер, но вот уже неделю ездит Сидор Федорович, но от него пока ни слуху ни духу. А с красным клевером так решили: отправить агронома с семенами в Канашский район — там в одном из колхозов очищают семена каким-то новым способом — магнитной пылью. Это бы все знать агроному, а не Бардасову.

И вот так пока вроде бы вышли из положения с семенами. Теперь главное — лес возить, пока дорога стоит, да навоз на поля…

Такой мой календарь. Не по дням счет идет, а по временам года… «Будет что вспомнить на старости лет…» Может, и прав Владимиров, тысячу раз прав, но пока ничего особенного не вспоминается, не дошло дело до внуков, а вблизи не видно, так ли уж счастливы мои дни. Но ведь если подумать, вот хоть бы Надю вспомнить. Сколько тогда я пережил: и тоска, и гнев, и злоба на нее, на этого Николая Николаевича с гарнитуром производства ГДР! А теперь вот это все угасло, забылось, а все другое, все наши встречи, лес тот знойный за Волгой, все это помнится, помнится так же ярко, как было. Прошлое как бы очистилось от всех огорчений — точно стеклом, мухами засиженное, промыли к зиме, и вот глядишь на тот же белый свет, и день какой-нибудь тусклый, осенний, а как свежо травка зеленеет, как небо посветлело, какая сорока сразу красивая кажется в чистом окне — точно невеста!.. А дело-то в том, чтобы стекло протереть, грязь ненужную убрать. И вот время в человеческой жизни — это, видно, такая же беспощадная мокрая тряпка в руках хозяйки… Теперь я успокоился, конечно, спокойно вспоминаю, спокойно думаю о Наде, и я рад, что она была в моей жизни… А вот все огорчения сменились жалостью к ней: как-то она сейчас? Я бы очень хотел — просто по-человечески, чтобы побольше у нее было счастливых минут на диване производства ГДР, но тут уж я ничем не могу пособить. Кстати, а ведь ее письмо, на которое я так пока и не ответил, разве не ставит точки в той самой истории про «С», «JI» и «Н»? Да ведь это же прекрасный факт для моей лекции! Просто самый чудесный факт!.. Разве он не доказывает, что любовь — это тебе не шуточки, не ахи и охи, не «поцелуи при луне» и все такое прочее!..

Вообще-то оно и так, Надина история много чего доказывает, но тут надо крепко тебе подумать, товарищ лектор. Тут пахнет определенным мировоззрением, вот что я скажу, да, каким-то очень определенным и твердым взглядом вообще на жизнь, на свое место в этой жизни… Когда целуешься и обнимаешься, тут, само собой, в мозгах туман и соображать трудно по поводу мировоззрения и места в жизни, однако странное дело получается… Получается, что если в мировоззрениях разнобой, то и поцелуи не сладки, и диван производства ГДР не радует, а одна тоска и печаль. Значит, что же все-таки получается? Получается, выходит, что характеры и всякая эстетика лунная — это еще полдела, половина любви?.. А другая половина, выходит, в чем-то другом? Вот взять Люсю… Нет, нечего тут брать, не подходит Люся для твоей лекции, товарищ лектор, хватит с тебя «С» и «Н», а то опять запутаешься.

И вот пока я шел до Кабыра, в голове все так хорошо и четко сложилось, что приди и запиши, и готова лекция! Да когда тут писать! Только увидел издали Кабыр, сразу в голове мысли на другой лад пошли, словно кто их переключил. А ведь чувствую, точно даже знаю: посидеть бы денек-другой, свести бы воедино все, что уже собралось, и прекрасная бы лекция получилась! Да и тянуть дальше невозможно: все уже лекции подготовили и читают, Федор Петрович о пятилетке уже третий раз будет читать, а я вот все не могу. Да, денек бы посидеть вплотную!..

А где тут посидишь? Только пришел — телефонограмма: в среду районный партактив, готовьтесь выступать! Только сел и подумал, о чем я могу дельное слово сказать, Роза Александровна:

— Ой, беда! Корова на цепи ночью удавилась!..

Но я-то тут при чем? Конечно, хорошего мало, и дело вроде бы не мое — корова, ведь есть заведующий фермой, есть доярка, есть сторож на ферме, есть, в конце концов, она сама — зоотехник, да и Бардасов есть, но как открестишься? Ладно, пошли к председателю, создали комиссию, комиссия поехала на место, а заодно велено ей проверить цепи и на других фермах. Так, ладно, пришел к себе, бумаги разложил, сижу, думаю: партактив, выступать… Глядь: Карликов!

— Приехал?

— Так точно!

— Привез семена?

— А как же! Я — да не достану? Да я из-под земли!..

— Так иди к Бардасову докладывай, к агроному, чего ко мне прешься?

— Им все доложено, а тебе по своей линии докладываюсь!..

Разве тут можно с мыслями собраться и что-нибудь дельное придумать? Вот и придется говорить на активе: «В социалистическом соревновании колхоз «Серп» добился неплохих показателей…» И пошла писать губерния, просто удивляюсь, откуда и слова эти берутся: и не думаешь о них, а сами вылетают, будто магнитофонную ленту кто в тебе включил! Когда сам говоришь, вроде и не слышишь, что говоришь, ну, говоришь и говоришь, слова вроде бы все хорошие, а как следом за тобой и другой оратор заведет: «В социалистическом соревновании колхоз «Победа» добился неплохих показателей», так в мозги и шибанет: «Господи, да кому это нужно? Да ты что-нибудь по делу скажи!» И целый день просидишь, обалдеешь только, да и все. На волю выйдешь, в голове так и поплывет белый свет колесом. И опять он такой же непонятный, трудный и неподвластный этот белый свет, но такой прекрасный, такой чудный!.. И опять жить хочется, с новой силой работать, надеяться на что-то, на какие-то близкие и большие перемены. И вот эти минуты тоже такие сладкие, з почему, и сам не знаю. Вроде бы и прямого повода нет, материального, так сказать, а вот на душе какой-то непонятный тихий праздник. Особенно когда похвалят твой колхоз наряду, конечно, с другими. И хочется даже почему-то со всеми, кого секретарь похвалил, обняться.

На республиканских партактивах обстановка, конечно, другая, построже, там уже высота чувствуется. Слова, правда, говорят те же самые и те же самые люди, наш же брат, но какой-то сразу вес обретают эти слова, значение какое-то большое, серьезное. Тут уж про свой колхоз не ждешь слова, стараешься уловить направление, новую идею, стараешься как бы сам себя проанализировать, поправить, если какое несоответствие. И хотя я на свою память не жалуюсь, но всегда, когда выступает крупный руководитель, стараюсь записать в блокноте его высказывания, — не зря ведь блокноты выдаются каждому участнику совещания. Правда, потом эту речь и в газете можно прочитать, но когда запишешь сам, как-то приятнее, словно живой голос слышишь. Другие почему-то не записывают, но это их личное дело, а я люблю, когда у меня в блокноте записи есть. Или, допустим, когда в заключение читают лекцию о международном положении. Тут лектор обычно московский, знающий политику не по газетам, и такие, бывает, факты выложит, такие факты, что дыхание захватывает. Как тут не записать? Запишешь, приедешь к себе и уж идешь на политинформацию король королем, на любой сложный или каверзный вопрос ответить можешь. Нет, лекции такие я особенно подробно стараюсь записывать.

На районных партактивах таких лекций не бывает, тут другой, конечно, уровень, но зато как-то все по-домашнему. Тут и оратора можно не объявлять — все друг друга знают, знают даже, кто на каком месте заикнется. Выступать я не особенный любитель, тем более без подготовки, но если просят, как откажешься? Хорошо бы и теперь подготовиться, да ведь вот какая жизнь! Подумал было: после обеда дома посижу, подготовлюсь, а тут Бардасов:

— В Тюлеккасы надо ехать нам, комиссар, с бригадиром что-то решать: не хотят его люди, да и все тут! Да оно и верно: какой из Яковлева бригадир, особенно сейчас, а кого ставить, ума не приложу…

— А Фекла не подойдет? — сказал я, хотя, впрочем, и не думал о ней секунды назад. Но когда это имя сказалось, я понял, что Фекла будет прекрасным бригадиром.

Бардасов между тем задумался.

— А что, вполне может быть, вполне может быть! Но согласится ли она сама?

Я почему-то был уверен, что согласится.

И после обеда мы поехали в Тюлеккасы. Это, пожалуй, поважнее дело, чем подготовка к выступлению на активе. Впрочем, я успею подготовиться и завтра. В конце концов, посижу ночку, не привыкать. А надо бы выступить, надо! В голове уже хорошее начало мелькнуло: «Рычаги успехов колхоза «Серп» в прошлом году я вижу в том, что…» Надо бы еще цифры кое-какие в бухгалтерии взять. Организация труда, четкая организация труда механизаторов — вот что тут главное. Бардасов с Сынчуковым, да, с Сынчуковым Вадимом так дело наладили, что трактора и машины не стояли. Ну и многое другое, конечно. Не забыть только в бухгалтерии цифры взять… Вообще-то я противник того, чтобы партийные работники в своих выступлениях сыпали цифрами, как какие-нибудь бухгалтера. Цифра же нужна самая необходимая, самая веская и красноречивая, она нужна не как таковая, а для подкрепления своих выводов, для убедительности анализа работы. Дело, к которому мы приставлены партией, материально — хлеб, молоко, мясо, так что без цифры не обойтись, но не она — главное. Главное — твои мысли по поводу жизни, по поводу работы людей. И пусть твои мысли будут не бог весть какими, но вот ты выходишь на трибуну, а сто, двести человек глядят на тебя и так думают: «Ну, ну, что ты скажешь? Чему нас научишь?» А как же! Партийно-хозяйственный актив — это своего рода коллективная учеба, тут мы учимся друг у друга лучше работать, лучше вести дело, и все это необходимо для того, чтобы потом, дома, в своих колхозах и совхозах проводить в жизнь передовой опыт, то есть — учить людей. Недаром в народе говорится: хочешь прожить один год — посей хлеб, хочешь десять лет прожить — разведи сад, хочешь прожить сто лет — учи людей. И это я так понимаю. Хлеб любой посеет, хлеб даже и первобытный человек сеял, но чтобы человеческое общество развивалось сознательно и целеустремленно, чтобы оно видело цель свою в построении коммунизма на земле, — этому надо учить людей. А кто это сделает кроме нас, коммунистов, партийных работников? Никто!.. Вот об этом я буду говорить на активе в среду, да, именно об этом.

А мудрые, однако, старые люди, ничего не скажешь! Видишь ты, как оно получается: хочешь год прожить — посей хлеб, а десять — разведи сад… Выходит, что самое сложное дело — учить людей… И вот для того чтобы наша учеба спокойно протекала, чтобы мы, нынешние партийные работники, могли открыто и громогласно нести людям слова ленинской правды, сколько же претерпели страданий и бед первые поколения революционеров!.. И как подумаю я об этом, как представлю, какая-то робость меня охватывает, и я себя в душе спрашиваю: все ли правильно ты делаешь? с полной ли отдачей сил работаешь? что бы они сказали тебе, поглядев на твои труды?.. Но как это тяжело поднимать не на словах, а на деле даже такое маленькое хозяйство, как наш колхоз «Серп»!

Я как-то все не решался спросить у Бардасова, ощущается ли мое присутствие, моя работа? Помогаю ли я ему тащить тот самый воз, о котором он когда-то говорил, — помнится, в тот первый вечер у Графа… Правда, иногда у него прорывается слово признательности, слово благодарности, и по косвенным замечаниям я могу судить, что не бесполезен. Но хотелось бы услышать и открытое слово. И вот когда мы ехали в Тюлеккасы, я спросил:

— Ну как, Яков Иванович, на твой опытный глаз, идет у нас дело?

Он не сразу ответил, он словно бы вникал в тот подспудный смысл моего тщеславного вопроса, и я даже с огорчением подумал, что зря спросил, что заведет он речь про семена, про удобрения, — все это, конечно, очень важно, но в эту минуту мне хотелось другого ответа, других слов. И он понял, он все прекрасно понял, я почувствовал это уже по той стесненной улыбке, с какой он повернулся ко мне.

— Знаешь, комиссар, о чем я очень сожалею? Все не удается нам просто вот так посидеть и поговорить по-человечески! Не о делах, нет, о них мы и так слишком много говорим, а по душе, что ли! — И засмеялся. — В лирику впадаю, да? Нет, в самом деле! Никогда, знаешь, такого сильного желания не испытывал. Раньше, бывало, уеду на неделю куда-нибудь, отведу душу со случайными людьми, отдохну маленько от дел, да, да! а теперь вот и ехать никуда не хочется. Понимаешь, комиссар, не хочется! Это о чем-нибудь да говорит, а? — И опять засмеялся со сдержанным удовольствием, с глубокой какой-то радостью. — А вот давай, в самом деле, посевную отведем и махнем с тобой на реку, рыбку поудим, уху сварим, а?

— Посевная! Еще снег лежит, а ты — посевная!

— Да посевная, считай, уже началась, а снег — что, через месяц-полтора уже и пахать, так что пока мы удочки припасем, оно к тому времени и будет. — Он помолчал. — А если уж о делах говорить, так я нынче за них как-то поспокойнее, а отсюда и градус жизни вверх идет. Вот и желания такие приходят, и жить хочется!..

Может быть, я ждал более прямых слов признания, после которых, правда, и неловко как-то бывает с непривычки, но если подумать, то невозможно и представить более искренних признаний от человека, которого полгода видел только сухим, недоверчивым, строгим и энергичным распорядителем, которому, казалось, чуждо было все, что не имеет отношения к кирпичам, бревнам, капусте. Но вот какой человек таится в нем!.. Может быть, этот человек только-только в нем рождается, выдирается на белый свет из закостеневшей скорлупы? И вот окрепнет в нем эта душевная сила, он уже другими глазами осмотрит этот мир и изумится, как он прекрасен. А увидев это, человек уже ясно увидит и себя самого, и ему уже трудно будет мириться со своими недостатками, со злом разным, к коему сейчас даже и притерпелся…

Впрочем, подождем до посевной!..

17

До посевной!..

Не много ли, однако, я откладываю на ту пору «праздников»? Генка укоряет меня, что я совсем его забыл, не прихожу в гости, не был на свадьбе.

— Это не благородно, Александр Васильевич. Или я вас чем обидел?

Конечно, он знает и про нас с Люсей, про наш «роман», но ни словом, ни намеком не показывает этого. И я за это благодарен ему, я говорю:

— Да рад бы в гости к тебе зайти, но дел сейчас невпроворот! — И это сущая правда. — Вот давай уж после посевной.

— Тогда ладно! — И с доброй широкой улыбкой протягивает мне свою широкую шершавую ладонь. — Буду ждать.

— Все, решено. И привет Тамаре. Значит, пусть с недельку постажируется в бухгалтерии и выходит на работу, а то что же дома сидеть!..

— Я сказал, что сделаю из нее человека, и я сделаю! — строго говорит Граф. — Я взял ответственность за нее, кроме того, я ее люблю. А если папаша еще раз придет жаловаться, вы его ко мне посылайте, я с ним потолкую.

Да, Федор Петрович опять приходил ко мне с жалобой на своего зятя. Почему Гена заставляет девочку работать именно в колхозе? Разве нет других мест для девочки? Ведь девочке надо заниматься, в институт готовиться, у нас так и было решено с Геной, а теперь, мол, у него одно: работать в колхозе и учиться заочно. Что это за деспотизм? Ну и прочее такое. Я не могу принять всерьез эту печаль отца о своей взрослой дочери, и поэтому и с Генкой-то об этом говорил как бы шутя. Однако с работой для Тамары все обошлось в лучшем виде. Сейчас, когда мы перешли на хозрасчет и бригады стали крупнее, к ним потребовались учетчики, а в одну из кабырских бригад никак не могли найти человека. Тут я и вспомнил про Тамару. Мне кажется, это вполне устроило всех троих: и Федора Петровича — как-никак работа у девочки будет «чистая», не в скотницы же, в самом деле, идти девочке; и Генку, и саму Тамару. Ну и прекрасно. Посидит с недельку в бухгалтерии, поучится счетному делу и будет работник.

— Значит, как отсеемся, жди в гости! — говорю я Графу на прощание. И я вижу, как в глазах его метнулся вопрос: один придешь или с ней?

Но ведь я этого и сам не знаю. Не то чтобы у нас было неопределенно, нет, тут все уже решено, а по поводу гостей.

И когда Генка ушел, я вдруг подумал: а как жена мужу приходится — родственником или близким? Ведь вот пишут в некрологах: «Выражаем соболезнование родственникам и близким покойного». Ну, мать, отец, дети — это родственники, родная кровь. А жена, выходит, не родная кровь? Тут что-то не так, не знаю, надо бы спросить у старых людей… Кровь, конечно, не родная, по человек, когда любишь, родной получается, роднее нет, а когда, ясное дело, не любишь, другое дело. А с родственниками, видно, так, любишь не любишь, а все равно родственник… Нет, надо поинтересоваться у старых людей этим вопросом. Вообще, как подумаю, во многих таких вопросах я темный человек, какие серьезные науки превзошел, каких только умных книг по самым возвышенным вопросам не прочитал, а таких обычных вещей не знаю толком. Мне, разумеется, наплевать, как праздные кабырцы нас судят и рядят по разрядам родственников и близких, пусть языками почешут, почешут да и привыкнут, в этих разговорах деревенских нет ничего нового и удивительного, в конце концов надо быть выше этих досужих разговоров Но вот кто удивил меня, так это Люсин отец, Юрий Трофимович.

Когда я решился пойти к Люсе домой и предстать перед ее родителями, волновался ужасно, как мальчишка какой-нибудь. Юрий Трофимович оказался дома один. Он принял меня довольно церемонно, поинтересовался моей биографией, родителями, потом завел разговор о «зерне жизни» и спросил, в чем, на мой взгляд, оно состоит? Я пожал плечами, смущенно улыбнулся и неуверенно ответил, что, мол, наверное, в работе, в труде… Он печально так вздохнул и посмотрел укоризненно, как на ученика, не знающего урока, и перевел разговор на пьянство, на падение нравов у нынешней молодежи, а потом сказал, что я, собираясь жениться, делаю самую большую ошибку в жизни.

Видимо, он и не Люсю подразумевал, а говорил вообще, уча просто некоего молодого человека и исходя при этом из своего печального жизненного опыта:

— Вы представить себе не можете, какое это тяжкое бремя для молодых высоких устремлений! О, если вы поставили смыслом своей жизни какие-то значительные цели, не спешите связывать свои крылья!.. — И долго еще так говорил, а я терпеливо слушал: не будешь же перебивать его и говорить, что нет у меня никаких молодых высоких устремлений, как нет и крыльев, что я уже вполне определился в этой жизни, нашел и призвание свое, что не хочется мне быть ни ученым-философом, ни писателем.

И когда он закончил свою речь и поднялся — высокий худой старик в полосатой пижаме («я по-домашнему, извините»), с жестким неподвижным взглядом блекло-голубых глаз, смотрящих куда-то мимо тебя, то я живо вскочил на ноги:

— Извините, я вас отвлек! — и выразительно, как мне казалось, поглядел на письменный маленький столик в углу, заваленный книжками и бумагами: извините, мол, не буду мешать вашим трудам.

— Ничего, ничего, вы не мешаете мне, — сказал он. — Так мало людей, с которыми можно поговорить. Удивительно, насколько мелкий человек. Его ничего не интересует, он не задается вопросом, для чего живет, в чем смысл его жизни. Набить брюхо картохой да хлебом — вот и вся цель, вся задача. Но как это недостойно высокого звания человека! Ведь сказано же: «Человек — это звучит гордо». Но ему наплевать, да, ему наплевать на то, что лучшие умы человечества бились для того, чтобы он увидел, что хлеб нужен не только чтобы набить брюхо, но чтобы обрести способность к сознательной, гордой жизни. И кто его научит, бедного, кто?..

Вопрос звучал так, что я должен был, видно, ответить: «Вы, Юрий Трофимович, только вы, потому что вы добрались до истины». Но я, однако, едва сдерживал улыбку: этот тон, эта театральная поза, пафос, к тому же это самомнение! Нет, мне стало просто душно. Да и в самом деле, в комнате пахло лекарствами, форточка закрыта, и еще этот беспорядок на столе, полосатая пижама, шлепанцы… Не знаю, отчего вдруг мне все это стало невыносимо? Может быть, оттого, что я привык, когда работаешь, к порядку, к подтянутости к чистоте?

У меня в парткоме, например, на столе нет ни одной лишней бумажки, форточка всегда открыта, воздух свежий, здоровый. И другое — эти отвлеченные разговоры. Они как-то расслабляют волю, отупляют, парализуют все силы, я бы сказал, после таких разговоров только и хочется, что смотреть в небо, печально вздыхать и неизвестно отчего скулить: «О, звезды, звезды! Только вы вечные, а я скоро умру!..» Ну и умрешь. Ну и что тут такого? До тебя на земле умерли неисчислимые миллиарды людей и после тебя умрет не меньше, и вот если бы все так скулили в рассуждении о «смысле жизни», и жизни-то на нашей планете не было, пустыня бы, наверное, была. Работать надо, я так понимаю. А если ты видишь, что упали у нынешней молодежи нравы, так иди и говори об этом молодежи, она с удовольствием тебя будет слушать, ведь она, молодежь, и сама стремится не во тьму, а на свет, к правде. Но видеть падение нравов в том, что я целуюсь с девушкой любимой у клуба, а не тискаю ее где-нибудь за овином или в вонючей бане, это, извините, филистерство, старческое брюзжание, а больше ничего.

Конечно, ничего этого я не сказал Юрию Трофимовичу, как-никак — будущий тесть, близкий человек (или родственник?), зачем с первой встречи спор, бог с ним.

А на улице меня ждала Люся. Она вся извелась в ожидании — целый почти час! И вид у нее был обреченный, убитый — ведь ей так хотелось, чтобы мне понравился отец ее, но она и хорошо знала, что он мне скажет.

— Я тебе говорила, говорила… Это какой-то деспот, тиран, он нас с мамой совсем замучил своим Томасом Мором… Кричит, топает…

— Нет, говорю, — он не кричал и не топал, мы с ним очень мирно потолковали.

— Правда?! — Ведь ей так хотелось, чтобы отец меня не огорчил.

А на улице солнечный мартовский день, слепяще блестит снег, воробьи трещат, с крыши звонко бьет капель! И я говорю:

— Правда, Люся, правда, милая. Как хорошо! — И обнимаю ее и целую у всех Сявалкасов на виду, а в окошко смотрит Юрий Трофимович, смотрит сурово и укоризненно. Ну и пусть смотрит, пусть видит, в чем «зерно жизни» и как упали нравы у нынешней молодежи!

Потом Люся провожает меня за околицу, мы идем по раскисшей дороге, но нам хорошо, нам так чудесно! Мы опять говорим о библиотечном институте, куда она поступит на заочное отделение, как будем жить в Кабыре — пока у Дарьи Семеновны («Такая милая старушка, такая милая, мне очень нравится!..»), а потом, когда достроят двухквартирный каменный дом возле правления, мы переберемся туда. И еще о многом и о многих мы говорим с Люсей, и все и все нам сегодня нравятся, все милые и хорошие люди, даже Казанков мне кажется вполне сносным, особенно после того собрания: продал машинку и пропил, теперь уже не пишет жалобы и доносы.

В поле за деревней уже вытаяли бугры, в ложбинках блестит вода, и над ней носятся стаи грачей. Впереди вишнево туманится березняк, где-то невидимый гудит трактор. Да, скоро сеять…

— Так бы и ушла с тобой, — говорит Люся и тесно прижимается к моему плечу.

— И пойдем, что же?! И очень правильно сделаешь!

— А как же мама? А работа? Нет, Саш, надо все по-хорошему сделать, навсегда, правда?

— Да, навсегда, тут и говорить нечего. Но сколько же мне еще ждать?

— Вот дороги просохнут, тогда.

И видя, что я как-то опечалился, погрустнел, она обнимает меня и шепчет, смешно передразнивая меня:

— До посевной… Подождем до посевной!..

НОВИНКИ СОВРЕМЕННИКА•

Анатолий Емельянов

Год — тринадцать месяцев

Повести и рассказы

Перевод с чувашского Юpия Гaлкинa

«Современник»

Москва

1980

C(Чув)

Е60

Емельянов А. В.

Е60 Год — тринадцать месяцев: Повести и рассказы./Пер. с чуваш. Ю. Галкина. — М.: Современник, 1980. — 478 с. — (Новинки «Современника»).

Анатолию Емельянову присущ неиссякаемый интерес к жизни сел Нечерноземья.

Издавна у чувашей считалось, что в засушливом году — тринадцать месяцев. Именно в страшную засуху и разворачиваются события заглавной повести, где автор касается самых злободневных вопросов жизни чувашского села, рисует благородный труд хлеборобов, высвечивает в характерах героев их высокую одухотворенность.

Е 70303—274 4702650000

М106(03)—80

ББК84(Чув)

С(Чув)

©ИЗДАТЕЛЬСТВО «СОВРЕМЕННИК», 1980 г.

Анатолий Викторович Емельянов

ГОД — ТРИНАДЦАТЬ МЕСЯЦЕВ

Повести и рассказы

Редактор М. Тучина

Художник Ю. Атланов

Художественный редактор В. Покусаев

Технический редактор В. Юрченко

Корректор Н. Попикова

ИБ № 1701. Сдано в набор 24.04.80. Подписано к печати 26.09.80. А09162. Формат 84×108/32. Гарнитура литерат. Печать высокая. Бумага тип. № 2. Усл. печ. л. 25,2. Уч. — изд. л. 26,48. Тираж 50 000 экз. Заказ № 1268. Цена 1 р. 90 к.

Издательство «Современник» Государственного комитета РСФСР по делам издательств, полиграфии и книжной торговли и Союза писателей РСФСР 121351, Москва, Г-351, Ярцевская, 4

Книжная фабрика № 1 Росглавполиграфпрома Государственного комитета РСФСР по делам издательств, полиграфии и книжной торговли, г. Электросталь Московской области, ул. им. Тевосяна, 25

Примечания

1

Майра — городская женщина.

2

Шыртан — домашняя колбаса.

3

Тура — бог.

4

Шурсухал — мудрец.

5

Кузьма Чулгась — чувашский детский писатель.

6

Нарспи и Сетнер — герои поэмы «Нарспи» чувашского поэта-демократа К. Иванова.

7

Инге — тетя, обращение к пожилой женщине.

8

Кабыр — нарядный, пышный.

9

Кэберле — мост.

10

О, боже!..

11

Кырчама — брага.

12

Халех — сейчас же.

13

Турых — здесь: варенец.

14

Аппе — сестра.

15

Хузя — хозяин.

16

Хыйматлах-атте — посаженый отец.

17

Хура-халых — народ, простолюдье.

18

Эсрель — злой дух.

19

Пуян — богач.

Content

Анатолий Емельянов
Год — тринадцать месяцев
(сборник повестей и рассказов)

Год — тринадцать месяцев Повесть

1

2

3

4

5

6

8

9

12

13

14

15

16

17

19

20

21

22

23

24

Незваный гость Рассказ

1

2

3

5

Лесные яблони Рассказ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Мои счастливые дни Повесть

Часть первая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

16

17

18

19

20

21

22

Часть вторая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

Примечания