Георгий Черчесов

ИСПЫТАНИЕ

Роман

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава первая

…Майрам Гагаев свернул к привокзальной площади.

«Крошка» взвизгнула тормозами и замерла перед длинным рядом «Волг», подзадоривающе подмигивающих зелеными огоньками. Они стояли наготове, ожидая пассажиров, чтоб тотчас же ринуться в путь. «Точно конница перед атакой», — усмехнулся Майрам.

Таксисты столпились возле машины Ильи, на переднем сиденье которой примостился, выставив наружу ноги, сам хозяин. У таксистов редко выдаются такие минуты, когда они все вместе. А если и случаются, то они их тратят на насмешки и анекдоты. Но Илья — сам первый шутник — порой преподносит друзьям свои штучки. Для Майрама это не бывает неожиданностью, потому что он знает друга лучше, чем сам себя. С виду рубаха-парень, а на самом деле, он серьезнее начальника автоколонны Николая Николаевича Стукова. Илья задумывается и о таких делах, о которых Ник Ник и знать не знает. Впрочем, он ничего и не пытается знать, кроме процентов выполнения плана, пассажирокилометров и запчастей… А Илья нет-нет да как шибанет вопросиком, на который не таксисту, а впору и самому академику-социологу отвечать. Вышло так, что именно в тот день, с которого начались страдания Майрама, нашло опять на Илью откровение — вытащил он из тайника общую тетрадь в коленкоровом переплете и, заявив, что почитает сочинение старшего сына, забубнил на всю привокзальную площадь. Отнеслись к этой затее насмешливо, поначалу слушали, снисходительно улыбаясь. Но отрывистые фразы слизнули улыбку сперва с одного лица, потом с другого, с третьего…

— «…Все мы в одном кольце. Можем не знать и даже не подозревать о существовании друг друга, сторониться, избегать встреч и упоминаний о недруге, делать вид, что нет и в помине его, но мы — земляне, люди двадцатого века, и никому из нас не выскочить из этого кольца. Жить нам под одним небом и дышать одним воздухом, восторгаться открытиями химиков и ужасаться мощи военной техники, поклоняться нейлону и отвергать его, дарить телевизору долгие вечера и жаловаться на его бездушность и легковесность, быть поклонником жесткого хоккея и поддаваться очарованию художественной гимнастики, трепетать перед всесильным раком и выстаивать часы в длиннющих очередях за модными джинсами, быть непримиримым противником морали самонадеянных, длинноволосых, тощезадых юнцов и негодовать по поводу мещанских загибов настырных, надоедливых старух, быть беззаботным маменькиным сынком или нахрапистым пробивалой-танком, — но пока мы на Земле, мы живем бок о бок, и каждый из нас делает мир или богаче или беднее в зависимости от того, на своем ли месте человек, сумел ли он раскрыться, выложил ли талант свой и душу людям или прячет их от чужих глаз…»

— Вот дает! — прищелкнул языком Володя — молоденький паренек, всего месяц работающий в парке, и не понять, чего больше в его восклицании: восхищения или насмешки.

На него цыкнули. Илья только блеснул глазом и, не останавливаясь, читал дальше:

— «…Кем бы и где бы ты ни трудился, какой бы пост ни занимал, на виду ли ты у народа, подобно диктору телевидения, или незримым работягой вытачиваешь детали на станке, печешь хлеб или следишь за химическим составом пресной воды, бегущей по водопроводам в наш дом, — мы все тесно связаны. Мы одно поколение, а ничто так не роднит людей, как время. А коль мы современники, то хочешь ты того или нет — тепло наше и холод влияют на климат всей планеты. Как ни мизерно оно, но влияет — созданной ли песней, выращенным ли урожаем, непогашенной ли спичкой, вызвавшей лесной пожар… Влияет и сотворенным делом, и несостоявшимся намерением. И каждая минута нашей жизни, каждый час, каждый вздох несут миру добро или зло. И потому помни, человек: каждый твой день — это поединок. С природой или врагом, леностью иль бездушием, жадностью или голодом… И даже тогда, когда тебе ничто не угрожает, когда жизнь улыбается любовно и заискивающе, не забывай: и тогда идет дуэль. С самим собой. Наедине. И от исхода ее зависит, как пройдет твой день — в бездействии, или борьбе и творчестве. Любой прожитый день — поединок, в котором ты, я, он одновременно и полководец, и солдат, и кузнец своего характера…»

Вечному весельчаку Илье нежданно-негаданно может прийти в голову самая что ни на есть сумасшедшая идейка, и он, ухватившись за нее, не позволит и брату родному отвлечь его от затеянного, потому что весь он ершистый, и чем больше его уговариваешь, тем жестче он упирается. Так борцы на ковре на каждый натиск соперника удваивают свои усилия. Сегодня Илье вздумалось почитать несколько страничек — подумать только! — таксистам! Вслух! Сочиненьице! Глухой, непривычно серьезный голос Ильи дребезжал от плохо скрываемого волнения:

— «…Нас четыре миллиарда, и каждый из нас — дитя Земли! Видит одни и те же звезды, испытывает одно и то же атмосферное давление — семьсот шестьдесят миллиметров ртутного столба, — стремится к счастью, — что ни человек, то к своему — мечтает о подвигах и славе — на свой лад, страдает и любит, плачет и смеется, теряет и находит, спит и бодрствует… Все мы ищем свое место, карабкаясь, взлетая, мчась на автомобиле, плывя на корабле, задыхаясь от бега… Нас четыре миллиарда, и мы по разные стороны баррикад, которые деляг нас по тому, кто что ищет в жизни и кто как смотрит на Другую сторону, кто как добывает себе пропитание, жилище и другие блага — своим ли трудом или чужими руками, чужим потом… Нас четыре миллиарда, это немало, если мы все станем творить добро. И это совсем мизерно, если помнить, какие огромные адовы мощи загнаны в бомбы и ракеты, для пуска которых требуются лишь секунды безумия и паники… Нас четыре миллиарда, и от каждого из нас зависит, будет ли нас завтра вдвое больше или не останется на Земле ни одной живой души. И чтоб не исчезли мы — криком кричи, вопи, ори, надрывайся, вещай, напоминай миру древнюю истину: каждый день жизни — поединок!»

— Видал, какая пошла детвора! — громко захлопнул тетрадочку Илья и растроганно уставился таксистам в лицо. — Не чета нам.

— Смотри, как бы твой старший в писатели не вышел, — серьезно заявил Сергей Павлович, самый степенный среди таксистов, — есть у него это… — он неопределенно поводил пальцами, подыскивая слово.

— Есть, — не моргнув глазом, согласился Илья.

Майрам потянулся к тетради. Этот крупный, неряшливый почерк — буквы на разлинованной бумаге валятся то налево, то направо, то в середине слова чуть ли не достают до верхней строчки, а то наоборот превращаются в карликовые закорючки, — знаком Майраму. Впрочем, он слышал, что у сыновей почерк похож на отцовский… Илья отвел его руку в сторону:

— Чего ты?

— Дай поглядеть, — эта тетрадочка Майраму не раз попадалась на глаза, и он заподозрил, что старший сын Ильи не имеет к ней никакого отношения.

— В другой раз, — отрезал Илья, и знакомые смешинки запрыгали в его зрачках. — А вы, братва, живете, дрыхнете, спите с бабами — и не догадываетесь, что все мы в одной машине. Родился — и с ходу угодил в общую связку. Да помнить должен, зачем родился. Но головы у нас забиты другим. А вот наши младшие только вылезут на большой свет — уже мозгами шевелят, о зле и добре размышляют!

— Спроси Волкодава, он знает, для чего живет, — засмеялся Володя.

Илья спрятал в потайник тетрадочку и, точно застыдившись своей серьезности, поспешил натянуть на себя личину шутника и балагура. Он побарабанил обрубком указательного пальца по стеклу часов и кивнул на крайнее такси, из которого воинственно обрушивался на площадь разноперый, забористый посвист-храп. Чужому, несведущему, случайно забредшему сюда человеку, наверняка слышалось, что в этой какофонии участвуют двое: один неистово издавал разбойничий клич, приводя прохожих в ужас, а второй торопился унять трусливую дрожь деликатной, скорбно-раскачивающейся трелью. Но когда раздавался жалкий писк стыдливых, конфузливых скрипок, тогда появлялось убеждение, что поблизости расположился бивуак полка. Но таксистов этим разноголосьем не проведешь. Они знали, что сонный оркестр представлен одним солистом и он вопреки ратнораскатистым музыкальным аккордам находится в полном штиле. А поезд вот-вот должен причалить к станции.

— Дрыхнет, а? — Илья помотал головой от леденящих слух переливов храпа.

— Надо бы его разбудить, — нечаянно обронил Майрам. Илья живо обернулся к нему. Шаловливо подмигнув шоферам, насмешливо предложил:

— Попытайся…

Черные брови его дернулись к морщинистому лбу, обнажив огромные фары голубых, подзадоривающих, жгуче сверлящих глаз. Он, конечно, не мог упустить такого шанса. Не та натура. Не пощадил и своего закадычного друга-товарища. Попади он в аварию и подвернись ему случай подшутить над братом родным, он не утерпит, не смолчит. Сварка будет резать на куски сплющившиеся, смятые, сжатые в безумном объятии стальную обшивку машины, крышу, днище, мотор с тем, чтобы выпустить нещадно изломанного таксиста из железного плена, вокруг будут нервничать, охать, жалеть, понимая, как тяжко ему там, в этой искореженной машине-западне, а он будет зубоскалить из нутра стальной могилы. И не для того подбрасывает шуточки, чтоб покрасоваться, мол, мне все нипочем, и не из-за легкости мышления, потому как Илья не верхогляд. Просто, таким уж он родился — человеком, который всегда, в любом событии, в каждом предмете ищет смешное.

Майрам вот не такой. Он гоже любит подшутить над братом-таксистом, но лишь для того, чтобы не отставать от других, а то и из чистого озорства. Потому и не все у него получается безобидно. А Илья шутит любя, беззлобно. Но попадаться ему на удочку не стоит. Неосторожное слово вызывает у него мгновенную реакцию.

Майрам вмиг стал в центре внимания, точно в падении через себя вонзил гол самим бразильцам. Теперь не отвертеться. «И дернуло же меня!» — мысленно чертыхнулся Майрам и покорно погасил сигарету о крыло «Волги». Таксисты не сводили с него насмешливых мигалок, хотя каждый назубок знал сценарий предстоящих действий. Но кто в состоянии отказаться от дарового зрелища? Разве каждый, идя на сотое свидание, не знает, что и как будет? А идет. Даже бежит!

Илья сунул руки в карманы брюк и не спеша направился следом за другом.

Выстройте рядышком, точно на парад, миллион «Волг», а машина Волкодава будет выделяться. Она не прошла и тридцати тысяч километров, а побывала уже не в одной переделке. На ее железном теле с десяток вмятин, наспех, небрежно выпрямленных. Это те, что появились по вине самого хозяина. Если же — не дай бог! — ему удавалось доказать, — а пытался он это сделать всегда, даже, когда на все сто процентов был виновен сам, — что столкновение произошло из-за оплошности водителя, которого капризная судьба свела с ним, то Волкодав не только заставлял заделать вмятину так, что не всякий специалист мог отыскать ее, но и неизвестно за что вытягивал из него — особенно, когда это был частник — калым в виде коньяка, запчастей, авторучек, преподносимых со словами благодарности… И уж совсем беда была незнакомцу, если он имел какое-либо отношение к складам и базам — нюх на таких у Волкодава был невероятный. А уж попадись они — так годами не отставал, постоянно делая визиты и изредка приглашая с собой и друзей, поочередно представляя им то Майрама, то Илью, то еще кого-нибудь, смотря кому что понадобится.

Волкодав не стеснялся печального вида своей машины, всерьез уверял, что к его такси у пассажиров больше доверия, ибо не всякий «король» с мешком, туго набитым салом, яйцами, крынками со сметаной, трепыхающейся живностью, направится к новенькой «Волге», а вот Волкодава не обойдет, непременно осчастливит. Смешно? А Майрам не однажды убеждался, что так оно и есть. Уж кто-кто, а Волкодав на отсутствие пассажиров не жалуется…

Подмяв грузным телом заднее сиденье, Волкодав безмятежно спал. Огромные альпинистские ботинки с шипами на толстой подошве угрожающе, точно зачехленные стволы орудий на броненосце, торчали из окошка дверцы. Под взглядами столпившихся вокруг машины в ожидании зрелища таксистов Майрам старался не подкачать, лихорадочно придумывал нечто новенькое. Но в голову ничего не лезло. Он обошел «Волгу», заглянул в кузов, с размаху шлепнул ладонью по крыше. Внутри грохнуло, гукнуло, отдалось звоном стекол. Спящий лежал, будто мотор без клапанов на свалке: только с виду цел.

— Слабо, — усмехнулся Илья.

Майрам распахнул дверцу. Фуражка Волкодава вывалилась наружу, голова свесилась с сиденья. Но глаза были плотно закрыты, дыхание ровное, храп — многоголосый. Спичкой поводил по лицу и шее спящего.

— Не тот репертуар! — метнул в друга насмешливый взгляд Илья. — И приемчик твой давно не целина. Заезжен, как трасса Москва — Тбилиси. Эх ты, любимчик перезрелок!

Таксисты засмеялись. Такого от Ильи Майрам не ожидал. Илья не раз ругал его за легкомысленные похождения. Но выносить на сход таксистов?! Это учтется тебе, Илья.

— Попал в точку, Ильюша! — сквозь смех произнес Володя, как всякий новичок, он спешил поскорее войти в коллектив, стать своим и подавал голос к месту и не к месту. — Что-что, а перезрелок у него хоть отбавляй, на всех хватит…

— Да вот беда: вас на них не хватит, — зло ответил Майрам, и напрасно, потому что его реплика вызвала новый взрыв шуток.

Илья согнал с лица улыбку, сурово поднял руку, требуя тишины:

— Мешаем мальчику.

Он подождал минутку-вторую, прикидывая, на что еще способен Майрам. Затем безнадежно махнул рукой и плечом отодвинул его в сторону, добровольно берясь продолжить представление. Деловито, ничуточки не боясь нарушить сон Волкодава, расшнуровал его ботинок, стащил с ноги, взвесил в руке:

— С полкило — не меньше, пусть у моей машины прокол случится на сто ВТ°Р°М километре от дома! — побожился он и притронулся пальцем к шипам. — И достает же такую тару! Эту подошву да к женским туфлям — чем не платформа?!

Ботинок гулко шлепнулся об асфальт. Волкодав спал. Нога его мирно покоилась в белом шерстяном носке домашней вязки. Штопка как раз посреди пятки с издевкой поглядывала на них.

Издали, сквозь многоэтажные здания и густую листву деревьев дорвался до площади отголосок гудка паровоза. Илья предупреждающе поднял вверх палец, радостно вопросил:

— Слышите? И сейчас… — он ткнул пальцем в Волкодава, — …увидите!

Поезд, взорвав тишину перестуком колес, шипением и визгом тормозов, подкатил к перрону и, блеснув на солнце стеклами окон, замер. Застучали откидываемые ступеньки тамбуров. Отсюда, с привокзальной площади виднелось лишь полвагона с белеющими в окнах лицами. Из-за станционного здания донеслись глухой шум голосов, смех, чей-то вскрик…

— Смотрите! — свистящим шепотом предупредил Илья. Крупное тело Волкодава вздрогнуло, веки метнулись вверх, рука лихорадочно зашарила по полу, пока не наткнулась на фуражку. Легко сев, Волкодав торопливо натянул ее на лоб и, вытирая тыльной стороной ладони капельки пота, выступившие над верхней губой, выскочил из машины и бросился к перекинутому по-над путями железному мосту, ведущему на перрон. Каждое его движение — незримая автоматика от многолетней привычки. Илья торжествующе подморгнул таксистам, широко развел руки в изумлении.

Волкодав был уже в нескольких метрах от них, когда до его сознания дошло, что он без ботинка. Ошеломленный, он тупо посмотрел себе на ноги — и сна как не бывало! Таксистов он принципиально не замечал, их хохот его не касался. Он с грациозностью медведя запрыгал к машине, добрался до ботинка, с ходу сунул в него ногу и, не завязывая шнурка, двинул к мосту. Пробегая мимо скорчившегося от смеха Ильи, замахнулся на него:

— Нашел время!

Щупленький белобрысый Илья и не пытался увернуться — знал он, что Волкодав не пустит в ход свой огромный кулачище. Рядом они выглядели, как выходцы с разных планет: здоровый, грузный Волкодав и низкорослый, тощий Илья. Они вечно подтрунивали друг над другом, пускали анекдоты, порой весьма обидные, но всем было ясно, что им и недели не выдержать одному без другого.

— Айда, Майрам, за «королями», — махнул рукой Волкодав.

— Газуй сам, — отказался Майрам, — порыбачу я…

— На бобах останешься, — укоризненно покачал тот головой, и его ботинки застучали по ступенькам моста…

Илья совладел со смехом, с завистью сказал:

— Как он, а?! Мне бы такое чутье. Прикажет себе: проснуться тогда-то — и точно в срок глаза открывает. А до этого ни за что! Хоть бомбу бросай! «Пожар!» кричали? Кричали! «Авария», даже «ГАИ!» Ничего не берет! — он хлопнул Майрама по козырьку фуражки. — А ты хотел спичкой…. — и заторопился: — Пошли на перрон! Ну, что твоя удочка? От силы одного словишь.

Майрам не побежал вместе с таксистами навстречу пассажирам. Волкодав и его учил ловить «королей» на перроне, тыкаясь то в одну кучку людей, то в другую, звонко предлагая свои услуги. Сноровка у него подкреплялась настырностью, нагловатой убежденностью, что в душе каждому человеку хочется прокатиться на такси, надо его только слегка подтолкнуть. Настоящее имя Волкодава — Савкудз, но его забыли. Кличка так и прилипла к нему. Как-то даже Николай Николаевич Стуков — начальник автотранспортной колонны, — выступая перед коллективом, провозгласил: «Каждый из вас должен брать пример с нашего передовика, товарища Волкодава!» А Волкодав и не обижался, шутливо твердя: «Савкудз в переводе с осетинского означает черная собака. Так что какая разница: Савкудз или Волкодав».

Но настоящую славу Волкодаву добыл Илья, открывший в нем способность спать во всякой обстановке, а главное по какому-то неведомому внутреннему сигналу просыпаться точно в нужный момент. Волкодав сам спокойно принимал все ахи и охи, но Илья гордился талантом друга бурно и восторженно и демонстрировал его любому: и знакомому, и случайному прохожему.

Что касается Майрама, то он слышал кое-что похлеще. И не такие чудачества у людей прорываются. Как-то он месяц пробыл в военных лагерях. Дали им там нагрузочку еще ту. Одних марш-бросков с десяток было, так что Майрам даже дремал на ходу: голова клонилась вниз, веки так и норовили захлопнуться… Но больше, чем вечное желание поспать, Майрама мучила его борода. Есть счастливцы, что бреются через день, а то и раз в неделю. А волосы Майрама так и прут без всяких тормозов. Хоть в день дважды за помазок берись! А подполковник что? Какие ему объяснения дашь? Однажды сказал — брейся, второй раз повторил, а на третий совсем рассвирепел: «Ты меня компрометируешь!» Что делать? Стал Майрам подыматься ни свет ни заря. Холодной водой намылится и водит на ощупь безопаской по щекам. Их лагерь неподалеку от аэродрома располагался. Чуть начнет рассветать, летчики над ними измываются, раскаты реактивных истребителей до костей пробирают. Все дрожит. Палатку чуть воздушной волной не сносит. А братва ничего — спит. Начал Майрам под этот аккомпанемент бриться, да тут отрывается от подушки голова одного чудика и жалобно так произносит: «Перестань скрипеть лезвием, спать не даешь». Самолеты в ста метрах над ним проносятся, гром и грохот обрушиваются на него — не слышит, а скрип лезвия спать ему не дает?! Майрам поведал об этом случае брату Сослану, тот пояснил: «Вся штука в психологии…»

Майрам усмехнулся. Знакомый маневр: когда трудно объяснить поведение людей, вспоминают психологию. Век у нас такой — психологический. Ну что ж, Майрам воспользуется этим, будет бить по психологии людей. Ты, Волкодав, беги, толкайся на перроне, хватай за рукава людей, уговаривай, доказывай им полезность такси и неудобства трамвайчиков. А он, Майрам, человек гордый, ему бегать по ступенькам грешно. И не он к «королям», а они сами к нему бегут.

Майрам не спеша полез в карман куртки. У него оставалось минуты три — этого было достаточно.

…Толпа двигалась по мосту. Впереди шла девушка в светлом пальто и высоких — по самое колено — чулках-сапожках на платформе. Через плечо была перекинута кожаная дорожная сумка с хлястиками и бляхой. Она шла быстро, напористо, насколько ей позволяли толстые подошвы. По сторонам не смотрела.

«Она бы!» — радостное (предчувствие волнующего знакомства охватило Майрама, и он напряженно замер в ожидании. Пройдет или не пройдет? Такие девушки всегда приводят, его в смятение. Как встретит таких таинственных, словно сошедших с небес сказочных созданий, тонких до хрупкости, с белеющими невинными коленками, — теряется и не смеет взглянуть им в глаза… Это оттого, что такой девушки у него никогда не было. Может быть, сегодня посчастливится? «Не пройди! — кричал он, конечно, мысленно. — Моя машина целиком и полностью к твоим услугам! Да что машина?!»

Девушка шагнула с последней ступеньки моста на асфальт и… ее блестящий сапожок едва не задел бумажку. Но она не заметила ассигнацию, она прошествовала дальше. Майрам, ты — наивный пижон! Такие девушки сходят с небес не для того, чтобы смотреть себе под ноги. Красавицы знают себе цену, они ходят по земле с высоко поднятой головой, им не до бумажки, валяющейся посреди площади.

С моста на площадь хлынула, стуча каблуками, толпа. Теперь не время всматриваться в лица. Нельзя было ни на секунду упускать из вида бумажку. Кто-то обязательно обратит на нее внимание. Такого еще не бывало, чтобы она оставалась незамеченной — в наше время деньгами не разбрасываются. Предчувствуй Майрам, к чему приведет рыбачество, он мог бы еще уйти. Но он ждал, он жаждал поймать «короля»… Мелькали ноги: мужские, женские, детские, полные и тонкие, кривые и стройные, в туфлях, сапогах, босоножках — белых, черных, зеленых, красных, коричневых, синих, на высоких, средних, низких, тонких, толстых каблуках, — и никто не смотрел под ноги, не замечал своего счастья в виде десятирублевки.

Толпа стала редеть. Прошли парень и девушка: он в коричневой дубленке, она в плаще с погончиками-застежками; он, обняв ее за плечи, шептал ей на ушко, она с улыбкой всматривалась в его лицо.

По ступенькам моста деловито спустился мужчина лет под сорок — невысокий, с пролысинами на лбу, в огромных очках с золотой оправой, за которыми поблескивали умные, пытливые глаза. Неизвестно, что ему было тяжелее нести — желтый чемодан или живот, выпиравший из него, как барабан музыканта, идущего на параде духового оркестра. Но он, казалось, не замечал тяжести ни того, ни другого.

Очкарик ступил на асфальт и, прищурившись, оценивающе-запоминающе оглядел привокзальную площадь. Так Петр Первый, наверное, прикидывал место под будущую столицу. Так командир батареи выбирает огневые позиции, заранее предвидя, где, что и как будет, когда разгорится бой…

Майрам хорошо запомнил тот отрешенный его взгляд. У Гагаева тогда мелькнула догадка, что незнакомец смотрит на площадь с толпой людей и машинами, заполнившими ее, но видит нечто другое. Свое. Пошевелить бы Майраму мозгами, прикинуть варианты, попытаться отгадать, отчего у него это выражение, откуда эта привычка видеть больше, чем способно охватить зрение. Смекнуть бы, что перед тобой не простой смертный, — и дать деру от него. А Майрам, бестолочь, кротко ждал, когда взгляд мужчины упрется в бумажку, валявшуюся метрах в пяти от него.

Брови очкарика шмыгнули вверх. В ногах у прохожих валялась десятирублевая ассигнация, и никто ее не подымал?! Чудеса да и только! И тогда еще Майраму было не поздно ретироваться. Но охотничий азарт уже овладел им. Все в таких случаях ведут себя одинаково — отчаянно спешат, и это выглядит забавно. Очкарик же пожал плечами и нехотя, сделав два-три неловких движения, лавируя меж прохожих, остерегаясь, чтоб не сбили его, нагнулся… «Пора!» — скомандовал Майрам себе. Десятирублевка в тот момент, когда очкарик вытянул руку к деньгам, внезапно метнулась из-под его пальцев в сторону и вновь замерла. Не выпрямляясь, человек засеменил ногами и опять потянулся к деньгам. Ассигнация и на сей раз не далась ему в руки — опять в самый последний момент улизнула… Все, теперь он был на крючке.

Знал бы Майрам, кого пытался подцепить на крючок. Но жизнь так полна несуразиц: ловит жертву Майрам, а в конечном итоге сам окажется на крючке. Впрочем, Майрам, видимо, уже попал в орбиту очкарика, а как показали дальнейшие события, избежать столкновения с ним уже было немыслимо. Но пока Майрам сам рыбачил и умело: неторопливо, но сноровисто, обогащенный многомесячным опытом… К удивлению очкарика, бумажка ожила и медленно поползла по земле. Он выпрямился. Не передать выражения его лица. Глаза его, растерянно поблескивая сквозь стекла очков, проследили направление, по которому двигалась бумажка, и уткнулись в стоящего у «Волги» таксиста в короткой кожаной куртке. Он увидел высокого крепкого паренька, серьезно и деловито накручивавшего на кисть левой руки нитку, к которой была привязана десятирублевка. Очкарику накричать бы на одурачившего его таксиста, но парень старательно демонстрировал ему свою ладную фигуру да двигал широкими плечами, напрягая мускулы, чтоб выглядели они еще мощнее. К тому же таксист не улыбался, не смеялся. Он был так занят своим делом, что некогда и поглядеть на незнакомца. Бумажка поползла к его ногам.

— Ловко, — усмехнулся очкарик и натянуто улыбнулся.

Теперь они играли каждый свою роль. Играли верно. Без осечки. Словно сотни раз прорепетировали сцену. Майрам по опыту знал, что человеку, попавшему в такие сети, нелегко уйти, хоть его никто и не удерживает. Психология! Ему непременно надо показать, что он воспринял шутку, что он не жаден, а стал подымать деньги всего-навсего по той причине, что не любит беспорядка. А кто станет возражать, что валяющиеся деньги на земле — явный беспорядок? (Так Майраму прямо однажды и заявил попавшийся в сети старик).

Очкарик направился к таксисту. Майрам деловито подтянул с земли бумажку и стал отвязывать нитку. Его пассажир — Майрам в этом уже нисколько не сомневался — остановился перед таксистом.

— Шутник, — выдавил из себя очкарик.

Майрам поднял на него глаза, невинным взглядом окинул его бренную фигуру, привычно бросил профессиональную фразу:

— Вам куда?

Улыбка превратилась в гримасу — сердитую и недоуменную. Таксист не дал ему опомниться — распахнул дверцу:

— В город? Садитесь.

И тут юмор, щедро заложенный в очкарика природой, взял верх. Он задорно захохотал, вытер платком вспотевшее лицо и охотно втиснул свой живот в машину, а потом полез и сам. Только усевшись, он вспомнил о чемодане:

— Вещи?!

— Положим и их, — успокоил Майрам его и направил машину к сиротливо торчащему посреди площади чемодану.

Возле него, едва сдерживая улыбку, стояла худая женщина с черной сумкой. Итак, за их игрой наблюдала публика, и, судя по реакции, она достойно оценила таксиста. Женщина упрятала свою улыбку и деловито спросила:

— А мне можно сесть?..

— Половим попутчиков или — в дорогу? — спросил таксист. В поисках пассажиров он подъехал к автобусной остановке.

Так и есть — автобус и на сей раз опоздал, и шансы Майрама повысились. И тут он заметил девушку в белом пальтишке и чулках-сапожках. «Крошка» — как и положено! — остановилась возле нее.

— Есть место в город, — обратился Майрам к ней и не к ней: — Через четверть часа будете обнимать мамашу, папашу, братика, сестренку… Автобус час плетется, да еще когда он прибудет сюда! — присвистнул он.

Девушка смотрела в сторону.

— Не желаете? — уже прямо к ней обратился Майрам.

Она глянула на часы. На крыло машины навалилась огромная кошелка. Неуклюжая коротышка-бабенка была явно из числа базарных торговок:

— Сколь будет до гор ода-то?

— Восемьдесят копеек, — отодвинул таксист ее кошелку.

— Восемьдесят? — задумалась торговка.

Майрама интересовала не она. Он распахнул дверцу перед девушкой в чулках-сапожках:

— Садитесь.

Она смилостивилась над ним, снизошла до такси, сняла себя пальто, аккуратно сложила его и, усевшись, поправила юбку на коленях.

У обшарпанной «Волги» Волкодава толпа. Над нею возвышалась фигура здоровенного детины в соломенной шляпе, отчаянными рывками он пытался открыть левую дверцу, которую давно уж намертво заклинило. Под его неистовым напором машину качало, точно корабль в девятибалльный шторм.

— Эй, эй! — предостерегающе крикнул Волкодав, укладывая чемоданы в багажник, — сломаешь — платить будешь. За ходи справа.

Воспользовавшись оплошностью детины, пассажиры уже заполнили такси. Детина метнулся вправо, потянул за рукав женщину:

— Вылазь! Энто мое место.

Женщина упиралась, вырывала рукав, возмущалась…

— Майрам, захвати, — расщедрившись, кивнул на детину Волкодав и завел мотор.

Детина оценивающе посмотрел в сторону Майрама, снисходительно хлопнул дверцей, процедил сквозь зубы женщине:

— Ладно, считай, что повезло тебе… Приблизившись к «Крошке», он попытался оттиснуть в сторону торговку, но теперь и она решилась кутнуть:

— Дьявол с ними, с восьмьюдесятью копейками!

— Опоздала, бабка, — оттолкнул ее кошелку детина и, тиснув в середку женщину с черной сумкой, уселся в машину.

Но бабка была давно уже приучена к базарному духу соперничества. Не уступить! Ни за что не уступить! — так и было написано на ее лице, и она визгливо закричала:

— Моя очередь была, моя!

— Раз уступил, теперь — тебе?! — возмутился детина и тут же показал себя эрудитом. — Международный год женщин уже отчалил!

— А мы можем потесниться, — заявила женщина с сумочкой, — если товарищ водитель не возражает…

Вот она и выдала одной фразой свою профессию — и по тону, и по обращению явно учительница.

«Товарищ водитель» молча пожал плечами, решив, что ее худенькую фигурку гаишникам и днем с огнем не заметить. А Увидят, можно и поспорить: десятилетний мальчуган — и тот пошире ее будет…

Учительница скрылась меж детиной и толстячком. Ее седая голова выглядывала между их плечами, сверкая строгими очками…

…«Крошка» мчала во всю прыть. Майраму на этой трассе знакомы каждый поворот, каждая выбоина. Освободите трассу от машин, и Майрам даст сто против одного, что проедет от Беслана до Орджоникидзе с закрытыми глазами. А если будет в духе, то и обратно. Для таксиста хорошее настроение — верное средство от аварий. В душе Майрама духовой оркестр выводил краковяк. Да и как иначе? Все получилось как по маслу. Рядом девушка-красавица, о которой он не в силах был не мечтать. И он фантазировал, поглядывая в зеркальце, в котором отражались ее лоб и глаза. А пухлые губы, подбородок с ямочкой посредине не были видны. Надо при случае незаметно поправить зеркальце. А пока любовался ее глазами. И как он осмелился обратиться к ней? Обычно таких не затрагивал. Смотрят на брата-таксиста свысока. А может, и нет. Вполне вероятно, что Майраму это кажется. Попытаться, что ли? Заговорю! Только дам ей немного привыкнуть к себе.

Майрам вел «Крошку», небрежно положив правую руку на руль, а левую выставив в окошко. Ему казалось, что он похож на актера кино, вот только фамилию его не запомнил. Из итальянцев он. Женщин вокруг него! И все убиваются, страдают по нему. Он тоже так водил машину — одной рукой. Это Майрам у него перенял. И руки у них похожие — загорелые и мускулистые, с крепкими пальцами, а кожа покрыта черными до синевы волосами. Люди не замечают, как часто используют образы из кинофильмов, как подражают Тихонову. И не подозревают, как легко позволили кино войти в их жизнь, в их привычки, будни, мысли… Тот актер сейчас завладел Майрамом. Итальянец не стал бы медлить, смело положил бы руку на плечо девушке…

Майрам зажмурился, представив себе, как он выглядел бы в такой позе. Мечта! На ее белых и тонких плечах смуглая сильная рука настоящего мужчины. Промчаться бы так, в небрежной позе, привычно обнимая девушку с ямочкой на подбородке — одну из роя красавиц, которые убиваются по его любви — мимо Ильи, Волкодава, Володи, Стукова, остальных ребят, — то-то было бы разговоров да завистливых взглядов. Они смотрели бы ему вслед, а он мчался, не замечая, и девушка в чулках-сапожках прижималась бы щекой к небрежно свисавшей с ее плеча волосатой руке, не сводя с Майрама радостных глаз.

Нежные пальчики ее он явственно ощущал на своей руке, твердо державшей баранку…

…«Крошка» обгоняла одну машину за другой. Дорога бросалась на Майрама, чтоб в последний момент пугливо нырнуть под машину. Он тихо насвистывал. Пассажиры молчали. Они не успеют разговориться. Вот если бы ехали часик-второй… А сейчас не успеют привыкнуть друг к другу — и приехали. Они слушали свист Майрама и не догадывались, что везет их не он, а итальянец, и на шее у него повисла девушка с удивительно тонкими и нежными коленями, и вся она точно из картинки, что шоферы любят цеплять над окошком… Вот она приложила пальчики к губам Майрама…

— В Сочи работники таксопарка по совместительству и гиды, — подал голос очкарик. — Нет, им за это не платят, они сами добровольно пропагандируют исторические места своего края. Едешь, а они обращают твое внимание на достопримечательности.

Майрам посмотрел в зеркальце. Так и есть: лицо очкарика сияло, он явно хотел произвести впечатление на девушку. Ах ты, старый хрыч! И она хороша — косит на него взглядом. Майрам, конечно, знал, что в их городе, старом и милом Владикавказе, побывали и Пушкин, и Лермонтов, и Толстой, и тот, кто написал про графа Монте-Кристо, и еще многие известные люди. Но где они останавливались? Сколько лет прошло, как учительница рассказывала…

Девушка глянула на Майрама. На ее губах играла усмешка. Чему она так? Детина в окошко глядел, но и по затылку видно, что и он ждал… Чего они от Майрама хотят? Ждете? Ну, хорошо же…

Майрам откашлялся, махнул влево расслабленной кистью руки и заговорил неестественным, как у экскурсоводов, голосом:

— Граждане пассажиры, бросьте взгляд на этот перекресток дорог… Он знаменит тем… — и на время умолк…

Очкарик победоносно посмотрел на девушку сквозь золотые очки, мол, видали, проняло… Детина с интересом сверлил Майраму затылок. Учительница терпеливо ждала. Лишь бабенка клевала носом в свою кошелку.

— Так вот, этот перекресток знаменит тем, — продолжил таксист, — что в прошлом году здесь перевернулось такси. Все насмерть. Невредимым остался лишь таксист.

Очкарик ошарашено заморгал глазами. Детина, приняв сообщение всерьез, в скорбной мине вытянул лицо. Девушка недоуменно повернулась к таксисту, но Майрам, сдержав улыбку, смотрел сурово.

— И поворот, что вы видите, еще тот! — продолжал он. — Здесь такси… с четырьмя пассажирами врезалось в кран. Все в лепешку. Живым остался только таксист.

Глаза очкарика с подозрительной лихорадочностью забегали из стороны в сторону. Он попытался было заглянуть таксисту в лицо, но Майрам был непроницаем, ну точь-в-точь Штирлиц в кабинете Мюллера. Пришла его пора. Майрам резко нажал на педали. Завизжали тормоза. Очкарик бульдожьей хваткой вцепился в переднее сиденье. Ага, нашел-таки твою слабинку, старый хрыч! Довольный Майрам моргнул девушке. Она отвернулась. Но моргание заметил детина и, поняв игру, засмеялся, ткнув пальцем в очкарика.

— А сейчас мы приближаемся к самому опасному повороту во всей стране! Здесь что ни день — авария. И вчера такси и самосвал… Лоб в лоб… Все насмерть, живым остался…

— Таксист? — нахмурила брови девушка.

— Шофер самосвала, — парировал Майрам. — И случилось это вот здесь…

Майрам круто завернул «Крошку». Ее стон заставил очкарика пригнуться. Всех шарахнуло в сторону. Торговка мелко закрестилась. Детина глухо хохотнул. Взгляды Майрама и девушки столкнулись в зеркальце. Она не смеялась. Таксист вновь рванул «Крошку», заворачивая за угол… Очкарик стоически пытался скрыть охватившее его беспокойство. Он был явно из числа тех, у кого воображение здорово развито. Другой еще только подумает о том, что может случиться, если вдруг… — а этот уже явственно себе представляет все вплоть до траурных звуков Шопена…

— Я вас всех довезу до места, — пообещал Майрам и добавил: — Не беспокойтесь, моя очередь на аварию еще не наступила. Мне Сослан, брат мой, подсчитал. Сперва он выяснил, сколько в нашем городе машин, затем, сколько аварий происходит в день, разделил количество шоферов на число аварий, и выяснилось, что я могу совершить аварию через шесть месяцев и три дня. А у меня с предыдущего столкновения прошло всего пять месяцев с хвостиком…

— По науке выбирать вас, таксистов, надо, — забасил детина, — целее будем.

Майрам вновь вошел в роль итальянца: одна рука — на баранке, вторая выставлена навстречу ветерку. Ветви деревьев, выстроившихся по обе стороны дороги, казалось, опрокидывались на кузов машины. «Крошка» стремительно приближалась к выросшим в степи домам.

Отчаянный вопль вырвал Майрама из грез. Руки его инстинктивно вцепились в баранку, ноги сами нажали на тормоза. Он покосился на девушку. Испуганная и трепещущая, вся изогнувшись, она прильнула к самой двери. Щитом выставила перед собой ладонь. Мини-юбка встопорщилась, оголив колени — сознание зафиксировало это, хотя внимание было приковано к тому, что делали руки и ноги, приводя в действие тормоза, прижимая «Крошку» к самой обочине дороги. К визгу шин присоединился хохот детины. Майрам оглянулся и все понял: из кошелки бабки вытянул шею гусь и, нацелившись в яркие бусинки на шее девушки, клюнул…

Торговка затолкала голову гуся в корзину, а учительница для верности накрыла ее мешковиной. Детина развеселился не на шутку. Девушка провела ладонью по шее, упрекнула торговку:

— Чего же гусей в такси возите?

— Впервой что ль гусыня тебя щиплет? — насмешливо спросила торговка.

Девушка опасливо покосилась на корзинку, и по ее лицу нетрудно было догадаться, что до сегодняшнего случая она знать не знала, что гуси могут щипаться.

— Она его только за столом чуяла, — залился смехом детина, — когда гусь на тарелочке, в стриптизном виде! — и оборвал свой хохот: — Скотинку-то на базар, бабуль? Почем отдашь?

— «Бабуль», — обидевшись, передразнила она его, — у меня муженек помоложе тебя будет…

— Хо-хо-хо, — забасил детина, — как попался он тебе? Чем заарканила?

Девушка заметила взгляд Майрама, цепляющийся за ее колени, торопливо прикрыла их юбкой и зло посмотрела на него.

Майрам лишь на минуту отвернулся, а когда вновь поднял голову, то увидел вблизи себя встречную «Волгу», мчащуюся на такой скорости, будто она не подвластна всевышнему. Он крутанул баранку вправо… Поздно!

Глухой удар потряс «Крошку». Она вильнула в сторону. Руки вцепились в взбесившийся руль, ноги вжались в тормоза. «Крошка» с трудом устояла, не перевернулась. Майрам не успел вылезть из своей машины, как на него коршуном налетел собственник встречной «Волги».

— Глаза у тебя есть? — сунул он ладонь к его лицу, не догадываясь, что нос является гордостью Майрама и задеть его никому не рекомендуется даже ненароком. — И кто тебя посадил на такси? Кто тебе доверил руль?!

Майрам терпеливо выслушал его, выполз из «Крошки», обошел ее в сопровождении детины, охающей торговки и очкарика — девушка и учительница не вышли из машины, потрогал развороченный бок, зачем-то понюхал отвалившуюся жестянку: убедился, что дело плачевно. А над ухом жужжал торжествующий при виде его страданий собственник:

— Видал?! А что еще с моей натворил?! Пойди посмотри! Что делать? Они направились к машине собственника, возле которой стояла насмерть перепуганная молодуха и растерянно рассматривала изуродованную свою гордость, свею любовь, свое богатство — личную «Волгу»… Собственник махнул рукой на видневшийся вдали поселок и приказал молодухе:

— Беги к поселку. Звони в ГАИ.

— Откуда, милый? — растерянно спросила она.

— А я знаю?! — вскипел он. — Из магазина, аптеки, школы… Что там у них еще есть?! Пусть гаишники быстро направляются сюда да лишат прав этого голубчика!

— Бегу, милый! — молодуха засеменила к поселку. Майраму было не до женских прелестей, но привычка есть привычка — заставила посмотреть ей вслед: он не только оценил ее мелькающие ножки, но и убедился, что и у красавиц при определенных обстоятельствах может быть повышенная скорость передвижения. Майрам прошелся по трассе, присел на корточки, высматривая следы шин, и присвистнул: сомнения не было — «Крошку» занесло на противоположную сторону дороги. Виноват он, Майрам! Следовало действовать, пока не заявятся гаишники. Но как избежать заслуженной кары? Размышлять мешал собственник, который внимательно наблюдал за его реакцией и злорадствовал:

— Ремонт моей рубчиков в пятьсот обойдется! Да столько же на свою ухлопаешь!

Виноват Майрам. Это хорошо понимал собственник, это дошло и до пассажиров.

— Убедился? — кричал во весь голос собственник. — Поле вой ты гнал. Куда спешил? Мог и нас угробить, и сам с копыт!

Собственник уже представлял себе сцену похорон и то, как ежемесячно с Майрама станут удерживать энную сумму. Таксист ни разу не видел, чтоб так радовались аварии. Майрама так и подмывало отбрить его. Но как? Переть против фактов: И тут его осенило… Перво-наперво надо было усыпить бдительность недруга.

Майрам вздохнул, проникновенно и кротко произнес, глядя в небо:

— Живы остались — это главное, — покачав головой, направился к своей машине.

— Если бы я не вывернул, всем нам точно — каюк! — догоняя его, тараторил собственник, одновременно обращаясь и к детине, и к очкарику.

— Ой, ой, ой, что было?! — крестилась торговка. — Чудом остались живы, чудом!

У Майрама всегда есть про запас бутылочка. Естественно, коньяка. Армянского. Извлек он его из тайничка. А следом и лимончик. Выловил из багажника две рюмочки. Наполнил обе. Обратите внимание — обе! Одну подал собственнику, вторую поднял сам, объявил тост:

— Выпьем за то, что живы остались! А собственник — с рюмкой в руках! — все исповедовался:

— У меня не было аварий. И по своей вине никогда не влип бы!.. Вижу мчишься — аж внутри оборвалось.

Майрам чокнулся, дружески посоветовал:

— Пей. Коньяк успокаивает.

— Хорошее средство, — очень даже к месту поддакнул детина.

— Да-да, надо успокоиться, — согласился пострадавший и опрокинул коньяк в рот. — Легко пошла!

Еще бы! Даровая. Первоклассный коньячок, армянский. Успокаивающий и одновременно бодрящий. Как было отказаться?! Майрам соболезнующе проследил, как он глотнул коньяк, и, когда рюмка опорожнилась, скорбно улыбнулся. — Хорошо! — провозгласил собственник и вдруг увидел, что таксист переливает коньяк из своей рюмки опять в бутылку. — А сам чего? — и посоветовал: — Выпей.

Бедняжка, он еще не подозревал, какую шутку сыграл Майрам с ним. Тут на его глазах таксист внезапно преобразился. Это уже не был наивный паренек — пред очи пострадавшего предстал хозяин, сердитый, обремененный бесчисленными заботами о большой семье. — В дороге не пью, — коротко обрезал Майрам недруга и, пряча бутылку и рюмки в багажник, тоскливо зевнул. — Скорее бы ГАИ прибыла!

— Прав могут лишить, — напомнил собственник, не догадываясь о коварстве таксиста, — не боишься?

Майрам опять деликатно зевнул и, не глядя на него, процедил сквозь зубы:

— А чего бояться? Приедут — определят, кто из нас был пьян.

Собственник сперва остолбенел, затем пальцем ткнул сперва на багажник «Крошки», в котором исчезла бутылка, потом Себе в рот, затем вскинул вверх руки, показал на таксиста Поочередно детине, очкарику, торговке, замахнулся на Майрама, схватился за голову, стал бить в отчаянии руками о бедра, соорудил комбинацию из трех пальцев, — и все это без единого слова, жадно ловя воздух… Закончилась эта чертовщина тем, что он безнадежно махнул рукой и отправился на своей машине восвояси. Метрах в тридцати от печального места голос его, наконец, прорезался, и он прокричал в окошко фразу, которую Майрам, естественно, не слышал из-за шума мотора. Впрочем, она была ясна и без слов. Таксист соболезнующе смотрел вслед машине, которая, виляя из стороны в сторону, рывками двигалась по трассе, пытаясь догнать длинноногую молодуху.

— Ловко! — подморгнув Майраму, хохотнул детина.

— А как же мы? — заволновалась торговка. — На чем доедем?

— Довезу, — оборвал ее таксист, — садитесь…

Очкарик с явным интересом поглядывал на Майрама.

…Таксист резко надавил на тормоза — ему прямо в глаза злорадно смеялось красное око светофора. Вчера еще его здесь не было. Ну и орудовцы! Ну и сноровка! Строителям за ними не угнаться. Дом еще без стекол, а шоферам уже предупреждение: будьте настороже! Уж как контролируют каждый шаг водителей! Чем таксист не сын царя, того самого, последнего? У дитяти кровь не свертывалась, от царапин мог отдать концы, — вот царь и приставил к нему с десяток нянь да дядюшек. Сделай царевич шаг, — все его под руки подхватывают: не упал бы! Сберегли-таки. Царевича сберегли, а трон тю-тю. За что судьба его такой напастью наградила? За прегрешения всех Романовых?

Светофоров все больше и больше — и аварий больше, потому как водительские права суют кому попало — вот за баранкой, сплошь и рядом видишь пижонов.

Майрам глянул на часы. Так и есть: вместо двенадцати минут — его нормы от Беслана до Орджоникидзе — двадцать пять минут. И еще сколько потеряешь. «Быстрее из Беслана до города добраться, чем в самом городе две улицы пересечь. И все из-за светофоров. Теперь и этот новенький будет из души жилы тянуть… Ну, вот, наконец-то!»

Очкарик крутил головой по сторонам, выпуклые глаза всматривались в здания, площади, памятники…

…Чтобы вызвать всеобщее внимание к себе, женщине достаточно взбить прическу высотой в полметра, мужчине — в летнюю жару напялить на себя желтый галстук шириной в те же полметра. Ну, а таксист становится героем дня, когда попадает в аварию…

Майрам двигался по улицам города на тишайшей скорости, потому как кузов «Крошки» от малейшего толчка мог развалиться. Правое крыло свешивалось до самой земли, точь-в-точь как подбитое крыло петуха. Майрам даже подумал, не поэтому и крыло машины так назвали. Он ехал, и все — взрослые и дети, спешащие и вольношатающиеся, пешеходы и обуздавшие транспорт, — в общем, все, кому в этот час посчастливилось оказаться на его пути, пялили глаза на «Крошку» и на таксиста. В них любопытство, сочувствие и злорадство: «Носит их, словно бешеных, по улицам! Попался, наконец, голубчик!» И радуются, небось, такие, что не с ними случилось. Строг народ к лихачам. Попробуй найди человека, который не пользуется транспортом и кому хочется угодить в дорожное происшествие?! Лихачу совершить аварию при таком интенсивном движении — раз чихнуть. Один человек зазевается, а пострадать могут десятки. Знает это народ и глазеет на разбитую машину, приценивается к пробоинам, стремясь угадать, чем завершилась авария…

…Майрам доставил очкарика к гостинице. Детина подал ему чемодан. Рассчитываясь, очкарик кивнул на развороченный бок машины и спросил таксиста:

— А как же насчет теории вероятности?

— А как же насчет рацпредложений? — отпарировал Майрам.

…У базара сошла торговка. Когда проезжали улицу Кирова, девушка кивнула на переулок: — Мне сюда.

— Ремонт улицы, — не согласился таксист. — Отвезем граждан и с той стороны подъедем к вашему дому.

Детина понимающе осклабился. Удивительно проницательный тип! Таких надо почаще бить. Вылезая из машины, он обдал Майрама басом:

— А здорово ты с этим хлюпиком… Про аварии-то… Ха-ха-ха! — и заговорщически кивнул на девушку: — Прыг-скок!

Таких надо каждый день бить…

Майрам возвратился на улицу Кирова и как ни в чем не бывало свернул в тот самый переулок, на который десять минут назад указывала ему девушка.

— Туда нельзя, улица перерыта, — напомнила она Майраму, и он не понял, насмешка или веселость прозвучали в ее голосе.

— Была на ремонте, — согласился он, — три года назад.

Майрам вдруг оробел. Слов не стало. Знал: надо забросать словами, а не мог. Давнее, почти позабытое чувство охватило его. Не знал, чего в нем больше — доверия, нежности, отчаянной робости? Точно во сне видел счастье. Не что-то конкретное, а большое, голубое, всеохватывающее счастье. И еще — взял бы он на руки это неземное создание и отнес бы… Куда? Сам не знал точно, но далеко-далеко от того, что окружало его, что было в нем, с чем Майрам не мог распрощаться, но что ненавидел в себе. Отнес бы туда, где никого нет, где бы она никогда не услышала ни одного грубого слова, где все — и земля, и камни, и небо, и дождь, и снег — ласкали бы ее. Где были бы только она и он. Майрам чувствовал в себе силу, которая помогла бы заменить ей всех и вся! Она жила в нем! Он все мог! Ради нее, этой незнакомки. Все! Все забыть! Всех забыть!

Майрам боялся выдать себя. Ему и хотелось, чтобы она поняла его состояние, и в то же время он пытался скрыть его. Парень упорно отворачивался в сторону. «Нет! Нет!» — сопротивлялось в нем где-то в подсознании прошлое. Оно взывало к нему, оно напоминало о себе, предостерегало, умоляло Майрама не поддаваться этому чувству. «Все, все они одинаковые!» — кричало оно ему…

— Куда бы нам сегодня вечерком сходить? — услышал Майрам свой голос. И честное слово, вопрос вырвался помимо его желания. Голос выбросил из него совсем не те слова, что были в нем, совсем не то, что жило в нем, что его грело, что Майрам хотел бы высказать этой девушке… Он опять вошел в роль. В роль этого проклятого актера, который никогда ни в чем не сомневался и шел к цели напрямик. Майрам попытался остановиться, но слова были сказаны, итальянец вытеснил его, изничтожил… Но зато как он сам ожил, как взбодрился!

— Что-о?! — услышал Майрам и почувствовал, как у нее даже дыхание перехватило от негодования.

Ему стало стыдно, он хотел поскорее возвратиться на исходные позиции, заново начать разговор. Майрам чувствовал, с какой невероятной силой ненавидит себя. Но что он мог сделать, если в нем жили два человека, и один из них всегда брал верх?

— Не мешает нам в кино сходить… — он не знал, куда во дят таких девушек. — В ресторан заглянем…

Она вся съежилась, резко прервала его:

— Вот мой дом…

Майрам тонул. Но кто когда-нибудь позволял воде безропотно утащить себя на дно? Он лично таких не знает. Не умеет плавать, а колошматит руками по воде. Вот и Майрам начал беспорядочную стрельбу ладонями по морю.

— Начнем знакомство с дома, — правой рукой по морю бух! — Подъезд? — В ответ молчание — голова его опять ушла под воду, Майрам пытался вытянуть ее и шлепнул в отчаянии по воде левой рукой: — Квартира? — Еще один захлеб. — Теле фон? — шепнул он, наглотавшись вволю соленой водицы…

— Остановитесь, — приказала девушка, и Майрам понял, что она не из тех, кого можно ослушаться.

— Я видел: вас не встречали на вокзале, — в нем клокотала кровь, и он не желал уходить на дно, не сделав еще одной попытки вынырнуть. — А должны были?

Девушка вышла из машины. Майрам подал ей сумку, но не отпустил ручку:

— Меня зовут Майрамом… Запомните: Майрам… Номер моей «Крошки» 21–38 СЕГ…

Наконец, она вырвала сумку и быстро выпалила ему в лицо:

— Я запомнила другое… — и едко спросила: — Быть злым — это приятно?

И пошла к дому. Он смотрел ей вслед, пока она не исчезла в подъезде. И еще подождал несколько минут, но она так и не выглянула из окна, хотя он все держал на прицеле — с первого до пятого этажа… Чего в нем было больше: ненависти к себе или презрения? Он ясно представлял себе, какое оставил у нее представление о себе. «Но ведь я не такой!» — кричало все в нем. Но этого-то ей неизвестно. И никому не известно. Майрам совершенно другой, нежели выглядит. Но кто об этом догадается? И найдется ли та, кто это оценит?

У Нахлынула другая волна чувства — жалости к себе и ненависти к ним. Ненависти ко всем, кто не знает, что он, Майрам, Другой, что он не такой бессердечный и безжалостный, каким порой кажется. И ему жаль очкарика, хотя его и стоило проучить за то, что лезет на глаза девушки. И шутил он над ним не потому, что Майрам злой и любит поиграть на нервах людей, а потому что вдруг пришла в голову забавная мысль. А кто из людей может отказаться от остроумной шутки? Майрам такого не знает.

А она? Почему она так строга к нему? Это тоже жестоко! Что ни говорите, а вот так уйти, как она это сделала, — тоже жестоко! И пусть никто не пытается оправдать ее!

— Зря ты так, — раздался за его спиной тихий голос. Учительница смотрела на него из зеркальца. Она умеет быть незаметной. Молчаливая, кроткая, она притаилась за его спиной и была свидетельницей его позора! И этот ее всепонимающий взгляд!

Майрам ждал, когда учительница назовет адрес. Но она Молчала, будто он ее племянник и не однажды бывал у нее дома. Хорош же он в ее глазах — сидит, болван, всматривается в окна здания. «Крошка», словно необъезженный конь, рванулась с места. В зеркальце он видел, как задумчиво она поглядывает по сторонам. Он нетерпеливо оглянулся. Она встретила взгляд спокойно и деловито. Так, будто Майрам давно знал, кто она и какие заботы ее охватили, а она знает все про него, — Понравилась тебе девушка. Понравилась, не возражай. Да только обидел ты ее. Рассердилась она, — голос у нее был ровный, говор чистый…

— Рассердилась? — осмелел Майрам. — Отчего рассердилась? Оттого, что на нее обратил внимание таксист? Очкарику улыбалась, потому что он какая-то шишка. А таксисту — грубить?!

Озадаченная его словами учительница помолчала, но, подумав, убежденно промолвила:

— Нет, напротив, не такая она. Ты отпугнул ее. Злая была у тебя шутка. А такая девушка избегает зла. Ей подавай любовь.

— Любовь? — усмехнулся тот, второй человек в Майраме, его враг номер один. — А что это такое?

— Парень! — возмутилась учительница. — Ты циник. А это нехорошо, — и добавила: — Любовь ни одного человека не обходит. Ни одного… И если тебя обидела одна, ты всех по ней не суди…

— Меня трудно обидеть, — возразил Майрам, подделываясь под итальянского актера.

— В любви и сильный слабым и беззащитным бывает, — парировала она, и гнев затрепетал в ее голосе. — Выходит, ты считаешь, что девушки не бывают искренними? Не способны на большую любовь? А-а, мальчишка! Чего это я тебя стараюсь убедить? — она отвернулась к окну. — Жизнь убедит…

Пусть убедит! Он, Майрам, разве возражает? Пусть жизнь поскорее убедит. Но что-то который уже год убеждает. Вернее, убеждает в другом. Не стоит спорить с учительницей. Что она, старина, знает о сегодняшних девицах? Он обидел девушку? Совсем наоборот — потрафил ее самолюбию, вот, мол, еще один чудик обратил на нее внимание. И девушки, и нравы сейчас совсем другие… И чувства скрытные. Никогда не знаешь, что у девушек за душой. Кажется, что и эта девушка в чулках-сапожках рассердилась. Но, может, только сделала вид? Это раньше Майрам переживал бы, раскаивался, краснел… Сейчас он спокоен. Теперь он знает — это игра. С виду — ангелы, а поглядишь…

Но отчего, как только Майрам увидит такую неземную, в душе трепещет та давнишняя музыка, тот вальс, что кружил ему голову в школе? Отчего охватывает облако чистоты и радости? Будто только что пробил дырочку в скорлупе и прежде, чем выбраться, высунул голову наружу и взглянул на мир: стоит ли вылазить из своего темного и уютного гнездышка. А вокруг солнце ласково щекочет глаза, черемуха отчаянно пьянит запахом, травка манит своей нежной весенней робостью зелени, а рядом воркует мать-наседка… Как тут усидеть в скорлупе?! И ты прешь на этот свет. И плетешь нить своей жизни. И часто делаешь то, чего не хочешь, и хочешь то, до чего не дотянешься…

Нет, я теперь ученый, о любви ни слова не хочу слышать! — решил Майрам и нетерпеливо спросил пассажирку:

— Вам куда?..

Глава вторая

Майрам не успел пересечь ворота автобазы, а из конторы уже высыпали управленцы. Светик-секретарша и та выскочила во двор и проводила машину оценивающим взглядом. Сколько все-таки в АТК бездельников! Кричат много о сокращении штатов, а на поверку — сколько еще терпеливо ждут своей очереди. Дайте Майраму власть на часик — и некому будет торчать в гараже, бросаться стаей к пострадавшим, пялить глаза на разбитые крылья и скошенные на бок кузова. Хоть не появляйся на базе. Да где ж ее, такую покалеченную, залатаешь?! Вмиг Майрам был окружен любопытствующими: они присаживались на корточки, чтоб лучше разглядеть повреждения, мяли пальцами развороченную жесть и молча дожидались, когда таксист им поведает, что и как… Ну ждите, Адате! Как собрались — так и разойдетесь. От него вы ни слова не услышите. Майрам ваше любопытство против вас же и направит. Сколько их! Как разбредутся по боксам, ямам да кабинетам — и не подумаешь, что так велик штат АТК. Сейчас в самый раз объявить субботник, заставить их повкалывать, Чтоб поубавилось у них любопытства.

В ворота одна за другой въехали две машины. Этого еще хватало! Не учел Майрам, что наступает время пересмены. Ему бы часа три переждать где-либо. Так и есть: из машин вывезли Илья и Волкодав и направились в его сторону. Ну, теперь жди подвоха. Подошли, Илья присвистнул, Волкодав показал всем четыре пальца, мол, обойдется ремонт в четыре сотни. Майрам всем видом показывал им, что ему не до бездельников. Вооружившись инструментом, молча отдирал куски жести. Никто не приступал к расспросам: знают по себе, как это раздражающе действует на пострадавших. Но и не расходились, потому как принцип такой. Выдержки Ильи хватило ровно на пять минут. Наверняка прежде чем открыть рот, он заговорщически моргнул толпе…

— Случилось это ранним утром, — начал он, — на загородной трассе. Майрам воззвал к всевышнему, и на дороге не стало встречных машин. Он выжал из бедняжки «Крошки» все, на что она способна. Несся с ветерочком, позабыв о спидометре, на котором стрелка показывала за сто сорок километров. Теперь уже неважно и неизвестно, что отвлекло внимание Майрама: то ли зевнул он, ибо вчера благодаря стараниям известной всем вам блондиночки не выспался, то ли рессора скрипнула недовольно… Но на миг он отвлекся. А когда вновь посмотрел на трассу, то увидел… Что бы вы думали?

— Ишака? — сострил на свой лад Волкодав.

— Для мышки самый страшный зверь — кошка, а для Волкодава — ишак, — отпарировал Илья и продолжил: — Не догадаетесь. Скажу сам: Майрам на трассе увидел встречную «Волгу», а в ней молодуху… Ну и попытался поцеловать на ходу… Так?

Заставили все-таки Майрама поведать, как это случилось. Его рассказ вызвал смех у таксистов.

— Так и уехал собственник? — изумилась толпа.

— Уехал, — печально понурил взгляд Майрам. — Что ему оставалось делать?

Хохот взорвал бы базу, если бы одна энергия могла мгновенно переходить в другую.

— Ой, баламут ты, Майрам! — вытер заслезившиеся глаза ветеран автопарка Сергей Павлович. — Воспользовался, анекдот есть такой…

— И я слыхал, — поддержал его кто-то…

— Хозяин! — предостерегающе шепнул Виктор. — С каким-то незнакомцем. Сюда направляются…

У каждого сразу нашлись срочные дела, Майрам спиной чувствовал, как к яме приближался начальник АТК, а толпа расползалась. Ему стало не по себе не потому, что он боялся Николая Николаевича, а оттого, что опять он доставил ему огорчения в ответ на его многие добрые дела, а Майрам это не забывает. Избежать разговора с Ник Ником еще никому не удавалось, так лучше поскорее отделаться от этого…

Ник Ник подошел, нагнувшись над развороченным боком машины, тихо спросил:

— Как влип?

Ничего другого не оставалось — приходилось отвечать. Майрам поднял голову и увидел рядом с начальником АТК своего пассажира-очкарика. И как он это успел! Оправдываться уже было невозможно. Майрам горестно посмотрел на Стукова:

— Срок подошел…

Начальник АТК молча ждал дальнейших пояснений.

— В среднем по статистике каждый шофер нашего города попадает в аварию через шесть месяцев и… — он нутром чувствовал, как Ник Ник с каждым словом наливался гневом. Начальник АТК не дал Майраму договорить.

— Я тебе выговор! И премиальных лишу! — закричал он и неожиданно сострил, порадовав друзей-товарищей Майрама. — Считай, что тоже по статистике! — и в завершение заявил очкарику: — Видите? Вот он, ваш избранник! Сегодня машину угробил, — что завтра выкинет?..

— И все-таки, — очкастый незнакомец повернулся к Ник. Нику, — закрепите его за мной.

— Стонать будете, — с сомнением покачал головой начальник АТК.

— Мне нужно знать народ, обычаи, психологический склад горцев, — с жаром воскликнул незнакомец, — ход их мыслей, привычки, юмор, жесты… Я должен знать этот край, родивший моего героя Мурата. Все!

— В вашем деле Майрам не помощник, — опять заявил Ник Ник, — легкомысленный он, порхает по жизни…

— Ничего, он знает свой народ, его обычаи… — возразил очкарик и глянул на Майрама. — Покажешь мне горы, аулы, башни пропасти? Познакомишь со своими друзьями, родственниками, настоящими горцами?.. Сможешь свести меня со столетними стариками? — Позабыв о Майраме, он забегал по боксу, размышляя вслух:

— Я знаю каждый шаг в его жизни, но не знаю, откуда это у него. Как душа его оказалась такой бескомпромиссной? — Он поднял ладонь. — Нет, умом я понимаю, допускаю, что многое заложено в нем от рождения, другое — отцом, дедом, окружающими… Но этого недостаточно! Я сам должен побыть там, где он родился, там, где он провел детство, откуда он двинулся в большую жизнь…

Николай Николаевич слушал его с почтительным вниманием. На лицах других было написано изумление и недоумение. Они и не подозревали, как это все важно, какие сложные вопросы вызывает горская жизнь у пришельца… А что Майрам? О чем думал? Он был поражен резкими жестами мужчины, острым взглядом глаз, излучавших сумасшедшие искорки азарта. Он не ожидал от этого человека такой энергии. Его невзрачный рост, при котором животик-барабан казался еще массивнее, большая голова с пролысинами, заграничные очки никак не соответствовали представлению Майрама о деловом и сильном мужчине. Но он так и пылал неукротимым внутренним огнем, обдавал их своими эмоциями, от него веяло волей и целеустремленностью, он готов был снести все и вся на своем пути, лишь бы добраться до этого Мурата и выведать о нем то, что тот сам о себе не знал…

— …Подышать воздухом его юности, услышать голос старцев, увидеть небо, речку, погладить рукой камень у речки, ощутив его холод, как когда-то он ощущал, тосковать по большому делу… — Без этого я не сумею воплотить их в яркий образ… — сверкающие глаза выдавали в нем человека, в котором есть твердость и умение побеждать.

Он оголял свои мысли и заботы, совершенно не стесняясь укоризненных, недоуменных взглядов людей. Кто же он? О чем он говорил? Какого Мурата упомянул? Говорит об ярком образе? Не писатель ли он?

— Мне нужен человек, который легко сходится с людьми, — обратился к Николаю Николаевичу очкарик. — Такой, как он, — показал он на Майрама.

— Это он умеет: сходиться легко с людьми определенного пола, — усмехнулся начальник АТК — Смотрите, я вас предупредил, — и обратился к Майраму: — Эй, гид-остряк! Чтоб послезавтра машина была на ходу. Будешь на вызовах у товарища Конова, — спохватившись, пояснил: — Савелий Сергеевич, которому ты пытался дать экскурсию, — режиссер. Приехал снимать фильм…

Майрам услышал «фильм, кино» — и что сделал? Возразил? Ничего подобного. Кто не хочет быть близок к кино? Он стоял и молчал. Ник Ник объявил ему:

— С завтрашнего дня считай себя прикрепленным к товарищу Конову… С вечера будешь узнавать, есть ли у диспетчера вызов на утро, и если нет, — будешь работать по городу. — Так? — обратился он к режиссеру.

— Машина нам нужна не каждый день, — согласился очкарик.

Николай Николаевич строго посмотрел на Гагаева:

— И смотри мне, чтоб был полный порядок. Дело не шутейское. Это тебе не цирк! Кино.

Начальник АТК и режиссер поспешили в контору.

— Пойдем, — обратился Илья к Волкодаву, — выручку сдадим.

Майрам остался один. Но ненадолго. Вскоре возле него оказался Илья. Молча примостился на шине, валявшейся на цементном полу. Он не мог сидеть, ничего не делая, и стал подавать Майраму то гайку, то отвертку.

— Тебе бы остепениться, — заявил он после некоторого молчания, — несерьезный ты. Все смешки. А дело наше не для смеха.

Ну, если Илья, сам остряк и баламут заговорил, значит, Майрам и в самом деле дошел до ручки. Значит, надо ему менять пластинку. Майраму и так муторно, а тут еще и Илья поддает газ. Терпелив Илья, не ушел, хотя спина Майрама кричала ему: «Иди, иди, отцам семейств следует побольше отдыхать, заждались тебя дома!» Но друг продолжал теребить его рану:

— Учиться тебе надо.

Привычно прикручивая гайку, Майрам, слегка повернув лицо к надоедливому собеседнику, невинно спросил:

— Зубрить? Для чего? У меня сосед есть. Тремя классами старше был, в школу меня с братом водил. Я домой — двойку, сосед — пятерку. Я — с шишкой, он — чистенький. А сейчас? Я домой — три куска, а он от силы кусок. Я — в костюмчике, что Кирилл сшил на заказ, а он в импортном, позапрошлогоднем? От матери я только и слышал: «Посмотри на Казбека!» А теперь я ей: «Погляди на своего Казбека!» То-то! Десять лет с книжками да тетрадками в школу бегал, потом пять — в институт, в шкафчике дипломчик имеет, а я ему по всем статьям фору дам!

— Все сводишь к материи, — горестно покачал головой Илья.

— Мотор без бензина — железяка и только! — возразил Майрам и уверенно добавил: — Нет, я Казбека обошел!

— Врешь ты, Майрам, — серьезно сказал Илья. — Чего ж тогда братца и сестренку учишь, в люди выводишь?..

…Илья повесил на гвоздь кепку, засучил рукава, спрыгнул в яму, плечом оттиснул Майрама в сторону, оценив зияющую рану, сочувственно подмигнул «Крошке»:

— Утром как новенькая будешь! — и ловко стал откручивать гайку, которую Майрам только что закрутил, тот не стал возражать: Илья знает, что делает…

Машины, выстроившись в ряд, выглядывали из-под навесов. тускло поблескивающими ветровыми стеклами. Будто живые существа, они, наслаждаясь кратким отдыхом, стояли настороже, ожидая внезапной команды, готовые мгновенно сорваться с места и умчаться в тьму. Погасли окна в девятиэтажном доме, нависшем над автобазой. Город притих, теперь ничего не заглушало спокойный, мерный, укачивающий шум Терека, Майрам и Илья все еще корпели над «Крошкой»… Под утро у проходной мелькнула тень. Выглянувший из будки сторож махнул рукой в их сторону. Бесшумно ступая, тень медленно пересекла двор, приблизилась к боксу. Черный платок и длинное серое платье. Мать! Сработала-таки родительская интуиция! Подняла с теплой постели, погнала пешком через весь город. Она знала, что Майрам не любит ее визитов, но пересилить себя не могла. Направленные на яму фары машины Ильи слепят, не позволяют разглядеть мать, а ей все видно.

— Как погнул, а? — возмутился уставший Илья и отрывисто приказал: — Поддержи здесь.

Майрам присел на корточки. Теперь увидел мать. Она прижалась щекой к холодному косяку двери, и губьп ее беззвучно шевелились. Беззвучно, но Майрам-то ее слышал! Он знал, что юна шептала, что говорят в таких случаях все матери. И не важно, на каком языке они произносят, это всегда звучит одинаково:

— Живой, сынок…

Ну, чего ты, мать, мучаешь себя? Зачем пришла? У меня такой закон: попал в аварию, корпи до тех пор, пока не залатаешь все и машина не будет на ходу. Хочу поскорее избавиться от свидетельств своего позора. А ты, мать, иди домой и не волнуйся. Если бы ты знала, как тяжко бывает видеть сгорбленную, слабенькую фигуру матери, которую беспокойство тебе подняло с постели и погнало в путь, ты бы постаралась н. показываться мне. Иди-иди, мать, не заставляй мои глаза наполняться слезами. Мне еще работать надо, а ты вызываешь в груди щемящее чувство вины перед матерью, которое всегда появляется, даже если ты не чувствуешь за собой никакой вины. Так уж устроен человек: какую бы славу ни принес он р. дине, каких бы успехов ни добился, кем бы ни стал, а перед матерью он всегда чувствует долг, ибо всегда видит в ее глазах тоску и боязнь за себя.

Иди спать, мать. Знаю, что рано утром ты будешь у Николая Николаевича, и не остановить тебя, даже если караулить у дверей дома. Ты пойдешь к нему, и никакие увещевания Светы, убеждающей тебя, что начальнику не до посетителей, чтоу него идет важное совещание и прерывать его нельзя, потому что конец квартала, а плана нет, — ты будешь слушать, будешь ей охотно кивать в знак согласия, но незаметно для нее окажешься у двери в кабинет и откроешь ее, массивную, и войдешь к начальнику в самый разгар обсуждения неотложной проблемы, и прервешь выступающего без всякого стеснения, потому что тебя сюда привел закон материнского сердца, но Николай Николаевич не захочет принимать это обстоятельство за вескую причину и, отругав чуть ли не заплакавшую от обиды Свету, попытается выдворить тебя за дверь, а ты с ходу начнешь доказывать им, какой хороший у тебя сын, как он кормит всю семью, как старается, чтобы в отсутствие отца никто ни в чем не нуждался, даже бросил учебу, а на это сейчас не каждый решится… И ты откажешься покинуть с таким трудом завоеванные позиции, и будешь говорить, доказывать, просить, умолять… И остановить тебя никому не удастся, и тебя будут слушать с легким раздражением, но выгонять не станут, потому как ты посетитель и к тому же горянка, а вековые обычаи нарушать нельзя, если не желаешь прославиться навеки и опозорить всю свою фамилию… Николай Николаевич будет поглядывать на тебя исподлобья, дожидаясь, когда ты выговоришься, чтоб заявить: «Приказ издан, и ничего уж сделать нельзя». И ты начнешь опять все сначала, опять напомнишь о семье, у которой внезапно не стало кормильца, опять начнешь меня покрывать материнской позолотой, вспоминать все мои добродетели. А когда Николай Николаевич затрясет отрицательно шевелюрой, ты станешь настойчиво допытываться у присутствующих, разве Майрам не работящий. «Хороший он», — будешь твердить ты, а Ник Ник, доведенный до бешенства твоим напором, провозгласит: «Хороший?! А мне не нужны хорошие! Пусть и у других работают такие хорошие! Мне не надо!» И тогда ты умолкаешь. Ты попросишь, чтоб кто-нибудь из участников совещания уступил тебе, пожилой горянке, стул, поставишь его посреди кабинета, прямо напротив начальника, и усядешься плотно и надолго…

Иди, мать, домой, иди. На сей раз ничего этого не надо. Повезло мне, благодаря моему пассажиру-очкарику. Иди, отдыхай, не то в следующий раз не Ник Ник не выдержит, а твое сердце. А это для всех нас будет ужасно. Иди отдыхать, мать, и не плачь, не расстраивай ни себя, ни меня… Не один я такой у тебя. Скажи, какой сын оправдывает надежды матери? Какой не заставляет ее страдать? Из-за кого не рыдало сердце матери, не сжималось от боли, огорчения и обиды? Ты знаешь таких? Я не знаю. Так уж устроены ваши сердца, матери, что они всегда болят за сыновей, переживают за них даже тогда, огда они этого не заслуживают… Иди, мать, домой…

* * *

…Через два дня Савелий Сергеевич скомандовал Майраму: — Кисловодск! — и пояснил: — Будем сватать актера на роль Мурата.

…Шел одиннадцатый час утра, когда они прибыли в санаторий, а Вадима Сабурова — именно этого известного актера хотел видеть Савелий Сергеевич в роли Мурата — застали спящим. Конов ворвался к нему шумно, растормошил его, стащил с кровати, вытолкал бедняжку в ванную, заставил принять холодный душ, усадил его, полуголого, босого, на стул посреди комнаты и беркутом закружил над ним. Майрам смотрел на это удивительно знакомое лицо, искаженное сном и натиском невесть откуда свалившегося на него режиссера, артист вздрагивал от каждой громкой фразы, и Майрам не мог примириться с мыслью, что этот ошарашенный сонный человек играл такие героические роли, в которых что ни эпизод, то невероятная отчаянная смелость и отвага… Ему казалось, что он может месяцы прожить без сна и еды… А он сидел перед ними полуголый и вздрагивал, и жалобно умолял оттащить от него этого злодея-режиссера, который не дает ему выспаться, который обрушивает на него какие-то странные фразы… Иногда они доходили до его сознания, и он тогда поглядывал на Майрама, свидетеля «сватовства», с подозрением, что его разыгрывают… И на это были у него основания, ибо Конов обрушил на него ошеломляющую информацию…

— Пойми, — внушал ему Савелий Сергеевич, — я предлагаю тебе не просто исполнить очередную роль в очередном фильме. Я хочу, чтобы ты прожил на экране целую жизнь. Жизнь чело века необычной судьбы. Необычной! Учти, это будет нелегко, несмотря на твой могучий и уже признанный талант и колос сальный опыт. Чтобы четче представить себе мышление будущего героя, его мечты, тебе придется забыть все, что ты познал за долгие годы учебы в школе, в вузе… Раньше ты все это мобилизовывал, чтоб успешно справиться с образом. А теперь дол жен забыть. Начисто забыть. Быть тебе абсолютно неграмотным, но… знать русский, английский, немецкий. Это помимо осетинского. Быть тебе наивным до предела и в то же время необычайно мудрым. Резким до грубости — и мягким до сентиментальности. Порывистым — и терпеливым. Жестким — и плачущим из-за невесты…

В этом месте речи режиссера, пожалуй, впервые появилась у Вадима заинтересованность. Так, самая малость…

— Тебе часто будут тыкать в лицо оскорбительную кличку «дикий», — режиссер поднял палец, предупредил, — не без основания! Но в то же время ты будешь застенчивым до смешного. Робеть тебе ужасной робостью — до конфуза! — перед женщинами!

Вадим хмыкнул. Он усмехнулся своей тайной мысли, но Конов уловил ее.

— Конечно, при твоих поклонницах сложно, но эту робость я тебе внушу, хотя бы тем, что ты хлюпик по сравнению с ним! — показал режиссер на Майрама.

Вадим не оскорбился. Наоборот, он весело подморгнул таксисту и опять уставился в лицо режиссеру.

— Ты пройдешь полмира, слышишь? Пройдешь в буквальном смысле этого слова. Тебя будут обманывать. Тебя будут оскорблять. В тебя будут стрелять. Но ты не потеряешь обостренного чувства справедливости, которым одарили тебя привода и отец. Свою экранную жизнь ты начнешь с того, что попытаешься устроить свою судьбу, а примешь на себя заботы всего человечества и станешь переделывать весь мир! Вадим, скептически улыбнувшись, попытался вставить слово, но Конов ладонью прикрыл ему рот:

— Погоди!.. Ну, и чтоб окончательно доконать тебя, мой Вадимчик, — навис над актером Савелий Сергеевич, — сообщу тебе вот еще что: твой герой, будучи совершенно неграмотным, не зная элементарных основ философии и политэкономии, ста нет наркомом республики и членом ВЦИКа!

И у актера есть предел терпения, хотя, как Майрам вскоре понял, эта профессия приучает ко многому, в частности, ничему не удивляться и верить, верить, верить всему и всем: режиссерам, авторам, критикам, зрителям, ситуациям, характерам… Вадим не сталь дольше слушать. Он отчаянно замотал головой, стряхивая остатки сна, и растерянно воскликнул: — Ну и фантазия! Да могло ли быть такое? Да жил ли такой человек?!

Этого, видимо, и ждал Савелий Сергеевич. Горячий, нетерпеливый, он тут вдруг совсем медленно направился к столу, торжественно взял портфель, поглядывая на актера многозначительно, открыл замок и вывалил на колени Вадима ворох бумаг. Рука режиссера извлекла фотографию. Савелий Сергеевич долго не отрывал от нее взгляда, испытывая терпение Вадима, и только тогда, когда актер стал вытягивать шею, чтоб разглядеть фотографию, он сунул ему под нос ее, торжественно провозгласил:

— Вот он! Знакомься! И учти: захочешь получше узнать о нем, — придется тебе исколесить Маньчжурию, Японию, Мексику, Аляску, США…

Майрам вздрогнул — он узнал эту фотографию. Перед ним был Мурат Гагаев. Во всех книгах, журналах, газетах, когда Давался рассказ о брате деда, непременно помещали именно эту фотографию. С нее пытливо поглядывал старик-горец в черкеске, мохнатой шапке, с огромным кинжалом на поясе. Пышные усы. Сухонькие, старчески узловатые руки покойно лежат на эфесе шашки, щедро отделанной серебром. Черкеска с блестящими газырями, тонкий осетинский пояс.

— Вы делаете фильм о нем? — вырвалось у Майрама.

— Да. Ты его знаешь? — спохватился Конов.

— Конечно, — усмехнулся Майрам. — Это же родной брат моего деда…

— Ты… Ты знаешь его?! Беседовал с ним?!

— Нет, — поежился Майрам. — Мне было два года, когда он умер. Но я сведу вас с его отцом…

— С отцом?.. Обязательно! Ты непременно сведешь меня со всеми, кто его знал, — сказал Савелий Сергеевич и присел к Вадиму на кончик стула. Перебирая фотографии и документы, неожиданно спокойно стал рассказывать: — Его скитаний по-миру хватило бы с гаком на любую другую биографию, украсили бы и нашу с тобой узором необыкновенности и романтическим дымком. Нарочно не придумаешь, так насыщена жизнь Мурата напряженными событиями, неожиданными поворотами, яркими фактами… Когда я впервые услышал рассказ о нем, то воспринял его как нечто неправдоподобное, созданное воображением чрезмерно одаренного фантазера… Вот так и ты. И у меня не раз возникало такое ощущение, пока читал сценарий. А что это не легенды, не вымысел, не плод воображения, а факты действительности, убеждает множество очевидцев его мужества и архивные документы…

Вадим смотрел на фотографию, читал документы, слушал режиссера, и вдруг весь его вид стал совершенно другим. Сна как не бывало. Он забыл, что сидит перед ними в маечке и трусиках. Он впитывал в себя черты и события жизни Мурата. И хотя он видел документы, воспоминания очевидцев, все в биографии человека, которая должна стать и его биографией, было так невероятно, что губы актера непроизвольно шептали:

— Не может быть… Не может быть…

— Именно этого и я боюсь, — неверия в факты, — стал рассуждать вслух Савелий Сергеевич. — И другие могут так заявить: не верю, не может быть… Вот я и думаю, не вывалить ли мне для пущей убедительности весь этот огромный архив перед, зрителем? Эти документы смогут без труда доказать скептикам правдивость жизнеописания Мурата. Но выдержат ли специфика, законы экрана такого грубого вмешательства? Не станут ли эти документы выпирать, хороня под собой героев, живую ткань фильма? Эти бумажки говорят только о фактах, оставляя душевные движения людей за бортом. А фильм не может жить только фактами. Ему подавай внутренние рычаги, воздействующие на поступки героев. Не станет ли сухой, корявый, суровый приказ да объемное воспоминание горбатить все произведение? Еще никогда, даже самому лучшему портному не удавалось сшить такой костюм, что скрыл бы горб заказчика.

— Это уж точно, — не отрываясь от бумаг, произнес Вадим… — Нет, я не стану втаскивать за уши на экран архивную желтизну бумаг, — продолжал убеждать самого себя Конов. — А тех зрителей, что не поверят мне на слово, отошлю к архивам и музеям, где они получат толстые пыльные папки с листами, загроможденными подписями да озерками черных печатей… Обидно, обидно, обидно… — Что обидно? — поднял голову Сабуров.

— Обидно, что у кино свои законы, нежели у жизни, — стал горячиться режиссер. — Почему я сомневаюсь, что прожитая в действительности, интереснейшая жизнь на экране может показаться неправдоподобной? И это может случиться, как не раз бывало, когда пытались досконально перенести на это проклятое белое полотно факты жизни, — и только факты, без нашей с тобой фантазии, товарищ актер! Я знаю десятки таких примеров. Но я верю в себя, в тебя, в кино! Верю! Мы обязаны так показать этого настоящего человека, чтоб он стал близок всем зрителям. И даже критикам! Я верю в тебя, старик!

— Спасибо, — серьезно сказал Вадим, — и я верю в себя. Я чувствую, как это надо делать…

— Я знал, что от такого материала Сабуров не откажется, — растроганно заявил Конов и доверительно сообщил ему: — Еще одно меня смущает — начало. Сценаристу не удалось найти эпизод, который сразу же давал бы заявку на весь фильм. С чего начать? С какого события? Как кратко поведать о том периоде жизни Мурата, который стал логическим завершением долгого поиска горцем справедливости? Описывать день за днем, месяц за месяцем, год за годом события, потрясавшие мир, страну, Кавказ и… нашего героя? Такое исследование выльется в многосерийную эпопею. Что же делать? Какие эпизоды выбрать из этого огромного хаотического архивного клада? — он побегал по номеру и остановился перед актером. — Послушай, Вадим, а что если начать фильм с конца? С того времени, когда Мурат стал наркомом и принимал посетителей. просящих о пенсии? — Парадно, — возразил Вадим.

— Чепуха! — закричал Конов и опять загорячился, заговорил азартно, непрестанно кружа по номеру гостиницы.

Савелий Сергеевич рассказывал, показывал в лицах, вскидывал руки, гримасничал, удивлялся, огорчался, радовался, сникал и опять тянулся за возникавшей надеждой. И странное дело, он их вовлек в эту игру. Майрам поймал себя на том, что тоже морщит лоб, когда старик уныло размышляет, как ему быть, что сказать наркому, который пытается доказать, что он не заслуживает пенсии, потому что… И с этой минуты Майрам становился то Муратом, то посетителем, то секретаршей, то спецом… Он видел все, что происходило в тесной приемной и в кабинете наркома… Видел так, как будто сам присутствовал там…

Вадим задумчиво поглядел на них, серьезно спросил:

— А может, и в самом деле с эпизода приема Муратом посетителей начать? Я смог бы кое-что предложить…

— Значит, согласен пожить муратовской жизнью? — обрадовался Конов.

— Я не читал сценарий, — пожал плечами Вадим…

Глава третья

Дождевые капли, еще с вечера заладившие свою нудную музыку, забарабанили по стеклам окна, по крыше, откуда вода стекала по желобам в подставленное матерью корыто. Она ни за что не упустит случая заиметь дождевую воду, без которой, как известно, стирка не стирка. Теперь понятно, почему так-медленно рассветает. Теперь и спешить некуда. Сомкнув веки и отчаянно засопев, призвав на помощь богов и чертей, Майрам попытался силком опрокинуться в небытие. Но шум дождя не заглушила и ладонь руки, прижатая к уху. Сон не шел. Веки сами собой разомкнулись. Майрам обвел медленным взглядом кровать, стол, покрытый цветастой скатертью — слабость матери, два стареньких стула, вешалку с плащом, небрежно брошенные на спинку стула брюки, свитер, клетчатую рубашку, носки, примостившиеся возле кровати ботинки, один из которых улегся на бок… Ему видна только половина комнаты, потому что он спал на животе, обняв смятую подушку, выставив из-под свесившегося с кровати одеяла ступни ног. В этой позе видения слаще. Он все еще верил, что сон смилостивится, отобьет его у этого нудного дождя…

За дверью раздался раздраженный голос:

— Не встал?

Это Сослан. Значит, прибыл из колхоза. И видать, не в духе…

— Куда там!

Это звучит весело и чересчур звонко. Тамуська! — Тише!.. — подает едва слышный голосок мать. — Отсыпается. Нелегко каждое утро в пять вставать.

Промах! Не следовало говорить. Неужели не видит, что на брата опять нашло.

— Ну и что? — голос его стал резким, нетерпеливым. — Попробовал бы ты! — Наивная простота эта Тамуська? Теперь не избежать столкновения. Вот уж и взорвался Сослан:

— И попробую!

И понесло его. Ох, как не хочется покидать теплую постель? Майрам взывал к чуду.

— Разбудишь! — голос у матери стал испуганным.

Каждый раз, когда Майрам видит ее заботу о себе, ему становится больно. Человек может проявить настоящую заботу, и ты будешь ему благодарен. Но вот как делают матери: заботятся, не показывая этого, — никому так не удастся. Но и сыновья не остаются в долгу: тоже стараются не показывать, что замечают заботу. Спешат посуровее сдвинуть брови да отстраниться от ласк. Вот и Майрам вместо того, чтобы подхватить мать на руки, закружить по комнате, обнять да слово теплое сказать, — вместо всего того, что она на день по сто раз заслуживает, — он приподнял с подушки голову и капризно закричал:

— А потише нельзя?

Дверь резко распахнулась, и в комнату вбежал Сослан. Он всего на год старше Майрама, но что поделаешь? Старшему в осетинской семье по праву положено кричать и давать наставления и взбучку младшим. И Майрам терпеливо сносил его толчки в спину. — Очнись! — приказал он. — Разговор есть.

Знает Майрам этот разговор. Тысячу раз слышал. Он лежал не шелохнувшись.

— Я бросаю институт, — закричал ему в ухо брат, — хватит? Надоело!

И Майраму надоели такие сцены. Но он терпел их: старший брат есть старший брат.

— Выучился! — провозгласил Сослан и отбежал к окну, нервно забарабанил пальцами по стеклу.

Пропало воскресенье. И в свой выходной Майрам отдыхает только до тех пор, пока не подымется с постели. А покинув кровать, не различаешь, что будни, что воскресенье: крутишься с утра до ночи по одной и той же траектории, и конца и края нет заботам, набежавшим за неделю… Делать нечего: придется кончать с вылеживанием. Майрам покосился на дверь. Оттуда на него смотрели две головки и обе длинноносые, правда, одна посветлевшая с годами — матери, а вторая жгуче-черная — Тамуськина. Он моргнул им. Мать горестно вздохнула, а сестренка без зазрения совести улыбнулась да так задорно, что Майрам весело опустил ноги на пол. Руки привычно зашарили по карманам брюк, свесившихся со спинки стула. В напряженной тишине чиркнула спичка. Майрам глубоко затянулся сигаретой.

Сослан на миг обернулся к нему:

— Я не хочу быть на иждивении младшего брата, — и опять его спина глухо укоряла, брата.

Но в чем он провинился? Почему Сослан упорно не хотел понять, что другого пути у них не было? Впрочем, он наверняка понимает это, но злится, потому что горд и хотел бы сам решить сложные проблемы семьи.

— Чья голова лучше варит: моя или его? — спросил Майрам у Тамуськи.

— Сослана! — охотно вступила в уже не раз игранную роль сестренка.

— А-а! — гневно махнул рукой рассердившийся не на шутку брат. — Я серьезно!

— И я серьезно! — не выдержав положенной роли, закричал Майрам.

— Тише! — потребовала мать. — Соседей всполошили. Бывают минуты, когда не замечаешь крепости сигареты. Не всегда табачный дым снимает напряжение нервов. Кровать под Майрамом тяжко заскрипела, когда он поднялся. Крупные босые загорелые ноги бесшумно ступали по дощатому полу. В одном месте половица горько застонала. «Надо бы укрепить», — невольно подумал Майрам. Сослан вздрогнул, когда рука младшего брата легла ему на плечо. Майрам поймал взгляд матери, которая явно любовалась ими. И честно говоря, есть чем любоваться. Оба крупные, статные, чернобровые. Только Майрам пошире в плечах.

— Чудик ты, — мягко сказал он Сослану, — ты в девятом был, а я уже разок тормознул.

— Кто-то из вас должен был идти работать, — тихо поддержала младшего мать. — Мне с моим здоровьем было не прокормить вас.

— Не кто-то, а я, — возразил Майрам матери… Ей нельзя работать. Ее бронхиальная астма давала знать себе каждую неделю. Знай они причину, отчего наступает приступ, оберегали бы мать. Но у астмы могут быть самые неожиданные поводы, даже запах розы, вид определенного предмета, оттенок цвета неба… Когда их отца, Измаила, арестовали, мать пошла работать на швейную фабрику, но в первый же день ее привезла «скорая». Сыновьям стало ясно, что ей нельзя Докидать дома и выбираться в места, где приволье для разного рода запахов и цветов. Они и в дом-то любую вещь приносили с опаской, не вызовет ли она приступ. Нет, у них не было другого пути, кроме того, что избрал Майрам.

— Ты через год диплом отхватишь, а попал бы я в институт или нет, трудно сказать, но вылететь из него — я вылетел бы как пить дать! — деланно засмеялся Майрам.

— И тогда ты эти слова употребил, ими уговорил меня, — глухо сказал брат, — но я жалею, что согласился! Разве тебе не надо учиться?

Тут уж Майрам начал кипятиться. Нельзя наступать на больную мозоль. Брат лез на красный свет. Этого Майрам ему не мог простить.

— Я люблю свою работу, — рассердился Майрам. — И на кой мне твой институт! Тем, что с дипломами, я фору дам по любой части! И по этой тоже! — потер он большим и указательным пальцами, точно пошелестел денежными купюрами.

— Мы все ждем твоего диплома, Сослан, — рассудительно сказала мать. — Начнешь работать, и Майраму не поздно будет учиться.

Майрам смолчал. Пусть успокаивают себя. А там видно будет. Женится Сослан на Лене, появятся дети, пойдут новые заботы, глядишь и оставят Майрама в покое. Далась им эта учеба! Никак не желают понять, что сегодняшняя жизнь еще благосклонна к тем, у кого незаконченное среднее. Пугают, что будет плохо бездипломникам. Но это же — в будущем! А пока жить можно. И на заработки нельзя жаловаться: как-нибудь и семью обеспечивает и на гулянье остается…

— Тяжко мне, — повернулся к ним Сослан, и в его глазах сквозила тоска — безмерная, сжигающая его на медленном огне.

Чтоб скрыть свою растроганность, Майрам засмеялся, с шутливой деловитостью спросил у Тамуськи: — Где лучшее лекарство Сослана от тоски? — На улице Затеречной! — радостно сообщила сестренка адрес общежития, где проживала Лена, и бросилась на шею Сослану, горячо зашептала ему на ухо: — Возьмешь меня с собой?

Эти длинноногие малолетки чутко улавливают момент, когда надо пустить в ход свои рано пробудившиеся уловки нежности. Сослан побагровел…

— И что он в ней нашел, мать? — стал Майрам подтрунивать над ним. — От земли не видать. Не ходит — ползет, очкастыми фарами обжигает. Ну, «Запорожец» первого выпуска. А сын твой рядом с ней, как новенькая «Волга»! И еще ее родители не желают отдавать дочь за Сослана?! Или передумали?

Мать сделала младшему сыну предостерегающий жест, но поздно…

— Передумают, — отрезал Сослан. — Куда им деваться?

— Что ты понимаешь в красоте девушки? — заступилась мать за невесту. — Уважительная она, добрая.

— А я что, хуже приведу? — задиристо спросил Майрам и попросил брата: — Скорее, Сослан, скорее дай мне дорогу… А то я уже устал гулять холостяком…

— Это ты-то жениться собрался? — мать всплеснула руками. — Тебя в спину начнут толкать — не женишься…

— Погоди, мать, — попросил Майрам, — у нас другой разговор будет, — он взял Сослана за плечи, повернул его лицом к себе. — У тебя неприятности, не отрицай — просматривается на твоем экране.

— А-а, я в колхозе человек временный. Практикант.

— Если временный, чего ж к душе так близко принимаешь?

— Переживаю, потому что деловое предложение сделал, можно сказать: на блюдечке колхозу миллион преподнес, а не желают брать.

— Вместе с блюдечком тебе назад и предложение возвратили? — уточнил Майрам и стал его успокаивать: — Бывает. И у нас возвращают. Так ты иди напрямик к Казбеку Датаеву.

— Да это же он и не желает допетрить, что к чему! — в сердцах воскликнул брат.

— Сам же твердил — толковый он, деловой, — напомнил Майрам, — в героях ходит.

— Выжимать план он умеет, а вот… близорук! Нового боится. Проверенной стежкой идет, — возразил Сослан… — Затеяли коровник строить, начали копать фундамент рядом со старым. Спрашиваю: почему там: Отвечают: чтоб не разбрасываться, удобно работникам фермы, дояркам. Спрашиваю: а для старого кто место выбрал? Оно, что, лучше? Учтены все факторы? Или какой-то болван лет тридцать назад пристукнул левой ногой по бугру: «Строить здесь!» — и теперь на многие века мы должны быть прикованы к нему?! Молчат. Скажи Датаеву: ради общего дела иди на смерть — не станет медлить! А тут испугался…

— Чего? — удивился Майрам. Сослан нехотя признался:

— Я им предложил строить коровник на территории соседнего колхоза…

— Да что ты?! — присвистнул брат от неожиданности. — Мать, ты что-нибудь понимаешь? Это же все равно что… — его взгляд остановился на холодильнике, из которого мать вытаскивала масло. — Это все равно, что перетащить холодильник из своего дома в квартиру соседа!

Сослан стрельнул в брата злым взглядом:

— Вот и ты раб привычного! А представь себе, что мы с тобой соседи. Оба имеем по корове, оба ежедневно доим каждый свою, оба сбиваем масло, делаем сыр, оба пасем — каждый свою корову. Оба на зиму запасаем сено. Оба построили сараи — каждый для своей коровы… И вдруг я предлагаю тебе: дай мне свою корову. Я стану ее пасти, доить, буду сбивать масло, делать сыр… Всем этим и тебя и себя снабжу. И доходы — поровну поделим. Согласишься ты?

— Ты в роли чудака? — спросил Майрам. — Или у тебя есть выгода?

— Конечно, есть выгода.

— Которая оборачивается невыгодой Датаеву? — допытывался Майрам.

— То-то и обидно, что нет невыгоды! Нет! — убежденно заявил Сослан. — Датаев прекрасно понимает пользу от такого сотрудничества: у соседей и стадо породистое, и приемное отделение есть, и сепараторы первоклассные, и дойка механизирована, и место изумительное — вокруг пастбища, и заасфальтированная трасса — прямиком из фермы ведет в город. Сена не хватает, — так вдоволь у Датаева. Я подсчитал: объедини два колхоза свои усилия — себестоимость молока вдвое ниже будет. Это в первый год, а с ростом стада еще ниже станет. Сообща легче будет и травяной комбайн приобрести, и загруженность его повысится. И еще немаловажный факт: ты освобождаешься от коровьих забот, сможешь силы перебросить на другое дело… Со всех сторон — выгода! А загвоздка одна: как строить коровник на свои деньги, но на чужой земле?! И смотрят на меня как на лазутчика соседей! — Сослан в негодовании развел руками.

— Послушай, Сослан, и чего ты все так близко к сердцу принимаешь? — покачал головой Майрам. — У тебя есть девушка, не ахти какая, но все же носит юбку…

Мать подтолкнула Сослана к двери, сурово проворчала:

— Иди, сынок, а то этот баламут надолго зарядил. Как эти дожди…

Майрам сдернул с вешалки плащ, бросил вслед брату:

— Захвати, а не то явишься к ней с насморком!

Сослан ушел. На немой вопрос сына мать хмуро пояснила:

— От отца письмо пришло.

— Сослан читал?

— Сам вытащил из ящика, — вмешалась в разговор Тамуська.

— Опять о нем ни слова? — глухо спросил Майрам, хотя ему и так все стало ясно. Он натянул брюки, поискал тапочки под кроватью.

— И тебя вспомнил, и Тамуську, и даже меня… — мать горестно вздохнула. — А о нем… ни слова… Точно нет его на свете. И не было…

— Но почему так? — искренне вырвалось у него.

— Возвратится — спросишь, — опять ушла от объяснения она. — Ты имеешь право, потому что из-за него все в твоей жизни скомкано…

И тут ему отказали тормоза:

— Черти что! И долго еще меня жалеть будут?! Почему вам кажется, что судьба меня обделила? Не хочу я учиться. И так проживу.

— Криком меня не обманешь, сынок, — прервала его мать. — В твоих словах слышу упрек отцу. Заслужил он. Но ты… не тронь его!

Опять мать все повернула по-своему. Если уж начистоту, то в первый год переживал Майрам из-за школы, а теперь ничего страшного не видит в том, что не учится. Даже может сказать — доволен. Ни себя, ни отца, ни брата не упрекает. Все у него в порядке. И девушки не обходят. Даже дамы с уважением относятся. Он вдруг вспомнил свою «старушенцию», Валю, как возил ее на дачу, ее изумленное лицо, страстные руки…

— Не улыбайся! — больно толкнула его в бок мать. — Говорю, что не смей укорять его — он отец тебе. И жизнь тебе дал. А то, что он заслужил, я ему сама говорю. Каждый день! Знал бы он, давно сердце разорвалось бы!

Мамаша разволновалась. Теперь предстояло ждать, пока она выговорится. Прервать — означало на неделю согнать с ее лица улыбку, а по ночам слышать тяжкие вздохи и скрытый плач.

— Многие меня осуждают, что замуж за него пошла, — про должала изливать свою душу мать. — Не внушал он доверия ни моим родным, ни подругам. Запутанная жизнь у него была, все свою долю искал: то в Среднюю Азию махнет, то в Сибирь, то в Ленинград соберется… Но и у меня особого выбора не было. В восемнадцать лет сиротой осталась. Мать умерла, погиб отец — что было делать? Жить хотелось, о счастье мечталось. И как Измаил посватал, на лицо не смотрела, в душу не заглядывала, в прошлое не всматривалась. Пошла. И как вы появились, всерьез замечталась. Да черная судьба подкараулила. Кто мог предположить, что он на такое пойдет? Думала премии — вышло, у государства крал. А во всем твой одноногий дед виноват. Жадный Урузмаг, и сыну передал эту страсть. И нечего на меня так смотреть: один из вас должен был пойти работать. Ты пошел. Я не возражала, хоть ты и не старший. Потому что глупостей много творил, дружков странных имел… Да и сейчас смотрю на тебя: что ни шаг — будто кто в спину толкает.

— Брось, мать, — Майраму стало не по себе от ее тихого голоса. — Живу как живется. И не хуже других.

— Не так живешь, совсем не так. Не девушки у тебя — женщины. Замужние! — ее голос зазвучал трагически. — Не думаешь ни о чем. А муж узнает?! — она характерным для горянок жестом ударила обеими руками по своим бедрам, застонала. — Ай-ай-ай-ай, что будет?!

— Мама, о чем ты говоришь? При ней! — он кивнул на Тамуську.

И тут Тамуська тоже взялась за брата.

— Я все понимаю, а вот ты не понимаешь! Ничего!

Майрам заткнул уши, рванулся к двери. Уже закрывшись в ванной, слышал, как мать жаловалась дочери:

— И пристыдить не могу, потому что совести у него нет.

Надо Сослану сказать, пусть с собой берет. Познакомит с хорошим человеком. Девушку бы ему, да такую, чтоб характер был. Крепкий! Пусть Сослан найдет ему такую. Брат все-таки… А он, Майрам, что, возражает? Кто слышал его протесты?

Говори, мать, сыну, пусть он меня познакомит с ученой девушкой. Да не с какой-нибудь кривобокой, а с царевной-красавицей. Чтоб под стать мне была. И пусть не ленится, поищет получше среди своих сокурсниц. Брат я ему или не брат?! А раз брат, — старайся, ищи! Внимательно погляди там, в институтских аудиториях. А до тех пор, пока не отыщется мне под стать, — не упрекайте меня за моих «старушенций»… Майрам долго плескался под душем, потому что время требуется, пока мать остынет. Это на вид она такая тщедушная и тихая. На язык она востра и может так подцепить, что на всю жизнь запомнишь.

Дождь припустил, погнал целые реки по асфальту. Просвета на сегодня не было видно. Майрам поплелся на кухню, где мать уже давно накрыла на стол.

— Второй раз разогреваю, — проворчала она, так, самую малость. — Для тебя старалась. Олибах, кажется, получился…

Майрам подтянул к себе поближе огромную тарелку с пирогом, зная, что через несколько минут от него ничего не останется…

…Скучно в дождливую погоду. Куда деваться от безделья?

К друзьям бы! Но Майрам твердо дал себе слово сегодня никуда не уходить из дому. И терпеливо выдерживал характер… Мать вязала свитер Тамуське. Стараясь не мешать склонившейся над учебником девчушке, она приложила к ее спине вязку, прикидывая, не мала ли будет, взглядом спросила сына, мол, хороша? Майраму не совсем ясно, но он бодро кивнул головой. Матери спокойней, когда он дома. За Сослана она не тревожилась, а Майрам приносил массу забот. Но когда дома Майрам, непривычно и ему, и им. Беспокоятся за меня, — подумал Майрам, — а надо бы за Сослана, потому что в жизни часто встречаются такие типы, которым надо уметь дать отпор, и лезут они нагло именно к тихоням вроде моего брата, которые сами не заденут, никому плохого слова не скажут. Ко мне они не полезут, потому что тотчас же первыми получат. И подымутся только для того, чтоб дать стрекача. Так что, мать, тебе больше о нем следует беспокоиться. А обо мне другая тревога должна быть — как бы я сам кого не обидел… Бывало со мной такое. Потом сам жалел…

Глава четвертая

Савелий Сергеевич пристально посмотрел на Майрама.

— Ну, а на сегодня у меня такая задумка: познакомиться с отцом Л1урата! Свозишь?

— Поехали, — Гагаев направился к «Крошке».

— А ничего, что мы нагрянем к нему без предупреждения? — засомневался Степа…

Майрам недоуменно дернул плечом, мол, о чем говорит кинооператор…

…Давно Дзамболат не покидал аула. И не потому, что в свои сто двадцать лет ему было тяжело переносить дорогу, которая хоть и не широка, но ровна, а начиная с Унала сплошь заасфальтирована. И Дзамболат был на редкость крепок, стеснялся этого и нарочито кряхтел и охал, поглядывая на людей исподлобья. Судя по всему, он не устал еще жить. Охотно отзываясь на просьбы аульчан поприсутствовать на свадьбе или кувде, он уверенно садился во главе стола и вел его строго и красиво, как это полагается тамаде, не путая порядок тостов и не нарушая сложного горского этикета. Каждое утро Дзамболат стремился на солнышко. Сядет на низенький табурет посреди двора или на нихасе, выбрав непременно такое место, чтоб крона деревьев не заслоняла солнце, и до вечера греет свои кости — так он это называл. Иногда он снимал мохнатую шапку, и тогда лысина во весь череп тускло сверкала, но чаще сидел, напялив шапку по самые брови.

Все знали, как любопытен Дзамболат, и удивлялись, что последние годы он редко покидал Хохкау. Причина выяснилась, сам как-то признался, что всякий раз, когда н попадал во Владикавказ, ему казалось, будто он видит этот город впервые; его улицы, площади, да и жители стали неузнаваемыми, чужими, и трудно было свыкнуться с мыслью: исчезло то, что когда-то казалось вечным и незыблемым, и хотя он видел, город становится краше и чище, не мог простить ему этого предательства. Горы, поля, реки остались прежними. И знакомые еще с детства деревья на тех же углах, улицах и площадях шелестели листьями, цвели и плодоносили. По ним Дзамболат порой и узнавал места, где в разное время бывал, наведываясь к своим сыновьям Мурату и Урузмагу.

Город совершил измену по отношению к Дзамболату, хотя он крепко хранил в памяти его черты. Время постаралось стереть, уничтожить приметы старого Владикавказа. Дзамболат жаловался, что после посещения города у него бывает такое ощущение, будто он потерял нечто ценное, весьма необходимое ему. Годы начинали давить на плечи пуще прежнего, усиливалось чувство одиночества. Так и с ним было в тот зимний день, такой яркий от солнца, которое только в горах умеет блестеть до ослепления, — когда получили похоронную с фронта на любимого им внука Дебола.

Нет, не по нутру Дзамболату были поездки в этот знакомый и одновременно незнакомый город. Была и другая причина редких отлучек старца из аула, о которой он предпочитал умалчивать. И не потому, что стыдился своих мыслей, а был убежден, что молодым не понять его опасений. Дзамболат выдумывал разные отговорки, но Майрам знал, что страшит его. Не забыть ему, как уставился старец на цинковый гроб, в котором доставили издалека на родину останки генерала. Гроб Дзамболат видел, а земляка нет: что рассмотришь в глазок, оставленный для последнего взгляда на покойника? И что оттуда видно? Кусочек неба? А Дзамболату по пути на кладбище хотелось бы любоваться всей его голубой ширью, слышать тихий говор огромной толпы сопровождающих его в последний путь людей. Не для того он прожил длинную жизнь, чтоб напоследок быть замурованным в цинке! Дзамболат так тогда и заявил сердито. И отказался от спланированной было поездки в Москву к внуку Хаджумару. С тех пор и появился у него страх умереть вдали от дома. Он не сомневался, что его, как положено по законам предков, привезут и похоронят в родном ауле. Его любимым рассказом была история Давида-Сослана, которого, хотя он и был мужественным полководцем, супругом могущественной грузинской царицы Тамары, осетины не оставили вдали от родины, выкрали с риском для жизни тело, доставили в Осетию и захоронили в родной земле. И сегодня то же самое: родственники и друзья везут издалека своих покойников, каких бы трудностей и расходов это ни стоило…

Знал Дзамболат, что лежать ему в том самом месте, которое он давно облюбовал, да все-таки, покидая аул, волновался. Каждый раз, как у кого-то из выходцев из Хохкау намечался кувд, посылали за старейшим земляком. Но Дзамболату достаточно было заявить, что он чувствует себя неважно, и никто не смел усомниться в этом и тем более упрекнуть старца.

Дзамболат сам не покидал аула, но встречать гостей любил. Что он будет рад Конову и Степе, Майрам не сомневался.

…Дзамболат дремал на солнышке, когда рядом раздался резкий визг тормозов машины, замершей возле хадзара Гагаевых. «Майрам», определил старец, ибо никто так шумно не заявляет о своем прибытии. Сигналы запрещены, так он использует тормоза да шины в качестве шумовых эффектов. Майрам прибыл не один. За его спиной Дзамболат увидел невысокого полного мужчину в очках и тощего, нервно поглядывающего вокруг себя молодого человека.

— Мой дражайший прадед! — весело закричал Майрам. — Принимай в гости КИНО! — и показал поочередно на гостей: — Это режиссер Савелий Сергеевич, а это кинооператор Степа. Приехали в Осетию снимать фильм о твоем сыне Мурате. С тобой хотят поговорить…

Полную свободу дал Майраму Конов — гони куда хочешь, да только не молчи — рассказывай, показывай, знакомь с людьми. И не знал Майрам, то ли он остался таксистом, то ли сделал режиссер все-таки из него гида. Две недели носились по республике. Куда Майрам только ни возил режиссера! Всем родственникам и друзьям представил. И вот теперь привез в Хохкау.

Дзамболат встретил их чинно, усадил сперва за фынг — невысокий треножный столик, на котором через пять минут уже находились традиционный сыр, холодное мясо, чурек, графин с аракой — об этом побеспокоилась жена внука Габо.

— Арака?! — поразился Конов.

— Только для тебя разрешил поставить, — важно заявил Дзамболат и попросил Майрама перевести свои слова. Его сиплый, скрежещущий голос надтреснуто взвился и оборвался невнятным шипением. Майрам, боясь обидеть старца жалостливым взглядом, отвернулся и смотрел в сторону до тех пор, пока Дзамболат не справился с волнением и вновь не заговорил:

— Все сегодня будет так, как бывало шестьдесят лет назад. Сперва мы посидим за фынгом, пока женщины накроют настоящий стол, — так всегда делали в осетинском доме. И чурек испекут, Мурат всегда настаивал, чтоб на столе был чурек. Но есть его я вас не заставляю…

— Есть будем только чурек! — выслушав перевод, немедленно откликнулся Савелий Сергеевич и требовательно поглядел на своих спутников — он был в восторге от того, что Дзамболат демонстрирует им этикет осетин, знакомит с традиционной пищей.

Старец скептически посмотрел на правнука.

— Что вы знаете о нашей жизни? Вы совсем по-другому живете! — голос его опять сорвался. Заметив, что Майрам невольно поморщился при звуках, вырвавшихся из его горла, Дзамболат укоризненно покачал головой. — Вот ты не понимаешь, почему я отказался от операции…

— Не понимаю, — сознался Майрам. — Лучший хирург брался…

— А ты подумай, почему я не разрешил ему ковыряться в моем горле… Сейчас я сижу перед вами человек человеком, хоть голос и плохой. От ветра не шатаюсь, спину не гну, ноги еще ходят. Если народ очень попросит, я и станцевать смогу…

Не веришь? — спросил он, увидев, как усмехнулся Савелий Сергеевич.

Майрам глянул на прадеда. Время испещрило морщинами его лицо и шею, разукрасило нос синими прожилками. Но он по-прежнему был в по-щегольски широких галифе, хромовых сапогах, сверкавших жгучей чернотой, кончики темных усов лихо тянулись в небо… Казалось… прадед не чувствовал тяжести своих лет! Майрам невольно восхищенно причмокнул губами.

Конок и Степа заулыбались. Дзамболат весело засмеялся; подморгнув им, поведал о первой своей встрече с врачами.

— Я им говорю: никогда не болел, сколько помню себя — всегда джигитом был. А они окружили меня в своих белых ха латах, таких белых, что от них глаза болят, и твердят: «Операцию делать надо, а то совсем без голоса останетесь». А я им в ответ: сколько еще проживу? Три года? Пять лет? Я их и так проживу. А сделаете операцию, вложите в горло трубочку, мой Аланчик обязательно окрестит меня, такую возможность ни за что не упустит, начнет, знаете, как меня звать? «Эй, трубка, иди сюда!» И пойдет по всему аулу… У меня столько детей, а у них еще больше своих — всем неприятно будет и обидно за меня…

— Но это же не так, — осмелился прервать его Степа. Дзамболат отмахнулся от его слов.

— Через два дня опять стучусь к врачам в кабинет. Выбрал время, когда все доктора там собрались. Вошел и говорю главному из них: «Выписывай меня, дорогой, надоело дедушке спать одному».

— Так им и сказал? — заулыбался Майрам.

— Так им и сказал! — энергично махнул рукой старец и добавил: — Смеялись, но в тот же день выписали, — вытащив платок из кармана галифе, Дзамболат развернул его во всю ширь моря и провел кончиком по заслезившимся от смеха глазам. — Учись у меня находчивости, Майрам, учись. Уходя, я им сказал: «Не ждите меня больше, белохалатники. — Он явно гордился тем, как дал врачам полный отказ. — И ты, Майрам, не старайся меня уговорить. Ничего у тебя не получится, потому что я видел человека, которому сделали такую же операцию. Храпит своей трубкой — куда там реактивному самолету?! Звук та кой же железный. Первый раз ночью услышал его, думал: воз душная тревога! У нас свои требования к жизни, Майрам. А вы совсем по-другому живете…

После застолья Дзамболат приступил к не раз слышанному Майрамом рассказу о роде Гагаевых.

— Наша фамилия и сейчас не такая уж большая — всего двенадцать дворов. В этом мы не виноваты. Нас осталось мало, потому что свято мы берегли свою честь. Два века не мирились мы с Дудоевыми. Если спросишь меня, из-за чего началась эта кровавая вражда, — не скажу тебе. И отец мой и дед не помнили. И прадед. Хотя из-за нее редкий мужчина нашей фамилии умирал своей смертью. Чуть ли не каждый год стоял плач то у одних ворот, то у других. Каждый год кинжалы обагрялись кровью. Гагаевым неведома была причина вражды, но они знали, что Дудоевы обидели их предков, и кровью смывали, эту обиду…

Всегда, когда Дзамболат или кто другой из родственников: начинал говорить об этой двухвековой вражде, в словах было возмущение этой кровавой местью, но в глубине души они гордились, что их предки не шли на поклон к обидчикам, не мирились, хотя и не знали причины вражды. Вот от каких настоящих горцев идет их род! Вот какие они! И не важно, что дети росли сиротами и сами готовились к насильственной смерти. Это их не трогало, ведь это случилось не с ними, а с теми, от кого они пошли, и чью боль, чьи слезы не ощущали, не видели….

— Когда-то наша фамилия была одной из самых могущественных во всем алагирском ущелье. А теперь я всех мужчин Гагаевых в лицо знаю, — и тут же спохватился и горделиво произнес, — да и Дудоевых сейчас не больше десяти дворов! Вот как жили наши предки, — он всматривался в лицо Майрама, стараясь угадать, проникли ли его слова парню в душу. — Вечно над нами висела опасность получить пулю в лоб, но никого из них нельзя было упрекнуть в трусости и бесчестности. И если хочешь знать, род Дудоевых уже не чистой их крови. У них в одно время вообще не осталось мужчин. И по решению старух к одной из женщин был допущен какой-то странник, от которого и пошли нынешние Дудоевы. А что им оставалось делать? Не погибать же роду! В таких случаях наши законы позволяли это. Кровная месть завершилась тем, что Дудоевы выкрали у нас того грудного мальчишку, что родился после меня, и усыновили его. Волей-неволей и мы стали их родственниками… Так что и наша кровь течет в их жилах. Дед по матери мне рассказывал, будто мальчишку украли не без ведома и не без помощи одной из наших женщин, — задумчиво сказал Дзамболат и неожиданно закончил: — Кто она была, так и не узнали, но она была мудрой. Молодец! — видимо, он по взгляду Майрама уловил, что тот не ожидал услышать от старца такой похвалы, и в укор парню непримиримо заявил: — Проливать кровь всегда плохо. И тот, кому удается прекратить кровопролитие, — достоин уважения.

Майрам слушал внимательно прадеда. Чудились ему в его рассуждениях какая-то нелогичность, противоречия. Но ему никак не удавалось уловить, что же смущает его, вызывает внутренний протест… Майрам с малых лет привязан к Дзамболату. Посещал ли старец их дом в Орджоникидзе или Майрам оказывался в Хохкау, но правнук не сводил глаз с колоритной фигуры старца. Дзамболат всегда носил черную черкеску с погасшими от времени газырями. Высокий, широкий в плечах, он был узок 13 талии, и черкеска, перехваченная тонким, отделанным тусклым серебром горским поясом, была очень ему к лицу. На людях он появлялся непременно с кинжалом на поясе. Этот кинжал не раз снился Майраму. На ножнах был старинный орнамент, массивная рукоятка играла переливами всех цветов радуги. Малышу очень хотелось увидеть лезвие кинжала, и он всегда с нетерпением ожидал, когда на стол вывалят куски мяса и положат сверху целиком зажаренную голову барана. И всегда с огорчением вздыхал, когда Дзамболат вместо того, чтобы орудовать кинжалом, вытаскивал из кармана охотничий нож и ловко разрезал баранину на куски…

Чем старше становился Майрам, тем больше его занимал прадед. Он хотел понять его. Почему-то Майрам чувствовал себя неловко в его присутствии. Не мог уяснить, в чем причина, отчего у него появляется смутное беспокойство, но подозревал, что это ответная реакция на пренебрежительное, настороженное отношение прадеда к нему. Как-то их побывка в Хохкау затянулась, и Майрама усадили делать домашнее задание. Когда скрипнула дверь, малыш не оглянулся, решив, что это вошла мать, и продолжал корпеть над заданием. Старец, видимо, долго стоял над школьником, всматриваясь в буквы, выползающие из-под пера. Когда Майрам, наконец, оглянулся, лицо у Дзамболата было не то задумчивым, не то хмурым. Мальчик хотел вскочить, но прадед нажал ему на плечо, не позволяя подняться, и медленно возвратился в гостиную. Он не сказал ни одного слова — ни плохого, ни хорошего, а на душе у Майрама осталось беспокойство, смутная тревога. И с тех пор уже многие годы набегает она на Майрама, когда он видит Дзамболата…

Лишь после того, как случилась беда с отцом Майрама Измаилом и его посадили в тюрьму, а Майрам бросил школу и начал работать шофером, чтобы обеспечить семью, ему показалось, что прадед стал с симпатией относиться к нему. Он не мог привести ни одного факта в подтверждение, ни одного слова Дзамболата, который внешне оставался таким же суровым. Но Майрам внутренне ощущал потепление, исходящее от прадеда.

А после рождения первого праправнука Дзамболата, Майрам просто ахнул, увидев прадеда. Оказалось, что он не всегда суров, что умеет и сам радоваться, и дарить улыбки людям. А когда радуется, — годы покидают его, и выясняется, что бодрости в нем немало, да скрывает ее, старается и походкой, и жестами подчеркнуть свои годы, точно боится упреков в мальчишестве. Из-за этого и в кино-то ходит редко, хотя любит его. Если кто-нибудь заглянет в гости к ним, Дзамболат ни за что не останется у телевизора да еще постарается сделать вид, что ящичек его совершенно не интересует, и ему все равно, что там показывают. Махнет рукой в ответ на вопрос, не занят ли он: „Сижу себе, подремываю по-стариковски…“ И невдомек гостю, что Дзамболат, неторопливо беседуя, одно ухо направляет в его сторону, а другое навострил туда, откуда доносятся глухие эфирные голоса. А потом, когда гость покинет дом, прадед будет дотошно расспрашивать правнуков о том, что же произошло на экране, что случилось с этим безбородым стариком и его легкомысленной дочерью, которая привела в дом женатого человека…

Смотрит Дзамболат все, что показывают по телевидению: и фильмы, и репортажи, и передачи мод, и футбол, и хоккей, и художественную гимнастику, — и все с одинаковым интересом. Сидит, уронив на костыль сложенные одна на другую руки, и, упершись бородой на них, глаз не сводит с экрана. Огромная шапка отбрасывает на стену замысловатую и неподвижную тень. Ни возня мальчишек, ни лай собаки, доносящийся со двора, не могут его отвлечь. Лишь когда маленький Аланчик, умеющий, как никто другой, повелевать старцем, уронит горячую головку ему на колени и захрапит, Дзамболат отрывается от экрана и зовет сноху…

Однажды Майрам слышал сказки, которые Дзамболат рассказывал детям, и поразился: в них действовали и злодеи-ученые, и бизнесмены (и как только он смог выговорить это заморское слово?!), и чапаевцы, носились с шумом самолеты, взрывались атомные бомбы, играли в хоккей наши и канадцы, и чего там только не было, в этих необыкновенных сказках-коктейлях. И все это действовало, боролось, попадало в сказочный заимок, а то и в подземелье, вырывалось из хитроумных сплетений и пут бандитов, уничтожало зло, спасало красавиц, скакало Имеете со сказочными богатырями-нартами на быстромчащихся скакунах. Вот какой забавный налет привносило в сказки ежедневное просиживание старца у голубого экрана….

До чего же он любопытен в свои годы! И как любит новые знакомства! Подолгу сидит с гостями, приехавшими издалека, расспрашивает их дотошно и нудно, слушает с затаенным вниманием, и не уловить, что означают его частые кивки головой… Особая страсть у него к технике, машинам, тракторам, комбайнам. В молодости он не мог пройти мимо огненного коня, Доглядит на него сбоку — и через миг оказывается на нем. Это страстное желание поездить (на чем бы то ни было!) осталось у него до сих пор. Оседлал он и первый трактор, пригнанный Агубе из долины. А после этого и пошло: стоило какой-нибудь невиданной им доселе марки машины появиться в ауле, как Дзамболат оказывался тут же возле нее. И ни разу он не упустил такого случая. Все новые тракторы и комбайны подвергались его настырным набегам. Для этого он отправлялся и в. Нижний аул. Он упорно взбирался в кабину или на площадку и нетерпеливо понукал трактористами и комбайнерами. „Нива“ качалась по рытвинам поля, и в такт ей качалась белая борода старца. Степной корабль делал круг по полю, Дзамболат просил остановиться и, кряхтя, с нарочитыми вздохами и охами, ссылаясь на боль в пояснице, сползал на руки ожидавших его сельчан. И не дай аллах, кто-нибудь из не очень почтительных к старцам механизаторов пытался испробовать машину, не пригласив Дзамболата. Жестоко расправлялся он с ними. И речь на кувде посвятит неуважительному и всех его родственников пристыдит… Не постесняется это сделать и при гостях из соседних аулов да еще и в праздник! А бывает, и пригрозит сочинить песню на целую фамилию, которой принадлежит человек сей. И поверьте, в следующий раз, пригнав из города машину, механизатор направит ее не в колхозный парк, а сперва к дому Дзамболата, и слезно станет умолять его испытать машину и высказать свое веское мнение. И Дзамболат, в конце концов, смилостивится и уступит уговорам, но чего это стоит провинившемуся!..

…Прадед неожиданно поморщился, глухо произнес:

— Не знаете вы, молодые, прежней жизни. И счастье это ваше и… беда. Потому как не можете оценить нынешнюю. Да и молодежь пошла совсем не та. А почему? — задал Дзамболат вопрос и сам же живо откликнулся: — Потому что забияка не боится сдачи. Скажите, вы, люди ученые, почему слышим, что там-то кто-то кого-то ударил ножом, там подрались, а?

Савелий Сергеевич как сел напротив старца, так жадно и не сводил с него глаз, только слушал его голос и перевод Майрама.

— Не знаете? — обрадовался старец и загадочно улыбнулся. — А я вот знаю, — и выждав паузу, заявил: — В мое время каждый осетин был вооружен: на поясе кинжал, пистолет, под буркой винтовка… Попробовал бы кто-нибудь его обидеть. Да ром не прошло бы. Затевать ссору — значило играть не только чужой, но и своей жизнью. И не только своей. Если первая стычка и закончится для тебя хорошо, — все равно всю жизнь должен будешь опасаться кровной мести. И ты, и все твои родственники. И даже те, кто еще не родился! Люди знали это и избегали ссор. Выходит, оружие заставляло всех жить в мире и покое, не вспыхивать гневом по пустякам. Чужой кинжал сдерживал и задиристых. Э-э, в наше время кинжал был родным братом каждому горцу. Но вот люди перестали носить оружие — и появились хулиганы… Опять ты улыбаешься, Майрам! Неверно говорю, что ли?

Савелию Сергеевичу ничего не стоило опровергнуть доводы прадеда. Печальный опыт человечества свидетельствует о том, что оружие только до поры до времени является сдерживающим тормозом, но если его пускают в ход, то гибнут сотни и тысячи людей… Тоже мне оружие — кинжал! Как сравнить его с сегодняшним, что не разбирает мужчин, женщин, детей, стариков — всем несет гибель… Нет, лучше не иметь оружия под рукой — мало ли какие страсти могут разгореться из-за чепухи?! Вон Гагаевы даже и не помнили, из-за чего возникла кровная месть их с Додоевыми… Да и сам старец верит ли тому, что утверждает?

Видимо, об этом же подумал Майрам. Озорная мысль пришла ему в голову. Вспомнив огромный красавец-кинжал Дзамболата, он спросил невинно:

— Дада, где тот кинжал, что я любил? Почему не с вами? Старец весь раскраснелся от похвалы кинжалу, торжествен но заявил:

— Я его подарил Владимиру Тхапсаеву. Видел я его на сцене. Молодец, джигит! Настоящий нарт! Театр приезжал в аул, и мы после спектакля устроили артистам кувд. Володе понравился мой кинжал, и я преподнес его ему. Снял с пояса и подал на виду у всех. Когда он стал отнекиваться, я сказал: „Возьми, в театре он нужнее!“.

— Я видел кинжал на нем, когда он играл Сармата, — сказал Майрам.

— Вот-вот! — удовлетворенно закивал головой Дзамболат. — В театре он нужен. А мне зачем? Сейчас их никто не носит. А там пусть люди видят, какой кинжал был у моего деда, попавший ко мне по наследству, — хотя старец говорил весело, по лицу было видно, что ему жаль и кинжала, и воспоминаний, связанных с ним. — Я с этим кинжалом на всех свадьбах появлялся… — Он вдруг ошеломленно глянул на Майрама, потом на Конова, Степу и погрозил пальцем правнуку: — У-у, хитрец! Знаю, почему спросил меня о кинжале. Смеешься над старостью, Майрам? Мол, слово — одно, а дело — совсем другое? Может, ты и прав: кинжала у меня нет, а чувствую себя спокойно… Раньше так не могло быть…

Старец умолк. Конов и Степа молча ждали рассказа о Мурате. Но Дзамболат подозрительно притих. Майрам искоса поглядел на него. Прадед ссутулился, глаза его поблекли, заскучали, брови нахмурились. Годы будто разом навалились. Чтоб взбодрить его, Майрам прибег к верному, не раз проверенному средству.

— Неужели дядя Мурат, возвратись домой с гражданской войны, в течение семи лет ни словом не обмолвился о своих подвигах? — невинно спросил он.

Дзамболат задорно усмехнулся:

— Вот ты бы на его месте… Впереди себя пустил бы посыльных протрезвонить на весь мир о твоем геройстве, даже если бы ты возвращался домой не с фронта, а с городской ярмарки. Мурат, тот был другой…

Дзамболат прищурился, глянул на солнце, сверкнувшее из-за горных вершин. Он помнит, как тихо и скромно возвратился домой Мурат. Не было ни криков, ни бешеной скачки, ни стрельбы из винтовок в воздух, просыпайтесь, мол, люди, выходите из хадзаров, встречайте — я возвратился. Утром аульчане встали, глянули, а со двора Гагаевых направляется в поле, спокойно вышагивая рядом с отцом и одноногим Урузмагом, Мурат. Стыдясь своих очков, он коротко здоровался с односельчанами и, односложно ответив, что все в порядке, спешил отойти, чтоб не вдаваться в излишние подробности. И через несколько дней во время раздела земли, глядя на громко галдящих, с лихорадочным блеском в глазах аульчан, Мурат дивился, куда девалась с детства воспитываемая сдержанность горцев, и терпеливо ждал, когда и до него дойдет очередь. Напоследок вспомнили и о нем. Ему, неженатому, определили клочок земли на другом берегу речки. Он попросил разрешения использовать участок, который когда-то сами Гагаевы и создали, таская на спине землю в гору, тот самый террасный клочок, из-за которого погиб его брат Шамиль и который, не возьмись за его возделывание похищенная Зарема Дзугова, пропал бы. Мурат знал, что ему ежегодно придется дважды поправлять, а то и вовсе заново выстраивать ограждение, чтобы земля, видя мученья горца, не сбросилась с утеса в речку. Можно было, подобно многим соблазненным легкой жизнью, отправиться на равнину, где Советская власть выделяла беднякам плодородные участки. Но Мурат не пожелал покинуть Хохкау.

Шел уже тысяча девятьсот двадцать седьмой год. Март предвещал теплую весну, но апрель оказался на редкость капризным. После необычайно жарких дней, когда снежные покровы в горах стали исходить шумными ручьями, от обилия которых речка набухла, бурные воды ее захлестывали бревна, переброшенные с берега на берег, и все возвещало о торжестве солнца, вдруг поутру на ущелье опустилось невесть откуда взявшееся белесое покрывало, пошел мелкий дождь, к вечеру превратившийся в снег. Жесткая крупа больно хлестала по лицу брата Мурата, Умара, наводя на него тоску и отчаяние. Жара обманула нетерпеливого горца, и он, не дожидаясь общего решения земляков и традиционного праздника сева, бросился на поле и успел посадить кукурузу на доброй трети площади и теперь с трепетом всматривался в небо, боясь гибели семян. Мурат тоже поднялся на участок. Но не потому, что он тоже поспешил с севом, нет, он не только не поддался соблазну, но и пытался пристыдить брата, остановить его. Привело Мурата сюда желание уточнить, придется ли укреплять каменные ограждения террас, не позволяющие почве соскользнуть вниз с покатой плоскости горы. Он посмотрел на спину Умара, на его опущенные руки, и ему стало очень жаль брата. Но он не успокаивал его, понимая, что словами тут не поможешь. Единственная надежда, что ветер переменится и унесет грозную тучу…Снизу, из аула донесся тонкий голос. Мурат всмотрелся в маленькую фигурку. По тому, как неистово махал подросток шапкой, зажатой в кулаке, как от усердия в такт взмахам двигалась его голова, Мурат догадался: это Хаджумар, тринадцатилетний сын Умара. Кто еще может так азартно звать его? В груди Мурата точно прошелестел теплый весенний ветерок. Для всех других — и для взрослых, и для детворы, для горянок — Л1урат был молчаливым бобылем, посуровевшим за годы скитания и пребывания на фронте. Для всех аульчан, но только не для Хаджумара. Племянник знал, какой дядя задушевный и добрый человек. А как рассказывает разные истории! Не удивительно, что Хаджумар стал тенью Мурата, стремясь все время быть рядом с ним. И сейчас, не будь серьезной причины, он полез бы следом за дядей в гору. Хаджумар стоял на берегу реки и отчаянно махал шапкой, прося спуститься. Умар и Мурат переглянулись. Что могло случиться? Мурат перевел взгляд на свой дом и увидел во дворе спешившихся всадников. На головах их тускло поблескивали козырьками милицейские фуражки…

— Пошли, — коротко прокричал Умар и стал спускаться по узкой горной тропинке, с незапамятных времен проложенной горцами меж каменных громад горы.

— Что бы это значило? — думал Мурат, следуя за Умаром. Давно уже никто не приезжал в гости к нему. Он жил, наслаждаясь тишиной гор, отдавая всего себя занятиям, так необходимым в ущелье: обработке земли, сенокосу, пас овец… И рубашка на нем была из домотканого материала, и сапоги на ногах из выделанной самим Муратом кожи… Так было привычней и дешевле. Умар, возвращаясь из города, подолгу чертыхался» рассказывая, как дороги сукно и обувь на базаре…

Кто же мог прибыть? И что их занесло сюда, в поднебесный аул?

Хаджумар встретил отца и дядю возле мостика, сложенного из двух перекинутых через реку обструганных деревьев, возбужденно заговорил:

— Я первым заметил, что к аулу приближаются три всадника. Все вооруженные. Сразу понял, что не к добру. Вас спрашивают, дядя Мурат. Что-то о вашем оружии говорят… Я к деду, а его нет дома, к Урузмагу — тоже нет…

— Помолчи, сын, — оборвал подростка Умар.

Одного из трех пришельцев Мурат узнал — это был Тимур из Нижнего аула, вот уже три года работающий милиционером; и изредка наведывавшийся в Хохкау. Двух других Мурат видел впервые. Тимур явно был не самый главный среди них — и держался он позади, и поглядывал на сослуживцев заискивающе, готовый броситься выполнять любой их приказ. Старшим среди милиционеров был человек со шрамом, пересекавшим лоб и щеку. «Саблей задело», — решил Мурат: шашка выбила бы глаз напрочь. Тимур доложил ему, кивнув на Мурата:.

— Товарищ Коков, это он.

Коков, определив, что старший из братьев Умар, почтительно, но со знанием своего достойного положения поздоровался сперва с ним, а потом повернулся и к Мурату:

— Мы к тебе. По делу.

— Войдемте в дом, — предложил Мурат и крикнул Хаджумару: — Почему поводья не берешь?

— Некогда нам, — покачал головой Коков. — Задание получили — преследовать бандитов. К вам попутно заглянули.

— Говорили, что с бандой полковника Гоева уже покончили, — удивился Умар.

— С ним-то покончено, да остатки банды пробрались в ваше ущелье, — огорчился старший. — И кулачье голову подымает — убийства, диверсии, вредительство…

Вспомнили обо мне, — обрадовался Мурат. — Ну что же, опять сниму со стены винтовку и шашку. Он уже готов был сказать, что через пять минут выступит вместе с ними в погоню…

— Несознательный ты человек, Мурат, — неожиданно заявил Коков. — Можно сказать, сам напрашиваешься на арест.

Он говорил так, будто мог тут же на месте осудить горца, и только снисходительность к человеку, мало что смыслящему в политике и текущем моменте, заставляет его терять время на разговоры. Мурата не столько оскорбили его слова, сколько безразличный, неуважительный тон. Давно не навещавшее чувстве гнева заполнило его нутро.

— А что он такое натворил? — услышал он слова брата.

— Указ об изъятии у населения оружия зачитывали и у вас па сходе. А вот брат твой не сдал ни винтовку, ни пистолет, ни шашку. Так что неси, Мурат, все, что у тебя есть.

Мурат знал, что соседи из-за своих заборов и окон внимательно следят за тем, что происходит в его дворе, ведь по нынешним временам приезд милиции что-то да значит. Обида ли, гнев ли заставили его ответить жестко и непримиримо:

— А вы мне давали мое оружие?! — он недвусмысленно обошел милиционеров, встал между ними и входом в хадзар, положил руку на кинжал. — Хотите быть гостями — вот дверь в мои дом. Не желаете — уходите. Все равно оружие не отдам!..

Хаджумар, блеснув глазенками, присоединился к дяде, готовый по первому его слову броситься на пришельцев. Коков покосился на подростка, устало вздохнул. Шрам на его лице побагровел. Не один раз ему приходилось изымать оружие, и он знает, как горцы привязаны к нему. И этот не хочет понять, что не уйдут милиционеры, не изъяв оружия. Стремясь избежать насилия, Коков произнес мягко:

— Мурат, мы не подозреваем тебя в том, что ты можешь направить оружие против власти и народа. Нам известно со слов Тимура, что ты живешь тихой жизнью. Ну и занимайся своим хозяйством дальше. Зачем тебе оружие? Неровен час, нагрянут бандиты, и оно окажется у них. Так что лучше вручить его нам. Согласно Указу. Добровольно.

— И там, в Указе, сказано, что следует отнимать оружие, преподнесенное в подарок?

— Кх! — недоверчиво хмыкнул Коков. — Дарить может любой.

— А дяде Мурату — командиры! — звонко прокричал Хаджумар.

— Ты-то откуда знаешь про командиров? — оборвал его Коков; он пощелкал кнутом по голенищу сапог, предупредил: — Не испытывай наше терпение, Мурат. Ты ведешь себя так, будто с самим Чапаевым в атаку ходил.

— Не ссорься с властью, брат, — поспешил встать между ними Ум ар. — Покажи надписи. Увидят, от кого подарок, — может, успокоятся…

— Да, да, покажи оружие, — попросил и Тимур, не ожидавший от тихого и рассудительного Мурата такого упрямства.

Мурат вздохнул, нехотя согласился:

— Показать вам оружие я покажу, — и предупредил: — но не отдам! Хаджумар, сними со стены шашку, ту, что справа висит, — и неожиданно расщедрился: — А-а, можешь принести п пистолет, и винтовку.

Милиционеры и Мурат, гневно перестреливаясь взглядами, терпеливо ждали возвращения Хаджумара. Тот вышел, торжественно и бережно держа в одной руке винтовку, в другой — шашку и пистолет. Мурат ловко выхватил шашку, сунул ее под нос старшему:

— Здесь вот чья фамилия? Читай!

— «От командарма Уборевича», — брови Кокова недоверчиво взметнулись вверх; когда же он прочел на пистолете фамилию Буденного, то по-новому взглянул на Мурата. — Да кто ты такой?!

— У них спроси, — показал рукой на надписи Мурат. — Можешь и у Ворошилова. Мы вместе чай пили после боя.

— Чай?! — поразились милиционеры.

— Дядя Мурат, — радуясь, что все улаживается, прокричал Хаджумар. — Можно я им орден покажу? Боевого Красного Знамени!

Коков вдруг вскинул глаза на Мурата:

— Погоди, погоди, так твоя же фамилия Гагаев! Это не тебя звали «Северным Чапаем»?

— Шутили так, — улыбнулся Мурат. — Федька прозвал…

— Ты жив?! — воскликнул Коков. — Почему же не дал знать о себе?! Почему пропал?!

— Не пропал я, здесь жил, — развел руками Мурат.

— Да знаешь ли ты, что тебе в Архангельской области памятник поставили?! — Коков во все глаза смотрел на горца, небритого, в промокшей черкеске с порванным, неумело заштопанным воротом. Вот он, герой гражданской войны, которого лично знают Ворошилов, Буденный, Уборевич, которому при жизни поставили памятник, потому что в Архангельск по ошибке пошел ответ, что Гагаев не возвратился в Осетию, и там решили, что он, как многие в ту пору, в дороге стал жертвой холеры, вольно гулявшей по измученной земле. А этот человек возвращается в родной аул и, будто не было у него легендарных подвигов, усердно обрабатывает клочок земли, никому не обмолвившись и словом, кем он был и как прославился. Не верится!..

— Это ты участвовал в захвате Царского села? Арестовывал генерала Краснова?

— Было, — кивнул головой Мурат.

— Я же о тебе все знаю! — закричал Коков. — Большое письмо пришло из Архангельска. Сам читал его, сам запросы в районы давал… Мне бы сейчас найти этого работничка из райцентра, что ответ дал, будто Мурат Гагаев на их территории не проживает!? Ты был среди тех, кто усмирял контрреволюционное Быховское восстание, — стал вспоминать Коков, — кто освобождал отряд Финляндской Красной гвардии, обезоруживал польский легион Домбро-Мусницкого, сражался с белофиннами… Что еще я не назвал?

— Всего не упомнишь, — сказал Мурат и тряхнул оружием: — И винтовка метко бьет, и клинок острый… Готов ехать с вами. Возьмете?

— Конечно! — широко заулыбался довольный таким исходом стычки Тимур.

— Отставить! — оборвал его Коков.

Тимур недоуменно переглянулся с Солтаном: никогда не было, чтоб они отказались от добровольных помощников, наоборот, сами обращались к населению оказывать содействие в поимке бандитов. И Мурат обидчиво прищурил глаз. Коков положил ему на плечо ладонь, мягко сказал:

— Не имею права подставлять тебя под пули бандитов. Тебя уже и так один раз похоронили. Дай народу узнать и увидеть тебя.

— Меня не стыдишься, пощади уши моего племянника, — кивнув на Хаджумара, поморщился Мурат. — Что он скажет, если я дома останусь? Кому нужны мои винтовка и шашка с дарственными надписями, если Мурат у домашнего очага отсиживается, когда другие гоняются за бандитами?! Нет, не таким: родила меня мать.

В дороге Коков продолжал расспрашивать Мурата. Тот отнекивался:

— Не помню…

— Надо, надо все помнить! — возразил Коков. — Все яростные атаки и жаркие бои в обороне — зимой и летом, в горах и на равнине, в лесах и на болотах, в жару и холод… Разве можно забыть, как по тебе строчили пулеметы, как рядом взрывались снаряды, взметая землю и снег, сверкали шашки, храпели кони, кричали и стонали люди?.. Нет, человеку, испытавшему это, суждено и жить и дышать им до самой смерти, — он вновь оживился: — Помню, как много в письме рассказывалось о твоих подвигах в тылу белых. И это забыл?

— Нет, не забыл, — усмехнулся Мурат. — Когда англичане и Колчак пошли на соединение друг с другом, я сам попросил, чтоб мой отряд был маленькой собачкой.

— Собачкой? — удивился Коков.

— На медведя никогда не охотился? Одному на него нельзя — он тебя разорвет. С собачкой надо идти. С умной. Ты идешь на медведя — он на тебя идет. Держи кинжал и жди. Медведь к тебе подошел, лапы поднял… И тут собачка — маленькая такая, едва видна — цап его за это место! Медведь о тебе забыл, назад оглядывается. А ты скорее шагни вперед и коли его!..

— Здорово! — засмеялся Тимур.

— А за что тебя трибунал судил? — вспомнил Коков. Мурат поежился, кисло улыбнулся:

— Своевольничал я, хотел сразу всех людей счастьем одарить… — и умолк, ушел в себя; ему от одного упоминания о давнем происшествии стало не по себе…

…Пожилой, недоверчиво косившийся на их винтовки горец заявил, что не встречал ни трех вооруженных людей, ни отряд милиционеров.

— Ты или слепой, или живешь не в этом ауле, — кивнув на раскинувшиеся вдоль крутого берега сакли, нахмурился Коков.

— Здесь я родился, — здесь и умру, — возразил горец. — И на глаза никогда не жаловался.

Коков неожиданно зло и длинно выругался. У крестьянина то ли от страха, то ли от обиды задрожали руки. Чтоб не выдать свое смятение, он торопливо засунул руку за пояс, жалобно произнес:

— Разве вина человека, если он не видит того, чего не было? Зачем ругаться? Или думаешь, вру?

— Верю, верю тебе, — успокоил его Коков, — а ругань моя не в твой адрес. Предназначена тому, кто по десять раз в день меняет свои намерения.

Солтан прыснул в рукав.

— Видишь, и он смеется над тем же человеком, — усмехнулся Коков. — Ну и командиром наградило нас начальство! Из себя он видный, да дела нет. Договорились же ясно и четко, что всем отрядом окружаем лесок на этом, северном склоне горы, а встречу назначили у твоего аула, земляк. А где отряд?

— Может, еще придет, — высказал надежду Тимур.

— Жди! — чертыхался Коков. — Произошло то, что всегда случается с нашим «драгуном»: кто-то по пути сюда что-то ему нашептал, показал другой ориентир, — он и свернул в сторону, — глянув на молчаливо слушавшего его Мурата, Коков резко повернулся к нему на седле. — Он однажды ночью заставил нас окружить Унал, а утром стал обшаривать двор за двором, уверяя, что у него верные сведения и преступники на ночь остановились в ауле. И смех и грех: и бандитов не оказалось, и обыском обидели аульчан. Кое-кому из милиционеров понаставили синяков за то, что заглядывали не на ту половину хадзара. Вот так! — Поежившись, он приподнял воротник шинели, еще глубже втянул шею в плечи. — Апрель, а холод февральский… С неба сыпет не переставая дождь-не дождь, снег-не снег…

— Что же делать будем? — тоскливо спросил Солтан с напускной сонливостью в голосе, намекая на то, что следует дать отбой и спрятаться где-нибудь под крышей.

Словно не уловив намека, Коков раздраженно дернул плечом.

— А что станешь делать? Придется искать отряд.

— Мы ищем отряд или бандитов? — серьезно спросил Мурат.

В его вопросе слышался явный подвох. Не думает ли он, что им вчетвером под силу поиски троих вооруженных до зубов бандитов?

— Лес вон какой, — показал на гору Коков, — его и полком: не охватишь. В стоге сена легче иголку найти…

— А зачем углубляться в лес? — пожал плечами Мурат. — Они же не век собрались сидеть в лесу? Когда-то выползут. Вот и следует устроить засаду там, откуда они выйдут…

— А кто нам укажет такое место? — невольно присвистнул Солтан.

— Верно, кто? — поддержал его Коков. — Они ведь дороги обходят, свои тропинки ткут.

— Они точно в этом лесу? — спросил Мурат.

Коков подробно рассказал, на чем основано такое предположение. В трех высокогорных аулах в течение последнего месяца исчезло несколько баранов. Брали их по одному, поочередно с каждого из этих аулов, в том порядке, в котором они расположены с запада на восток. Если провести через них полукруг, то он примыкает к этому лесу. Где же могут укрываться бандиты, если не в нем?

— Наш аул ближе всего к лесу, — вмешался в их разговор крестьянин, — а ни у кого ни одна овца не пропала!..

— Но и хитрый волк никогда не трогает скотину вблизи своего логова, чтоб не вызвать гнев людей, — возразил Коков..

— Тоже верно, — согласился Тимур.

— Они на конях? — поинтересовался Мурат.

— Скорее даже у каждого по два коня, иначе им бы от нас не уйти, — пояснил Коков.

— Это лучше, — сам себе сказал Мурат.

— Что — лучше? — не понял Коков.

— Что у них есть кони…

Милиционеры и крестьянин молча уставились на Мурата. Коков нахмурил брови; кажется, он догадался, на что намекает Северный Чапай. Но он не успел и слова молвить, как Мурат приступил к расспросам горца:

— Значит ты отсюда родом?

— Да, — кивнул головой крестьянин.

— Ив лесу бывал?

— Бывал.

— А звать тебя как?

— Керим я…

— Скажи, дорогой Керим, в этом лесу много родников?

— В лесу? — он задумался. — Сам ни одного не видал и не помню, чтоб кто-то из земляков наткнулся на него… Но наверняка сказать не могу…

— Сами уточним, — сказал Мурат и задал очередной вопрос. — А по ту сторону горы река имеется?

— Это уж точно знаю: нет там реки! Только после ливня поток сбегает, и опять кругом сушь.

— Спасибо, уважаемый Керим, ты нам здорово помог, — пожал крестьянину руку Мурат.

— Я всегда рад помочь добрым людям, — гордо кивнул головой горец и, прижав ладонь к груди, неторопливо, с чувством собственного достоинства повернулся и пошел в сторону аула.

— И чем он тебе помог? — недоумевая, Коков пожал плечами. — Бестолковый человек.

— Он обременен другими заботами, — возразил Мурат. — Твои дела для него так же странны, как его заботы — для тебя. И он сейчас идет и думает о том, как бестолковы мы…

…Уточнить, есть ли в лесу родник, Мурату удалось легко. Милиционерам он запретил показываться вблизи леса. Сам безоружный, сел на коня, не взял ни винтовку, ни шашку. Только кинжал прихватил. Лес тянулся по берегу версты четыре. Мурат двигался по дороге вдоль реки параллельно лесу. Глядя на него, можно было подумать, что горец едет по своим нехитрым будничным делам или к другу-кунаку. Конь шел медленно, Мурат ни разу его не пришпорил. Всадник то и дело позевывал: ни дать ни взять горец, который вчера долго сидел на кувде, изрядно попивая араку и вдоволь закусывая мясом и сыром. И невдомек было, что он внимательно всматривался в тот берег, боясь прозевать любой ручеек, стекающий с лесистого склона горы… Добравшись до места, напротив которого лес внезапно убегал вверх, всадник вдруг о чем-то вспомнил, стал торопливо шарить по карманам. Он явно что-то забыл, без чего дальнейший путь становился бессмысленным. Огорченный, он повернул коня в обратном направлении и в сердцах огрел его плетью так, что тот стремглав поскакал к аулу…

Взбешенное от столь непривычного с ним обращения животное в несколько минут вынесло всадника к обрыву, в низине которого жались к лошадям посиневшие от холода милиционеры. Лошади, фыркая, тянулись к редкой прошлогодней травке, притаившейся меж камней… Мурат, довольный проведенным осмотром, спрыгнул на землю, поискал в кармане трубку, набил ее табаком, раскурил и только после этого произнес:

— В этом лесу бандиты или нет, покажет сегодняшняя ночь.

— Вы уже назначили им место встречи? — усмехнулся Солтан.

— Да, — серьезно подтвердил Мурат, — теперь я знаю два места, куда они ночью спустятся. Нельзя им не спуститься: коней поить нужно. Да и самим без воды как обойтись? Для спуска удобны только две ложбины, но одна из них совсем без следов. Наша беда в том, что подобраться к водопою трудно. Днем дорога ими наверняка просматривается. Ночью же из-под ног побегут камни. Да и пересечь в такой холод бурные воды Ардона — сложно…

— Какой же выход? — спросил Коков.

— От леса до воды метров сорок. И если учитывать, что им придется карабкаться вверх, то ясно: времени у нас достаточно, чтоб перестрелять их, если не сдадутся и попробуют бежать…

— Но как мы увидим их в темноте? — поинтересовался Тимур.

— Есть старинный способ, — кивнув милиционеру, мол, дельный вопрос задал, Мурат продолжил, — но придется идти в аул и просить там арбу с сеном…

— Возьмем. Под расписку, — успокоил Коков и улыбнулся. — На слово арбу не доверят…

* * *

…Им понадобилось четыре часа на то, чтобы приготовиться тс ночной засаде. В первых трех хадзарах, во дворах которых находились арбы, хозяева наотрез отказались их дать. Первый заявил, что сам собирается сегодня же отправиться в долину, второй сослался на неисправность, третий — конопатый горец — возмутился.

— Расписка? Зачем она мне? По судам ходить с ней? Мне еще этого не достает! Хватит с меня и других забот. Хотите получить арбу с сеном — платите и за арбу и за сено! Сполна!

— Враг ты! — обиженный его недоверием рассвирепел Коков. — Из тебя так и прет старорежимная гниль. А того не желаешь понять, что мы спасаем тебя от бандитов! Завтра нагрянут — за помощью к нам прибежишь, я уж тогда тебе кое-что напомню…

— Ко мне бандиты?! — изумился конопатый. — Да в своем ли ты уме? Что они у меня в доме найдут? Раньше — могли, а сейчас? Всего, всего, что было, не стало. Благодаря таким вот как ты начальникам. Так что бандиты теперь мне не страшны… Приедут — сам распахну ворота: пусть поищут богатство..

— Коня угонят, — предостерег Тимур.

— Коня? — задохнулся от смеха конопатый. — Три года как продал его… Чтоб вам не достался!

— Так зачем же тебе арба? — еще сильнее разгневался Коков.

— А пусть стоит, — наслаждался его бешенством хозяин дома. — Моя арба: хочу даю, хочу — нет… Теперь тебе и продавать не стану…

— Ах ты подлец! — рука Кокова привычно рванула из ножен шашку. — Издеваться над народной властью?!

Солтан и Тимур успели перехватить руку, повисли на плечах командира…

Когда они тесной группкой, успокаивая на ходу Кокова, направились вдоль выстроившихся хадзаров аула, Мурат решительно произнес:

— В следующем доме я буду говорить…

Приметив арбу за забором, Мурат энергично постучал по калитке. Хозяином хадзара оказался Керим. Увидев его, вынырнувшего из низеньких дверей, Коков огорченно чертыхнулся, а Мурат, наоборот, широко улыбнулся и, сделав вид, будто они именно его и искали, обрадовано сказал:

— Уважаемый Керим, боялся, что не окажешься ты дома…

— Я же домой шел, — польщенный таким вниманием, горец бросился открывать калитку.

— Спасибо за данные о лесе — верными оказались.

— Я тот лес еще в детстве облазил, — довольно улыбнулся Керим. — И зверей не боялся…

Жил он бедно. Арба была, пожалуй, его единственным богатством. Но без нее было не обойтись, и Мурат сказал:

— Опять твоя помощь понадобилась… Ты уж извини, Керим, больше в вашем ауле нет у нас знакомых.

— Чего уж там, — добродушно махнул рукой крестьянин. — Все, что смогу, сделаю для тебя, дорогой…

— Арба твоя нужна.

— Вот эта? — Керим сделал щедрый жест рукой. — Пожалуйста!

— Она может пострадать, — предупредил Мурат.

— А-а! О чем разговор?! Новую сделаю. На что руки нам, если арбу не сделают?

— Нам и сено нужно. Не позволишь ли заполнить арбу?

— Вон сено, — показал крестьянин на полуразвалившийся сарай и направился туда, подхватив на ходу вилы, прислоненные к стене, с силой воткнул их в скирду. — Сейчас накидаю.

Мурату и милиционерам было неловко стоять в стороне и смотреть, как Керим расторопно укладывает в арбу сено.

— А других вил у тебя нет? — нетерпеливо спросил Мурат.

— Э-э, отстань, — шутливо замахнулся на них вилами крестьянин. — Гостю в доме осетина не положено работать… Через три минуты арба будет полна сена…

Коков обернулся к милиционерам:

— Чего стоите? Сходите за лошадьми и одну запрягите в арбу… Твою, Тимур…

— Погодите, — вмешался Мурат. — Наших лошадей нельзя. Вдруг они все здесь уже изучили и знают, у кого какая лошадь. Никого из нас не должны видеть на арбе. Попросим нашего друга Керима доставить арбу на место. Естественно, у тебя, дорогой, должна быть запряжена твоя собственная лошадь. Остановишь арбу напротив того места, где удобный спуск из леса к водопою. Не волнуйся, Керим, ничего с тобой не случится. Мы с Тимуром будем рядом — спрячемся в сене. Вы, товарищ Коков, и Солтан, с приближением темноты проберетесь к нам и заляжете слева, там достаточно камней, они вас прикроют. Никаких действий никому не предпринимать, пока я не скомандую. Ясно?

Тимур и Солтан переглянулись. Вроде у них есть свой командир. Как он посмотрит на то, что приказы стал отдавать Мурат? Коков хмуро глядел куда-то вдаль. И ему было не по «себе от того, что он как бы передавал своих подчиненных в руки нестроевого человека и сам оказывался в роли рядового милиционера. Но он пересилил себя и твердо произнес:

— Мне нравится твой план, Северный Чапай, — он подчеркнул его партизанскую кличку, как бы говоря этим, что только прежние подвиги Мурата заставляют его смирить свое честолюбие. — Ты его придумал, ты и командуй. Но и ответственность за исход операции полностью на тебе, — он обернулся к крестьянину. — Ты доставишь арбу на нужное место?

Хозяин охотно согласился. Через полчаса колеса арбы застучали по дороге. Керим оказался человеком смекалистым, с выдумкой. Услышав за спиной шепот Мурата: „Через десяток: метров остановись“, — он дернул лошадь вправо, чтоб со стороны леса впечатление было такое, будто правое колесо затрещало и ободок отскочил.

— О-о, аллах! — громко застонал, зажаловался на свою судьбу Керим. — Тпру, черт! Опять то же самое колесо! — спрыгнув на землю, он забегал возле него, попытался приподнять арбу, так что она заходила из стороны в сторону. Потом постоял, задумчиво и огорченно поглядывая на колесо, и, вздохнув, отпряг лошадь, сел на нее и поскакал назад, к аулу…

— Молодец, Керим! — восхитился Мурат, прикинув, что теперь, при нынешнем положении арбы, не придется тратить драгоценные секунды на то, чтобы повернуть ее задом к обрыву, — и спросил Тимура: — Не мерзнешь?

— Сбоку поддувает, — признался тот.

— Можешь подтянуть к себе бурку. Но осторожно, без рывков — из лесу могут следить… Приподними сено рукой…

Погода была мерзкой. Сырость, окутавшая ущелье, проникала и сквозь толщу сена. Капли, похожие на мокрые снежинки, тяжко опускались на землю. Бурка Мурата не могла укрыть разом двоих. Мешковина, которой Керим заботливо устлал дно арбы, отдавала холодом.

— Нам еще ничего, — прошептал Тимур, — Кокову и Солтану под открытым небом тяжелее придется.

— И в лесу не укрыться от сырости, — напомнил Мурат в тихо засмеялся. — Пусть тебя это утешает…

Когда стало смеркаться, послышался топот. Он с каждой, секундой становился все громче и громче.

— Знакомый конь, — забеспокоился Мурат и осторожно раз двинул перед глазами сено.

Конь поравнялся с арбой и промчался мимо. Мурат успел разглядеть и лошадь, и всадника.

— Вот бесенок! — рассердился он. — И кто его пустил сюда?!

— Кто это? — поинтересовался Тимур.

— Племянник мой, Хаджумар. Со второй моей винтовкой прискакал. Помогать нам… — он сердился, но в голосе его поневоле звучала горделивая нотка, вот, мол, какой у меня племянник. — Почему Коков не перехватил его у аула? Почему разрешил сюда скакать!

— Может, не успел остановить?

— Должен был успеть, — отрезал Мурат. — Такие нелепости могут только насторожить бандитов и провалить засаду.

Минут через десять опять послышался топот коня. Хаджумар возвращался. Мурат посильнее раздвинул сено и увидел племянника, который свесившись с седла, всматривался в следы на дороге. Дядя, поняв, что Хаджумар скакал по следам его коня, невольно улыбнулся. Он наверняка доехал до того места, где утром Мурат остановился и сделал вид, будто забыл что-то дома… Увидев, что следы пошли назад, племянник по; вернул лошадь. Молодец! Хорошо научился читать следы… Теперь конь шел не так быстро… Ну, скачи, Хаджумар, скачи в аул. Следы доведут тебя до Кокова, и он перехватит тебя, задаст тебе жару, чтоб без спроса не лез в мужские дела. Скачи же, скачи… Мурат с облегчением вздохнул, когда вдали стих цокот копыт… Хороший, смелый командир растет, — с гордостью подумал Мурат. — Но за этот случай я его хорошенько отругаю…

Дядя угадал: Хаджумар и в самом деле без спроса взял коня и отправился вслед за ними. Он пытался пересилить свое желание, но сама мысль, что там, в горах, сейчас произойдет бой с бандитами, а он, Хаджумар, не увидит, как будут они схвачены, была нестерпимой. Он наяву бредил подвигами Мурата, он так мечтал поскорее вырасти и совершить героический поступок, о котором говорил бы весь аул, — теперь что же, должен смиренно сидеть дома и ждать, когда появится дядя Мурат? Хаджумар опять, затаив дыхание, будет слушать его очередной рассказ вместо того, чтобы увидеть собственными глазами то, что произойдет в горах, а, может быть, если посчастливится, и самому принять участие в схватке с бандитами. Обидно! Другие там рискуют жизнью, идут под огонь, — а он? Он ведь не маленький, ему скоро четырнадцать лет. Он умеет стрелять, совершать стремительные перебежки на десять-пятнадцать метров, как учил дядя, у него зоркий глаз, крепкая память, он воспитал в себе умение замечать все обычное и необычное. Он убежден, что не струсит под дулом врага. И он должен отсиживаться дома, словно девятилетний братик Абхаз?! Куда это годится? Там дяде Мурату, возможно, понадобится помощь, а племянника рядом не окажется. Вдруг дядю ранят? Тот будет истекать кровью, его надо вытащить из-под огня, перевязать рану. И это должен сделать он, его любимый племянник, которого дядя учит военным хитростям и закалке!..

И Хаджумар, убедив себя в правильности намерений, уже не колеблясь, запряг коня отца, и на вопрос Абхаза, с интересом следившего за его действиями: „Ты куда?“, — жестко, ответил: „Нужно“, — отбив у брата желание дальше расспрашивать. Уловив момент, он нырнул в комнату Мурата и снял со стены винтовку. Дядя прятал от чужих глаз патроны, но Хаджумар знал, где их искать — в старом хурджине, что уже много лет лежит под кроватью.

И вот Хаджумар уже скачет, подгоняя коня. Неважно, что подросток весь окоченел, ветерок вкупе с мелкой капелью пронизывает его до косточек, — впопыхах Хаджумар не подумал о том, что следует прихватить бурку отца, а возвращаться с пути — плохая примета. Но он выдержит и прискачет в самый раз, когда дяде и милиционерам нужна будет подмога, с ходу вступит в бой, и бандиты сдадутся…

Он скакал, не спуская глаз с дороги. Он хорошо знал след, оставляемый подковой, прибитой к правой передней ноге дядиного Орла, — окантовка подковы была слегка смята внутрь… Хаджумар уверенно догонял их. В ауле он не оглядывался по сторонам, поэтому и не заметил коней дяди и милиционеров, привязанных в маленьком дворе Керима. Хаджумар видел перед собой след, ведущий в горы, и не думал о том, что дядя мог возвратиться в аул. И он проделал весь путь Мурата до того самого места, где дядя завернул Орла обратно.

Заметил ли Хаджумар арбу с сеном? Конечно. Еще удивился, чего она стоит поперек дороги. Но ему некогда было раздумывать об этом, ведь он догонял дядю. Он доскакал до аула. След привел его к одному, потом ко второму, третьему хадзару и, наконец, в четвертом дворе он увидел Орла и коней милиционеров. Хаджумар не стал стучать в калитку. Протянув руку через каменный забор, он откинул щеколду и, убедившись, что во дворе нет собаки, направился в дом.

Увидев Хаджумара, Коков ничуть не удивился, погладил усы, сощурил веки и холодно спросил:

— Ты чего здесь?

Хаджумар поискал глазами дядю, взгляд его попеременно упирался в Кокова, в хозяина дома, в Солтана…

— Я к дяде Мурату. Где он?

— К нему сейчас нельзя, — оборвал его Коков и насмешливо спросил: — А винтовку зачем прихватил? Не задумал ли ты в одиночку бандитов перебить?

— Я — к дяде, — упрямо повторил Хаджумар.

— Я вот сейчас реквизирую винтовку, хоть на ней и дарственная надпись, а самого отправлю домой, — пригрозил командир.

Солтан, увидев, как покраснел от досады подросток, пожалел его и обратился к Кокову:

— А может, он побудет с лошадьми в лощине, пока мы в засаде? — и кивнул на Керима. — Зачем в такую погоду вытаскивать из дому старика?

Хаджумар с надеждой посмотрел на командира. Коков испытующе уставился на подростка.

— Тебе коней можно доверить?

— Конечно! — мгновенно закричал Хаджумар. — Я к коням такой заботливый… Они со мной не пропадут! — Он бросил благодарный взгляд на Солтана. — Спросите у дяди Мурата.

— Я разрешу тебе остаться, если ты обещаешь мне обойтись без баловства, — произнес Коков. — Здесь может произойти настоящий бой, со стрельбой и смертью.

„Настоящий бой! — эхом отозвалось в груди Хаджумара. — Со стрельбой!“ Он чуть не задохнулся от волнения.

— Коней нежелательно оставлять в ауле, — продолжал Коков. — Они могут понадобиться там. Кто знает, как развернутся события? Их нужно держать наготове и поблизости. Мы присмотрели одну лощину, ты будешь там с лошадьми. Будешь до тех пор, пока я не позову. Только по моему приказу пригонишь к нам лошадей. Ясно? Чтоб не высовываться из лощины… Не то ненароком и пуля задеть может…

* * *

…Небо, кажется, смилостивилось над людьми и перестало сыпать мерзкую крупу. Но на смену ей пришел пропитанный холодом ледников туман. Покров его был такой густой, что вытяни руку — и пальцев не видать. Коков решил не ждать ночи, справедливо рассудив, что туманом могут воспользоваться и; бандиты. Выехав из аула, Коков, Солтан и Хаджумар медленно, стараясь не сбиться с дороги, строго соблюдая приказ не переговариваться, направились к лощине. Через час они добрались до нее и, спустившись вниз, проехали еще с версту. Наконец, Коков прошептал:

— Кажется, здесь…

Снизив голос до шепота, он опять подробно объяснил Хаджумару, что следует делать. Лошадей он должен вывести и доставить к ним только по сигналу Кокова, причем, не задерживаться. Когда начнется перестрелка, ни в коем случае не появляться наверху. Что бы ни случилось, сидеть в лощине к Ждать сигнала…

— И не трусь, — прошептал он напоследок. — Мы будем метрах в ста отсюда. Дай-ка сюда винтовку! Ни к чему она тебе. — Командир и Солтан тенью скользнули наверх и растаяли в тумане…

Наступила ночь. Хаджумар зябко кутался в черкеску, обхватывая руками плечи, прижимался к теплому боку лошади, но скрыться от холода было невозможно. Он нетерпеливо ждал, вслушиваясь в темноту; кроме шума реки, которая отсюда под холодными объятиями тумана казалась кроткой, никаких других звуков не доносилось до лощины. Ему мерещилось, что там уже произошли главные события. Разве обязательно должна быть стрельба? Может, в ход пошли кинжалы? Обидно было, что ему дали такое мелкое поручение — стеречь лошадей. И почему я должен торчать в лощине? Что случится, если я тоже буду наверху? Отсюда можно и не услышать сигнала… Так Хаджумар убеждал самого себя в необходимости подняться из лощины на дорогу. И, как и в Хохкау, убедить себя было нетрудно.

Хаджумар вскарабкался на дорогу; и отсюда тоже ничего не было ни видно, ни слышно. И тогда медленно, шаг за шагом он стал передвигаться туда, где лежали в засаде его дядя и милиционеры. Он понимал, что поступает нехорошо, ослушавшись приказа, что ему нельзя удаляться от лощины, но ноги сами вели его вперед. У подростка не было сил себя удержать. И, когда начались главные события, он видел все отчетливо и ясно…

Сперва где-то впереди раздался шум скатывающихся под чьей-то тяжестью камней. Спустя еще минуту, метрах в двадцати от Хаджумара вспыхнул огонек. Маленький, от спички. Тут же от него вверх побежали огненные струйки. Послышался осторожный скрип колес арбы, шепот Мурата:

— Помоги, Тимур. Толкай же!..

Скрежет превратился в перестук колес. Огонь быстро разгорался, и стало видно, что это горит сено на арбе. Держась за оглоблю, Мурат и Тимур толкали арбу к обрыву. Колеса достигли края дороги, на миг замерли над пропастью и легко двинулись в темноту. Мурат и Тимур отпустили оглоблю, бросились в разные стороны, упали на землю, защелкали затворами винтовок. На все ущелье разнесся грохот. Горящая арба катилась по крутому склону к речке. Сено с каждой секундой все сильнее разгоралось. В отсветах огня Хаджумар увидел на том берегу Ардона замершие от неожиданности фигуры людей. Кони стояли по колено в воде и лили, когда на них обрушилось это огненное чудовище; оторвавшись от воды, испуганно дрожа, они вытянули шеи и задрожали, завидев приближающийся ком пламени.

Людей было трое. Один из них с кастрюлей в руках сидел на корточках возле самой воды. Другой — огромного роста, — расстегнув ворот рубашки, собирался снять ее и умыться, несмотря на холод. Третий, с винтовкой на коленях, сидел на камне…

Раздался выстрел. Пуля выбила из рук первого кастрюлю. Она бултыхнулась в воду, зазвенела по камням. Бандит от неожиданности отшатнулся и, не удержавшись на ногах, уселся на зад.

— Сдавайтесь! — раздался по ущелью громкий крик Кокова. — Вы окружены!..

Выстрел словно снял оцепенение и с людей, и с животных. Вдруг все разом метнулись кто куда. Лошади, высоко вскидывая ноги, брыкаясь, повернули к берегу и стали карабкаться вверх. Самая резвая из них по кромке воды понеслась мима бандита, собиравшегося умываться, и он, спрятавшись за круп, побежал вдоль берега. Того, что сидел, точно смыло с камня, и уже через секунду он открыл огонь… Бывалый, — подумал о нем Мурат, — юнкер или офицер.

Бандит, упустивший кастрюлю, упал на бок и потянулся к винтовке, лежавшей у самой воды. Потянулся, но не добрался. Пуля пригвоздила его голову к земле. Бежавший под прикрытием лошади метнулся за скалу. И оттуда раздались выстрелы…

— Успел винтовку схватить, гад! — выругался Коков и опять закричал: — Сдавайтесь! Вам не уйти!

Над головой Хаджумара прожужжала пуля. Подросток плюхнулся на землю, но вытянул шею, стараясь не упустить малейшей подробности из разворачивающегося перед ним боя.

— Сдавайтесь! — закричали Тимур и Солтан.

В ответ раздавались выстрелы. Четыре лошади вскарабкались наверх и исчезли в густой чаще леса. Пятая же — спасительница здоровяка-бандита — все дальше уносилась по берегу реки…

— Надо было сразу всех перебить, — ругался Коков и обрушился на Солтана, находившегося от него метрах в пяти: — Тот, что за скалой, был твой. Почему не стрелял?

— Так вы же велели стрелять только, если сдаваться не будут, — оправдывался Солтан.

— Они не собираются сдаваться, — произнес Мурат и напомнил: — Минуты три, не более, — и сено все сгорит. В темноте они могут удрать в лес…

— Жаль! — вырвалось у Кокова. — Так удачно вышли на них — и упустить?! Не-ет!.. Не позволю!..

— Выход один: перебежками приблизиться к самой реке и бить в упор, — предложил Мурат. — За пару минут можно достичь реки.

— Идет! — согласился Коков и приказал: — Приготовиться к перебежкам. Очередность…

— Первым я, — произнес Мурат.

— Вторым — Тимур, третьим — Солтан, я — четвертым, — продолжил Коков. — И дальше в том же порядке. Прикрыть огнем. Вперед, Мурат!

Мурат приподнялся и прыгнул в обрыв. Хаджумар видел, как он сперва пополз по склону, потом несколько раз перевернулся, пока не достиг низины. Милиционеры стреляли по камню и скале, чтобы не позволить бандитам вести прицельный огонь по Гагаеву. Теперь открыл огонь и Мурат, а перебежку совершил Тимур. Так, поддерживая друг друга, они приблизились к самому берегу. Мурат бежал не напрямик, а сдвигаясь вправо. И Хаджумару стало ясно для чего: чтоб можно было достать пулей укрывшегося за камнем бандита.

Арба горела, как факел. Мурат сделал еще один бросок, лег у самой реки, вскинул винтовку и выстрелил. Из-за камня послышался стон…

— Ты у меня на виду, — закричал Мурат. — Бросай винтовку, чтоб не получить в лоб.

Из-за камня показалась рука и выбросила к самой реке винтовку.

— Выходи, — приказал Мурат.

— Не могу, — простонал бандит, — ты мне ногу прострелил…

Вытащить из-за скалы третьего бандита было трудно. Он упрямо отстреливался. А огонь на арбе уже пошел на убыль. Вот-вот должен был угаснуть, и это давало шанс здоровяку уйти в лес.

— Сдавайся! — опять закричал Коков.

— Попробуй взять! — огрызнулся по-осетински бандит.

— Узнал я тебя, сволочь! — взревел Коков. — На твоей со вести, штабс-капитан, не один человек. Но и твой час пробил. Прикройте меня! — приказал он и, сбрасывая на ходу шинель, побежал вперед, в реку.

— Сумасшедший! — ахнул Мурат. — Назад!

— Берите штабс-капитана на мушку, — одной рукой держа над головой винтовку, а другой гребя, кричал Коков. — Я иду к тебе, сволочь!..

Он почти достиг противоположного берега, уже поднялся на ноги, когда из-за скалы выпрыгнул бандит. Выпрыгнул прямо на освещенное место. Высокий, заросший, с распахнутым воротом рубашки, под красным отсветом затухающего огня, он казался безжалостным палачом. Вскинув руку с пистолетом, он в упор выстрелил несколько раз в Кокова и тут же сам осел, получив сразу три пули…

Коков, точно не удерживаясь на скользких, отшлифованных веками водным потоком камнях, сделал несколько неуверенных шагов сперва назад, потом в сторону и, пошатнувшись, рухнул на спину… И тут же погас огонь на арбе…

— Вот так и бывает, Хаджумар, — сказал Мурат, когда отыскали в лесу и пригнали лошадей. — Подвиг и смерть — брат и сестра, всегда рядом ходят.

* * *

Хохкау был растревожен рассказом Хаджумара. Он поведал, как Коков, Тимур и Солтан были ошарашены, встретив в ауле живым и здоровым героя, которому в далеком русском селе, оказывается, был поставлен памятник. Подробно описал, как брали бандитов, как Мурат сперва из рук убийцы выбил кастрюлю, а когда тот потянулся к винтовке, сразил его. Аульчане восхищенно цокали языками, но больше всего их поразил не бой…

— Подумать только: памятник в русском селе?! — охали и ахали они…

А Мурат, чей авторитет мгновенно вырос, невозмутимо, точно и не было приезда милиционеров, не было разгрома банды, точно это обыкновенное дело — памятник при жизни, готовился к пахоте… Через неделю в аул въехала линейка, и с нее соскочили на землю четверо горожан. Тимур, еще с утра приехавший в Хохкау сообщить „Северному Чапаю“ о предстоящем визите гостей из Владикавказа, шагнул навстречу худому и высокому, в очках, начальнику, намереваясь представить ему Гагаева, но гость опередил его:

— Не надо, и так вижу, что это наш Мурат Гагаев! — он крепко пожал ему руку. — У меня фотография твоя есть, при слали из Архангельска. Звать меня Скиф Кайтиев. Буду сопровождать тебя до самой Москвы, а потом и до Ленинграда. Приглашение пришло тебе, Мурат, оттуда.

Горожане вошли в тесную комнатушку с узкими, едва пропускающими свет окнами. Скиф огляделся, и сердце его зашлось в тоске. Неужто здесь и живет герой гражданской войны, которого прозвали „Северным Чапаем“? Почему о нем никто не позаботился? Много еще, много черствых людей. Он шепотом приказал Тимуру:

— Покажешь мне председателя сельсовета. Желаю в глаза ему взглянуть, спросить кое о чем… Куда ты, Мурат? И чего это нож с собой прихватил? — попытался он остановить хозяина. — Спешим мы.

— Дело гостя — прийти в дом, дело хозяина — когда он из него выйдет, — сурово отрезал Мурат.

За столом выяснилось, что Мурат возражает против поездки в Москву и Ленинград во время сева.

— Поеду, но не один, — наконец, сдался он и испытующе поглядел на Скифа. — Где ты видел осетина, что идет в гости один? Приглашают одного, а идем всемером… — и успокоил ахнувшего Скифа: — Возьму с собой племянника, Хаджумара, — и отбросив шутливый тон, пояснил: — Пристрою его учиться — отличным командиром будет…

— Вот как было, — правая бровь Дзамболата задорно подморгнула…

Три дня провели Конов и Степан в Хохкау. Это были три дня бесконечных расспросов, прогулок по горным тропинкам, по которым когда-то бродил Мурат, знакомства с бытом и обычаями осетин. Это были дни мучения Дзамболата, сладостного мучения. Шквал вопросов обрушился на голову старца. Дзамболат старался как мог. Все, что случайно осталось от прежнего уклада жизни, показал гостям. Те каждую вещь щупали, проверяли в деле, осваивали… Глядя на мучения прадеда, Майрам, уже познавший манеру работников кино, только посмеивался. Он и гордился Коновым, потому что тот „делал кино“, и краснел за него, когда вдруг режиссер начинал расспрашивать о таких вещах, что в Осетии известны и малым детям. Попробовал Савелий Сергеевич цахтон — и тут же попросил хозяйку при нем показать, как готовят листья перца, прежде чем смешать их со сметаной и кефиром, который оказался тоже осетинским напитком. И пропорции перца к сметане, и кефира нужны точные, и чем замешивают цахтон уточнил — мельхиоровой ли ложкой, как это сделала хозяйка, или вилкой, а раньше, когда еще не было мельхиоровых ложек, что использовали… А нельзя ли ему показать старинную посуду? Ах, нет ее? Отказались от нее, потому что она неудобная или из-за чего-то другого? А-а, промышленность не выпускает? А раньше горцы делали сами? Неужто в каждом доме? А кто ему может показать?.. Один вопрос тянул за собой другой. Бедная женщина уж и сама терялась, и взгляды, которыми она одаривала режиссера, красноречиво говорили о том, что она думала о нем, этом странном уже немолодом человеке, приехавшем в Осетию издалека по серьезным делам, а занимающемся такими нелепыми расспросами…

А Савелий Сергеевич с каждым днем становился все настырнее и дотошнее… Подай ему да покажи настоящую черкеску, непременно из домотканого материала, старинный пояс, ичиги, бушлат, древнее седло, женскую шаль, речную и ручную мельницы, веретено… Чего он только ни хотел увидеть своими глазами, пощупать пальцами, самолично услышать… И косу ему подавай не заводскую, а точно такую, какую изготовлял кузнец еще в том веке. И не желал понять, что давно уже ушли в прошлое многие из этих вещей и деталей одежды, утвари, домашнего хозяйства, и не отыскать их не то что в одном ауле, но и в целом ущелье. Подай ему тут же, покажи да продемонстрируй, как действует чесалка, как следует руками держать шерсть и как нужно сучить нитку на веретено… И все сам пытался воспроизвести, смешной в неистовом усердии. Для него не важно было, что мужчинам не полагается валять бурку и держать в руках веретено, не говоря уже о взбивании масла в деревянной кадке-кулыке. Он серьезно брался взбить масло, хотя оно — свеженькое из маслосырзавода, построенного в соседнем ауле, имелось в доме. И он, уговорив хозяйку, терпеливо вертел кулык из стороны в сторону, потому что ему обязательно нужно было знать, как долго длится процесс взбалтывания сливок, пока не выделится масло, и он желал сам прочувствовать, легко это или трудно, насколько человек устает, и режиссер трижды вспотел, пока не выделилось масло…

И все-то ему требовалось знать: как обрабатываются рога и кости, какие обряды исполнял горец, когда отправлялся на охоту, как заключался брак, кто проводил суд при тяжбе между горцами и еще многое, многое другое…

Тогда Майрам не понимал, для чего ему все это. Думалось, — из любопытства. Но когда увидел, как делается кино, понял, что дотошность режиссера — не чудачество, а необходимость, убедился, что каждая мелочь важна, потому что строитель сразу видит, что актер впервые занимается кладкой стен: и раствор у него не с руки находится, и кирпич ладонь давит… Режиссеру бы поправить актера, — да он и сам впервые видит, как кладут стену… У Конова такого не случалось. Майрам был свидетелем, когда Савелий Сергеевич, убедившись, что артист впервые взялся за осетинский деревянный плуг, поправил его» и показал, как горцы пользовались им…

Глава пятая

…Они еще две недели гоняли из аула в аул, выспрашивали да высматривали, сами не зная что… Как-то Майрам привез режиссера к своему другу-ингушу. Тут и началось: а чем отличается ингушская черкеска от осетинской? А как танцуют ингуши лезгинку? А почему у них нет своей выпивки, как арака у осетин? И похороны будто бы разные — чем это объяснить?.. Замучил он всех своими расспросами да придирками…

Однажды Савелий Сергеевич попросил Майрама завезти: его в самую что ни на есть глухомань города.

— Давай на такую улицу, где нет асфальта, электричества, телевизоров, радио, — требовал он.

— Да где взять такую? — удивился Майрам его наивности. — Кто станет сейчас жить на такой улице?

— Не захотят, — горестно признал его правоту Конов и с сожалением поглядывал по сторонам. — Но должно же что-то остаться!

И они целый день мотались по городу. Майрам показал Коневу и сопровождавшим его оператору Степану и директору Михаилу Герасимовичу Армянскую слободку, Шалдон, отвез их в затеречный тупичок возле кладбища. Они втроем подолгу бродили по улочкам, всматривались в дома, тихо переговаривались между собой.

— Тут столб на столбе, — с сожалением говорил Савелий: Сергеевич.

— Дома сплошь кирпичные, — добавил Михаил Герасимович.

— А разве до революции не было кирпичных? — возмутился Степан.

— Не мне — худсовету доказывай, — усмехнулся директор… В тупичке возле кладбища они застряли на целый час.

— Вон тот домик пойдет, — с надеждой произнес Конов.

— Забор придется убрать, — присел на корточки оператора И памятники лезут в кадр. Не поверят, что возле кладбища домик, скажут, понарошку присобачили…

— Кладбище действующее? — спросил режиссер Майрама. Тот отрицательно покачал головой:

— Лет десять уж тут не хоронят.

— А через сколько лет можно сносить кладбище? — быстро, спросил директора Конов.

— Об этом и не думайте! — яростно замахал руками Михаил Герасимович. — Пока выбьем разрешение, полгода убежит, а разравнивать начнем — родственники покойников запротестуют. Однажды нелегкая столкнула с подобной проблемой. Сыт и пьян был без еды и алкоголя!

Они постояли, огорченные и насупившиеся, потом Савелий Сергеевич молча направился к машине.

— А Маньчжурию где снимать будете? — спросил Майрам осторожно.

— С твоей помощью нашел, — весело ответил Конов. — В том ущелье, где у твоего родственника в охотничьем домике шашлыки пробовали.

— В Куртатинском? — поразился Майрам. — Похоже?

— Похоже-не похоже, а на экране будет точная Маньчжурия, так, Степа? — обратился он к оператору.

— Без «клюквы», — заверил тот и хлопнул Майрама по плечу. — Ты, парень, не представляешь, в каком уникальном крае живешь. Тут тебе и Маньчжурия, и Мексика, и Аляска, и Гималаи, и Австралия… Постараться — так и пустыню Сахару отыскать можно. У меня такое ощущение, словно бог дал право осетинам самим создать внешний облик своей родины — и разбрелись они по миру в поисках райских уголков, и каждый притащил сюда полюбившийся ему ландшафт. Вот и оказались, Майрам, в твоей Осетии места на все вкусы!

— Значит, вы в эти страны не поедете? — разочарованно спросил Майрам.

— От добра добра не ищут, — произнес Конов.

— Честное слово, не увидел бы своими глазами — не поверил! — побожился Степа. — Обогнешь холм — в двух километрах от зарослей Мексики — вот тебе дикая, каменистая, лысая Аляска! Блеск! Мечта кинооператоров!

— Все есть в твоей Осетии, все! — подтвердил Савелий Сергеевич и чертыхнулся. — Только в самом Владикавказе не можем отыскать его же старый уголок! Все улицы обновили, застолбили, залатали асфальтом… Куда смотрит Общество охраны памятников старины?! Все клянутся, что любят прошлое, — и изо всех сил уничтожают его. Везде одна и та же проблема. как избежать примет двадцатого века?!

И вот, наконец, наткнулись на укромную улицу. Савелий Сергеевич легко и привычно распорядился:

— Михаил Герасимович, снимешь эти электрические столбы. Чтоб население не роптало, протянешь времянку за изгородью, да аккуратно, а то полезет в объектив. Весь ряд этих домов выкрасишь в серый цвет — пусть пахнут древностью.

Дерево пересадишь сюда. Забор уберешь. Вон там выставишь огромный камень. Без дураков чтоб! Высота его должна быть внушительной — в два — два с половиной метра. Пусть прикрывает часть стены дома. Помнишь, как в ауле, где разрушенные башни стоят? Чего качаешь головой?

— Дороговато, Савелий Сергеевич, — блеснул глазом директор, отрываясь от блокнота, в который подробно вносил распоряжения режиссера.

— Из сметы выходим?! — возмутился Конов. — Нет? А чего ты тогда пререкаешься? Сам видишь — все отмечено веком научно-технической революции. Единственный пятачок — этот! — и на усмешку таксиста встрепенулся. — Что лыбишься, джигит?

— Потом столбы опять ставить, камень убирать, забор строить? — покачал тот головой. — Сколько денег надо!

— Ха! — неприязненно покосился на Майрама режиссер. — Вот тебе, товарищ директор, и союзничек! Тоже о деньгах беспокоится! — и зло пояснил: — Давно известно: если бы у Наполеона была половина тех денег, что у постановщиков фильмов о нем, миру быть бы покоренным Бонапартом! — и повернулся опять к директору: — Готовность — послезавтра!

— Да вы что?! — рассердился Михаил Герасимович. — Здесь работы на полмесяца!

— Хорошо, — смилостивился Конов. — Считай, что дарю тебе целый день… — и замахал руками, — но больше ни минуты не проси! Ни минуты!..

— Вы уверены, что Сабуров будет сниматься у нас? — спросил Степа.

— Куда он денется? — нарочито уверенно улыбнулся режиссер и убежденно сказал: — Умен он, черт, сразу увидел, что материальчик еще тот!

* * *

…Майрам стоял у зеркала навытяжку, точно провинившийся водитель перед гаишником. На нем нейлоновая сорочка, как говорят в кино, «ослепительной белизны», отглаженные брюки. Не хватало галстука, чтобы выглядеть настоящим пижоном. Но и галстук нашелся! Ишь, как Майрам прилаживает его к своей шее. Майрама снаряжали в поход, организованный его братцем после упорнейшего натиска матери. В поход за хорошей девушкой, которой удастся оторвать младшего сына от замужек и вдов. Майрама окружили, ему отрезали путь к двери. Мать шныряла туда-сюда по комнате, сбоку примостилась Тамуся, напряженно следила за сборами. Черти что в ее взгляде.

Зависть? Гордость за брата-красавца? Любопытство? Страх? Не поймешь… Так вещего Олега в поход не снаряжали. Майраму вручали обновки и щедро снабжали советами. Не повышать голоса, не делать резких движений, говорить только то, что связано с приятными сторонами жизни, беседуя с одной, девушкой, не поглядывать на другую. Последний совет вылился у матери в обличительную речь. Майрам помалкивал, напяливая на себя все, что подавали в четыре руки, наматывал на: ус их советы и чувствовал себя ни больше ни меньше как Наполеон, отправлявшийся на Аустерлицкую битву. Пальцы только у него далеко не наполеоновские — не дается им галстук. Потянул вниз концы… Ну и узел! Напыженный, кособокий… И сам он… Чем не медвежатник? И туда же — в общество барышень отправляется. Если бы его сейчас увидели Илья или Волкодав, — быть бы еще одному юмористическому рассказу о Майраме. А узнай они о генеральном плане матери — хоть беги из таксопарка! Проклятый узел! Никак не давался. А сколько раз видел, как Сослан повязывает галстук. Ловко у него получается. Хорош брат. Готовься, говорит, а сам удрал. Жди теперь его. И этот взгляд Тамуськи. Так и сверлит глазенками. Сестры, любят, когда братья в дом невест вводят, — еще одна сестрица им.

— Не так, — объявила Тамуська.

— Что не так? — прервал Майрам свой художественный свист.

— Галстук не так повязываешь.

— А как так? — поморщился он.

— Дай я, — охотно подскочила к брату она.

Ох, уж эти любящие сестренки! Не могут отказаться от дел, которые ну никак не их стихия: умеют — не умеют, а попытку сделают.

— Пусть попробует, — подала голос мать и поспешила на кухню.

Интересно, что она еще там на его голову затеяла? Ее выдумкам предела нет. Если уж на что нацелилась — никакими уговорами не заставишь отказаться от затеи. Как бы она еще цветы ему не всучила!..

— Опусти руки, — скомандовала Тамуська, и Майрам покорно, хотя и недоверчиво, подставил ей шею.

Хорошая невеста кому-то растет. Аккуратненькая во всем, старательная: ишь как язычок от напряжения высунула! К тому же хозяйственная. И характер чудесный — спокойный. А главное — заботливая. И не без лукавства, чтоб скучно не было. Подрастет — Майрам сам ей такого парня добудет, чтоб от зависти все подруги ее век с зажмуренными очами ходили.

— Ну, вот, — отпустила сестренка галстук.

Он посмотрел в зеркало и причмокнул губами:

— Растешь, сестричка!

— Видела, как Сослан завязывает, — зарделась она и с трогательной мечтательностью заявила: — Хочу, чтоб у тебя красивая невеста была.

— И я хочу, — согласился он, натянул на свои могучие плечи пиджак и покосился в зеркало.

— Не вози в машине эту женщину, — неожиданно осмелела Тамуся.

— Какую? — замер Майрам.

— У которой туфли с пряжками, — пояснила сестренка. — С двумя поперечными пластинками…

— С пластинками? — удивился он и, вспомнив, что у Валентины в самом деле туфли с широкими пряжками, на которых, кажется, примостились и поперечные пластинки, резко повернулся к сестре: — Где видела ее?

— Видела, — серьезно сказала Тамуся и тихо спросила: — У тебя с ней любовь?

Ахнув, брат схватил ее за косы:

— Откуда знаешь такие слова?

Сестренка осекла его сердитым взглядом, неторопливо отняла косы, рассудительно вымолвила:

— Не надо тебе с ней быть. Стыдно будет потом. Когда у тебя появится красивая невеста.

Угрозу ее уловил. Впрочем, когда еще будет у него невеста? А появится — с какой стати она должна его прошлую, до встречи с ней жизнь осуждать и претензии предъявлять? Но у женщин свои понятия. Им только дай повод. А болтуны найдутся — все поведают. Но и Майрам не все забыл…

— Гладь мне каждый день брюки, повязывай галстук — и будет красавица-невеста! — и тут же он погрозил пальцем Тамуське. — Поговори мне о любви! — прежде, чем отойти от зеркала, бросил последний взгляд на себя. Высокий, широкоплечий — его гордость эти могучие плечи, — темнобровый молодец. Невольно еще шире расправил плечи и подмигнул своему отражению: «У такого парня должна быть красавица-невеста!» — подняв обе руки и помахав ими, как чемпион публике, воскликнул:

— Берегитесь, красавицы! Иду! — изловчившись, схватил за плечи Тамуську, прижал к себе, нежно и доверительно шепнул: — Будет тебе невеста! Вот такая! — вытянул к потолку большой палец.

Когда Сослан и Майрам вместе выходили из подъезда, вслед им из окна насмешливый голос сестренки продекламировал:

— Идите, дети мои, и без славы не возвращайтесь… Вдвоем, одновременно, точно по команде, они погрозили кулаками счастливой задорной мордочке и отправились на поле ожесточенной брани…

…В сельскохозяйственном институте вечер танцев был в разгаре. Сослан, пробираясь сквозь толчею, фамильярно хлопал по плечам ребят, сжимал локоть девушек — такая у нега манера здороваться с ними. Неплохо получается — Майрам возьмет это на вооружение.

— Ты, Сосланчик? — улыбнулась брату миловидная дев чушка.

Сослан шутливо положил ей на плечо черноволосую голову, поймав озадаченный взгляд ее партнера, усмехнулся и пошел, дальше. Неплохо! Кинжал в самое сердце ее партнера.

— Кто она? — догнав Сослана, спросил Майрам.

— Познакомить — и прекратим наши поиски? — довольный произведенным эффектом, оскалил зубы брат.

— Дай оглядеться!

Танцующих было много. Но еще больше подпирало стены. И братья тоже остановились у колонны. Майрам жадно глядел по сторонам. Ой, сколько их было, будущих невест! И все интересные. И танцевали по-разному: кто сосредоточенно, кто весело переговариваясь, кто молча, многие в метре-двух от партнеров, так что не сразу и определишь, кто с кем танцует….

Майрам не остался незамеченным. Случись обратное — он был бы оскорблен. Так долго снаряжаться, надеть на себя эти шмотки, и чтоб девицы не пялили на него глаза? Поймав взгляд блондинки с сильно подсиненными глазами, он горделиво подбоченился. Танцуя, она оказалась лицом к Майраму. И он не скрыл своего интереса. На миг Майраму представилось, что это он танцует с блондинкой и это она доверчиво положила руку ему на плечо, он даже почувствовал ее дыхание у своего уха. И там он — и здесь, у колонны. Может так быть? Но вот пара повернулась к нему боком, и грубое лицо парня со шрамом на щеке уставилось на Майрама: парень что-то заподозрил. В самый раз пора было вспомнить советы матери. Помогло. Майрам перевел взгляд на улыбающуюся брюнетку. И. она, слушая своего партнера, смотрела на него. И опять ему почудилось, что это он ведет девушку в танце. А потом Майрам танцевал с девушкой с раскосыми глазами. Затем пару ему составила длиннокосая, строгая малышка, весело семенящая пухлыми ножками… Еще несколько бодрящих тактов музыки — и Майрам одновременно танцевал со всеми девушками, заполнившими зал. А парни застыли у колонн, грустные и несчастные, и кипели бессильной завистью…

Огромным усилием воли Майрам отогнал от себя грезы. Сослана рядом уже не было. Он танцевал со своей любовью, той, которую привез с улицы Затеречной. Что он в ней нашел? В очках, нос остренький, на целую голову ниже его… Отыскав в толпе блондинку, к которой на плечи клал свою голову Сослан, Майрам сравнил их. «Волга» и «Запорожец»! Не понимал он своего брата.

И тут внимание Майрама привлекла пара: длинноногая дивчина и парень в морской форме. Как он сюда затесался? Точно газик на параде легковых автомобилей. Парень повернулся к нему лицом, и Майрам сорвался с места.

— Сергей! — крикнул он на весь зал, оторвал его от партнерши, прижал к груди.

На них оглядывались, но Майрам начисто забыл советы матери. Друзья стояли посреди зала, и Майрам кричал во весь голос, хлопал его по плечам, потом потащил сквозь толпу танцующих к колонне. Неотрывно следя за дивчиной, которую пригласил на танго один из студентов, Сергей счастливо смеялся.

— Неделю отпуска дали. Так хорошо! — и кивнул на див чину: — В дороге познакомился. Учится здесь, на механическом факультете, — он тихо, будто боялся расплескать чувство, при знался: — Влюбился я… По уши! И она! Тоже с ходу! — и серьезно произнес: — Это навеки. Будет ждать, пока не отслужу. — Он резко повернулся к Майраму, точно почувствовал его настороженность: — Это твердо! — Он засмеялся. — Выручай. Возвращусь в часть — замучают: рассказывай, что да как. Не от делаешься от них. Поведай мне из опыта — выдам за свое…

Майрам внутренне напрягся до предела. Будто давным-давно был у них этот же самый разговор. Будто так же стояли они возле колонн, следили за танцующей девушкой и обсуждали любовь навеки. Только роли у них были другие: тогда Майрам был влюблен, а Сергей слушал его восторженный вопль о любви, которая посещает человека раз в жизни и поглощает его всего…

— А у вас что..? — грубо уточнил Майрам у Сергея.

— У нас?! — Сергей даже испугался. — Нет! Не могу! Любить можно чисто… — и пытливо глянул на друга: — Смешно, да? О моряках столько говорят, об их напоре и быстроте… А я вот…

Майраму стало не по себе. Прошлое нахлынуло на него, ин видел в Сергее самого себя, каким он бывал с девушками… Он знал: все влюбленные похожи друг на друга. Майрам посмотрел на лицо Сергея. У него сейчас один бог — бог любви, и кроме Зики он никого и ничего не замечал. Да если бы Майрам что-нибудь и имел против Зики, и то бы смолчал. Не пробуйте разуверить человека, попавшего в плен первой любви. Вы станете его врагом, завистником, сплетником… Человек из этого состояния должен выйти сам. Сам и только он сам. Лишь собственное зрение, слух, ощущения, внутреннее чутье должны раскрыть ему сущность его увлечения. Зика предстала перед ним такой, о какой он мечтает. Вот пообвыкнет или убедится, что Сергей в ее руках, — только тогда сущность ее вылезет наружу, потому что женщине не скрыть истинного лица, как бы она ни старалась. И ты, Сергей, жди этой минуты… А пока любуйся своей Зикой… Ишь, какая она симпатичная!..

Никогда у него не было такой девушки — чистой до невероятности, поистине неземной. Все как-то так получается, что те, кто ему нравятся, обходят его, и выходит, что не он кого-то, а его женщины выбирают. Вот хотя бы Валя… Он вспомнил, как это было: и случайно, и не по его воле… И предчувствие было — вызов на дом…

Майрам не любит вызова на дом. По опыту знал: раз вызывают такси на дом, — значит, будет груз. В наше время деньгами не разбрасываются. Вызвав машину, уж постараются использовать ее на полную катушку. Казалось, ему-то что? Волкодав вон всегда радуется: вызов на дом — верный трояк. Но как начнут загружать «Крошку» корзинами да бидонами, и еще норовят полностью заставить сиденье, вскипает все внутри Майрама. Ему положено возить пассажиров, а не грузы. А скажешь про грузовое такси, зверем смотрят и деньги на чай норовят всучить… Злой он, когда по вызову едет, и скрыть не может свое недовольство, «Крошка» аж стонет. Где-то здесь, возле стадиона притаилась, наверное, старушка со своими корзинами и шмотками… Ага! Вот он, дом номер девятнадцать. А вон и она сама машет ручкой с лоджии третьего этажа… Так и есть: груз! И самой не снести его вниз, таксиста зовет. Ага, мешок уже на пороге, дожидается. Она его, чтоб не свалился набок, поддерживает бедром. Поначалу Майрам на нее и не взглянул. Мало ли кого за день перевезешь! Только и заметил пальчики с ярким маникюром, ухватившиеся за мешок. Он был грязный, заскорузлый, засаленный, а ручка маленькая, белокожая, холеная…

— За мужем персональная машина закреплена, да все некогда ему! — изливала свое раздражение женщина. — Заставил мешком прихожую, и месяц — не пройти, не выйти. Сама отвезу. И сама посажу картошку, пусть его совесть заест!

— Поздно, — засомневался Майрам.

— Насчет совести поздно? — переспросила она.

— Поздно сажать, — уточнил Майрам.

— А у нас всегда так: тянет до предела! — возмутилась она; тонкие пальцы ее предательски скользнули по мешковине. Мешок тяжело, неуклюже брякнулся на ступеньки, неумело повязанная тесьма сорвалась, и картофелины, обрадовавшись свободе, весело, наперегонки поскакали по ступенькам лестницы. Женщина покраснела от досады. Конечно же, в этом был. виноват ее супруг. — Всю мужицкую работу на меня свалил, — горячо атаковала она отсутствующего главу семьи. — У других мужья обо всем сами заботятся, а этот…

Она кипела, как мотор, что на крутом и долгом подъеме ворчит, шипит и обдает тебя жаром от негодования. Злости Майрама как ни бывало. У него всегда так: при виде чужих неурядиц забывает о своих. Сейчас бы сюда на минутку ее суженого! Потеха! Он отвернулся, пытаясь скрыть от нее невольную улыбку. Но ей было не до таксиста. Спустившись вниз, женщина наманикюренными пальчиками стала подбирать удравшие картофелины. Наполнит ладони — несет наверх и высыпает в мешок.

— Зачем же так? — усмехнулся Майрам ее недогадливости; подхватив мешок, перенес его на нижнюю площадку лестницы. — Теперь наверх не нужно подыматься.

Она, кажется, впервые посмотрела на него — озадаченно и удивленно и, замолчав, стала торопливо собирать клубни. Теперь Майрам стоял ниже ее и, когда она нагнулась, чтоб достать картофелину с верхней ступеньки, платье ее приподнялось, и глаза его ожгло молнией. Но он не сощурился, не отвернулся. И смотреть было сверх его сил, и невозможно было отвести взгляд от стройных ног, выше колен неожиданно пышных, так что темные капроновые чулки в тех местах, где нежная полоска прошлогоднего загара переходила в ослепительную молочную белизну, готовы были лопнуть.

Она не могла не почувствовать его кинжального взгляда, испуганно обернулась. Майрам не знал, что ей удалось прочесть на его лице, но она вдруг притихла. Так море, бушевавшее в течение долгих часов, вдруг замирает, втягивает в себя всю яростную энергию, и лишь легкая зыбь морщит его лицо поверхность. Опустив взгляд, она подошла к мешку, положила внутрь клубни и похлопала ладонью о ладонь. Этим жестом она не только стряхивала пыль. Он был предназначен ему. Им она сказала таксисту, мол, смотри, как мы уверены в себе и спокойны. И она убеждена, что он уловил смысл этого жеста именно так, как она хотела.

Завязав мешок, Майрам молча отстранил в сторону женщину, собиравшуюся вновь вцепиться ручонками в мешковину, и, присев, легко взвалил себе на плечи шестидесятикилограммовую тяжесть. Она шла следом, и спина его горделиво напряглась под ее пристальным — а как иначе она могла смотреть? — взглядом.

В машине она не осмелилась сесть рядом с таксистом, и сама же на себя вознегодовала, что открыла заднюю дверцу, и этим выдала ему свою неуверенность. Гордость ее была задета, ибо он не мог не понять ее поступка иначе, как именно робость. Ведя машину, Майрам косил взглядом в зеркальце и разглядывал ее. Ей было лет под тридцать. Глаза с грустинкой. Губы пухлые. Вся она была ладная, земная, только взгляд не от мира сего. Она сурово молчала, лишь изредка односложно бросала:

— Сюда… Направо…

Она не догадывалась, что он следит за нею. Но Майрам-то видел, что взгляд ее несколько раз останавливался на нем. Индивидуальные сады раскинулись у подножья горы. Домик, принадлежавший женщине, был такой же, как и у других садоводов: невысокий, аккуратненький, только раскрашен он был в два цвета: кирпичное основание — в синий, а деревянные стены — в желтый. На окнах — занавеси: сиреневые полоски вперемежку с красными. Майрам прислонил мешок к каменным ступенькам, ведущим в домик…

Деньги она оставила на переднем сиденье. Уже подъезжая к городу, он заметил в нише заднего окошка коричневую сумочку с большим круглым замком. Майрам круто завернул машину.

…Дверь в домик была приоткрыта. Майрам поднялся по ступенькам, машинально отсчитывая их: одна, вторая, третья, четвертая…

Она стояла к нему боком. Ее бедра выступали из трусиков. Золотая цепочка, нежно обвивая длинную шею, спускалась на лифчик, кулон укрылся в тайничке меж высоких, стреляющих в разные стороны грудей. Босые ноги примяли видавший виды коврик. В руках у нее были джинсы, которые она собиралась натянуть на себя… Она не удивилась. Спокойно и серьезно посмотрела на него. За его спиной дверь, слегка скрипнув, захлопнулась. Захлопнулась дверь — и ничто больше не связывало их с миром. Он шумел там, где-то далеко. Там осталось, все: семья, заботы, «Крошка», сомнения, нерешительность, законы, гаишники… А здесь были две души, два тела — и одно желание. Весь мир слился для них в этом шаге, что разделял их. И помешать Майраму сделать его уже никто и ничто не могло…

Сколько времени длилось неистовство, Майрам не мог определить. Вечность! Он ничего не видел, ничего не слышал. Эти мгновения никому не выбить из его памяти. Умрет, а они будут жить в нем. В окно глядело солнце, но он не ощущал. Его заслонило другое солнце, то, что пронзило, что жгло все существо, заставляло его пылать, лишало прошлого и будущего, что оставило в нем одно сиюминутное… Она лежала с открытыми глазами. Она была потрясена. Она никогда не испытывала ничего подобного. Догадывалась, что он существует, этот миг счастья, миг полета, ощущала его в своих несбывшихся снах, к нему стремилась всю жизнь, порой бывала на пороге его, ее обдавало дыхание удивительного ощущения полноты жизни… Но только в тот день оно посетило ее… Валентина впервые изменила мужу. Этого она могла и не говорить. Впервые, но в последний ли раз?

Глядя на нее, Майрам думал о мужьях, что глухи и слепы, что не знают своих жен. И женщины страдают, даже не ведая причины, отчего им эта жизнь опостылела. Да и как им быть счастливыми, когда кино, книги, телевидение, радио, живопись кричат о любви и страсти, а они ее не знают? Не испытали того, ради чего герои фильмов и романов идут на страдания и смерть? Дайте им счастье, — и насколько легче им будет переносить въедливые хлопоты, связанные с кухней, детьми, стиркой…

Неужто и он, Майрам, сможет быть спокоен и холоден при виде своей избранницы? И будет, не замечая золота, что лежит рядом — протяни руку и дотронешься, — искать его на стороне? Нет, нет! Он не будет таким. Слышишь, та, что станет его избранницей? Он не знает, кто ты и как будешь выглядеть, но твердо тебе обещает: не оставит тебя без ласки. У него, у Майрама, хватит страсти на всю жизнь!..

Рассказать Сергею о Валентине?.. Нет… Нет! Нет!!! Это не та любовь, о которой можно рассказывать… И как это Сергей посмел обратиться к нему с такой просьбой?! Неужели он думает, что Майраму не хочется чистой и верной любви?.. Гнев стал наполнять его. Чтоб не выдать себя, Майрам отвернулся от друга, но голос его прозвучал резко до грубости:

— Ничего я рассказывать не стану!

Сергей искоса глянул на Майрама, но не обиделся. Как он мог сердиться, когда к нему, открыто улыбаясь, приблизилось нежное создание, взяло его, своего избранника, под руку, прижалось к нему и неизвестно от чего засмеялось?

— Вчера мы с Сережей были в Дарьяле, — бросив на него лукавый взгляд, сообщила Зика. — Шикарно! Вы замечали, что торы похожи на людей? То свирепы, как шах персидский, то величественны, как швейцар ресторана, жизнерадостны и мудры, как Черкасов, нежны, как…

— Как ты! — выпалил Сергей, и неземная улыбка зашарила по его лицу.

Она счастливо засмеялась:

— Нет, серьезно, посмотришь на горы — и каждого своего знакомого увидишь… — оркестр заиграл, она торопливо повернулась к Сергею. — Пошли?

Они заскользили по паркету, позабыв о существовании мира и человечества. И хотя в словах Зики Майрам уловил нечто нарочитое, — он невольно позавидовал Сергею. И был не прочь оказаться на его месте, чтобы эти руки обвивали его плечи, а талия сжималась под его ладонями. Казалось, под звуки танца плыла сама любовь… Майрам поспешно отвернулся от них…

Он еще не признал ее, девушку в коричневом костюме, а внутри уже что-то оборвалось. Майрам присмотрелся. Да это же его пассажирка в чулках-сапогах на платформе и белом пальтишке, жертва гусака! На сей раз она была в туфлях на низком каблуке. Она что-то возбужденно говорила своему партнеру. При взгляде на него Майрам ожил! Ну и типа отыскала! Тощ, неуклюж в движениях… и лыс! Единственное, что заслуживало в нем внимания, был желтый клетчатый пиджак. Внутри Майрама застучали боевые тамтамы. Он был почти влюблен в этого неуклюжего дяденьку…

Майрам провел рукой по своей голове, проверяя, на месте ли шевелюра, дававшая ему такое преимущество перед этим гусаком. И когда оркестр умолк и танцоры стали расходиться по углам, он, не спуская глаз с незнакомки, чтоб не потерять ее в толпе, медленно пробирался к ней. Послышались звуки шейка. Майрам ринулся вперед, оттолкнул оказавшегося на его пути парня и, подтянутый, в модной одежде, оказался лицом к лицу с нею. Она слушала этого тощелысого, который с серьезной миной что-то ей упорно доказывал. Майрам не стал вслушиваться в его слова, он вообще не замечал его. Надо, чтобы она только посмотрела на Майрама. И он шагнул к ней, оттиснул в сторону ее партнера, теперь уже он не сомневался, — бывшего…

— Разрешите? — в голосе Майрама слышались и нежная: просьба, и нетерпение, и властная требовательность; и, не дожидаясь ее согласия, он протянул руку…

— Я подожду здесь, — произнес лысый…

«Жди-жди!» — развеселился Майрам и, не удержавшись, с: высоты своего роста бросил победный взгляд на него.

Вообще-то он здорово танцует. Знает, что любуются им, и умеет в нужный момент продемонстрировать все, на что способен. Этот момент наступил, и Майрам не имел права упустить, свой шанс. Он был весь в порыве, он жаждал немедленно доказать этой красавице и всем, кто находился в зале, насколько он интереснее тощелысого. Движения Майрама были то свободны, то плавны, то резки и стремительны. Он вкладывал в па весь пыл и радостно отметил, что пары перестали танцевать, и следили за его выкрутасами. Следите, следите, даю сто против одного, что среди вас не найдется такого, кто сумел бы повторить мои движения. А она, моя незнакомка, такая скромница, аж зарделась, так ей не по себе от взглядов окружающих. И это мне нравится, честное слово! Красотка да еще: скромница! Но хватит! Не теряйся, дорогая, не отводи глаз, привыкай к популярности, мы теперь всегда будем на виду у общества. Я еще кое-что покажу. Ну, держись, публика! Вот так! И еще это! А такой финт вам знаком? То-то! Видишь, родная, как я быстр и ловок? Где там застрял твой лысый?! Ему пора смываться отсюда. Больше я тебя к нему не отпущу…

Майрам не заметил, как умолкла музыка, и остановился, лишь после того, как услышал аплодисменты и легкий смешок. С большим, чем этого требовалось, усердием он расталкивал публику, пробивая путь девушке, и крепко — до невежливости — держал ее под руку. Желая показать свое расположение, он шепнул ей в ушко:

— Сейчас еще станцуем.

Но незнакомка коротко ответила:

— Пригласите другую… Мы уходим… — и попыталась освободить руку.

— Танцы только начинаются, — стал отговаривать он ее.

— Мне пора, — раздраженно сказала она.

— С этим тощелысым? — вскипел Майрам, уязвленный такой неблагодарностью.

И тут девушка торопливо оторвала локоть от его цепких пальцев и поспешила к своему невзрачному типу. Вместе они направились к выходу. Майрам встал у них на пути. Лысый, держа незнакомку под руку, спокойно обошел его, стараясь не замечать его горящего гневом взгляда.

— Я ему двойку влепил? — услышал Майрам его голос.

— Пожалуй, он вам, — усмехнулась она.

Пока Майрам раздумывал, как ему поступить, возле него оказались Сослан и его девушка в очках.

— Это наш преподаватель физики, — встревожено пояснил юн. — Что он тебе?

— Ничего! — резко ответил Майрам и пошел сквозь толпу танцующих к выходу.

— Погоди! — бросился за ним Сослан.

Но Майрам не остановился. Какого черта его сюда занесло? Кто он им? Майрам рванул с шеи галстук…

Глава шестая

…Михаил Герасимович сделал невозможное. Затеречный укромный тупичок преобразился. Электрические столбы исчезли, дерево пересажено, забор убран, дома выкрашены в серый цвет, чтоб «пахло древностью», как выразился Савелий Сергеевич. Перед домом, прикрывая часть стены, вырос огромный камень, — лишь зайдя сбоку, убеждаешься, что он деревянный. Жители не ропщут — с пониманием отнеслись к нуждам киношников. Разрешили заменить электрические столбы времянкой. Какая разница, как получать электроэнергию, зато на зависть соседям на этой улице будет сниматься фильм.

Пора приступать к съемкам. Вторую неделю на каждое утро назначается съемка эпизода, но никто не выезжает на натуру, потому что в последнюю минуту следует отбой. Савелий Сергеевич и Вадим никак не могут оторваться от сценария. Киногруппа понимает, как важно, чтоб режиссер-постановщик и актеры одинаково представляли себе будущий фильм. Они должны быть единомышленниками. Но Мурата Вадим и Савелий Сергеевич видят каждый по-своему. При таких разногласиях приступать к съемкам никак невозможно. Многое в сценарии смущает актера. Савелий Сергеевич и Вадим сидят в гостиничном номере Сабурова, и Вадим беспрестанно листает страницы, в который раз перечитывая эпизоды и мучая Конова вопросами… А на площадке возле гостиницы в длинный ряд выстроились наготове машины, и киношники маются от безделья.

— Сходи ты, Степа, — попросил Михаил Герасимович опера тора.

— Вы директор — вы и уточняйте, едем на съемки или нет, — возразил Степа.

Но Михаил Герасимович знал, что сейчас в номере Вадима атмосфера накалена до предела, и появись он там, — Конов свое раздражение выместит на нем. И он обратился к Майраму:

— Слушай, друг, загляни к ним, выясни, что и как… Майрам покорно направился к гостинице…

…На сей раз Вадим придрался к эпизодам, рассказывающим о том, как, убедив командира отправить его отряд погулять па тылам интервентов и белогвардейцев, Мурат стал своевольничать…

— Ну, пошел он на риск: с девяноста пятью бойцами навел панику на полуторатысячную часть белых, захватил Сельцо, — так зачем же он стал раздавать трофеи населению? — спросил Вадим. — Разве он не знал о приказе: все захваченное у врага сдавать армии, которая сама голодна и боса?

— Знал, — терпеливо объяснял Савелий Сергеевич. — Да пожалел он голодавших людей.

— А почему не разрешил обыскать женщин из белогвардейского окружения? — пожал нервно плечами артист.

— Такое у него было представление об этике, — вздохнул Конов.

— Хорош же Мурат со своими представлениями о джентльменстве! — усмехнулся Сабуров. — А кто пострадал из-за этою? Матрос, которого женщина, утаив пистолет, застрелила…

— Так и было в самом деле, — покорно согласился режиссер. — И я не намерен обеливать Мурата и скрывать этот факт…

— Да, но как вы объясните, что он согнал крестьян и насильно заставил их прорубать через лес кратчайшую дорогу в соседнее село? Повторяю — насильно!

— Но вначале он их просил по-хорошему, добровольно выйти всем миром с топорами и пилами, — напомнил Конов.

— Какое ему дело до дороги между двумя селами? — возмутился Сабуров. — Тут война, а он взялся строить дорогу?!

— Для него это была не просто дорога. Это символ. Лес принадлежал графу, вот люди и боялись прорубать через него путь, мол, возвратится граф, спросит с них, — начал выходить из себя Конов. — Мурат этой дорогой хотел показать всем, что времена, графа прошли, что он изгнан навеки!..

— Но как мне все эти странности Мурата объединить в один образ: его героизм, добрые пожелания, которые ведут к беде к гибели людей, нелепые представления о деликатном отношении к женщине, которая является врагом, и его простодушие, — и в тоже время, чтоб он на экране выглядел мудрым борцом за счастье народное? Как?! Очень уж круты повороты в его образе. Поверит ли зритель?

— Поверит, если ты найдешь нужные краски, если ты будешь убедителен, — сказал Савелий Сергеевич. — То, что создала жизнь в своем парадоксальном проявлении, должно быть и на экране убедительно.

— В жизни не так много парадоксов, — покачал головой Вадим — Неправда! — неожиданно взвинтился режиссер. — Слепота! Глухота несчастная! Сказать так — значит, не видеть ничего вокруг. Жизнь полным полна парадоксов! Они на каждом шагу. Их уйма в биографии каждого человека. Пусть не столько, сколько было у Мурата, но тоже достаточно! Только надо видеть. ВИДЕТЬ, Вадимчик, ВИДЕТЬ! — Уставший от собственного крика, Савелий Сергеевич тяжело плюхнулся в кресло, утонув в нем, и очки его гневно сверлили красивое лицо Сабурова.

— Но кино не терпит парадоксов, — осмелился сказать Вадим.

— Опять неверно! Кино — это парадоксы! — закричал Савелий Сергеевич. — Фильм — это сплошная цепь парадоксов. И возникло кино тоже на парадоксальной основе, — он хмыкнул, — тени, движущиеся тени — вот что такое кино. А тень в народе всегда носила негативную окраску. Вспомни: это не человек, а тень его. Или: свет и тень… А мы оседлали ее, и с помощью тени создаем шедевры, пытаемся обмануть людей подобием правды жизни, завлечь их в сети своей надуманной истории. И заметь, Вадим; чем парадоксальней, необычней ситуация на экране — тем азартнее зритель следит за мелькающими перед его глазами тенями. Так было при возникновении кино, так происходит и сейчас!

— А реализм? — возмутился Вадим. — В этом же сила кино! Режиссер коршуном закружил вокруг актера, усевшегося с ногами на диван;

— Ты считаешь, что возражаешь мне этой репликой? Да? Ошибаешься! Твоя реплика прозвучала в поддержку моего тезиса. И я ярый реалист! И я создаю на экране жизнь, близкую действительности. Близкую! Фильм превратится в произведение искусства только тогда, когда ты подметишь самое существенное, самое острое, самое вещественное, — а оно проявляется в парадоксах. Вот тебе мой взгляд, моя теория. Не в тихом, маломеняющемся ритме движения жизни, а во взрывах — необычных, ярких, по-новому, неожиданно освещающих проблемы действительности, — наша сила. Жизнь по сути своей скучна в показе ее минута за минутой, час за часом, день за днем… Не забывай, что зрелищность также необходима кинофильму, как и мысль, образы… Если ты кинематографист, если ты верный служитель искусства, — тогда ты должен, обязан уловить этот парадокс в жизни и вытащить его на экран. И у тебя будет в картине и мысль, и образ, и зрелищность, и глубина познания действительности… Споря, они не заметили, как в номер вошел Майрам. При виде разгневанных, кричащих режиссера и актера, он замер, не осмеливаясь прервать их и задать вопрос, состоятся ли съемки. Непримиримо споря по поводу поступков героя будущего фильма, и Конов, и Сабуров для доказательств своей правоты стали цитировать корифеев кино и поочередно низвергали их с пьедестала…

— А вот… — Вадим назвал одного из видных режиссеров, — считает, что главное в кино — это…

— А кто он такой, чтоб вещать?! — не дал договорить актеру Савелий Сергеевич. — Что он такого сделал в кино, что я должен ему верить на слово?!

Они уходили в глубь теории, тащили себе на помощь эстетику, логику, философию, — и их спор продолжался добрые полчаса и в конце концов вылился в крик…

— Да ты просто не веришь в себя, в свою силу! — не выдержал Конов.

— Не в моих привычках халтурить и слепо идти на поводу у режиссера, каким бы именем он ни обладал, — оскорбился Вадим и лихорадочно стал собирать чемодан.

Майрам выскочил из номера. Прибежали Степан, ассистент оператора, нервно рванул на себя ручку двери Михаил Герасимович. Они бросились успокаивать Вадима, уговаривать его остаться, извинялись за режиссера. А Конов, стоя в углу комнаты, подбрасывая дровишки в огонь, яростно крича:

— Пусть убирается! Не нужен он! Ему играть только пижонов в комедийках! На большее не потянет! Не удерживайте его, тоните прочь!

Майрам решил было, что все кончено, Вадима они лишились. Но вдруг незаметно как-то все уладилось.

— …Давай начнем сначала, — безнадежно предложил Конов. Вадим вяло стал разгребать бумаги на столе:

— Где сценарий?

— Я его не трогал, — устало сказал режиссер.

— Вы его вырвали у меня из рук, — напомнил Вадим.

— Зачем он мне? — возмутился режиссер. — Я его наизусть знаю!

— Да вон же он, — показал рукой Вадим. — Вы его бросили на кровать, — он дотянулся до сценария и углубился в него.

Савелий Сергеевич тоскливо смотрел на его нахмуренный лоб, лотом перевел взгляд на Майрама.

— Заскучал, старина?

Тот пожал плечами: с ними заскучаешь. Теперь он зналг фильмы рождаются в криках, в вечных спорах. Через пять минут Конов и Сабуров как давние друзья опять листали сценарий и ощупью отыскивали путь к согласию, делая друг другу поблажки и уступки…

Маялась съемочная группа: не находили себе места актеры, ворчали художники, опасаясь сезона дождей, первый же из которых смоет краски с декораций, которые вышли на редкость «потрясные». Директор хватался за голову, подсчитывая потерянные без возврата дни и летящие в трубу деньги, а постановщик и исполнитель главной роли терзали друг друга, пытаясь, навязать свое видение и героя, и фильма в целом…

— И этот эпизод тоже кажется тебе необычным? — показала Вадиму на сценарий режиссер.

— Что-то в нем…

— А может, он непривычен тебе? — резко спросил Савелий Сергеевич.

— Но почему фильм должен начинаться с него? — оторвался от листков Сабуров. — Найти бы такое, что сразу обрисует Мурата героическим человеком!

— Было и такое, — вздохнул Конов. — Один вариант начинался с его отчаянного поступка. Факт не выдуман — взят из его жизни, — предупредил Савелий Сергеевич, продолжая давний спор и отведя тяжелый взгляд в окно, начал рассказывать: — Мурату было четырнадцать лет, когда это случилось…

— Помнишь, Миша, эпизод с абреками? — спросил режиссер. Михаила Герасимовича.

— Читал, — ответил директор и забеспокоился: — Но его нет в утвержденном сценарии…

— Ты опять за свое! — нахмурился режиссер. — Нет и не будет. Просто Вадиму хочу поведать о нем…

Рассказывал он вначале нехотя, вяло выговаривая слова, на потом воодушевился, стал показывать в лицах реакцию каждого участника эпизода из далекого детства Мурата, когда абреки, напав на возвращавшихся с сенокоса горцев, хотели отнять их коней, но четырнадцатилетний Мурат с топором в руках отстоял: свою лошадь…

— Вот что надо! — воскликнул Вадим. — Есть начало фильма! Абреки, кони, погоня, выстрелы, грозный блеск кинжала…

Савелий Сергеевич отрицательно покачал головой.

— Нет!

— А почему? — горячо возразил Сабуров. — Сразу заразит зрителя. Ты создашь настоящий наш советский вестерн.

— Не то! — жестко оборвал его Конов. — С таким началом мы поплывем по поверхности, а главный пласт фильма — возмужание героя, рост его самосознания останется в тени. Начальный эпизод с абреками раскроет тебя зрителям как героя, и дальше они будут требовать от нас новых подвигов. И чтоб каждый последующий был громче и отчаяннее предыдущего. А фильм не об этом. И я с ходу хочу заявить зрителю: вестерна не ждите. Фильм серьезный… Его надо начать неторопливо, чуть ли не идиллией, с тем, чтобы с каждой частью он набирал силу, ритм его усиливался и, наконец, достиг кульминации. И все это должно прийти не через стрельбу и погони, а через внутреннюю борьбу Мурата с самим собой. Поэтому я и бьюсь столько времени с тобой, Вадим, поэтому и умоляю тебя — вникни в образ. Не игры я жду от тебя, а жизни, полного перевоплощения.

Савелий Сергеевич нервно забарабанил пальцами по столу.

— Иногда меня так и подмывает сделать чистый вестерн, — признался он. — Есть же материал в сценарии! И зритель будет ахать. А вот не могу… Стыдно становится. Не перед собой — себя можно обмануть, стыдно перед ним…

— Перед кем? — удивился Михаил Герасимович.

— Перед Муратом, — серьезно посмотрел на них Савелий Сергеевич, — Перед ним, друзья, перед ним, Муратом… Продолжим, — он посмотрел в сценарий и опять поднял голову. — Когда я, выходец из деревни, впервые оказался в городе, я испугался. Отгадайте, чем он нагнал на меня страх?

— Машинами, — выкрикнул Дмитрий, молоденький ассистент оператора.

— Их тогда не особенно много было; — отверг его догадку режиссер и оглядел всех. — Ну, кто еще попытается?

— Ценами, — солидно произнес Михаил Герасимович, и вся съемочная группа закатилась в смехе.

— Чего веселитесь? — пожал плечами Савелий Сергеевич. — И базарные цены выбивают дрожь у деревенских. Прав тут наш директор-жмот. Но меня другое напугало — у меня вдруг произошло смещение чувства времени и пространства. Я перестал их ощущать. Время в городе летит непривычно быстро, и каждое желание требует гораздо больших усилий для осуществления. Полчаса свободного времени в деревне — много. Ты можешь подремать на травке или навестить друга, или поиграть в волейбол. А в городе простоять полчасика в очереди за сигаретами — это по-божески, привычно. Я с трудом привыкал к тому, что, собираясь навестить друга, живущего в этом же городе, непременно должен иметь в запасе два-три часика, да мне еще придется дважды пересесть с одного номера трамвая на другой. Пешочком же добираться куда-нибудь — просто гиблое дело. Порой я ненавидел город. Пообедать — значило ухлопать два часа. Нужно купить хлеб? Становись в очередь. Спички? Опять в очередь. Куда ни кинься — толпы людей. Будто они за тобой шпионят: только ты собрался за спичками — все разом бросаются в тот же магазин, опережают тебя, теснят в хвост очереди… Ты в кинотеатр — и там уже толпа стоит… К вечеру разводишь руками: вроде бы и ничего не сделал, — а день пролетел в хлопотах. Я это к тому веду, что, читая эпизоды пребывания Мурата во Владикавказе и в других городах, каждому из нас следует представить себе, как им в городе все казалось необычным. Они жили понятиями аула, а город им навязал свои жестокие законы. Оставим за кадром дни, проведенные ими в пути, пока они пешком добирались. Они наверняка прибыли в город спозаранку, переночевав в лесочке в двух-трех километрах от Владикавказа, чтоб войти в него бодрыми, с первыми лучами солнца, отряхнув одежду от пыли… — Савелий Сергеевич передернул страницу машинописи…

… Неожиданно и для них, и для самого себя Майрам хмыкнул. Да так громко, что Савелий Сергеевич и Вадим, оторвавшись от сценария, вскинули голову. Майрам попытался утаить свою скептическую улыбку. Не получилось.

— Шел бы ты на улицу, — тоскливо произнес Конов. — И без тебя тошно…

На пороге его остановил окрик:

— Погоди, Майрам, погоди! — режиссер подошел к Майраму, снизу вверх посмотрел ему в глаза, попросил: — Говори, что тебе не понравилось. Ну? Что?

Майрам пожал плечами. Ему не хотелось огорчать Савелия Сергеевича.

— Все-таки скажи, — дернул Конов таксиста за рукав, — мне надо знать. Ты тоже зритель. А режиссеру необходимо чувствовать, что по душе зрителю, а что — нет. Понимаешь? Я должен учитывать вкусы различных людей. И твои — тоже, — он похлопал ладонью Майрама по груди. — Отчего тут запротестовало? Против чего?

— Мурат из-за Таиры бросает отца, друзей, аул и уезжает вкалывать в город, где никто не знает его, где ждут его тоска, страдания, рабский труд… И это из-за любви?!

— Но это же естественный ход, — возразил Конов. — На этом интересе будет держаться треть, а то и полфильма. Или ты считаешь, что Мурат только размахивал шашкой да скакал? Что чувства ему чужды?

— Не о Мурате я, — поморщил лоб Майрам и твердо изрек:

— Зачем о любви говорить? Сами знаете — глупости все это. Из-за девчонки пошел на заработки? Смешно!

— Из-за любви, — прервал Конов его. — Из-за любви! А на пути к любимой стоит калым… Вот и отправился он на заработки…

— А-а, — махнул Майрам рукой. — Все равно обман это.

— Не пойму тебя, — крепко держал его за рукав Конов. — Или тебе не нравится, как мы показываем любовь твоего родственника Мурата, или ты вообще против любви? Уточни.

— А вы ее встречали, любовь эту? — стал отрывать Майрам его пальцы от своего рукава. — Когда-нибудь любили?

— И сейчас люблю, — вытаращил Конов глаза на таксиста.

— Кого любите?

— Жену свою, — пожал режиссер в удивлении плечами.

— И она? — пытливо заглядывал Майрам ему в глаза.

— И она, — серьезно ответил он.

— А-а, — отмахнулся таксист от его слов. Конов обиделся:

— Странный ты. Иди-иди, некогда мне твой скепсис разгонять, — и пригрозил: — Будет время — поговорим…

Нет, уж, Майрам не станет делиться с ним своим черным опытом. Пусть это останется при нем. Зачем чужих людей втравливать в свои дела? Одно он знал: обидно, что такой человек, как Мурат, покинул аул из-за девчонки. Называй это любовью, страстью, как угодно, но в итоге все-таки из-за нее…

Глава седьмая

… Моряка можно узнать по походке — шагает враскачку, будто каждую секунду проверяет, есть ли земля под ногами; кавалериста выдают ноги; ну а у таксиста свои приметы — ходит с удовольствием. Не то, чтобы на лице радость отражалась — человек может быть и хмурым, уставшим, злым, озабоченным… Но все мускулы его тела — звонко и упруго отзываются каждому шагу.

Солнце таксисты встречают за баранкой, целый день носятся: по городу, между городом и селами, перебрасывают с места на место видимо-невидимо людей. Поздоровается кто-то с таксистом, смотрит — вроде незнакомый, но кивает смело в ответ: уверен, его пассажиром был. Таксистов сотни в лицо узнают. А им давай хоть сказочную память — все равно не запомнить и малую часть тех, с кем судьба за день свела. Майрам как подумает, какое море людей за год втискивается в «Крошку», — голова кругом идет, и водки для этого не надо.

Возить-то таксисты многих возят, а вот сами домой возвращаются пешочком. За полночь. И захочешь, а не воспользуешься даже трамвайчиком. На каждом собрании кто-то, чертыхаясь, требует, чтоб наладили ночное дежурство такси в гараже. Закончил работу, загнал машину в бокс, — тебя дежурный доставляет домой. Пытались организовать, да не прижилось новаторство. А Майраму и не нужно дежурной машины. Поставит свою «Крошку», на проходной бросит дяде Боре «приветик» и топает в ночь. Эти тридцать семь минут, что требуется для прогулки до дома, для Майрама благодать. В слякоть худо, а в лунную ночь душа радуется. Окна зданий, точно приглушенные репродукторы, прячутся в тени. Едва заметное движение кисти — и вспыхнут, оглушат тебя ярким снопам света. Улицы пустынны, кажется, что и они наслаждаются тишиной. Ты идешь, довольный и прожитым днем, и предстоящим отдыхом; перестук каблуков твоих туфель веско подчеркивает глубокий сон города.

Когда Майрам пересекает площадь Победы и сворачивает направо, на свою улицу, чувствует, что даже походка меняется — становится раскованной. Так бывает, когда вырвешься из гостей, где все напыщенное, напудренное, и ты, зная, что к тебе присматриваются, что ты у всех на виду, тоже пыжишься, стремишься выглядеть просто паинькой, и все время на себя оглядываешься, чтоб не попасть впросак. Вышел на улицу — распахиваешь сорочку, ловишь ртом воздух — и становишься самим собой.

А где еще Майрам может чувствовать себя свободно, если не здесь, на родной улице, на которой вперемежку теснятся новые здания в пять и девять этажей и старички — домишки, спрятавшиеся за дощатыми заборами, в чаще тесно посаженных деревьев? И идет он так, как ходят по улице, где все тебя знают и ты всех знаешь, по которой ты бегал в детских штанишках. В те редкие случаи, когда Майрам возвращается сюда при дневном свете, то и дело здоровается с пожилыми и молодыми, и они ему отвечают хоть и по-разному: кто называет Майрамчиком, кто просто бросает: «Салам», кто вообще едва кивает, но как своему…

На дом, где живет Майрам, обязательно обратишь внимание. Таким уж его создали, этого пузатого старичка. Вот он, полюбуйтесь: толстячок в старомодном черном цилиндре, с цепочкой от часов вдоль жилета затесался среди мальчиков в модных спортивных пуловерах. Один интеллигентик уговаривал их поменяться квартирами. Ничего не вышло. У этого дома свои прелести. Таких высоких потолков поди поищи. И узоры на выступах.

В этом подъезде, во втором справа и живет Майрам. Квартиру свою, хотя у них нет ванной и санузла, они не меняют. Ведь у них потолки! Так они отвечают тем, кто желает поменяться с ними квартирами, а на самом деле все жильцы ждут не дождутся, когда наступит очередь их дома на снос. Уже скоро. Рядом с уродиком растет еще один красавец-высотник. Огородили дощатым забором. Сквозь щель Майрам рассматривает дом. Крыши еще нет, но на первом этаже уже штукатурят. Таков метод, строительства — комплексный.

Майрам заходит в подъезд, подымается по ветхой, но широкой лестнице — где в новых домах найти такую?! В этом здании покойнички не становятся на ноги, чтоб выбраться наружу — лестница позволяет плыть на чужих плечах, вперед ногами. И веранда шириной в три метра, чтоб дети могли разворачиваться на велосипедах. Здесь всегда вкусно пахнет. И все знают, кто сегодня что ест на завтрак, обед и ужин. И что пьет тоже. Знают и кто к кому приходит в гости. Давным-давно изучили дурные привычки друг друга. Что поделаешь — они всегда бросаются в глаза и не скрыть их при всем желании, хоть и обобьешь войлоком двери с обеих сторон. Андрей Степанович, что живет в квартире, которую лет тридцать назад продал ему горбун, всегда приветлив: и улыбнется тебе, и шляпу над головой приподнимет, а обходят его все. Свою дверь он обил, да нос. себе не догадался обрубить: так и лезет в чужую тарелку.

Возвращаться домой Майрам любит. А вот отправляется на работу в скверном настроении, хотя и город спит, и улицы пустынны, и перестук каблуков прежний. Все так — и не так. Рассвет только брезжит, сон еще сковывает твое тело, утренняя прохлада вызывает неприятную дрожь. Ты еще чувствуешь тепла только что покинутой постели и ропщешь на судьбу таксиста. Вспоминаешь недобрым словом Ник Ника, который вчера отдал распоряжение о том, чтоб все пришли в парк на полчаса раньше…

Таксисты редко собираются коллективом. Такая уж у них работа — все время в бегах. Но когда собираются, никак не наговорятся. Представить страшно, что сейчас творится на вокзале и в аэропорту. Собрание затянулось. Волкодав нервничал. И не только он. Кому хочется терять заработок?

— Кто мне эти полчаса наверстает? Местком? — роптал на весь зал Волкодав.

Но Виктор Хаджимуссаевич и сам в карман за словом не полезет — оторвался от бумажек и, отыскав в толпе Волкодава, предупредил:

— Еще раз прервешь меня, скажу при всех, откуда тебе взять следует деньги и внести в кассу, чтоб план был… — и минутку помедлил, выжидая, как среагирует Волкодав.

Но таксист чувствовал, когда дело принимало серьезный оборот, и не лез на рожон. Волкодав вдруг перестал роптать, весело улыбнулся и глянул преданно в глаза председателю месткома. Он даже не стал обращать внимание на обидный шепот, пробежавший по залу…

После доклада выступило три человека, на этом прения прекратились, но никого не отпустили, потому что в повестке дня был еще один вопрос.

— Вот теперь слово тебе, Волкодав, — съехидничал Виктор Хаджимуссаевич. — Какие берешь обязательства и с кем желаешь соревноваться?

Но Волкодав и бровью не повел: молча проглотив обиду, серьезно заявил:

— Обязуюсь без капитального ремонта дополнительно пройти двести тысяч километров.

— Молодец! — уже без тени издевки похвалил председатель месткома. — Хороший почин. Ну, а к годовому плану какую прибавку вносишь?

Волкодав замялся, вызвав вокруг смех.

— Чем больше сдаешь в кассу денег, — тем меньше в карма не остается, — пояснил нерешительность таксиста Илья.

Волкодав показал ему кулачище:

— Не потому я. Дашь слово, а вдруг дела не пойдут. И опять возник слабый смех в зале.

— Послушай, друг, я могу подумать, что слухи о тебе имеют основания, — решительно заявил Виктор Хаджимуссаевич. — Не прикарманиваешь ли ты государственные деньги?

— Что вы?! — испугался Волкодав. — Кто болтает, к тому самому надо присмотреться, — и поспешно добавил: — Сверх плана дам три тысячи рублей.

— Что для тебя три тысячи? — наседал председатель месткома. — Ты ж у нас передовик.

— Не уговаривайте, — уперся на своем Волкодав. — Дам больше — похвалите, но рисковать не стану: люблю, чтоб слово твердое было. Так воспитан! — и искоса глянул на вовсю веселившийся зал.

— Ладно, — сдался Виктор Хаджимуссаевич. — Так и запишем: три тысячи рублей. А кого на соревнование вызываешь?

— А кто хочет — с любым буду, — решительно заявил таксист.

Охотников не было, потому как соревноваться с Волкодавом было нелегко: заранее можно было сказать, кто победит…

— Ежели обязательства рассматривать обратно пропорционально тому, кто сколько ест, то я с ним запросто, — сострил Илья.

— Раньше знаешь, как батраков брали? — серьезно посмотрел на него Волкодав. — По тому, сколько съел! Есть о чем подумать…

— Может, ты, Майрам, с ним потягаешься? — кивнул подбадривающе Гагаеву Виктор Хаджимуссаевич. — Вроде ты на аппетит не жалуешься.

— С ним?! — замахал руками Волкодав. — На позор меня? Я ж его в два счета! Не он за королями, — а им приходится за ним бегать! Несерьезный он человек, несолидный. Одним словом — рыбак! Ему соперник не Волкодав, а Володька-салажонок! Уж лучше я опять с Ильей-остряком столкнусь лбами. Он после подведения итогов умолкает на целый месяц. Отдохнем от его хохм!

Илья был задет за живое. Вскочил, маленький, всклокоченный, красный от гнева, закричал, еще пуще багровея:

— Я тебя заставлю вообще проглотить язык! Навеки умолкнешь! Пиши меня с ним, Виктор Хаджимуссаевич! И все будьте свидетелями. Даю пари: кто проиграет — режет трех, — он растопырил пальцы руки. — Слышишь? Трех баранов, и ставит бочку пива! Осетинского!

— Это на бумагу можно? — деловито обратился в президиум Волкодав. — Нет? Тогда зафиксируем На совесть! Ильюша, готовь баранов да вели жене пиво варить. Это тебе говорю я, твой Волкодав! — и спросил у председателя месткома: — Разрешите приступать к соревнованию?

Виктор Хаджимуссаевич расцвел от хода обсуждения социалистических обязательств, довольный кивнул головой.

— Итак, родилась еще одна соревнующаяся пара. Прекрасно! Иди, Волкодав. И ты, Илья. Остальным выбирать друзей, соперников… Откроем доску, на которой каждый день будем вывешивать результаты, чтоб все в курсе были, чьих баранов будем на шашлыки пускать…

… Майрам любит это ущелье. Из всех других Куртатинское самое нежное. В теснине, пенясь и далеко вокруг разбрызгивая капли, стремительно мчалась в долину река. Шум ее добирался по склону горы до самой вершины, по пути пронизывая лесок, нависший над пропастью, и присмотренную Гагаевым поляну, в тени деревьев которой притаилась «Крошка». Посреди поляны поблескивала на солнце огромными пряжками пара женских туфель. Двери машины были широко распахнуты, точно она отдыхала вместе с ними. К «Крошке» направилась Валентина. Она была в легком, коротеньком платьице, замочек на боку еще расстегнут. Широкий вырез чуть приоткрывал пышную грудь. Сейчас она еще привлекательнее, чем была тогда, на даче. Как-то Майраму один борец, побывавший во время олимпийских игр в Мельбурне, заявил, что там девушки намного сообразительнее наших: они открывают взору мужчин лишь то, что у них самое соблазнительное. Идет по улице девушка, кажется, ничего особенного, вдруг взгляд твой спотыкается: вырез на платье открывает красивый овал худенького живота. Глаза сами так и зыркают. И девушка уже не кажется дурнушкой. Застегни ее на все пуговицы или наоборот раздень, — никто на нее глаз не положит. Так что, кое-кому одежда на пользу, если, конечно, в меру открываться и в меру прикрываться…

Примостившись на переднем сиденье и глядя в зеркальце, Валентина причесывалась, пудрилась, водила по губам помадой… Майраму нравится наблюдать за этой процедурой — сколько там хитростей! Из приемника, споря с шумом реки, неслась нежная мелодия.

— Ты не уснул? — не отрываясь от зеркальца, спросила Валентина.

Он растянулся на траве во весь рост. Над ним близкое небо и белоснежные вершины гор. Под ослепительными лучами солнца они казались сказочными великанами. Прозрачный воздух делал их совсем близкими — протяни руку, и она уткнется в белую вершину.

— Здорово! — невольно прошептал Майрам. Валентина согласилась, имея в виду другое:

— Да, неплохо…

Повернув голову к ней, он кивнул в сторону горы, нависшей над ними:

— Кого напоминает?

— Кто там?! — испуганно оглянулась она. — Знакомый?

— Гора, — усмехнулся он.

— Чего же ты пугаешь? — упрекнула она.

— Горы похожи на людей, — вспомнил Майрам.

— Горы есть горы, — возразила она. — Что видят — не выболтают…

Майрам закрыл глаза. В чаще деревьев успокаивающе щебетали птицы. Перед глазами возникла дорога — длинная, влекущая. Мимо гор, лесов, садов она вела все выше и выше, к самому небу. И прибежала к красивой незнакомке. Девушка стояла у дороги, и когда «Крошка» остановилась, она уселась рядом с Майрамом и ее глаза пронзили его…

И тут же новое видение. «Крошка» мчалась по дороге, догнала цепочку туристов. Девушка, шедшая замыкающей, оглянулась, — и Майрам увидел свою незнакомку…

«Крошка» затормозила у моста. Стоящая возле перил девушка оглянулась… Опять она, его незнакомка!

Навстречу «Крошке» выскочила регулировщица, приблизилась к ним… Она, незнакомка! Она положила на плечо Майрама руку…

Майрам открыл глаза. Валентина трясла его за плечо. Ему было неловко смотреть ей в глаза. Но она ничего не заметила, она тормошила его:

— Пора ехать… Меня могут хватиться…

* * *

Для второй пробы Савелий Сергеевич выбрал эпизод возвращения Мурата в Осетию. Почему этот, такой спокойный, вялый кусок сценария, когда можно было взять героический момент, такой, чтоб все смотрели, затаив дыхание? Но у режиссера был свой расчет, и после, когда Майрам добился его доверия, Конов ему признался, что хотел разглядеть Мурата уже умудренного тяжким скитальческим опытом. «Годы поиска счастья в разных уголках мира были для Мурата только прелюдией к главному в жизни. Важной, необходимой для становления его характера, но все-таки прелюдией», так считал Конов и поэтому избрал эпизод возвращения горца домой…

Доставив Михаила Герасимовича в город, Майрам возвратился в Куртатинское ущелье, в то место у развилки двух дорог, где из гряды гор выпирает скала с устремившейся в небо одинокой сосной, у которой по задумке постановщика состоится прощание Мурата с невестой. Отсюда он по узкой тропинке спустился в долину, откуда и начнется его путь в большой мир. Но это будет отснято позже, а теперь на тропинке возле камня сидел на траве постаревший Мурат и смотрел ввысь, на скалу и виднеющийся родной ему аул, по которому он соскучился за годы скитаний и в который хотел войти во всем блеске человека, посетившего заморские земли, и именно для этого он сделал минутный привал — чтоб привести в надлежащий вид свой заграничный ярко-клетчатый пиджак и полосатые брюки «дудочкой». На голове Мурата — черный котелок. Вадим, чьи приклеенные усики, подведенные брови да радостно сверкающие глаза придали его облику уловимое сходство с Муратом на фотографиях, торопливо вытащил из огромного фанерного чемодана с латинскими надписями на внутренней стороне пару черных, сверкающих под солнцем калош, напялил их на желтые с крупными пряжками штиблеты, хотя в них он в эту летнюю жару выглядел еще нелепее, — для верности провел рукавом пиджака по носкам калош, чтобы они отливали зеркалом, и подхватив в каждую руку по чемодану, направился к аулу. Между прочим, к аулу он приблизился за десять минут, но снимать его будут в другом ауле, который находится в полусотне километров отсюда, в совершенно ином ущелье — Даргавском, где Савелий Сергеевич присмотрел один «очаровательный дворик». Но знать об этом зрителю не положено, он будет убежден, что дворик, куда прибудет Мурат, находится в виднеющемся вдали ауле.

Майрам потрясенно смотрел на несуразно разодетую фигуру Вадима, обтянутые в полосатые штанины тонкие, казавшиеся кривыми ноги в огромных штиблетах и калошах, на приподнятые плечи пиджака, черный котелок, кокетливо взвившийся над вытянувшейся в торжественной горделивости головой, и слушал восторженный шепот Савелия Сергеевича:

— Так! Молодец! Иди, иди! Вперед! Тебя ведь ждет в ауле Таира! Любовь твоя! Тебя ждет с нетерпением отец! Не оглядывайся — ты весь в порыве! Но ты не забываешь, что возвращаешься победителем! Молодцом! Вот так! Точно! Прекрасно!

— Метраж! Метраж! — застонал Степан.

— Ничего! Ничего! Еще метров тридцать. Вперед, Мурат, к отцу, к невесте!.. Стоп! — Конов торжественно поглядел на киногруппу. — Чудо! Талант! Видали как? Отдохни, Вадим. Еще один дублик — и полный порядок! — и озабоченно склонился к Степану: — Как картинка?

Степан вместо ответа показал ему большой палец. Обливаясь потом в своем странном одеянии, Вадим приблизился к ним, бросил наземь чемоданы, стал нетерпеливо срывать калоши…

— Похож на родственника? — кивнув на актера, спросил Майрама Савелий Сергеевич. — На осетина смахивает?

Майрам неуверенно кивнул головой.

— Чего так кисло? — закричал режиссер. — Посмотри на лицо. Копия Мурата.

— Да, — согласился Майрам и замялся, — но…

— Что «но»? Что «но»? — пристал к нему Конов.

Майрам нерешительно молчал. Кто он такой, чтоб лезть в их дела? Они мастера кино. Их знает весь мир. Зачем им его слова? Что он может полезного сказать им? Еще на смех поднимут…

— Что тебе во мне не нравится? — спросил, скидывая котелок и пиджак, Вадим. — Вроде усы ничего получились, и выражение лица удалось схватить…

Удалось! Это верно. Но ты, Вадим, не Мурат. Совсем другим он был. Не таким домой возвратился. Они словно прочитали мысли Майрама. Враз оба — и Конов, и Вадим навалились на него:

— Что не так?

— Да говори же!

— Мурат был настоящий горец, — несмело произнес Майрам, — а горцы боятся выглядеть в глазах земляков смешными. А ты, Вадим, смешной…

— Это почему же? — возмутился он.

— Вот это, — показал таксист на пиджак, штаны, котелок, — делает тебя смешным.

— Но они в точном соответствии с модой того времени, — возразил Степан.

Может быть, это и было модно, может быть, все это и носили в то время, но Майрам готов был голову отдать на отсечение…

— Мурат никогда не оденет такое, — сказал он убежденно.

— Ну, ты за Мурата не решай, — отрезал Вадим. — Он вон где побывал: Маньчжурия, Япония, Мексика, Аляска, Калифорния… Все это привычкой стало.

— Нет, — упрямился Майрам, — не мог он такое на себя напялить. Посмотри, в городе тоже стало модно не стричься. Никого в парикмахерскую не затянешь. А старые горцы? Налысо бреются! Без шапки на улицу не выйдут… Такие они. Гордые!

— Тоже сравнил, — засмеялся Вадим. — Старцы тут друг перед другом выкаблучиваются, обычай держат…

— И Мурат в аул прибыл, — напомнил Майрам. — И он перед своими не захочет нелепым предстать!

— Чепуха! — отмахнулся Степан. — На экране это будет шикарно.

— Смешно! — вселился в Майрама бес протеста. — Старики плеваться начнут.

— Ну, мы не только для стариков фильм делаем, — рассердился Вадим. — И не лезь ты, таксист, со своим мнением…

— Нет, нет, пусть говорит, — вмешался Конов, завертел своей головой, переводя взгляд с Вадима на Майрама и обратно. — В этом что-то есть… Гордые они, эти кавказцы. И за пределами гор свои тосты произносят, чужое мало берут… Слышал? — Савелий Сергеевич резко повернулся к оператору, уплетавшему бутерброд с колбасой.

— Забавно, — с трудом промолвил Степан.

Конов засмеялся, не сводя с Майрама задумчивых глаз, протянул руку к сценарию. И понял таксист, что режиссер давно уже был согласен с ним, но выуживал из него мысли. Но будь Майрам повнимательней, он прочел бы в его взгляде и еще кое-что… Он ведь тогда уже задумал свое черное дело… Да не дошло это до Майрама…

… Они все-таки сделали еще один дубль. Опять Вадим напяливал калоши, опять спешил в аул, опять Степан стонал: — «Метраж!», а режиссер звонко звал Вадима поторопиться к отцу, к невесте…

— Все! На сегодня все! — устало опустился на траву рядом с Майрамом Савелий Сергеевич и уставился в небо: — Вижу я его, вижу…

… После возвращения в город со съемок Конов потащил Майрама в свой номер. Пока Степан ставил электрический чайник, нарезал колбасу и сыр, режиссер, скинув туфли, забрался с ногами на диван, полистал сценарий.

— Слушай, Майрам, что не понравится — говори, особенно, когда казаться будет, что так Мурат не мог рассуждать, делать, высказываться… Ничего не скрывай — все выкладывай! — и стал читать сценарий.

Майраму забеспокоиться бы. А он оставался в благодушном настроении, сидел в тепле и уюте, слушал забавные истории о Мурате, ниоткуда не ждал беды; вот только уши и работали. Так что обижаться ему не на кого — только на самого себя. И позже, замечая, как часто Конов прерывал чтение и бросал на него пронзительные, изучающие взгляды, — обязан был прочесть их тайный смысл. Да находился в умилении от себя, от того, что известный режиссер советуется не с кем-нибудь из ученых и мудрых, а с ним, таксистом. И Майрам ему советует, каким должен быть будущий герой. Забылся таксист совсем, перестал чувствовать опасность — вот и влип в сети…

… Два дня на Майрама не было заявок от киногруппы. Он работал по городу. В полдень к нему подсел молоденький паренек со свертком. Не выдержав, он развернул его, и Майрам увидел обновку — клетчатый пиджак. Он видел такой на одном человеке. Он помнил, на ком. И на него опять нашло. Он помчался к универмагу, где пареньку посчастливилось оказаться в тот самый момент, когда «выбросили» этот клетчатый товар. У Майрама мгновенно созрел план, и он приступил к осуществлению его. Первый шаг должен был преобразить его внешность…

У прилавка толпились покупатели. Их было много, а продавщица одна. И каждый обращался к ней, и каждый стремился перекричать других. Майрам не стал втискиваться в толпу: он давно заметил, что в очередях, как правило, стоят низкорослые люди, будто высоким возят домой на спецмашинах. Майрам стоял позади толпы и поверх ее улыбался — молча, но настойчиво — продавщице. А она на него ноль внимания. Руки ее привычно, с автоматической налаженностью хватали с полок кофты, свитера, разворачивали на прилавке перед покупателем и опять сворачивали, и опять водружали на полку, чтоб через минуту по требованию нового покупателя заново развернуть… Сама продавщица точно заведенная задавала каждому одни и те же вопросы;

— Размер? Цвет?

И все начиналось заново, и не было времени оглядеть толпу. Но пристальный, неотрывный, гипнотизирующий взгляд Майрама заставил ее поднять головку.

— К вам обращаюсь, девушка! — чуть не схватив ее за руку, закричал пожилой мужчина. — Покажите платье, вон то!

Сбитая Майрамом с толку, девушка невпопад задала вопрос:

— Какой размер носите?

— Смеетесь?! — взревел покупатель.

Это был шанс. Майрам шагнул вперед и положил мужчине руку на плечо.

— Тише, — почти шепотом произнес он. — Зачем оскорблять работников прилавка? — добавил трезво и рассудительно: — Наступил век культуры, — своему голосу он придал нотки, которые не одну сотню раз слышал у Николая Николаевича: что-что, а воздействовать голосом на толпу он умеет. Не удивительно, что очередь, услышав проникновенные нотки, благоговейно уставилась на Майрама. Перед ними был работяга, который хотя и спешил на работу, терпеливо ждал своей очереди. Если бы перед ними находился профессор, от которого только и ждешь, что проповедей, — люди бы посмотрели на него и продолжили свой галдеж. Но втолковывал им понятие о культуре работяга?! И произошло чудо: толпа покупателей, яростно огрызавшаяся и горланившая, как на базаре, остепенилась, присмирела. Куда девался ажиотаж? Куда исчезли визгливые голоса? Теперь ничто, если не считать его упорного взгляда, не мешало продавщице ловко работать. Мелькали руки, но глаза ее то и дело останавливались на Майраме. И он на правах друга-спасителя моргнул ей и весело сказал:

— Были у вас тут пиджачки. Под жирафу. Жена сказала: без — не возвращайся домой. Не вижу их на прилавках — придется искать другую жену…

Оглянулась на него женщина в белой шляпе, что присмотрела цветастое платьице, и улыбнулась. Улыбнулся пожилой покупатель. Улыбнулась вся очередь. Улыбнулась и продавщица…

Майрам вышел из универмага, облаченный в ярко-клетчатый пиджак. Вышел уверенный, что он как раз по нему: еще бы — вся очередь приняла участие в обсуждении, к лицу пиджак Майраму или нет.

Продавщицу заставили обыскать всю кладовку и найти пятьдесят четвертый размер, пятый рост… И теперь Майрам под мышкой нес свою вечную куртку, а на нем был пиджак. Точь-в-точь такой, как у того преподавателя, что танцевал с незнакомкой…

Таксисты не принадлежат сами себе. Бывает, позарез надо выполнить дневную норму, ждешь не дождешься пассажира, а все спешат мимо тебя на своих двоих и нет им дела до тебя и твоего плана. Но вот Майрам приоделся, побрит и пострижен лучшим парикмахером города — дядей Яшей, нацепил на себя галстук, что сделал, естественно, не в гараже, ибо Майрам печется о здоровье своих друзей, а кто знает, что случилось бы с Волкодавом и Ильей, если бы они увидели его в пиджаке под жирафу да при галстуке, — и медленно делал круги возле пятиэтажного дома, где проживает его незнакомка Наташа. И вот именно в эти минуты не было ему отбоя от пассажиров. Все тянули навстречу ему руку и все скорбно смотрели вслед. Майрам включил счетчик, рассчитывая, что таким способом освободится от преследования. Но людей не смутило и это. Усатый тип в галифе и с желтым портфелем был согласен оплатить набежавшую сумму и обещал щедрые чаевые, если Майрам отвезет его в Махачкалу, что давало таксисту чуть ли не норму двух дней напряженных скачек по городу. Майрам скорбно смотрел на него — где ты, чудик, был позавчера или хотя бы вчера? И как ни соблазнительна была поездка, он оставался тверд в своем решении встретить в полном вооружении ту, что станет его невестой. И вместо ответа он кивнул усачу на огромный букет цветов, под которым скрылось все сиденье.

Майрам безотрывно смотрел на подъезд дома, вздрагивая всякий раз, как открывалась массивная дверь, и тянулся к букету, ибо очень опасался, что забудет прихватить цветы, когда выйдет навстречу ей. Он уже узнал всех жильцов дома — и взрослых и детей… Одна старушка заставила его трижды тянуться к букету, ибо три раза выходила из дому, волоча сетку, сперва наполненную пустыми бутылками из-под молока, потом с кастрюлей, а затем потащила куда-то книги… Он не замечал, когда она входила, но выползала из подъезда трижды, причем, открыв дверь, не сразу появлялась на пороге, так что нервы его были на пределе… И каждый раз Майрам вновь усаживался на место, облегченно оттягивал галстук, который жал шею, но тут же спохватывался, торопливо поворачивал зеркальце к себе, поправлял галстук и шляпу, подбадривающе подмигивал незнакомому франту, глядевшему на него из зеркальца, растерянно и взволнованно твердил:

— Не устоять ей! — неловко брал в руки букет, лебезил перед ним: — Поможешь друг-соучастник? — доверительно сообщал ему: — Только на тебя надежда.

Она появилась неожиданно, когда Майрам уже усомнился, проживает ли она здесь, хотя нормальные люди с вокзала возвращаются домой. Но у красавиц свои законы и привычки. И вот, когда эта мысль стала овладевать им, — глаза увидели ее фигурку, шмыгнувшую из подъезда и быстро приближавшуюся.

«Вперед!» — скомандовала ему «Крошка». Майрам резко распахнул дверцу, машинально положил цветы па сиденье и бросился ей наперерез. Он оказался у нее на пути так неожиданна и молодцевато, что она едва не налетела на него.

— Извините, — не поняв маневра и не удостаивая его взгляда, она попыталась пройти мимо.

Но в двадцатом веке, как говорит Савелий Сергеевич, на пути не оказываются без серьезной причины на то. Майрам сделал шаг вправо и опять встал перед нею. Девушка подняла на него глаза — его первая победа! Он стоял перед нею с широкой, отрепетированной в зеркальце, специально подготовленной для нее улыбкой.

— Это я, — сказал он бодро и, сделав жест ладонью, как бы приглашая ее оценить пиджак под жирафу, галстук, шляпу, надраенные туфли Сослана, которые он взял без спроса, кивнул в сторону «Крошки», поспешно сообщил: — Мы ждали вас.

Она узнала Майрама. Но не улыбнулась.

— Не вызывала, — сказала она серьезно.

Он попытался растянуть свою улыбку еще шире, признался ей:

— Я сам… Три часа с гаком караулил, — и дурно засмеялся.

И опять она не оценила его подвига. Более того, вновь хотела пройти мимо. Это было чересчур. Даже страшнее того, чего Майрам втайне побаивался. Он схватил ее за руку:

— Подожди…

— Отпустите! — громко потребовала она.

Он старался не замечать прохожих, уставившихся на них, ему важно было доказать ей, что он хороший…

— Я не такой, — вкрадчиво сообщил Майрам девушке. — Я видишь какой! — добавил он и в подтверждение слов — кретин! — нежно осклабился. Он сам умилялся себе, таким он был нежным и хорошим. Но…

— Отпустите руку! — потребовала она.

Из толпы, окружившей их, отделилась старушка, воинственно выставила перед собой летний зонтик и направилась к ним. Ободренные ее смелостью прохожие двинулись следом за авангардом в атаку. Майрам нагнулся к девушке, чтобы сказать ей кое-что такое, что ей вовек не забыть. И не вымолвил ни слова. Потому что он увидел в ее глазах… слезы. Он отпустил ее руку, и она торопливо пошла прочь от него…

Майрам не слышал ропота толпы. Конечно же, люди возмущались, ругали его, грозили… Но ему было все равно — он ничего не слышал. Он только видел удалявшуюся в панике свою незнакомку и понимал, что кровно ее обидел. В душе у него были боль и растерянность…

Пробившись сквозь толпу, Майрам подошел к машине, открыл дверцу и плюхнулся на сиденье. Острая боль пронзила его, на сей раз физическая… Он вытащил из-под себя букет роз. Вот он, виновник его страданий. Просил же его не подвести! Надо было начинать с букета. При виде роз разве она прошла бы мимо?! Майрам разразился гневной тирадой в адрес цветов и в сердцах бросил букет на тротуар.

Включая зажигание, он встретился взглядом со своим изображением в зеркальце.

— Пошел ты! — рыкнул он на своего двойника и оттолкнул зеркальце…

«Крошке» мгновенно передалось настроение Майрама: она зарычала мотором, завизжала шинами, рыгнула газом…

Глава восьмая

В день, когда для всей киногруппы объявили выходной, Кознов попросил Майрама отвезти его в Хохкау, к прадеду таксиста.

В ауле Савелий Сергеевич усадил рядом с собой Дзамболата и попросил послушать отрывок из сценария.

— Мне очень важно знать ваше мнение о нем, — пояснил он. — Главное, хочу уточнить — в духе ли Мурата показаны по ступки его, когда он был наркомом…

Убедившись по виду Дзамболата, что тот проникся важностью момента, режиссер приступил к чтению…

…Владикавказ встретил их торжественными маршами, которые бодро исполнял гарнизонный духовой оркестр. Дирижер — щуплый старичок — энергично взмахивал руками, но не глядел на музыкантов, — до боли вывернув тонкую шею, он зорко всматривался в мелькающие вагоны поезда, боясь пропустить момент появления героя. Толпа встречающих взволнованно хлынула на перрон, запрудив его. Колеса поезда заскрежетали, сбивая скорость…

— Вот он! — разнесся над толпой женский голос.

Людское море шатнулось к шестому вагону. Стоя в глубине тамбура, Мурат ежился, стеснительно жался к стенке. Скиф метался от него к узкой внутренней двери вагона, в которой толпились пассажиры, не разрешая им выходить, пока не сойдет на перрон герой. Но тот мялся, отдаляя неизбежную минуту. Наконец, энергично подталкиваемый Скифом и племянником, Мурат двинулся к ступенькам. Хаджумар жадно вбирал в себя восторженные крики, аплодисменты, музыку и невольно рядом с прославленным дядей чувствовал себя именинником. Он видел, что Мурат хмурится, что ему не по себе, что он никак не может привыкнуть к таким встречам, но старается не сорваться, терпеливо сносит и похвалу, и лесть, и ждет не дождется, когда все это закончится и он сможет коротко и сурово поблагодарить за гостеприимство и поклясться, что всегда будет верно служить людям, руководствуясь справедливостью и правдой…

Наконец, высокий осетин в европейском костюме и темной рубашке со стоячим воротником напоследок ткнул в воздух кулаком, прокричал лозунг и, повернувшись к Мурату, крепко обнял его за плечи:

— С благополучным возвращением тебя, товарищ Гагаев! И давай знакомиться: Амзор Чеджиев.

Мурата и его племянника усадили в автомобиль. Кивая на мелькающие улицы, Амзор рассказывал, где и какие жестокие бои происходили в годы гражданской войны.

— Сверни на улицу Красивую, — приказал он водителю.

Машина обогнула трехэтажное здание и по немощеной улице приблизилась к недостроенному дому. Водитель явно не раз бывал здесь и, глазами уточнив у начальника, остановиться ли, притормозил у стройки. Они вышли из машины. Недоумевая, для чего его привезли на глухую, тихую, протянувшуюся лишь на полкилометра улицу, Мурат, запасшись терпением, встал рядом с Амзором Чеджиевым и молча глядел на особняк. Он был почти готов, оставалось накрыть железом крышу на западной стороне. Строители, соскочив на землю и шумно здороваясь с Амзором, во все глаза уставились на Мурата. Кивнув ему на особняк, Чеджиев неожиданно спросил:

— Нравится?

— Молодец хозяин, солидно строит, — похвалил Мурат, оценивающе окинув взглядом дом. — На многие годы. Красивый хадзар.

Строители, польщенные похвалой, заулыбались.

— Красивый дом на улице Красивой! — засмеялся довольный Амзор и обратился к усатому детине: — Когда хозяин сможет въехать?

— Дня два бы еще нам, — извиняюще вздохнул прораб.

— Слышишь, уважаемый Мурат? — обернулся к Гагаеву Чеджиев, — Пройдут два дня — и ты справишь новоселье.

— Я? — не поверил своим ушам Мурат.

Видя, как растерянно он повел глазами по лицам обступивших его людей, строители весело стали подмаргивать друг другу..

— Ты! — счастливо шлепнул по плечу Мурата Амзор. — Этот дом принадлежит герою гражданской войны Мурату Гагаеву! Он — твой! Такова воля наркомата. Такова воля народа! — он недовольно повел плечом. — Задумали, чтоб ты сразу с вокзала вошел в свой особняк. Не получилось. Жаль! Двух дней не хватило. Пока поживешь у меня, герой…

Мурат развел руками, голос его дрогнул:

— Ничего не скажешь: хорош дом. Но как принять такой подарок?! За что он мне?!.

— Не скромничай, — сурово прервал его Амзор. — Не маши руками. От такого дома не отказываются. Заслужил ты его, заслужил. Завтра будет опубликован указ — тебя утвердят наркомом. Естественно, жить тебе во Владикавказе, а значит, в этом особняке!

— Какой я нарком? — ужаснулся Мурат. — Ручкой по бумаге еле вожу.

— Наркомами не рождаются. И ты справишься. Почему бы и нет? Жизненный опыт есть, людей раскусить можешь, судишь о каждом по справедливости…

— Законов я не знаю, — засомневался Мурат.

— У тебя помощники будут, они законы знают так, как ты горные тропинки. Поручишь разобраться — и через час полную картину тебе раскроют…

— Дядя Мурат! — испугавшись, что сейчас видение испарится и с ним вместе дом, Хаджумар зашептал горячо: — Останемся здесь, останемся! В городе военная школа есть…

Указ в газетах опубликовали, Мурата представили аппарату наркомата, он оказался в огромном кабинете, за огромным столом, на котором одиноко торчал черный телефон. Сбоку стола кнопки: нажмешь на одну «что покрасивее» — появляется помощник — молодой осетин по имени Татари; по сигналу другой кнопки в кабинет заходит секретарша — грамотные, доброжелательные, готовые тотчас же приступить к выполнению его задания. Просидел Гагаев первый день в кабинете, расспрашивая о людях, что трудятся в аппарате, о вопросах, которые предстоит ему решать, — ободрился слегка: подумаешь, повинность — точно определить, кому положена пенсия, кому — нет. И вопрос, с которым пришел к нему первый посетитель, тоже был легко разрешен: старик во дворе коммунального дома пристроил к сараю конуру для собаки, а какой-то чиновник усмотрел в этом грубое нарушение и потребовал снести ее. Отдать пса старик не в состоянии, потому что ему, одинокому бобылю, без него жизнь не в жизнь, а пускать его в коридор соседи запрещают. Где же собаке ночь проводить? Татари тут же связался по телефону с горсоветом и предупредил чиновника, чтобы больше не тревожили старика — таково указание Гагаева.

— Передайте товарищу наркому, что его распоряжение будет выполнено, — охотно ответил почтительный голос.

Мурат улыбнулся — вот первое дело и решено. И особой грамотности не потребовалось.

* * *

…Что это? Пулеметная дробь? Или стук пишущей машинки? Если ты чувствуешь себя немолодой, и не потому, что тебе чуть больше тридцати, а оттого, что юность твоя прошла на фронтах гражданской войны и твой боевой друг, чей портрет в черной окантовке все время у тебя перед глазами, погиб в самом конце кровавой схватки с Врангелем, а образ его навеки остался с тобой, и нет силы, что выветрит его из твоей памяти, и ты, не подпуская к себе никого, осталась одинокой, и теперь судьба забросила тебя за примостившийся в угол приемной стол из той комодной, на века сделанной мебели, что была конфискована у буржуазии, а напротив тебя сидит, небрежно уронив дебелую руку на спинку соседнего стула, недобитая контра — дородный мужчина: не то актер, не то банковский служащий из бывших спецов, и бросает на тебя, на твою пропитанную порохом далеких боев кожанку презрительно-пренебрежительные взгляды, — то и огромная, неуклюжая пишущая машинка образца первой четверти двадцатого века в самую пору может напомнить бывалый, не раз выручавший в бою «Максим», а стук ее легко сойдет за пулеметную дробь. И ты, тяготясь своим нынешним занятием, терпеливо снося гримасы самодовольного сердцееда, отбиваешь текст с такой силой и непримиримой злобой, точно строчишь из пулемета по наступающей белой контре, цепь которой состоит из таких вот дородных, с галстуками-бабочками на шее недобитых спецов. Та-та-та-та-та-та-та —…Гулкий перестук разносился по приемной…

Вот уже год прошел, как Глаша работала здесь. Год каждое утро она спешила в здание наркома соцобеспечения. Войдя в приемную, она непременно заглядывала в кабинет и каждый раз вздыхала: так и есть, и на сей раз он опередил ее. Она видела Мурата, который сидел, низко склонившись над столом и, близоруко сощурившись, водил мундштуком потухшей трубки по строчкам документа, читая вслух. Ему одного раза было недостаточно произнести слово — каждое он выговаривал дважды, трижды, вслушиваясь в него, улавливая смысл. В первый раз слог за слогом звучал чересчур жестко, без привычного для слуха ударения; повторив уловленные звуки, Мурат, прищурившись, вслушивался в них, чтобы затем радостно воскликнуть: «Кар-то-фель… кар-то-фель… Так это же картошка! По-са-дить… По-са-дить… А-а, сажать значит картошку надо!.. Помогать колхозу будем»…

Глаша знала, что Мурат стесняется своей малограмотности. Если другой на читку письма тратил две-три минуты, Мурату требовалось пятнадцать-двадцать, а то и более. Поэтому он приходил на час, на два пораньше, чтобы до появления помощника прочитать шесть-семь документов. Зато большей радости для него не было, как в ответ на вопрос, почитать ли вслух директиву, огорошить помощника короткой фразой: «На этот документ ответишь так…» — и сделать вид, будто не замечает замешательства Татари. Только порывистое потягивание воздуха из потухшей трубки выдавало его скрытое торжество.

Завидовал ли Мурат молодым, что бегло читали-писали? Наверное, завидовал, но ничем не выдавал. Лишь часто повторял Глаше: «Плохо, что раньше не учился». И ее, знавшую его биографию, не раз подмывало спросить наркома, а когда, собственно, он мог учиться?

Он тяготился своей высокой должностью. Его тянуло в горы, на простор, к крестьянскому труду, где есть свои трудности. А ему приходилось дотошно разбираться в жизненных ситуациях, в которых оказываются люди по воле судьбы или в результате ошибок. И дело оказывается на столько запутанным, а у каждого из спорящих имеется своя правда, — что порой голова ходит кругом и неизвестно, как развязать узел. Природная смекалка и жизненная установка на справедливость помогают ему.

К наркому пришли отец и пятеро сыновей. Пришли, чтоб он разрешил их многолетнюю тяжбу. Вошли в кабинет и сели — отец по одну сторону стола, сыновья — по другую. Младшему — ему едва перевалило за четырнадцать — не хватило места слева, — так он не сел рядом с отцом, — приволок стул со стороны отца на противоположную, чтоб оказаться лицом к лицу с родителем. Старик растерянно разводил руками, а сыновья упрямо клеймили его подлецом и убийцей. Да, да, он ушел из родното дома, оставив на руках жены пятерых детей. Ушел к женщине тогда, когда старшему было столько лет, сколько сейчас младшему. Ушел, сократив тем самым жизнь матери сидящих за столом молодцов… А через тринадцать лет постучал вновь в ту дверь, которую яростно захлопнул за собой, будучи уверенным, что больше никогда не войдет в нее. Но судьба распорядилась по-своему, и вот ему, уже старому и больному, выгнанному той самой, из-за которой он бросил детей и жену, пришлось проделать обратный путь… Но дети, испытавшие голод, холод и муки души, не захотели его впускать в свою большую семью. И тут старик вспомнил, что дом записан на него, и суд решил, исходя из существующих законов, что отец имеет право на шестую часть дома. А у них было всего пять комнат, и никто из сыновей не желал жить с таким отцом. У четверых старших сыновей были уже свои семьи, пятый имел комнату, вдвое меньшую любой другой. И место отцу никто не выделял. Но отец упрямо твердил: «Суд присудил — так и будет. Суд присудил — значит имею право…»

Они пришли, чтобы нарком рассудил их, но слушать его не слушали, бросая друг другу оскорбления и угрозы. И это продолжалось до тех пор, пока доведенный до гнева Мурат не выхватил кинжал и не пригрозил, что отрежет язык тому, кто вымолвит хоть слово. Все умолкли, но ссора продолжалась: теперь сыновья молча показывали кулаки, а отец водил от одного лица к другому фигурку из трех пальцев, что в просторечье именуется шишом.

Суд Мурата был краток. Виноват отец? Конечно! Должен он нести страдания? Конечно! Является он им отцом? Не станешь отрицать, — все они ликом похожи на старика. Должны дети заботиться о родителях? Должны, какими бы те ни оказались. И нарком нашел парадоксальный выход. Раз они не желают обменять дом — пусть отец живет поочередно то в одной комнате, то в другой, то в третьей… Таким образом, с одной стороны, каждый из них отдаст долг свой родителю, а с другой стороны, и отец понесет известное наказание… «Какое же наказание?» — закричал самый нетерпеливый из них — младший сын. «Как какое? — удивился Мурат. — Это же подумать: каждый день брать в руки свою постель и кочевать в соседнюю комнату, где тебя так же не ждут, где тебя так же проклинают… Легко разве?» — Так решил нарком, и сыновья, и отец ушли притихшие, задумчивые и смирившиеся: они поняли, что от отца так просто не отмахнешься, родитель же еще раз почувствовал совершенную им низость. «Пройдет год-два, и простят они его, примут в семью… — сказал Мурат Глаше и неожиданно добавил: — А жаль!»

С одними посетителями Мурат был резок, с другими — мягок, одним искренне желал помочь, с другими и разговаривать не хотел. И отношение к каждому определял через минуту-другую после начала беседы.

Сложно ли работать с Муратом? И воевать было сложно, и служить нелегко. Это потому, что он и в мирной жизни действовал как на войне. Не терпел расхлябанности, лени, болтливости, вранья, желания увильнуть от решения вопроса… Опаздывавшим на работу он говорил: «Тот, кто на фронте вовремя не придет на указанную позицию, подводит не себя, а других, тех, кто понадеялся на его четкость действий и кто не ожидал удара с того фланга, где должен был находиться сосед, который оказался нерадив, оголил фланг, и из-за этого погибли невинные люди… Ты опаздываешь — значит, твою работу должен сделать кто-то другой. Это предательство!» И он диктовал Глаше приказ со строгим выговором разгильдяю. Причин опоздания он не спрашивал. Напутавшему в делах нарком также умудрялся привести пример из военной жизни, где путанник — первый союзник поражения, помощник врагам. Он и ее, Глашу, ругал за каждую промашку и за то, что ему казалось ее промашкой. А ведь он сам пригласил ее в Осетию…

Она узнала своего бывшего командира по усам, барашковой шапке, черкеске, огромному кинжалу и… очкам. Он сидел в первом ряду президиума и, близоруко щурясь, сквозь невзрачные очки всматривался в зал. Сердце у Глаши болезненно сжалось. «Он! Он! Конечно, он!» — убеждала она себя и не верила до тех пор, пока председательствующий не назвал имя и фамилию Мурата Гагаева.

В перерыве между торжественной частью и концертом Глаша поспешила в фойе, куда двинулись и члены президиума, и столкнулась с Муратом в проходе, ахнула, увидев, как постарел ее командир. Они крепко обнялись, ничуть не стесняясь озорных взглядов. Во время концерта сидели рядом. Он держал ее за руку, позабыв о Хаджумаре, изумленном таким несвойственным горцам поведением дяди. Волнуясь, Глаша поглядывала на своего бывшего командира. Он был нежен, как брат, он точно позабыл тот давний случай, когда она раскрыла ему душу… Мурат по ее латаной-перелатаной кофточке и юбке определил, что живется ей нелегко, и, прощаясь, пригласил в Осетию.

Месяц Глаша не решалась покинуть Ленинград. Но как-то в один день собралась и отправилась на Кавказ. И вот Глаша служит секретарем-машинисткой у своего бывшего командира, который выхлопотал ей комнату неподалеку отсюда, на проспекте.

Нарком не дает покоя всему аппарату, стремясь исполнить все дела, что практически немыслимо, устроить судьбы всех людей, десятками на день обращающихся к Гагаеву с такими просьбами — по жилью, трудоустройству, направлениям на учебу, — что впору новый Владикавказ выстроить с десятками заводов и фабрик, с институтами и техникумами, с сотнями жилых многоквартирных домов. Но как сотрудникам обижаться на наркома за требовательность и суровость, если все видят: он не щадит прежде всего себя. В аппарате, посмеиваясь, рассказывают про странный приказ, продиктованный наркомом две недели назад.

Тот день начался необычно. Было уже восемь часов утра, а нарком все еще не появлялся. И домашний телефон не отвечал. Случилось что? Глаша разволновалась. Стала успокаивать себя мыслью: произойди что, в первую очередь в наркомат сообщили бы. Но где тогда Мурат Дзамболатович? И что делать руководителям, вызванным на совещание? Вон их сколько набилось в приемной… В половине девятого Глаша решилась отпустить людей…

Через час резко распахнулась дверь, и на пороге застыл Мурат. Гневный. Рука до боли сжимала рукоять кинжала. Нарком провел взглядом по приемной. Глаша растерянно поднялась с места:

— Я не знала, где были вы, и…

— Где был я?! — он яростно хмыкнул и резко дернул дверь кабинета; сев за стол, обхватил голову обеими руками, застонал.

— Что случилось, Мурат Дзамболатович? — испугалась Глаша. — Что?!

Он глянул на нее, и она увидела в его глазах великую скорбь.

— Случилось! — выдохнул он дрожащим голосом. — Я… проспал!

— Что? — не поняла она сразу.

— Проспал! — зарычал он. — Проспал!

— Бывает, — облегченно вздохнула Глаша.

Точно пружина подбросила наркома. Он протестующе закричал:

— Не должно бывать! — и приказал ей: — Садись! Пиши «Приказ по наркомату»… Дальше число, месяц, год, город, как. положено. Теперь так: «За серьезное нарушение дисциплины: наркому Гагаеву Мурату Дзамболатовичу объявить строгий выговор. Предупреждаю…» Почему не пишешь?

— Да не бывает так, — развела руками Глаша. — Сам себе: выговор?..

— Другим давал выговоры, — себе почему не должен? Проспал — получай свое! И не спорь, Глаша! Иди отпечатай! Да поскорее!..

Прочитав приказ, Татари округлившимися глазами уставился на Глашу.

— Этот приказ нельзя обнародовать. Не дай бог кто-нибудь узнает — засмеют нашего наркома.

Татари был бы не Татари, если бы в ответ на возражения наркома не нашел убедительный довод:

— Почему вы решили, что вам нужно дать строгий выговор? Может быть, вас следует освободить. Меру наказания устанавливает начальство.

И что вы думаете? Нарком пошел к начальству… выпрашивать наказание. Амзор Чеджиев тоже не сумел успокоить Мурата. Когда приказ — без расшифровки, за что наказан нарком, — все-таки был подписан, Гагаев положил руку на плечо Амзора:

— Отпусти меня с наркома, а? Неграмотный я, не мое это место. Хочешь, я директором конезавода пойду? Ох и лошади будут у меня! Это дело я хорошо знаю… Ну, почему качаешь головой?..

Огорченный отказом, Мурат направился к двери. Чеджиев, глядя ему вслед, подумал: злые, недалекие люди этот случай могут в анекдот превратить. Но если вдуматься в суть поступка Мурата — побольше бы нам таких чудаковатых руководителей!

… Нетерпеливым движением передвинув каретку машинки, Глаша на миг замерла, и тогда стали слышны гневные голоса, глухо доносившиеся из-за массивной, обитой кожей двери, на которой тускло поблескивала медная планка с надписью: «Член ВЦИК, нарком Северной Осетии тов. Гагаев М. Д.» Переглянувшись с чубатым другом, с улыбкой следящим за нею с фотографии, Глаша поднялась и, твердо, по-мужски ступая, направилась к двери. Посетители, заполнившие приемную, как по команде повели головами, прослеживая каждый ее шаг. Это была разношерстная публика тридцатых годов.

С трепетом шли они сюда и теперь с плохо скрываемой надеждой поглядывали на обитую кожей дверь, куда и им предстояло войти. Вдоль стены пристроились рабочие в латаных косоворотках и кирзовых сапогах. Напротив них толпились горцы в потускневших черкесках и мохнатых барашковых шапках. Тут же застыли служащие в темных полотняных рубашках, спущенных поверх топорщащихся в разные стороны галифе. Особняком возле окна притаились старушки, укутавшиеся в шерстяные платки.

Середину помещения оккупировал дородный мужчина в пенсне и с галстуком-бабочкой. Среди этих людей, чьи морщины, щедро прорезавшие лоб и щеки, заскорузлые руки, вцепившиеся в суковатые, замысловато обструганные палки, огромные, натруженные постоянным напряжением ноги, костлявые плечи, седина бороды и тяжелый молчаливый взгляд немым укором напоминали о тяжко прожитых годах, он выглядел чужаком. И как ни пытался показать себя свойским, его мучала печальная необходимость вместе с этими людьми быть просителем, ведь он тоже пришел за пенсией. Но что делать? К каждому приходит этот день признанной старости. Не выдай его неумело заштопанный на локте старенький костюм, — со стороны по горделивому и независимому виду могло показаться, что его занесла сюда нелепая случайность, а не жестокая необходимость. Шум спора, доносившийся сквозь наглухо прикрытую дверь, вызывал у посетителей смутное беспокойство.

Дверь кабинета распахнулась. Все устремили взгляды на показавшегося на пороге бритоголового мужчину лет под сорок в светлом полотняном костюме. Он торжествующе оглядел всех…

— Ну, как он? — торопливо спросил один из стариков.

— О-о, — закатил глаза мужчина. — Вдается в такие подробности… — он вытянул палец к потолку. — Но разбирается! Понял, что нашему городу нужен зоопарк. Пообещал выпросить у москвичей тигра, слона и трех обезьян. Здорово! — и тут он спохватился: — Я ж ему позабыл сказать, что деньги на питание зверей нужны! — он потянулся к ручке двери, но Глаша отстранила его:

— Не волнуйтесь — он сам об этом догадается…

А в кабинете уставший от забот, которые на него взваливали посетители, Мурат терпеливо выслушивал молодого горца, примостившегося на краю стула и не сводящего глаз с ордена Боевого красного Знамени, поблескивавшего на груди наркома, на красном лоскутке. Сбоку от Мурата сидел его помощник Татари и записывал просьбы посетителей.

— У нас в ауле нет учителя, — запинаясь, торопливо высказывался паренек: — Всем миром и решили: быть им мне.

— А школа есть в вашем ауле? — спросил Татари.

— Будет. Начали строить. Уважаемый сын Дзамболата, ты уж направь меня в Москву, пусть поскорее из меня сделают учителя.

— По-русски говоришь? — уточнил помощник наркома.

— Не-ет… У нас в ауле нет ни одного русского.

— Как же тебя направить в Москву? — развел руками Татари. — Там нет профессоров, понимающих по-осетински…

— Но я очень хочу! — выпалил паренек.

— Устроим как-нибудь, — вмешался в разговор Мурат. — Но ты уж, чтоб не краснел я, заучи русские слова, хоть немного…

— О-о, я быстро выучу русский! — пообещал паренек и показал на дверь: — Я сейчас начну. Там сидит русский мужчина, я с ним заговорю… Ага!..

Он вышел, а перед Муратом плотно уселся на стул горец в темной черкеске и белой сорочке с высоким воротом.

— До Осетии должен дойти план ГОЭЛРО? — спросил он, наклонившись к наркому. — Должен. Ты в наших местах бывал. Помнишь водопад? Зачем вода зря падает, силу свою губит? Надо перегородить речку до водопада и пустить ее сквозь гору в ущелье.

— Как сквозь гору? — поразился Мурат.

— Пробить трехкилометровый тоннель. Вода и побежит по нему и станет крутить турбину — вот и будет электростанция!..

— Образование какое у вас, товарищ Дзандар Байтов? — спросил Татари.

— Чабан я, чабан, как и Мурат.

— И вы спроектировали электростанцию?! — ошарашено воскликнул помощник. — У вас есть чертежи? Расчеты?

Байтов указал на свою голову:

— Здесь вижу, как вода бежит по тоннелю, как крутит Турбину…

— Но это же… абсурд! — процедил сквозь зубы Татари. Дзандар покосился на него и полез в карман. Аккуратно раз вернул сверток, вытащил фотокарточку и подал Гагаеву:

— Вот. Это я двадцать три года назад соорудил. Тоже без чертежей. Тоже не верили, — покосился он на помощника нар кома.

Фотокарточка запечатлела нескольких горцев, столпившихся возле странной деревянной трубы, сбитой железными обручами.

— Это вот я, а это труба длиною в тринадцать аршин. По ней я пустил воду, а в конце ее поставил мельницу. Ух и работала! Всему аулу муку молола. Найдем деньги на тоннель, — и по нему вода побежит. Поверь мне, Мурат.

— Для веры заключение специалиста требуется, — сказал Татари.

— А я и так верю! — решительно заявил Мурат. — Верю — побежит вода! — И обратился к Байтову: — Деньги попрошу у Михаила Ивановича…

— У кого? — переспросил, не поверив, Дзандар.

— У товарища Калинина, — пояснил, недовольно покачав головой, Татари.

— К нему зайду, — вскочил с места нарком. — Он тоже пастушил, он поймет нас, чабанов! Добуду тебе денег, Дзандар! Добуду! И у нас будет свой маленький ГОЭЛРО!..

…Прием продолжался четвертый час. Старик-горец в осетинской широкополой войлочной шапке в сердцах стукнул палкой о пол:

— Долго! — гортанно произнес он: — Зачем длинный разговор?

— Видать, документов нету, — торопливо произнес неказистый, скуластый старичок, по внешности из мастеровых — был он в синем комбинезоне, в сапогах в гармошку, из кармана торчала кепка. — А у меня вот — все заготовлено! — лихорадочно, успокаивая самого себя, он показал всему миру кипу бумаг и бодро заявил: — Суну их ему, и пусть без лишних слов ставит меня на пенсию.

— … Многие, многие лета я работал, — бубнил посетитель в кабинете. — И при царе, и после революции. Туто все приписано, — он пододвинул по гладкой поверхности стола документ к наркому. — Про то, как с малолетства батрачил, есть. Про то, как нанимался к бельгийцам, что в Садоне шахты рыли, есть. И про то, как двадцать шесть годиков в вагоноремонтных мастерских вкалывал, тоже есть. На каждой печать, подпись, — тыкал пальцем в справки посетитель. — Видишь?

Нарком никак не реагировал на документы, которые старик упорно подсовывал ему. Не то, чтобы взять их в руки, — он их не удостоил взгляда. Нельзя оказать, чтоб он не доверял бумагам, — он их скорее презирал. И безгранично верил своему зрению и проницательности, будучи убежденным, что может определить, чего стоит находящийся перед ним человек. Наконец, нарком встрепенулся, пренебрежительно отмахнулся от документов:

— А-а, это бумажки. Мертвые! А мы с тобой люди. Живые! — и он порывисто наклонился к старику, суровым, ничего хорошего не предвещавшим шепотком охладил его пыл: — Хочу поговорить! — Мурат выдержал паузу до тех пор, пока она не отозвалась в ушах посетителя звенящей тишиной, резко спросил: — Пенсию дать тебе? А за ЧТО?

— За что? — у старика растерянно задергалось веко. — Время подошло. Мне уже шестьдесят стукнуло.

— Нет, ты скажи, что ты такое сделал, отчего страна должна о тебе заботиться? Что? — Мурат настырно наседал на оторопевшего посетителя. — Почему Советская власть должна кормить тебя, лечить, обхаживать? Какой ты подвиг совершил? Сколько врагов убил?

— Петру Воинову пенсию дали, — вспомнил немаловажный факт старик. — А какой он герой? От земли не видать.

— На себя смотри! — обрезал нарком и опять перешел на шепот: — Сядут вокруг тебя внуки, спросят, что сделал в жизни, чем гордишься. Что скажешь им? О каком подвиге вспомнишь?

— Все бочком у меня складывалось, — потерянно согласился старик. — Случая не было показать геройство. Я ж в том не виноват.

— Виноват! — возразил Мурат. — Человек должен совершать подвиги. Хотя бы один за целую жизнь. Так должно быть! Иначе зачем он живет? — изумился он, доконав этим доводом стари ка. — А ты? Жил сам по себе. Работал — для себя. Женился — для себя. Детей делал — для себя. А кроме этого что делал? Для народа? В подполье был? Против царя лозунги кричал? Тебя жандармы брали под конвой? Ты белых шашкой рубил? Если — да, то вот, бери все. Свое отдам! Другом мне будешь, кунаком! Но ты не говоришь: да, потому что не такой ты. Пото му что ничего геройского не сделал.

Мурат вскочил со стула, быстрыми шагами обогнул стол, положил руки на плечи старика, заглянул ему в лицо:

— Я нарком, да? Мне народ доверил деньги, сказал: «У страны мало средств. Война много разрушений принесла. Что есть — расходуй бережно!» А я должен пенсии давать. За что? Вот тебе — за ЧТО? Сочувствовать тебе — можем. А деньги давать… Почему страна должна быть такой щедрой? — Нарком с надеждой спросил: — Теперь понял, что стыдно тебе у народа пенсию просить?

— Понял, — пригорюнившись, произнес посетитель. — Не повезло мне… Всю жизнь одно знал: работу да работу.

— Глаша! — закричал нарком и, когда в кабинет вошла секретарша, кивнул ей на посетителя и торжественно, точно продолжая давний спор, заявил: — Ему стыдно. Он от пенсии отказывается. Добровольно!

Когда дородный мужчина в пенсне и с галстуком-бабочкой, опережая очередь, нырнул в дверь, из кабинета послышался крик — яростный, непримиримый. Нарком метал громы и молнии:

— Не годится так! Не могу так! Денег на больницы не хвастает! На школы не хватает! На мосты не хватает! На электро станцию — НЕТ! А пенсию даем буржуям! Нет! — показал он кулак чужаку. — И нет!

Стоя возле непомерно большой скульптуры вздыбившегося коня с отбитым копытом, Глаша, старательно не замечая негодующего взгляда дородного посетителя, терпеливо ждала, пока Мурат выговорится. Потом беспристрастно сказала: — У этого гражданина все документы в порядке.

— У таких справки всегда есть! — вскипел Мурат. — Сделать такой в жизни ничего не сделает, а бумажку прихватит! Пусть мне начальство голову рубит, а я не дам ему пенсии. Так и знай: не дам! — и вдруг коротко, едва слышно, почти без зла и ненависти произнес: — Уходи…

И дородный мужчина испугался. Только сейчас. Этот тихий, почти дружеский голос пронзил его страхом, и он торопливо выскочил из кабинета.

Нарком поднял глаза на Глашу. Она посмотрела на него с укором. И нарком, наконец, сдался:

— Позови того старика, что всю жизнь знал одно — работу…

Глаша не удивилась. С привычной неторопливостью распахнула массивную дверь, отыскав глазами старика, кивком головы подозвала его.

— Звал, будто? — озадаченный молчанием наркома, старик в растерянности оглянулся на секретаршу.

— Звал, — согласился нарком и, избегая взгляда Глаши, примирительно произнес: — У каждого человека наступает день, когда он назад оглядывается. О том, что бывает такой день, надо знать. Тебе. Мне. Всем! Твои дети должны знать об этом и твои внуки! Будут знать — станут заранее думать, как жить, чтоб было, что ответить совести. А не молчать, как ты! — Вдруг озорная улыбка осветила его лицо, ион, лукаво поглядел на старика, сказал: — Бери его бумаги, Глаша, давай пенсию. Советская власть о старости заботится. Умереть с голоду не дадим никому!

Выходя из кабинета, старик бережно закрыл за собой дверь…

— И мужчину в пенсне позвать? — спросила Глаша. Мурат подскочил с места, так велико было его негодование:

— Нет! Нет! Нет!!!

Глаша подождала, пока крик, продребезжав стеклами окон, заглох у потолка, напомнила:

— В обком вызовут. Скажут, что в мирной жизни нельзя действовать, как на войне.

— Нужно, как на войне! — эхом отозвался Мурат.

— Советская власть заботится о старости, — повторила она только что произнесенные им слова.

— Не буду подписывать.

— Заставят.

Нарком, тяжко вздохнув, вспомнил, что так бывало не раз — заставляли, и, примирившись с неизбежностью, сказал:

— Сама подпиши.

— Не имею права.

— А меня в обком вызовут, докажут, что документы у этого типа в порядке, ругать станут, — напомнил Мурат. — Тебе станет жаль меня, плакать будешь, — и нежно попросил: — Подпиши. Сам — не могу! — он кивнул на стол, где в траурной рамке стояла фотокарточка улыбающегося чубатого Федьки, точь-в-точь такая же, как та, что находилась рядом с пишущей машинкой; Глаши, и с болью промолвил: — Он не позволяет мне подписать. Все, кто не вернулись, не позволяют! — и увидев, как мгновенно осунулось лицо Глаши, попытался пошутить: — Тебе — подпишу. Хочешь, доченька, сейчас подпишу? Раз десять подпишу!

— Рано мне, — растроганно произнесла Глаша.

* * *

…Савелий Сергеевич умолк и озадаченно поглядел на весело засмеявшегося Дзамболата. Не над сценарием ли?

— Что-то не так? — осторожно спросил режиссер.

Не переставая хохотать, Дзамболат потыкал пальцем в сценарий.

— А что произошло дальше, у тебя там написано? Про то, как Мурат просил деньги на электростанцию? Нет?.. Так слушай же…

… В кабинете Всесоюзного старосты Михаила Ивановича Калинина шло заседание. Члены ВЦИКа обсуждали проект будущей высокогорной электростанции. Выступал известный ученый в области гидростроительства:

— …Подводя резюме, я вынужден признать, что в мировой практике такой дерзкий и технически острый замысел еще не встречался. Пробить в жестких горах Кавказа трехкилометровый тоннель кирками — это проблематично. И хотя предвари тельные изыскания, проведенные по вашему указанию, Михаил Иванович, Ростовским трестом «Энергострой», подтверждают возможность, — я подчеркиваю это слово — возможность проведения эксперимента, — я считаю, что скудные средства, которыми сегодня располагает страна, более целесообразно направить на реализацию другого, уже апробированного проекта.

Мурат слушал внимательно, но не все понимал. Вывод, сделанный ученым, поразил его, и Гагаев недоуменно развел руками. Михаил Иванович спросил выступавшего:

— Это ваше личное мнение?

— Не совсем так. Это и мое личное мнение, и вывод, к которому пришла комиссия, — и чтоб смягчить отзыв, добавил: — Может быть, лет через десять, когда немножко разбогатеем…

— Эти же слова я слышал и про Транскавказскую автомагистраль через горный перевал, — возмутился Мурат и обрушился на ученого: — Почему ты считаешь, что кирка тяжела для осетин? Увидишь: горцы быстро пробьют этот тоннель. И там надоела лучина. И горцам хочется жить при ярком свете! Сейчас, а не через десять лет.

— Я смотрю реально на проблему, — оскорбился ученый и поправил очки на носу. — Я не иду на авантюру, как бы она ни была привлекательна.

— Авантюру?! — закричал Мурат. — Что он говорит, люди?!

— Спокойнее, спокойнее, — попытался остановить его Калинин.

Но Мурата теперь было не удержать:

— Извини, Михаил Иванович, но когда человек говорит: пусть сперва где-то кто-то испытает проект, а потом и мы поду маем…

— Я так не говорил! — резко возразил ученый.

— Но так думал! Думал так! И о каком риске ты говоришь? Мы с Дзандаром неделю по горам лазили. Его замысел у него в голове, но я его понял! А ты не был в горах и отказ даешь! Михаил Иванович, отправь его в горы, я сам поводырем у него буду!..

— Будем решать коллегиально, — сказал Калинин. — Ставлю вопрос на голосование. Кто за то, чтобы утвердить выводы комиссии?

Когда все до одного подняли руки, Гагаев опешил.

— Против? Воздержавшиеся? Нет, — Михаил Иванович глянул на Мурата: — Дело не только в том, что проект дерзкий и не проверенный. Мы, коммунисты, по натуре дерзкие люди. Но, утвердив проект, где мы возьмем средства? Где? Вы же знаете, как бедна и разрушена страна.

— Знаю, — подтвердил Мурат. — Но я знаю, с чем меня ждут дома горцы. Дорогой Михаил Иванович, есть хорошая русская поговорка: с каждого по волосинке…

— Лысые мы, лысые, — грустно пошутил Калинин.

Кругом засмеялись. Гагаев покраснел и вдруг сорвал с головы шапку. Осторожно, уважительно к Михаилу Ивановичу положил ее на стол. Потом отстегнул пояс с кинжалом, и они тоже легли рядом на стол.

— Что ты делаешь, Мурат?! — ахнул кто-то из членов ВЦИК.

— У нас в горах кинжалы и шапку носят только мужчины, — гневно сверкнул глазами Гагаев. — Если я не смог доказать, что электростанция нужна сегодня Осетии, — какой я мужчина?!

Михаил Иванович смущенно усмехнулся. Зал зашумел. Мурат высоко поднял голову и жгучим взглядом окинул всех. И тогда Михаил Иванович посуровел, поднялся из-за стола, громко спросил:

— Что станем делать, товарищи? Не принято у нас переголосовывать… И все-таки… Подумать только: по замыслу неграмотного чабана построить электростанцию, а? И к тому же Мурат дает слово, что как ни тверда порода Кавказа, горцы пробьют тоннель. А он — я это хорошо знаю — человек дела. И разве мы можем допустить… — в его глазах запрыгали смешинки, — разве мы можем допустить, чтобы наш товарищ и соратник Мурат Гагаев возвратился домой без кинжала и шапки?! — Михаил Иванович решительно потребовал: — Думайте, откуда выкроить средства. Не уйдем отсюда, пока не соберем необходимую сумму на горную электростанцию…

… Прощаясь с Дзамболатом, Конов торжественно поклялся:

— Вы будете первым, кто увидит наш фильм! Первым!..

Глава девятая

…Киногруппа выехала из города еще затемно. Путь ее лежал к одному из озер, расположенных за станицей Николаевской. Здесь за несколько дней выстроена шхуна, вернее, часты ее. Если смотреть на нее сверху, то шхуна как шхуна, таких Майрам в документальных фильмах видел не одну. Но эта шхуна плыть никак не могла. Она неуклюже застыла у самого берега, на высоких сваях, вбитых в воду.

Конов торжествующе кивнул сонно зевающим актерам:

— Это и есть Море дьяволов, что у берегов Японии. А эта рыбацкая шхуна, на которую вы все нанялись. Она даже слегка покачивается, так иллюзия морского промысла будет полной. Ну-ка, продемонстрируй, — попросил он директора.

Легкое нажатие на кнопку, скрытую на корме шхуны, и она на самом деле стала покачиваться, точно на волнах. Режиссер засмеялся:

— Рыбные промыслы. Отсюда виден японский городок, разбросанный на прилегающих холмах: чистенький, с носящимися по улицам рикшами, зданиями с одно-двух и трехярусными плоскими крышами… Но это там, в городке, чистота. А здесь, на рыб ном промысле, грязь и такая вонь, что с непривычки человека всего выворачивает. Рыбацкие лодки вплотную подходят к огромному чану и вываливают в него рыбу. Из него рабочие руками выхватывают трепещущую, сверкающую на солнце рыбину и, сортируя, пускают по трем желобам, вдоль которых выстроились работники, чья задача заключается в том, чтобы каждую рыбу обработать: отрубить ей голову, выпотрошить…

Под жгучим солнцем от бочек, куда выбрасывают внутренности, несет смрадом, да таким, что впору бежать отсюда. Мурат и Таймураз в ряду рабочих. Они вымазаны рыбьим жиром и кровью и покрыты чешуей с головы до ног: кожаный халат, рукавицы, сапоги с высокими голенищами… Стараются рабочие. Нож так и мелькает в их руках. Важно не пропустить ни одной необработанной рыбешки под навес, где женщины укладывают рыбу в жестяные банки и в бочки, густо покрывая ее солью или заливая маслом…

— Нет, больше невмоготу от этой вони! — паренек рядом с Муратом бросает нож, отбегает в сторону, где его всего выворачивает наружу.

— И какой гад надоумил нас прибиться к япошкам! — в сердцах чертыхнулся рабочий, стоявший по другую сторону от Мурата. — «Маленькая страна, но богатая! Денежная!» Не до денег уже — выбраться бы отсюда подобру-поздорову…

— Хватит стонать, Андрей, — оборвал его третий рабочий. — И без тебя тошно…

К артели приблизился невысокий плотный японец в белом костюме и штиблетах, прислушался к болтовне работников, пристально окинул их взглядом.

— Эй, близко не подходи, — предупредил его Андрей. — Выляпаем твою одежу…

Японец охотно засмеялся, закивал головой…

— Понимаешь по-русски? — удивился бригадир.

— Мало-мало, — опять закивал головой японец и, заглянув в бочку, брезгливо поморщился: — Ай, какой грязный работа.

— Лучше не нашлось, — пояснил Таймураз. — Весь город обошли…

— В море чище, — прищурился японец. — И воздух хороший, и работа не такая… Тьфу!

— И зарплата выше! — поддакнул ему Андрей. — Это нам известно. Ну и что же?

— Мне нужно семь, нет — восемь человек, — заявил японец. — На мой шхуна.

— А что делать-то? — не отрываясь от работы, произнес бригадир. — Никто из нас моряком не служил.

— Мало-мало на шхуне матросы есть, — сказал японец. — Капитан есть. Нет рыбаков. А завтра в море надо… Рыба идет…

— Платишь как? — оборвал его Андрей.

— Сколько ты рыбы дашь — столько я денег дашь, — пояснил японец и поспешно добавил: — Море богатое: рыба всегда есть. Сколько денег здесь за месяц заработаешь — столько у меня за один выход в море.

Работники переглянулись, паренек спросил напрямик:

— Так мы, говоришь, управимся?

— Та, та! — охотно подтвердил японец…

… Шхуна вышла в море. Японцы — капитан и два матроса — стояли у штурвала и молчаливо поглядывали на столпившихся на палубе артельщиков.

— А когда сети-то бросать? — спросил Андрей.

— Они скажут, — кивнул на японцев Мурат.

— Чураются нас, молчаливые, — произнес бригадир.

— Японцы говорить не любят, — плюнул за борт Андрей, — Братцы, уж нам надо постараться, чтоб и дальше хозяин брал нас…

Берег все удалялся и, наконец, совсем исчез.

— Мурат, а ты плавать умеешь? — вдруг с испугом спросил Андрей.

— У нас моря нет, — с сожалением ответил горец.

— И я не умею, — признался Андрей. — Надо бы поближе держаться к тем, кто умеет. Мало ли что…

Из каюты показался японец, нанявший их, прищурил глаза и, не увидев берега, довольно вздохнул:

— Скоро будем сети бросать…

Мурат увидел, как хозяин и капитан переглянулись, удивился, чему бы это, но не стал ничего говорить. Капитан показал рукой на артельщиков и жестом предложил хозяину увести их с палубы.

— Всем — вниз, всем — вниз, — заторопился хозяин. — Немножко отдых…

…В трюме качка ощущалась сильнее. Артельщики кто лег на нары, кто присел. Пареньку опять стало плохо. Вытаращив глаза, он прижал обе ладони ко рту.

— Здесь не смей, Сань, — сказал бригадир. — Давай на па лубу, сынок…

Саня, не отрывая ладоней от рта, бросился к лестнице…

— И зачем ты сына с собой прихватил? — спросил бригадира Андрей. — Совсем он ослабел.

— Думал как лучше, — вздохнул бригадир. И тут сверху свесилась голова Сани:

— Папаня! Дядя Мурат! Братцы! Япошки-то в лодку усаживаются.

— Как в лодку? Почему?! — закричал Таймураз, и ноги его затопали по ступенькам, ведущим вверх.

Мурат бросился следом…

Капитан и два матроса были уже в лодке, спущенной на воду с палубы. Хозяин, держась за поручни, тоже спускался в нее, когда его настигли Мурат и Таймураз и схватили за руки.

— Куда ты? — закричал Таймураз.

— Пусти! Надо! Пусти! — стал вырывать руку хозяин.

— А шхуна как? — развел руками бригадир. — Кто рулить будет? Штурвал ходуном ходит.

— Пусти! — с бешенством вырывался хозяин и закричал что-то японцам.

Те в ответ замахали руками. Капитан, опасливо глядя на шхуну, показал на часы.

— Э-э, нет, — заподозрил неладное Мурат, — никуда мы, хозяин, тебя не пустим.

— Пусть и они подымаются! — закричал Андрей.

Хозяин вдруг наклонился к Мурату и Таймуразу, зашептал:

— Давайте вместе в лодку. Здесь оставаться нельзя.

— А они? — спросил Мурат.

— Мало тихо, — испугался хозяин. — Они должны здесь.

— Ну?! — возмутился Мурат. — Или все в лодку, или и ты остаешься с нами.

Капитан вытаращил глаза, что-то грозно крикнул хозяину.

— Пусти! — умолял хозяин Мурата. — Они уйдут!!!

Капитан махнул рукой, и матросы дружно заработали веслами.

— Что это делается?! — закричал Андрей.

— Неладное задумали басурманы! — погрозил кулаком японцам бригадир.

Мурат и Таймураз оттащили хозяина от поручней.

— Что хочешь сделать? Говори, сволочь, убью! — закричал Таймураз.

Хозяин вдруг ахнул, схватился за голову, забормотал:

— Мало-мало время! Близко-близко взрыв! Это не должно быть! Скорей! — он потащил горцев к каюте.

На полу каюты тлел бикфордов шнур. Он тянулся к ящику, находившемуся под столиком. Вбежав в каюту, хозяин стал яростно и лихорадочна топтать шнур, выкрикивая:

— Взрыв не надо! Взрыв не надо!

Мурат перерубил шнур кинжалом. Японец сел на кровать и заплакал. Артельщики, столпившись у дверей, во все глаза смотрели на него.

Таймураз упер в грудь хозяину кинжал, грозно спросил:

— Зачем хотел взорвать? Говори! Зарежу!

— Скажу, скажу! — торопливо заявил японец. — Шхуна старый. Но застрахованный. Выгодно взорвать, чтоб деньги получить, другой шхуна купить… Взрыв — и нет шхуна. Здесь Море дьяволов — страшное место: пароходы гибнут, все люди…

— Нам, выходит, смерть, а тебе деньги? — изумился Андрей. — У-у, гнида!

— Что теперь делать будем? — оглянулся на друзей Таймураз.

— Я вас возвратить назад, назад туда, — затараторил японец. — Я уметь вести шхуна… Я быть штурман…

— Опять в эту вонь? — Сане чуть опять плохо не стало. Мурат, приставив кинжал к труди японца, закричал:

— Ты нас вести на материк, ясно? Или тот материк и жизнь, или смерть!..

Майрам, сидя поодаль, внимательно следил за тем, как из трюма появился Саня, которого укачивало, как, увидев что японцы пересаживаются в лодку, позвал своих, как Мурат, 1аи-мураз и Николай настигли хозяина шхуны, не успевшего опуститься в лодку, как затоптали бикфордов шнур, как Мурат, приставив кинжал к груди японца, грозно закричал: «Ты нас вести на материк, ясно? Или тот материк и жизнь, или смерть!..» И в этот момент Майрам непроизвольно цокнул языком.

— Ты что? — оглянулся Вадим. — Не нравится?

— Можно не так, — осмелел Майрам.

Вокруг заулыбались, снисходительно и насмешливо.

— Покажи как, — серьезно попросил Савелий Сергеевич. Майрам влез на шхуну, подошел к японцу, нежно похлопал по плечу, моргнул и доброжелательно попросил:

— Веди, дорогой, шхуну на материк…

Костя, игравший хозяина, удивленно уставился на него. Майрам опять сощурил правый глаз, уверенно положил ему на колени ладонь, дружелюбно произнес:

— Не в Японию, — вези на материк…

Вадим озадаченно вцепился взглядом в его лицо:

— Почему говоришь без угрозы? Напугать хозяина надо? Непременно! Чтоб не артачился, — он насмешливо хмыкнул, — иначе на экране это будет «клюквой».

— Зачем кричать? — возражающе поднял ладонь Майрам. — Японец и так видит, что сила на моей стороне: у меня же в руках оружие!

— Надо подавить его психику. А для этого должна быть угроза. И голосом, и свирепым взглядом, и оружием! — наставительно пояснил актер и оглянулся на Конова: — Продолжим съемку?

— Как много в жизни крика, — Майрам вздохнул. — Один все время орет, руками лезет в лицо, а его не боятся. Другой голос не повысит, тихо скажет: «Отстань», и ты понимаешь, что с ним шутки плохи: не крикнул он — сильный человек! Я давно приметил: страшно тогда, когда угроза идет с улыбкой…

— Но Мурат южанин! Он горяч! Он не станет прикидываться тихоней! — стал сердиться Вадим. — Зачем ему это?

— Нет, — упорствовал Майрам. — Не знаю, как объяснить, но он не станет кричать. Так всегда бывает: вырвется громкое слово — потом стыдно бывает. Вот и у Савелия Сергеевича так: кричит на группу, потом переживает…

— Ну, это мне лучше знать: переживаю я или нет, — зыркнул глазами по сторонам Конов и сурово спросил Майрама: — Ну, а моргать зачем?

— Он ему моргнул, чтоб сказать этим: дружище, ты в моей власти, — пояснил таксист, — но я не хочу тебе делать плохо. Только будь благоразумным, не горячись, не напрашивайся на беду! — и все будет хорошо…

— Сколько мыслей — и передать их без слов? — усмехнулся Вадим. — Одним взглядом? Не пори чепухи!..

— Если мы рядом сидим, улыбаемся друг другу, ниоткуда беда не грозит нам, времени у нам много, все чувства спят — только уши работают, — тогда слова нужны. Тогда много слов нужно, чтоб передать простую мысль, — кольнул Майрам Сабурова. — А когда человек весь напряжен, когда все чувства натянуты, когда он встревожен тем, что разоблачен, — один взгляд громче длинной речи.

— Забавно! — воскликнул Конов, не сводя с таксиста задумчивого взгляда, и тот понял, что он давно уже согласен с ним. — Значит, Вадим только так должен играть этот эпизод?

— Не знаю, — смутился Майрам, — но Мурат, когда у него в руках кинжал, кричать не станет…

— Точно! — радостно закричал Савелий Сергеевич и обратился к Вадиму: — Давай-ка повторим, что он нам показал.

— Не буду! — резко ответил Вадим. — Это в корне противоречит моему представлению образа Мурата. — Он весомо произнес: — Надо и мне доверять! Моему чутью и таланту!

— Таланту? — возмутился Конов. — Гордыни у тебя на всю Софи Лорен! Ты и видеть-то еще не видишь героя фильма! Играешь фразу!

— Я не стану сниматься у вас! — пригрозил Вадим.

— Тебе надо все разжевывать. Ухватить не можешь. Таксист верную мысль подсказывает, а ты ерепенишься.

— Вот и снимайте его в роли героя из народа! — просто сказал Вадим и сорвал с головы шапку.

— Да что вы ссоритесь? — бросился успокаивать их Степа.

— Погоди, — отвел его рукой Вадим. — Мы друг друга не понимаем. И это отразится на фильме. Ничего не получится… Лучше уж я уйду. Снимайте в своем фильме его, — показал он на Майрама.

— И сниму! — парировал Конов. — У него есть своя трактовка, и она меня больше устраивает!

— Вот и отлично, — еле сдерживаясь, сказал Вадим и двинулся по дороге в долину…

— Погоди, Вадим, — закричал Степа и кивнул таксисту: — Отвези…

— Нет, — отказался Вадим. — Я пешком пройдусь…

— Загримировать Майрама! — громогласно приказал Конов, чтоб слышал Вадим. — Ты будешь исполнять роль Мурата. И не смей возражать! Я вижу тебя в этой роли! Ты утрешь нос гению Сабурову!.. Загримировать Майрама!.. Ишь, какой фрукт! — и неожиданно закричал директору: — Михаил! Отправь вслед этой кинозвезде автобус. Не то загнется где-нибудь в горах — отвечай за него… — он ворчал и ругался, хотя всем было ясно, что не из-за боязни ответственности отправляет он вслед Вадиму машину: просто, таким он был человеком — требовательным, крикливым, но и заботливым, незлобивым. Взгляд его остановился на Майраме, и он грозно закричал: — Почему не гримируешься?..

— Внимание! Приступаем! — Савелий Сергеевич направился к съемочной площадке, на которой Майрам уже добрый час маялся под взглядами — насмешливыми и подбадривающими — киношпиков, чувствуя себя не очень уютно в гриме Мурата.

Михаил Герасимович встал на пути режиссера, попытался образумить его.

— Без утверждения худсовета? Без пробы?

— Миша, Мишенька, не волнуйся, — похлопал его по груди Конов. — Считай, что сегодняшняя съемка и есть проба. И не забудь: Майрам родственник Мурата. Какая реклама, а?! Таксист исполняет роль брата своего деда — героя гражданской войны… Здорово!

— Все должно быть по закону, — парировал директор.

— Но утвержденный-то актер умчался, — напомнил Конов и боком обошел Михаила Герасимовича.

Снимали конец эпизода в Японии. Майрам не высказал ни одной угрозы; ни голосом, ни жестом. Он был доброжелателен к японцу, он ему желал покоя, но для этого тот должен был покориться без сопротивления. Краем глаза Майрам видел, как настороженно поглядывали на него Степан, Михаил Герасимович, помощники, ассистенты, осветители, художник, гример… Конов, волнуясь, теребил в кармане ключи. Майрам подмигнул японцу, нежно похлопал его по плечу, попросил нехотя, не повышая голоса: «Веди шхуну на материк». Вся группа с напряжением следила за ними, и когда японец стал крутить штурвал, Майрам, то есть Мурат, довольный, одарил его улыбкой… Конов потер ладонью о ладонь, радостно воскликнул:

— Кино — это парадоксы!

Степан весело подмигнул Майраму, ну точь-в-точь, как тот японцу. Михаил Герасимович деловито обратился к режиссеру:

— Что завтра снимаем?

— Косарей, хозяина и Таиру…

И на следующий день Майрам косил сено в пропасти и оглядывался туда, где должна была стоять Таира. Но актрисы сегодня не было. Там стоял Савелий Сергеевич и приказывал Майраму:

— Сюда, сюда смотри!

— Но там должна стоять моя невеста, Таира, — напомнил Майрам ему. — Я должен видеть ее.

Он засмеялся, махнул рукой, успокоил:

— Будет, будет твоя Таира — уже отсняли. И на экране ты будешь видеть не меня, — ее. Великое средство — монтаж!

* * *

…Запестрели дни, эпизоды, команды «Мотор!» и «Стоп!»

Вот Мурат отправляется в далекий путь…

Вот он пилит дрова во дворе частника во Владикавказе.

Вот он в Маньчжурии строит железную дорогу… Огромный рельс давит его к земле…

В перерыве взгляд Майрама останавливается на толпе людей, несмело застывших в отдалении возле такси. Удивленные, озабоченные, знакомые лица. Там и Володя, и Илья, и Волкодав, и даже почтенный Сергей Павлович. На дрожащих от напряжения ногах он направляется к ним.

— Доживешь до премьеры? — скалил зубы Илья.

— Сколько платят? — интересуется Волкодав. — За каждый рельс или оптом?

— Дай автограф, — протягивает ему газету с портретом Мурата в мексиканском сомбреро Володька, — жена попросила.

Их насмешки его не обманывают — они гордятся им….. Кто уж был на седьмом небе от кинодел Майрама, так это Тамуся. Каждый приход брата домой она встречала криком:

— Мама! Мама! Знакомься: киноактер Майрам Гагаев. — И бросалась ему на шею…

Обнимая ее, Майрам встречался взглядом с матерью, в глазах которой светилась и1 гордость, и радость… Стены комнат были увешаны вырезками из газет с пестревшими заголовками: «Таксист в роли Мурата», «Таксист становится актером»…

Узнав о киноделах Майрама, Дзамболат укоризненно покачал головой:

— Твое счастье, что тебе поручено представлять в кино Мурата. Героический человек он был. Только это и остановило меня. Показывай там ты кого другого — запретил бы. Горцу не пристало вертеться на виду у людей. Актерство — не мужское дело…

Глава десятая

…Подъезжая к боксу, Майрам увидел Илью, который уже поставил машину и закрывал ворота на замок.

— Ну, как твое кино? — спросил Илья, весело поглядывая на друга.

— Осваиваю, — качнул головой Майрам.

— Пошли ко мне, — оказал Илья. — Я рассказал отцу о съемках, и он хочет тебя видеть… Разволновался, узнав, что снимается фильм о Мурате. Когда же я сообщил ему, что играть будешь ты, — тут для меня наступило тяжкое время. Отец требует подробностей. А что я Знаю о съемках? И тогда он стал умолять притащить к нему тебя. Каждое утро, как отправляюсь в парк, напоминает об этом. Возвращаюсь — встречает меня вопросом: «Пригласил?» Я ему объясняю, что у киноартистов ни минуты свободной нет. А он твердит одно: «Майрам для меня найдет часик…» Так что прошу тебя, друг, не откажи — поехали к нам.

Майрам устал. Но как отказать Илье? Илье, который так много для него сделал? Который опекал Майрама с первого дня его работы в парке…

Майраму повезло, что он попал сменщиком к Илье. В первый день его работы Илья, выяснив после двух-трех вопросов, что Майрам впервые садится за руль такси, несмотря на усталость, после полной смены отправился вместе с новым напарником в рейс. И добрых два часа показывал Майраму, где ему лучше стоять, чтоб поскорее поймать пассажиров, как прикидывать маршрут, чтобы выбрать короткий путь, и такой, где мало светофоров. И на второй, и на третий день Илья вновь усаживался рядом с Майрамом и постепенно раскрывал ему многочисленные секреты своей профессии и ухищрения, с помощью которых дневная выручка может превысить плановую. Он был не проста вежлив с пассажирами, он был доброжелателен, помогая и сесть, и уложить багаж, с ними обсуждал погоду и жгучие проблемы приезжих, где и что купить. Иногородцам он показывал достопримечательности, расположенные по маршруту, помогал ориентироваться в городе, даже оказывал содействие в устройстве в гостиницу, конечно, не в отель «Владикавказ», который находится в ведении «Интуриста» и в который без заранее заказанной брони не стоило и носа казать, потому что он, отделанный современными панелями, обставленный новейшей мебелью, богато оформленный офортами, и в ресторане которого подавались европейские и национальные блюда, был всегда переполнен. Илья не скрывал от командировочных, что все именно так и есть во «Владикавказе», но не советовал терять времени даром, а отправляться в гостиницы «Кавказ», «Терек» или, если есть желание жить на лоне природы, в мотель «Дарьял», откуда десять минут ходьбы до знаменитого ущелья, по которому путешествовали Пушкин, Лермонтов, Горький и даже, по слухам, Дюма-отец. Между прочим, Илья не забывал сообщить и о том, что «Дарьял» — арабское слово и означает «Ворота алан», а аланы, как известно, были предками осетин. Все-то он знал, обо всем рассуждал и рассказывал интересно и убедительно. И это делалось не ради чаевых; более того, Илью оскорбляло, если ему бросали фразу: «Сдачи не надо»…

Вначале Майрам решил, что заботливость Ильи оттого, что Николай Николаевич распорядился помочь ему поскорее освоиться. Но вскоре убедился, что это не так. В Илье улавливались те черты, которые не идут от команды свыше. Чего стоило Илье проявить внимание к Майраму, новичку стало ясно, когда он познакомился с семьей своего напарника. Как-то Илья в выходной пригласил Майрама к себе в гости. Сам он очень спешил домой: жена поехала к родителям в Архонку, и дети без присмотра. Позже выяснилось, что дело не в детях. Майраму и самому хотелось посмотреть, как живет Илья. Дети вели себя довольно спокойно и не должны были вызывать беспокойства у отца. Сын Петя был уже в шестом классе, дочь Марта — в четвертом. «Я тебя с отцом познакомлю», — сказал Илья, и они прошли во внутреннюю комнату, окна которой были затемнены. Отец Ильи не спал и явно обрадовался гостю. Илья распахнул шторы, и Майрам увидел лежащего на диване, укрытого пледом до подбородка, давно не стриженного, но тщательно выбритого пожилого мужчину. Глаза его заинтересованно и весело ощупывали гостя. «Ты и есть Майрам?» — спросил Бабек Заурбекович, и Гагаез удивленно оглянулся на Илью: неужели тот разговаривал с отцом о нем? Напарник весело кивнул ему и сказал: «Отец у меня большой любитель потолковать. И тебе скучать не придется. А я тем временем похлопочу об ужине». Он ушел на кухню, а Майрам через полчаса уже все знал о Бабеке Заурбековиче: и о том, как он видел из Хохкау бомбежку Алагира, о том, как возвратился домой с фронта инвалидом, как семь лет назад умерла жена — от повышенного давления. «Из-за меня извелась» — горько пояснил Бабек Заурбекович, и о том, как Илья решал вопрос, как быть с отцом.

— Да, сыну с невесткой много мук несу, — с горестью сообщил он. — Оба они с утра до ночи на работе, у них двое ребятишек, а тут еще со мной одна морока. Я ведь совсем беспомощный. Подай то, подай это. Кому такое в радость? — И тут же сердечно признался: — Заикнулся было о Доме инвалидов, так Зина такой скандал мне учинила… — Заулыбался довольный. — Да и то правда, там и трех дней не пожил бы. Не потому что плохо, душе было бы тоскливо: при родном сыне да в богадельню?! Мученья я всем доставляю… Сын и Зина и в кино-то не ходят, после службы одна у них дорога — домой! И внуки веселого мало видят. Всех мучаю, всех!.. Понимают, что я не по своей воле стал калекой. Понимают, но от этого разве им легче? И мне самому такая жизнь не в радость. Телевизор, говорят, смотри. Так он же тоску и навевает. Как увижу поле — запах трав хочу почуять. До головокружения хочу! Вот как! Жаль, не придумали еще такие телевизоры, чтобы запах был. Меня сыночек радует: нет-нет, да и на часок-другой прихватит в горы. Раньше я и не замечал, как они красочны да горды, наши горы. Стоят себе, ну и пусть стоят. А теперь мне с утра до вечера сидеть бы там и вдыхать воздух полной грудью… Ты замечал, что в горах и облако иначе по небу стелется, а? Присмотрись, Майрам. Стелется, будто кланяется нам…

Возвратился Илья с кастрюлей и дымящейся сковородой. «Сперва отца покормим, потом сами сядем за стол», — сказал он. Майрам вспомнил: в сумке у него, что оставил у порога, есть парочка бутылок чешского пива. Бабек Заурбекович радостно подморгнул ему — выяснилось, что пиво да виноград — лучшего ничего для него нет.

Пошел Майрам за пивом, возвратился и… чуть не уронил бутылки. Илья сидел возле кровати отца и с ложечки кормил его. Только в этот момент Майрам увидел, что у Бабека Заурбековича нет рук. А Илья, будто не заметил растерянности, кивнул на стол: «Там стоит стакан — плесни в него пивца…» И пивом сын поил отца, поднеся к его губам стакан…

Бабек Заурбекович понял, что Илья не сказал напарнику, какой калека отец, — оттого и смотрит на него во все глаза Майрам, — через силу улыбнулся и нарочито весело заявил: «Вот так и живу, Майрам…»

Потом так и повелось: как Майраму представлялся случай приобрести чешское пиво, он брал и для Бабека Заурбековнча. Часто заглядывал и на базар, придирчиво выбирал виноград, не считаясь с ценой. Лучшей радости для Майрама не было, как счастливая улыбка отца Ильи.

Снаряд, оторвавший руки Бабеку Заурбековичу, задел и позвоночник. Но эта рана не давала знать о себе почти двадцать лет. Инвалиду войны дали квартиру в городе. «Один хороший человек выхлопотал для меня, — пояснил отец Ильи. — И работу мне нашли сносную: сидел в будке на проходной — покажут мне пропуск, нажму ногой на рычажок — вертушка крутится, и человек проходит на завод… А потом вот ноги отнялись. Из-за того осколочка, что повредил позвоночник… И теперь целыми днями читаю да телевизор смотрю… Да еще хлопоты всей семье доставляю…»

Однажды, расчувствовавшись, Бабек Заурбекович приподнялся на кровати и попросил Майрама заглянуть под нее. «Видал? — шепотом уточнил он. — Один из соседей работает на радио. Очень ему нравится, как я рассказываю разные случаи. Говорит, могут представить интерес для радиослушателей. Принес мне магнитофон. Вот мы теперь с Петей и организовали заговор. Как он возвращается из школы, поест да меня накормит, так и включает магнитофон, а я рассказываю. Потом слушаем, обсуждаем, если не то, списываем запись да снова начинаем… Теперь, мне кажется, получается. Вот когда все удивятся! — тут Бабек Заурбекович спохватился, попросил Майрама: — Ты уж, друг, не проговорись, не выдай мою задумку».

В другой раз он шепнул Майраму: «Не знаю, что у меня выходит, а внук придумал такое: мои рассказы с магнитофона на бумагу переписывает, потом поправляем и снова записываем… Спорим мы с ним о каждой фразе…»

В день Победы Майрам застал Бабека Заурбековича в стареньком кителе с орденами на груди. По случаю праздника помимо доставленного Майрамом пива Бабек Заурбекович выпил стаканчик беленькой, развеселился, острил… Потом, когда его перенесли на кровать, заскучал, стал рассказывать Майраму о войне, о том, что ему пришлось пережить… На прощанье подмигнул Майраму: «Теперь нас трое: Петя, я и мой сосед радиожурналист… Решили книгу писать»…

…Прежде чем отправиться в гости к Бабеку Заурбековичу, Майрам настоял, чтобы они с Ильей заглянули на базар. Но отец Ильи даже не взглянул на виноград. Он обрадовался гостю и нетерпеливо стал расспрашивать о съемках. Утолив свое любопытство, откинулся спиной на постель и, прищурившись, уточнил у Майрама:

— А знаешь ли ты, с кем скитался по миру ваш легендарный Мурат?

— Это я знаю, Дзамболат рассказывал. С Таймуразом Тотикоевым, сынком зажиточного горца. Гордый, себялюбивый был. На танцах увидел девушку и в ту же ночь похитил. Своего друга Тотырбека Кетоева уговорил помочь ему…

— На свою голову этот друг согласился. Не знал Тотырбек, что унесут они в бурке Зарему, которую он сам любил, — сокрушалея Бабек. — Надо же! Как бывает в жизни, а?.. Она тайно была влюблена в Таймураза и вовсе не догадывалась, что похищенной-то оказалась по ошибке — в темноте комнаты Таймураз вместо Мадины — старшей дочери Дахцыко Дзугова — закутал в бурку младшую девчушку… Утром, когда в пещеру, куда доставил похититель свою жертву, проник бледный утренний свет, он к ужасу своему увидел не свою избранницу.

Коротким было счастье Заремы. Гордый Таймураз не мог снести усмешки судьбы. Любовь чистой и искренней, но нежеланной девушки тяготила его. И однажды он, инсценировав свою гибель в бурной горной реке, бежал из Осетии. В пути он присоединился к Мурату Гагаеву, отправлявшемуся на заработки, и многие годы вместе с ним скитался по разным странам.

А тем временем Зарема, считавшая себя вдовой, родила сына, которого назвала Тамуриком, и прошла муки ада, чтобы его вырастить. Потом дороги Мурата и Таймураза разошлись. Мурат не мог усмирять себя, когда видел несправедливость, вмешивался в чужие дела, и это оборачивалось для него страданиями, Таймураз же хотел добиться успеха любыми средствами и отказался продолжать поиски праведного счастья совместно с Муратом. Это случилось на ферме Роллинса. Убедившись в том, что случайно стал штрейкбрехером, Мурат покинул ферму. А Таймураз остался.

— А что дальше произошло с Таймуразом на ферме мистера Роллинса ты не знаешь?! — торжествующе заявил Бабек.

— В сценарии этого нет — признался Майрам.

— Хочешь узнать? — Бабек Заурбекович, покосившись на дверь, быстро сказал: — Первая глава книги готова. Сосед вчера принес исправленную, отпечатанную. Она там, — кивнул он на прикроватную тумбочку. — В верхнем шкафу. Бери домой. Почитай… Она поможет тебе в работе над ролью… Да, — вспомнил он. — Там начинается с мистера Тонрада. Это чужестранец-путешественник, что случайно оказался в Хохкау в тот самый вечер, когда Таймураз и Тотырбек совершили похищение Заремы.

…Перед сном Майрам раскрыл папку и стал читать…

…Тонрад пробивался к входу сквозь толпу зевак и репортеров, когда его узнал фотокорреспондент из «Нью-Йорк тайме». Обдав Тонрада вспышкой магния, он закричал на всю толпу:

— Вы будете защитником Великого убийцы?! Сенсация! Я так и назову свой репортаж: «Очередная причуда мистера Тонрада».

— Почему причуда? — удивился Тонрад.

— Ну как же! Кто еще станет защищать Великого убийцу?!

В огромных коридорах шаги Тонрада отдавались воспоминаниями шестилетней давности, когда он впервые появился в этих степах Дворца правосудия и шел с гордой радостью достигнутого успеха. Тогда страстным желанием было походить на своего учителя и шефа мистера Притла. Если бы тогда кто-нибудь ему сказал, что наступит время, когда он будет с отвращением думать об этом здании и станет избегать своего любимца и идола, Тонрад не стал бы разговаривать с человеком, посягнувшим на святая святых его надежд и чаяний. Но уже через три года с глаз его слетела пелена, мистер Притл обрел совершенно другое, свое истинное обличье, и Тонрад стал с отвращением думать о своей профессии. Для этого надо было случиться, чтобы он выступил защитником дела, обвинение в котором представлял его учитель. И все тайные пружины, которыми манипулировал шеф, вдруг стали отчетливо видны, как и суть их борьбы, заключавшаяся в том, кто ухитрится одержать верх в схватке обвинения и защиты, кто выиграет поединок.

Горечь, горечь, горечь, — и с ними страдания, нравственные и физические, обрушились на молодого, подающего большие надежды адвоката. Но не первое поражение, как думали более опытные коллеги Тонрада, явилось причиной его замкнутости и нежелания браться за новые дела, а внутренние муки при мысли, что все твои праведные мечтания неосуществимы, что во Дворце правосудия меньше всего думают о справедливости. Бессилие, что овладевало им, когда он провожал глазами опечаленных приговором его подзащитных, ни в чем не повинных жертв неправомерности и ухищрений верткого, хитрого Притла, эта немощность утвердить правду отравили его сознание и заставили бежать из серого здания.

Приближаясь к кабинету, берясь за замысловатые нарезные дверные ручки, мистер Тонрад чувствовал, как весь он вновь напрягся, мысленно ведя давний, безмолвный спор со своим учителем.

Секретарши не было в приемной. Тонрад вспомнил о своей вине перед мисс Мэнфи, которую он должен был поставить в известность о своем намерении отправиться в Европу, чтобы заняться наукой. Но разговор не состоялся, и вина в том огромного здания, в которое он поклялся больше не входить. И это хорошо, что Мэнфи нет в приемной, ибо один ее взгляд заставил бы Тонрада потерять уверенность в себе, а ему надо предстать перед Притлом сильной личностью, человеком, познавшим жизнь и ее проявления в обществе. Он рано радовался отсутствию Мэнфи, ибо первое, что ему бросилось в глаза, когда он открыл дверь в кабинет Притла, были стройные ноги с бесстыже оголенными коленками, что выглядывали из-под стола, на котором стояла пишущая машинка. Он видел, как вздрогнули эти ножки при скрипе двери, как секретарша старалась освободиться от объятий Притла, стоявшего за ее спиной. Тонрад улыбнулся в ответ на свирепый взгляд учителя, не успевшего убрать свои руки с прекрасных плеч девушки. Развязно плюхнувшись в кресло, Тонрад беззаботно улыбнулся:

— Европа горит в огне, не сегодня — завтра и мы будем втянуты в эту бойню, а они… лобзаются!

— Ты грезишь наяву, Тонрад, — серьезно заявил Притл. — Мы трудимся над обвинительной речью.

— С таким усердием? Если бы трудились над защитительной; речыо, я бы мог еще понять ваше любвеобилие…

— Защитительные речи я сочиняю с другими, — гневно блеснула глазами Мэнфи.

Притл выбросил вверх руку точно на процессе:

— Браво, мисс Мэнфи! Вы утерли нос этому адвокатишке! Ничто так не обижает женщину, как невнимание. Ничто так не сердит, как неожиданное исчезновение любимых. И в этом смысле Тонрад уловил в ее резкости желание унизить его, вызвав в нем подозрение, что и во времена их теплых отношений он был у нее не один. Это было равносильно объявлению войны, и Тонрад так и воспринял ее реплику.

— Точно, мистер Притл, крыть мне нечем, — ровным пренебрежительным тоном согласился он. — Вы, мисс Мэнфи, с поразительной краткостью высказали свое философское кредо.

Стараясь замять неловкость, Притл схватил со стола листки бумаги и забегал по кабинету, читая текст обвинительного акта:

— Послушайте. «Это вопиющее убийство не имеет себе равных в практике юриспруденции. Убить ни в чем не повинных людей — умом непостижимо. Но — увы! — это случилось. И не в какой-нибудь отсталой стране, а у нас, в центре цивилизации — в Соединенных Штатах Америки. Я уже тридцать два го да расследую уголовные преступления и смею утверждать, что до сих пор ни разу не видел… — он вспомнил что-то, заговорщически остановился перед столом, бросил кокетливый взгляд на очаровательные ножки мисс Мэнфи и продолжил: — Ни разу не видел ничего подобного!»

«Ага, вот оно как было, вот какова была прелюдия к поцелую», — догадался Тонрад. Заметив его усмешку, Мэнфи гордо вскинула голову и нарочито громко, вызывающе проговорила:

— Вы льстите мне, мистер Притл, — и Тонраду стало ясно, что эта фраза прозвучала в кабинете во второй раз.

Притл, погрозив ей пальцем, повернулся к Тонраду:

— Я жалею, что не пощадил вашу молодость. Но я таков: в деле думать только о деле, которое не терпит снисходительности. Кстати, об этом я и пишу далее. Вот: «Государство, общество держатся на законах. Уничтожьте их, — и общество станет ареной ожесточенных битв жадных людей, стремящихся отхватить у своего ближнего землю, дом, собственность, жизнь… Закон должен беспощадно карать преступника. И этот процесс должен со всей очевидностью показать, что закон стоит на страже общества, а преступник, беря в руки оружие, пусть знает: пощады ему не будет!» Прекрасные слова. Вы хотите возразить, мистер Тонрад?

— Я пришел помочь вам. Я знаю, откуда родом ваш подшефный.

— Преступник — вы хотели сказать, — резко возразил Притл. — Увидите, у него и внешность ужасна. Да еще эта лохматая шапка! Он отказался сменить свое одеяние на арестантский халат. Я позволил ему. Пусть все воочию убедятся, что это дикарь.

— Я видел этих людей на их родине, — сказал Тонрад, — и смею заверить вас, что они благородны и разумны.

— Узнаю вас, мой лучший ученик! — воскликнул Притл. — Иметь свое собственное мнение, отличное от других, — эт© всегда руководило вами. «Благородны и разумны». Милый Тонрад, не один век еще пройдет, прежде чем цивилизация проникнет во все уголки земного шара. Я всегда гордился вами, мистер Тонрад. Но что с вами случилось? Вы не брались за выгодные процессы, которые несложно выиграть и которые, несомненно, дали бы вам имя и деньги. Исчезаете из общества на целую вечность, отправляясь в сомнительные путешествия.

Тонрад уловил на своем лице взгляд Мэнфи, с интересом ждавшей его ответа учителю. Он чуть помедлил. Поймут ли они его? Впрочем, Притл и не сделает попытки. Но вот Мэнфи… Ему стало важно, чтобы она поняла, почему он так неожиданно покинул ее и Америку. И, обращаясь к учителю, Тонрад собственно говорил Мэнфи:

— Мистер Притл, вам никогда не приходила в голову мысль, что у нас есть божок, который управляет всеми нашими поступками? Нам кажется, что мы свободны и справедливы, что мы бьемся за то, что считаем правым, отправляем в тюрьму преступников, оправдываем невиновных. Все это мы делаем по своему убеждению. Нам кажется, что это так, а на самом деле нами кто-то руководит, кто-то нас подталкивает.

— Служителям Фемиды никто не волен указывать, — назидательно, точно перед ним сидел прежний его ученик, сказал Притл.

— Никто не вмешивался в наши дела, но у меня уже тогда возникло ощущение, будто я пешка в чьих-то руках.

— Ые желаете ли вы сказать, что законы наши несправедливы? Отбросьте сентиментальность. Преступниками становятся и люди, не лишенные обаяния. Бойтесь жалости, мистер Тонрад, иначе вы ничего не добьетесь в жизни.

Пет, они не поняли его, ни мистер Притл, ни мисс Мэнфи, которая смирилась с этим миром, ибо он дает ей, женщине с броской внешностью, свои преимущества.

— Мистер Тонрад, вы опоздали с определением народности этого дикаря, — нарушил молчание Притл. — Сегодня репортеры получат сенсацию. Ручаюсь, мисс Мэнфи, в газетах появится и ваша фотография. У вас прибавится с десяток поклонников. — И он пояснил: — Нашелся человек, который заявил, что может быть переводчиком, ибо преступник по национальности… — он взглянул на листок бумаги, с трудом произнес: —…осетин. Мне не терпится поскорее приступить к допросу…

…Чувство, что он является свидетелем заранее обдуманного и безжалостно двигающегося к своей трагической концовке события, возникло у Тонрада с той самой минуты, как в кабинет ввели убийцу. Он вошел неторопливо, медленно обвел взглядом присутствующих, его внимание привлекла пишущая машинка, по клавишам которой мелькали пальцы мисс Мэнфи. Слушая бойкий перестук, он терпеливо ждал.

— Попробуйте поговорить с ним, — обратился Притл к мистеру Караеву, тому самому человеку, который заверял, что убийца — его земляк и ему, родившемуся на Кавказе и прожившему до четырнадцати лет там, не составит никакого труда найти общий язык с преступником. Невысокий чернобровый Караев и в самом деле чем-то был похож на высокого остроглазого убийцу. Переводчик заговорил. Таймураз встрепенулся, полицейский едва успел встать между ними.

— Ничего страшного он не хотел сделать, — успокоил их Караев. — Он бросился ко мне, потому что обрадовался земляку.

— Прекрасно! — похлопал ладонями Притл. — Не будем терять времени. Спросите у него, сознается ли он, что зверски застрелил трех батраков на ферме?

Внимательно выслушав Караева, Таймураз охотно кивнул головой, что-то неторопливо сказал. Караев перевел:

— Он говорит, что убил их в честном бою.

— Честное убийство! — саркастически подхватил Притл. — Господа, перед вами — подумать только! — джентльмен! Джентльмен, который не снимает в помещении своей ужасной шапки!

— Это согласно этикету осетин, — возразил Караев. — Шапку мы снимаем, только когда теряем голову.

— Ну, до этого недалеко, — пообещал Притл и спросил: — Мотивы преступления? Ради чего он совершил убийство?

— Они его оскорбили.

— А знает ли он, какие отзывы пришли из Германии о них? Прекрасные аттестации, — Притл обратился к Тонраду: — Шестеро детей у Петера Унцикера. Вольфганг Питц был певчим в церкви. Да и мистер Роллинс считает их людьми в высшей степени выдержанными.

— Да, они были добрые, — перевел слова Таймураза Караев. Притл обрадовано потребовал у Мэнфи:

— Подробнее записывайте эти показания. Они весьма важны.

Разных убийц приходилось видеть Тонраду. Были и высокообразованные интеллектуалы. Были и смелые до отчаянности люди. Были и раскаявшиеся в содеянном. По такого, как этот бесхитростный человек, Тонрад не встречал. Говоря, что погибшие были хорошими людьми, он нисколько не кривил душой. Было видно, что он сохранил в себе именно такие воспоминания о них. И Тонрад с каждой минутой все с большим интересом всматривался в каменное и волевое лицо дикаря. Ему явно нравился молодой чужестранец, который и здесь, в далекой от его родины стране, будучи в нескольких днях от страшного приговора, сохранил самообладание и держал себя уверенно. И это не было позой, как не было в нем и ощущения виновности и обреченности. Тонрад внимательно окинул его взглядом сверху вниз, пытаясь отыскать хоть что-нибудь нарочитое. Шапка? Но она так естественна для облика. Черкеска, плохо, по всей вероятности, самим им сшитая? Тонрад помнил, что на Кавказе все так же подпоясываются тонким поясом, расшитым серебром и золотом. Мягкие сапоги без каблуков? Но они так удобны. И Тонраду в них было хорошо бродить по горам.

Тонраду захотелось узнать, что кроется за его спокойствием. Убежденность в правоте своего поступка? И он спросил:

— Почему он признает доброту убитых им людей?

— Наивная душа младенца, — засмеялся Притл. — Ему не приходит в голову, что он льет воду на мельницу врага! — И гневно заявил: — Этот дикарь кровью оплатил им их доброту! Спросите у него, как относились к нему несчастные, когда прибыли на ферму.

— Он признает: они ему понравились, он — им.

— Ну то, что они ему понравились, понятно, — так и пылал сарказмом мистер Притл. — А вот чем ты им поправился?

— Говорить о себе? — Таймураз пожал плечами…

Тонрад видел, что горцу стало не по себе. Ему с детства дед. Асланбек внушил, что о мужчине должны говорить другие, а что они скажут, это уж зависит от того, каковы его поступки. Была у Таймураза и другая причина молчать. Если рассказывать о себе, то ему пришлось бы поведать этим странным, враждебно к нему настроенным людям о многом, начиная с того момента, как он задумал выкрасть Мадииу и что из этого получилось. Нет, он не раскаивается, что решился на похищение. Его беда в том, что он ошибся и выкрал другую. Но вот что дальше произошло, об этом он уже не один год думает, и приходит к огорчительной мысли, что не всегда был прав. Когда они остались в горах с Заремой, чего он испугался? Того, что меняется внутренне? Боялся, что делается другим, не таким, каким родился? Если он тогда был прав, то почему все чаще и чаще вспоминает Зарему? Почему теперь ему хочется, чтобы она оказалась рядом? В те годы он боялся, что раскиснет, не желал принимать того жизнерадостного взгляда на людей и природу, что отличал Зарему, — но с годами ему все больше не хватало как раз участливого теплого отношения окружающих к нему: Он не замечал этого, пока рядом был Мурат, который всегда был готов прийти к нему на помощь. Простившись с ним, Таймураз стал совершенно одинок. Мистер Роллинс всячески показывал другим, что он поощряет его сноровку и смекалку, приходил в восторг от его умения покорять мустангов. И зарабатывал он неплохо. Ему завидовали, относились к нему почтительно, как к счастливчику.

Когда Мурат находился рядом, с ними всегда были люди. Теперь Таймураз знает, почему Мурат внутренне похож на Зарему. Первый раз, когда Таймуразу это пришло в голову, он поразился невероятности мысли. Но, поразмыслив и вспомнив, как Зарема радовалась жизни, людям, как была отзывчива, убедился: это чувство, неведомое ему, он часто замечал и у Мурата. Так оно и есть: Зарема и Мурат похожи. И он задумался над тем, почему он, Таймураз, не такой, почему его избегают люди, почему никто никогда первым с ним не заговаривает…

Таймуразу можно было бы начать свой рассказ с того, как несколько месяцев назад мистер Роллинс взамен погибших мексиканцев привез на ферму трех немцев-батраков. С утра до обеда Фриц, Петер и Вольфганг должны были помогать Таймуразу на конеферме, а после полудня отправляться на пустырь, на котором хозяин задумал выращивать картофель. Герта же — дочь Петера — готовила еду, да так вкусно, что невольно вспоминался Хохкау… Таймураз не стал вдаваться в подробности, сказав:

— Мы жили дружно. И работали вместе, и обедали за одним столом. И шутили часто… В один день они стали другими. Почему — не знаю…

— Герта! — воскликнул Притл. — Не в этой ли девушке загадка? Не она ли стала яблоком раздора?

Тонрад пришел на полчаса, а просидел в кабинете Притла до позднего вечера. Он присутствовал при допросе Герты и мистера Роллинса. Невысокая, быстроглазая, убитая горем, свалившимся на нее нежданно-негаданно, Герта была не в себе. Она не желала ни видеть никого, ни слышать. Она пыталась спрятаться от страшной правды. Мистер Притл настойчиво внушал девушке, что ей необходимо помочь правосудию, что она должна им поведать все. — Слышите? Все, до мельчайших подробностей!

Она заставила себя вспомнить первый день пребывания на конеферме. И навес, и печь, стоящая под ним, и огромный стол, за которым могла поместиться целая дюжина едоков, и малюсенький домик, в котором предстояло им жить, — все пришлось ей по душе, как впрочем и отцу, и Вольфгангу, и Фрицу. И условия контракта были не такими бесперспективными, как на прежней работе. Смущал странный россиянин с его лохматой шапкой, но при виде ее горец так покраснел, что им стало весело. И поверилось, что они сумеют поладить друг с другом, немцы и россиянин. Хозяин в тот же день отправил новых батраков на пустырь, заявив, что они еще до вечера успеют посадить пять-шесть мешков картофеля. И они поняли, что здесь хорошие деньги платят не даром: с каждого вытянут все, на что он способен.

И Герта тотчас приступила к выполнению своих обязанностей. Она успела почистить целое ведро картофеля и, свалив его в огромную кастрюлю, набила печь дровами, стала разжигать огонь взмахами фартука.

За этим занятием ее и застал Фриц. Огромный мешок с картофелем клонил его к земле, но он, балансируя под тяжестью, все-таки рискнул протянуть руку в кастрюле.

— Чем нас встретит хозяйка?

Герта шутливо замахнулась на него рукой, под тяжестью мешка он запрокинулся на бок и упал. Она смотрела на него сверху вниз и улыбалась. Фриц растянулся на мешке, блаженно заулыбался, не сводя глаз с нее.

— Хорошо у тебя. И жаром так веет.

— Нашел, чему радоваться, — не сразу уловила она в его голосе шаловливый намек — Постой денек возле печи — о холоде начнешь мечтать!

Но Фриц пронзил ее взглядом сверху вниз, бойко сказал:

— Чем жарче — тем аппетитнее!

Тут она поняла, о чем он, покачала головой:

— Бессовестный — о печи я… — Она хотела выглядеть сердитой, но разве не приятно, что Фриц явно дает понять и ей и отцу, что она ему по душе и что у него серьезные намерения? И парень он твердый, с таким не пропадешь… — Улегся! — укоризненно покачала головой Герта. — Вон уже солнце садится….

— А ты не погоняй. Не жена еще! — Фриц нехотя поднялся. — И без тебя есть кому. Ишь, с ходу нас запряг этот мистер Роллине. Взглядом так и колет, так и понукает…

— Для того сюда и прибыли, чтобы нами понукали, — задумчиво сказала Герта и вдруг лукаво сверкнула глазами: — Сегодня у нас — пир! Королевский!

— Ну да? — не поверил Фриц.

— Сперва вы попробуете панировочный сельдерей с брынзой, — мечтательно поведала она. — Между двумя ломтиками сельдерея положу сыр, сколю зубочисткой, смочу во взбитом яйце, обваляю в сухарях да на сковороду — в жир!

— Ух ты! — Фриц нетерпеливо кивнул на кастрюлю: — А там. что?

— Суп из угря, — почмокала губами Герта и торопливо стала показывать на кастрюли и сковороды: — Здесь рулет из телятины. Мистер Роллинс расщедрился — такое мясо подбросил!: Мечта!

— Вот он какой… А с виду…

— Все люди добрые и совестливые, — сказала она убежденно. — Ходят суровые, а наступит день — раскрываются, не могут утаить в себе хорошее. Наружу оно рвется. И тогда… Вот! — она кивнула на кастрюли и сковороды: — И это еще не все! Потом поставлю на стол — посредине — фаршированного…

— Гуся? — затаил дыхание в восторге Фриц.

— Не отгадал, — радостно засмеялась Герта и провозгласила: — Поросенка! С черносливом! Смазанного изнутри лимоном!

Тут Фриц что-то заподозрил и спросил:

— А баварское пиво?

— Вдоволь! — охотно подтвердила Герта. — Два бочонка! Фриц решительно приподнял крышку одной кастрюли, затем другой, добрался до сковородок, коротко убеждаясь:

— Картошка вареная… Картошка жареная… Картофельные котлеты, — и зло спросил: — А поросенка из картофеля еще не сляпала?

— Испортил все ты, Фриц, — сразу потускнела Герта.

— Поменьше фантазируй, — укоризненно покачал головой он. — Как пить дать — свихнешься, — он ткнул в ее сторону пальцем, промолвил зло, уличая в недозволенном: — А ты сама верила тому, что говорила. В тебе уже есть что-то. Не давай волю мечтам! «Мистер Роллинс подбросил мясо!» Нашла добряка. Да он на нас смотрит, как на…землю! Сунул ей в нутро картофелину — осенью, пожалуйста, полведра! А чтоб картофелина попала в землю, нам надо внутрь тоже картошечку! И на сипну — картошечку! Со всех сторон картошечка! Картошка везет картошку для картошки!

— По полмешка таскай, надорвешься, — потеплела Герта.

— Я сильный, — усмехнулся он. — Бедному нельзя быть слабым. У отца одна надежда — на мою силу. У него пять сыновей, а отправил в Америку меня. Почему?

— Отец привез меня сюда потому, что у него пет сыновей.

— А мой выбрал меня потому, что я самый сильный. Сильный! Отец знает: я не упущу своего. Мне бы только ухватиться обеими руками за хвостик своего шанса. И я не упущу его! Мышцы будут лопаться — не разожму пальцы! Зубами вцеплюсь! Ни о чем думать не буду — только о том, чтоб выдержать. И нет силы, что оторвет меня! Руби, режь руки! А я буду держать!

Герта смотрела на него во все глаза. Она верила тому, что он говорил. Весь облик его кричал о том, что так и будет в его жизни. Он выкарабкается с помощью своей силы, потому что надеяться больше не на что. Он вцепится в кончик своего счастья мертвой хваткой. Он не знает, как появится этот шанс, что позволит ему добиться своего места под солнцем, но верит, что появится. И тогда все будет зависеть лишь от него. А он уж своего не упустит. Он скорее умрет, чем проявит слабость. Неужели ничто не сможет оторвать его? И Герта спросила:

— А если человек будет тонуть?

— Я не упущу свой шанс!

— А если сестра твоя? — изумленно посмотрела на него она.

— Я закрою глаза, — Фриц закрыл глаза, и руки его мертвой хваткой вцепились в мешок. — И буду думать только о руках.

— А если мать? — сама ужаснулась своему вопросу Герта.

— Буду плакать, по рук моих не оторвать!

— Ой, Фриц, какой ты… — она отшатнулась от него, явственно представив себе эту картину. Он и не подумает броситься к матери на помощь. Только бы выкарабкаться.

— Я такой! Иначе нельзя! — он выпрямился и с вызовом глянул на Герту. — Ты держись меня. Я все тебе дам…

— А если о помощи кричать… — она приблизилась к нему, посмотрела ему в лицо, — …если тонуть буду я?!

— Ты? — он непонимающе смотрел на нес.

— «Помогите!» — буду кричать я, а ты держишься за свой шанс.

Они смотрели в глаза друг другу. Они молчали. Она ждала, что он скажет. Она заранее знала его ответ, боялась его, по жаждала услышать. Он не станет лгать, ибо, направляясь сюда, многое поставил на карту. Она заранее знала ответ, но когда услышала — ужаснулась…

— Лучше тебе, Герта, в этот момент не попадать в переплет. Лучше и для тебя, и для меня, — произнес он сурово, глядя ей в зрачки, в которых появилась мгновенная боль и тут же исчезла. Но он уловил ее и поспешно добавил: — Но для меня, Герта, нет другой девушки во всей Германии. Если вспыхнула моя любовь, когда и па горбе моем картошка, и внутри — картошка, и в землю вгоняю картошку, когда только и мысли: как бы вы жить, — то сама понимаешь: нужна ты мне! — он прижал ее к себе.

Она безвольно повела плечами и недоуменно сказала:

— Картошка. Любовь. Два таких незнакомых друг другу слова, а рядом. Как можно, Фриц? Любовь. Слышишь, что в нем? Луна. Звезды. Нежность. Блаженство. Отрада. Шепот. Запах травы…

— Плач ребенка, — прикоснулся губами к ее лбу Фриц.

— Восход солнца, — продолжала она точно в забытьи, — рука в руке… две головы, склоненные над колыбелью. Детская ручонка с оттопыренными пальчиками.

— Вольфгангу это расскажи, — прервал ее Фриц, — у него из глаз слезы брызнут. А я знаю, что такое любовь. Это ты, это я, и ночь. И нам с тобой будет хорошо. А это уже немало!

— Ты не веришь в любовь, — отодвинулась она от него.

— Я верю в себя. В судьбу свою. Я хочу стать человеком. Богатым, уважаемым. И стану! Может быть, вот сейчас, неся мешок, споткнусь, ковырну носком землю. А оттуда — нефть! Фонтан нефти! Или самородок с килограмм! Я чувствую — это будет! Сегодня! Завтра! И я богач! Миллионер! И я увезу тебя отсюда. И ты будешь фаршировать поросенка. Каждый день! — взвалив на плечи мешок — легко и энергично, точно тот вдруг полегчал, — он понес его на пустырь.

Герта смотрела ему вслед, любуясь сильной фигурой жениха, который, широко расставляя ноги, нес груз с таким видом, будто это и был его последний и самый верный шанс совершить чудо и выбиться в люди. У ворот ему навстречу выехал на красавце-коне горец. Таймураз, попридержав коня, махнул рукой Фрицу, предлагая перебросить мешок через седло. Герта физически почувствовала, как ошпарил горца грозным взглядом Фриц. Он не хотел делиться своим шансом ни с кем, он не принимал ни от кого никаких услуг и презирал жалость. И Таймураз это почувствовал и чертыхнулся, потому что и сам природой был одарен гордыней, и никому не напрашивался в друзья. И если Фриц не принял знака внимания, то тем хуже для него. Таймураз сумеет быстро сбить с него спесь. Горец еще раз чертыхнулся, и тут взгляды Таймураза и Герты встретились. И она с тайной радостью отметила, что он смутился и покраснел. Горец пришлепнул: ногами коня, а она задорно что-то крикнула ему вслед, приветливо махнула рукой. Но он не оглянулся.

С того дня так и повелось. При каждой встрече Таймураз. старательно отводил глаза от девушки и не знал куда деть руки. Это ее не просто забавляло, но и доставляло ей странное наслаждение. Герта день ото дня все смелела, старалась всячески задеть горца. А однажды сорвала с его головы шапку и нахлобучила на себя.

Таймураз показал немцам, что и как им следует делать, а потом оказался верхом на дикой лошади, и они воочию убедились, как опасна работа наездника. Им не верилось, что можно усидеть на спине мустанга, нетерпеливо бросавшегося из стороны в сторону. Но Таймураз точно прирос к буйствующему коню… Когда, час спустя, он целехонький возвратился на ферму и конь под ним был смирен и мелкая дрожь от напряжения и усталости била его, немцы восхищенно закивали головами.

Не сразу им удавалось все, что от них требовалось. Умело бросить лассо — это искусство, которому надо учиться. И Таймураз терпеливо раз за разом показывал, как надо держать лассо, как вести им, чтобы оно раскрывалось точно над головой лошади. Первым приноровился Фриц, и когда самостоятельно сумел заарканить коня, горец радостно похлопал его по плечу. Немцы перестали бояться животных, лассо вело себя послушнее, и на вторую неделю они уже к возвращению горца из-за холмов подготавливали очередного скакуна. Повысились темпы, а с ними и заработки, и немцы явно повеселели. Теперь они уже не сидели во время обеда напряженными и чопорными, а весело, переговаривались, втягивая в разговор и Таймураза. Между ними протянулись невидимые нити взаимной симпатии, что появляются между людьми, занятыми одним делом, успех которого зависит друг от друга. Даже Фриц выглядел не так надменно, как показалось в первые дни горцу.

Конечно же, душой компании была Герта, которая на правах, поварихи с шутливой требовательностью настаивала на том, чтобы каждый из сидящих за столом давал оценку ее блюдам, и если кто-то пытался увильнуть от этого, она останавливалась возле него и угрожающе подымала половник над его головой. Особенно доставалось Таймуразу, который не всегда мог найти подходящее слово, чтобы четко определить вкус блюда. Он кивал головой, говоря, что блюдо гут, но этого ей было недостаточно, и Герта, положив ему на плечи руки, отчего у него бегали мурашки по телу, поворачивала его лицо к себе и требовательно спрашивала, почему гут. На помощь горцу приходил Петер, который, громко заливаясь смехом, подсказывал ему подходящие слова, и Таймураз повторял их, чудовищно коверкая немецкую речь, отчего поминутно за столом возникал хохот.

…Чем больше вникал в суть преступления Тонрад, тем больше оно озадачивало его. Он никак не мог уловить ниточку к разгадке происшествия на ферме мистера Роллинса. Этот горец вел себя так, будто не он преступник, а какие-то силы извне вторглись к ним, посеяв смерть. Тонрад попросил мистера Роллинса вспомнить, не замечал ли он чего-нибудь необычного в поведении людей, долгое время живших в дружбе.

— В дружбе? — рассердился Роллинс. — Не то слово! Не верю в дружбу волков. Не верю в дружбу людей, перед которыми одна порция похлебки. Братья становятся лютыми врагами, когда начинается дележ наследства. Не верю в дружбу голодных. Так, делают вид, а сами поджидают случая, чтоб ударить. И я, когда увидел, что они отсадили от себя Таймураза, сказал себе: вот и все, перестали кривляться.

— Но перед этим что-то же должно было произойти! — воскликнул Тонрад. — Разве у вас не мелькнула мысль, отчего бы это? Ну, хотя бы вспомните, когда это произошло?

— Если вы меня спросите, когда я привез в дом свою жену, я едва ли отвечу, — сказал хозяин фермы. — Знаете, у меня в голове что-то такое творится… Точно открытые ворота загона: надо — не надо, все кони стремятся выскочить наружу. Мысли, как птицы: не поймать, хоть хвост и видишь…

Герта. Она и только она могла открыть тайну. Но она была в таком состоянии, когда трудно контролировать ход мысли. Рассказывая про жизнь на ферме, она вдруг начала обвинять себя в том, что произошло. Притл многозначительно посмотрел на своего бывшего ученика, мол, все-таки и здесь виновата женщина! Такой банальный вариант? Тонраду не верилось. И он задал ей вопрос напрямик:

— Не ссорились ли Фриц и Таймураз из-за вас? Она не стала отрицать:

— Фриц виноват. Он выговаривал мне за то, что я прибегаю на ферму и поглядываю, как Таймураз объезжает коней. А ка кие развлечения есть на ферме? Никаких. Вот и я управлюсь с обедом и спешу к загону. Однажды Таймураз не усидел в седле и упал. Я бросилась к нему. Это не понравилось Фрицу, и он закричал, чтоб я ушла. Как-то Таймураз заболел. Он лежал в своей комнате и не узнавал никого. Голова его была в жару, сам? он бредил. В эти дни отец, Вольфганг и Фриц ходили на участок и пололи картофель с утра до вечера — так велел им хозяин. Я носила Таймуразу еду. Я видела его всегда сильным и бодрым и подшучивала над ним, а теперь он лежал такой слабый, тихий и молчаливый… Я ставила еду на стул у постели… Но он стеснялся при мне есть. Я заботилась о больном — только и всего. Фриц был моим женихом, дело казалось решенным, и я ни о ком другом не думала. Но Фриц мне устроил скандал, приказав, чтоб я больше не приближалась к комнате, где лежал Таймураз. Я пообещала. Но как было усидеть, представив себе больного, которому, может быть, именно сейчас понадобилась помощь? И я подумала, а что плохого в том, что я отнесу обед ему?.. Он обрадовался мне. Улыбка у него такая — одними губами, а глаза остаются грустными. Он тронул меня за руку, сказал: «Данке шён!» И я почему-то заплакала. У него глаза сразу округлились. Он приподнялся в кровати, прижал руку к своей груди, будто извинялся. И так мне на душе стало хорошо…

Фриц опять ругался. Теперь он накричал и на отца, заявив ему, что этому дикарю мало укрощать за большие деньги диких лошадей, так он теперь хочет оседлать еще и его дочь. Отец страдал, мне было его жаль. Вольфганг успокоил Фрица, заявив, что теперь сам будет носить обеды горцу. И на следующий день он пришел пораньше и отправился к Таймуразу. Но горца не оказалось дома… Мне очень хотелось узнать, куда исчез горец, и когда все, пообедав, возвратились в поле, я отправилась на поиски…

Она его отыскала за холмами. Он сидел возле камня и смотрел на горы, что туманной россыпью покрыли горизонт. Герта незаметно подкралась к горцу и прикрыла его глаза ладонями:

— Попался, Таймураз!

Он засмеялся, оторвал ее ладони от своего лица:

— Герта, не надо так. Увидят твои — подумают плохо…

Это были слова, но глаза говорили о другом. Ему было приятно, что она нашла его. И Герта поняла не слова, а то, что увидела в его глазах, то, что сквозило в его смехе.

— Теперь я знаю, куда ты ходишь. И зачем — тоже. Скучаешь по дому. Я тоже. Все о своих думаю: и чем они занимаются, и куда пошли. Все так ясно представляю: и дом, и сестренку, и поля, и речку… А ты горы видишь? У вас такие же? Люблю, когда они под солнцем чистые-чистые стоят. В душу заглядывают, вот, мол, глядите, какие мы — откровенные, нараспашку, каждая ложбинка видна. А когда туманная дымка над ними курится, тогда они совсем другие — сердитые. Суровостью прельщают. И у вас такие?

— Ты говори, говори, у тебя голос хороший… Он мне напоминает голос тон, кого я обидел.

— Научись по-немецки — поговорить с тобой хочется. У вас луна есть? Горы, а сверху луна. Интересно! Сиди у обрыва и беседуй с луной. Ты, горец, ликом суров, Фриц ругается, а мне с тобой вольно, радостно… Усы у тебя пышные, — она провела пальцами по его усам.

Таймураз вздрогнул, оглянулся по сторонам.

— На копе такой мужественный, а со мной совсем другой, — засмеялась она и пристально посмотрела ему в глаза: — Пойми меня, горец. Ты правишься одной девушке. Очень нравишься. Хочешь — вези ее к себе в горы! Только вот приданого у псе нет. По я годик поработаю, и все, что мистер Роллинс заплатит, будет моим приданым. Вези меня к себе. Я дам тебе маленьких кавказцев. И все они будут такие же усатенькие. Пойми, Таймураз! Я, Герта, тебя, Таймураза, люблю! Люб-лю!

— Отчаянная ты, Герта. Будто брат я тебе. Или муж. Нельзя так. Я не такой хороший, как кажется тебе. Знала бы ты, что я натворил в Осетии. Не льни ко мне. От тебя жаром отдает. Могу голову потерять. Не надо. Отец увидит…

— Люблю я тебя. Уже давно. Но и сама только сейчас догадалась. А у тебя там, в горах, нет девушки? Ну, признайся, есть? — она вдруг расплакалась.

— Ты что? — испугался он. — Я тебя обидел? Герта, Герта, твой плач — это когти барса. Знаешь, какие они у него острые? И вонзает их он в мою грудь и рвет, рвет! Не плачь. Ну, хочешь, трогай мои усы, раз тебе нравится, — он провел ее рукой по усам: — И мне это нравится.

Герта подняла голову, улыбнулась сквозь слезы:

— Руки у тебя огромные, шершавые, нежные. И весь ты большой, шершавый и нежный. Хочешь меня поцеловать?

— Вот и хорошо, улыбаться стала…

— Я сама тебя поцелую. Не веришь? — она зажмурилась, отчаянно прижалась губами к его усам и сорвалась с места…

— Герта, куда ты? — вскочил на ноги Таймураз. — Куда? Послушай. Ты это сделала. Теперь все. Я не хочу тайно! Я уважаю твоего отца, он — меня. Мы не станем обманывать его. Теперь ты и я — одно целое. Для Заремы я давно умер. Назад пути нет. Я женюсь на тебе и останусь тут. И никогда не брошу тебя. Что бы ни случилось. Ты слышишь? Я все скажу твоим землякам. И пусть теперь Фриц не смотрит на тебя! Не позволю!

…Таймураз появился под навесом, когда они ужинали. Приветствуя его, Вольфганг поднял руку и тут же опустил, озадаченный решительным видом горца. Петер и Фриц тоже уставились на Таймураза, который стоял у входа, положив руку на пояс и гордо выпрямившись. Дождавшись, когда немцы, прервав ужин, глянули на него, горец подошел к обомлевшей Герте и взял ее за руку. Девушка упиралась, а он настойчиво вел ее к столу. Таймураз опять был прежним, решительным горцем. Его не смутило и то, что Фриц весь напрягся, точно собирался прыгнуть на него, и сверлил его исподлобья взглядом, словно хотел своей ненавистью сжечь его дотла. Таймураз, показав на себя, а потом на Герту, вытянул перед собой два пальца, подвигал ими в воздухе и спросил:

— Фернштейн зи? — что (он твердо знал) по-немецки означало: «Понимаете?»

Петер, сощурившись, выжидающе посмотрел на Герту. Она, вся зардевшись, потупилась. И куда делась ее задиристость? Перед ними стояла смущенная девушка на выданье. Фриц оттолкнул от себя тарелку, спросил гневно:

— Чего ты молчишь, Петер? Ждешь, когда у тебя на коленях запрыгает чернявый внук?

В гнетущей тишине Таймураз заговорил, путая русские, осетинские, английские и немецкие слова. Он понимал, что, не прислав сватов, нарушает правила этикета и осетин, и немцев, но здесь нет у него близких. Но когда дело дойдет до свадьбы, то он непременно сделает все, что положено: будут и сваты, и калым, он забьет быка, зарежет овец. Все будет, как полагается, он не посрамит своего рода. А сейчас он просит Петера согласиться на помолвку дочери с ним. Он обязуется беречь Герту, уважать отца ее.

— Видишь, Петер, какое счастье привалило, — закричал Фриц. — Твой будущий зять — дикарь!

Тихий, стеснительный Вольфганг, видя, что еще миг — и Фриц, бросится на горца, понимая, что ни один, ни второй не отступятся, поспешно обратился к девушке:

— Герта, Таймураз сватает тебя. Но раньше такие же намерения высказал и Фриц. Что скажешь им?

Она смело взглянула на Фрица и Таймураза:

— Дайте сперва слово, что не станете мстить друг другу.

О, эта женская хитрость! Ею девушки одарены от рожденья. И годы дремлет она под оболочкой простодушия и наивности, чтоб в нужный момент вдруг разом проявить себя. Сколько трагедий избежало человечество, и сколько тайн сокрыто благодаря женской хитрости! Вот и Герта, нутром почуя грозную опасность, всячески оберегая и свою любовь, и благополучие, объявила, что ж один и второй достойные мужчины, с ними никого третьего юна сравнить не может, выбрать кого-то из них двоих должно сердце, а оно пока в смятении, и ему нужно время… Петер и Вольфганг закачали головами в знак одобрения слов девушки, и хотя горец и Фриц по-прежнему продолжали метать друг в друга гневными стрелами, напряженность исчезла. Герта, придвинув тарелку к Фрицу и усадив Таймураза между отцом и Вольгангом, залепетала, и певучий ее голос успокаивающе подействовал на рассерженных мужчин…

…Выслушав рассказ Герты, Притл заявил, что узнал причину ссоры. Ею была Герта Унцикер. Но Таймураз возразил:

— Это не так. Из-за нее на меня злился только Фриц. А Петер и Вольфганг по-прежнему были со мной доброжелательны. В один день они вдруг все стали злыми. В то утро Фриц подложил под седло мустанга пружину, и он зверски носил меня по холмам, пока сам не выдохся. Когда я возвратился на ферму, они встретили меня смехом, но почему, я понял только вечером, заметив на спине мустанга рану. Жаль было, потому что я ничем не обидел их, вел себя почтительно, как подобает младшему. Когда я пришел ужинать, Фриц ударил кулаком по столу, выскочил наружу, притащил другой стол, выхватил у меня миску и поставил ее на принесенный стол. Я ударил его. Они набросились на меня втроем. И понял я, что они отдали душу злу. И тогда я решил купить винтовку…

Тонрад, представляя себе всю картину трагедии, разыгравшейся на ферме, понял: конечно же, этот человек в лохматой шапке не мог пожаловаться хозяину на несправедливость немцев — гордость не позволяла ему звать на помощь. Он сам решил расквитаться с обидчиками и с винтовкой в руках пришел на поле. Притаившись недалеко от немцев, он мог открыть стрельбу. Но все еще колебался. Он искал ответ на вопрос, что произошло с немцами, — и не находил. И тогда он вдруг услышал голос деда Асланбека:

— Внук, что легче всего потерять?

— Я помню: честь! — охотно откликнулся Таймураз.

— Что труднее всего возвратить, внук?

— И это помню: честь!

— Самое большое богатство у горца?

— Честь, дед!

— Убить человека — значит, погасить звезду, которая больше никогда не будет светить людям.

— Знаю, дед.

— Убить человека — значит, сделать детей сиротами, лишить жену мужа, сестру — брата, семью — кормильца.

— И это знаю, дед!

— Убить человека — значит, убить душу матери, заставить ее плакать кровавыми слезами! Самый страшный грех на земле — лишить живое существо жизни. Человек должен нести людям добро.

— Ты меня учил и другому: человек должен уничтожать зло. Они позволили злости захватить свои души. Я убью в них эту злость!

— Убивая злость, ты убьешь и то доброе, что есть в них.

— Но они избили меня! За что?! ЗА ЧТО?!

Но дед молчал. И тогда Таймураз решил: пусть судьба рассудит, кому погибнуть. Выйдя из-за своего укрытия, он поднял винтовку над головой и закричал:

— Эй! Эй!..

Они оглянулись на него, они увидели винтовку. Первым бросился к оружию Фриц.

— Будем стрелять друг в друга? — растерялся Вольфганг..

— Можешь подставлять ему свой глупый лоб! — огрызнулся. Фриц и прикрикнул на него: — Хватай винчестер и ложись! Первый выстрел за мной, — предупредил он Петера и деловито взвел курок. — Прикончить его должен… я!

Его пуля сбила шапку с Таймураза. Горец ловко припал к. земле. Он не спешил. Немцы сделали по три выстрела, когда Таймураз нажал на курок. Тупо отдался толчок приклада о плечо, и в тот же миг раздался вскрик Фрица.

— Майн готт! Он меня ранил, — схватился рукой за плечо он и процедил сквозь зубы: — Это ему так не пройдет. Петер, Вольфганг, окружайте его!

Они подкрадывались к горцу с трех сторон. Петеру удалось добраться до камня, от которого до Таймураза было метров пятнадцать. Петер и горец выстрелили одновременно. Таймураз; стрелял в прыжке, как его этому научил Батырбек. Его тело по-кошачьи распласталось в воздухе, и Петер промазал. Пуля же горца опрокинула наземь немца. Тут же напротив Таймураза оказался Фриц, который выстрелил в него в упор. Но Таймураз ужом перекувыркнулся по земле, отпрыгнул в сторону н сам: всадил пулю в грудь обидчика.

— Боже мой! — застонал Вольфганг. — Что я напишу им домой? — Приподнявшись, он выстрелил раз, второй, третий по мелькавшему перед ним горцу. Тот вел себя странно: отбросил винтовку в сторону, мотаясь вправо-влево, кричал немцу:

— Вольфганг! Геноссе! Окей! Гут!

Вольфганг, не таясь, упрямо шел на горца и стрелял, стрелял… Вот Таймураз в каких-то трех метрах от него. Вольфганг вновь нажал на курок. Но выстрела не последовало. Таймураз облегченно улыбнулся ему, тихо произнес:

— Хорошо, Вольфганг! Гут!

— Гут?! — крикнул Вольфганг. — Их убил и гут?!

Легко наклонившись, он схватил с земли винтовку Фрица и выстрелил. Таймураз схватился за руку.

— Ой! Ты что, Вольфганг?!

Но тот вновь прицелился в Таймураза. Горец бросился на него, сбил с ног, а сам откатился в сторону. Немец потянулся к винтовке, и тогда горец подхватил с земли свою и, почти не целясь, выстрелил. Голова Вольфганга поникла к зехмле, Таймураз. склонился над ним, перевернул, посмотрел в лицо:

— Зачем ты стрелял в меня, Вольфганг?.. Притл уставился на Караева, свирепо спросил:

— Он жалеет только о Вольфганге?

— Он говорит, что в винтовке, которая была у него в руках, не оказалось больше патронов.

— Вот и все! — торжествующе посмотрел на Тонрада Притл.

— В таких случаях вы советуете прекращать допрос, — кивнул ему понимающе Тонрад.

— Да, факты установлены. Можно увести убийцу.

— Одну минуту, — решительно шагнул к Таймуразу Тонрад. — Мистер Притл, я задам подсудимому один вопрос. Официально.

— Но вы не имеете отношения к процессу, мистер Тонрад.

— Это-то меня и не устраивает, мистер Притл.

Притл и Тонрад с минуту молча смотрели друг на друга. Мисс Мэнфи подняла голову. Ясно. На Тонрада опять что-то нашло. Не собрался ли он затеять с Притлом схватку насмерть? Точно. Он, ее Эрнст, нравился ей именно таким, отчаянным и готовым к бою с любым противником, чем бы это ему ни грозило.

— Вы собираетесь стать адвокатом убийцы? — нахмурился Притл.

— Мне нравится этот парень, — жестко отрезал Тонрад. — И я не ради гонорара берусь за его дело…

Когда подсудимого увели, Притл заметил Тон раду:

— Плохо же вы поняли мой совет возобновить практику. Предупреждаю — славы на этом процессе вы не завоюете, но голову потерять можете… Вы хотите доказать, что убийца не он?

— Я не сомневаюсь, что именно он убил их. Но он… не похож на убийцу! Его поведение нелогично. Человек потрошит троих немцев и тут же отправляется в участок, чтоб сообщить полиции о своем преступлении.

— Чепуха! Он просто знал, что ему не скрыться.

— Вы не допускаете, что он сам жертва обстоятельств?

— Не было у него подстрекателей, это всем ясно. А копаться в психике подсудимого — удел психиатров. Собственно, с профессиональной точки зрения нам остается одно: определить меру наказания…

— Вот-вот! Вы установили факт и подбираете статью. Все! Точка! И вас не интересует, что за особая причина довела этих людей до смертного боя. Но преступников от рождения не бывает.

— Как не бывает и преступления без преступника, — быстро возразил Притл. — Я призван ответить на вопрос: он или не он совершил преступление. Мистер Тонрад, я не желаю брать фору от вас. Это игра в одни ворота. Мне будет нелегко видеть вас поверженным ниц. Откажитесь от своей затеи.

Тонрад отрицательно покачал головой.

— Печально, — вздохнул Притл. — Тогда держитесь, мистер Тонрад, через две минуты состоится пресс-конференция, и я на ней сделаю первый выпад. Защищайтесь! — и, жестом пригласив Караева следовать за собой, он направился в приемную, откуда слышался неровный гул голосов. Притл следил за каждым своим жестом и словом, ведь теперь он должен быть непроницаемым для мистера Тонрада.

Мисс Мэнфи оказалась наедине с Тонрадом. Всем своим видом она показывала, что поглощена сбором бумаг со стола. Тонрад подошел к ней, но не осмелился взять ее за плечи. Он молча ждал. Наконец, она подняла на него глаза:

— В вашем возрасте, Тонрад, опасно увлекаться романтикой.

— А флиртом в вашем? — парировал он ее фразу.

— Вы без предупреждения скрываетесь на несколько лет, а, возвратившись, хотите видеть женщину, безропотно ждущую вас у камина? Ценя свою свободу, вы ропщете, когда кто-то другой пробует воспользоваться своей. У вас нет солидности. Поддавшись минутному тщеславию, бросаетесь в авантюру!

— Какие слова: солидность, авантюра… И глаза величиной с люстру. Люблю бесить общество лицемеров! Вас это ужасает, а меня забавляет. Но хватит об этом, крошка. Я чертовски устал и к тому же голоден. Да и вы тоже.

С каждым его словом лицо Мэнфи вытягивалось, а глаза округлялись в немом изумлении перед его дерзостью, и Тонрад с удовольствием убедился, что она ничуть не изменилась и ей по-прежнему по душе его напористость, которая так кстати в этом веке рационализма и бизнеса…

…Процесс начался с форы, которую Притлу дал неожиданно сам горец. Он должен был, положив руку на библию, произнести:

«Клянусь говорить правду, только правду и ничего, кроме правды». Но и судьи, и обвинение, и защита, и присяжные, и зрители стали свидетелями того, как подсудимый, выслушав Караева, слегка отставил правую ногу, засунул ладонь руки за свой тонкий пояс и отрицательно покачал головой.

— Что у вас происходит? — возмутился судья.

— Он говорит, что и без клятвы скажет правду, — смущенно ответил переводчик.

Гул возмущения прокатился по залу. Судья побагровел:

— Я силой заставлю его присягнуть!

— Здесь на слово не верят, — убеждал Таймураза Караев. — Не настраивай их против себя. Дать клятву ведь нетрудно.

Таймураз в черкеске и шапке выглядел здесь выходцем с другой планеты, но невозмутимо поглядывал на зрителей и судей, смешно нарядившихся в длинные кафтаны и натянувших на головы пышные парики.

— Я иду в двери, а они мне на окно показывают, — укоризненно сказал он Караеву. — Неужели не понимают, что краси вая одежда кривой бок не скроет? Поклоняющийся лжи и клятву переступит. У одного отца дети по ниве напрямик ходили, а сам он ее по кругу обходил…

Гул возмущенных голосов, угрозы и насмешливые реплики покрыли слова переводчика.

— Дьявол! — воскликнул Притл. — В конце концов это становится смешным: мы, представители высшей цивилизации, должны на слово верить дикарю! Может, он прикажет, чтобы мы судили его по законам гор?! Он находится в Америке и пусть подчиняется законам нашей страны. Заставьте его принять присягу! Силой!

Тонрад обратился к судье:

— Я бывал на Кавказе. Перед вами нелегкий орешек. Если он заупрямится, его с места не сдвинешь. Чего ему еще скрывать? Он сам отвел полицейских на место убийства…

Горец присягу не принял, но теперь все смотрели на него с явно выраженной неприязнью. Каждый ответ его на вопрос судьи вызывал ропот у публики. Тонрад строил одну версию за другой, но Притл разбивал их без особого труда. Сказывалось и долгое отсутствие практики у Тонрада. Мисс Мэнфи стало жаль его. Большой мистер безжалостно напирал на то, что у горца не было особых причин к применению оружия, но разве остановить дикаря, который живет чувствами, а не разумом? Тонрад же старался доказать, что обвинение исходит из внешних фактов, основанных на признании подсудимого, но старается обойти вопрос, что его вынудило стрелять.

— В чем собственна вам хочется убедить суд и публику? — риторически вопрошал Притл. — Что на скамье подсудимых дол жен находиться другой? Но кто этот другой? И почему он дол жен занять место человека, который сам признался, что он убийца?!

Тайна была, в этом Тонрад не сомневался. Но как узнать ее? Как заставить заговорить несчастную девушку, лишившуюся отца, а теперь еще и терявшую возлюбленного? Тонрад поискал глазами Герту. Вся в черном, она сидела на первой скамье, отрешенная, ни на кого не глядя. Голос Притла гремел над залом:

— Вы только представьте себе картину гибели порядочных людей. Осень. Поле. Честные труженики убирают урожай. Радуются солнцу. Плодам своего труда. И не подозревают, что к ним подкрадывается смерть. Каждый обыватель должен видеть перед собой грозную машину правосудия, которая любого, бросившего вызов, сотрет в порошок. Она грозна, и никто и ничто не спасет преступника. Только так мы обуздаем страсти. Только так сможем держать в страхе перед законом всех и каждого!..

На что еще надеялся Тонрад? Не пора ли ему свернуть свой флаг и молча ждать, что скажут присяжные? И почему так спокоен горец? — глядя на него, спрашивал себя Тонрад и сам же отвечал: «Потому что он считает себя правым. Наша истина для него — не истина. У него есть своя. Наша не желает понять его истины, и она несет смерть этому открытому как… совесть горцу. Все его мысли просты и понятны. Столкнувшись с обидчиками, он сразился с ними грудь в грудь. И победил. Победил, чтоб умереть. Он пролил кровь и отправился в полицейский участок, сказав там: судите — я убийца. Это как легенда о далеком прошлом человечества. Но мир уже не тот. Появились другие законы. И они отнимут у горца его жизнь. Если я не узнаю, отчего они поссорились. Если эта девушка не заговорит. Если мы оба не поспешим…»

В перерыве Тонрад попытался вызвать на откровенность Герту. Подсев к ней, он стал ей внушать:

— Есть святые обязанности, мисс Уицикер. У каждого человека. — Конечно, его немецкий мог быть и получше и произношение правильнее, но он позволяет дать ей понять, что наступил решающий момент: — У вас большое горе, мисс Уицикер. Но вы единственный свидетель того, что произошло на ферме. И вы не имеете права молчать. Вы обязаны заговорить. Если не вы, то кто же раскроет тайну печального происшествия? Бог? Но он далеко. И я подозреваю, что он немой. Только громы и молнии пускает! И я не научился еще читать мысли бога на расстоянии. Мисс Унцикер, что сделать, чтоб вы заговорили? У вас есть причина молчать? Вы меня слушаете? — она даже не взглянула на него, как будто его и не было и это вывело Тонрада из себя: — Да вам все равно, одной смертью больше будет или меньше! Вы жестоки! Знайте же, молчание несет смерть вашему любимому! Говорите же!

— К вам прислушиваются, — шепнула предупреждающе мисс Мэнфи и взяла под руку Тонрада. Она повела его, взбешенного и ходом процесса, и молчанием единственной свидетельницы, к бару, заказала коньяк. — Эрнст, и мне жаль этого затравленного тигренка, но надо держать себя в руках…

— Он не похож па затравленного! — вскипел Тонрад. — Его все травят, а он спокоен, потому что он чище и благороднее многих из тех, кто сидит в зале и за столом правосудия!

— Он убийца, — тихо напомнила ему Мэнфи.

— А в зале разве мало убийц? — закричал Тонрад. — Только и разница — сами они на курок не нажимают. Но стреляют без промаха. Посмотрите на типа за тем столом…

— Тише! — ахнула она. — Это мистер Вотрок, банкир!

— Вот-вот, банкир. Услышит — и съест живьем. Ему не впервой. Он не стреляет, нет. Для этого он чересчур деликатен. Он душит людей медленно. Мощью своего денежного мешка. Он свои жертвы доводит до самоубийства. И каждая пуля, пущенная в лоб, делает его богаче на тысячи долларов. А вон другой убийца…

У нее, мисс Мэнфи, нет миллионов, ей следует дорожить своей репутацией, и она поспешно поднялась. Он посмотрел на нее осоловелыми от неудачи и коньяка глазами и махнул рукой:

— Ладно. Я меняю тему.

Бармен вновь принес коньяк. Тонрад вызывающе спросил его:

— Плохо выгляжу? Жалок?

— Большой мистер рассвирепел — теперь Великому убийце пора писать завещание. Если он умеет писать, — усмехнулся бармен, уходя.

Тонрад повел рукой вокруг.

— Крошка, кто из них, этих столпов общества, задает себе вопрос — для чего ты живешь, дружище?

— Ты, Эрнст, задал уже. И как с ответом?

— Вот-вот получу. Й поможет мне, догадываешься, кто? Он! Этот дикарь! И зачем он отправился в эту страну, жестокую и лживую?! — он потянулся к рюмке, вторую подвинул ей.

— К нам направляется мистер Притл, — шепнула она, отодвинув коньяк. — Закажи мне сок. Скорее!

— Бармен! — громовым голосом окликнул Тонрад. — Два двойных коньяка: мне и мистеру Цритлу и сок — мисс Мэнфи, — и добавил очень серьезно: — Она больше ничего не употребляет.

Приблизившись к ним, Притл ехидно заметил:

— Однако же, у вас и на затылке есть глаза, мистер Тонрад.

— Я как школьник — за милю чувствую строгого учителя.

— С помощью очаровательных глазок пленительной мисс…

— Говорите комплименты? Значит, вы в хорошем настроении.

— Не скрою: так и есть! Благодарю за коньяк. За наши успехи!

— Учитель, — остановил его Тонрад. — Успех обвинителя — это неудача защитника, а мой успех — это ваша неудача. За чей же успех выпьем: за ваш или мой?

— Всякое раскрытие преступления — успех. И не важно, кто пожал плоды этого успеха: обвинение или защита.

— Но ваш успех, мистер Притл, ведет к убийству. И я не стану пить за него! Простите, — Тонрад быстро отошел от стола.

Притл смотрел ему вслед, пока он не скрылся за колоннами. Мисс Мэнфи извиняюще сказала:

— Он очень переживает свою неудачу.

— Не только он, — серьезно промолвил Притл. — И вам после процесса придется просить отпуск…

В фойе появился бодрый, расточающий всем улыбки генерал. И сразу внимание всех сосредоточилось на нем. Его здесь все знали. Ему заискивающе улыбались, с ним спешили здороваться, а он в ответ кивал головой всем подряд, ибо давно уже привык не всматриваться в лица, зная, что люди жадно заглатывают его образ на многие годы, чтобы знакомым и родственникам, а доведется — и внукам своим рассказывать о том, что они видели живого генерала Обаза, этот символ бесстрашия. Его приветствовали, ему кланялись, его провожали взглядами, а он шел, точно зная куда. Жестом дав понять свите, чтоб ему не мешали, он направился к столу, за которым сидели Притл и Мэнфи. Притл вскочил, приветливо заулыбался:

— Какими судьбами в нашем скромном дворце, господин генерал?

— Решил послушать вашу речь, — скосив взглядом на мисс Мэнфи, генерал сказал: — Теперь я верю: богиня правосудия была красавицей.

— Вы мне льстите, генерал, — поблагодарила Мэнфи. Легко и шутливо начался этот разговор. Но генерал не любил тянуть долго. Он шел напрямик к цели. Уделив несколько минут Мэнфи, которая — видит бог! — заслуживала этого, он приступил к главному, с чем пожаловал во Дворец правосудия. Лицо его мгновенно стало серьезным, даже сверх меры, как это бывает у людей, которые всегда на виду и заботятся о том, чтобы убедить всех, как весомы вопросы, обсуждаемые ими.

— Мистер Притл, вы опять показали экстра-класс, — заявил он. — Бьете точно в лузу. — Он говорил одно, а вид его свидетельствовал о совершенно противоположном.

Притл попробовал подсластить приближающуюся пилюлю:

— Ваш отзыв особенно ценен для меня, господин генерал. Обаз, не скрывая, изучал Мэнфи, точно получил право не церемониться, и разглагольствовал:

— С годами кое-какие черты характера человека исчезают. И это естественно, ведь наши силы не беспредельны: сдают глаза, слабеют руки, испаряется проницательность. Но нам с мистером Притлом это не грозит. Мы с ним еще полны энергии, — он старательно не замечал, как с каждым его словом вздрагивает мистер Притл.

Не желая, чтоб неприятный разговор произошел при секретарше, Притл сделал ряд распоряжений мисс Мэнфи. Когда она удалилась, генерал усмехнулся Притлу:

— Я буду предельно откровенен. На сей раз вы, дружище, пустили петуха. Вы чересчур жестоки к этому пареньку.

— Этот паренек убил троих мужчин, — возразил Притл.

— Но как! Не из-за угла — в бою! Как солдат!

— Он не был солдатом и воевал не с врагами.

— Это с какой стороны взглянуть, — значительно посмотрел на Притла Обаз. — Ясно как день: не он, а они, эти три немца, убийцы. Ведь они его до полусмерти избили, всячески третировали.

— Законы, по которым живет наше общество, гласят… — быстро начал Притл, но не успел договорить.

— Законы создаем мы, а не общество, — нервно прервал его генерал. — Мы поставили вас на стражу законов. Законов, а не общества. Законов, оберегающих нас от общества. Вы должны быть верным нашим солдатом, и когда закон мешает, проявлять гибкость. — Он откинулся на спинку стула, изучая, какое впечатление произвели его слова на этого верного раба законов.

Притл усмехнулся. Нет, генерал не сделал для него особых открытий. Притл не вникал глубоко в суть того или иного преступления не потому, что был верхоглядом. Напротив, он выяснял до мелочей обстоятельства дела и видел, пожалуй, больше, чем любой другой, но он не пытался углубляться в детали, которые заставили бы его задуматься не только о конкретном случае, но и о жизни. Подобное философствование ни к чему хорошему не приведет. Нельзя не видеть, что не все, созданное юриспруденцией, справедливо. Но кто найдет такие законы, которые были бы справедливы и для общества и для преступника? Своей основной задачей он давно поставил не обсуждать законы, а использовать их, руководствоваться ими. И эта строгость, беспощадность, прямолинейность, твердость в отстаивании основанной на букве закона позиции и принесли ему славу и популярность. И вот теперь генерал с гнусной прямотой заявляет ему, что он не просто человек, который ищет преступника и карает его со всей строгостью мер, данных ему законами, а он орудие в руках тех, кто стоит во главе общества. Жестокий и наивный ход, генерал. И сделали вы его неспроста. Перестаньте играть в прятки, Обаз. Или полная откровенность, или я не стану менять курса. Выкладывайте, генерал, свои козыри, а не то вам не сдвинуть меня с места, несмотря на то, что вы весьма близки к президенту и действуете, конечно же, с его согласия. Выкладывайте же!.. Притл выжидающе посмотрел на генерала. И Обаз понял, что Притл не станет действовать вслепую и придется ему приоткрыть завесу тайны. Ну, что ж…

— Притл, мы не можем спокойно смотреть, как Европа горит в огне. Надо вмешаться. А для этого следует подготовить общественное мнение. Процесс, который вы ведете, сенсационен и может стать весьма полезен нам. Вы легко докажете, что эти три германца точно звери сживали со света россиянина. Слышите? Я подчеркиваю: россиянина! Трое против одного!

— И тогда симпатии всех будут на стороне горца, и люди воспылают ненавистью к немцам, — по профессиональной привычке Притл расставил точки над п. — И это я должен сделать, потому что нам предстоит… война с Германией…

— Этого я не говорил, — неодобрительно покосился па него генерал и в то же время всем обликом показывая, что не отрицает догадки Притла.

— А почему, генерал, вы пришли ко мне, а не к Тонраду? Его позиция больше устраивает вас.

— Позиция устраивает, а его пацифизм — нет! Фактически вам следует поменяться местами с Тонрадом.

— Меняться местами с Тонрадом? — шутливо ужаснулся Притл. — Но он же пацифист!?

— Но зачем брать у него все?.. Сегодня стране, нации и нам нужно, чтобы вы нанесли первый ощутимый удар по кайзеру. И вы его нанесете!

— Но истина превыше всего! — сощурил веки Притл; теперь ход был за ним, и он нарочно затягивал ответ: ему так хотелось встать и гордо покинуть генерала. Но он хорошо помнит, как кончали гордецы, имевшие дерзость пойти наперекор генералам обазам. И его, Притла, не спасут ни популярность, ни громкое имя…

— И я считаю истину превыше всего, — подтвердил гене рал. — Сегодня истина в том, что этот паренек поступил по-солдатски. И вам надо быть на уровне, мистер Притл! Мы вам по можем! — и не прощаясь, генерал направился к двери. Он дал понять, что не нуждается в получении согласия Притла, будучи убежденным, что, как он, Обаз, сказал, так и будет…

Притл, положив локти на стол, уронил на ладони голову. Бармен не раз видел в газетах его снимки именно в этой позе с непременной подписью, что Большой мистер раздумывает: помиловать или казнить. Мисс Мэнфи торопливо приблизилась к столу:

— Все уже в зале, мистер Притл!

Он оторвал ладони от лица, криво усмехнулся:

— Сейчас все покинут зал. Я потребую отложить процесс до утра, потому что появились новые факты, — и он энергично под нялся, тяжесть от мучительного сомнения прошла…

…Такого процесса еще в практике Притла не было, и он уверен, что не будет. Он прибыл во Дворец правосудия, точно определив, как вести себя в новой ситуации. Тонрад не верил своим ушам: Притл начал выступление с дружеского обращения к нему, Тонраду!

— Мистер Тонрад, я благодарен вам за то, что вы так настойчиво нам указывали на некоторые необычные мотивы поведения подсудимого. Не скрою, я тоже пытался найти объяснение этому. Однако долгое время это не удавалось. А теперь я могу с чистой совестью кое-что поведать уважаемому суду и зрителям, — и он великолепным жестом поднял высоко над головой письмо в желтом конверте. — Вот оно, у меня в руках, объяснение странного поведения подсудимого!

Ишь, подсудимого, а не убийцы, радостно отметил Тонрад.

— Скажите, мисс Унцикер, — обратился Притл к Герте. — Это письмо получил Вольфганг Питц за день до смерти?

Вытащив из конверта два листа, густо исписанных, Герта подтвердила.

— Оно от его матери и братьев.

— Именно так, — подтвердил Притл. — И вы, мистер Роллине, подтверждаете, что это письмо самолично доставили немцам за день до их гибели?

— На конверте есть вензеля? Ох, уж эти немцы?..

— Вот они, эти вензеля! — Притл потряс конвертом над головой. — В этом конверте разгадка того, что заставило перессориться батраков, — он не стал сразу зачитывать письмо, он подогревал интерес к нему. — Мистер Роллинс, вы утверждали, что подсудимый производил на вас неплохое впечатление, не так ли?

— Он был великолепным укротителем мустангов. В день мог обуздать семерых коней!

— Американский народ умеет отдать должное смелым и отчаянно отважным! — с воодушевлением подхватил Притл. — Американец он или не американец, но если у него львиное сердце и он без страха берется за опасное дело, мы ему аплодируем! Неспроста говорят, что в каждом американце притаился техасец. По семь лошадей в день обуздал, а?!

— Я умею заставить, — горделиво оглянулся на публику Роллинс. — Зря деньги никто никогда мне не платил, и я не стану!

— На такого смельчака-ковбоя обрушились нескончаемым потоком оскорбления?! — ужаснулся Притл: — Трое издевались над одним.

Тонрад лихорадочно искал подвох. Вчера Притл метал громы и молнии, а сегодня бьет в литавры! Старик зря курса менять не станет. Поблизости айсберг, не наткнуться бы на него… Но молчаливо выжидать — не выглядело ли это так, будто он растерян и плывет по течению? Нет, он должен подать голос, решил Тонрад и обратился к суду:

— Господа! Я хочу обратить ваше внимание на несоответствие в речах уважаемого обвинителя. За ночь черное стало белым! То, что вчера говорил я, сегодня повторил мистер Притл. Логика требует, чтобы меня провозгласили победителем.

— Мы не на ринге, мистер Тонрад, — возразил Притл. — Да и не можем быть друг против друга, потому что мы с вами в разных весовых категориях, — удачно пошутил он и тут же стал серьезным. — Разве преступление, что мы несколько приблизились к мнению защиты? Если адвокат прав, я не стесняюсь признать это. Для меня главное — поиски истины! Вам трудно угодить, Тонрад…

Зал разразился аплодисментами. Для публики важна не логика, а впечатления, — вспомнил Тонрад наставления своего учителя. И он прав. Суд — это схватка обвинителя и защитника. Тот, кто крепко стоит на ногах, кто ловко ускользает от ударов противника, а сам их активно наносит, — тот и будет увенчан лаврами. И если даже удар нанесен ниже пояса, то разве от этого лавры тускнеют? Важно любыми путями — к успеху! Как все пропитались ложью. Сколько хитрости в глазах, сколько коварных замыслов в головах под чопорными цилиндрами! Мистер Притл — величавый, непреклонный законник, как распинался перед учениками, уверяя, что его не интересует, кому на пользу приговор. Важна истина. Истина! Ха-ха! Где же твоя истина, папаша Притл? Ты круто повернул свой парус. Не под ветерком ли: «Прочь от истины»? У него есть цель. Он не станет говорить правду ради правды. Я должен узнать, в чем загвоздка. Нельзя быть пешкой в его руках.

— Я прошу обвинение сообщить, наконец, нам, что же заключено в этом конверте с вензелями. — потребовал он.

Притл обрадовался этой просьбе. Казалось, что он ждал ее.

— Конечно, конечно, — закричал он, демонстрируя всему залу свою готовность сотрудничать с защитой, если это ведет к раскрытию истины. — Пожалуйста! — он со страшным акцентом, коверкая немецкие слова, зачитал несколько отрывков из письма и перевел: — «Милый Вольфганг, мужайся, сыночек. Я должна сообщить тебе страшную весть. Мы больше не увидим моего мужа и твоего отца. Мы больше не услышим его голоса. Мы осиротели. Он погиб на поле брани. В России. Русские всадники на грянули на немецкие позиции, когда отец твой находился в блиндаже. Он бросился к пулемету, но один из всадников на гнал его и с силой воткнул в него пику. Она прошла насквозь через него. Ужасно! Этот изверг еще пытался ее вытащить, пока Ганс Форман не пристрелил его…» — и далее вот что: «Будь прокляты эти славяне! Уничтожать их надо всех подряд, этих извергов россиян! Всех!»

В зале ахнули. Притл выждал паузу, чтоб еще более усилить напряженность в зале, а затем шепотом провозгласил:

— Таков был наказ трем немцам, находившимся на ферме мистера Роллинса. Но россиянин, этот мужественный человек, дал бой их гнусным намерениям. И выиграл его!

— Он победил! — прогремел мощный голос под высокими сводами зала.

Все оглянулись. В дверях зала стояли, гордо выпрямившись, генерал Обаз и английский офицер. Притл оживился, потребовал:

— Суд должен выслушать еще одного свидетеля. Господа, рад вам представить высокого гостя нашей страны, полковника, англичанина, героя войны в Европе, мистера Коллинса!

Бушующий зал стоя приветствовал необычного свидетеля. Коллинс не стал дожидаться, когда ему предоставят слово. Взмахами обеих рук он поприветствовал публику и, жизнерадостно улыбаясь, обратился к присутствующим:

— Дамы и господа! Я счастлив видеть вас. Я пожелал побывать на этом сенсационном процессе. Мы там, в Европе, не жалея своих жизней, бьем немцев. Я лично убил четырнадцать врагов, из них двое были офицерами! Когда я приехал сюда и узнал о подвиге мистера Великого убийцы, я несказанно обрадовался. Значит, и у вас, в Новом Свете, есть наши союзники! Я сказал «подвиг» и не откажусь от этого слова. Несколько сот таких храбрецов, — и я за неделю доберусь до Берлина!

Что творится?! Тонрад зажмурился. Не суд, а какой-то фарс. Зал обезумел…

— Вам следует подкрепиться, — заботливо сказал бармен, ставя перед Тонрадом коньяк, и, замявшись, печально произнес: — Значит, война…

Коллинс разглагольствовал о родственных связях англичан с американцами. К чему бы это? — мучительно обдумывал Тонрад. И слово, сказанное барменом, не сразу вошло в его сознание.

— Война? Что — война? — машинально спросил он бармена.

— Выходит, наша война с Германией…

Наконец, смысл сказанного барменом пронзил Тонрада громом. Он встрепенулся, повернулся всем телом к бармену:

— Что?! Где ты это слышал, Джордж?

— У бармена слух должен быть отменным, — подмигнул ему бармен. — Мало ли что? Может пригодиться. — И пояснил: — Вчера Большой мистер беседовал с генералом, — кивнул он на Обаза.

Зал снова зааплодировал Коллинсу. Воспользовавшись паузой, Тонрад вскочил, резко замахал рукой:

— Я протестую! Я заявляю, что существует заговор против мира! Мистер Притл, для чего здесь находится мистер Коллинс? Не желаете ли вы воспользоваться этим процессом для разжигания военного психоза?

В зале поднялся гвалт. Публика угрожала Тонраду, она обвиняла его в зазнайстве, в вызывающем поведении, в отсутствии гостеприимства… Но Тонрад потребовал, чтобы суд его выслушал.

— В то время, когда в Европе идет война, здесь, в Соединенных Штатах Америки, за тысячи километров от мест сражений, тоже появились два лагеря: германский, в лице трех батраков-немцев, и российский, представленный горцем. Не надо быть особенно проницательным человеком, чтобы сделать вывод: ссора произошла из-за военного психоза, из-за этой дрянной болезни…

— О моем ученике рассказывают анекдоты, — деланно засмеялся Притл. — Всерьез уверяют, что когда Мистер Тонрад лежит с женщиной в кровати, то и тогда он ищет связи между борьбой полов и войной в Европе.

Генерал Обаз вдруг шагнул вперед и развел руками:

— А зачем вы возмущаетесь, мистер Притл? Молодой защитник совершенно прав! И я так думаю, что, не будь войны в Европе, — не было бы и этого процесса, потому что не было бы и боя на ферме. Об этом же и письмо в конверте с вензелями. Видимо, и у мистера Тонрада есть факты весомые…

— У меня есть свидетель, — подтолкнул вперед бармена Тонрад. — Он подтвердит, что определенным кругам нашего общества хочется, чтобы наша страна… вступила в войну!

Бармен побледнел, попытался спрятаться за спину Тонрада. Но тот упорно подталкивал его к трибуне, прося:

— Джордж, поведайте всем, что вы слышали вчера в баре. О вступлении США в войну.

Публика замерла. Неужели сейчас выяснятся новые странные подробности? Но бармен загнанно оглянулся, отрицательно покачал головой:

— Я ничего не слышал.

— Джордж, надо остановить преступную руку, ввязывающую нас в бойню, — взмолился Тонрад. — Вы не были на войне?

— Слава богу, нет.

— А я две недели находился на передовой. И я скажу вам — это ужасно! Миллионы людей стреляют друг в друга. За что? Омерзительно. Посмотрите в зал, Джордж, здесь не знают, что такое война, они смотрят на нее, как на забаву. Там льется кровь, гибнут люди, а нам кажется, что мы в стороне, что это нас не касается, и мы с той же энергией кутим, пьем, флиртуем! Опасное заблуждение! Эхо войны отзывается и в наших краях! Так помогите же мне, бармен, рассказать людям о той опасности, что подстерегает нас. Еще можно остановить войну.

— Я ничего не знаю! — в отчаянии закричал бармен и взмолился: — Мистер Тонрад, за что вы ко мне так несправедливы? Хотите, чтоб мою фамилию склоняли в газетах? Хотите меня разорить? Чтоб я закрыл бар? Я не самоубийца! — Джордж решительно направился к выходу.

Зал опять зашумел…

— Все! Я смят! — усаживаясь, сказал Тонрад Караеву. — Меня больше не существует…

— Простите за откровенность, мистер Тонрад, но я рад за земляка. Притл спасет его.

— Они даруют жизнь одному, но отнимут ее у тысяч, десятков тысяч! — простонал Тонрад.

Коллинс, четко чеканя шаг, приблизился к Таймуразу, с умилением оглядел его с ног до головы и закричал в восторге:

— Силен! Именно таким я представлял себе тебя: высоким, широкоплечим, отчаянным!

— Дамы и господа! — восторгнулся генерал. — Смотрите на них! Как они похожи друг на друга! Два победителя! Два героя!

Зал вновь поднялся на ноги, приветствуя Коллинса и Таймураза. Горец с удивлением оглядывался по сторонам. Он давно уже не понимал, о чем идет речь на суде. Он думал о том, как далеко забросила его судьба от дома, как все нескладно получилось. И в этом никто, кроме его самого, не виноват. Давно уже его тяготит совесть. Он сам задумал похищение. А потом сам же решил бежать от девушки, которая его любила. И с Муратом распрощался, не поняв, что в этом мире нельзя одному. Много было в его жизни ошибок. И за них надо платить. Старый Асланбек так и говорил: сколько ни петляет ложь, а все равно дорожка ведет к правде. И он, Таймураз, петлял, а теперь пришла пора держать ответ. Как много говорят эти люди, кричат друг на друга, по всему видно, тоже стараются петлять, чтоб скрыть свои грязные мысли. Зачем этот военный здесь? Почему так смотрит на него? Герой, — сказал о нем Караев — Четырнадцать немцев убил…

— Герой на скамье подсудимых! — воскликнул Коллинс, театрально воздев кверху руки. — Что может быть более прискорбным?! — и резко обратился к судьям: — Я знаю, — вы не посмеете взять на себя большой грех. Вы обязаны сохранить ему жизнь! Вы слышите? Обязаны! — он опять повернулся к Таймуразу: — Я не могу себе отказать в удовольствии пожать тебе, герой, руку!

Коллинс протянул руку Таймуразу, вызвав восторг зала. Фотокорреспонденты заторопились, раздались вспышки магния. В зале оставался спокоен только один человек — подсудимый. Он угрюмо смотрел на полковника и упорно не замечал его протянутой руки.

— Пожми же ему руку, — наклонился к Таймуразу Караев. В ответ горец произнес несколько фраз, удивив переводчика.

— Что он сказал? Что он сказал? — закричали из зала.

— Он спросил, за что мистер Коллинс убил четырнадцать немцев? — пожав плечами, перевел Караев.

— Они наши враги, — широко улыбнулся в ответ Коллинс.

— Что они тебе сделали? — не успокоился Таймураз.

— Мне? — удивился Коллинс. — Я служу в королевской армии Великобритании, а между Англией и Германией, как мне кажется, идет война! — засмеялся он, но на сей раз в зале его никто не поддержал.

Все ждали, что еще выкинет этот странный убийца, упорно допытывавшийся у полковника:

— Или ты не знаешь, за что лишил жизни четырнадцать человек? За что стрелял в них?

Он говорил тихо, но от этого голос его звучал еще внушительнее. Его простые, незатейливые вопросы вдруг заставили задуматься всех присутствовавших. То, что не удалось добиться Тонраду, этот дикарь достиг с невероятной легкостью. Коллинс растерянно умолк, не зная, как ответить горцу.

— Ты принес страдания четырнадцати матерям и не знаешь почему, — укоризненно покачал головой Таймураз.

Это был приговор. И его фразу все так и восприняли. В звенящей тишине раздался смех Обаза. Он ткнул пальцем в сторону подсудимого, раздраженно сказал:

— Эта дикая душа заражена пацифизмом. Он уже забыл, что сам погубил троих. Бывают же чудеса!

— Я их убил потому, что они делали зло. Я убил зло!

— Ты всовываешь свою голову в петлю, — вонзился глазами в Таймураза Притл. — Добровольно!

Горец попросил Караева перевести Притлу:

— Мой дед, послушав тебя, сказал бы: человек, который с детства оседлал ложь, никогда не сможет смотреть правде в глаза. Стыдно обманывать других. Но обманывать, как ты, самого себя? Зачем? Ты правильно говорил, что я убийца. А потом стал хвалить меня?! Знаю, чего ты хочешь. Чтоб все люди были злы друг на друга. Чтоб несли один другому недоброе. Этот, что убил четырнадцать человек и ходит гордый, — дурак, но ты же умный. Зачем хитришь?

— Он хотел спасти тебя, — пояснил Караев.

— А зачем он хотел спасти меня?

— Ты ему нравишься.

— Но я не нравлюсь самому себе, — вздохнул Таймураз, и ему вдруг захотелось поделиться с кем-нибудь думами, что вот уже который день мучают его. — Когда Мурат говорил мне: жить надо по справедливости, я смотрел на него, как на наивного. Люди каждый день друг друга грабят, обманывают, — что для них справедливость? Только слово!.. Когда Асланбек твердил нам, своим внукам, берегите честь, — я считал, что это значит: никому не должен давать спуску. Ходил гордый, как индюк. Когда Зарема лучший кусок мне подкладывала, в глаза мне заглядывала, — не ценил я это, считал, что так, мол, и положено, потому что я — это я! Таких, как я, все должны уважать и любить. Теперь вижу: такие, как я, лишь горе людям несут. Зареме слезы принес потому, что не хотел себя сломить. Мурат ради меня жизнью рисковал, а я не пошел с ним, потому что только о себе думал. Немцев убил, потому что зло несли мне. Мне! Из-за себя стрелял в них. Когда стрелял, твердо знал: в зло стреляю. Сейчас душа неспокойна, ведь опять я людям горе принес… — он постучал себя по груди: — Здесь плохо. Потому что убийца я! Убийца!

— Нет! Ты не убийца! — раздался голос Герты; точно загипнотизированная, девушка направилась к Таймуразу.

Генерал Обаз перестал что-либо понимать. Этот процесс шел вкривь и вкось, не поддаваясь никаким логическим и юридическим законам.

— Разве не он стрелял в твоего отца? — спросил он.

— Он, — согласилась Герта. — Но он не убийца. Они уважали друг друга, отец и Таймураз. Они не хотели ссориться… И не поссорились бы, если бы не это письмо, в конверте с вензелями. Я слышала, как Фриц сказал: «Ты, Вольфганг, примочки прикладывал горцу, а его брат твоему отцу в грудь — пикой». Вольфганг спросил: «Откуда известно, что его брат?» А Фриц, знаете, что ответил? «Не брат, так кто-то из них! Всех их надо в ад отправлять!» А потом и драка случилась… — Герта в отчаянии закричала: — Но почему они стреляли друг в друга?! Отец никому не желал зла. И Таймураз зла не хотел. И Вольфганг. А стреляли друг в друга?! И я не имею к тебе зла, Таймураз! И у вас, и у нас хотят, чтоб людям хорошо было, чтоб солнце светило, чтоб дети бегали по двору, чтоб люди любили друг друга! Я не хочу, чтоб тебя, Таймураз, казнили! Ты у меня один остался! Судьи! Не губите его! Отпустите! — она заплакала навзрыд.

— Герта, — повернул ее лицо к себе Таймураз, — ты как род ник в горах. Но ты не должна просить их об этом. Дед говорил мне, что мать рождает сыновей не для того, чтоб их убивали. Я трем матерям принес горе. Большое. У меня тоже есть мать. Несправедливо будет, если они страдают, а моя мать — нет, — и горец обратился к судьям: — Судите меня, будто вы мать Петера, мать Вольфганга, мать Фрица. Я их убил. Значит, я убийца, и должен быть лишен жизни. Ты плачь обо мне, Герта, плачь! Как плакала об отце своем. Я принес большое горе и тебе, Герта, и своей матери. Мужчины много горя приносят именно любящим. И не надо прощать меня. Меня должны казнить. Знаешь, как говорил мой дед Асламбек? Принесший горе должен нести наказание, иначе люди перестанут быть людьми и подобно волкам будут грызть друг другу глотки… Прощай, Герта!..

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава первая

…В наш век кино многие убеждены, что хорошо его знают: не пропускают ни одного стоящего фильма, могут перечислить все роли любимых актеров, расскажут о творческом пути чуть ли не каждого режиссера, назовут призеров всесоюзных, каннских, карлсбадских, флорентийских, перуанских — и какие еще там бывают! — фестивалей. Подробно объяснят, что из себя представляет «Оскар», сколько золота пошло на его изготовление и какие грандиозные скандалы и толки вызывает его присуждение… И много чего еще могут поведать вам из творческой и личной жизни «звезд» кино.

И Маирбек был уверен, что неплохо знает кино. Но теперь, слушая хвастливых девиц, Майрам усмехался и, не вступая в полемику, мысленно твердил: ничего-то ты не знаешь о кино! И представить себе не сможешь, что это такое — кино. Майрам вот прикоснулся к нему — и растерялся. Попроси его сказать, что такое кино — Майрам не сможет ответить. Потому что кино — это не парадокс, как убеждает Конов, кино — это не актеры, кино — это не режиссер, кино — это не софиты, объективы и кинокамеры, не павильоны и натура… Кино — это и парадокс, и актеры, и режиссер, и софиты, камеры, объективы, и павильоны, и натура, и пожарные машины, и вата в роли снега, когда упустил уходящую натуру, и поливальная машина, создающая ливни, ибо в естественный дождь ничего снять невозможно, кино — это и трагедия, и комедия, и драма не только на экране, но и в процессе съемок, это и веселье, и плач, и горе, и истерика, и полет духа, и отчаяние, которые поочередно охватывают режиссера, актеров, операторов, художников, ассистентов, директора, постановщика света, проявщика, химика и даже водителя автобуса. Это сомнения и страх от мысли, что занимаешься чепухой, что от тебя ускользает нечто самое важное, а ты ударился в мелочи, и впереди непременно провал, позор, и зритель никогда не увидит твой фильм, и — ты начинаешь верить во все приметы, жадно ловишь любую снисходительно брошенную похвалу, расклеиваешься от маломальской усмешки. Рассудок твой напряжен до такой степени, что и сон твой — не отдых, а мука, в которой кашицей перемешались голос режиссера и крик оператора, твои сомнения и похвалу случайно оказавшихся возле съемочной площадки бездельников-туристов, которым ты страшно завидуешь, потому что они любуются выстроившимися вокруг вершинами гор, наслаждаются воздухом и прохладной водицей, — для тебя же вся природа вокруг — это необходимый фон в кадре, который не должна покрыть тень от облака, ибо тогда он будет смазан.

Но порой какая-то мелочь, удачный взгляд актера, по-новому осмысливающий весь эпизод, жест или необычная деталь наполняет тебя гордостью. И вдруг чувствуешь, как радость отрывает тебя от земли, и кажется, что ты на пороге славы, что фильм твой непременно будет признан и то, что вчера еще представлялось поверхностным и никчемным, сейчас выглядит значительным, что расшатает прежнюю теорию кино, заставит профессоров прийти в восторг от новоявленного чада, забыть прежних идолов и лихорадочно строчить новые страницы учебников, где будет значиться твое имя. И ты, опьяненный близким видением, вдохновенно бросаешься в самую гущу массовки и пытаешься построить новую мизансцену. Хмельной от своих видений, ты заражаешь всех вокруг легкостью и оптимизмом, и у всех все получается как никогда, и оператор восторженно вертит камерой, напрочь позабыв о метраже, — и кадр получается что надо… И длится это до тех пор, пока ассистент не спохватится, что на актере не та рубашка, в которой он вчера вошел в этот кадр, и выясняется: все, что отсняли сегодня, — брак, потому что такие фокусы, когда актер приближается к дому в черной сорочке, а на пороге оказывается в белой, — у зрителя не проходят. Это раньше малоквалифицированная публика могла проглотить все, а сейчас… И начинается скандал. Савелий Сергеевич сперва обрушивается на ассистента, потом на художника, потом на Майрама, требуя сейчас же, немедленно ответить, как это он мог забыть, что вчера был в черной рубашке, а сегодня напялил на себя белую… И Гагаев молчит в ответ, ибо не хочет подводить художницу, которая сунула ему в руки белую рубашку и убежала в поисках актера, исполняющего другую роль, чтобы и его поскорее нарядить…

Теперь Майрама переодевают в черную сорочку, а белую теребят, бросают на землю, топчут ногами, проклинают, забывая, что через два дня она нужна будет… И заново начинается съемка эпизода. Но теперь все идет вкривь и вкось. Ничего не получается. И статисты вялые, и актер забывает текст, и мизансцена не та… Режиссер в отчаянии, оператор проклинает пленку и ее создателей в далекой Шостке, художники прячутся, стараясь не попадаться на глаза начальству, а директор, сжав голову ладонями, пытается отогнать охватившее его плохое предчувствие, которое вот-вот унесет его в безумие…

Это и есть кино. Так оно рождается — в муках и страданиях.

Поразительно ощущение, когда вдруг ты — и ты и не ты; взглянешь в зеркало — на тебя смотрит знакомый незнакомец. А мимика, каждый жест — твои. И поневоле чувствуешь, что ты уже не тот, что прежде, что теперь от тебя ждут и совсем другого поведения, и иных поступков, и даже походки. Точно подтягиваешься ты под пристальными взглядами многих людей, всматривающихся в тебя, запоминающих тебя… И сам вдруг начинаешь следить за собой, фиксировать в уме каждый шаг, каждое движение, оценивая его по взглядам окружающих людей… Удивительно, как обостряются твои чувства, как отдается звоном каждое произнесенное слово, как мягки шаги, как натянуто, натружено тело…

Первое недоумение пришло во время съемки прощания Мурата и Таиры…

— …По лицу твоему не видно, что ты любишь ее, — рассердился Савелий Сергеевич. — Смотришь-то ты безо всякой нежности и все норовишь в сторону. Представь, что перед тобой твоя любовь! Неужто ни разу не любил! Ну, вспомни ту, с кем встречаешься!..

Майрам представил Валентину — и режиссеру пришлось прервать съемки. Снова начались репетиции… Конов все наседал на него, убеждал, что он должен любить Таиру, да так сильно, что даже не сметь смотреть ей в глаза.

— Ты бросаешь на нее взгляд хищника. Отыщи в памяти образ, к которому ты неравнодушен, — умолял он. — И постарайся представить перед собой ее! Ну!

— Савелий Сергеевич! Никто из моих знакомых не заслуживает того, чтобы Мурат ради них шел на ад, — морщился Майрам.

— Ну, скажи, кого привести сюда и поставить перед тобой, чтоб взгляд у тебя стал другим, не таким жестким? — бросился к Майраму Михаил Герасимович. — Топчемся над таким малюсеньким эпизодом целый съемочный день! — хватался он за голову и тыкал его в бок кулачком. — Назови фамилию ее — и я из-под земли достану твою любовь и притащу к тебе силком!

Наташу! Майрам представил себе, как директор отправляется за Наташей, и улыбнулся. Нет, с ней не совладеть. Ни за что не согласится появиться здесь… И силком не получится…

— Вот-вот, наконец-то вспомнил, да? — обрадовался Савелий Сергеевич. — Теперь держись за нее обеими руками! Не от пускай! Степан, мотор!..

Так с помощью ничего не подозревающей Наташи они преодолели этот рубеж. Майрам представлял себе, как она будет смотреть фильм и не знать, что во время съемки эпизода прощания Мурата с Таирой незримо присутствовала на этой горной тропинке, о существовании которой она и не подозревает. И еще он подумал о том, что, возможно, фильм обратит Наташино внимание на него. Женщины падки на славу. А фильм сделает его знаменитым, Майрама будут узнавать на улицах, в трамвае, на проспекте! И она, конечно, поймет, что он именно тот, кто ей даст счастье. И тогда он ей все поведает, и приведет сюда и покажет то место, где она стояла, а он улыбался ей нежно и с тайной мечтой… Да, так будет, так будет… Не может не быть так! Ведь кино всесильно!

* * *

В Куртатинском ущелье оставалось отснять только прибытие Мурата в родной аул после скитания по миру. Надо было отснять сейчас, чтоб потом больше в ущелье не возвращаться. Утром Савелий Сергеевич приступил к репетиции. Он напомнил, что будет снимать этот эпизод в трактовке Майрама…

— Мурат в самом деле не мог нарядиться пугалом и в та ком виде предстать перед земляками, — заявил режиссер и по хвалил: — Тут ты, Майрам, оказался проницательнее сценариста и режиссера… Проницательнее меня, черт побери! — Савелий Сергеевич дружески потрепал его за плечо. — Твое возвращение на родину я вижу так…

Не спуская с «актера» глаз, он подробно рассказывал о чувствах, с которыми Мурат рвался домой, он вдалбливал в него мысли, которыми был переполнен горец, проскитавшийся многие годы вдали от дома, но не забывший вкуса горного воздуха, дурманящего запаха альпийских трав, рокочущего ворчания реки, волнующей близости родного неба, цепляющегося пушистым шлейфом облаков за скалистые вершины гор.

— Ты тонко подметил, — моргнул Майраму режиссер. — Конечно же, Мурат мечтал возвратиться таким же, каким покинул горы. Он не мог, не смел, не имел права предстать перед невестой, отцом и строгими земляками в инородном облике. Черкеска, — но из лучшего сукна, сапоги, — но из мягкой кожи, ослепительно блестящие, башлык — белоснежный, как шапка Казбека, пояс — посеребренный, дорогой, с тяжело и уродливо свисающим на нем старинным дедовским кинжалом, — этим весомым доказательством отцу, горцам, всему миру, что честь фамилии и аула не посрамлена Муратом, что он остался верен своему на роду, его обычаям и традициям, что он прямо может смотреть каждому в глаза… Он возвращается издалека — но он свой! Он весь — свой! Мурат даже сам не подозревал, как он изменился. Если хочешь знать, Майрам, — он пытался — неосознанно! — забыть все то, что видел за время скитаний, напрочь вычеркнуть из своей памяти эти пропащие годы. Он жаждал поскорее окунуться в жизнь аула, раствориться среди своих, зажить их жизнью, их заботами и привычками, чтобы вновь стать прежним — хозяйственным, работящим, безотказным Муратом… И жить ему прежними представлениями о смысле и цели существования человека, быть ему пастухом и землепашцем, послушным сыном и строгим мужем и отцом, верным хранителем заветов предков и приверженцем вековых обычаев…

Не такой души человек Мурат, чтоб забыть то, что видел и чувствовал! Он не мог — слышишь, Майрам?! — не мог забыть, не мог! Так! Только так! — бормотал Конов, расхаживая. Замерев перед ним, неожиданно заискивающе, стесняясь, умоляя Майрама и голосом и взглядом, попросил: — Ты уж вот это донеси, старик, — и прошептал: — Я выдаю тебе свое сокровенное, давно уже зародившееся намерение. По моему глубокому убеждению, этот эпизод — наиболее ответственный момент во всем фильме. У меня есть свое видение его. Он будет жестким до жестокости, горьким до боли, несправедливым к Мурату… Но он раскроет сущность возвратившегося, нового Мурата. Прежнему, молодому Мурату неудача с заработком денег на калым могла бы исковеркать душу. Теперь — нет! Теперь его, закаленного в невзгодах, ничто не сломит. Он выдержит любую бурю…

… Они трижды начинали съемку возвращения Мурата. По команде режиссера Майрам вышагивал по тропинке, — но за четыре часа так и не приблизился к аулу. Объявив съемочной группе перерыв, Конов устало опустился рядом с ним на траву, тоскливо прошептал:

— Ты чересчур стараешься, Майрам, без чувства меры. У тебя и в походке, и в жестах, и во взгляде появились нарочитость, искусственность, фальшь… И они бросаются в глаза. Видно, что это не твое, а придуманное. Ты стал ломать свою натуру. А мне этого не надо. Меня в тебе привлекла естественность поведения. Все, что ты делал, получалось у тебя непринужденно, потому что ты не думал, как это сделать: ты просто шел, садился, улыбался, сердился, ел, говорил… И все это так, как десятки, сотни раз проделываешь в жизни — без рисовки… Сейчас не то! Сейчас ты насильно подделываешься под Мурата.

— Вы сказали — быть им, — возразил Майрам.

— Перевоплощение — сложное искусство, — вздохнул режиссер. — Великие актеры берут сердце, душу, мысли своего героя, — и в то же время остаются самими собой. Не придумывают и не перехватывают у других улыбки, позы, походку, гримасу, манеру говорить, жесты… Они сами одалживают свои привычки герою. А если что-то и позаимствуют у кого-нибудь, то так же естественно и ненавязчиво, как бывает у каждого из нас, когда мы непроизвольно перенимаем у знакомого или незнакомого пришедшуюся нам по душе манеру поворачивать голову, косить глазом, курить или чего еще там… И у меня это бывало и у тебя, только мы этого не замечаем. А приметив, удивляемся, каким образом один и тот же жест свойственны и Виктору Балашову и мне, не подозреваем в нем виновника…

Майрам вспомнил итальянского артиста, который держал баранку одной рукой, а другую выставлял в окошко… У Майрама тоже эта привычка. Вот только он не помнит, появилась она у него до того, как он видел фильм, или после…

— Тебе надо быть самим собой и в шкуре Мурата, — говорил режиссер. — Внутренне чувствовать себя им, а внешне оставаться Майрамом Гагаевым! Только так!

Они сидели на траве, возле тропинки, по которой Майрам должен прийти в аул. Сидели в окружении нацеленной на них аппаратуры, выключенных софитов. Группа разбрелась по окрестностям, кое-кто взобрался в автобус, чтоб прикорнуть на несколько минут. Люди прятались от зноя в тени машин и деревьев, в густой траве, вошли по колено в рекуи ладонями брызгали себе в лицо, на шею… Каждый был занят собой, но все не спускали с них глаз. В их взглядах Майрам замечал упреки, недоумение, досаду от обманутых надежд, наконец — возмущение… Ему было стыдно, он готов был провалиться сквозь землю. Он понимал, почему они бродят вокруг съемочной площадки и поглядывают на них. Они в ожидании команды: «Приготовиться к съемкам!», они жаждут ее услышать. Но ее нет, потому что Майрам застопорил съемки, потому что он не может пройтись по этой проклятой тропинке походкой Мурата!

Когда режиссер им объявил о том, что вместо Сабурова теперь будет исполнять роль Мурата Майрам, реакция, как предполагалось им, была неоднородной. Но Майрам об этом мог только догадываться, ибо к тому моменту, когда он приблизился к ним, съемочная группа была уже настропалена и ей передавалась вера режиссёра в то, что Майрам Гагаев именно тот единственный в мире человек, кто может создать образ своего знатного родственника Мурата. И не важно, что рост его на целую голову выше реального Мурата. Вон ведь Черкасов был вдвое выше Александра Суворова, а теперь мы Суворова иначе и не представляем, как только в том образе, каким его нам показал великий актер.

Трудно это объяснить, но Мурата группа приняла сразу. Расположение к нему проявляли все: и оператор, и световики, и гримеры, и художники, и рабочие, и даже актеры, кого Майрам больше всего опасался. По утрам он от всех слышал заботливое, участливое: «Как чувствуешь себя, Майрам?» Он оказался не просто на виду у всех — он стал частицей каждого, его жизни и труда. И дело было не только в том, что заболей Майрам или сломай ногу, — и съемочная группа будет простаивать неделю, десять дней, месяц — столько времени, сколько потребуется на то, чтоб вылечить его. В конечном итоге, от удачи образа Мурата зависел успех или неуспех фильма, а, следовательно, и работа каждого из них. Веря в себя, в свой талант, в свое умение воссоздать необходимые атрибуты снимаемого эпизода, каждый участник киногруппы связывал свои надежды с ним, исполнителем главной роли, ибо их усилия пропадут, будут напрасными, если он не сможет справиться со своей задачей. В одном лице он был для них счастьем и несчастьем, надеждой и неудачей, товарищем и недругом… Пока было у него все хорошо — всем им было легко и радостно. Но вот застопорил он — и каждому стало плохо… И Майрам не мог на них обижаться. Он купался в их ласках и заботах, когда отдавал им то, что они ждали от него. А сейчас он заслужил их гнев и негодование и эти презрительные взгляды.

Но Майрам не хотел их подводить! Он старался. И если у него не получалось, то он сам больше всех переживал. О, это чувство бессилия, оно охватывает тебя, когда ты должен совершить самые обыкновенные вещи, миллионы раз тобой проделанные, и ты пытаешься их повторить наилучшим образом и вкладываешь все свое прилежание. Почему обыкновенное движение, жест вдруг становятся тебе непосильными и с каждой попыткой твоя неуверенность и растерянность растут? И вот ты кажешься себе настолько неуклюжим, нескладным, неповоротливым, угловатым, что начинаешь ненавидеть себя.

Кто не сможет пройтись по тропинке? Что сложного в этом? Ничего. Каждый пройдется — и каждый по-своему. А в кино это самое главное: по-своему! Это значит запоминающе, прекрасно! У каждого человека получится. Но только не в окружении этой толпы операторов, ассистентов, помощников, рабочих, гримеров, художников, которые все притащились в горы со своей тяжелой и неуклюжей аппаратурой, ящиками, софитами, красками и кистями, танвагеном лишь ради того, чтобы ты сделал эти десять богом проклятых шагов, и не скрывая жажду поскорее отправиться восвояси, и это зависит только от одного человека — тебя. И ты хочешь освободить их поскорее от жаркого горного солнца и слепящих софитов, и опять под сухой треск направленных на тебя камер идешь по тропинке, но ноги предательски неловки, спина немеет, голова неуклюже дергается на шее, — и вообще ты убеждаешься, что даже ходить-то не умеешь! И не только режиссер — вся съемочная группа видит это. И тебе в затылок выстреливает гневное, взбешенное и одновременно бессильное: «Стоп!» И хотя эта команда не тебе, а оператору, ты останавливаешься и стыдливо оттягиваешь момент, когда все-таки тебе придется повернуться в их сторону.

— Мы этот эпизод позже отснимем, — решил, наконец, Савелий Сергеевич и успокаивающе произнес: — Случается… И не только с новичками: не идет — и все! Но наступит час — и получится. У тебя есть три дня, Майрам. Пока будем готовить хадзар и двор аула, отдохни. Ставлю перед тобой задачу — стать самим собой. Таким, каким я увидел тебя на перроне вокзала, таким, каким ты был в боксе гаража. Не думай о Мурате, о фильме, о нас. Тебе надо отвлечься. Я переборщил, когда заставлял тебя поскорее перевоплотиться в своего героя. Ты не тот материал, что легко, безболезненно переносит нажим извне, — он говорил скорее самому себе, а не Майраму. — Возвратимся на исходные позиции. Я думаю — тебе не надо сиднем сидеть дома. Гуляй, броди по улицам, встречайся с друзьями… А лучше всего, если ты займешься привычным делом, — он обрадовался этой мысли. — Да, тебе надо работать. За баранкой ты забудешься, отвлечешься от киношных забот. Ты должен каждый день отрабатывать свою норму. Сколько ты обязан за день положить в кассу денег? А, неважно, сколько?! Тебе следует эти три дня вести обыкновенную жизнь обыкновенного таксиста. Понял? Садись за руль такси — и забудь о Мурате. Напрочь забудь!..

Глава вторая

…Поставив машину в бокс, Майрам, чтоб избежать расспросов о том, как продвигаются киносъемки, не стал заходить в контору и быстро покинул парк. Прежней бодрости в его походке не было — он медленно плелся по улице, ведущей к дому, и радовался, что она пустынна — полуденный зной загнал под крышу и пенсионеров, обычно сидевших в тени домов и деревьев. Дойдя до улицы Кирова, Майрам неожиданно свернул на нее и через пять минут оказался у пятиэтажного здания, в котором проживал друг. Он знал — Илья в эту пору наверняка мотается с пассажирами по городу, отрабатывая дневную выручку. Но сегодня Гагаеву нужен был не Илья, а его отец. Майраму необходимо было видеть Бабека Заурбековича, услышать его негромкий, успокаивающий голос. Гагаев нутром чувствовал — отец Ильи и только он может унять смятение, которое охватило Майрама из-за неудач последних дней. И зачем он позволил втянуть себя в кино? В голове билась одна мысль: неужели он так бездарен?..

Как ни бодрился Майрам, но выдал себя. Бабек Заурбекович по его лицу догадался, что друг сына расстроен, и напрямик спросил:

— Что случилось, Майрам?

Гагаев посмотрел ему в глаза и едва слышно выдавил из себя признание:

— На съемках стал теряться… Понимаю, что надо сосредоточиться, — а не могу… Не получается!..

— Оттого, что не уверен в себе? — осторожно спросил Бабек Заурбекович.

— Не знаю, как и что надо делать… Понимаете? — и неожиданно выпалил: — Мне бы вашу силу воли!..

Бабек Заурбекович пристально посмотрел на него, сказал задумчиво:

— Со мной хуже было. И духом я падал. Тоже завидовал чужой силе воли. Вот у кого воля, — так это у нее, моей спасительницы!.. Я говорю о Зареме Дзуговой… Да, да, о той самой, что была похищена Таймуразом Тотикоевым, а затем брошена им в горах. На верную смерть. Но она не только не погибла, но и дала жизнь новому человеку. Обливаясь кровью, теряя сознание от родовых схваток, она сама — в пещере! — приняла Тамурика. А потом, чтоб не умереть с голоду, обрабатывала клочок каменистой земли на крутом склоне горы. А какие нужны были мужество и воля, чтоб без знания языка, с малолетним ребенком собраться в дальний путь — на учебу в голодный и холодный Петроград!.. Не ведала Зарема, через какие муки ей придется пройти, чтоб стать врачом. Я просил ее рассказать о тех годах. Она призналась, что память ее вырывает из прошлого лишь отдельные дни и события… И, в самом деле, таково свойство памяти — оно запечатлевает в мозгу лишь моменты, чем-либо поразившие человека. А будни, похожие и заботами и ритмом, остаются в ней сплошным пластом, о котором нечего сказать, кроме банальных фраз автобиографий: «Работала чернорабочей на кондитерской фабрике и одновременно училась на рабфаке; потом была сиделкой в больнице и одновременно училась на курсах медсестер. Затем приняли в виде исключения в институт…», Да, да, именно так она писала в документах. А что скрывалось за этими фразами, можно только лишь догадываться: рабфак и курсы вместо сна и отдыха, голод и холод, трамвайная толчея и очереди за хлебом. Кому из ее поколения людей не приходилось молиться на стоптанные туфли, убеждая-уговаривая их продлить свою жизнь на месяц, на неделю или хотя бы на один день?! То поколение не стеснялось залатанных кофточек и вылинявшего платья, ставших вроде униформы на многие годы…

— Ты, Майрам, садись удобнее и слушай. Тебе сейчас полезна узнать, что пришлось испытать в жизни Зареме.

Дзугову и ее сына приютила секретарь-машинистка Мария… Втроем они жили в ее большой, — зимой холодной, летом душной комнате, служившей одновременно и кухней: в углу, возле дверей, постоянно шипел примус. Марии пришлись по душе нехитрые, но вкусные кушанья, приготовляемые горянкой…

Зарема брала Тамурика с собой на кондитерскую фабрику. Странное впечатление сложилось у малыша в те дни. В его представлении хлеб был бесценен. Не фабрике малыш до одури наедался конфет, шоколада, повидла, иногда сердобольные работницы водили его в соседний цех, и там он набивал свой желудок до отвала печеньем, которое, конечно же, было бы намного приятнее, не будь тоже сладким. Но что делать, если па кондитерской фабрике производят лишь конфеты, шоколад да печенье? Работницы могли лакомиться в цехе, но выносить за пределы территории фабрики ничего не разрешалось. Не удивительно, что потом десятилетие Тамурик смотреть не мог на сладости.

Первые дни и Зарема, и Тамурик то и дело совали в рот густую сладкую жижицу, не замечая сочувствующих улыбок работниц. Они все прошли через этот период и теперь с отвращением, глотали свою продукцию, лишь бы обмануть желудок.

У выхода с фабрики их встречала толпа жаждущих заполучить работу, и Зарема с благодарностью думала о том, что секретарь горкома партии, к которому она заявилась с письмом от Кирилла, не забыл их, позаботился о ней и сыне, даже добился: права посещения Тамуриком фабрики, что само по себе являлось исключительным случаем. По этому поводу провели собрание в цехе, чтобы все поняли, почему сделано такое исключение горянке, которая несмотря на разруху и голод прибыла сюда, чтобы познать медицину, ибо в горах нет врачей и люди мрут от болячек, и следует смотреть на ее пребывание здесь как на большое политическое дело, и каждой работнице надлежит как можно чаще говорить с женщиной Востока, чтобы она имела практику и быстро освоила русский язык.

А освоить язык требовалось немедленно, потому что она то и дело попадала в неожиданные переплеты. До коллектива фабрики дополз слух о необычном поведении нацменки на Невском проспекте. Умей она изъясняться по-русски, не дошло бы до милиции. И не окажись в тот момент на площади Гринина, не избежать Зареме серьезных неприятностей.

Тут была замешана Дарья, что прибыла в Петроград с питерским рабочим, с которым познакомилась на Кубани во время освобождения края от деникинцев. Спустя три месяца после приезда родила Дарья своему избраннику дочь. И вот как-то малышка заболела. Вдруг ни с того ни с сего, без всякой на то причины у девчушки начал синеть и вытягиваться пупок. Трех врачей одного за другим вызвал Ефрем, а назначаемые ими присыпочки, уколы да пилюли не помогали. Ребенок таял с каждым днем. Зарема как-то увязалась за Марией, собравшейся посетить Дарью. Увидев девчушку, залопотала по-своему, глаза у нее сделались большие, но ни Мария, ни Дарья ничего понять не смогли. Только и уловили упрямое: «Знаю, знаю!»

Зарема и отправилась на Невский проспект.

Что там подумал дворник, глядя на нахальную нацменку, осмелившуюся днем, на виду у людей залезть в клумбу? Его оторопь взяла. На весь Петроград едва сумели сохранить в это хлопотное голодное время чуть ли не единственную в городе клумбу, весь народ ею любовался, — и вот эта несознательная гражданка безбожно грабит ее! Дворник засвистел, поднял трамтарарам. Прохожих собралось на всю площадь… Появился милиционер. Горожане окружили Зарему, ругали, а она глазами всех обжигала и кулачок с зажатым трофеем прятала за спину, не отдам, мол, и все! Убивать будете — все равно не отдам! Ее стыдили, ей угрожали, а она молчала, глазами сверкала…

И в это время, очень даже кстати, по проспекту проезжал Гринин. Увидел толпу, вышел из машины, врезался в середину, добрался до места, где дворник и милиционер держали женщину за локоть. Всмотрелся Гринин: знакомая! Ну и ну! Вот чем занялась! И тут кто-то из народа обратил внимание на то, что в кулачке у нее зажаты не цветы, а травка! Зачем она ей? Но все равно — цветы или трава, налицо нарушение. Гринин вмешался. Милиционер узнал его, проводил до машины, отдал честь отъезжающему секретарю горкома партии. Гринин назвал адрес шоферу. Всю дорогу Зарема молчала: и потому, что не знала, куда ее везут, и оттого, что не признала Гринина. Только когда машина остановилась и Зарема, выйдя, заметила, что находится возле своего дома, а автомобиль тронулся с места, оставив ее одну — свободной, неарестованной, лишь тут Зарема посмотрела на этого странного начальника, но увидела только его широкую спину…

А вечером прибывшая со службы Мария гневно обрушилась на нее и давай упрекать горянку, и давай ее совестить. Она работает в приемной секретаря горкома партии и дала Зареме уголок в своей квартире не ради того, чтобы та ее чернила своими поступками. А Зарема показала ей травку и попросила: пойдем к Дарье. Насильно потащила ее к соседке. Ванну сделала. И хотя Ефрем и Дарья смотрели на нацменку, как на безумную, Мария рассудила по-своему: «Все равно уж… Погибает малышка… Пусть Заремка познахарит, авось поможет…» Доверили дитя, и горянка сотворила чудо! Лекарства не помогли, а травка вылечила! Вот как бывает! И попросила тогда Зарема Марию: «Скажи ему, зачем травка нужна была…» — и так жалобно просила, будто от этого жизнь ее зависела. Поняла Мария, что не найти Зареме покоя, пока сам Гринин не скажет ей, что простил ее. И уговорила секретаря горкома заглянуть к ним на минутку…

И вторично горянка сотворила чудо: приколдовала Гринина. Каждое утро спрашивал у Марии, как там чернобровая, и все удивлялся, как ей удалось спасти девчушку. Зачастил к Марии, да не просто, а с подарочками Тамурику. А позже и на рабфаке его видели, а затем и в институте. Заприметила Мария, что Зарему эти наезды да расспросы расстраивают, и будто случайно так, мимоходом сказала: «Ишь, как заботится о тебе, — и, пристально посмотрев на вспыхнувшую горянку, сердито пояснила: — И на тебя рассчитывает как на кадр, что возглавит ответственный участок борьбы за здоровье горцев… Такой уж он, наш секретарь. Не думай что другое». «Об учебе думаю…» — только и ответила тогда Зарема и отвернулась от Марии, потому что горько ей стало от ее резких слов…

Тамурик быстрее ее осваивал будничный язык. Он без умолку болтал с работницами, так безжалостно коверкая слова, что вокруг хохотали до коликов в животе, но его это не смущало, и там, где Зареме приходилось по несколько раз твердить под нос впервые услышанное слово, сын воспроизводил его без особых усилий. И спустя годы у Заремы случались курьезы…

Однажды в отсутствии Марии в комнату заглянула Дарья.

— Землячка, — так обращалась она к Зареме, ибо кубанские степи находятся в каких-то четырехстах километрах от гор Осетии, глядя из далекого Ленинграда, все равно, что рядом. — Дай мне трошки соли.

Зарема мысленно перебрала каждую вещь, что находилась в комнате, честнейшим образом отсыпала Дарье половину имеющейся у них с Марией соли, по тем временам она была дефицитом, протянула ей со словами:

— Вот соль, а трошки — нету… — вызвав невообразимый хо хот у казачки, и без того большой любительницы повеселиться. Зарема и сама отчаянно смеялась, узнав, что «трошки» обозначает «немного».

Зарема, бывало, ломала голову, отыскивая тайный смысл во фразах, обозначавших простейшие понятия.

Дотошная горянка пыталась до тонкости освоить каждую тему, но в науке — тем более в медицинской, — чем глубже вникаешь в проблему, тем больше возникает вопросов. Профессор Токмаков, сам величайший работяга, читавший студентам курс лекций по строению и проблемам человеческого мозга, был поражен, когда во время практических занятий горянка подкинула ему ряд каверзных вопросов, которые не могли возникнуть без углубленного изучения проблемы, понимания ее сути. Зарема четко строила фразу, и хотя у нее проскальзывал сильный кавказский акцент, он не мешал профессору вести серьезную научную беседу. Желая уточнить, до каких глубинных уровней Дзугова дошла в своих попытках освоить тему, Иван Иванович завел с ней разговор о функциональном распределении различных участков коры головного мозга и «с удивлением отметил, что студентка знакома с последними исследованиями ученых, опубликованными в специальных журналах. Причем, Зарема не просто рассказывала, кто что утверждает, но в ее рассуждениях было и ее отношение к тем или иным выводам; пусть это еще было мнение с налетом наивности не посвященного в детали науки человека, но такой подход к освоению предмета изучения заставил профессора с уважением отнестись к самостоятельной работе студентки. На следующем занятии Иван Иванович вручил Дзуговой ряд подобранных им специально для нее журналов и книг с заботливо заложенными вставками. — „В них вы найдете подробные ответы на свои вопросы, коллега Дзугова“, — и поразил всю аудиторию этим обращением: коллега… Когда стали распределять темы дипломных работ, Иван Иванович настоял, чтобы Дзуговой поручили исследование проблемы головного мозга. Были возражения: „Для студентов чересчур сложно“, но Токмаков уверенно заявил: „Для студентов да, но для Дзуговой — это несильная задача…“ Так шли дни за днями…

— Что произошло с Заремой потом? Об этом, Майрам, ты прочтешь сам, — Бабек Заурбекович крикнул в сторону двери: — Петя! Внучек!..

В комнату заглянул двенадцатилетний мальчуган. Глаза, черные брови и подбородок были копией дедовских. Он озабоченно глянул на диван.

— Ты куда дел главу повести, которую позавчера принес Иван Семенович? — и пояснил Майраму: — Это наш сосед, радиожурналист.

Пораженный тем, что дед открыл Майраму их секрет, Петя озадаченно покосился на гостя.

— Доставай, не стесняйся, — подбодрил его Бабек Заурбекович. — Майрам секреты умеет держать в тайне…

Петя молча достал из тумбочки завернутые в газету отпечатанные на машинке листы и протянул Майраму.

— Садись у окна, Майрам, и читай, — сказал Бабек Заурбекович и попросил Петю: — А мне включи телевизор — кажется, сейчас будет „Клуб путешественников“, — и он откинулся на по душку…

… Мария вошла в комнату, бросила взгляд на стол, — и глаза ее так и впились в синий корешок диплома, и руки потянулись к нему. Она поразилась, заметив, как задрожали пальцы. Осторожно подняв диплом, Мария взвесила его на ладони и усмехнулась: легок, почти невесом… Невесом!.. Но если бы кто знал, как он дорог Зареме и Марии. И дорого им достался. Дни и ночи думы были лишь о нем. Ради него осетинская сестричка Марии отдала свою молодость книжкам да конспектам. Что многие годы видела? Рабфак, институт, читальню да комнатушку эту. В стужу под одеяло залезали в пальто и не могли согреться: От голода душа от тела отрывалась. А Заремушка зубрила все эти синдромы да миелозы.

Почувствовав на себе взгляд, Мария оглянулась: Зарема, стоя у примуса и механически водя ложкой по дну кастрюли, задумчиво глядела на подругу.

— Ну, теперь, Заремушка, ты ВРАЧ, — растроганно произнесла Мария. — Теперь другой режим пойдет. Хватит, отучилась. Пора и жизнью наслаждаться!..

— Что хотела узнать у тебя? — обратилась Зарема к Марии и, торопливо полистав, отыскала нужное место: „Протекающий со вторичным гемолитическим синдромом эритролексмнческий миелоз напоминает по гематологическим показателям приобретенную гемолитическую анемию. В пользу эритромиелоза говорит нарастающий гемоцитобластоз периферической крови в омоложение…“

— Погоди, погоди! — остановила ее Мария. — По-русски л» это? Ничего не понять.

— Все понятно, — возразила Зарема. — А вот это непонятно: «Как нельзя сварить уху, не имея под рукой рыбы, так нельзя и поставить анализ…» Дальше все ясно. Чтоб сварить уху, зачем рыба?

И неведомо ей было, что уха — это не ухо, а суп из рыбы…

В коридоре раздался невнятный шум борьбы. Зарема и Мария недоуменно переглянулись.

— Да не упирайся! Входи же! — услышали они голос Тамурика.

— Пусти, — девичий шепот звучал встревожено, хотя нетрудно было представить себе, как не терпелось избраннице Тамурика взглянуть на квартиру, в которой он проживал, на вещи, что его окружают, на его мать. — Сам говорил, что у осетин до свадьбы невеста в дом жениха ни за что не должна входить. А после свадьбы из дома ни на шаг…

— Так и было. Раньше! — успокаивал он ее. — Сегодня все можно. Сегодня маме диплом вручили! — и он закричал: — Мама! Мама!..

— Не зови, — попросила девушка и насторожилась. — Ты им говорил обо мне?

— Нет, но, знаешь, родители всегда как-то узнают.

Слушая торопливый и возбужденный шепот Тамурика и девушки, Зарема и Мария молча улыбались друг другу. Вот и пришел день, когда и их Тамурик привел в дом невесту…

Сын, окончивший школу и поступивший в авиационный институт, был высоким, очень похожим на отца. Порой, когда он внезапно открывал дверь в комнату, Зарема от неожиданности вздрагивала и ловила себя на мысли, что едва не называет его Таймуразом. Если бы на него надеть черкеску, затянуть поясом тонкую, как у отца, талию, — он был бы вылитым Таймуразом. Как-то незаметно он приучил мать и Марию к своим поздним возвращениям домой. Приучить приучил, но они не спали, дожидаясь, когда он осторожно откроет дверной замок и на цыпочках проследует к кровати…

— Я уйду, — сказала девушка.

— Нина, — серьезно произнес он, — я хочу сегодня тебя познакомить с мамой и тетей Марией.

— А что окажет твоя мать?! — испуганно зашептала девушка.

Зарема распахнула дверь, весело провозгласила:

— Вот что я скажу: «Это и есть блондинка Нина, из-за которой мы с Марией до полуночи глаз не смыкали?»

— Мама! — обрадовался Тамурик и погрозил пальцем: — Неправда: приходил, — вы спали да еще похрапывали.

— Артистические способности, — вышла в коридор и Мария. — Это чтоб у сынка совесть была спокойной, — она повернулась к девушке. — Значит, Нина…

Зарема глубоко вздохнула: поступок сына, хотя и идет в разрез с осетинскими обычаями, но зато от души… И выбор его хорош… Нине было не по себе, и Зарема и Мария не стали удерживать их, отпустили в кино…

— Ну вот, Заремушка, ты уедешь, а мы опять втроем будем, — обняла горянку Мария.

Зарема отвела глаза в сторону, робко сказала:

— Разговор был у меня… Профессор говорит: остаться мне следует в институте… Говорит: у меня данные к исследованиям большие имеются… Говорит: врачами многие могут быть, а в науку войти не каждому суждено… Сказал: учиться надо — в аспирантуре…

— Опять носом в буквы?! — возмутилась Мария. — Опять читальня да аудитория?! Вечный маршрут! Твоему Ивану Ивановичу хорошо говорить, он в бабьей шкуре не был. Тебе свою судьбу устраивать надо. Погляди на меня. В сорок лет старухой выгляжу. А все потому, что жизнь одинокой коротаю. И с мужем не мед, а без него и мед вкуса не имеет! Замуж тебе надо Зарема, замуж! Чтоб рядом мужчина был. Любимый. Чтоб и в его глазах любовь видела. Чтоб когда трудно, поплакать на его плече. Или не хочешь бабьего счастья?

— Было у меня такое счастье. Короткое, но было, — голос Заремы задрожал. — Да не стало его! Быстро не стало!

— Человек не должен жить прошлым, — убеждала Мария. — Неверно это. Есть же мужчина, что каждый год сюда два-три раза приезжает, гостинцами хурджин набивает, глаз с тебя не сводит…

— Тотырбек добрый человек, заботливый…

— Но ездит же он не потому, что добрый… Душа к тебе рвется!

— Тотырбек добрый… — повторила Зарема.

— Понятно, — протянула Мария. — Для женского сердца этого мало. Ждешь другого, от которого сердце зайдется… И такой в ваших горах найдется.

— Соскучилась я по горам, Мария! — вырвалось у Заремы. — А воздух какой у нас! Родниковая вода!

— Скоро, теперь уже скоро надышишься родным воздухом, — улыбнулась Мария.

Скоро! И Зарема сама была уверена, что скоро. Она ни о чем другом и не мечтала, только лишь о том, что диплом ведет прямой дорогой в Хохкау. Желаннее места у нее и не было. Душа ее рвалась в горы!

Отчего же сердце постанывает? Отчего трудно думается? С того самого момента, когда ее неожиданно пригласили на кафедру к профессору Токмакову. Десять минут длилась беседа. Десять минут — и все нарушилось: планы, мечты, заботы… Почему она не может забыть, как Иван Иванович, кивнув куда-то в сторону, сказал: «При той, другой жизни я не настаивал так упорно на научной деятельности показавших себя способными студентов, потому что считал, что каждый человек сам выбирает себе поле деятельности. Но теперь я понял высшую цель науки — делать благо всему человечеству, и становлюсь жестоким: таланты должны трудиться ТАМ, где дадут наивысшую пользу обществу, — и засмеялся: — Видите: и старый интеллигент капиталистической закваски стал марксистом-фанатиком!»

Его слова заставили задуматься, имеет ли она право покинуть институт.

— Неужто всерьез об аспирантуре? — забеспокоилась Мария..

Всерьез? Выбор есть. Надо думать. Прислушаться, что в душе творится, куда тянет… Что есть, то есть — устала Зарема от учебы. Но удивительно: теперь ей трудно представить себе жизнь без книжек, лекций, практических занятий, лаборатории…

— В детстве любила на гору взбираться, — вспомнилось Зареме. — Поднимешься на вершину — красиво! Глаз радуется, сердце веселится. Постоишь — постоишь, а душа тянет на другую гору. Что повыше. Оттуда хочется взглянуть вдаль…

— Ишь ты! А на ту взберешься — опять же не остановить тебя, — пригрозила ей пальцем Мария: — Так годами по горам и; будешь лазить. А жить когда? Беда твоя: в науку всем сердцем ушла…

Когда на пороге комнаты показался Гринин, Зарема и Мария переглянулись: всегда уверенный в себе, он на сей раз предстал робким и неловким. Сегодня он решал свое личное дело. Беспокоясь за исход экзаменов Заремы, он позвонил профессору Токмакову, и тот обратился к нему с просьбой повлиять на Дзугову, с ее способностями необходимо поступать в аспирантуру… И вот тогда Гринин решился. Собственно, он давно мог задать один важный для него вопрос Зареме, но был не уверен, имеет ли право просить не возвращаться в аул, который направил ее на учебу. Просьба профессора и ученого Ивана Ивановича Токмакова меняла дело. И вот он, слегка побледнев, стоит перед Марией и Заремой и слышит свой оробевший голос:

— Сегодня не просто пришел. Дело есть… Мария усмехнулась.

— За стол пожалуйте, Василий Петрович. Нынче у нас царский обед — мясо.

— Ну?! — благодарно поддержал ее восторженно-приподнятый тон Гринин и перестал стесняться: так всегда бывало с ним — он неловко чувствовал себя в некоторых ситуациях, но лишь до того момента, пока не замечал, что его слабость заметили; это его встряхивало, и сразу же появлялась уверенность. Он вытянулся на стуле, серьезно заявил: — Пока дело не порешим, к угощенью не притронусь.

— И то верно, — промолвила Мария. — Сразу и выясним, какие дела секретарь решает вне кабинета. Садись, Заремушка, — она силой усадила горянку с собой.

Втроем они на минуту замерли за столом. Гринин побарабанил пальцами по столу, покосился на Марию и бросил на горянку несмелый взгляд:

— В общем, я сватать пришел.

— Мне ответ давать? — посерьезнев, спросила Мария Зарему.

— Скажи, — едва слышно произнесла горянка.

— Не хочется огорчать хорошего человека, — поднялась с места Мария. — Да цели у нас разные. Мы учиться хотим. Самое трудное прошли-освоили. Одну гору покорили. А рядом другая. Повыше. И с нее — большой простор. Хочется и на нее взобраться. Интерес взыгрался, — развела она руками, точно извиняясь перед Грининым. — А тут все бросай…

— Почему же бросай? — рассердился Василий Петрович.

— Муж в доме — это стирка, обеды да утюжок, — пояснила Мария. — Все время на это уйдет. А мы хотим все узнать, что написано про нашу науку. Свои мысли есть. Не прочь ими поделиться.

— Не стану мешать — делитесь, — усмехнулся он.

— На это годы нужны, — нахмурила брови Мария.

— Ну, уж раз пошел у нас такой разговор — через переводчика, — заулыбался Гринин, — то скажи, Мария, ей: женщине одной нельзя. Камней в пути много — и не каждый обойти.

— А у нас крылья появились, — возразила Мария. — Знаем, зачем живем. В горах говорят: когда летишь, камень не помеха: внизу остается, — и напомнила: — Сын у нее.

— Скажи ей: сыном и мне будет.

Зарема вспомнила, как семь лет назад Гринин прислал Тамурику свою буденовку, в которой прошел гражданскую войну. Вручая ее, Мария не преминула пустить шпильку: «Заботлив, знает, что дорожка к сердцу матери лежит через ее ребенка».

— Вот теперь все сказала, — удовлетворенно вздохнула Мария.

— Потом поздно будет, лучше сразу выяснить. Твое слово, — Зарема. Сама видишь: и наукой сможешь заниматься, и семья будет.

Но Зарема молчала и не отрывала взгляда от стола. Лицо ее стало совсем чужим, отрешенным, точно она предчувствовала нечто пока неведомое, что непременно обрушится на ее бедовую голову.

— Все ясно, — обронил Гринин. — Жених не мил.

— Ничего не ясно! — закричала Мария. — Объяснись, Зарема.

— Со мной лукавить не стоит, — сказал он, — кто ходил в рукопашную — все выдюжит.

Но Зарема упрямо не отрывала глаз от стола. Как им поведать, что у нее на душе? Какие найти слова, чтоб они поняли, как страшно, когда человек однажды уже ухватил свое счастье, но оно уплыло, оставив в душе горечь и пустоту?

— Чего ж ты медлишь, Заремушка? — спросила Мария. — Тебе ведь тоже хочется бабьего счастья!

Зарема встрепенулась, блеснула слезой и скрылась за дверью. Мария с сожалением посмотрела на Гринина.

— Разбередил ты ей душу, товарищ секретарь, напомнил первую любовь… Сколько ты судеб людских склеил, сколько разных дел рассмотрел! Подсказывал, как поступать. А кто тебе, товарищ секретарь, подскажет?.. — и вышла успокоить Зарему.

Гринин только собрался уйти, как в дверях появился Тотырбек. Был он в белом кителе, галифе, мягких сапогах. Аккуратна уложив хурджины на пол, он крепко пожал руку Гринину.

— Как там у вас? — думая о своем, деликатно спросил Василий Петрович.

— Строим новую жизнь. И школу тоже. И Зареме есть подарок. Больница!

— Она обрадуется, — кивнул головой Гринин и спросил: — Трудно приходится?

— Противники есть, — не стал скрывать горец. — Много стреляют. В спину. Недавно убит один хороший человек.

— Убит, — глухо произнес Гринин. — Сколько их и на моих глазах погибло, — и вдруг неловко, некстати объявил: — А я; жениться надумал.

Это прозвучало так, будто он извинялся перед тысячами погибших, кому так и не суждено было сыграть свадьбу. Тотырбег не стал ни успокаивать его, ни поздравлять, спросил с интересом:

— Сговорились уже?

— Пытаюсь.

— Василий, — наклонился к нему горец. — Меня научи, как быстро уговорить.

— Быстро? — усмехнулся Гринин. — Век такой — все быстро! Научились строить быстро, планы выполнять досрочно, ездить быстро, разруху ликвидировали быстро… А вот в любви… Семь лет обхаживаю и не знаю, когда преуспею. Такие темпы тебя устраивают?

— Я дольше жду, — вздохнул Тотырбек и решительно добавил: — Всю жизнь буду ждать!

— Как она тебя! — ахнул Гринин. — Красивая?

— Очень! — кивнул головой горец. — Вот теперь думаю: как сделать так, чтоб учиться? Чтоб догнать ее! Все некогда было. Теперь, может, отпустят… Поможешь?

— Ради любви — конечно! Но и ты мне помоги, джигит.

— Горец слушает тебя, — охотно отозвался Тотырбек: бедняжка, откуда ему было знать, о чем будет просить этот душевный человек?

— Знаю: ты точно брат Зареме, и обращаюсь к тебе, как к брату, — сказал Гринин и провел ладонью по горлу: — Люблю ее вот так! — увидев, что лицо горца окаменело, поспешил заверить его. — Не волнуйся: от учебы ее не оторву. Помогать буду и по хозяйству. На руках буду носить. Отдай за меня!

Тотырбек отвернулся: не в состоянии был смотреть ему в глаза, боялся, что Гринин услышит, как яростно бьется его сердце, как отчаянно пульсирует кровь в висках, ища, где бы прорвать вену, вырваться наружу. Тотырбек понимал, что должен что-то сказать Василию Петровичу. Но почему не хватает воздуха? Почему в комнате стало вдруг темно? Куда девались силы в его могучем теле? Он с трудом вытолкал из себя всего одно-единственное слово:

— Она?

— Тоже любит, — уверенно заявил Гринин, не подозревая, что его слова пулями вонзились в грудь горца.

— Любит, — попробовал на вкус слово Тотырбек и убедился, как горько оно может быть, и опять повторил, словно не веря, что оно существует, это слово, и обращено к другому человеку: — Любит… От дыма убегал и в огонь угодил! — вырвалась у Тотырбека осетинская пословица.

— Что? — озабоченно спросил Гринин. — Ты вроде по-своему сказал?.. Может, я не так, как положено по-вашему? Ты скажи — я научусь.

— Согласилась?

— В том-то и беда! — огорченно сказал Гринин. — Человек не должен жить воспоминаниями. Не должен! Иначе он раб прошлого!

— Трудно человеку жить и надеждой, — сказал Тотырбек.

— Вот-вот, — обрадовался Гринин, приняв его фразу на свой счет. — Я каждый день начинаю и кончаю надеждой. Семь лет ею живу! Думал: окончит институт и… Теперь чего ждать? Помоги мне, джигит, увидишь, какую свадьбу устрою!

— Не увижу, — отрицательно покачал головой Тотырбек. — Еду я. Поезд завтра.

— Никуда не уедешь, — махнул рукой Гринин. — Учиться устрою, — он заговорщически подморгнул горцу. — Догонять надо тебе свою любовь.

Тотырбек горько усмехнулся:

— Мы с ней, что рыба да птица: мне до нее не взлететь, ей до меня не доплыть, — и смело посмотрел в глаза своему сопернику…

… Зареме Тотырбек задал всего один вопрос:

— Гринин просит твою руку — что ответить?

Она вспыхнула, отвела глаза, нарочито долго стелила скатерть на стол, потом решительно подняла лицо, резко сказала:

— Меня ждут в Хохкау. И я поеду. Поеду!..

* * *

… Ждали приезда Заремы в Хохкау, ждали. Среди хора радостных восклицаний: «Вот и у нас в ауле врач будет, свой врач!» — раздавались и скептические голоса: «Еще надо посмотреть, чему она там научилась, и врач ли она». И злые языки не всегда получали отповедь: видимо, в каждом аульчанине таились настороженность, неверие, трудно было представить себе, что горянка, чья печальная судьба вызывала жалость, и вдруг предстанет врачом… Невероятно!.. И тем не менее, когда на повороте дороги показалась арба с тремя фигурами, весь аул высыпал навстречу. Впереди, конечно, бежали дети, следом — женщины, а потом подошли и мужчины. Так, в окружении и приближалась Зарема к больнице… О-о, тогда всем это приземистое, сложенное из кирпича, тесное, состоящее всего из двух комнатушек помещение показалось великолепным…

— Крыша покрыта железом, — обратил внимание Заремы на немаловажную деталь горделиво поглядывавший по сторонам Тотырбек. Воспользовавшись случаем, он сказал людям о торжестве новой жизни, что дала крылья трудовой женщине-горянке…

— Когда прийти к тебе, врач наш Заремушка? — аплодируя словам Тотырбека, весело спросила подругу Таира.

— Умоюсь, подкреплюсь немножко и… можно начинать, — блеснула глазами Зарема, которой самой не терпелось приступить к делу.

— Э-э, нет! — возразил Тотырбек. — Тебе с дороги отдохнуть следует, Зарема. Я — мужчина и то устал. Нет, дорогие земляки, столько ждали — один день можно потерпеть… Тамурик, это твой аул! Я покажу тебе, дорогой, отчий дом!

Теперь все перевели взгляд на сына Заремы. Он стоял поодаль, чернобровый двадцатидвухлетний горожанин и с любопытством посматривал на горцев.

— Не забыл в далеком краю родной язык, лаппу? — нарочито сердито спросил Хамат.

— Разве во мне не осетинская кровь? — отпарировал Тамурик, и слова его потонули в одобрительном гуле голосов.

Всем аулом провожали Зарему до самого дома, заколоченного ее отцом Дахцыко, который перебрался в долину, где ему выделили землю…

…Утро застало Зарему в больнице. Она осмотрела комнаты, разложила инструмент, облачилась в белый халат и стала ждать. Ждать пришлось, и не потому, что у аульчан не было болячек. Многие жаловались на боли в пояснице, на хрипы в груди, на ломоту в ногах… Всем, кому недомогалось, не терпелось показаться врачу. И будь врачом та русская женщина, что раз в месяц навещала аул, — очередь бы выстроилась к ней. Но сегодня прием ведет Зарема, та самая Зарема Дзугова, что была похищена и опозорена!.. Да, вчера ее все встречали, приветствовали, — это так. Но одно дело показать гостеприимство, другое — первой предстать перед ней без одежды, позволить выслушать свое сердце… И что она за врач, — время покажет. И хочется людям побывать у нее, и удерживает боязнь пересудов. Пусть кто-нибудь другой первым пойдет!..

Тотырбек то и дело выглядывал из своего хадзара — тоже переживал, окидывая угрюмым и недоумевающим взором дома аульчан.

И все-таки нашлась первая. Ею оказалась старая Чабахан. После гибели мужа Дзабо и ареста сыновей, поддерживавших богачей Тотикоевых, она резко сдала: горе сгорбило ей спину, глаза слезились, сердце побаливало… Чабахан пошла в больницу, неся хун — подношение: три пирога и курица были аккуратно завязаны в белый платок. И, спустя добрый час, вышла из больницы и направилась домой — опять же с хуном в руке… Зарема выслушала ее, выстукав ей грудную клетку, вручила лекарство, — но не позволила ей развернуть сверток, объяснив, что в больницу не надо ходить с подачками, ибо принять больного — долг врача, и за это ему Советская власть деньги платит…

И пошло дело. За два дня все женщины аула побывали на приеме у нового врача. Обследовала Зарема и детей. Женщины охотно вели к ней сыновей и дочерей, делились с ней не только болячками, но и невзгодами.

Тотырбек объявил землякам, что врач назначен на два аула: на Хохкау и на Нижний. И принимать больных будет попеременно, если, конечно, случай не экстренный: два дня — в Хохкау, два — в Нижнем. Положен в неделю и один выходной, да Зарема отказалась от него…

Прошло несколько дней. Странное мнение могло сложиться у человека, понаблюдавшего за посетителями, — он наверняка решил бы, что в обоих аулах мужчины не болеют. Но Зарема знала, что это далеко не так. И еще она поняла, что трудно ей будет побороть этот пережиток мужского тщеславия — неверие в ум и способности горянок. Хотела сама пойти по хадзарам горцев, да осторожный Тотырбек отсоветовал, мол, рано или поздно появится смельчак или отчаявшийся вконец больной. Женщины славили Зарему, говорили, какая она внимательная, чуткая и умная, как помогают выданные ею лекарства — мужчины молча выслушивали жен и сестер, но не спешили в больницу, хотя многим нездоровилось.

На смену недоумению пришли обида и отчаяние, они захлестывали Зарему. И когда ей стало казаться, что пора смириться с мыслью: быть вечно только врачом женщин и детей, — тогда-то, спустя месяц после прибытия Заремы, и произошло это великое событие. Может быть, кто-то удивится, услышав, что приход Хамата в больницу — событие, да еще великое, но тот, кто знает как упрямы горцы, когда дело касается их гордости и чести, поймут это.

Да-да, именно старейший житель аула Хамат и оказался тем первым мужчиной, что перешагнул порог хохкауской больницы. Утверждают, что вечером он выкупался, утром надел на себя все лучшее из своей одежды, натянул новые сапоги Иналыка, взял свою огромную палку и, ни слова не проронив домочадцам, вышел на улицу… Трудно оказать, каким образом передаются слухи из хадзара в хадзар, но все аульчане узнали! Одни побежали к окнам, другие высыпали на улицу. Уставились на Хамата, неторопливо подымавшегося по косогору, на котором стояло приземистое здание больницы…

Но поступок Хамата лучше всего оценила Зарема. Полтора часа она выстукивала и выспрашивала Хамата, что болит и как болит…

— Ты врач — ты и узнай, — тихо улыбался старец. Наконец, Зарема заявила, что и сердце, и легкие, и гланды у него в порядке. Не видно и следов ревматизма. И тогда Хамат, подмигнув ей заговорщически, признался:

— Верно. Ничего у меня не болит, и не будь того падения с коня, когда я возвращался с кувда, что давал в Нижнем ауле Цоцко, — так до самой могилы и не узнал бы, что такое боль и. страдания…

— Вы пришли проверить, разберусь ли я? — с обидой спросила Зарема.

— Ну что ты! — воскликнул Хамат. — Думаешь, я остался таким же, каким был четверть века назад? Нет… Я к тебе проникся уважением еще тогда, когда ты под дуло ружья шагнула и осмелилась самому богатому горцу ущелья Батырбеку Тотикоеву в глаза бросить слова: «Не испугалась тебя я. Горянка тоже человек!».

— Так зачем же вы заставили меня целых полтора часа исследовать вас? — с обидой в голосе спросила Зарема.

— Не понимаешь?! — в свою очередь оскорбился старец.

— Не понимаю, — честно призналась Зарема.

— Я дорогу показал мужчинам аула, — спокойно пояснил Хамат. — Тем, что нуждаются в твоей помощи. Да вместе с болячками имеют они и другую напасть. Пережитком, что ли, вы, ученые, называете ее?..

… Еще больше изумился Тотырбек, услышав о поступке Хамата. Он напрямик сказал ему:

— Я горжусь тобой, мой дядя. Ты исправил ошибку, которую допустил много лет назад.

— Что ты имеешь в виду? — настороженно поглядел племяннику в глаза старец.

— Ты не разрешал Зареме приблизиться к нихасу, — сказал Тотырбек. — Не оттого ли сегодня ты так поступил, что понял, как был неправ тогда?

Хамат развел руками, в негодовании уставился на племянника:

— Умный ты, начальником стал, а простые вещи не понимаешь… Как ты можешь сравнивать тот случай и работу Заремы? Врач старается помочь людям, отогнать от них болезнь и смерть… А там что было! Женщина должна всегда оставаться женщиной. А она стала наставлять стариков-горцев! И не напоминай мне о том дне! Хочу забыть его!.. — он гневно отвернулся от племянника, недовольно бормоча. — Ишь ты, сравнил…

Тотырбек пожал плечами, подумал: да, долго еще нам придется ломать прежние представления о том, что такое прилично и что такое неприлично…

У добрых вестей сильные крылья. Слух о возвращении в Хохкау Заремы и Тамурика долетел и до Ногунала. Дахцыко самому ох как хотелось поскорее увидеть и обнять внука, но он для виду стал артачиться, ссылаясь на необходимость завершить копку картофеля. Но Дунетхан, пожалуй, впервые в жизни проявила характер и твердо заявила, что завтра хоть пешком отправится в Хохкау.

Дахцыко притворно вздохнул и развел руками:

— Ну, раз все этого хотят, поеду завтра с женой на роди ну, — не будучи уверенным в том, как встретят его ученая Зарема, от которой он некогда отказался, и взрослый теперь Тамурик, который вряд ли запомнил своего деда, ибо видел его только раз и то маленьким, гордый Дахцыко осторожно заметил: — По смотрю, как там живут земляки, — и этой репликой как бы да вал понять, что желание побывать в Хохкау вызвано у него отнюдь не приездом дочери и внука.

А у самого с каждым знакомым поворотом, приближающим его к аулу, сердце стучало все сильнее в тревожно-сладостной истоме. «Внук! Внук!» — выбивали колеса арбы по горной дороге. «Тамурик! Тамурик!» — насвистывали птицы в лесочке, протянувшемся по покатым склонам. «Скорее! Скорее!» — шумно напевала речка, бежа с арбой наперегонки…

Вот последний поворот — и Хохкау предстал им как на ладони. Но что это? Почему Дахцыко остановил коня на окраине аула? Боится, что теперь дочь и внук не пожелают его признать? Дунетхан во все глаза смотрела на мужа. Дахцыко, боясь встретиться с ней взглядом, одними губами выдохнул:

— Слазь…

Дунетхан внезапно осенила догадка, отчего Дахцыко сразу не направился к своему хадзару — ему хочется, чтобы весь аул видел, как дочь встретит его вдали от дома и поведет к воротам желанного и долгожданного родителя. А для этого надо, чтобы весть о его приезде дошла до нее раньше, чем Дахцыко — до калитки. И Дунетхан слезла с арбы следом за мужем и тяжко ступила занемевшими от долгого сидения ногами на такую знакомую каменистую землю…

Вскоре они оказались в окружении улыбающихся, радостных аульчан. Дахцыко степенно здоровался, неторопливо отвечал на многочисленные вопросы, а глаза его поймали фигурку мальчугана, бросившегося со всех ног к хадзару Дзуговых, и он ждал, и с облегчением вздохнул, когда на пороге дома показались худенькая женщина, в которой он сразу узнал дочь, и высокий, чернобровый юноша… Тамурик! — предательская пелена заволокла ему глаза. Дахцыко старался быть спокойным и сурово поглядывал на земляков, будто ничего необычного не происходило, будто дочь его не была похищена и не пропадала многие годы вдали от дома. Но голос, блуждающие глаза, то и дело натыкавшиеся на фигуры дочери и внука, да праздничная одежда выдавали его взволнованность и радость.

— Счастлив вас видеть в добром здравии, — то и дело повторял он традиционное приветствие подходившим к нему односельчанам.

Он спокойно держался и тогда, когда Дунетхан обняла задрожавшими руками дочь, и тогда, когда глаза ее жадно вырвали из толпы Тамурика, руки потянулись к нему, и прерывающийся голос произнес:

— Тамурик, иди же обними свою бабушку! Вот я перед то бой!..

Но когда Тамурик, вырвавшись из объятий бабушки, встал перед дедом и, широко улыбаясь, произнес:

— Здравствуй, родной дед! — вот тут глаза и голос предали старого Дахцыко, тут он и не устоял и руки его сами по себе раздвинулись и обхватили внука порывисто и крепко, точно боясь, что Тамурик может опять исчезнуть на долгие годы…

Вечером, на кухне, прислушиваясь к шумным голосам гостей, заполнивших дом, Дунетхан шепнула дочери:

— Заремушка, пора и тебе устраивать свою судьбу. Есть и с кем. Все знают: за тебя готов жизнь отдать Тотырбек. Он сде лает тебя счастливой, — и кивнула в сторону Дахцыко. — И отец даст согласие…

* * *

…Спустя месяц сыграли свадьбу Тотырбека и Заремы. Еще через месяц Тамурик отправился в Ленинград, где ему предстояло продолжить учебу в авиационном институте. Казалось, что жизнь Заремы наладилась…

Двери хадзара Дзуговых опять заколотили. Тотырбек никак не соглашался перебраться в дом родных невесты — от многих других обычаев он отказался, но переступить этот гордость ему не позволила. Пусть никто не бросит ему в спину: не он невесту в дом привел, а она его…

А через полгода сперва Рахимат — жена Иналыка, потом сам Иналык, а затем и Хамат заметили, что во взаимоотношениях Тотырбека и Заремы не все так светло и безоблачно, как то они хотели показать всем сельчанам. Старики не могли уловить причину, но явственно чувствовали холодок между ними.

Зарема довольно скоро убедилась, что согласие выйти замуж за Тотырбека вызвано было не любовью, как поначалу казалось ей, а благодарностью за его многолетнее чувство. В первую же ночь, как они с Тотырбеком остались наедине, она поняла, что нет радости от их близости.

Зарема мучалась, ощущая, что разлад и недовольство друг другом усиливаются. Они очень старались склеить совместную жизнь. Но это было сильнее их. И, наконец, оба окончательно убедились, что не получится у них жизнь, которую они ждали…

… Из Ленинграда от профессора Токмакова приходили письма. Почитав, Зарема оставляла их на виду у всех, как бы доказывая тем самым, что у нее никаких секретов ни от кого нет.

— Что он пишет? — спросил однажды Иналык.

— Зовет в Ленинград, — стесняясь старика, ответила Зарема и пояснила: — Один американский ученый, изучая человека, доказывает, что, чем развитее мозг, тем он больше несет людям страдания.

— То есть как? — изумился Хамат. — Не желает ли он сказать, что, чем мудрее человек, — тем он несчастнее, тем он злее?

— Именно так, — подтвердила Зарема. — Он не так глуп, как кажется. Подбирая факты, он, например, уверяет, что ум человека направлен на создание все более мощных и изощренных орудий смерти: так, на смену пике пришло ружье, потом пушка, самолет, танки…

— Верно! — поразился Хамат.

— А о том, что человек из века в век вырывает у природы все больше тайн, чтобы облегчить людям жизнь, и мозг в этом великий помощник, ученый умалчивает. Профессор предлагает мне подключиться к группе ученых и вплотную заняться исследованиями мозга.

— А здесь, в ауле нельзя? — с надеждой спросил Хамат.

— Нужна лаборатория. Сложная. Дорогая…

— Как же так? Мы все привыкли к тебе, так долго ждали, а ты уедешь… — огорчился Иналык.

— Профессор пишет, что сюда направит выпускницу института, — заявил молчавший до этого Тотырбек.

— А как тебе быть? Об этом пишет профессор? — рассердился Иналык. — Пусть скажет нам, как тебе дальше быть? Без жены жизнь коротать? С тем, что так и не дождемся внуков, — пусть не считается. Но ты, ты, сын, что хорошего видел в жизни? Председательство? А много тебе это радостей принесло? Или, может быть, тем, кого избрали председателями, не разрешают заводить семью и потомство?!

Тотырбек поежился. Что же получается? Новая жизнь пришла, но счастья пока нет. А как много людей достойны его! Зарема… Весь ее девичий облик кричал о скором счастье. Казалось, даже солнце, небо, горы, река, деревья, птицы веселились при ее появлении и пели ей песню блаженства и радости, горы будто родились для того, чтобы оградить ее от бушующих в долинах ветров, река, чтоб радовать девушку прохладой ледников, лес, чтоб приютить ее в тени, когда она, запыхавшаяся, взбиралась к вершинам по крутому склону. Она сама была счастье, прекрасна, как синева неба, шаловлива, как яркий луч утреннего солнца. И вдруг все это разом, в один день рухнуло, и на хрупкую горянку обрушилась огромная глыба бед и несчастий. Зарема выстояла, выучилась на врача, но почему ее глаза так грустны? Почему она прячет взгляд от Хамата, Иналыка, Рахимат, от меня, свыше двадцати лет терпеливо ждавшего ее? Я видел ее в Ленинграде. Жила впроголодь, зимой в комнате холодно, летом — душно, Тамурик неухожен. Жалея ее, предлагал бросить учебу, возвратиться в аул, обещал ей все, чего она была лишена в голодные годы в Ленинграде. А она в ответ весело смеялась, и я видел, что она СЧАСТЛИВА! Теперь она приехала в Хохкау, вышла замуж, у нее и дом, и семья, в которой все внимательны к ней и полны заботы о ней, она видит, что я люблю ее, — а смеха ее не слышно. Как ни пытайся уйти от правды, приходится признать: Зарема добилась своей цели в жизни, но она глубоко несчастлива…

Что же такое личное счастье? Это дом, семья, дети, достаток, покой, здоровье… Тотырбек представил себя в окружении детей: крепких, здоровых, сытых, веселых, детей и его и Заремы. Да, это счастье… И человек уже всем доволен в жизни? Думай, думай же! — скомандовал сам себе Тотырбек. — Отчего ты хмуришься? Неожиданная мысль потрясла Тотырбека: сегодня счастье выглядит иначе, чем в понятии прежних поколений. Да, да, сегодня уже недостаточно только дома и семьи. Я хочу приложить свои руки, умение, сердце к чему-то большому и важному, хочу быть полезным аулу, людям. Отними у меня те большие цели и заботы, которые не дают мне спокойно спать, не позволь мне общаться с народом, решать вопросы жизни Хохкау, ущелья, — и я буду страдать. Я терплю невзгоды, потому что полностью отдаюсь тому, что сделает жизнь всех богаче. Я живу этим, хотя я и горемыка в семейной жизни, а счастье немыслимо без семьи. Значит, родилось нечто важное, что заставило людей по-иному понимать счастье, что примеряет их с нехваткой продуктов, жилья, товаров. Не есть ли это то, что они стали властелинами своих судеб? Что зарядило их верой в будущее, в котором всего будет вволю и для всех!.. Значит, освобожденный дух — тоже счастье? Значит, вера в будущее — тоже счастье?.. Значит, призвание человека — тоже счастье? Любимая работа — тоже счастье?.. Открыть новые возможности человеческого мозга и тем самым дать людям дополнительные силы, — не в этом ли видит счастье Зарема? А он оторвал ее от любимого дела, от мечты. Он думал, что, женившись, осчастливит ее любовью и лаской. Получилось, что лишил крыльев. Но что делать? Ведь он тоже не может без нее? Ехать в Ленинград? Там найдет ли он свое место, почувствует ли, что он нужен окружающим? Нет, он никуда не поедет.

Тотырбек глубоко вздохнул оттого, что пришла ясность. Теперь он знал, как поступить. И он, не глядя ни на Хамата, ни на отца, ни на мать, ни на жену, произнес:

— Профессор прав — место Заремы там, в институте…

До них не сразу дошел смысл сказанного, но когда горцы осознали, что предлагает Тотырбек, это вызвало у каждого из них бурную реакцию.

— Ты разрешаешь жене уехать? — спросил Хамат, гневно сверля племянника глазами.

— Так нужно, — сказал Тотырбек…

Оставшись наедине, Зарема напрямик спросила мужа, что заставило его прийти к такому решению.

— В чувствах моих ты можешь не сомневаться, — ответил Тотырбек и, отвернувшись, добавил: — Прошлое стоит между на ми. Прошлое и… будущее…

Осенью, сдав больницу молоденькой выпускнице института, которая чуть ли не кощунством посчитала, что на дверях медицинского заведения нет замка, Зарема уехала в Ленинград. Во время прощания, видя изумленные и негодующие взгляды аульчан, Тотырбек повторил запавшую ему в душу поговорку:

— Мы с ней, как птица и рыба: мне до нее не взлететь, ей до меня не доплыть, — и чтоб больше не было никаких кривотолков, сообщил: — Разошлись мы с Заремой, разошлись…

* * *

Поразительно! — этот неторопливый рассказ о невзгодах и трудностях жизни Заремы удивительнейшим образом успокаивающе подействовал на Майрама. Его сегодняшние огорчения стали казаться мелкими… Он шел домой, думая о том, как судьба несправедлива к одним, заставляя их полной чашей испить горести, и как легко дает другим радости… Он невольно поежился — какой-то она окажется к нему, Майраму?..

Глава третья

… Легко сказать — забудь. Но как, если вокруг тебя везде и на автобазе, и на улице, и дома — только и разговоров, что о кино, когда каждый улыбается тебе и непременно подробно рассказывает, как обрадовался, когда услышал по радио, прочел в газете о твоих актерских успехах. Как забыть, если Мурат вошел в тебя, если нет тебе покоя от него? Если ты сам уже не знаешь, кто ты: Майрам или Мурат? Но надо забыть! Надо!

…Забыть! Забыться! «Крошка», скрипя тормозами, свернула с главной магистрали города в переулок и углубилась в узкую улицу, пугая прохожих, оттесняя их к стенам зданий.

Забыть все! Изгнать из памяти!.. Накренившись до предела на повороте, «Крошка» устояла на колесах, промчалась мимо стадиона и застыла возле пятиэтажного серого дома…

Забыться! Не думать о кино! Не думать о Мурате! Не слышать команды «Мотор!», «Метраж!», «Стоп!». К черту все! Мелькали лестничные пролеты. Лихорадочно считая этажи — первый, второй, третий, Майрам оказался на лестничной площадке… Он не сразу нажал на кнопку звонка. Оглядев себя, свою неизменную куртку и видавшие виды брюки — замусоленные, топорщившиеся на коленях, он заколебался: не удалиться ли? Но тут же рассердился на себя. Чего это он станет наряжаться? В театр он с ней не пойдет. А таким она его не раз видала. И тогда, в первую встречу, он был в этом же одеянии…

Майрам замялся. На площадке было три двери. Но какая из них та самая? Он забыл, куда заходил к Валентине: направо или налево. А может быть, в ту, что прямо напротив лестницы? Если не считать случая, когда он приезжал по вызову, был Майрам здесь всего раз. Она вперед прошла, а дверь оставила открытой, чтоб он не плутал. Кажется, вот эта. Примерился позвонить, но тут же отдернул руку. Нет, дверь была оббита дерматином. Значит та, что слева… Как узнать, одна она или дома муж? Майрам прислушался. За дверью не было слышно ни звука. Он нажал на звонок. Раздалась нежная мелодия. Конечно, это ее квартира. Ей все подавай пооригинальнее. Не просто звонок, а чтоб музыку выдавливал… И когда с Майрамом бывает, старается каждый поцелуй музыкой окружить.

Представив себе, как она обрадуется нежданному гостю, он небрежно облокотился о стенку, загадочно улыбнулся, стал крутить а пальце ключ от машины. Вытянув руку, опять нажал на кнопки звонка. Послышались шаги. Она! Дверь открылась.

Улыбку с его лица мгновенно смахнул этот всклокоченный, сонный старичок, удивленно окинувший взглядом красочную позу Майрама, приготовленную для других глаз. Майрам оторвался от стены, лихорадочно прикинул: ее отец, что ли? Так он не то в Донбассе, не то в Кузбассе…

— Это вы звонили? — рассердился старичок.

— Точно, — Майрам старался ему понравиться и для этого широко улыбался…

Он озадаченно посмотрел на вертящийся на пальце парня ключ, строго поинтересовался:

— Ну и что?

Майрам вкрадчиво спросил:

— Здесь живет Валентина Сергеевна?

— Здесь?! — оскорбился старичок и простер палец в противоположную дверь. — Это туда! — и ворча себе под нос не очень вразумительные слова, захлопнул дверь…

Майрам услышал, как за дверью женский голос спросил:

— Кто?

— Принцессу ищут, — раздраженно ответил старичок.

Майрам облегченно вздохнул, — прекрасно, что старичок к ней не имеет никакого отношения. С ним было бы не легко поладить. Такому ни до чего нет дела, лишь бы его не беспокоили. Майрам направился к ее двери. Звонок был так резок, что он вздрогнул. Опять принял свою небрежную позу. И ключ завертелся на указательном пальце. Валентина растерянно заморгала в ответ на его улыбку.

— Принимаешь гостя, принцесса? — довольный произведенным эффектом спросил он и тут же осекся, — за спиной ее показался высокий тощий мужчина…

В ее глазах мелькнули испуганные искорки.

— Вы к кому? — отодвинув плечом супругу, обратился к Майраму мужчина. Руки у него были заняты — в одной кисть, в другой банка с краской.

Валентина в ужасе закрыла глаза. Майрам оторвался от стены и, бросив быстрый взгляд на нее, строго спросил:

— Такси вызывали? — его голос прозвучал громче, чем полагается при вызовах такси.

Мужчина оскорбился.

— Сроду не ездили, — заявил он и оглянулся на жену. Она уже открыла глаза, несколько отошла от испуга.

— Ну, как же? — рявкнул Майрам, наглея. — Это двадцать третья квартира? — и хотя ему был виден номер, прибитый сверху двери, Майрам чуть прикрыл дверь, чтоб взглянуть на него.

— Да! — притронулся для большей убедительности к номеру кисточкой мужчина и прямо посмотрел ему в глаза: — Но… не вызывали! — Он зло засмеялся: — Разыграли! Ну, молодцы! По делом вам!

Валентина, стоя за спиной у мужа, укоризненно потачала головой, осуждая Майрама за такую неосторожность. Понять бы ей, что у человека бывает минута, когда он не думает об опасности, а стремится утвердиться, убежать от самого себя, от тягостного состояния, которое наплывает и не дает покоя?

Мужчина хохотал все громче:

— Некоторые на «скорой» специализируются, другие на вызовах телевизионных мастеров… Так, мол, и так… Телевизор из строя вышел, а завтра хоккей! Спасайте-выручайте! Идут мастера — куда деваться миленьким. А ты телефонному шутнику на удочку попался! Хи-хи-хи…

Смеешься? Оглянись на половину свою, неужто не видишь? И слепой догадался бы. Майраму стало обидно. Он был оскорблен в лучших своих чувствах. Не таким он представлял себе мужа Валентины. Тот стоял перед Майрамом жалкий, нелепый в своем веселье, на макушке торчал клок волос. Будь он другим — здоровым, крепким, красивым, самоуверенным, наконец, хотя бы несколько моложе, — тогда другое дело. А у такого отбить женщину — что тут мужчинского?! Стремительно сбегая по лестнице, слыша несущийся вслед злорадный смех, Майрам клял себя последними словами, зачем пришел сюда?!

В машине Майрам немного успокоился. «Крошка», пробежав два квартала, обогнула угловое здание и вновь оказалась перед домом Валентины. Он остановился поодаль, но подъезд простреливался им. Майрам ждал, потому что она не могла не выйти. Сидел в машине добрых полчаса, злясь и пугаясь, представляя, как этот тощий тип ходит вокруг нее, не замечая прелестей жены. И сердце его, точно перегревшийся мотор, пошаливало.

Она выскользнула из подъезда, когда он досчитал до шестидесяти семи из последних ста секунд, по истечении которых поклялся нажать на газ.

По дороге Майрам заскочил в магазин, но было уже за девять часов, и молоденькая продавщица испуганно качала головой, предлагая взамен водки портвейн и крепленые вина. Но черт знает, пьет ли старик-сторож вино? Майрам захватил десяток бутылок жигулевского пива. Кто от него в состоянии отказаться?

Они редко приезжали в сад-огород: Валентина бывала против. Сюда их загонял лишь ливень. Валентина не позволила зажечь лампу, хотя кому бы взбрело в голову подглядывать за ними. Старик-сторож? Да он наверняка, опорожнив пару бутылок пива, уже стал мечтать о лежанке.

Они Прислушивались к шорохам, своему шепоту, угадывали желания друг друга, нежно пробегая руками по шее, спине… Потом лежали молча. Было душно, и Майрам ногой распахнул двери. Мир опять наполнил их слух своими звуками. Где-то по трассе проехала машина. Издали донесся лай собаки. Испуганно пискнув, прошмыгнула мимо порога мышь. Валентина тяжело дышала. Майрам провел рукой по ее шее. Она прижалась к ладони тубами. Он услышал тихий, радостный смех…

— Ты чего?

— Да так, — повернувшись на бок, она уперлась губами в ухо и зашептала: — Актрис не хватило?

— Каких актрис? — не сразу дошло до него.

— Радио, газеты, телевизор — все сообщают о том, как таксист Майрам Гагаев стал актером. Думала, на меня и не взглянешь больше. А ты… Заявился на дом! При всем честном народе. При живом муже!

Валентина!.. Валентина… Лучше бы ты молчала. Он сам удивился, почему волна неприязни нахлынула на него, сжала пальцы в кулак? Ты и не знаешь, что только огромным усилием воли сдержался и не оттолкнул лицо, чтоб заставить умолкнуть этот свистящий шепот-смех. Она рассказывала, как оцепенела от испуга, когда увидела лицом к лицу мужа и Майрама… Ей было смешно оттого, что страх оказался напрасным, что муж так ничего и не заподозрил даже тогда, когда она заявила, что сбегает к тете Полине за дрожжами — предлог, чтоб выскользнуть из дома… Он не мог понять, почему ему было неприятно. Отчего вздрагивал от ее смешка, шепота, легкого прикосновения волос к лицу? А может, оскорбился за мужа? Или виновата его жалкая внешность? Но что Майраму до его вида? Он пытался внушить себе, что в ее веселье нет ничего оскорбительного, что оно свидетельствует о любви — безмерной, трогательно бесхитростной…

Но что же тогда заставило отодвинуться от нее? Что? Такое уже раз было с ним. Да, было. В ее квартире… Майрам был рядом с Валентиной, когда раздался телефонный звонок. В трубке звучало нетерпеливое, раздраженное «Алло! Алло!», а у нее было упрямое лицо с плотно сжатыми губами, и рука в бешенстве сжимала трубку… Стыд горел в Майраме ярким пламенем…

«А если спокойно рассудить, — подумал он, — что мне до твоего мужа? Или в каждом из нас, мужчин, мужская солидарность дает о себе знать? Но ведь я сам был соучастником? Я рвался к ней. Знал, что могу столкнуться с мужем. Вместо того, чтобы позвонить по телефону, помчался к ней домой. И она поняла меня, вышла, покорная и ласковая. Дала мне это несравнимое ни с чем ощущение небытия и полета… Отчего же я был раздражен и отодвинулся от нее? Отчего?!»

* * *

Майрама раздражала медлительность, с которой выставлялся свет, подправлялась декорация, красилась фанера, которая в глазок кинокамеры казалась каменной башней. Гример часами возился с лицом. Помощники режиссера то и дело выскакивали на площадку, заглядывали в автобус, подгоняли всех, но их крики ничего не меняли: гример все так же вяло водил кисточкой по щекам, художник неторопливо задрапировывал тканью оторванный кусок фанеры, ассистент оператора прицеливался камерой в декорацию, проверял освещенность по экспонометру… Но когда появился на площадке Конов, сразу выяснилось, что все готово к съемкам.

Они опять снимали встречу Мурата и Таиры.

— Внимание! — захлопал в ладони режиссер. — Все по местам, начинаем. Ты готов? — обратился он к Степе.

— Давно, — обиделся оператор.

— Прекрасно! — Нарочно не замечая его недовольства, Конов повернулся к Майраму. — Слушай ситуацию и задачу…

— Я знаю…

— А я напоминаю тебе, — непреклонно заявил режиссер. — Ты пять лет назад отправился на заработки, чтобы собрать деньги на калым, ибо отец невесты не желал породниться с голытьбой. Ты много работал на чужбине, брался за любое дело, страдал, мерз, голодал, тонул… И вот возвращаешься. Ты жаждешь поскорее увидеть невесту. И одновременно страшишься — ведь ты не стал богатым. Правда, в руках у тебя два заморских чемодана. Но они полупусты. И хотя ты не смог собрать деньги на калым, ты мечтаешь поскорее увидеть Таиру. В таком состоянии ты идешь по аулу и вдруг…

…Мурат идет по улице аула. Вот и дом Заурбека.

— Оглянись! — скомандовал Савелий Сергеевич.

Мурат оглядывается и видит Таиру, в подол платья которой вцепился малыш… Таира… Мурата пошатнуло. Что она делает в этом доме? Он тяжело опускает чемоданы на землю. Едва стоя на ногах, Таира смотрит на побледневшего жениха. На миг их взгляды встречаются. Только на миг. Таира читает муку в его глазах, внутренне ахает и быстро опускает голову. Его губы невольно шепчут:

— Таира… Таира… — едва слышно. Слезы бессилия и непоправимой беды застилают его глаза…

— Майрамчик, мягче надо, мягче взгляд, — сказал Конов. — Ты не должен гневиться. Ты страдаешь, но не злишься… Не пойму, на кого ты злишься…

Но Майрам не мог не злиться. И молчать не мог. То, что при чтении сценария вызывало смутный протест, на съемках навалилось на него глыбой, и с каждой минутой ее тяжесть становилась все невыносимее. И Майрам взбунтовался. Да что ж это такое?! Зачем Мурат так много страдал, если у него ничего не получилось?

Степан прервал съемку, обратился к режиссеру:

— Он все тот же, что и в первом кадре. Его Мурат ничуть не изменился. Годы летят, лицо стареет под гримом, а в душе прежняя молодость и наивность, — и обеспокоено предложил: — Проверить следует на завершающих кадрах. Как бы потом не плакать нам с тобой, Савелий Сергеевич…

— Погоди, и для рассуждений время найдем, — прервал его Конов. — А сейчас снимать надо — солнце уходит, — и неожиданно обратился: — Что-то тебя, Майрам, еще смущает. Что?

Он, казалось, страдал больше, чем Гагаев. И Майрам решился:

— Зачем так? Мурат столько стран прошел, столько мучений перенес, чтобы счастье добыть Таире… А она?! Она должна, должна была дождаться его. А Таира выскочила замуж! Так нельзя! Нельзя так! Она не может обмануть его! Не имеет права такого человека обмануть!..

Вокруг заулыбались. Режиссер пожал плечами.

— Это жизнь, Майрам.

— Это обман! — гневно возразил Майрам. — Мурат должен был раскусить ее раньше! Они, женщины, все такие. Они обманут меня, вас, их, — кивнул он на киношников. — Но только не Мурата! Только не его!

— Мурат — обыкновенный человек, — сказал Конов, — и Таира тоже. Он любит ее, она — его…

— Любовь?! Опять ты про любовь?! — в сердцах вскричал Майрам. — Не говори о том, чего нет, чего не существует.

— Страус ты, страус! — обиделся Конов. — Если сам не испытал любви, значит ее не существует, так?

— Испытал, — прервал его насмешливо Майрам.

— Это не любовь! — резко возразил режиссер. — Придется тебе, Майрам, принять к сведению, что любовь есть. И Мурат любил Таиру… Но жизнь есть жизнь, и Таиру выдали замуж, С этим условием и продолжим съемку. Ясно? Что еще смущает тебя?

— Если человек чего-то хочет, он должен этого добиться, — заявил Майрам. — А чего добился Мурат? Таира вышла за другого. Он как был бедняком, так и остался. Он опозорен! Стыдно за него!

— Напрасно, зря, — тихо сказал Конов. — Жалеть его надо было бы, если б он разбогател и возвратился победителем.

— Что? — изумился Майрам.

— Да, Майрам, Мурат бы исчез, испарился, сник, как герой произведения. Начался бы другой фильм — о том, как бедняк посрамил богатея, как он, возвратившись из странствий, целиком ушел в семейный быт, устраивая свое личное счастье… Но Мурат слишком много видел, слишком много думал… Остаться ему бедняком надо, Майрам.

— Это удар под дыхало! С каждой неудачей уходит частица человека.

— Неудача губит слабого, а сильный становится мудрее, — возразил Конов. — Мурат отправился в путь в поисках богатства, счастья для себя. Но нашел он другое: понимание того, что есть истинная ценность в мире. Он теперь знает настоящего виновника своих страданий. И он не станет испепелять злым взглядом Таиру. Он смотрит на нее честным взглядом человека, сделавшего все, что в его силах, и он не виноват, что мир полон несправедливости, боли и страдания… Ты, Майрам, должен вникнуть в его состояние… Попытайся! Внимание!..

Майрам смотрел на режиссера и думал, что тот не прав, рассуждая о Таире. «Что ты, режиссер, который любит и которого любят, понимаешь в этом? Твоя любимая хоть и не рядом, но с тобой, ты в любой момент можешь позвонить ей, услышать голос, вызвать сюда, сам, в конце концов, можешь отправиться к ней. А Таира не такая, какой хочешь ты ее видеть в кинофильме. Она изменила, ударила по самому незащищенному месту. Беспощадно. Самое страшное — это получить крюком от близкого человека. Любой, даже Мурат, потеряет веру в себя, если с ним случится подобное…»

… Эпизод возвращения Мурата домой не давался ему. Савелий Сергеевич выдохся. Он отошел в сторону, предоставив Степану все права воздействия на Майрама. Оператор попытался наскоком решить проблему.

— Да не так, Майрам! — кричал он на все ущелье: — Ты чувствуешь себя все еще мальчишкой, который кроме гор ничего не видел. И походка у тебя такая же, как и в первом эпизоде, и взгляд. А он не может быть у тебя больше наивным и чистым не может! Потому что ты побывал уже не в одной переделке. Ты видел мир! Ты видел кровь! Ты видел ад! Помни об этом, дружище! Ты рад возвращению, но ты устал и физически, и душевно. Ты радуешься внешне, а внутри у тебя холод, в глазах — боль и страдание, хотя губы и кривятся в улыбке… Ну-ка, попробуй!

Майрам пробовал одновременно улыбаться и грустить…

— Посмотрите на него! — махал рукой Степан. — Ты что, из психдома?! Что это за гримаса на твоем лице? И брови хмуришь и зубы выставляешь! Да где ты подобное видел?

— Бровями я показываю грусть, а губами — улыбку, — оправдывался Майрам, — чтоб сразу были и радость, и грусть…

— Ладно, пробуй, как хочешь, — Степан заламывал руки. — Я разик прокручу. Потом увидишь на экране свою идиотскую ухмылку, объяснишь нам, где там грусть, а где веселье!

Самое тяжкое — пробовать выжать то, чего не чувствуешь в себе, чего не можешь вызвать… Он понимал, что они хотят от него более солидного поведения, чтоб в облике у него была мудрость от познанного опыта и значимость в каждом взгляде, но не знал, как этого добиться, не мог перескочить через некую рань, еще не был готов воспроизвести Мурата в более зрелом возрасте, ибо не проник еще в его мысли…

— Ну, что, что ты играешь? — гневно кричал Степан и беспомощно оглядывался на своих. — Его Мурат не меняется — п все! Что же делать? Как внушить ему?

Савелий Сергеевич молча полулежал на земле и, кусая травинки, издали поглядывал на Майрама. Казалось, он не слушает ни Степана, ни подсказок помощников, актеров, ассистентов, которые, осмелев после того, как режиссер удалился в сторону, обильно осыпали своими советами и рекомендациями, показывая жестами и походкой, каким должен быть в этом эпизоде Мурат… Майрам тоскливо поглядывал на солнце, мечтая о том, чтобы оно внезапно провалилось к горизонту, и жаждал увидеть на небе огромную тучу, которая бы закрыла от них солнце, чтоб прекратились съемки…

Наконец, Савелий Сергеевич, спокойный и просветлевший, легко вскочил на ноги:

— Тихо! — поднял он обе руки, приказывая всем умолкнуть, и подморгнул Майраму. — Я понял твой секрет, старина… — Он обнял его за плечи и обратился к Степану: — Загвоздка в том, что Майраму не под силу перескакивать через целые периоды жизни Мурата. Дойдем в хронологическом порядке до этого эпизода — и он его отыграет. По-настоящему! Без наших подсказок. А пока он не дорос до него, потому что он растет вместе с Муратом! Вот так, друзья! Придется нам еще раз через три месяца возвращаться сюда.

— Ого! — присвистнул Михаил Герасимович. — Второй раз сюда? Да неужто он не может мысленно пережить Маньчжурию, Мексику, Америку, Море дьяволов? Не можешь? — обрушился он на Майрама. — Если хочешь быть актером — должен все уметь…

… — Надо попытаться, — закивал головой Степан, убеждая и актера и (режиссера. — Лучше здесь еще два-три дня проторчать и попытаться, чем опять спустя месяцы все сюда волочить!

— Попытаемся? — дружески взглянул Майраму в глаза Савелий Сергеевич и, уловив его страдание, рассердился на мучителей: — Отстаньте! На сегодня — все! Съемку эпизода возвращения назначаю на завтра… Пойдем, Майрам…

Они бродили по горам, разговаривая. И о своих первых впечатлениях о мире, о родителях, и о том, что каждый уважает в людях, о чем мечтает, и о самом тяжелом дне в жизни, о самом счастливом. Больше расспрашивал Конов. Он даже поинтересовался, что думает Майрам по поводу пересадок сердца. Не жаль доноров? А сам бы он сумел жить с чужим сердцем?

— В моей груди — сердце другого?! — содрогнулся Майрам.

— Но ты уже начал жить с чужим сердцем в груди, — заявил Савелий Сергеевич и озадаченно произнес: — Надо, чтоб прижилось. Не должно быть отторжения! Твоя главная задача сейчас — убедить себя, что несовместимости не произойдет. Важно внушить себе: сердце Мурата стало твоим сердцем! Внушишь себе это — легче будет в дальнейшем. Ведь тебе еще пред стоит присвоить его мысли, его способ мышления. Его волю! Его желания! Зритель будет верить тебе лишь тогда, когда твой облик станет его представлением о Мурате. Ты напрочь перечеркнешь его внешний облик в памяти людей. А взамен ты дашь им свой! И будь жива мать истинного Мурата, она видела бы сына в твоих глазах, в твоем лице, в твоих руках, в твоем те ле, в твоем взгляде, в твоей походке… Ты понимаешь? Будь она жива, она должна была бы забыть облик своего родного сына и видеть его в тебе! Это ужасно трудно — но ты это сделаешь. Все, кто знал живого Мурата, после просмотра фильма скажут, что ты — вылитый Мурат. Не случится этого — жди полного провала. Так что крепись, Майрам.

… Майрам сидел с Коновым наедине уже не один час. Когда в номер вошел Михаил Герасимович, то не успел даже слова вымолвить, как Савелий Сергеевич обрушился на него:

— Не сметь прерывать нас! Я пытаюсь оторвать его, — ткнул он в Майрама пальцем, — от будничности, чтоб он забыл о своих и наших заботах, жил и дышал только Муратом, его временем, а ты врываешься с проклятыми сметами и расписками. Уходи! И поставь у дверей стража. Если еще кто-нибудь прервет нас, — я размозжу ему голову вот этой штуковиной, — замахнулся он сифоном…

Майрам сидел с ним наедине, и он разыгрывал для него будущий фильм. Конов внушал Майраму мысли Мурата, он вынимал сердце Майрама осторожно и нежно; на его место он вшивал сердце Мурата. Но хирургу легче проводить операцию по пересадке сердца, потому что у него в руках острый пинцет. А у Савелия Сергеевича лишь голос — то заискивающий, то громогласный, то гневный и безжалостный, то ласковый и трогательный — да взгляд — гипнотизирующий, заглядывающий внутрь требовательно и сурово.

И все-то он знал, и обо всем подробно рассказывал, вникая в технологию выпечки мексиканского и осетинского хлеба, устройства домиков из бамбука…

— Тебе важно вникнуть в то, что произошло в твоей душе в Америке, — внушал режиссер, он все реже и реже упоминал выражения «твой герой», «исполняемая тобой роль», «образ героя фильма», «он», обращался к Майраму, будто он и есть тот самый Мурат. И Майрам не мог определить, понарошку тот это делает, чтоб держать все время его в образе, или машинально, сам поддаваясь своему же гипнозу…

— Теперь я сомневаюсь во всем, — признался Майрам.

— Вот-вот, это и передалось твоему облику, — успокаивающе сказал режиссер. — Это бывает и с опытными актерами. Но это пройдет! Ты еще заставишь людей забыть, что ты не Мурат… Но для этого к тебе должна возвратиться уверенность.

* * *

Майрам послушался совета Конова отправиться в Хохкау и отвлечься-развеяться. Он поклялся ни словом не обмолвиться о кино. Но как только он вошел к прадеду, Дзамболат обрадовано закричал:

— Где твой друг Кино? Я хочу ему рассказать, как Мурат обхитрил начальство, которое отказало ему, настаивавшему на том, чтобы отправиться на фронт бить фашистов.

И он тут же начал рассказывать о том, какой скромный был его сын, который о себе не говорил никогда, зато о нем толковали часто. Вспоминали — кто с удивлением, а кто и осуждающе, — как он обрадовался, когда его пригласили в обком партии и секретарь, уточнив, не передумал ли он, по-прежнему желает перейти работать на конезавод, и, услышав утвердительный ответ, глухо произнес: «Ну, пусть будет по-твоему», Мурат искренне облегченно вздохнул и, не вдаваясь в подробности и истинные причины своего перевода, от души поблагодарил за такое решение. Внешне он не изменился: одевался все так же в черкеску, по боку шлепала шашка с дарственной надписью Уборевича. Барашковая шапка не снималась с головы и на совещаниях. Только вот очки Мурату все чаще и чаще приходилось носить: близорукость из-за болезни, заработанной в шахтах далекой Америки, все прогрессировала. Груз забот, связанных с наркоматом, спал с плеч Мурата, и он повеселел, стал бодрее и живее. У него оставалось больше свободного времени, и он часто наведывался к Урузмагу. Их беседы заканчивались громкими спорами: они по-разному смотрели на жизнь и оценивали факты. Урузмаг был взбешен, узнав, что брат настоял на своем освобождении от должности наркома. И каждая их встреча начиналась с вопроса-укора Урузмага: «Ну, как, бывший нарком, с лошадьми работать легче?» На что Мурат неизменно отвечал: «Я их понимаю — они меня понимают, вот работа и ладится…» Он мог часами рассказывать, какие кони у него на заводе, как дорого за них могут заплатить за границей. Заплатить валютой, на которую можно приобрести оборудование для металлургической промышленности… Урузмаг чертыхался. «И это бывший нарком!» Мурат, поправляя очки, серьезно говорил: «Не дает тебе покоя эта должность. Не суди меня очень, брат, не имел я права больше в этом большом кресле сидеть, не имел. Там должен быть грамотный и мудрый человек, который может поговорить и с инженером, и с ученым, и с художником, и с врачом. Все идут, все спрашивают… Я по совести судил, не бежал от работы. Но с иным я точно с японцем говорил: он меня не понимает, я его не понимаю, а оба слова произносим… — и вдруг засмеялся довольно. — Но кое-что полезное я со своим необразованным умом сделал! Вчера пускали электростанцию. За мной машину прислали, вспомнили, как я деньги на нее выпрашивал. Дернул я рычаг — турбины загудели, лампы зажглись. На душе хорошо стало…»

Мурат не любил ходить на чествования, встречи и как еще называются эти мероприятия, на которых все с тебя глаз не сводят, ждут чего-то необыкновенного, всем хочется узнать нечто такое, чего никто другой о тебе не знает, и каждый пытается составить свое мнение, отличающееся от общепризнанного, и ради этого ковыряет и ковыряет тебя вопросами-шпильками, и любое твое неосторожное слово становится основанием для нового толкования всей биографии, которая после этого доходит до тебя настолько искаженной, что кажется не твоей, хотя даты и названия населенных пунктов, и совпадают…

А вот с октябрятами и пионерами Мурат любил встречаться. Смотрят они на тебя широко открытыми карими, черными, голубыми, синими глазками и восторженно, от души охают и ахают, весело смеются над смешными и такими опасными происшествиями, подталкивают друг друга локтями. И вопросы у них не с подковыркой, а вызваны искренним желанием уточнить, как же ВСЕ было. И рассказывать им надо так, чтоб все они могли представить. Им не столь важно, где происходил бой, им поведай, как он происходил, и что делал в нем дядя Мурат. «Вот с этой шашкой ходили в атаку?» — спрашивает малыш и немедленно тянется притронуться к ней, и счастлив, что не только видел шашку, которой «Северный Чапай» рубил врага, но и трогал ее, клянусь матерью!

«Дяденька Мурат, расскажите, как вас хотели… убить!» — голос девчушки падает до шепота, когда она произносит это страшное слово. И все ребята, хотя и не было такой команды, враз притихают. А Мурат мучается, никак не может остановить свой выбор на самом, самом тяжелом случае, когда смерть была совсем уж близка. Ох, и часто она подстерегала его. Каждый бой — это поединок со смертью. Но как об этом поведать малышам, таким доверчивым и ждущим от жизни только счастья?

От встреч со школьниками Мурат не отказывался. Когда же началась война, появилась всеобщая потребность еще и еще раз услышать, как отцы и деды отстаивали Советскую власть, и просьб посетить школы и трудовые коллективы поступало к Мурату много. Но он стал избегать встреч. Вообще эти дни к Мурату было не подступиться: хмур, раздражителен. Знал, что несправедлив к работникам конезавода, которые тоже переживали его неудачу. Военком резко, напрямик отказал ему: «Знаю вас, могу перечислить многие ваши подвиги, товарищ Гагаев. Но направить вас в армию — нет таких прав у меня. Я бы еще сделал скидку на возраст. Но зрение… Увы! И не просите, и не угрожайте мне… Не могу я!»

Семерых лучших наездников конезавода мобилизовали. Из мужчин осталось четверо — два старика-сторожа, одноногий конюх Дзастемир и он, Мурат Гагаев! Как тут не заскрипеть зубами?!

Однажды к Мурату пришла мысль: а что если, не дожидаясь команды сверху — когда там еще вспомнят о конезаводах? — взять и направить на фронт коней? Их там ого сколько требуется! И сопровождать их самому! Довезу до части, а там, глядишь, и понимающий командир окажется, уловит, что у меня в душе творится. Это в тылу не всегда понимают, как нужен на переднем крае каждый человек, пусть и носящий очки с такими стеклами, как я…

Недобрым словом вспомнив далекие американские копи, где стал терять зрение, Мурат скомандовал конюху готовить коней: к отправке на фронт. Всегда спокойный Дзастемир ужаснулся: «Что вы, сын Дзамболата?! А после войны где достанем чистокровок?» Мурат поразился, откуда у Дзастемира, что был тише тихого, голос взялся. Конюх с достоинством ответил, что теперь смельчаки и говоруны на фронте и на него оставили животных. После войны его, конюха, спросят, почему не сохранил чистокровок. «Чего ты заладил: после войны, после войны? — закричал Мурат. — До той поры надо дожить! Я германца знаю — все силы надо нам собрать, — чтоб его победить». — «После ночи всегда день наступает, — непримиримо заявил конюх. — Победим германца, жалеть не станешь о своем приказе?» — «Буду знать, что и этот приказ помог достичь победы, — резко ответил Мурат и, видя, каким (несчастным стало лицо Дзастемира, мягко добавил: — Шестьдесят лошадей — я больше не прошу…»

Идею Мурата одобрили, особенно то, что он хотел вручить коней самому Исса Плиеву.

Путь, на который в мирное время уходило три-четыре дня, занял три недели. Хорошо, что сено взяли с запасом. Помогла и колоритная фигура Мурата, его орден Красного Знамени. Входя к начальнику станции, Мурат не просил — приказывал подцепить три вагона к проходящему воинскому составу, упрямо повторяя, что кони — такой же важный груз, как и танки, самолеты, орудия… Иногда, чтоб добиться своего, приходилось хвататься и за кинжал, а то и шашкой размахивать… Но через двести-триста километров, где-нибудь на стоянке, вдруг оказывалось, что их. опять отцепили, взамен отправив важный стратегический груз. И Дзастемир вновь запрягал коня, а Мурат отправлялся на поиски железнодорожного начальства. Полк, которым командовал Исса Плиев, постоянно перебрасывали с одного участка фронта, на другой, и они уже потеряли всякую надежду вручить лошадей, своему земляку и мечтали добраться до любой кавалерийской части…

…Начало светать, когда состав резко остановился. Послышались команды. Кто-то прикладом винтовки громко забарабанил по двери теплушки. Дзастемир отодвинул засов. Из состава высыпали солдаты, торопливо вытаскивали пулеметы, сворачивали в скатки шинели… Скорее! Скорее! Вдоль состава двигалась группа командиров. Мурат встал на пути впереди идущего: «Послушай, дорогой. Эти кони должны ехать дальше…» — «Дальше?! — возмутился командир: — Дальше — немцы! Ты, джигит, ищешь фронт? Через час-другой он будет проходить здесь, — показал он рукой на пшеничное поле. — Сгружай коней!» — «С десяток бы, нам, разведке», — торопливо попросил один из командиров.

…Эшелон еще не ушел, когда со стороны городка показались немецкие танки, и начался бой…

Через несколько дней одноногий Дзастемир, которого определили в конюхи при лошадях разведки, проболтался, кто такой Мурат, и о нем доложили по инстанции. Пришел приказ: немедленно откомандировать героя гражданской войны в тыл. Но к этому времени быстрый на выдумки и военные хитрости Мурат доказал, что его давний опыт дерзких партизанских вылазок в тыл врага в архангельских лесах полезен и на Смоленщине. И он бы еще не одного «языка» доставил через линию фронта, не угоди их взвод разведки в засаду. Они возвращались тем же оврагом, которым проникли в расположение немцев, и несколько ослабили бдительность. Их внезапно забросали гранатами и стали поливать пулеметными очередями. Одна из гранат взорвалась слева от Мурата, осколки вонзились в плечо, руку, бок. К счастью, коня не задело, и 01н вынес хозяина из оврага.

Раненого Мурата отправили в Осетию в сопровождении Дзастемира. Хирурги спасли руку Мурату, но двигать ею он уже не мог; искореженная, она бессильно свисала вдоль тела. Мурат стеснялся ее уродства и, чтоб оно не бросалось в глаза людям, он, усаживаясь на стул, укладывал руку таким образом, чтоб кисть покоилась на рукоятке кинжала. Густые усы и поблескивающие очки придавали ему суровый вид.

Казалось, отвоевался Мурат. Но ему еще раз пришлось понюхать пороха. Когда враг приблизился к Кавказу, было принято решение эвакуировать городское население в Закавказье и в Среднюю Азию. Мурат категорически отказался покидать Осетию, на все уговоры твердя: «Только в Хохкау!..»

…Отсюда, из Хохкау, это выглядело игрой, забавной и невинной. Самолеты шли строго один за другим, вытянувшись в длинный полукруг. В одном и том же месте неба каждый из них вдруг заваливался на крыло, так что казалось, он падает, потом пикировал носом вниз с натяжным, режущим звуком. Что происходило дальше с бомбардировщиком, не было видно, потому что гора скрывала его. Спустя мгновенье он опять появлялся, уже с другой стороны, и пристраивался к хвосту самолета, идущего последним, а передний в это время начинал заваливаться набок, чтоб повторить маневр. Шум моторов то утихал, то вновь поднимался до визгливой ноты. Бомбардировщики выглядели птицами, затеявшими замысловатую игру…

Старики, задрав головы и приставив ладони ко лбу, скорбно смотрели в небо, где крошки-самолеты продолжали делать круг за кругом. Худой, внезапно за какие-то полгода вытянувшийся сын Таиры Бабек, сжав кулаки, гневно шептал:

— Гады! Гады! Гады!

Было ему семнадцать лет, и он понимал, что в небе затеяна кровавая игра, что в Алагире она отзывается взрывами бомб и предсмертными стонами жителей. И оттого, что самолеты действовали, как на ученье, веря в свою безнаказанность, ибо в небе не было ни одного нашего истребителя, атаки на мирный город фашистских летчиков выглядели еще преступнее. Там ГИБЛИ люди, а горцы Хохкау видели это и были бессильны помочь алагирцам, — что может быть более тяжким?..

— Гады! Гады! Гады! — шептали побелевшие в гневе губы Бабека.

— Гады! Гады! Гады! — отзывалось негодование в груди старцев.

У каждого из жителей Хохкау были родственники в Алагире, женщины с плачем выскакивали из хадзаров и посылали проклятья стервятникам, грозили им кулаками, причитая, уговаривали святых наказать убийц…

— Почему наших летчиков не видно? Почему?! — воскликнул: в сердцах Иналык, выискивая глазами краснозвездную птицу..

Ох и много почему вертелось на языке! Ожидали быстрой победы, а враг добрался до нашего дома, безнаказанно бомбит города и аулы. И некого больше послать остановить его, отогнать прочь. Остались в ауле одни старцы и Бабек…

— Уходят! — обрадовано показал рукой в небо Бабек. Самолеты вытянулись в линию и пошли на запад. И вдруг из-за гор показалась новая цепь бомбардировщиков: точно таких же, так же идущих, по тому же маршруту, что и предыдущие, и точно так же, и в том же месте каждый из самолетов опрокидывался набок, чтоб спикировать с воем и выпустить свой смертоносный груз.

— Гады!!! Гады!!! Гады!!! — застонал Бабек…

Они еще дважды прилетали, самолеты-убийцы, бомбя город, раскинувшийся в ущелье гор…

… К вечеру следующего дня в Хохкау въехала бричка, набитая доверху скарбом. Горянки и дети окружили бричку, удивленно поглядывали на незнакомых пожилого горца, усталую женщину и укутанных в башлыки троих малышей.

— Всем советую уходить дальше в горы. Они всегда нас выручали и сейчас спасут. — Горец взмахнул кнутом, и усталые лошади потащили бричку на подъем…

… Четверо старцев: Хамат, Иналык, Дзамболат и Мурат да Бабек держали совет. Четверо старцев и четыре разных мнения: ждать терпеливо, как развернутся события, сняться с места и перебраться через перевал в Грузию, последовать совету горца… Мурат же просто сказал:

— Дать бой надо, — и ковырнул табак в трубке.

— Не пускать немцев в Хохкау, — нетерпеливо перебил его обрадовавшийся предстоящей возможности принять участие в бою Бабек.

— Точно, — подтвердил Мурат. — Танки сюда не пойдут, да и пушкам требуется дорога. Так что можно отстоять Хохкау. Вам, Хамат и Иналык, годы не позволят на скалы вскарабкаться, да мы с отцом сами управимся…

Ночью Дзамболат и Мурат заняли облюбованные ими позиции на выступе горы. Часа через два со стороны аула послышался шум мотора. Трактор свернул в их сторону, на поляну, раскинувшуюся у подножья горы. Вскоре старцы услышали тяжелое дыхание: это Бабек карабкался наверх…

Солнце поднялось над торами и ослепило глаза. Бабек указал на дорогу:

— Идут!..

Они подпустили немцев так близко, что стали видны их лица. Мурата поразило, как спокойны враги. Казалось, что впереди их ждут одни радости и вокруг — никакой опасности. Когда раздались выстрелы, они не сразу поверили в это. Две фигуры упали на землю… Часа четыре пытались немцы пробиться по узкой дороге. Они беспрерывно осыпали горы автоматными очередями, но достать укрывшихся за скалами было трудно. К тому же Мурат часто менял позиции и бил наверняка. Потеряв еще двоих, враг стал медленно уползать по дороге…

Глава четвертая

… В дождь такси нарасхват. К тебе бегут из подворотен, магазинов, кафе, столовых, подъездов… Бегут прямо под колеса, того и гляди собьешь. Лезут без спроса, заляпывают ногами салон, оставляют на сиденье мокрый след разных размеров и конфигураций… Зато гонишь по улицам города на большой скорости, разбрасывая в стороны брызги, врезаясь в лужи, так что машину покачивает от напора воды. В такую погоду хорошо и то, что пассажиру не видно, каким путем гонишь — коротким или длинным. Можно и план поправить. Особенно с таким пассажиром в добротном костюме из светлого материала — не надо ощупывать пальцами: и так видно, что из дорогого. И шляпа совсем новенькая. В общем, не рассчитывал товарищ на ненастье. Майрам всматривался сквозь оставляемые «дворниками» на стекле борозды в наступающую тьму, кося взглядом, с удовольствием: отмечал, что пассажир спокоен, не обращал внимания на мелькавшие улицы, площади, дома. Не замечал он и того, что они уже в третий раз мчались мимо здания с афишей фильма «Отец солдата». И слепой заметит эту афишу: она у самого угла, на перекрестке двух улиц, бросается в глаза. Но пассажира не интересовало, где он и каким путем добирается до своего дома. Было ясно, что и денежки у него водятся в таких суммах, когда не обращаешь внимания на рублики, если они не исчисляются двухзначными цифрами. На таком выполнить государственный план греха нет.

Щелкал счетчик. Светились цифры 2 рубля 34 копейки. И последняя цифра стремительно менялась, набирая темп.

Оценивающе, чуть ли не с любовью поглядев на чудо-пассажира, Майрам решил сделать еще один круг. Машина врезалась в лужу, образовавшуюся посреди асфальта, и в четвертый раз «Крошка» мигнула афише фильма «Отец солдата»… Пассажир пошевелился на своем сиденье, глубоко вздохнул и посмотрел на счетчик. На нем настукало уже три рубля. Пассажир всем телом повернулся к таксисту. В ответ на его любопытный взгляд Майрам невинно посмотрел ему в глаза.

— И долго вы еще будете кружить вокруг этого квартала? — этак спокойно, будто только из любопытства: «Сколько километров до Ростова?», спросил чудо-пассажир и уж совсем убил таксиста, твердо пообещав: — Я ведь больше рубля пятнадцати копеек не дам. Остальные возьмешь у самого себя.

«Ну и тип! — восхитился Майрам. — Здорово! Пять ноль в твою пользу, фраер в шикарном костюме цвета дыни. Влепил же ты мне голик! А по виду простачок! Вот с кого надо брать пример выдержки! С твоими нервами я бы с Лысой горы напрямик до самого мотеля спустился на своей „Крошке“!

Пассажир по-своему рассудил его почтительное молчание.

— Я по этому маршруту одиннадцатый годик езжу, — пояснил он, — дважды в сутки: утром и вечером.

Майрама такой смех разобрал, что он на всякий случай притормозил. Пассажир удивленно и озадаченно глядел на таксиста. Руки его торопливо застегивали верхнюю пуговицу пиджака. Майрам восхищенно поцокал языком. Вот у кого знание жизни и людей! Такого не проведешь! А он-то! Правду Дзамболат говорит: бросая камушек с горы, не забывай, что и тебе придется спуститься к ее подножию. Ну, что было делать? Поймал пассажир Майрама в его же ловушке. Побыть бы с таким рядом месяц-другой, набраться у него ума-разума… Майрам весело заливался — на душе стало забавно и хорошо, будто никаких невзгод не испытал в жизни, будто все у него шло по плану…

Незнакомцу стало не по себе, он отодвинулся от таксиста, насколько ему позволяли размеры сидения. Майрам хлопнул его но плечу и весело воскликнул:

— Силен, ну и выдержка! Сидел, как министр! У-у, гяур! Пассажир враз подобрел, веселье Майрама передалось и ему.

— Будет вам наукой, — сквозь смех проговорил он и протянул деньги: — Бери с меня два рубчика — делим расходы на шутку пополам.

— А-а, — отвел Майрам его руку и, окончательно покоренный им, азартно предложил: — Давай в буфетик. Угощаю!

Незнакомец отрицательно покачал головой, но Майрам учуял, что пассажир непрочь был пойти на это дорожное приключение, и настаивал.

— Ну, какой сейчас буфетик? — отнекивался пассажир.

— Очень, дорогой, нужно, — упрашивал его таксист… Майрам сразу заподозрил, что пассажир впервые за свою жизнь оказался в буфете. Он оглядывался с таким видом, будто пытался запомнить это заведение — замызганное, тесное, с множеством разнообразных запахов, по которым легко было представить себе постоянное, изо дня в день повторяющееся меню; буфет был известен многим шоферам, малярам, кондукторам и просто любителям наскоро заполнить свой желудок грубой, безвкусной пищей. Майрам глянул глазами пассажира на буфет и понял, что во второй раз этого человека ни за что сюда не затащишь. Двери буфета были открыты с шести утра до двенадцати ночи, а после такого рабочего дня кому захочется оставаться еще на час-второй, чтобы эти новенькие столы на трех ножках почистить до блеска, вымыть почерневшие полы, побелить стены, закоптившиеся от постоянного дыма, стоящего здесь от обилия курящих, несмотря на карточку с вежливой, никого не обижающей надписью: „У нас не курят!“ Но в остальном здесь было так, как положено быть в культурных заведениях. Новенькое оборудование, автоматы, выбрасывающие по желанию бутерброды с сыром, маслом, колбасой, щедро поблескивающей жировыми прослойками, а иногда и с икрой, подозрительно жесткой, но кто в наше время на это обращает внимание? Здесь были и кофейные аппараты, которые время от времени работали. Но главное, что привлекало сюда дневных и ночных посетителей — это стоящие в ряд огромные бочки, из которых наполнялись кружки пивом трех сортов: жигулевским, осетинским и бархатным. Ты мог, и не пробуя пива, определить, которое из них свежее — по длине очереди. Сперва начиналась охота за кружками, требовалось как минимум по три на нос, собирая их по столикам, садя мыл и, дождавшись очереди, наполнял до краев, тут же оплачивал сидящей с брезгливым видом кассирше и пробирался к столику, что был окружен не так плотно — оставался шанс протиснуться к краю и поставить свои кружки, потеснив; чужие. Смотреть на случайных соседей по столу не следовало, иначе заговорят, с ходу найдется один из тех, кто никуда не спешит и может целые дни проводить за кружкой пива. Стол чуть ниже тебя, ты можешь только облокачиваться на него и дать отдых своим конечностям, переступая с ноги на ногу…

Именно это обстоятельство — отсутствие стульев и столы, предназначенные для скорейшего проглатывания пищи, — озадачило спутника Майрама. Он стоял у круглого стола, который на их счастье только что покинула группа строителей ночной смены» и, вытаращив глаза, поглядывал по сторонам. И вид у него стал растерянный.

Майрам здесь может не только наскоро перекусить — что это значит для тех, кто вечно в пути, оценит только шофер, — здесь он всегда может заполучить два огурчика, воблу и бутылочку, стыдливо завернутую в бумагу. Так что пиво у Майрама — не основная цель посещения буфета.

Пока пассажир приходил в себя, Майрам успел заполучить свои малосольные огурчики, воблу и разлил по граненым стаканам содержимое невидимой под огромным слоем бумаги бутылки. Разливая, поглядывал, чтобы не оказался случайно сотрудник ГАИ — этот буфетик ими облюбован, что доподлинно известно всем таксистам.

— Газетку забыл, — огорчился Майрам и спросил пассажи ра: — Нет, друг? — У таких всегда в кармане или в руках находится газета.

Но тот удивленно пожал плечами и невинно спросил:

— Зачем?

— Почитать, — усмехнулся таксист и направился к газетно-1лу автомату.

Автомат, охотно проглатывая монеты, с третьего захода выбросил газету. Пассажир, кивнув на нее, с сочувствием уточнил:

— Несвежая.

Чудак! Не думал ли он, что Майрам привел его сюда для того, чтобы провести политинформацию? Таксист оторвал клок газеты и стал тщательно мять ее в кулаке…

— А-а, — стыдливо покраснел пассажир и тут же осторожна оглянулся, определяя, не вызвал ли жест Майрама насмешек посетителей. Но здесь не ресторан. Кому до них дело? Все заняты пивом и бутербродами. Когда же Майрам всунул тщательно смятый кусок газеты в стакан с водкой и пальцем утопил его, незнакомец не смог скрыть своего изумления и неловко пролепетал:

— Ага… А я думал… — и осторожно спросил: — Для чего это?

— Вкуснее, — улыбнулся Майрам, довольный, что и он может этого профессора, как он назвал его про себя, чему-либо научить, и прошептал: — Как жена твоя, возражает, когда ты опрокидываешь стаканчик в себя?

— Не знаю, — признался пассажир. И это для него новинка!

— Верное средство против автоинспекции и сердитых жен, — кивнул он на заполнившую стакан газетку. — Таким макаром хоть литр пей, а потом смело дыши в нос инспектору. Ничего не учует! А жена тем более. Принесут на руках домой — и то не поверит, что от выпивки, потому как запах будет нормальный, — и кивнул ему на стакан. — Может, и тебе? Проверено…

— Не надо, — торопливо отказался он…

— А мне надо, — Майрам поднял стакан. — Твое здоровье, друг!

Чокнулись. Выпили. Майрам быстро и привычно. Пассажир — морщась, задыхаясь, но стараясь утаить от таксиста свою необразованность по этой части. Опорожнив полстакана, он забыл о намерении быть на уровне с Майрамом, торопливо схватил с тарелки огурец, который захрустел на его зубах жалостливо и обреченно.

Чтобы скрыть улыбку, таксист стал вновь наполнять стаканы. Пассажир лихорадочно отодвинул свой, отрицательно покачал головой — он еще не отошел от немоты, сковавшей его от первого бокала. Нет, с Майрамом такие шутки не проходят. Дело гостя войти в дом, дело хозяина, когда он его выпустит из дома! Майрам отнял у него стакан и налил себе и ему поровну. Вновь оторвал от газеты клок. На сей раз выпил за чудо-пассажира, который со страдальческим видом смотрел ему в лицо.

— Крепкий вы, — с уважением и завистью произнес он и вздохнул: — Счастливец…

«Посмотрите на него! — воскликнул мысленно Майрам. — Он меня считает счастливым! Я с ним стесняюсь разговаривать, такой он серьезный и умный, солидный и ученый… А он чуть ли не согласен поменяться местами со мной!» Майрам представил себе, как он сидит в такси, расслабившись на нежном сиденье, а за баранкой незнакомец в светлом дорогом костюме и шляпе… Майрам окинул его взглядом и весело усмехнулся. Профессору это не понравилось. Он насупился, помолчал, почесал бровь:

— Когда ты меня хотел обмануть, в тебе совесть не роптала?

Ничего такого Майрам не чувствовал и потому пожал плечами, хотя понимал, конечно: нехорошо, что ан не ощущал угрызений совести. Но Майрам не стал распинаться в своем раскаянии и заговорщически подмигнул пассажиру:

— Не я один. Ты ж тоже хотел меня обмануть. Сидел так, будто ничего не замечаешь. Про себя, наверно, улыбался. Жизнь такая. Мир на обмане построен, так говорит Волкодав.

— Жизнь? — оживился он. — Чепуха! Я тебя проучить хотел. А слова Волкодава — это отговорка тех, кто других обманывает.

Майрам не стал возражать. Волкодав такой и есть. И думает так, чтобы никто его хуже других не считал. Правда, и многие другие так думают и так поступают. Но почему многие? Почему у них совесть молчит? Видят, что плохо, когда жизнь на обмане построена, а делают?

Что мог сказать пассажир, не зная, как живет Майрам, как день у него проходит? Майрам чувствовал, что не хватает у него решимости раскрыть перед случайным пассажиром все, что тревожило его, что не давало ему покоя… Если бы он знал, что больше с ним никогда не встретится, что он забудет о таксисте. Но кто поверит, что в трехсоттысячном городке два человека только раз могут встретиться? Майраму расхотелось откровенничать…

— А-а! — отмахнулся Майрам от мрачных мыслей. — Хочу за твоих выпить… Есть семья?

Он оказал тост за его родителей, потом за детей, потом за соседей, затем за друзей. И пассажиру поневоле пришлось прикладываться. И хоть он пил не до дна, но голос его окреп, глаза заблестели…

В дверях буфета показалась женская фигурка. Несколько замялась, прежде чем войти, ошарашено поглядела на заполнивших буфет мужчин, но потом решилась, быстро приблизилась к кассирше и что-то тихо спросила. Посетители подняли головы, казалось, что на миг в буфете смолкли голоса. Все сверлили взглядами женскую фигурку в плаще. И пока девушка выслушивала отрицательный ответ кассирши, она была под пристальным прицелом множества мужских глаз. Так смотрят на женщин на стадионе, после футбольного матча и вот в таких буфетах, где слабой половине человечества вроде бы и нечего делать, хотя никто не запрещал им посещать футбольные встречи и буфеты. Но смотрят не на всех. Некоторых и не замечают, как эту кассиршу, у которой навсегда замерла на лице кислая мина, будто мать родила ее в лимонную пору и первое, что учуяла малышка в этом мире, был запах кислоты. Но эту, заглянувшую на миг в буфет девушку, будут сверлить мужские взгляды всюду, где она рискнет показаться. Походкой, холодным блеском волнующих синих глаз она чем-то неуловимо напоминала Майраму Наташу. Он и пассажир молчали, пока она пересекала пространство от кассы до выхода и не исчезла в дождливой тьме… И на профессора она произвела впечатление, хотя он и не осмелился сверлить ее таким наглым взглядом, как все остальные… Майрам приблизил свое лицо к нему, нарочито небрежно спросил:

— Что говоришь, когда к такой подходишь?

Он с трудом уловил, чего от него требует таксист, недоуменно ответил:

— Все что угодно.

Майрам должен был наверняка знать, «как вести себя с такими красавицами, о чем говорить с ними, чтобы они с ходу не отворачивались от него.

— Слова откуда берешь?

— Из души идут, — ответил он и снисходительно пояснил: — Главное — говори, что думаешь… Женщина — она очень чувствительна ко лжи. Если говоришь одно, а думаешь другое, — погибнешь.

— Ни за понюх табака?

— Ни за понюх табака, — подтвердил он. — Лучше иди верным путем: выкладывай все, что внутри! Я вот свою откровенностью поразил. Сказал ей что-то не очень лестное. Ну, а она решила доказать мне, что я ошибаюсь… Вот и доказала: женила на себе! — и опять убежденно заявил: — Честно говори все, что» думаешь!

— Все говорить? — засомневался Майрам.

— Все! — настаивал на своем пассажир; голос выдал его: он уже начал хмелеть…

Майрам, представив себе, как он высказывается и как Наташа реагирует, удрученно покачал головой:

— Она стукнет.

— Отчего же сразу и стукнет? — удивился собеседник.

— Скажу, о чем думаю, стукнет, — высказал таксист свои: опасения.

— А-а, — понял тот и посмотрел на Майрама. Он впервые был всерьез заинтересован таксистом, впервые в голосе его было неподдельное внимание.

Незнакомец прикинул, сколько осталось в стакане водки, укоризненно покачал головой так, что Майрам не помял, к стакану ли этот жест относится или к вопросу. Пассажир сказал убежденно:

— Тебе не стоит говорить, что в душе. Схлопотать можешь, это ты верно сказал…

— Знаю — потому и торможу, — огорченно признался таксист и доверительно сказал: — На самой малой скорости подъезжаю.

Пассажир на его глазах становился все пунцовее.

— Правильно, — похвалил он Майрама с душевной щедростью. — Надо лучше друг друга узнать, чтоб потом не жалеть…

Узнать… Ему хорошо. Уже его внешность располагает к доверию. А что делать таким, как Майрам? И еще не заговорил с девушкой, а она уже ждет от него подвоха, будто он сейчас из-за спины вытащит ей ребеночка.

— Где узнаешь?! Как?! — зло кричал Майрам. — Она вон какая, будто во сне ее видишь. А я вон какой — ноги в землю проваливаются! — Майрам чувствовал, что теряет контроль над со бой.

Пассажир застеснялся его крика. У него появилось желание поскорее уйти отсюда. Он оторвал от газеты клок, помял его, хотел сунуть в стакан Майраму. Но тот отстранил его руку.

— Э-э, теперь все равно не поможет. Гаишник остановит, — не по запаху, а по виду сразу все поймет…

«Крошка» неслась по городу с ветерком. Дождь перестал. В лицо бил свежий ветерок, который нес с собой прохладные капельки дождя и приятно освежал головы и мысли. Пассажира неожиданно потянуло на стихи. Он кричал их в ночь, бросал ветру навстречу, и они — невнятные, азартные, неожиданно терявшие рифму — уносились от них в пустынные улицы города, к нависшему близкому хмурому небу, грозящему новым дождем…

Они подъехали к девятиэтажному дому. «Крошка» въехала в ворота, медленно поплыла мимо подъездов.

— Какой подъезд? — допытывался Майрам у профессора. Но пассажир захмелел от водки и стихов, пьяно отбивался. «Крошка» сделала еще один круг по двору. Вдруг пассажир выглянул в окошко и настороженно повернулся к таксисту:

— Ты опять на мне план выполняешь? — и тут же бросился обнимать таксиста…

Майрам хотел его довести до самых дверей квартиры, но он заупрямился, собрался сам проводить Майрама до его дома.

— Я жене твоей все объясню, все! — говорил таксист. — И она не станет тебя бранить…

Они стояли у подъезда и спорили. Дождь опять стал накрапывать, но пассажир не замечал ни дождя, ни соседей, которые, проходя в подъезд, делали точно по команде ошарашенные лица. Видно, его таким здесь никогда не видели… Дома ему предстояло серьезное объяснение…

— Хороший ты человек, — напоследок дыхнул он горячо в ухо Майраму. — А я что-то не того. Хочу сказать, а не пойму что…

Он стоял у подъезда и ждал, когда «Крошка» выедет со двора. Сделав круг, Майрам притормозил возле него.

— Мне жить по-твоему, а Волкодав будет по-своему? Дурачок я, что ли? Не подходит мне твой совет, профессор.

— Сам ты волкодав, — возмутился он. — Сам ты профессор! — и, обиженный, шагнул в подъезд. Это было самое крепкое его ругательство, и он его позволил себе…

… В гараже Майрам заспорил с диспетчером, ставшим выговаривать ему за то, что он прибыл в парк раньше положенного времени. Диспетчер горячился. Майрам тоже. В конце концов диспетчер умолк, заподозрив, что таксист нахрапист не без причины. Но как он ни становился близко к Майраму, как ни старался уловить запах алкоголя, Гагаев был настороже, и диспетчеру не удалось ничего учуять… Майрам ретировался…

Глава пятая

Днем Майрам зашел проведать Бабека Заурбековича. Илья был в это время на работе. Ветеран сидел у телевизора — шла передача «В мире животных». Но вот замелькали титры, а затем показалась диктор и одарила телезрителей улыбкой… Бабек Заурбекович повернулся всем телом к Майраму, который пристроился сзади на диване.

— О чем задумался, джигит?

Майрам нагнулся к нему, притронулся ладонью к его плечу.

— Почему так? Все есть у меня! Деньги — есть! Здоровье — есть! Дома — мать, сестра, брат. Любят меня — я их люблю. Работа? Тоже хорошая! Вокруг все хорошо! А вот в душе нехорошо! Не так все! Почему, а? — он посмотрел ему в глаза, стараясь выяснить, понял ли он.

Бабек Заурбекович изучающе поглядел на Майрам а, будто впервые увидел его лицо. Майрам открывался ему с неожиданной стороны.

— Скажите, почему так? — настаивал Майрам.

— Все есть, а нехорошо? — Бабек Заурбекович задумался. — Так бывает, когда человек… Как бы это сказать?.. Когда человек недоволен собой. Собой! Понимаешь?

— Собой я доволен, — возразил Майрам, в самом деле убежденный, что он ничего, и показал на себя: — Видите, какой я?

Вид его, конечно же, производил впечатление.

— Ты о моторе как судишь? — спросил Бабек Заурбекович. — По краске?

— Нет, — ответил Майрам.

— Во! Не по краске, а по тому, как внутри сердечко бьется, да?

— Да, — как Майраму было не согласиться с ним?

— И человек также! — убежденно заявил Бабек Заурбекович. — Ты можешь быть страшнее черта, а в душе — золото! Копить надо, чтоб душа светилась! Кто деньги копит, а кто — это! Иной и того не имеет, что ты имеешь, а счастлив…

— Но почему я такой? — искренне вопросил Майрам.

— Раз недоволен жизнью, на себя посмотреть должен. В других искать причину недовольства станет только слабый человек. А ты не из слабеньких… Копи! Копи — тебе говорю!.. Не деньги, а то, что делает людей волевыми…

— Что копить? — тоскливо переспросил Майрам. — Где взять это, чтоб душа светилась?

— У всех бери. У меня бери! У матери бери! У сестренки бери! У брата! Хорошие люди — не жадные, все отдадут. А ты бери! Не скромничай! Не теряйся… И еще знаешь, у кого бери? У Заремы! Да, да, у той, кого считают несчастной… — и он закричал: — Петя! Отдай Майраму продолжение повести…

* * *

«Форд», поблескивая на солнце никелированными крыльями, стремительно уносился к горизонту. Колеса его едва касались бетонного покрытия автострады. В салоне скорость не чувствовалась. Автомобиль лишь плавно покачивался, легко разбивая упругую стену воздуха. Ощущение полета усиливалось оттого, что дорога неправдоподобно прямой стрелой, выпущенной гигантской тетивой, мчалась вдаль, сливаясь со звенящей голубизной неба, а вместе с ней несся, точно оперение этой стрелы, белый лимузин.

Эта свинцовая лента, прорезавшая всю страну с востока на запад, казалось, рождена в споре человека с самим богом. Первый задумал создать несгибаемую, как луч, искрящуюся, как лезвие меча, впившегося в чрево земли, магистраль. А бог бросал на ее пути горы и пропасти, холмы и овраги, реки и болота… Но человек упрямо крушил камни, делал насыпи, осушал трясины, добиваясь своего, и дорога то ныряла в тоннель, пробитый сквозь гору, которую можно было бы, сделав крюк всего в два — три километра, легко обойти, то проносилась по невесомой эстакаде, повисшей над пропастью на кружевах-паутинах из тонких стальных нитей. В них скрежещут, визжа, высотные ветры. Нарезвившись вволю, они, распластавшись ласточкой вдоль склона, устремляются глубоко вниз, туда, где извилистым серпантином вьется еще одна дорога — прежняя, по которой карабкается старенький, доверху набитый ящиками грузовик. Надрывный стон мотора, заполонивший пропасть, сюда, наверх не доносится.

— Почему он поехал той дорогой? — неожиданно спросила Зарема.

Мистер Тонрад озадаченно взглянул на нее: он понял, что битые четверть часа говорил впустую — она не слушала его, думая о чем-то своем. Не отрывая рук от баранки, он искоса посмотрел вниз и снисходительно пожал плечами:

— Чудак хочет сэкономить несколько долларов, — и, видя, что его пассажирка не уловила смысла ответа, пояснил: — Мы едем по частной дороге, за которую надо платить. Тот простак, — он показал большим пальцем руки вниз, — думает, что он выгадывает, сохраняет деньги. Но это не так. Если сравнить, на сколько больше бензина уйдет у него на спуск и подъем, если учесть амортизацию мотора, коробки скоростей, тормозов, износ шин, остальных частей машины, которые на старой разбитой дороге подвергаются встряске, то легко угадать, кто из нас двоих в большей выгоде. Сегодня у него эти несколько долларов останутся в кармане, но завтра на ремонт машины он затратит намного больше. А я не миллионер, чтобы разбрасываться деньгами. Таких, как тот тип, у нас все меньше и меньше. Фирмы, строящие платные дороги, публикуют в газетах подсчеты, убедительно доказывающие преимущества частных трасс. О-о, они знают толк в цифрах!.. Если же меня спросят, чем хороши эти дороги, я отвечу: ехать по автостраде одна благодать. И еще — время! Мы будем в десяти милях отсюда, когда скупердяй толь ко вскарабкается наверх. — Он виновато покосился на Зарему. — Я его назвал скупердяем… А вдруг у него и в самом деле… — голос Тонрада дрогнул: —…нет денег…

Зарема попыталась заглянуть ему в глаза, но Тонрад, втянув голову в плечи, сурово смотрел вперед, на несущуюся навстречу трассу: впечатление было такое, будто дорога опрокидывалась на них, в последний миг ныряя под машину…

Зарема опять ушла в свои грустные мысли. Опять в голове ее забилась, затрепетала тяжкая боль…

Сын… Сын… Скажи, что произошла ошибка… Скажи!.. Молчишь?.. Как мне жить дальше? Как?..

Глядя на эти несущиеся строго в соответствии со скоростью, положенной для данной полосы дороги, автомобили разных марок, но непременно с вытянутым вперед акульим носом, грузовики с прицепами, громоздкие рефрижераторы, цистерны-молоковозы; окидывая взором мелькающие заправочные станции, дорожные рестораны, авторемонтные мастерские; всматриваясь в чистые, по-весеннему ярко-зеленые плантации маиса, пшеницы, сои, хлопка, в картинно раскинувшиеся в нескольких сот метрах от трассы мотели с непременными палисадниками, цветниками и лужайками, призывно манящими, вызывающими желание остановить машину и полежать на коротко остриженной травке, позабыв на время о тяготах дороги и житейских заботах; в застывшие в отдалении городки с аккуратными, ровными улицами, от которых к эстакаде бегут такие же добротно забетонированные дороги-притоки, замысловато ныряя под магистраль с таким расчетом, чтобы ни одна из них не пересекла основную трассу, не помешала быстрому бегу машин; наблюдая все эти картины жизни и быта, кричащие о покое и тишине, Зарема с трудом верила, что в мире еще есть такой идиллический уголок земли, где людям ничего не грозит, где нет грохота канонады, где не льется кровь, где не рушатся здания, обдавая руины клубами пыли с такой щедростью, точно стыдливо пытаясь поскорее скрыть от людских взоров содеянное со злым умыслом — остатки красавца-дома. За годы войны Зарема так привыкла к разрушительной стихии, властно уничтожавшей все живое и неживое, что не те, обдающие ужасом видения, а именно эти, мелькающие перед ее глазами, навевающие дремоту, блаженные пейзажи под глубокой синевой мирного, не дрожащего от гула моторов неба, казались нереальными. Нет, никак не могла она представить себе, что и эта страна принимала участие в войне. Так не выглядят города, поля и небеса страны, что воюет… И опять не стало слышно шороха шин, и опять в висках задергалась вена, болезненно перекликаясь с назойливо сверлящей душу мыслью…

Сын… Сын… Откликнись же… Подай свой голос… «Форд», догнав, поравнялся с «крайслером», который до предела был набит ребятишками от года до шестнадцати лет, чьи скуластые, озорные лица с широко открытыми в песне ртами мгновенно уставились на Зарему. Повернула в ее сторону голову и их мать. Неожиданно в окошко выглянула и длинноухая собака. Заметив, что Зарема с интересом смотрит на его потомство, загорелый пуэрториканец оторвал обе руки от руля и комично развел их в сторону, мол, так вот и живем, с песней и оравой сыновей и дочерей, и чем богаты, тем и рады…

Мистер Тонрад невозмутимо смотрел вперед. Ребятишки голосисто закричали, и пуэрториканец вцепился в руль и нажал на газ, стараясь не отстать от «форда». Одно мгновенье они шли вровень. Мистер Тонрад покосился на них, и его «форд» плавно и неудержимо стал уходить от «крайслера», хотя пуэрториканец, согнувшись над рулем, под визг ребятишек выжимал из мотора все, на что тот был способен…

И опять Зареме пришло в голову, что тут войной и не пахло, люди здесь и толком не знают, что это такое — ВОИНА…

Мистер Тонрад прервал молчание. Зарема огромным усилием воли заставила себя вслушаться в то, что он говорил…

— Дать людям то, в чем каждый из них нуждается, никто не в состоянии, — горько произнес он. — Даже бог! Я бывал в Африке и Южной Америке, Греции и Японии, Испании и Индии. Много лет назад я путешествовал по вашей России, заглянул в самые дикие места, которые вам и не снились. И везде я видел в глазах людей страдания и боль, везде я видел несчастных, везде меня мучала мысль о там, как облегчить судьбу обездоленных и голодных. Я понял: мир беден и с каждым днем становится все беднее. Человечество растет с уничтожающей быстротой. Земля уже не в состоянии кормить всех людей. В ближайшие полвека голод опустошит мир. Воды — и той не будет хватать. А что делают люди? Каждый стремится стать миллионе ром, ибо в первую очередь с долларами связано у него понятие о счастье. Побольше ухватить для себя, отнять у других, пусть это и грозит им голодной смертью, — такая подлая цель движет людьми. Человеку за всю жизнь и тысячной доли того, чем он завладел, не использовать на свои потребности, а он все гребет и гребет к себе. Он развращен, он в сетях зависти и жадности, лжи и порока. Они живут в каждом!..

По его длинным пальцам, вцепившимся в руль, пробежала нервная дрожь. Стараясь унять ее, он оторвал левую руку, сжал пальцы в кулак и вновь разжал, опять сжал и разжал. Потом то же самое проделал правой рукой. Мизинец у него был чуть не вдвое меньше безымянного пальца; казалось, он предназначался другой, не мистера Тонрада руке, но в последний момент раздумали и приклеили его к узкой ладони ученого. Зарема еще у кого-то видела такой же несуразно короткий мизинец. Тонрад, заметив ее пристальный взгляд, смущенно поежился:

— Не могу без волнения говорить об этом. Величайшее не счастье человечества заключается в том, что люди разобщены и каждый, ища выгоду для себя, действует во вред другим, используя при этом все средства, которыми он располагает: доллары, власть, хитрость, обман, наконец, свои кулаки… Как укротить эту пагубную страсть к наживе? Остановить людей увещеваниями невозможно. Как, впрочем, и страхом. Бесплодные усилия религии довольно поучительны. Развивать мозговые способности человека? Но сделает ли это его сознательнее? Не утопия ли вера в его перевоплощение? Мозг человека из поколения в поколение становится все развитее, но и интенсивность, с которой человек использует опять же на потребу алчности вновь открытые возможности мозга, все изощреннее. — Мистер Тонрад искоса посмотрел на Зарему, стараясь по ее выражению лица определить, как она воспринимает описываемую им картину. У нее был застывший напряженный взгляд. — В мире все меняется, и это отражается на мыслях и чувствах людей самым неожиданным образом. Ну, скажем, чем раньше пугали газеты своих читателей? Чудовищами, пожирающими детей, вампирами и безжалостными убийцами, душащими невинных девушек шарфом и шнурком от обуви. Ревнивыми мужьями и мстительными женами. Мафией. Бандами, что, играя в карты, на кон ставили жизнь первого встречного. Теперь же, после двух мировых войн, прежними страстями не вызовешь дрожь и страх у людей. Скажите, вас не мучают предчувствия? Ведь идея страшного оружия, способного уничтожить в секунду десятки тысяч людей, носится в воздухе. Не сегодня-завтра оно сотрясет мир, не пощадив никого. Я ясно ощущаю, что наступающая реальность пугающе близка и она отбросит человечество на несколько тысяч лет назад, — он вновь пытливо посмотрел на Зарему. — Уверены ли мы с вами, миссис Дзугова, что, ведя поиск новых путей влияния на мозг, мы несем благо человечеству? Не забываем ли мы о том, что любые достижения науки люди направляют в первую очередь на создание более мощных средств разрушения и смерти?.. Всегда так было. Всегда так будет. Прогресс — это движение вперед. Согласен с этим. Но не движение ли это к краю пропасти?..

Эта фраза Зареме знакома. И она помнит откуда. Мистер Тонрад поставил ее эпиграфом к книге, которую горянка получила в тот самый понедельник, когда она, Тамурик и Гринин прощались перед отправкой на войну. Она прочитала ее и подготовила ответ автору. Вот ему, сидящему рядом с ней мистеру Тонраду… С невероятной отчетливостью вспомнились те июньские дни, что так круто повернули судьбы миллионов людей…

…Было воскресенье, но Зарема проводила в лаборатории опыт, который не признавал выходных дней. Там, в институте, из уст уборщицы она и узнала о начале войны. Прав ты, Гринин, оказался, — тоскливо подумала она. Хотя вокруг было много людей, уповавших на пакт о ненападении, Василий Петрович был твердо убежден, что война близка и следует к ней готовиться, чтобы она не застала врасплох. И все-таки она и для него грянула нежданно. Василий Петрович и Тамурик, отправившиеся на рыбалку на отдаленное, известное только — как он сам уверял — Г|ринину, удачливое и, главное, безлюдное озеро, до утреннего возвращения вряд ли узнают грозную новость. Для миллионов людей война уже началась, а для них двоих воскресный вечер 22 июня 1941 года оставался мирным и беззаботным. И пусть. Желаю им до утра ничего не узнать. Зарема была уверена, что ни сын — авиаконструктор, ни муж — секретарь горкома партии теперь многие месяцы не будут иметь ни минуты отдыха. Будь они сегодня дома, машина уже отвозила бы их на службу, где они с головой окунулись бы в хлопоты и заботы… Уже и из горкома звонили. Да где их сейчас отыскать? Где то укромное, богатое на улов местечко? Она представила себе, как они сидят рядышком на берегу тихого озера с удочками в руках и боятся обмолвиться словом, чтоб не вспугнуть рыбу. Как-то они и ее взяли с собой, но Зарема не выдерживала, вызывала то одного, то другого на разговор, и голос ее далеко разносился по тихой глади воды. И мужчины твердо решили: рыбалка — не для женщин…

Когда был тот выезд на рыбалку? Кажется, вспомнила. Спустя четыре месяца после свадьбы Гринина и Заремы. Не сразу она решилась на замужество, считая, что жизнь в браке не для нее. И после возвращения из Хохкау в Ленинград три года упорно отказывала Гринину. Но Василий Петрович — не без вмешательства ставшей им родной Марии — пытался внушить Зареме, что ей рано в «монастырь». Как-то об этом заговорил и Тамурик. «Сынок, — смутилась она. — Тебе пора свадьбу справлять…» — «И моя не уйдет, — спокойно ответил сын. — Будет и моя, но только после твоей». Свадьба была скромной, хотя Гринин замахивался на целый банкетный зал в ресторане. Но Зарема была непреклонна, считая, что в их возрасте не должно быть громких пиршеств. Огромная квартира, куда они с сыном перебрались, стараниями Заремы через месяц потеряла холостяцкий вид. Звали и Марию, но она предпочла свою комнату.

Первый военный понедельник выдался суматошным. И было отчего. Вдруг все, что вчера еще представлялось важным и значительным, сегодня выглядело мизерным и сугубо личным. А главным стало то, что недавно казалось бравадой: «Все как один… Грудью… Сквозь огонь и бурю… Возьмем в руки оружие… Родина социализма… Фашизм будет повержен…» Так говорилось на митингах и собраниях, писалось в газетах, передавалось по радио задолго до начала войны. А сегодня было просто: перед тобой чистый лист бумаги, на который ложатся слова: «Прошу… Добровольцем… Там нужнее…»

Нежданно заглянул к Зареме здоровяк профессор Федор Андреевич, месяцами обходивший ее лабораторию, заговорил подчеркнуто мирным тоном, но внезапно, не сдержавшись, опять пустился в спор, а закончил его совсем уж заботливой тирадой: «Смешная вы, Зарема Дахцыкоевна, мечтаете об открытиях, а сами отправляетесь на фронт. Воевать должны солдаты. Вы же ученая. За месяцы, что вы потеряете там, наука шагнет вперед, и вы отстанете. Возможно, безнадежно!» Здраво рассудив, нетрудно было убедиться, что ее вечный научный противник, конечно же, был прав: ученые больше пользы принесут в тылу, развивая науку, отправлять их на фронт — расточительство. Но это логика действовала в довоенное время, а теперь она уже была неверна, потому что все знали: решается судьба народа; как ни важно иметь сильный тыл, главное все-таки свершалось там, на фронте…

По дороге домой Зарема вспомнила, что послезавтра у Нины день рождения. Вчера еще она была убеждена, что Нина и Тамурик правы, откладывая рождение ребенка, пока Нина не завершит аспирантуру. Вдруг и эта бесспорная истина стала выглядеть фальшивой. У Заремы сжалось сердце: а вдруг и Тамурика направят на фронт? Нет, вчерашняя правда — уже не правда. Отчего? Зарема вдруг ужаснулась внезапно пронзившей ее жестокой догадке… Прочь, прочь эти мысли! И у Тамурика, и у Василия бронь! Все должно быть хорошо! Будут, будут у нее и внуки, и внучки!..

Выходя из магазина, она увидела Тамурика и Нину, направлявшихся к подъезду дома. Она не стала их окликать. Поднявшись на третий этаж, услышала сквозь приоткрытую дверь удивленный возглас сына:

— Смотри-ка, отец дома! Никогда вовремя не приходит — все задерживается. А сегодня раньше прибыл.

Зарема остановилась на лестничной площадке. Раннее возвращение домой супруга означало только одно…

Они прошли в гостиную. Зарема шагнула в прихожую, поставила сумку на стул и тут услышала голос Нины:

— Сегодня у нас в институте был митинг. Каждый выступавший повторял одну и ту же фразу: «Все, кто могут держать винтовку, должны быть на фронте!»

— И ты повтори ее, — попросил Гринин, — когда мать придет.

— Отец!.. — встревожился Тамурик.

— Т-с-с, без шума. Сам скажу ей…

Зарема вошла в комнату, протянула сыну сумку:

— Поставь шампанское в холодильник.

— Знает! — понял Гринин.

Зарема с трудом отвела от него глаза и увидела на столе книгу, чтоб не выдать волнения, поспешно взяла ее в руки.

— Сегодня пришла бандероль. Из Америки, — пояснил Василий.

Она развернула обложку, вчиталась в эпиграф.

— Как переводится слово «пресинис»?

— «Пропасть», — подсказала Нина. — Пропасть? Движение к краю пропасти?.. — Оторвавшись от книги, Зарема серьезно посмотрела на невестку: — Нина, если хочешь, чтобы и я, и Василий присутствовали на твоем дне рождения, — надо его отметить сегодня…

— Что? — подозрительно глянул на жену Гринин. Зарема посмотрела ему прямо в глаза:

— Да, Василий, завтра…

— Ты?! Почему ты?! — воскликнули в один голос муж и сын.

— Я врач.

— Ас кем же останется Нина?! — невольно воскликнул Тамурик.

— И ты?! — поразилась Нина.

И он?! — вздрогнула Зарема и обессилено опустилась на стул. Тамурик, спохватившись, торопливо взял Нину за плечи:

— Нина, прошу тебя, не плачь.

— Ты — авиаконструктор, а не летчик-истребитель, — закричал Гринин. — Тебе не водить, а создавать самолеты надо!

— Я доказал, что должен быть там! — возразил Тамурик. — И я буду там! И вернусь, если ничего не случится… — с искренней, пронзившей их безжалостной прямотой произнес он.

— С тобой?! — отчаяние захлестнуло Нину, она в гневе притопнула ногой. — С тобой ничего не может случиться! Слышишь? Ничего! — и, застыдившись Заремы и Василия Петровича, зарыдала…

Зарема с содроганием поежилась, устало произнесла:

— Не переубеждай, Василий. Тамурик такой же упрямый, как и его родители… Значит, завтра…

Мистер Тонрад громко засмеялся. Зарема вздрогнула, вопросительно посмотрела на него.

— Вы задремали, — уличил он ее, — не оправдывайтесь. Эту болезнь вызывают наши прекрасные трассы. Так сказать, оборотная сторона безухабистых дорог. Потерпите, через двадцать минут мы будем у цели…

Зарема не стала ему объяснять, что не дремала. Она еще была во власти воспоминаний. Они вызвали у нее новую волну отчаяния и тоски. Сколько раз она была близка к смерти — и не погибла. Провидение постаралось пощадить ее, но нанесло ей удар, по силе гораздо страшнее, чем смерть…

Сын… Сын… Как заботлив ты был, — и каким жестоким оказался… Чем я заслужила такую печальную судьбу?..

Поездка в Америку не отвлекла ее от горя, на что рассчитывал генерал, включая ее в состав делегации ветеранов войны, тяжесть с ее сердца не сняла. Да разве это возможно? К ней были внимательны, старались угадать ее желания, всячески пытались отвлечь от грустных мыслей. Но и на пресс-конференции, на митингах, встречах, концертах все видели ее одинаковой: суровой, молчаливой, задумчиво углубленной в свои переживания…

Поездки по далекому материку запечатлевались в ее памяти длинными ровными дорогами, огромными сверкающими белизной панелей и стеклом залами, слепящими вспышками надоедливых фотокорреспондентов. И еще лицами, лицами, лицами — доброжелательными, любопытными, скептическими, враждебными, недоумевающими, морщинистыми, бородатыми, холеными, холодными… И повсюду — выступления, интервью, рассказы… Они готовились поведать фронтовые эпизоды, собрались делиться мыслями о войне и мире, а зал требовал другого, не связанного с войной. Вопросы сыпались самые неожиданные: как часто вы пьете чай и с чем предпочитаете — с молоком или со сливками; какая марка американской автомашины вам пришлась больше по душе; есть ли у вас дома холодильник; занимаетесь ли вы спортом и ваше мнение об азартных играх — и многие другие странные вопросы, с непривычки казавшиеся оскорбительными, ставящими в тупик. Прежде чем высказаться, каждый из членов делегации искал в них тайный смысл и каверзу, пытался уклониться от прямого ответа, пока советник нашего посольства, сопровождавший их в поездке по стране, в сердцах не воскликнул: «Да не стесняйтесь, отвечайте как оно есть!»

Маршрут по стране подходил к концу, когда на одной из пресс-конференций Зарема получила персональную записку. К ней обращались как к специалисту, ученой в области медицины мозга. Одно это уже должно было ее насторожить, ведь везде ее представляли врачом, прошедшим всю войну в полевом госпитале, и кто мог знать в далекой стране, что она занималась исследованиями в области мозга. Потом, задним числом, она поняла, что ей следовало почуять опасность. Она же не только не забеспокоилась, но и дала ответ на приличном английском языке. Зал заинтригованно вслушивался, как мягкий акцент разносился через мощные репродукторы, отдаваясь звонким резонансом под потолком.

— В записке спрашивается: «Как вы, ученая-медик, смотрите на возможность пересадки мозга умудренного опытом и знания ми академика молодому человеку?» — прочла она и, переждав хохот, ответила: — Пройдет лет сорок — пятьдесят — и это технически станет возможным. Если, конечно, найдется человек, который согласится в течение нескольких часов, что длится операция, перепрыгнуть из юности в старость, и при этом лишится радости процесса познания мира, трепета первого в жизни свидания, первого поцелуя, первой любви… Я не сомневаюсь, что с другой стороны проблем нет: в зале отыщется не один доброволец, который захочет освободиться от своего дряхлого, заезженного временем тела, ревматизма и вставных челюстей и заполучить в подарок крепкую, стройную, мускулистую фигуру спорт смена… — Смех, потрясший зал, не задел своим крылом Зарему, — холодок и мрак горя не отпускали ее ни на миг…

В фойе ей навстречу направился седовласый, слегка сутулый, как с годами это случается с высокими людьми, худощавый и еще бодрый, несмотря на солидный возраст, мужчина. Поклонившись, он посмотрел добрыми, с нескрываемой грустинкой голубыми глазами в лицо Зареме и тихо представился:

— Я автор записки. И тело у меня, как видите, дряблое, челюсти вставные, — произнес он обиженно. — Между прочим, я круглый год купаюсь в открытом бассейне.

— Простите, — смутилась Дзугова.

— Выпад против моих физических данных прощаю, но другое — не могу, — жесткие нотки прозвучали в его голосе, и он горячо обрушил на нее вопрос-обвинение: — Разве это не убийство — иметь возможность сохранить мозг гения, чтоб он еще послужил человечеству, — и не сделать этого?! Не могу понять вас, — он говорил с ней так, как обращаются к людям, с которыми бок о бок прожили не один год. — Я намеренно задал вам этот каверзный вопрос, — признался он. — Я верю в силу науки о мозге. По своим физическим данным человек уступает многим живым существам. Но не лев — этот царь зверей, превосходящий человека мощью, не пантера с ее поразительной ловкостью, не орел с могучими крыльями, — а человек, это слабое, хилое и беспомощное существо, стал властелином мира. И это чудо сотворил мозг. И он способен на большее! Пришло время создать таблетки, с помощью которых убийца станет кротким младенцем, вор — полицейским, падшая женщина — высоконравственной, нетерпимой ко всяким соблазнам гражданкой… Мы, ученые, с поразительной легкостью поможем им забыть, какие пороки ими владели. Студенту не нужны станут лекции, книги, конспекты, бессонные ночи перед экзаменами: чтобы запомнить — на всю жизнь! — уйму сложнейших таблиц, законов, цифр, дат, имен, веществ, реакций и — чего еще там нужно! — чтобы вобрать в себя всю эту премудрость, студенту-химику, память которого отказывается принимать формулы веществ в их бесчисленном сочетании букв и знаков, потребуется только проглотить таблетку… Кто станет возражать, что подобные пилюли — прекрасное подспорье молодежи?! — воскликнул мистер Тонрад и вздохнул: — Но все это кажется мизерным, когда задумываешься о том, что мир на пороге катастрофы. Везде озлобление, паника, страх. Люди взывают к богу, взывают к королям, взывают к президенту с просьбой о частице счастья. Просят их, — а успокоим души людей мы, ученые! — Мистер Тонрад повернулся к Зареме. — Я ожидал найти в вас единомышленника, ведь вы на фронте воочию видели все безумие человечества, порожденное низостью природы людей. Сколько существует мир, столько веков делаются попытки за попытками перевоспитать человека, искоренить в нем дурное, вложить в него благородство и честность, доброжелательность и скромность, сострадание и отзывчивость… И все попытки бесплодны! Не удается добиться ощутимых успехов потому, что метод воспитания предполагает непременным условием наличие желания стать лучше со стороны самих людей. Должны быть их волевые усилия, чтобы «принять моральные и этические ценности бытия. Но хотят ли этого сами воспитуемые? Увы, далеко не все. И поколение сменяется за поколением, а проблемы морального облика людей остаются. Значит, нужен иной путь воздействия на человека. И он возможен, этот путь. Его человечеству покажет наша наука. Мы с вами, коллега Дзугова, знаем, что поведение человека, его эмоции обусловлены тем, какие раздражители и на какие участки головного мозга влияют. Надо воздействовать на человека не внешним способом — через слова и внушение положительным примером, а изнутри, независимо от его личного желания, через непосредственное воздействие на определенные участки мозга, через торможение и уничтожение нежелательных, отрицательных эмоций, вызывая положительные. Мы должны верить только в одну истинную ценность бытия — мозг.

— Так вы разделяете убеждения мистера Тонрада? — спросила Дзугова.

— Конечно! — развел он руками. — Ведь я и есть Тонрад.

— Вы? — уставилась на него Зарема. — Значит, это мы с вами спорим…

— Деремся! — отрезал он. — Я прочел в газете вашу фамилию, и мне захотелось увидеть человека, который так резко отрицает „странную теорию мистера Тонрада“, — едко процитировал он…

Первая их встреча должна была произойти осенью 1939 года на международном симпозиуме в Женеве. Уже тогда они досконально знали труды друг друга и безжалостно иронизировали по поводу „коллеги из далекой страны“. Занимались они одной проблемой — исследованиями возможностей одного из участков коры человеческого мозга, у обоих были результаты, будоражившие весь мир, оба верили в безграничные возможности мозга, — но стояли на совершенно противоположных позициях, когда речь заходила об использовании выявленных путей воздействия на мозг. Их книги, положенные в стопку в порядке издания, представляли собой острейшую полемику и забавнейший диалог, в котором каждый для доказательства верности своего взгляда на проблему приводил неизвестные до сего времени факты и новые данные исследования, в остроумной форме опровергал доводы оппонента, не стесняясь острых сравнений и обобщений… Заочная письменная полемика наскучила миру академиков и докторов; ученый мир мечтал стать свидетелем того, когда они, наконец, столкнутся лицом к лицу, заранее предвкушая забавную, остроумную полемику неистовых фанатиков, как их единодушно окрестили за их темперамент. Но началась война, и их встреча вновь была отложена…

И вот теперь спустя годы доктор Дзугова слушает мистера Тонрада и убеждается, что его взгляды ничуть не изменились.

— …Я предлагаю благородный — ибо он затронет в одинаковой степени всех и каждого, будь он миллионер или нищий, умница или дурак, старик или младенец, — и единственный, — подчеркнул Тонрад, — проект сделать человечество счастливым. Каким образом? Чтобы ответить на этот вопрос, определим вначале, что такое счастье. Это удовлетворение своей семьей, домом, машиной, детьми, это покой и укрощение желаний…

„Удовлетворение“, — несколько раз повторил мистер Тонрад и заявил, что в силах ученых отыскать способ воздействия на мозг людей таким образом, чтобы они были удовлетворены своей жизнью, перестали роптать, бунтовать, жадничать, накапливать деньги, завидовать, чтобы ими овладел покой. Можно отработать и чисто техническую сторону проблемы воздействия, например, путем распространения по всему миру специального газа.

Их беседу прервал советник посольства, обратившийся к Дзуговой:

— Простите. Делегация отправляется устраиваться в отель…

— Как я сегодня слышал, вы всю войну мечтали о тишине, миссис Дзугова, — усмехнулся Тонрад. — А дали согласие поселиться в „Синеве сна“. Это отнюдь не лучший выбор: отель находится в центре города, вокруг адский шум. Я могу вам порекомендовать другой, чья прелесть в том, что он расположен на лоне природы, в царстве тишины…

— Да, но „Синева сна“ уже забронирована, — замялся советник.

— Это я улажу, — заявил Тонрад. — Мистер Ненн — мой близкий друг. Одну минутку, — он поспешно отошел…

…Зареме бы отказаться от предложения, сделанного мистером Тонрадом. Но разве человек знает, где его поджидает беда? Зарема не только не насторожилась, но более того: когда Тонрад предложил ей пересесть в его „форд“, согласилась. Они намного обогнали автобус с делегацией. По дороге, ловко управляя лимузином, Тонрад продолжал развивать свою идею…

— Вы пытаетесь переделать общество, а через него и чело века. А я наоборот: сперва выкорчую из него все дурное, — и общество станет другим. Но у меня появились враги. Что противопоставляют они моей теории? Мораль, этику, право, — Тонрад неожиданно рассвирепел. — Человек на каждом шагу попирает право и мораль. Любая страница истории наполнена убийства ми, кошмарами, подлостью. В войне ежедневно гибли тысячи людей — это воспринималось как должное. Стоило же мне вслух заявить о том, что необходимо воздействовать сразу на всех, как. в ответ заявляют, что, мол, не все захотят потерять свою индивидуальность… Но когда надо спасать миллионы, все человечество, весь мир, — тогда не до жалости отдельных индивидумов» как бы они нам дороги ни были…

Последняя фраза мистера Тонрада наотмашь ударила Зарему. Недавно закончившаяся война советскими людьми тоже велась во имя спасения миллионов. Среди павших ее заботливые и нежные муж Василий и сын. Как же не жалеть их?..

… Сын… Сын… Где взять силы, чтоб продолжить жить, дышать воздухом, видеть синеву неба, когда у тебя все это отнято? Как забыть тот день на стыке апреля и мая, когда нежная зелень листьев, цепко ухватившихся за ветви исковерканных, полуобгорелых деревьев, слабый ветерок, отравленный гарью пожарищ и руин, осколки небесной синевы, проглядывающей сквозь пробоины стен, и хлопья густого дыма кричали о возрождении; и жизни? Кричали, несмотря на стоны, гулкие взрывы, содрогавшие пол и потолок, несмотря на длинные захлебывающиеся в нетерпеливом стремлении убить пулеметные очереди, — несмотря на все эти противные человеческому слуху звуки, вся природа пела о торжестве любви и света, наполняла землю, воздух, людей бодростью и сладкой истомой. Он, этот весенний, один из последних дней войны, врезался в память Заремы безжалостной подробностью. Их полковой госпиталь был развернут на самом переднем крае, на нижнем этаже полуразрушенного особняка, тесно обставленного громоздкой мебелью с вензелями на спинках и ножках.

Когда медсестра заявила, что пульс у раненого слабеет, Марии опять стало плохо. Заметив, что она пошатнулась, Зарема приказала ей выйти отдышаться. В этот май силы у всех были на исходе: и у тех, кто находился на переднем крае, и у тех, кто был глубоко в тылу, и у них, врачей и медсестер. И никто не смел расслабляться, тем более хирург, у которого и сила, и воля и внимание должны быть все время в высочайшем напряжении, ибо любое отключение ведет к гибели человека. Зарема порой по двое суток не отрывалась от операционного стола и, нахмурив черные брови, пронзительно всматривалась в зияющую рану, тонкими, просвечивающимися в кистях руками цепко держала скальпель, врезаясь им в живую ткань. Лишь по тому, как она переступала затекшими от долгого стояния ногами, как опиралась боком о стол, пока уносили одного и готовили другого раненого, Мария догадывалась, чего стоили Зареме эти часы…

Когда было особенно тяжко, когда казалось, что нет больше ни физических сил, ни воли переносить боль и смерть людей под скальпелем, когда перед глазами начинали мелькать черные круги, — тогда Зарема вспоминала последнюю ночь, что провела она в своей институтской лаборатории, пытаясь завершить опыт, который отнял у нее ни один месяц довоенной мирной жизни, — вспоминала, и ей становилось легче при мысли, что скоро к ней возвратится все: и лаборатория, и новые исследования, и радость поиска, и все то, что было оставлено. А в войну надо спасать людей, и она день за днем, ночь за ночью резала, вскрывала, выколачивала осколки да пули, выпрямляла суставы, — а порой в ответ вместо благодарности ее сквозь стиснутые зубы крестили в три этажа, и не было сил ни возмутиться, ни дать достойный отпор…

В тот день у Заремы было ровное настроение. Верилось, что счастье близко: все дышало победой, нашей победой. Пригнувшись больше от щедро сновавших в воздухе осколков снарядов и пуль, чем под тяжестью плащ-палатки, в которой постанывал раненый, четверо солдат поспешно пересекли улицу и, сбиваясь с ритма шагов, втащили ношу по парадной лестнице в здание, а затем, перешагивая через носилки с ранеными, теснящиеся на всем пространстве зала, пытались пристроить своего товарища поближе к простыне, которой была отгорожена операционная. Санитар Сидчук подбежал к ним и заорал:

— Ставь, где стоишь! Ставь, где стоишь! Не при вперед! Здесь тоже очередь. Вишь, сколько ждут. И не за вафельным мороженым. Поставили — и айда отсель, айда! Нечего вам тут торчать!

— Это ж наш ротный! — сказал один из бойцов и умоляюще поглядел на санитара. — Ты бы его оразу к хирургу, а? Осколкам снаряда его в живот — всего вывернуло…

— Да вы что? — взбеленился Сидчук. — Думаете, раз однажды удалось ей откачать мертвеца, — так она всех с того света вытянет?! А ну айда отсель! — он энергично стал выталкивать за дверь онемевших от такого напора солдат. — При такой ране хоть делай, хоть не делай операцию…

— Что мелешь, старый дурень?! — разъяренно выругался солдатик со шрамом через всю щеку. — Это тебе не жить! — палец его лег на курок автомата.

Присевшая на пол у окна, жадно глотавшая свежий воздух Мария подняла голову, устало сказала:

— Зачем кричать? Что можно будет — сделаем… Оставь их, Сидчук, пусть ждут, коли хотят…

Солдатик вмиг успокоился, а Сидчук стал ему выговаривать зло:

— Испугал… Да, может, я рад был бы, кабы ты ошпарил меня до смерти огоньком своим. Зараз бы умер. А здесь с каж дым отходящим душа изматывается. Что хуже — еще посмотреть надо, — и повернулся к Марии. — Слаба ты, сестрица. О всех не наплачешься. Хочешь людям помочь — броню на себя надень. Тебе муторно, невмоготу, — а ты терпи. Панцирь надо иметь, — он склонился над носилками, стоявшими возле Марии, просто сказал: — Отсядь в сторонку, Мария, — и позвал санитара-напарника. — Этого уносить надо.

Взгляды всех раненых скрестились на Сидчуке. Беспомощные, они, кто испуганно, кто зло, а кто и недоверчиво следили за тем, как он бесстрастно и деловито, без привычного случаю скорбного выражения лица натянул шинель на лицо бойца и, прежде, чем поднять носилки, встряхнул их, укладывая понадежнее ношу. От обыденности движений Сидчука повеяло на всех ознобом смерти. Боец с перевязанной головой не выдержал, закричал хрипло:

— Дядько, проверь — вдруг живой?

Сидчук знал, о чем подумали солдаты: вдруг и их вот так: запросто вынесут отсюда, в двух метрах от спасительного операционного стола, и не дай бог еще живых! Он зыркнул на болтуна сердитыми глазами.

— Пятый год при госпитале. Как-нибудь мертвеца от живо го отличу…

По возвращении в зал Сидчук решительно остановился перед. Марией.

— Чего ты, Сидчук? — вяло посмотрела она на него.

— Вот, отдать надо, — вытащил он из кармана рубашки конверт и кивнул в сторону простыни. — Ей.

Мария боязно взяла изрядно помятый конверт, тревожно повертела в руках, разволновавшись, лихорадочно разорвала его, впилась глазами в строчки извещения и схватилась за сердце:

— Ой! Черную весть принес ты, Сидчук! Черную! Как и тогда, когда извещение пришло на Гринина. Ты, Сидчук, и есть панцирь! — зло показала она ему кулак, будто это он был виноват в том, что похоронная появилась на свет. — Панцирь! — и заплакала.

— Дают, приказывают: неси… Что станешь делать? — возразил санитар и вздохнул тяжко. — После войны худо будет: все перед глазами встанут, упрекать начнут; ты, мол, живой, а мы — павшие…

— Носишь черные бумажки! — опять упрекнула его Мария.

— А самому более не получать! — вскипел Сидчук. — Не на кого! Немцы всех моих живьем в землю закопали. И Митьчу-несмышленыша не пожалели! — и свирепо набросился на медсестру: — Ты, Мария, меня не тронь!

— Сидчук, опять вы шумите? — раздался из-за простыни голос Заремы.

— Бомбы рвутся — не мешают ей, — заворчал Сидчук. — А. слово шепотком скажешь — враз нарядик дает. Уйду подальше от греха…

— Пульс?

— Норма.

— Готовьте следующего, — Зарема вышла из-за простыни, сняла с лица марлевую повязку, тяжело опустилась рядом с Марией, застыла, уронив руки на колени.

— Много горя вокруг, — осторожно сказала Мария и вкрадчиво, с надеждой спросила: — То письмо, что прибыло от Тамурика, когда им писанное?

— Давненько, — улыбнувшись, Зарема торопливо достала письмо из кармана халата, стала перечитывать: — Рядом он где-то, а письмо две недели вокруг кружило… Слушай: «Мам, ты не обижайся, что редко пишу — в Берлин вошли, днем и ночью бои. И спать некогда. После победы месяц постель не покину. Открою глаза, подкреплюсь и опять на боковую…»

Мария перестала слышать взрывы снарядов и пулеметные очереди, — только уставший голос Заремы.

— Измучился, бедняжка, — оторвавшись от письма, произнесла Зарема. — В Осетию отправлю, в горы. И его, и Нину. Воздух там бодрит. Там, милый, и отоспишься, и сил наберешься.

— Ты читай! Читай! — всхлипнула Мария.

— Обо мне беспокоится, — тихо сказала Зарема и вздохнула. — Не сегодня-завтра конец войне. Не может быть такое, чтоб напоследок…

— Может! Может! — в отчаянии закрыла лицо руками Мария.

— Нет! — уверенно возразила Зарема. — Уже все! Выжил мой Тамурик.

Мария смотрела на нее и сердилась: неужто не чувствует? Неужто не захватили ее боль и ужас предчувствия? Неужто не чует?!

— Заремушка, сестрица ты моя, — прижалась к ней Мария. — Случилась, случилась беда и ничем ее не поправишь!

Зарема вслушалась в ее рыдания, всмотрелась в нее, попросила; попросила тихо-тихо:

— Погляди мне в глаза…

Мария спрятала у нее на груди свое лицо, слова вырывались изнутри с трудом:

— Нет Тамурика! Нет уже!

… Почему в сознание ворвалась пулеметная очередь? Страшная. В глубокой тишине, в которую погрузилась Зарема. Поблизости взрывались снаряды, шла оживленная перестрелка, вокруг стонали раненые, а Зарема дышала тишиной, в которую внезапной молнией ворвалась пулеметная очередь. Ворвалась, пронеслась на скорости, — и опять только тишина. Зарема поднялась, медленно направилась к выходу, ничего не видя, не чувствуя, как тащит ее за рукав Мария, заглядывает ей в глаза, говорит успокоительные фразы…

— И сын… И он… Нельзя так… Он у меня был один… Мария, подтверди, скажи всем — один он у нас! — Зарема вдруг закричала: — И его не пощадили! Горе! Горе мне! — и внезапно тихо спросила: — Больно было, сынок? Ты очень страдал? Извини: меня не было рядом. Я многим помогла. Тебе не ПОМОГЛА!!!

— Как ты могла помочь? — запричитала Мария. — Как?!

— Могла жизнь свою отдать, — быстро и убежденно заговорила Зарема. — Могла на мученья пойти. Лишь бы он был жив! Но он мертв… Мертв! А я вот жива! Почему я жива?! — она зарыдала в голос: — Прости, сын, прости!..

Внезапно наступила тишина. Теперь настоящая. Раненые испуганно переглянулись, прислушались… В здание ворвался Сидчук.

— Рейхстаг накрылся! — взвизгнул он. — Победа! Ура!!!

Так в самый радостный, долгожданный день на Зарему навалилась глыба, от которой никуда не деться. Камень, сорвавшийся с горы, не в одиночку гибнет. Беда беду родит. Те майские дни смутно запомнились Зареме, они слились в одну большую боль. И когда на ее голову пало еще одно несчастье, оно как бы завершило адский круг…

А ведь у генерала были добрые побуждения, когда он предложил включить в состав делегации ветеранов войны, отправлявшейся в Америку, к союзникам по антифашистскому фронту, врача Дзугову, и не потому он назвал ее фамилию, что она. когда-то его у смерти выкрала, а затем, чтоб поездка на далекий континент отвлекла ее от большого, непоправимого горя.

…На обочине автострады ярко выделялся щит, на козырьке которого стояла миниатюрная двуколка с торчащими в небо оглоблями и красными колесами. «Ты желаешь узнать, как выглядит рай, — нахрапом лезли в глаза огромные буквы, — загляни в его филиал на земле!» — и синяя жирная стрела властно звала свернуть направо… Заметив, что Зарема прочла надпись, мистер Тонрад весело улыбнулся и своим длинным пальцем постучал по голове.

— У хозяина отеля здесь варит! Не откажешь ему в сноровке. Взять в компаньоны бога, а?! Двуколка привлекает внимание, а надпись вызывает любопытство… Впрочем, судя по тем парочкам, что сворачивают направо, этот земной рай далеко не безгрешен, — пошутил он…

Аккуратный двухэтажный коттедж с остроконечной крышей примостился на краю зеленого массива, примыкающего к двум широким трассам, по которым сплошным потоком двигались нескончаемые стада разноликих машин. У входа в отель их встретила моложавая женщина, приветливо кивнула им:

— Здравствуйте, мистер Тонрад! Здравствуйте, миссис! Входите. Багаж внесут. Через десять минут номера ваши будут приготовлены. — Усадив их в холле, она поспешила заверить Заре му: — Хотя наш отель и не указан в справочнике, он не уступит первоклассным. У нас воздух лесной. У нас…

— Стоп, Мэри! — прервал ее Тонрад и, блеснув глазом на Дзугову, спросил: — Чего вам не хватает для счастья?

— Увы, многого… Например, машины такой, как у вас, — серьезно ответила она.

— Все! Больше ни слова не произносите, Мэри, — усмехнулся Тонрад и обернулся к Дзуговой: — Я первый раз прибыл сюда на этой машине. И Мэри уже нужна такая же. Вот что зависть делает.

— Не осуждайте меня, мистер Тонрад. Я и так вас боюсь.

— Говорящего правду всегда боятся, — парировал Тонрад. Поблизости раздался выстрел.

— Это муж, — многозначительно пояснила Мэри. — Охота — его хобби.

— Как-то он и меня приглашал поохотиться, — вспомнил Тонрад и опять обратился к Дзуговой: — Для существования человека, для продления его жизни не так уж и много требуется. Все мы строим свой дом счастья — и каждый по-своему. Мэри, расскажите, как вы строили свой. Это поучительно…

— Расскажу, — согласилась Мэри. — У нас редко бывают люди, с кем можно отвести душу… Мы поженились, когда мужу было сорок, а мне восемнадцать. Жадный до жизни, он и меня покорил этим. На третий день знакомства сказал: «Я женюсь на вас, Мэри». Он хотел иметь сына, но мы не сразу смогли себе это позволить. К счастью, мистер Тонрад но доброте своей помог нам уплатить взнос за этот участок земли. У нас денег не было — свой труд вкладывали. Все стены возведены нами: я подавала кирпич, а муж клал стены. Он у меня и каменщик, и столяр, и маляр… Я даже не знаю, чего он не умеет. Самолеты не водит, и то потому, что не пробовал, — горько пошутила она.

— Ну, теперь уже все невзгоды позади, — окинула взглядом отель Дзугова.

— Нет, — огорченно поджала губы Мэри; — Бог к нам повернулся спиной. В Корионе нашли минеральную воду. Это в сорока километрах отсюда. Кто же станет останавливаться у нас, если можно возле источника? Не перенесешь же отель! Мужу уже за пятьдесят, но он еще крепкий. Нанялся на конеферму. Тем и живем, — и без паузы деловито спросила: — Не желаете принять ванну? Я включу газ…

— Видите как? — произнес Тонрад. — Всю жизнь корпеть, а что приобрести? Ничего! Не лучше было жить тихо, без суеты?

— Хотелось как лучше, — смиренно призналась Мэри.

— Мама! Мама! — послышался веселый голосок. По лестнице спускался, бренча на гитаре, девятилетний мальчуган в ослепительно белом костюме, с галстуком-бабочкой на шее, задорно спросил: — У нас гости? Добрый день!

— Это и есть Пит, — сказала Мэри, обращаясь к Зареме.

— Я погляжу, как идет охота, — сказал Тонрад. — Вы, Мэри, позаботьтесь о номерах. А ты, Пит, тем временем спой гостье.

Когда Тонрад и Мэри ушли, Пит дружески спросил у Заремы:

— Вы любите песни под гитару?

— Больше под гармонь.

— Не знаю — не слышал, — Пит стал настраивать гитару.

— Чернобровый ты, — усмехнулась Зарема. — А мать яркая блондинка.

— Во мне много примесей, — легко и охотно заговорил Пит: — Со стороны матери настоящий коктейль: один дед — белый швед, второй — рыжий немец, одна бабка — светлая ирландка, вторая — скуластая эстонка. А со стороны отца — одна кровь. И она победила! — засмеялся он. — Вот я и чернявый. Меня здесь кое-кто итальяшкой дразнит. Но я им не даю спуску. В жизни нельзя прощать обид — женщиной станешь.

— Кем мечтаешь быть?

— У отца спросите. Он решает. — Пит как заправский гита рист поставил ногу на кресло, чтоб колено служило упором для гитары. — Сыграть вам?

Он в нетерпении провел медиатором по струнам, те ахнули, звуки взметнулись к потолку, ударили в стекла окон, ища выход на простор…

Но что это? Почему мелодия затрепетала сладкой болью в груди Заремы? Отчего душа ее стоном отозвалась на плач гитары? Почему вдруг перед ее глазами всплыли горы, аул, узкое дно реки? Почему зримо возникли валун, нависший над бурным потоком, близкое кавказское небо, тонкая девичья фигурка, мелькавшая на самом гребне горы? Пит выводил мелодию, а из тридцатипятилетней туманной дали легко выплывали полузабытые слова песни… Ее, Зареминой, песни… Родившейся в ее груди, вырвавшейся наружу много лет назад…

…Звуки гитары заполонили холл отеля, били в стекла окон… Пит упоенно играл… Что за сила в этой гитаре, если она вдруг сумела так разворошить далекое прошлое? Зарема оторвалась от грез, прислушалась и поразилась: да, да, ей не показалось, Пит действительно выводил мелодию ЕЕ песни, той, что много лет назад родилась в ее груди и вырвалась наружу, огласив звонким девичьим голоском ущелье. Но откуда он ее знает, эту песню? Зарема ухватила за руку Пита:

— Что это ты играешь?

— Отец научил, — ответил мальчуган. — Когда ему грустно, — просит меня сыграть эту мелодию. У нее есть и слова. Хотел я на английский перевести, да отец не разрешил: говорит, что эта последнее, что у него осталось от родины, — и не надо ее американизировать. Я знаю слова, но вы не поймете…

— Спой, — глядя на Пита во все глаза, тихо попросила она, и недоброе предчувствие охватило ее. — Пит, спой!

Он еще не произнес ни одного слова, но она уже знала, она уже была убеждена, что сейчас зазвучат знакомые слова той самой песни, что исполняла ТОЛЬКО она и ТОЛЬКО в своем Хохкау. И слышал эту песню ТОЛЬКО один человек, ее Таймураз. Она помнила, как пела ему и как эхо возвращало ей слова…

Пит запел. Это была она, ЕЕ песня!..

Но как она могла оказаться здесь, в стране, что расположена за много тысяч километров от ее Осетии?! Зарема лихорадочно думала. Ей хотелось прервать Пита, расспросить, но она боялась, что видение исчезнет…

Хлопнула дверь, и Пит опустил гитару. В холле показался крепкий чернобровый мужчина. И опять Заремой овладело такое ощущение, будто она в Осетии. И мужчина показался ей знакомым!

— Гостье надо отдыхать, а ты со своей гитарой, — сердито выговорил он Питу; он произносил английские слова с сильным осетинским акцентом… Или это наваждение?..

— Вам нравится, не правда ли, миссис? — спросил Пит. — Я по лицу вижу.

— Очень знакомая песня, — не спуская глаз с мужчины, произнесла Зарема.

— Ошибаетесь, — обрезал он. — Эту песню вы не могли слышать. На, сын, — протянул он мальчику застреленного зайца.

— Ого! С одного выстрела, отец? — нарочито громко восхитился Пит.

Зарема невольно посмотрела на зайца.

— Полчаса побродил — и вот, — произнес хозяин. — При желании славно можно поохотиться, — вымолвил он и обратился к ней: — Это вы прибыли с мистером Тонрадом? — он был явно разочарован тем, что ученый оказался женщиной и заяц не вызвал у нее того интереса, на который он рассчитывал, но все-таки добавил: — И рыбу у нас половить можно. И в крикет поиграть. В этом отеле учтут все ваши привычки, — эти фразы он произнес весьма правильно и даже без акцента, он их явно тщательно прорепетировал. — И сад имеется, — хозяин кивнул на сына. — Пит о нем заботится.

— У меня немало забот, — заявил Пит и рассудительно добавил: — Жаловаться грешно — все это станет моим. Рано или поздно. Отец, я понес трофей на кухню.

— А потом отведи гостью в ее номер, — приказал отец и обратился к Зареме: — Надеюсь, вам здесь понравится и вы бу дете рекомендовать наш отель своим знакомым…

Тревожное чувство не покинуло Зарему и в номере. Усидеть в нем ей было не под силу. Ее тянуло в холл, ей необходимо было еще раз взглянуть на хозяина. Она была убеждена, что встречалась с ним, что слышала этот голос. Но где? Когда? Из холла донесся глухой телефонный звонок. Зарема торопливо открыла дверь номера.

— Мэри! Мэри! — кричал со двора хозяин отеля; он приближался со стороны гаража, на ходу вытирая руку о комбинезон, чтоб не запачкать телефонную трубку; — Куда все запропастились?.. Алло!.. Отель… Охотно… Встретим. Окэй! — положив трубку, он энергично закричал: — Эй, Мэри! Пит! Где вы, черт побери?!

— Опять кричишь, — появилась на верхней площадке лесенки Мэри. — Так, дорогой, от нас все клиенты съедут.

— Клиенты! — усмехнулся мужчина. — Три калеки. Один коктейль за неделю. Вот сейчас прибудут — это клиенты! — он окинул взглядом жену. — В каком ты виде? Хозяйка отеля должна выглядеть опрятно, но скромно, чтоб не раздражать клиентов ни богатством, ни бедностью… Переоденься… А где Пит? Пит!

— Я его пришлю, — Мэри удалялась, в знак протеста громко стуча каблуками.

— И проветри люкс, — крикнул он ей вслед, точно не замечая ее раздражения. — Задержать бы их здесь на неделю — вторую…

— Отец, звал меня? — спустился в холл Пит.

— Возьми пылесос и вычисти коврик у входа.

— Опять я?! — застонал Пит. — Ты же обещал нанять служанку.

— Обещал — сделаю. Но пока дела идут неважно.

— Девять лет на этом свете и только слышу: «Вот пойдут хорошо дела — отправлю тебя в турпоездку на мою родину», «Вот пойдут хорошо дела — купим „роллс-ройс“»… А вдруг они никогда не пойдут хорошо?!

— Не ворчи, — прервал его отец. — Должно же и мне когда-то повезти! Может быть, сегодня начало большого бизнеса. Сейчас прибудут клиенты — будь с ними повежливее, Пит.

— Мать! — закричал Пит наверх. — Он заставляет меня быть у них на побегушках, — и решительно заявил отцу: — Мы в Америке, у нас страна свободной личности: хочу — спускаюсь к ним в холл, не хочу — не выйду из комнаты.

— И я свободная личность, — ответил отец. — Захочу — по бью, захочу — нет, — и скомандовал: — Марш за работу!

Ворча, Пит вышел наружу, таща за собой пылесос. Спускаясь по лестнице, Мэри произнесла:

— Куда девался автобус с делегацией? Наверняка поехали по третьей эстакаде, — и попросила мужа, кивнув на сына: — Зачем кричишь на него? Он такой же гордый, как и его отец… Я поставила цветы в люкс.

— Едет босс, богач, — возразил муж. — Ему не до цветов. В окно выбросит, а ты потом будешь рычать на всех, как горная река на скалы. Им подавай постель да пошире, и чтоб белее снега была. Да зеркало на всю стену. Не цветами — собой любуются!

— Так дай им зеркало, — просто сказала Мэри.

— Зеркало деньги стоит, а ты мне наследство не принесла, — отпарировал он.

Послышался нарастающий шум приближающейся машины. В холл заглянул Пит:

— «Роллс-ройс»! Шоколадного цвета!

— Это он! — заторопился мужчина. — Пит, пылесос — в каморку. Мэри, встретишь их! Пошире улыбайся. У нас должно быть весело и уютно. Пит, поможешь мне произвести эффект. Я появлюсь в самый нужный момент! — он выскочил в дверь, ведущую в сад, за которым виднелся тощий лесок.

— Опять переодевайся, играй пай-мальчика, — волок по паласу пылесос Пит.

— Скорее уходи, — поторопила его Мэри. — Подруливают!.. Зарема спустилась вниз, когда новые гости обсуждали меню на ужин. Громко хлопнула дверь, и в отель вошел хозяин. Он вновь был в ботфортах, с ружьем и убитым зайцем, которого небрежно бросил в угол.

— Полчаса побродил — и вот, — кивнул он на трофей, — слав но поохотился… Добро пожаловать, господа! — и тут он встретился взглядом с Заремой; поняв, что она отгадала его уловку, ничуть не смутился, продолжил: — Прекрасное место выбрали для отеля. Здесь и рыбу половить можно, и с ружьем побродить… Имеются и сад, и поле для игры в крикет… Вы, господа, попали в рай…

Потом перед вновь прибывшими предстал пай-мальчик с гитарой в руках, сыграл им несколько мелодий, а затем отвел гостей наверх.

— Ванна готова, — сказала Мэри Зареме.

— Газ выключила? — спросил хозяин машинально и, заметив брошенный украдкой на него взгляд ученой, рассердился сам на себя, подумав, чего это я стесняюсь; я живу как хочу. Она пробудет здесь несколько дней и исчезнет, а я останусь. Что мне до нее? Он обратился к жене, и в голосе его нетрудно было уловить вызов: — Сходи, Мэри, проверь…

Жена послушно поднялась по лесенке.

Зарема и хозяин остались с глазу на глаз. Он поежился.

— Ваши заблудились…

Годы, конечно, изменили его, но глаза, походка… Да, да, походка! Несмотря на высокие ботфорты, у него сохранилась та самая уверенная походка с легким выкидом ноги вперед.

— Кое-кто тридцать пять лет назад заблудился и до сих пор никак не может найти свою дорогу…

Теперь и он смотрел на нее во все глаза… Кто эта женщина0 Песню узнала… Намеки делает. Брови… Неужели?! Глаза, что мучали его своей чистотой в те далекие годы… И тут он мысленно засмеялся над собой. Перед ним же ученая!.. И она родилась в Хохкау?! Невозможно! Ему в последнее время все чаще бывает не по себе, — вот и приходят странные мысли…

Неторопливо, пристально следя за его реакцией, она заговорила по-осетински:

— Песню, что исполнил для меня ваш сын, очень любила одна горянка, — ей казалось, что говорит кто-то другой, она же только чувствует страшную боль, поразившую ту, другую, и безжалостно терзавшую сердце. — Любила эту песню похищенная… И сын ее, Тамурик, вырос под эту песню…

Испуг вкрался в его глаза. Он весь напрягся, стараясь ничем не выдать волнения. Значит, перед ним все-таки она, Зарема…

— Тамурик, — произнес он глухо и, внезапно покраснев, опросил: — Где он?

Она помолчала, колеблясь, говорить правду или нет…

— Летчиком был, сражался с фашистами с первых дней войны… — сказала она и с болью добавила: — Погиб мой Тамурик…

— Погиб… — выдохнул он тяжко. — Погиб… — плечи его согнулись, голова поникла…

Слышно было, как по трассе промчалась мимо отеля машина, за ней следом грузовик…

— Вы не знаете, что это такое: навеки потерять родину, — произнес он.

— Тот, о ком вы говорите, потерял не только родину, — покачала головой Зарема. — Был он горд и отважен, никогда ни перед кем не лебезил…

— Это верно, — встрепенулся он, смело, с вызовом поглядел ей в глаза.

— А сейчас каков он? Клиентов прельщает зайцем, что три дня, как сдох… — увидев спускавшегося в холл мистера Тонрада, она перешла на английский язык: — Тянущийся к золоту — с душой прощается…

Тонрад с ходу парировал поговорку:

— Душу и в микроскоп не рассмотришь, а блеск золота слепит и закрытые глаза. Мисс Дзугова, мне пришло на ум еще несколько соображений на тему нашей дискуссии…

— Мне тоже, — сказала Дзугова спокойно, насколько ей удалось быть спокойной. — Мы обязательно обменяемся ими, но прежде я прошу вас увезти меня отсюда, — и неожиданно для него взорвалась: — И поскорее!..

— Вам не понравился отель? — ошарашено спросил мистер Тонрад, но она уже была у двери.

Чернобровый хозяин смотрел ей вслед. Нет, ничто не в силах заставить его признаться, что он узнал в этой ученой похищенную… Им похищенную и брошенную в горах на верную смерть. Если есть чудеса на свете, то одно из них — это поразительное превращение…

Когда сели в автомобиль, мистер Тонрад спросил Зарему:

— Вас обидел хозяин?

— Давно вы знаете его? — вопросом на вопрос ответила она.

— О-о, это давняя история. Она началась в конце тысяча девятьсот четырнадцатого года, вскоре после начала первой мировой войны… Хотите расскажу?..

… Мистер Тонрад подробно, с горечью вспоминал о процессе. Когда он умолк, Зарема под впечатлением неожиданного поведения Таймураза на суде спросила:

— Его оправдали?

— Он отсидел два года. Странно, но я чувствовал себя виноватым перед ним и не оставлял попыток его оправдания. Но лишь в шестнадцатом году, когда Америку охватили антигерманские настроения, Таймураз оказался на свободе… К этому времени Герта была уже далеко, у себя дома в Германии. Я ее отправил окружным путем, рассудив, что жить вместе они не смогут — мужем не может быть убийца отца… Помог я и Таймуразу, и он, как нетрудно убедиться, стал на ноги…

— И зачем вы, мистер Тонрад, доставили меня в этот отель?! — не сдержав вздоха, печально спросила Зарема.

Дальняя дорога, задуманная как облегчение для Заремы, привела ее к новым страданиям. Судьба не раз давала Зареме шанс свернуть в сторону, удалиться от опасности. Ведь и мистер Тон рад не силой привез ее в этот отель, — она вправе была отказаться от предложенной гостиницы. А, прибыв в отель, Зарема могла сразу же подняться в свой номер, — и это позволило бы ей избежать роковой встречи. Вопрос Пита: «Сыграть вам?» — был ее последним шансом… И почему бы ей не отложить на потом песню Пита, ведь и устала она, и вещи распаковать следовало, и ванну принять…

Глава шестая

… Тучи намертво заполонили небо и щедро осыпали землю мелкой, надоедливой капелью. Чтоб не терять дни, режиссер организовал просмотр отснятого материала. В маленьком зале, куда с трудом уместилась группа, стояла мертвая тишина. Герои, мелькающие на экране, только беззвучно открывали рты. Раз за разом Мурат всматривался во двор, где стояла Таира, а рядом ее сын…

— Первый дубль, — коротко приказал Конов, и помощница торопливо чиркнула карандашом в блокнот.

— Можно было остальные не снимать, — проворчал Михаил Герасимович. — Сколько пленки зря потратили!

— Возьми в группу провидца, который заранее предугадывал бы, достаточен первый дубль или нет, не подведет ли Шостка, не мелькнет ли брак — и будет тебе соли-и-идная экономия и, как следствие, бо-оольшая премия! — насмешливо бросил ему Конов, но никто не засмеялся.

… Первый недруг киногруппы — дождь. Особенно, когда тучи обложили небо, нагоняя отчаяние на режиссера, оператора, актеров… А от них уныние переходит на ассистентов, художников, гримеров… Директор, так тот вообще рвет и мечет. Все жалуются на отсутствие подготовленных павильонных эпизодов, ворчат друг на друга, раздражаются по малейшему поводу. Актеры начинают ныть и вести длинные разговоры о том, что они крайне необходимы сегодня, завтра на «Мосфильме», «Ленфильме», «Грузия-фильме» и чуть ли не на всех студиях Средней Азии и Прибалтики. На их уговоры отпустить на денечек Савелий Сергеевич отвечал неизменным: «Дудки-с».

А что Майрам? Он радовался непогоде. Он готов был плясать от счастья, когда хлынул дождь и съемки отменили. Конечно, он не показывал вида. Кому охота быть растерзанным киношниками? К тому же в нем все видели человека, из-за которого затягиваются съемки. Так что в его интересах было радоваться тайно…

На экране Мурат, который пытается преодолеть десяток метров. Но тщетно! Он успевает сделать три-четыре шага, а потом испуганно оглядывается… Теперь-то Майрам понял, что не нравилось режиссеру: какое-то безразличие на лице и в жестах Мурата, неуверенная походка… Экран засветился, но Савелий Сергеевич не назвал номера дубля. Тишина зала била прямой наводкой по Майраму.

— Через детали попробовать… — несмело предложил Степан.

— Нет! — резко сказал Конов. — Мне здесь нужно лицо. Крупным планом лицо человека, через многие годы и версты возвратившегося домой. Нужна взволнованность человека, который через минуту-другую прижмет к груди отца… Ты представляешь себе, как старый отец выйдет навстречу блудному сыну — и ты обнимешь его!.. — помолчав, он горестно промолвил: — Но ничего этого мы не видели…

И тут Степан затеял скандал.

— Это элементарнейшая задача, — заявил он. — Ее выполнит любой актер из школьной художественной самодеятельности. И незачем добиваться слияния личности исполнителя с образом. Приказать «Улыбнись!» — и пусть лыбится. «Плачь!» — пусть плачет. «Волнуйся!» — и пусть дрожит от волнения… В конце концов на экране не видно, слилась душа актера с его героем или он использует только свое умение изображать то, что задано…

— Чепуха… Какая чепуха! — презрительно произнес режиссер.

— Нет, не чепуха! — закричал Степан. — И ты это знаешь. И понимаешь, — он обращался на «ты» к Конову только в случаях крайнего возбуждения, — да упорствуешь! Вот если бы реальный Мурат мог подняться из могилы и сам заново прожить свою жизнь, а ты, невидимый, шел бы сбоку и водил камерой, — вот тогда ты был бы счастлив. Это твой идеал! Но это несбыточно! Так не было и никогда не будет! Ты забываешь, что создаешь не самого человека, не документальное бытописание его биографии, — а художественное произведение, которое по сравнению с оригиналом всегда что-то находит и теряет… Подожди, не сбивай меня с мысли!.. Потери неизбежны! Но рядом с ними есть и находки. Те, что украшают фильм, делают его эмоциональнее и интереснее. И тут совсем неважно, каким путем: достигается конечный итог — с помощью двойника героя или путем высокого профессионального мастерства актера.

— Ты не перед профессором ВГИКа, — прервал-таки его Ко нов. — И отметку тебе будет ставить не профессор, а зритель! Ставить не за знание теории, а за фильм! Ты говоришь: неважно как, главное — достичь цели. И в этом твоя ошибка, Степа. В этом! На экране фальшь видней, чем в романе, чем на сцене театра.

Улыбка должна рождаться не по приказу моему или твоему, а потому, что весь эмоциональный настрой актера, внутренняя потребность привела к ней. И пусть вместо улыбки мелькнет едва заметный сощур глаз — мне ничего больше не надо. Только сузившиеся в усмешке, нежданно потеплевшие глаза — все! Ничего больше! Но я буду знать, что вместе с моим героем в зале все — слышишь? — все! — улыбнутся. У всех потеплеет в душе. Этого одним профессионализмом не достигнешь.

— Ну и будем годы топтаться возле проклятых калош! — встрепенулся Степан. — Сколько мы на этом эпизоде, Михаил Герасимович, съемочных дней угробили?

— И без него знаю. Семнадцать! И еще столько же потрачу, только бы заполучить этот сощур глаз.

— Ну и трать, товарищ постановщик! — вскочил на ноги Степан. — Только знай: эта улыбка мелькнет на экране в четверть секунды и никто ее не заметит. И в твоем шарлатанстве участвовать я не собираюсь! Ищите себе другого ловца полуулыбок, полуусмешек. А у меня камера. Машина. Она снимает только то, что можно заметить глазом. Душевные потемки с их благородными порывами она не фиксирует на пленке. Хватит с меня — я ухожу! — перешагивая через ноги оторопевших в неловком молчании людей, оператор решительно направился к дверям.

За ним было бросился его ассистент, но Савелий Сергеевич жестом остановил его. Когда дверь жестко хлопнула, он примирительно сказал:

— Пусть выплеснет эмоции. Пройдет часик — и он вспомнит, что фильм снимает не мертвая камера, а он — живой человек, прекрасный оператор, чей зоркий глаз улавливает в душе акте ра любой нюанс…

* * *

Вечером Майрам махнул к Валентине. Он подкараулил ее у сберкассы. Из окна «Крошки» он видел, как она вместе с заведующей сберкассой колдует у дверей. Сперва подал свой голос подключенный сторож-звонок; когда плотно прикрыли дверь, он: умолк. Они повесили замок, оставили оттиск на сургуче…

Майрам медленно следовал за ними. На углу они обменялись улыбками, и Валентина направилась к краю тротуара. «Крошка» перегородила ей путь. Брови Валентины вздрогнули, она нагнулась к окошку, желая убедиться, что за рулем ее Майрамчик…

Сложно ему стало с ней. Первая половина свиданий была, как и прежде, нетерпеливой, безрассудной, пылкой. А потом с каждым мгновеньем ему становилось все нетерпимее слышать ее голос, расспрашивающий, как идут съемки, твердящий, что она всегда знала: место его не за рулем такси, что такому красивому, мужественному мужчине быть актером. Она мечтает поскорее увидеть фильм, посмотреть, как он выглядит с усами и в черкеске. Она говорила, а он прислушивался не к ее словам, а к себе, к своему второму «я», которое упорно твердило, что нельзя встречаться с нею. И тем не менее Майрам каждый раз спешил на свидание, и когда видел ее приближающуюся фигуру с высокой грудью, призывно выглядывающую из выреза платья, длинные стройные ноги, ее открытое лицо без тени греха в глазах, он поспешно распахивал дверцу «Крошки». И его старушка-машина тоже светлела с ее появлением. Валентина, легонько приподняв платье, так что мелькала полоска ослепительно белого тела, усаживалась рядом с ним, поворачивала к нему улыбчивое лицо, и он срывал машину с места. Но в последние дни с каждым свиданием в Майраме зрел протест. Что-то надломилось в нем. Он стал радоваться, когда непогода или съемки мешали встретиться. Порой он сам оттягивал свидания. Он жаждал видеть рядом с собой девушку, о которой не стеснялся бы беседовать с другим, которую показал бы Илье, Волкодаву, и при этом не заметил бы у них на лице знакомую пошловатую улыбку. Майрам не мог с уверенностью сказать, что Валентина не заметила перемену в нем. Он часто ловил на себе ее долгий испытующий взгляд. Но она не навязывала ему разговора, и Майрам понимал, что это к лучшему. Стремясь к разрыву, он в то же время не имел сил отказаться от нее. И, спустя неделю, он опять ехал к ней, опять горел нетерпением и страстью…

* * *

…Савелий Сергеевич и Михаил Герасимович стояли под деревом.

… — Я вызову его, — сказал директор.

— Нет, — возразил Конов.

— И все-таки я дам телеграмму.

— Ты занимайся сметами, директор. Актеры — моя забота. Ясно?

Они поздно заметили, что Майрам прислушивается к их перебранке, и умолкли. Михаил Герасимович недобро оглядел таксиста. Зато Савелий Сергеевич мучительно широко улыбнулся..

— Отдохнул? — и отвел глаза от директора. — Сейчас при ступим к съемкам.

…Вечером в «Крошке» рядом с Майрамом примостился Степан. Облокотившись локтем на его сиденье, он зашептал ему в ухо:

— Я уже четвертый фильм снимаю с ним, — кивнул он на зад, где прикорнул Конов.

Майрам знал это.

— Савелий Сергеевич — жестокий человек, — заявил Степан. — Безжалостен к себе, а уж к артистам… — он присвистнул. — Фальшь чувствует за милю. Не пропустит и полкадра, если приметит неискренность. От него все стонут.

И опять Майрам понимающе улыбнулся ему, решив, что оператору хочется подбодрить его. Все видят, что Майрам загнан в угол.

— Как всех — так и меня, — сказал он и тихо добавил: — Переживу…

Степан неопределенно пожал плечами:

— Чтоб на экране все выглядело правдиво и искренне, без дурачков, актеру требуется одно: жить так, как его герой, — он хлопнул Майрама по груди. — Чтоб здесь было также чисто и жертвенно, как было у Мурата. Понял?

— И что я должен сделать?

— У другого твоя игра проскользнула бы, — нехотя сказал он, — но у Конова — никогда! Двойственность души от него не скрыть. В его фильмах подлеца играет подленький актер, влюбленного — по-настоящему втюрившийся, неудачника — прощелыга, трезвенника — трезвенник, пьяницу — пьяница, смельчака — храбрец, честного человека — не терпящий лжи…

— А убийцу? — зло спросил Майрам, уловив, куда он клонит. — Кто играет убийцу? Убийца, выходит?

Степана не смутил тон Майрама, он испытующе посмотрел, на него.

— Убийц мы не берем в актеры, — спокойно заявил он.

— А беременных женщин играют беременные? — наступал: Майрам на него.

— Желаешь показать мне зубки? — простецки поинтересовался Степан. — Зря. Я к тебе с добром, а ты огрызаешься. Я только хотел намекнуть тебе на то, что мы все любим Конова и не позволим никому мучить его. Пора тебе и отступиться…

— Он сам меня пригласил, — напомнил Майрам.

— И он, бывает, ошибается. Не сразу он твое нутро разглядел. А теперь убедился — раздваиваешься ты. Хочешь мыслить, как Мурат, не получается, потому что разные вы с ним. Где он о народе беспокоился, — ты только о себе. Не понимаешь ты его — вот и не смотришься. Конов пытается сроднить вас, да поздно браться за твою переделку… Не понять тебе, Майрам, Мурата…

— Это Савелию Сергеевичу лучше знать, — оттолкнул Майрам плечом оператора.

— Видит он! — рассердился Степан. — Да отступать не в его привычках. Теперь думает не о Мурате. О тебе! Не желает бросать тебя на полпути. Мечтает сделать из тебя человека. Но на это годы нужны, а нам на первую серию выделено всего пять месяцев! Некогда нам с тобой цацкаться! Отступись, Майрам…

…На следующее утро группа была в сборе. И оператор тоже сидел в комнате, тоскливо поглядывая на дождь за окном.

— Я придумал, — провозгласил Савелий Сергеевич, торжествующе оглядев их. — Нашел выход из этого ада.

— Давно пора, — съехидничал Ботов, игравший абрека. — Я уж заскучал тут.

Режиссер и глазом не повел в его сторону.

— Будем танцевать от противного, — и обратился к директору: — Михаил Герасимович, тебе до пенсии чуть больше года осталось?

— Год, один месяц и… четырнадцать дней, — серьезно ответил директор и сердито спросил: — А что?

— Представь себе, что этот день наступил. Ты собрал все нужные в таких случаях бумажки и заявился… куда надо заявляться-то?

— В министерство соцобеспечения, в областях — в управления, — деловито сообщил Михаил Герасимович.

— И ты уверен, что тебе дадут пенсию? — поднял палец в нетерпеливом ожидании ответа режиссер.

— Конечно, — пожал плечами Михаил Герасимович. — Я честно проработал сорок три года.

— Директор фильма — и честность?! — фыркнул Степан. Михаила Герасимовича оскорбил его смех.

— Я хотел бы, чтоб ты, Степа, дожил до шестидесяти лет и услышал такую же фразу, — обиженно сказал он и обрушился на него: — На ком все висит во время съемок? На операторе? Он свое отщелкал — и убег! На художнике? Кистью помахал полчасика — ив путь! На актере? Им слава достается. Поклон ниц отшивать — вот их забота. А кто вкалывает? Мы! Вы после съемок разбегаетесь, а мы вам новый фронт подготавливаем. Я уж и не помню, когда спокойно, по-человечески обедал. Пока щи отхлебаешь, у тебя из рук раз семь ложку отымут. И где краски взять? На какой машине за актрисой смотаться? Что делать, облака заслонили солнце? И то вам подай, и это. Вечно недосыпаешь, недоедаешь; каждый день — работа на износ!

— Прекрасно! — сорвался с дивана Савелий Сергеевич. — Здорово! Лучше и не требуется, — он обежал вокруг директора, деловито забормотал: — Обувь пойдет… Штаны тоже… Кепочки и тогда носили… Вот куртку придется сменить… В общем, Михаил Герасимович, покуда непогода, снимать будем эпизод посещения наркома соцобеспечения претендентами на пенсию. Кабинет я уж приметил — директора гостиницы. Ты сыграешь пенсионера — обиженного! Нет, не возражать! Времени на поиск актера не имеется. Съемка через полчаса!

— Но мы не подготовили кабинет, — возразил директор.

— Все! Все! — замахал руками режиссер и закричал на художника: — Чего стоишь? Стаскивай с Михаила Герасимовича модняцкую куртку — синтетикой в тридцатых годах и не пахло!.. Одень на него косоворотку, полотняную рубашку. Чего еще тогда носили? Мурата гримировать под ту фотографию, где он в полном своем геройском облике.

* * *

… Юпитер слепил глаза. Майрам знал, что следует делать, но ему никак не удавалось вызвать в себе гневный порыв протеста, что так естественен был для Мурата!..

Майрам чувствовал, что опять потерял уверенность в себе. Савелий Сергеевич порывисто подался к нему, закричал:

— Стоп! Майрам, ты же нарком, член ВЦИКа. Тебе доверена огромная власть. Ты это знаешь. Но ты неграмотный, хотя и прошел большие Жизненные университеты: батрачество, скитания по странам, гражданскую войну, где смерть смотрела в глаза изо дня в день. Ты видел, как погибали друзья, истинные герои, не можешь что забыть и смотришь на всех людей, в том числе и на просителей, сравнивая их с погибшими за власть Советов. А они ох какие разные, эти претенденты на пенсию… И на дела их ты смотришь теми же глазами. Чувствуя огромную ответственность за все, за судьбу каждого человека, ты взваливаешь на себя дополнительные заботы, и ты настырен, принципиален… Неужели ты, Майрам, не видишь, что в Мурате есть нечто великое! Забавный и одновременно мудрейший представитель народа! Таким он должен быть. А ты другой. Не чувству ешь трудное, горькое и боевое прошлое. А все потому, что ты, Майрам, не задумывался над тем, как прожить жизнь… А пора бы уже подумать, пора…

… Мелькали улицы, площади, светофоры, повороты… «Крошка» стонала от такого насилия.

— Потерпи, милая, потерпи, — выжимал Майрам из ее сердечка всю мощь, представляя себе, как обрушиваются друг на друга Савелий Сергеевич и Михаил Герасимович, как нервничает Степан, как стараются не попадаться на глаза начальству ассистенты и помощники, как все дружно шлют в адрес опоздавшего на съемки проклятья. Он вспомнил, как однажды вышел из строя стартер в микроавтобусе и шофер доставил актеров с опозданием на двадцать минут. Ассистент попытался оправдаться, ссылаясь на причину, независящую от него. Но Михаил Герасимович и слушатьне хотел его. Вышел из строя стартер? Ну и что? Съемочная группа должна быть в полном составе на площадке за полчаса до начала рабочего дня. И точка. Кино не признает никаких причин, иначе их бывает столько, что не быть кино! И болезнь не причина. Болеть можно после сдачи фильма. Тогда все можно: и свадьбы, и разводы, и похороны, и дни рождения… Лишь после команды режиссера: — «На сегодня хватит! Баста!» Только после этих слов люди имеют права почувствовать, как они устали, понять, что болит голова, дрожат руки. И инфаркт, если он к этому времени не раздумал, сможет, наконец, напомнить актеру, что он его еще четыре часа назад стукнул… Вот что такое КИНО! А он, Майрам, опаздывает.

Он нажимал на газ. «Крошка», постанывая, повизгивая шинами, мчалась по горной дороге, чудом огибая скалы, оставляя след у самого края пропасти…

Они опять возвратились к тому, на чем споткнулись, к тропинке. Майрам должен быть на ней в восемь утра. Сейчас уже десять…

Вот и бугор, за которым вьется проклятая тропинка. «Крошка» легко перемахнула через него и оказалась на съемочной, площадке. Майрам подруливал к толпившиеся киношникам… Ишь, как все уставились на него. Сейчас начнется крик. Всеобщий! Он открыл дверцу. Молчат? Искоса смотрят на него. Что произошло? Решили сурово наказать Майрама? Он выставил ногу, и тут его взгляд встретился с муратовским. Оседлав кожаное сиденье, выставленное наружу из автобуса, Мурат смотрел на него, а пример приклеивал ему усы. Те самые, которые тот же Захар многие дни прилаживал к верхней губе Майрама. Ему понадобилось всего несколько секунд, чтобы уточнить, Вадим ли Сабуров гримировался под Мурата. Да, это был он. А поодаль от него стоял, отводя взгляд, Савелий Сергеевич и ждал… Чего? Пока Захар наложит грим Вадиму? Или когда Майрам покинет автомобиль? Заметили Майрама и Степан с Михаилом Герасимовичем. На их лицах одинаковые, торжествующие улыбки. Еще бы! Их взяла… Все ждали, что же будет? Во что выльется объяснение Майрама с режиссером? Он не стал определять, кому принадлежали сочувствующие, а кому злорадствующие лица. Он убрал ногу внутрь и захлопнул дверцу. На этом пятачке «Крошке» не развернуться. Предстояло объехать съёмочную площадку. Пока «Крошка» делала круг, Майрам не сводил глаз с Савелия Сергеевича. Режиссер не сразу уловил его маневр. Когда же понял намерение Майрама, встрепенулся, замахал руками, бросился наперерез. Но поздно: Майрам нажал на газ, «Крошка» ловко обогнула режиссера, и шины, утопая в густой горной траве, уносили его прочь от этого проклятого места… Конов кричал, приказывал остановиться, жестом просил группу задержать его. Вадим оттолкнул руку Захара и смотрел вслед автомобилю. Майрам гнал машину, не оглядываясь на них. Но зеркальце фиксировало в его памяти софиты и кинокамеры, направленные на тропинку, сыгравшую с ним скверную шутку…

Прочь! Скорее прочь! Все! Больше никогда не вспоминать кино. Забыть! Все забыть! Пусть никто при нем слова не произносит о кино, ни о Мурате, ни о камерах и метраже, гримерах и стопкадре, мизансценах и перевоплощении. Это не для его слуха! Он, Майрам, таксист! Он зарабатывает достаточно, и ему не нужны их съемочные…

* * *

… По-разному восприняли домочадцы уход Майрама из киногруппы.

— Эх ты! — с сожалением сказал Сослан.

— А что я скажу в школе? — вырвалось у Тамуськи, которая всем растрезвонила, что ее брат стал актером.

Мать молча посмотрела на сына…

На работе насмешкам не было конца. Майрам старался не попадаться на глаза! таксистам. Поставит «Крошку» в бокс — и восвояси. Бегом домой…

* * *

… Лучи света от фар автомобиля прорвались сквозь окно и запрыгали по стенам хадзара. Дзамболат встретил шагнувшего через порог Майрама вопросом:

— Ну-ка рассказывай, что ты сегодня делал, как в ауле оказался!

— Был в новом Орджоникидзевском аэропорту. Ох и шикарный получился! Принимает самолеты всех существующих видов.

— Всех? — переспросил Дзамболат.

— Всех, — подтвердил Майрам. — Взлетная полоса такой длины, что и ИЛ-86 может сесть и взлететь, — он провел ладонью по лицу, отгоняя сон. — На обратном пути пассажиров взял: пожилого осетина, многие годы проживающего в Москве, его русскую жену и двоих подростков-сыновей, впервые приехавших на родину отца. Попросили меня отвезти их в Унал. Увидел, как обрадовались им родственники, и меня потянуло сюда повидать своих родных. Подумал: всего пятнадцать километров — как не завернуть в Хохкау?!

— Сколько километров до аэропорта? — спросил как бы мимоходом старец.

— А-а, час езды, — пряча зевок, ответил Майрам. — Мне много времени не надо.

— Иди поешь и укладывайся спать, — пристально глядя на правнука, сказал Дзамболат.

— Як брату еще хочу заехать, — промолвил Майрам. — У Сослана переночую.

— У Сослана? — у старца в глазах забегали смешинки. — Как бы тебе всю ночь не пришлось ждать его. Брата твоего от себя лишь на несколько часов отпускает та девица, что завладела его сердцем. Ну-ка, Аланчик, напомни ее имя.

— Практика! — охотно закричал на всю комнату праправнук, дав понять Майраму, что здесь на эту тему шутят постоянно.

— Вот-вот, она самая, — засмеялся Дзамболат. — Другие в колхозе и шагу без оплаты не сделают, а твой брат раньше всех показывается на поле, позже всех покидает его, целый день в хлопотах — и все бесплатно!

— Так он же в колхозе на практике, — возразил Майрам.

— А я что говорю? Практика его сердцем овладела, — вновь залился смехом старец и вдруг осекся, вытирая ладонью глаза, серьезно добавил: — Молодец Сослан, все дела в колхозе близко к душе принимает. Не покидает поле до самой темноты. Да еще грозится вести уборку пшеницы при зажженных фарах. Так что тебе, Майрам, укладываться спать надо здесь, в Хохкау…

Утром домочадцы сели за стол позавтракать, когда послышался топот копыт, умолкший у ворот хадзара Гагаевых, резко распахнулась калитка… Старец лишь успел подморгнуть Майраму, как на пороге оказался Сослан и звонко закричал:

— Привет предку от потомка третьего колена! — И бросился обнимать Дзамболата. — Жив? Здоров? К своим друзьям-ровесникам не собираешься?

Другой мог бы и обидеться на такое приветствие, но не Дзамболат.

— Не собираюсь! — весело ответил старец. — Пусть те, кто духом послабее, спешат туда, а я еще поживу! — и шутливо замахнулся на дерзкого правнука сучковатой палкой, что стояла, прислонившись к спинке стула. — У-у, гяур, ждешь не дождешься, когда я покину землю предков…

— И на том свете нужны сильные духом! — поднял прадеда вместе со стулом Сослан и нежно прижался к нему щекой.

— Я еще тебя уму-разуму не научил, — пытался сделать сердитый вид Дзамболат. — Пока-то получится из тебя настоящий джигит. Вот и выходит, что спешить мне в другой мир никак нельзя… Аланчик, смотри, что этот злодей делает со мной. Выручай своего любимого дада.

И Аланчик соскочил со своего стула и, сжав малюсенькие кулачки, набросился сзади на Сослана, отбивая у него прапрадедушку.

Ошеломленный гамом, поднявшимся в доме, любуясь веселой возней, Майрам с огорчением и завистью подумал о том, что у него взаимоотношения с Дзамболатом сложились совсем иные, нежели у брата. А ведь и у него характер такой же общительный, как и у Сослана. В кругу товарищей по работе, среди друзей Майрам слывет весельчаком и остряком. Но рядом с прадедом что-то сковывает его, не позволяет чувствовать себя свободно. Представил себе, как обернулись бы события, если бы он, Майрам, позволил себе произнести же те фразы, которыми приветствовал старца старший брат. Дзамболат наверняка был бы в негодовании…

Наконец Аланчик отбил дада из рук злодея, и Сослан, перегнувшись через стол, шлепнул ладонью по плечу брата.

— И ты здесь? Как дела дома?..

… Старая поговорка гласит: сумел прийти — сумей и уйти. Но не тут-то было. К концу завтрака Дзамболат вдруг потребовал, чтобы Майрам вез его и Аланчика туда, в новый аэропорт.

— Зачем тебе аэропорт? — удивился Сослан. Дзамболат, выдержав паузу, во время которой и взглядом, и вздохом дал понять правнуку, что он ему подбросил неуместный вопрос, прищурил брови:

— Ты бывал там, правнук, и на самолете летал?

— Бывал и летал, — ответил Сослан.

— Вот и мы, хотим полетать! — заявил Дзамболат и, прижав к себе маленького праправнука, коротко приказал Майраму: — Сейчас и отвезешь нас.

Что тут поднялось! Всей семьей уговаривали — и не получилось. Позвали на помощь соседей. Старец настаивал на своем. Пришел Тотырбек — председатель сельсовета. Чем только ни страшили: и аварии случаются, и с сердцем в воздухе плохо бывает, и вывернуть может, будто пьяницу, не знающему предела в выпивке… Дзамболат — ни в какую! Сослан толкнул в бок Майрама.

— А ты чего молчишь? Скажи и ты свое слово, — может, при слушается.

Майрам, явно наслаждавшийся возникшей ситуацией, задорно блеснул глазом.

— А что? Я понимаю дада… Его любопытство естественно…

— Старик бородавок уже не выводит, — в сердцах напомнил Сослан.

— Старости никому ее избежать — обиделся Дзамболат. — А жить охота и тогда, когда с горы спускаешься. Вот ты ученый, агроном, — ткнул он палкой в грудь Сослану, — но как бы не стал посмешищем в глазах людей, — и спокойно обратился к Майраму: — И твой конь не единственный. Мы с Аланом можем тебя не упрашивать: на другой машине доберемся…

Собирался в путь Дзамболат недолго: поднявшись с места, направился к углу, где была прислонена к стене его сучковатая палка, — отправляясь в дорогу, он отдавал предпочтение ей, а не простенькому, нарезному костылю, с которым бывал неразлучен дома.

В машине Дзамболат преобразился, точно помолодел. Сев на переднее сиденье и пристроив рядом Аланчика, он уперся о сучковатую палку, зажатую меж стариковских острых колен, и крутил головой направо-налево, радостно узнавал скалу, вершину горы и даже дерево, мелькающие по ту сторону бурного Ардона. Когда они приблизились к камню, нависшему над рекой, да так и удерживавшемуся бог знает на чем, потускневшие глаза Дзамболата загорелись. Он закивал валуну головой и радостно сказал Майраму:

— Живой, а?! Ой, много годков прошло…

Старец так обрадовался камню, что Майрам невольно подумал; исчезни валун, и прадед этого не перенесет, на следующий же. день умрет. Точно Дзамболат соревновался с камнем, кто больше продержится: валун или старец. И камень помогал ему верить, что не все еще потеряно, что не все подвластно времени, что можно веками наслаждаться прохладой брызг, свирепо бросаемых на него бешеной ремой, не терпящей никаких препятствий и косых взглядов, висеть — и не свалиться в воду…

— Смотри, Алан! Живой! — ликовал Дзамболат и, легко по вернувшись назад, не спускал взгляда с камня, пока он не скрылся за поворотом.

До самой долины Дзамболат бодро поглядывал по сторонам, ужасающе сиплым голосом просвещал Майрама, по какому берегу проходила дорога из Цея во Владикавказ и сколько времени требовалось, чтобы попасть туда на арбе или добром коне из Унала, Згида или Мизура.

… Когда самолет поднялся в воздух, старец уткнулся носом в иллюминатор и зацокал языком в знак восхищения открывшимся видом, но тем не менее заявил:

— С горы все лучше видно и красивее.

И тут Аланчик на весь салон отчаянно закричал:

— Дада, у меня животик убегает!!! Держи его!!!

Салон враз повеселел. Стюардесса наклонилась к малышу, стала успокаивать:

— Не бойся, мальчик. Я закрыла все дверца и окошки. Не дадим твоему животику далеко убежать: поймаем…

Дзамболат неожиданно обиделся за праправнука, укоризненно покачал головой; этого ему показалось недостаточно, так он погрозил миловидной девушке рукояткой костыля:

— Не надо говорить чепухи, — и, показав на Аланчика, заявил: — Он маленький, но голова его уже думает, — и пояснил деловито праправнуку: — У меня тоже так. У всех так бывает… На арбе тоже так, когда быстро едешь. Из-за ям.

Алан недоверчиво поглядел в глаза старца. Тот стал убеждать его:

— Конечно, у самолета нет дороги… Но… — он ткнул рукояткой костыля в иллюминатор: — Видишь облака? А между ними ничего нет. Это и есть яма.

У стюардессы широко расширились глаза от нелепого объяснения старца, который, опираясь на привычные представления о природе, нашел для себя уяснимое без теоретических догм понятие воздушных ям. И не удержи Майрам девушку за руку, не моргни ей отчаянно, в салоне разгорелся бы спор двух представителей далеких друг от друга поколений. На стороне стюардессы были бы наука, теории и аксиомы. На стороне старца — незыблемые законы предков, твердивших: суди только о том, что сам видел, и не давай волю пустому воображению. Девушка поняла Майрама и отошла, пустив в старца напоследок скептическую улыбку…

Прилетели в Киев. Дзамболат отказался взглянуть на город и потребовал, чтобы они тотчас же отправились в обратный путь.

— И не думай, что я устал, — категорически заявил он Майраму. На арбе тяжелее ездить — трясет сильно, а я по не сколько суток в дороге проводил…

Когда Майрам возвратился к нему с билетами, Дзамболат, задав ему несколько вопросов, разгневанно погнал правнука опять к кассам.

— За столом дважды один тост не произносят, — кричал он на весь зал, вызывая всеобщий интерес к своей персоне и жалостливо-сочувственные улыбки к парню. — Зачем ты опять взял на «Ту-154»? Мы с Аланчиком уже знаем эту кобылу. Теперь хотим познать, что такое турбовинтовой самолет! Иди про си другую арбу!..

Пришлось искать обходный вариант возвращения — с залетом в Ростов-на-Дону, чтобы дать почувствовать старцу, что такое турбовинтовой самолет.

В полете Дзамболату стало жаль Майрама. Ткнув в его спину набалдашником костыля, он сказал правнуку:

— Знаю, недешево обошлась тебе наша прогулка. И на счетчике такси большая цифра, и билеты дорогие. Но никогда не жалей денег на дело, что тебя умнее делает. Сколько вместит глаз — столько не вместит живот. Но живот еще ни одного чело века мудрым не сделал. Бедным — да, а умным — никого. Так что, Майрам, заботься о глазах больше, чем о животе!..

Глава седьмая

Выкинуть из головы кино? Как это сделать? Майрам не мог отделаться от Мурата. И с каждым днем это становилось все труднее. Он точно врос в Майрама. Чуть останется наедине — и тот рядом. И беседует с ним, как с живым. И предстанет он то молодым, то старым, а то и времен своей наивысшей славы. Беседовал он с Майрамом не о себе, а о нем. Так уж у него получалось: как только хотел разобраться в своей судьбе, кто-то насильно заставлял Майрама размышлять о событиях из жизни Мурата. Хотя что у них общего? Фамилия — и все! Но он знаменитость, а Майрам? И все-таки парень тянулся к своему знатному родственнику, пытался, глядя на него, узнать побольше о себе. Смешно. Но что делать? Не уйти было от этого. И смотрел Мурат ему в душу своими пытливыми, строгими, искренними глазами. Майрам крутил баранку и в жару, и в дождь, любовался горами, небом, а мысли его были заняты тем, что он вспоминал эпизоды сценария. Это стало каким-то наваждением: представлять себе всюду Мурата, пытаться думать так, как мог думать он. Даже в речи у него появились словечки Мурата. А однажды вдруг выяснилось, что Майрам и в поступках своих стал походить на своего знатного родственника. Правда, это доставило ему массу неприятностей…

…Майрам не успел проскочить с ходу проспект, так как пришлось пропускать трамвай. Шумное волнующее море людей заполнило в вечерний час не только тротуары, ко и проезжую часть проспекта. Место это — проспект Мира — бывший Александровский проспект старого Владикавказа, замечательный своими двухэтажными особняками с нарезными колоннами и прекрасным парком. И два пятиэтажных здания Дома быта и Дома моды, выросших по его краям, и современное строение — Дом просвещения не испортили общего вида старинного проспекта, который каждый вечер привлекает огнями и шумными голосами тысячи юношей и девушек. Они приходят сюда, чтобы встретиться с любимой девушкой, увидеть знакомых, полюбоваться модой и самим показаться людям. Эта традиция, характерная вообще для всех южных городков, возникла издавна. С наступлением сумерек, а в выходные дни и днем, независимо от того, стоит зима или лето, вся молодежь спешит сюда. Остановить их могут лишь непрекращающийся дождь, — кстати, довольно частый гость здесь, и… трансляция хоккейного матча по телевидению. Вечерами проспект сплошь заполнен молодежью, и вид у нее такой, будто никто никуда не спешит. И бродит этот поток юношей и девушек из конца улицы в конец и обратно. Беспечно и зазывно поглядывают встречные парни и красавицы. Здесь молодой горожанин встретит всех своих друзей в возрасте от шестнадцати до двадцати пяти лет. Конечно, друзей холостых, ибо супружеские пары почему-то редко появляются на проспекте. Здесь завязываются знакомства и назначаются свидания. Сюда идут те, кому хочется отдохнуть, поговорить, посмеяться… А пожилые — помолчать, сидя на бульваре, что протянулся посреди улицы во всю ее длину.

В Орджоникидзе, когда парень желает встретиться, то спрашивает: «Ты во сколько будешь?» И не уточняет место свидания, ибо о(но само собой подразумевается. Если ты желаешь узнать последние новости из городской и даже международной жизни, если ты интересуешься современной модой, хочешь увидеть местных знаменитостей, — спеши на проспект. Тебе сообщат и счет во встрече футболистов ЦСКА и «Динамо» Тбилиси, и расскажут о проделках Рейгана и Тэтчер, и объявят с точностью до миллиметра, какой ширины брюки надо шить. А девушки продемонстрируют платья с замысловатыми декольте и воротничками, оборками и складками, в тонкостях которых разбираются лишь портные, а простым смертным остается только поражаться фантазии модниц. Здесь почти до десяти вечера тесно и шумно.

Впрочем, нетрудно объяснить возникновение этой традиции. На проспекте Мира театр, четыре кинотеатра, Дом офицеров, Парк культуры и отдыха, три ресторана, вносящих порой сумятицу, два кафе… Ясно, что путь желающих посетить и кинотеатры, и рестораны, и парк, и театр непременно лежит через проспект.

Его можно любить и не любить. А вот не заметить его нельзя. И не избежать его, как нельзя обойти молодость и сразу из детства ворваться в старость. И если после сорока вы с пренебрежением начинаете относиться к прогулкам по проспекту, особенно, если у вас подрос сын или дочь, которые пропадают здесь, то холостякам проспект по душе. Что касается Майрама, то он любит его.

Как-то один из его друзей приехал с флота в отпуск и в первый же вечер поспешил сюда. Он признался, что его охватило смятение при взгляде на вышагивающую по асфальту молодежь. Сколько незнакомых лиц! Ему тогда в голову не пришло, что за время его отсутствия подросло новое поколение парней и девушек.

Майрам отчетливо помнит тот вечер, но по другой причине. Он появился здесь с таким ощущением, будто что-то большое и значительное должно произойти с ним. Он не знал, что именно, но верил, что этот вечер не может пройти для него бесследно. Такое чувство бывает в канун праздника, который ждешь с нетерпением, и к которому долго готовишься. А когда он, наконец, наступает, ты с утра тщательно одеваешься и выходишь из дома в отличном настроении. Но проходит час, другой, третий, ты бродишь по улицам, заходишь в гости к родным и знакомым, выпиваешь рюмку-другую и все ждешь-ждешь чего-то главного. Тебе не сидится на одном месте, боишься прозевать это главное, кажется, где-то там, в другом месте происходит что-то незабываемое, интереснейшее, что касается тебя, что делается для тебя, — и ты вскакиваешь и бежишь на проспект, потом к другу. А это важное, большое, чему ты не можешь дать определение, все не приходит. Ты улыбаешься друзьям, знакомым и незнакомым людям, а смутное, беспокоящее ощущение не покидает тебя. Не унывай, еще впереди вечер, — успокаиваешь себя. Но и вечером за праздничным столом вроде ничего особенного не происходит. Бывало и провожаешь девушку, в темноте подъезда неловко целуешь ее, а потом возвращаешься домой, укладываешься в постель и тут с сожалением признаешься себе, что предчувствие обмануло тебя. Ты разочарован, ты обижен на судьбу, но тебе уже некогда обдумывать свое настоящее и будущее, тебе не проанализировать душевное состояние, потому что ты так устал и, прикоснувшись к подушке, тотчас засыпаешь.

Вот и в тот раз Майрам чувствовал, что неспроста его тянет на проспект. Он всматривался в людской поток и ждал, когда, наконец, откроется то, ради чего он пришел сюда. Смутное беспокойство охватило его. когда он заметил на себе взгляд. Настойчивый, напряженный, он заставил Майрама оглянуться. И он увидел трех подруг, одна из которых неотрывно смотрела на него, гипнотизировал я черными очами. Майрам смутно видел ее лицо, но почему-то был уверен, что глаза у нее черные. Она напнулась в сторону подруг и что-то им сказала. Те разом, точно по команде, посмотрели в его сторону и засмеялись тоже одновременно, дружно… «Вот оно!» — мелькнуло у Майрама. Ему захотелось тотчас же что-то предпринять, пойти за ними, присоединиться к ним, вместе с ними ходить по проспекту, смеяться, улыбаться встречным, шутить… И он пошел, и он нагнал их, и, встретившись с нею взглядом, широко и радостно улыбнулся. Но девушка, удивленно приподняв брови, гневно отвернулась, потянула своих подруг в сторону, недоуменно пожала плечами, как бы поражаясь его наглости. Майраму даже показалось, что он услышал ее гневный возглас: «Как вы смеете мне улыбаться? Вы, который не заслуживает одного моего взгляда?» Майрам внутренне похолодел, обругал себя последними словами за такую наивность… Тотчас же ему захотелось отыскать в. ее наружности какой-то дефект, который сразу бы уничтожил девушку в его глазах. Эх, если бы у нее был нос длиной с майрамовский! Но нет, он не мог не восхититься ею, воскликнув мысленно: «Хороша!», и оттого ему стало еще грустнее. И теперь еще часто вспоминается ему этот случай, и почему-то жаль того наивного, жаждущего прихода чего-то большого и светлого Майрама…

… — Привет, Майрам! Вкалываешь? — паренек со страшно знакомой физиономией сочувственно кивнул головой.

— Смена, — пожал плечами таксист.

Трамвай прошел. Пора ехать. Но «Крошка» не двинулась с места, потому что Майраму бросилась в глаза одна парочка. Он торопливо вышел из машины, хотя пассажир напомнил:

— Опаздываем в театр.

Майрам устремился к толпе, он пробивался сквозь нее, усиленно ловя знакомую прическу в море голов. Он не мог ошибиться. Девушка Сергея, которую он встретил в сельхозинституте. И не одна. Он должен узнать, кто с ней; это неправильно, что к девушке старается прицепиться кто-то, когда ее парень отбывает военную службу…

Наконец догнал. Рядом с ней мужчина: не молод, не стар, для нее же — стар. Будь он в самый раз, и тогда нельзя так…

Она стояла и смотрела на Майрама. Без тени смущения. Ждала, что скажет. А ее спутник сразу стал растерян, как вратарь, который пропустил мяч между ног и никак не может понять, как это произошло. И понять не может и прямо в глаза товарищам по команде нет мочи взглянуть. Он косился куда-то мимо Майрама и тоже ждал, когда ему скажут, что за тип вдруг вырос перед ними. Майраму было наплевать на то, что ее сопровождал солидный товарищ, имевший, судя по всему, в обществе вес куда больший, чем любой таксист. Незнакомцу надоело стоять и ждать, когда кому-то из двоих вздумается объяснить, почему его останавливают посреди людского потока и люди задевают его локтями и недовольно ворчат, что перегородили улицу… И он бросил вопросительный взгляд на свою спутницу, и она тотчас сделала движение, будто хотела обойти Майрама. Но Гагаев желал понять, почему она гуляет на виду у всех с этим дядькой.

— Пишет он, твой Сергей? — спросил он, сделав упор на словах «твой Сергей».

Спросил и с радостью отметил, что удар пришелся в девятку — в самый уголок ворот. Спутник ее занервничал и тут же обдал таксиста злым взглядом. Но Майрам упорно не замечал. Он ждал ответа. И она убедилась, что он не отступится, и, не глядя на хлыста, милостиво выдавила из себя:

— Пишет…

Спокойное слово, хорошее слово. Но оно далось трудно. Будь ее власть, Майрам бы сейчас исчез со скоростью, о которой таксистам и не мечтать. Но ее глаза не могут уничтожать, изгонять, я это его спасло… Значит, Сергей пишет ей, а она… не видно, чтоб ждала. Ишь, с какой неохотой выжала из себя «пишет».

«Почему меня так задело то, что она прогуливается с мужчиной? — с удивлением подумал Майрам. — Кто я ей — брат, жених? Месяц назад я только мельком отметил бы, что вот и девушка Сергея ничем не лучше других. Но сейчас я обижен! Горько обижен! Точно сам я был Сергеем»…

Уже позже он понял, что виноват Мурат! Майрам будто играл его роль. И лез на скандал, и он и не он. Говорил его голос, оскорбилась его совесть, — но толкал Мурат, возбуждали его нетерпение, его гнев.

— Ты его еще любишь? — спросил Майрам громко, так что прохожие оглянулись, окинули взором хлыста, а пристальнее — девушку. На этой стороне проспекта бродят все ужасно любопытные. И Майрам чувствовал, что среди прохожих, слышавших их диалог, большинство было на его стороне, и поэтому так зло, недоброжелательно поглядывали на нее. Вот только хлыст пока еще бродил в нейтралах. Ничего, сейчас и до него дойдет очередь… Майрам громко повторил:

— Любишь Сергея?

Она съежилась под взглядами прохожих. Она хотела вспылить, но чувствовала, что это будет не в ее пользу, и сдерживала себя, еще надеясь на благополучный финал. Нервничая, страдая, желая поскорее отделаться от таксиста, она попыталась превратить вопрос в шутку.

— Он это знает, — сказала она чересчур весело…

Но Майрам не давал ей опомниться, он нанес новый удар. Кивнув на хлыста, он спросил сурово:

— Знает и это?

И тут мужчина счел своим долгом вмешаться. Он сразу вырос в глазах Майрама. Нет, он не хлыст. Он не ретировался восвояси. Он сделал шаг к таксисту. Жаль, что по такому поводу столкнулись они. Извини, Майрам не знает, кто ты, но ты обидел хорошего парня. Незнакомца не испугало то, что свидетелей будет немало.

Ухажер шагнул к Майраму, но не успел и слова вымолвить, как тот встретил его грудь в грудь и выпалил ему в лицо:

— Увижу еще с ней — будешь иметь дело со мной, с другом Сергея. Понял?

И тут она попыталась втиснуться между ними. К чести ухажера, он отодвинул ее в сторону. «Молодец! — мысленно воскликнул Майрам. — Но не жди от меня пощады! Не пожалею ни твоего стройного носа, ни яркого галстука, ни репутации»…

— Ну и друзья у Сергея, — заявила она и свысока, тем значительным голосом, который бывает только у красавиц, добавила резко: — Конец! Ко-нец! Так и напишите своему флотскому Другу!

Есть капля, которая переполняет чашу, и тогда из нее выливается не одна капля, а гораздо больше. Есть камушек, который, срываясь с горы, тащит за собой сотни и тысячи других, и тогда вниз несется смертельная лавина, уничтожающая на своем пути все и вся. Ее слова явились той самой каплей и тем самым камушком…

Майрам не замахивался. Для замаха не было времени. Да и хлыст стоял очень уж близко к нему…

… Потом? Кто не знает, как все это бывает. Вокруг визг, крик, шум, толкотня и резкая трель, и Майрам еще не успел подумать, как быстро среагировала милиция, а уже увидел липко лавирующие между шляпами, головными платками, пышными шевелюрами; модными прическами две яркие фуражки…

На следующий день Майрам стоял перед столом Николая Николаевича, и голова его кружилась от бесконечного движения туда-сюда, начальник не в состоянии был сидеть в своем кресле и бегал из угла в угол, но нигде не мог найти успокоения я кричал ему в затылок:

— Теперь и это! Да сколько ж мне будет с тобой мороки? Раньше Думал, что с годами ты станешь дисциплинированнее. А теперь на что мне уповать? Не в школе же ты?! Ты работаешь, понимаешь? Работаешь! Взрослый человек! А как мальчишка набрасываешься на солидного человека! Ты хоть знаешь, кто он? Знаешь?

— Знаю, — старался попасть ему в тон Майрам.

— Так кто он? — Николаю Николаевичу не терпелось услышать, кого Майрам ударил. — Говори, кто?

— Бабник, — обрезал таксист начальство.

— Философ! — отмахнулся от его определения Николай Николаевич. — Философ! А ты с ним на кулачки! Нашел с кем! — и в который уж раз повторил резко: — Судить тебя будут.

Честно говоря, Майрам и сам не понимал, какого черта полез в драку. Ну, сказал бы Сергею, что никакого дела с ней не надо иметь. И все. Мурат подвел! Но разве можно об этом заикнуться Николаю Николаевичу? Он ведь его на смех поднимет…

И тут Майрама прорвало…

— А я и на суде все скажу. Сергей там на посту, на славном нашем флоте бережет покой страны… — он шпарил, будто читал газету. — Старается, чтоб чистое небо над нами было, чтоб не проливались слезы матерей и детей. А тут один из типов коптит небо!

— Погоди! Погоди! — пытался остановить его Николай Николаевич. — Все это мне известно…

— А известно ли зам, какую радиопередачу на флоте все как один слушают, и даже остряки перестают зубоскалить, когда она звучит из репродуктора? — горячился Майрам.

— Да при чем здесь радио? — взмолился начальник АТК. — Мы же не на кокференции радиослушателей. И мне нет абсолютно никакого дела до радио.

— Ага! Вам нет дела? А вот они каждый вечер уши навострят на репродукторы и ловят каждое слово диктора, когда он яро погоду на завтра говорит. Потому что им есть дело до этого! Они завтра будут на карауле, под открытым небом. Они месяцами в море. Им негде спрятаться от качки и соленых брызг. Погода бьет их в открытую. Это мы можем по домам рассоваться, телевизор посмотреть. А им служить!

Майрам еще долго кричал в таком духе, так что Николай Николаевич понял, что его голыми руками не возьмешь. В другие разы Майрам молчал, глотал. Любую мораль, а на сей раз — дудки! Потому что, хоть он сам и не служил на флоте, но знает, почем фунт лиха. И никогда не даст в обиду тех, кто служит.

— Стой! — закричал Николай Николаевич и встряхнул таксиста, насколько ему позволяли силы и габариты: — Стой! Не кричи! Это не твой кабинет! И не трасса! Молчи! Хватит!

В кабинете воцарилась тишина. Николай Николаевич прошел за стол и уселся в кресло. Устало уронил лицо на ладони и помолчал, отходя от азарта. Потом спокойно спросил:

— Драться-то зачем?

— Знали бы вы, как он ее любит, — тихо сказал Майрам и сам услышал в своем голосе дрожь правды и тоску.

Услышал это и Николай Николаевич. Он долго смотрел на Майрама и тоже проникновенно спросил:

— А ты никогда не слышал о Майраме — шофере нашей АТК, который тоже крутит чужую любовь?! Я это не по слухам знаю. Сам видел в его машине жену уважаемого человека. Или Майраму можно?

Ох и хитрюга начальство! Вот куда завернул. Неужто со стороны и у него выглядит все так, как у этого хлыста? Но это же неправда! Майрам никого не отбивает! Он не вор! Она сама этого хочет. И муж у нее совсем не такой, чтоб его уважали.

— У меня не так, — заверил Майрам решительно. Николай Николаевич хмуро посмотрел на него, прикинув, всерьез ли он считал, что у него не так, или валял дурака. Видимо, по лицу Майрама трудно было уловить, насколько он искренен, и Николай Николаевич глубоко вздохнул и с сожалением спросил, нет, не спросил, а стал утверждать:

— Когда ты серьезным станешь, Майрам? — не глядя на не-; го, махнул рукой, позволив покинуть этот знакомый Майраму до каждой трещины на стенках кабинет…

Майрам пошел к двери, но на пороге остановился. Он хотел, чтоб на сей раз эти стены убедились, что последнее слово за ним.

— Дядь Коль, — сказал он радостно, и это не потому, что ему хотелось быть веселым, ему действительно стало легче от мысли, посетившей его. — Дядь Коль, теперь к ней никто не подойдет — меня как-нибудь весь город знает! Побоятся! — и ему стало так весело, что он с удовольствием засмеялся.

Проходя мимо раскрытого окна своего начальства, Майрам услышал громкий голос Николая Николаевича, который кричал в телефонную трубку:

— Теперь я понял, почему твой философ бьет задний ход, просит прикрыть дело… Не в его пользу оно, не в его!..

Глава восьмая

… «Крошка» шла легко, плавно покачиваясь на рессорах. Шины несмело постанывали на поворотах. Душа радуется, когда ведомая тобой машина глотает километры по нежданно-негаданно оказавшейся свободной трассе, обычно загруженной до предела.

Если бы таксист знал, что его ожидает за поворотом!.. Рано или поздно, но наступит эта минута испытания, наступит непременно, ибо таксисты живут в объятиях случая и мчатся ему навстречу на больших скоростях. Они готовятся к этой минуте, они верят, что сумеют среагировать, вывернуть руль, нажать на тормоза… Но дорожные происшествия, как известно, обрушиваются на них внезапно, точно враг из засады, не оставляя на решение и ответные действия и доли секунды…

Убаюканный музыкой из приемника, Майрам расслабился. По обочине дороги навстречу шла длинноногая дивчина. Он высунулся из окошка, привычно посигналил, приветствуя ее, широко улыбнулся, махнул рукой и, поймав ее озадаченный взгляд, промчался мимо. Подъезжая к мосту, хотел сбавить скорость, но в зеркальце отчетливо увидел самосвал, вынырнувший с проселочной дороги и шедший на превышенной скорости впритык к «Крошке». Майрам не стал тормозить, и машина стремительно взлетела на мост, переброшенный через железнодорожное полотно.

«Крошка» уже перевалила подъем и пошла на спуск, когда ужас вмиг слил Майрама с мотором. Странно, но мгновенно оценив всю сложность ситуации, он как бы со стороны видел картину, которая произойдет с ним спустя доли секунды. Каждая деталь фиксировалась в его мозгу так, будто это случилось не с ним, а с кем-то очень близким и родным, за кого он отчаянно переживал, ибо боялся, что тот не сможет выкарабкаться. Выхода не было — был выбор: стать убийцей или погибнуть… В самом деле, что оставалось делать Майраму? Тормозить? Но следом за ним шел самосвал, между ними было метров шесть-семь, он непременно врежется в «Крошку», сомнет ее, искорежит, и они вместе: Майрам, «Крошка», самосвал и этот мальчуган лет пяти, что выскочил из-под перил моста — (Что он там делал, черт побери, в эту рань?!) — они все вместе бухнут с пятнадцатиметровой высоты на шпалы и станут месивом из железа и человеческих тел… Крутануть влево, чтобы обойти мальчугана? Но дорогу пересекала девочка, бегущая за малышом! И не сбить ее будет невозможно… Майрам потом так и не вспомнил, подумал ли он о том, что будет невиновен перед законом, если собьет малюсенькую фигурку, пересекавшую трассу в нарушение всех дорожных правил. Он лишь помнил, что все его существо, видя безвыходность положения, в котором он оказался, протестующе возопило, извергло из себя беспомощное и от этого еще более страшное: «Нет! Нет! Нет!»

Говорят, что самое быстрое в человеке — мысль! Майрам не успел пожалеть себя, он заранее хоронил себя, — а руки крутили баранку. «Крошка», сделав крутой вираж, чтоб не задеть мальчугана, который бежал прямо под машину, рванула на перила. Майрам видел, как она разбросала в стороны полосатые столбы и облегченно взмыла в воздух. Рельсы устремились ему навстречу с поразительной стремительностью, но Майрам успел подумать: хорошо, что нет поезда! Как будто это давало ему шанс на спасенье!

Не разобрался, в этот ли момент или мгновенье спустя кто-то внутри его в сердцах воскликнул: «Ага, попался! Так тебе и надо!», точно этих девчушку и мальчугана кто-то подбросил под его машину из-за грехов, совершенных Майрамом. Ему не дано было времени, чтобы возразить голосу, поспорить с ним, доказать ему, что нет у таксиста таких грехов, за которые лишают жизни…

Трудно поверить, но Майрам уловил момент, когда буфер машины врезался в рельс. Уловил, а толчка не почувствовал, потому что тело его к этому времени было уже беспомощно. Оно должно было дать сигнал чувствам о страшном толчке, потрясшем «Крошку» и обрушившемся на него… Но не дало. Не успело!..

Что было дальше? Перебежав мост, малыши, не успев испугаться, прижались невинными личиками к уцелевшим перилам и уставились на железнодорожное полотно. Когда бледный от ужаса шофер самосвала выполз из кабины и на дрожащих ногах добрался до перил, девочка растопыренными пальчиками показала ему на расплющенную «Крошку» и сообщила:

— Машина туда поехала…

— Упала, — уточнил малыш…

…«Крошки» не существовало. Была груда железа. Сплющившиеся, смятые ударом обшивка машины, корпус, крыша, днище, мотор мертвой хваткой были сжаты в безумном объятии. А внутри был таксист, беспамятный и безучастный. Толпе, сбежавшейся на железнодорожное полотно, не было известно, жив он или мертв. Но действовали так, будто таксист ждет их помощи и каждая потерянная секунда уменьшает его шансы на жизнь. И вокруг нервничали, охали, беспокоились, жалели, страдали, — и все ломали голову, как вытащить нещадно изломанного таксиста из железной западни.

Каждый вновь прибывший к месту происшествия жаждал поскорее узнать, что произошло, и водитель самосвала, уже оправившись от шокового состояния, в который раз рассказывал о самоотверженном поступке таксиста, будоража и без того взволнованную толпу.

— Надо вытащить героя, — заявила учительница, прибежавшая вместе со школьниками из здания, приютившегося напротив моста. — Необходимо его вызволить!..

Прибыла сварка. Рабочий деловито стал разрезать на куски груду железа. То один, то другой из толпы, не выдержав, подавал голос:

— Осторожнее, друг…

Сварщик в ответ зло поблескивал глазом. Ему пришлось немало покорпеть, чтоб вытащить из железного плена детину, вымахавшего в метр восемьдесят три сантиметра…

Потом пришло время «скорой» продемонстрировать свою прыть. Санитар упорно повторял в рацию:

— Приготовиться к операции. Велика потеря крови. Пострадавший в шоковом состоянии… Авария. Человек спас малышек, а сам, наверное, не выкарабкается…

Майрама доставили в больницу. Хирург проводил занятия со студентами, когда ему по рации сообщили, что надо готовиться оперировать героя… Героя… Так и сказали: «Героя, ценой, возможно, своей жизни спасшего малышей». Хирург мыл руки, а вокруг таксиста столпился медперсонал. На отсвечивающих белизной простынях четко вырисовывались загорелые ноги, могучий бюст и широкая шея героя. Огромными пятнами щедро расплывалась по простыне кровь…

Глаза хирурга — маленького, худенького старичка поблескивали из-за огромных очков… Вытянув руки в резиновых перчатках перед собой, он приблизился к операционному столу. С Майрама откинули простыню. И он бесстыдно представил всю свою наготу студенткам, чьи лица были спрятаны под марлевыми повязками так, что, приди в себя, Майрам бы все равно потом не узнал их при встрече на улице (хотя он и теперь, когда видит устремленный на себя насмешливый взгляд девушки, вздрагивает: она не из числа ли тех, кто видел его во всем блеске?)

— Приступим, — сказал хирург. — Надо бороться — и одной из вас может повезти, милые барышни! — Он обратился к высокой девушке: — Будешь ассистировать ты! Ты у нас будущий великий хирург. И не трусь, — шутливо добавил: — Помни: наградой служит Аполлон!

С легкой руки шофера самосвала, имя которого Майрам так и не узнал, и этого чудака-профессора, которому он. обязан жизнью, таксист стал в мгновенье ока самым популярным пациентом в больнице. И не только в больнице. Весь город заговорил о нем. Радио, газеты, даже телевидение поведали о его благородном поступке. Как будто у него был выбор. В самом деле, кто бы сбил ребенка?..

Слава Майрама только расходилась по городу, он еще лежал на операционном столе, а в коридоре больницы уже появились мать, Сослан и Тамуська. Их так и тянуло к операционной. Мать и Тамуська были в состоянии обморока. Сослан же был тверд и выдержан. То, что люди действовали, принимали меры к спасению брата, успокаивало его.

Николай Николаевич подошел к матери и сказал:

— Не волнуйтесь — оперирует сам Жутов. Он не таких воскрешал, — и показал на мужчину в свитере и джинсах: — Корреспондент. Героя узнает вся республика.

Корреспондент попросил у матери фотографию Майрама, и тут выяснилось, что у них нет приличных его фотографий, что Майрам их всегда кому-нибудь дарил… При этих словах Тамуська покраснела, вспомнив женщину в туфлях с огромными бляшками…

Из операционной Майрам попал в реанимацию, и лишь на третьи сутки его рискнули перевести в палату. В ней помимо таксиста было еще трое больных. Считалось, что все они уже на пороге выздоровления. А Майрам пребывал между тем и этим мирами. Лежал, весь перебинтованный. Нош и левая рука были привязаны к крюкам, свисавшим с потолка, и на них навешены тяжести.

Через час после того, как он был водворен в палату, скрипнула дверь. Больные оглянулись и увидели красивую девушку в накинутом халатике, которая приблизилась к кровати Майрама на цыпочках, склонилась и напряженно прислушалась к его тяжелому дыханию. Она присела к кровати и, не отпуская его руки из своих ладоней, замерла на добрый час. Больной, читавший книгу, бросил своим товарищам по палате многозначительный взгляд. Тот, что слушал радио в наушники, завистливо кивнул на девушку и в знак восхищения поднял большой палец…

Другой, подойди к нему такая девушка да возьми в свои ладони руку, поднялся бы из гроба, а Майрам никак не мог возвратиться на этот свет…

После обеда примчались, прервав съемки, киношники. Сообщение об аварии вызвало у всех один и тот же вопрос. Нет, никто не произнес его вслух. Но у каждого мелькнула мысль, а не кино ли стало причиной случившегося? И все почувствовали себя в ответе за Майрама. И бросили съемку и ворвались в больницу. Но к человеку, который без памяти и почти без надежды на выздоровление, не просто попасть. Савелий Сергеевич рванулся к главврачу. Но и тот отказал, хотя и оказался почитателем его фильмов. Конов, едва кто-нибудь в белом халате появлялся в коридоре, бросался к нему или к ней, совал в руки шоколадные плитки и умолял дать знать ему, кинорежиссеру, как только герой придет в сознание. Он даже оставил собственноручно составленную схему, как доставить весть до съемочной площадки. Майраму потом подарили этот листок с его дьявольским мелким почерком, где фигурировали номер телефона дежурного министерства внутренних дел, которому должны были позвонить из больницы, рация ГАИ, которая поможет дойти вести на пост, находящийся в пятнадцати километрах от места съемок, то есть у въезда в ущелье, сторожевая будка на стройке придорожного ресторана, откуда до киношников всего около двух километров. «А уж сторож сообщит нам — об этом я сам позабочусь!» — заверил режиссер.

Но Майрам пришел в себя только на четвертые сутки. Прорвалась, наконец, до него весть о красавице, дежурившей возле его кровати. Она не заметила, когда вздрогнули его веки, и он открыл глаза. Сперва была боль — страшная, нестерпимая… Потом сплошная пелена, которая мешала увидеть свет и чей-то взгляд. Напряженный, беспокойный, утомленный. Майрам никак не мог вспомнить, кому он принадлежал, но тревожил его. Он всматривался в ускользающую тень, он кричал ей: — Кто ты? Но голоса не было. Вопрос застрял в трут. От напряжения болели глаза. Но Майраму надо было поймать эту тень, увидеть, кому принадлежал взгляд, — и он широко открыл веки. Тень задрожала. Майрам застонал, она сжалилась над ним. Он увидел сидевшую у кровати девушку. Он с трудом рассмотрел ее лицо. А рассмотрев, не поварил. Возле него сидела Наташа! И в ее ладонях покоилась его рука! Нет, он не поразился и не потерял вновь сознание, хотя был близок к этому…

Услышав его стон, Наташа поспешно и радостно склонилась над ним. Майрам совсем близко увидел ее губы, глаза, шею… Она улыбнулась ему, будто извинялась перед ним. Он услышал, грустный голос:

— Шевелиться нельзя!

Из-за высокой спинки кровати радостно простонала мать:

— Прешел в себя, сынок!..

И тут же перед ним возникли Тамуська и Сослан. Майрам не смотрел на них, он видел только Наташу, он чувствовал только ее руки.

— Ничего, Майрам, ничего, — говорила она, вытирая пот с его лба. — Теперь все будет хорошо, — шептали ее губы, и Май рам, к своей радости, увидел у нее на глазах слезы…

Все! Он больше не был Майрамом. Он был человеком, у которого все получается так, как он задумал. Он закрыл глаза, чтобы никто не увидел, что и у него могут выступить слезы…

Вечером к нему нагрянули Савелий Сергеевич, Степан, Михаил Герасимович, Вадим… Они пробились в палату! Еще бы — кино! По схеме, составленной Коновым, весть о возвращении к жизни Майрама докарабкалась до киногруппы. Их приехало в больницу гораздо больше, но в палату прорвалось лишь четверо. Обложенные кульками с конфетами, виноградом, яблоками, коробками тортов, букетами цветов, они заполонили палату. Свалив свою поклажу на тумбочки, они, извиняясь и кивая головами больным, устремились к кровати Майрама и заговорили разом, весело и встревожено, перебивая друг друга, вцепившись взглядами в его лицо!..

Майраму стало тепло от их участливых слов и легких прикосновений к плечу и руке. Они говорили о том, что он напрасно их. бросил, что они присмотрели ему одну изумительную роль, точно специально написанную для него, ибо в ней его характер, его привычки, образ мышления, — и она ждет Майрама. И все в группе любят его и скучают по нему…

— Видел бы ты, как, узнав об аварии, плакала твоя законная невеста Таира, то есть — Люся Токоева, — твердил ему Савелий Сергеевич.

— С трудом успокоили, — кивнул головой Михаил Герасимович.

Вадим смущенно повел плечом, заискивающе произнес:

— Ты мне здорово помог. Я видел пленку с тобой. Ты, Май рам, дал мне ключ к решению образа Мурата. Спасибо тебе!

Он прикоснулся ладонью к его плечу, и хотя Майрам понимал, что в его словах много преувеличенного, но ему хотелось верить, что так оно и есть, что и его мученья на съемочной площадке не пропали даром… Майрам был совсем слаб. Их громкий, возбужденный шепот врывался в него оглушительным ревом, сознание то и дело пыталось удрать. Но он лежал тихий и впитывал в себя их голоса, их здоровье и бодрость. Он их почти простил.

В палату вбежала нянечка, упрашивая их уйти, твердила, что главный ее уволит, но они умоляли:

— Еще одну секундочку! Всего одну!

— Мы же его целую вечность не видели, — говорил Степан.

— Ради этой секундочки мы бросили съемку! — угрожающе поднял палец к потолку Михаил Герасимович.

И тут Наташа твердо и сердито попросила их покинуть палату, и они покорно вышли, кивая Майраму головами, махая руками… Савелий Сергеевич вновь показался в дверях, почтительно обмяв вставшую на его пути непреклонную Наташу, вместе с ней приблизился к Майраму. Оглянувшись назад и убедившись, что никто из киногруппы его не слышит, он склонился над ним, признался:

— Спать не мог, Майрам. Все размышлял над тем, не сиганул ли ты в пропасть из-за того, что роли лишили? Не верил, что ты мог с отчаяния, а отогнать сомнения не удавалось. И сейчас еще нет-нет, да и придет сомнение. Говори правду, Майрам. Не щади меня.

Майрам попытался улыбнуться. Милый, азартный, беспокойный и беспощадный Савелий Сергеевич! Да как это могло прийти тебе в голову? Неужели и в самом деле я похож на человека, который из-за выкрутасов судьбы может броситься в пропасть? Успокой свою совесть, товарищ режиссер. Не виноват ты в этом, не виноват!

Конов уловил ответ в его глазах, — и сразу засветился радостью, тихо засмеялся, склонился над Майрамом.

— Я верил тебе. И верю. Ты такой, как и он, Мурат. Еще не во всем. Но уже на пути к этому. Года через два начать бы съемки — не избежать бы тебе этой роли! И сделал бы ты ее как никто другой! Я это знаю… Выздоравливай, Май рам. Я еще приду!

Травмы оказались тяжелыми. Майрам на день по несколько раз терял сознание. Надежда была лишь на его могучий организм да на волю к жизни. Как-то придя в себя, он увидел Бабека Заурбековича. Ему было нелегко сидеть на стуле, то и дело клонило на сторону. Не потому ли сбоку прислонился к нему Петя? К кровати приблизился и Илья. Они обрадовались, что он открыл глаза, улыбались ему ласково и заботливо…

— Ни слова не произноси! — приказал Майраму Бабек Заурбекович. — Тебе нельзя говорить… Все свои силы направляй на одно — на желание выжить, выздороветь… Ты слышишь меня? Только об этом думай…

Майрам представил себе, как собирался навестить его Бабск Заурбекович, как одевали его, как Илья на руках снес отца к машине, как вносил по широким больничным лестницам наверх… И все эти мучения они перенесли ради того, чтобы Бабек Заурбекович повидал и подбодрил Майрама… Невольная слезинка выползла из-под век и побежала по щеке таксиста. Бабек Заурбекович увидел ее и стал успокаивать Майрама:

— Тебе нельзя волноваться. Все твои мысли должны быть только о том, чтоб поскорее встать на ноги. — Он глянул на внука: — Петя, положи сверток под подушку…

Петя вытащил из портфеля надвое свернутые листы бумаги, осторожно сунул их ему под подушку…

— Там самое мое сокровенное… — растроганно произнес Бабек Заурбекович. — Ты узнаешь, как я во второй раз родился…

— Ему нельзя читать, — сурово сказала Наташа.

— Это ему надо, это ему необходимо почитать! — настойчиво оборвал ее Бабек Заурбекович…

У Майрама в бессилии закрылись глаза…

…Раны Майрама заживали. Через полтора месяца сняли подвески. И теперь он выглядел далеко не так героически, как прежде, когда посетители сперва бросали взгляд на поражавшие их воображение крючки, на покрытые гипсом, вздернутые к потолку ноги, и глаза их становились почтительно заботливыми, ибо Майрам представал им в ореоле страдальца.

Наташа заглядывала к нему утром, ощупывала его ноги, грудь, бока…

— Не больно? — то и дело спрашивала она.

Куда там! Кто в такой ситуации в состоянии ощущать боль? Майрам молча улыбался ей. Он видел, что его соседи по палате в эти минуты переглядывались, весело подмаргивая друг другу. Но ему было все равно, ибо рядом была лучшая из лучших девушек, та, кто станет его женой. И не когда-нибудь, а как только он выпишется из больницы.

— И у меня рана, и на нее глянуть не мешает… — полушутя-полусерьезно заявил Наташе инженер.

— И вас посмотрит… — заявил любитель слушать радио и, чуть помедлив, добавил: — профессор…

Наташа аккуратно прикрыла ноги Майрама и облегченно сказала:

— Обошлось. Через месяц будешь на ногах!.. — и ушла…

— Выйдешь из больницы — она ждет у выхода, — глядя на Майрама, произнес инженер. — Для начала что ей предложишь?

— Цветы, — улыбнулся Майрам, рукой показав, какой большой букет цветов он ей преподнесет, и подмигнул: — Знаю сад.

— Дальше что? — заинтересовался инженер.

— В машину ее, — подумав, решил Майрам.

— В такси? — уточнил инженер.

Майрам утвердительно кивнул головой, не подозревая о подвохе.

— И — в горы! — мечтательно заявил он.

— С ходу! — усмехнулся, не скрывая иронии, инженер.

— Там хорошо, — сказал Майрам и присмотрелся к инженеру: что-то в его голосе вызвало у него подозрение. — Трава, тень, родник. И горы… Как люди… разные…

— Богат ты опытом, — кисло улыбнулся инженер и убежденно заверил: — Да тут осечка выйдет.

Он умолк, поглядывая ожидаючи на Майрама. И другие ждали, что ответит Майрам. Он задумался над словами инженера. Задумались, видимо, и его соседи, потому что любитель радио вдруг засомневался:

— Не оттуда заходишь… Такие, как Наташа, обхождения требуют.

Забыв о Майраме, соседи увлеченно стали вспоминать, кто каким путем добирался до сердца своей избранницы…

Майрам отвернулся к стене, насколько ему позволили гипсовые культяпки, и думал о новых проблемах, так неожиданно вставших перед ним как раз в тот момент, когда ему казалось, что все, наконец, уладилось, и жизнь засверкала ему улыбкой Наташи. Неужто все это может исчезнуть? Так и будут наши пути сталкиваться, но идти врозь? Нет, я постараюсь быть таким, каким она хочет видеть меня! Я стану таскать галстуки, в них буду приходить на работу. Я буду всем говорить «пожалуйста!». «Пожалуйста, садитесь!» «Пожалуйста, уплатите мне столько-то и ни копейки больше»… «Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста!!!». Только бы не оттолкнуть, не вызвать неудовольствие моей Наташи. Я буду говорить так, как тот лысый тип в клетчатом пиджаке, ходить, как он, причесываться, как он… Боже мой, но у него же нет чуба! Неужто ей такие нравятся? Езжай, Наташа, это даже к лучшему, что тебя направляют на целину. У меня появится время перестроиться, навести лоск на себя, вот только бы мне поскорее выбраться отсюда! Уж я начну набираться ума-разума!

— Коли чувствуешь, что она по всем статьям выше тебя, — услышал Майрам голос «читателя», — играй в молчальника… Пока не наберешься. Иногда помогает…

— Ты слышишь, Аполлон? — обратился к Майраму инженер — Придется тебе всю жизнь в молчальника играть…

Они засмеялись, а Майрам лежал, притворившись спящим, иначе ему пришлось бы кое-что им высказать, а он уже мысленно дал слово Наташе, что ни один тип не сможет вывести его из себя… Он пытался разобраться в себе, ему хотелось понять, почему у него в жизни все не так, как хочется ему. Вот и соседи но палате подтрунивают над ним. Почему им кажется, что Наташа не по нему? Почему он и сам страшится? Майрам, кажется, уловил, о чем ему настойчиво говорил тот пассажир, что смахивал на профессора. Надо жить, думая о будущем. Жить, зная, кто ты и какую роль играешь в обществе…

Меняли постель. На пол гулко упал бумажный сверток.

— Выбросить? — спросила нянечка.

Майрам вспомнил Бабека Заурбековича, его слова о том, что эти страницы надо непременно почитать, и осторожно развернул смятые листы бумаги…

* * *

…Прав был Сидчук, когда говорил, что самое трудное ждет живых после войны. Ощущение тоски и непоправимой беды охватило Зарему, когда июньским утром сорок пятого года она открыла дверь своей квартиры, и это чувство было такой силы, какой она не испытывала в самые трудные годы войны. Опустив вещмешок на пол, она прошла по коридору, распахнула дверь в прихожую, и не будь рядом Марии, она. наверняка бы опустилась у порога. Но нарочито бодрый голос Марии заставил ее выпрямиться:

— Вот мы и возвратились!

Зарема стянула с головы пилотку и привычным жестом — и как только он сохранился у нее спустя столько лет? — протянула руку к вешалке, чтобы повесить головной убор. Протянула, и… рука ее повисла в воздухе. Взгляд Заремы замер на вещах, что в терпеливом ожидании приютились на вешалке. Пальто и плащ Василия. Зарема вспомнила, как они покупали этот плащ. Спортивная куртка Тамурика. Будто вчера Гринин и сын сняли их с себя и повесили на крючки. Фуражка Василия. Он ее носил с той кожанкой, в которой Зарема впервые увидела его. Фуражка смотрела на Зарему, поблескивая тусклым козырьком, и вид у нее был такой тоскливый… Ох, вещи, вещи, как вы долговечны, когда к вам не притрагивается хозяин! Зачем вам это надо? Почему вы не исчезаете, когда хозяина вашего поражает смерть?!.

Зарема пошатнулась, поспешно прошла в гостиную и уселась на диван. На столе лежала книга на английском языке. Та самая книга, автором которой являлся мистер Тонрад… Зарема потянулась к ней. Но книга выскользнула из рук, гулко ударилась о пол…

Мария испуганно оглянулась, перестав вытаскивать вещи, пытливо посмотрела в лицо Зареме, которая, зажав уши руками, пыталась отогнать от себя голоса, а они не слушались, они штормом врывались: «Будет мне сыном…», «Я тебя в обиду не дам…» Она тряхнула головой, вскочила с дивана, решительно, убегая от голосов, подошла к окну, впуская яркий свет, раздвинула шторы, и сердце ее опять вздрогнуло: на подоконнике лежала буденовка. Зарема не сумела пересилить себя, схватила ее, обеими руками прижала ее к груди и услышала мальчишеский голос: «Ура! Даешь Перекоп! Пацаны, за мной!» Зарема застонала и проскользнула тенью к вешалке… Потом она долго сидела на диване, и перед ней на столе лежали буденовка и фуражка, и взгляд у нее был долгим, неотрывным, наполненным тоской и безысходностью. Укоризненно покачав головой, Мария отобрала вещи и унесла в соседнюю комнату…

Они обедали, когда скрипнула дверь и на пороге показалась Нина. Они молча смотрели друг на друга, пока Зарема порывисто не поднялась и не протянула ей навстречу руки. Нина сорвалась с места, обняла Зарему, беззвучно заплакала…

Мария и Нина уснули, а Зарема в отчаянии бродила по комнатам и тихо постанывала. Потом она вскрывала накопившиеся за годы войны письма, усилием воли заставляла себя вчитываться в строки, тяжело вдумываясь в смысл, но и это не помогло ей забыться и отвлечься от нахлынувших воспоминаний и переживаний. Она долго смотрела на спящую Нину и подумала, что, конечно, не может быть и речи, чтоб поддержать ее намерение ни за что не выходить замуж. Ей всего двадцать шесть лет, но потребуется время, чтобы боль по Тамурику ослабла, и рано или поздно ей надо устраивать жизнь, и это случится, это должно случиться, необходимо, чтобы это случилось. Так должно быть. Для нее же, для матери, боль утраты с годами не только не уменьшится, а, наоборот, будет усиливаться. И с этим ничего не поделаешь.

Зарема заставила себя вскрыть еще один конверт, попыталась вникнуть в иностранные слова, каждое из которых было ей знакомо, но смысл предложения ускальзывал от нее. Стоит ли терять время на пожелтевшие письма? Не мелко ли то, чем она занимается? Но что ГЛАВНОЕ? Где оно?.. Зарема невидящим взглядом уставилась в пространство перед собой…

* * *

…Кто знает, чем закончился бы спор, нежданно-негаданно разразившийся на глазах у всех мужчин аула, если бы вдруг Иналык не махнул рукой в сторону дороги, вьющейся из долины в гору:

— Смотрите, почтенные, человек к нам в аул завернул.

Горцы обрадовано вскинули головы, с преувеличенной заинтересованностью уставились вдаль, хотя какое это событие по нынешним меркам — кто-то приближается к Хохкау? Но в том-то и дело, что этот пришелец, кто бы он ни был, послан самой судьбой, ибо его появление может замять скандал. Хамат приложил ладонь с негнущимися узловатыми пальцами к бровям, пытаясь увидеть мелькавшую на фоне горных гряд фигуру путника.

— Солдат, — объявил Татаркак Кайтазов.

— Нет, женщина! — эхом отозвался Мурат, самим топом показывая, что он не считает стычку с Татарканом завершенной.

— Форму вижу, — не желал сдаваться Кайтазов.

— Погодите спорить, — примиренчески попросил Иналык. — Как к обрыву выйдет, — увидим кто…

Мурат шумно втянул в себя дым из трубки; глаза сквозь тусклые стекла очков в нелепой железной оправе обвели нетерпеливым взглядом аульчан. Послевоенный нихас являл собой причудливое зрелище: седобородые старики в черкесках сидели вперемежку с офицерами и солдатами, чьи погоны и кокарды фуражек были надраены так, что поблескивали под лучами горного солнца. Молоденькие офицеры и совсем еще юные, безусые солдаты приходили в кителях, при орденах и медалях, чтоб аульчане видели их в полной боевой форме. Приходили, не стесняясь ни костылей, ни незаживших ран. Многие из них правдами и неправдами улизнули из госпиталей, справедливо полагая, что дома и воздух — лекарство. Каждому хотелось повидаться с земляками, потолковать о годах, прожитых в огне войны, разузнать о друзьях и знакомых. Разговор метался от военной темы со всеми вытекающими отсюда страстями до сообщений о предполагаемых свадьбах и о болезни, что свалила в постель джигита, которого следует непременно проведать. Старики, естественно, отмалчивались, пока речь шла о фронтовых буднях и разных невероятных случаях, которыми так полна боевая действительность; запоминали подробности, чтоб в следующий раз могли уличить повторяющего свой рассказ. А известно, что с течением времени подвиг непременно обрастает деталями, более живописными и яркими, и это происходит независимо от воли рассказчика, без его злого умысла, и самое странное, что и самому фронтовику новая деталь не кажется выдумкой, более того, он уверен, что ничуть не приукрасил повествование, и искренне возмущается, когда старики изобличают его, обвиняя в излишней фантазии.

Наслушавшись фронтовых рассказов, седобородые тут же брали реванш, переведя разговор на дореволюционные темы. Теперь воинам приходилось слушать да слушать, а старики развязывали языки и в который раз подробно вспоминали давние события, и тоже не без приукрашивания, но уличить их никто не смел, ибо уважение к старшим у горцев беспредельно, и найдись охотник позубоскалить, он тут же получил бы взбучку, и даже сверстники не посочувствовали бы ему: то, чего нельзя простить мужчине во цвете лет, старикам не следует даже ставить в упрек…

Хамат с привычной степенностью девяностопятилетнего старца вел беседу, обращаясь то к одному, то к другому горцу. Ему почтительно внимали. Круг горцев был пошире обычного: вот уже целую неделю в ауле гостил Мурат, все такой же скупой на слова, пыхтящий трубкой, раненая, не сгибающаяся в локте рука выгнута набок, ладонь покоится на рукоятке кинжала; прибыл из долины и Татаркан Кайтазов, город ничуть не изменил его; люди не слышали от него ни громкого слова, ни раздражения… И тем неожиданнее было, что именно между молчунами Муратом и Татарканом возник спор. А началось все с того, что, воспользовавшись паузой в разговоре, Татаркан счел, что наступил, наконец, тот момент, когда он может приступить к делу, ради которого приехал в Хохкау и спозаранку поспешил на нихас.

— Мурат, я в городе искал тебя, а, узнав, что ты на побывке в родном селе, — прибыл следом за тобой, — вымолвил Татаркан. — Собрался я на пенсию. Годы подошли — чего ждать? — Он выудил из глубокого кармана галифе залежалые бумажки и показал их Мурату. — Ты в этих делах силен — как-никак нарком был. И начальство к твоему голосу прислушивается. Посмотри справки да скажи, к кому от твоего имени обратиться, чтоб не обидели меня размером пенсии.

Аульчане с интересом ждали, что скажет Мурат. Загадочен и непонятен он был им. Они никак не могли привыкнуть к его манере держать себя. Нет, он не чурался их, охотно появлялся на нихасе. Свадьба ли, похороны — даже из города отзывался. Но вел себя отчужденно, не встревал в разговоры, не шел на откровенность. Мурат вызывал у земляков и восторг, и недоумение, почему он всегда так суров и молчалив. Сидит, съежившись, попыхивая старенькой трубкой, набросив на спину видавшую виды бурку, изредка сквозь кругляши-очки бросая на рассказчика пронзительный взгляд, точно требуя, чтоб он говорил только правду. Никогда заранее нельзя было предугадать, как он себя поведет. И в тот момент, когда Татаркан протянул ему справки, Мурат излишне резко встрепенулся, порывисто отвел его руку от себя, суровым, ничего доброго не предвещавшим голосом охладил его пыл:

— Когда нарком был, я тоже не на бумаги — в глаза людям смотрел и спрашивал, за что пенсию давать. Понял? За что? И тебе, Татаркан, скажу напрямик: не заслужил ты пенсию! Не заслужил!..

Не ожидавший такого поворота дела Татаркан ошарашено заморгал глазами, оглянулся, ища сочувствия, на горцев; не получив поддержки, вконец оторопел, онемел. Пауза отозвалась в ушах горцев звенящей тишиной. Изумленные горячностью Мурата, от которого, бывало, и слова вырвать невозможно, они слушали перепалку со все возрастающей озабоченностью.

— Сидящий в тени не поймет того, кто на солнцепеке, — наконец, вздохнул Татаркан.

— Тебя — не пойму! — решительно заявил Мурат. — Никогда!

И в этот момент Иналык махнул рукой вдаль:

— Смотрите, почтенные, человек к нам в аул завернул.

И горцы ухватились за тот факт и терпеливо ждали, когда незнакомец приблизится.

— Еще в чей-то дом радость идет, — промолвил Иналык.

— Многие ждут, на чудо надеются, — сказал Хамат.

— А возвращается мало, — горько произнес Иналык. — Вот и от Тузара нет весточки. Пропал без вести — как это можно?

Незнакомец на время исчез с поля их зрения, обходя скалу и хадзар Гагаевых, и вдруг как-то сразу оказался на гребне дороги, уже прямиком бегущей к аулу.

— Военный! — обрадовался Татаркан.

— Женщина! — эхом отозвался Мурат.

— Оба правы! — поразился Иналык.

— Кто бы это мог быть? — удивился Хамат. — И каким ветром ее сюда занесло?

— Наверно, до развилки на попутной добралась, а оттуда пешком, — невпопад ответил Татаркан.

Горцы умолкли, дожидаясь, когда незнакомка приблизится к ним. Женщина еще издали заметила, что мужчины на нихасе следят за нею. Ее охватило волнение. Поравнявшись с нихасом, она остановилась:

— Добрый день вам, старшие!

— И тебе желаем того же! — сказал Хамат и горделиво поглядел на горцев, обрадовавшись, что военная женщина оказалась осетинкой. — Милости просим в наш аул.

— Спасибо, Хамат, — поблагодарила она и, собравшись идти дальше, тряхнула вещмешком, поправляя его на спине.

Солнце било в глаза старцам, им никак не удавалось разглядеть черты ее лица, и они молча переглянулись, пожав плечами в знак того, что не узнают женщину-офицера.

— Вопрос есть к тебе, уважаемая гостья, — остановил ее Хамат.

— Только не расспрашивай меня, почтенный, — попросила она с горечью. — Я ваше сердце не порадую. Горе несу с собой, тяжкое горе…

— Да это же дочь Дахцыко! — воскликнул Дзамболат. — Та, что в ученые вышла!

— Похищенная! — ахнули горцы.

— Ты — Зарема, — всмотревшись в ее лицо, убедился Хамат.

— Тень моя, Хамат, тень, — опустила голову Зарема.

Хамат поспешно поднялся. Следом вскочили остальные. Сделав шаг к гостье, они остановились, вытянув руки по швам, молча уставились взглядом в землю, выражая по обычаю соболезнование.

— Знаем: большое горе постигло тебя, — сказал печально Хамат. — Тотырбек поведал нам о гибели твоих мужа и сына.

Мир праху их.

— Пойду я, Хамат, — тихо произнесла Зарема. — Мать хочу поскорее повидать.

— Она прошла на край аула, в дом нашего Заурбека, — Иналык оглянулся. — Эй, кто помоложе! Сбегайте, предупредите Дунетхан.

— Спасибо, Иналык, — поблагодарила Зарема и пошла… Старики молча смотрели ей вслед.

— Это она правильно сделала, что в Осетию возвратилась, — промолвил Мурат. — На родине и раны быстрее залатают.

— Такая рана вечно кровоточит, — задумчиво сказал Дзамболат.

— Зарубцуется, — высказал надежду Иналык.

— Но не заживет, — покачал головой Хамат.

У камня, что по-прежнему красовался на берегу речки, Зарема остановилась; жадно окинула взглядом окрестность, точно обняла ее. Здравствуй, камень! Здравствуй, аул! Соскучилась я по вас. Всю войну мечтала об этой минуте. Но не такой я видела нашу встречу, аул, не такой… Рядом со мной должны были стоять Тамурик и Василий. Просил меня муж об этом. Обещала. Да все времени не было. Не сдержала слово! Прости меня, аул! Теперь им больше не видеть тебя… Она с новой силой впитывала в себя боль утраты, ужас потери… И слезы у нее на глазах, и голос дрожит, и руки лихорадит, и плачет она, и жадно втягивает в себя крепкий воздух гор. Прошлое возникает перед нею так отчетливо, что она узнает и деревцо, и камень, что были «свидетеля м» отчаянной скачки, разделившей ее жизнь на две неравные части: на детскую беззаботность и смех и на зыбкую стезю счастья и плач. Вот здесь и произошло то превращение юного существа, ждущего от будущего радостей, в человека, понявшего, что жизнь — не только приобретения, но и жестокие утраты. Здесь, за этой высокой вершиной, путь к которой лежит по серпантину дороги, что то скрывается за горой, то вновь выплывает на ее поверхность, но уже десятком метров выше выплывает, чтоб опять скрыться и вновь появиться очередным витком выше, — вон там, за скалой притаилась пещера, которая и стала свидетельницей ее короткого и зыбкого счастья и тяжелых невзгод, ее отчаяния и возмужания… Как давно то было и как недавно! Для большинства аульчан это далекое прошлое, ИСТОРИЯ, ибо все, что случилось до рождения их, кажется им таким древним, что следы впору искать в архивах и учебниках. А для нее, Заремы, застывшей на краю обрыва, — это страница жизни, все еще переживаемая, все еще кровоточащая. И пусть молодежь не изумляется ее слезам и женской слабости. Доживут до ее лет, еще неизвестно, сумеет ли кто сдержать слезы при встрече со своим детством…

В таком состоянии Тотырбек и застал ее. Опираясь на костыль, он так спешил, что спотыкался на каждом шагу. Он впервые видел ее в кителе, в защитного цвета юбке, в тяжелых сапогах; пилотку она сорвала с седой головы и мяла в нервных руках.

— Приехала?! — выдохнул он. Они замерли. Два пожилых человека. Две исстрадавшиеся Души. Она хрупкая, худенькая. Он жилистый, сутуловатый. Тотырбеку показалось, что в ее глазах сверкнула молния, но тут же потухла, гнев уступил покорности, и Зарема печально произнесла:

— Здравствуй, Тотырбек.

— Здравствуй, Зарема, — в тон ей вымолвил он.

Время остановилось. В мире для них ничего сейчас не существовало. Только они, их годы, их прошлое, их боль… Тотырбек внутренне содрогнулся, увидев, что натворила война и время с его милым и любимым по-прежнему человеком. Жестоко ругнув себя за эти недостойные мысли, он отбросил костыль и вытянул вдоль туловища руки:

— Я вместе с тобой скорблю по Тамурику. Ты знаешь: я его считал за сына.

— Молчи! — закричала Зарема и заморгала, отгоняя слезы; поняв, что обидела его, мягко сказала: — Молчи, Тотырбек, не говори о нем. Я больше не могу. У меня самой в голове мысли только о нем. Я не выдержу!!! — она тряхнула седыми волосами, отгоняя от себя страшные воспоминания. — Прошу тебя, Тотырбек, расскажи о чем-нибудь другом. О себе. Как воевал? Где был ранен?

— Долго рассказывать, где воевал, — у него на душе стала муторно, но он пересилил себя. — Как все, так и я. Себя не щадил. Дрался, как учил Кирилл: и штыком и прикладом…

— Так и остался одиноким, — сказала она, глядя, как ему показалось, на него с жалостью.

— Люди думают, что один, — он положил тяжелую ладонь себе на грудь. — А у меня здесь еще один человек живет. Уже почти сорок лет, — и после паузы признался: — Представить себе не можешь, Зарема, как рад тебя видеть…

— Не надо, Тотырбек, не надо об этом, — попросила она и поспешно, боясь, что не выдержит, прошептала: — Грустно мне, что сделала тебя несчастным. Прости…

Он благодарно вздохнул, притронулся рукой к ее кисти:

— Ты не сделала меня несчастным, Зарема.

Они были светлы и честны в своих помыслах, они как бы подводили итог жизни. И были полны желания смягчить тягостные воспоминания, пощадить чувства друг друга. Знал бы он, какой силы удар внезапно обрушился на эту хрупкую женщину, которая потеряла сына, поразился бы, как велик ее дух, если она не исходила криком отчаяния… О чем думала она, закрыв глаза? О поездке ли, что обернулась к ней неожиданной стороной? Почему ей казалось, что два события: гибель Тамурика и эта странная встреча в отеле, — одно целое? Почему они в ее воображении слились? Мысль упорно ворочала час за часом ее пребывания по ту сторону Атлантики и беспрестанно сверлила мозг, убеждая, что события, случившиеся с ней, — звенья одной цепи и их нельзя рассматривать каждый в отдельности… Сердце ее лихорадило.

— Не много ли ошибок в жизни совершил ты, Тотырбек? — спросила она с горечью. — Не пора ли покаяться?

Тотырбек вздрогнул. Почему она так испытующе смотрит на него? Отчего сдерживает в голосе жестокие ноты, будто боится, что собеседник испугается, замкнется в себе? Неужто что-то узнала? Но как? От кого? Чушь! Смерть сына и мужа виной тому, что все в ней кричит о тоске и страдании? Страшно подумать: узнай она частицу того, что известно Тотырбеку, — ей не хватит воздуха, хоть вливай его огромными насосами. И слава богу, что он, Тотырбек, тверд, и ей, чтоб выведать упрятанную им в юности тайну, нужно вырвать из его груди сердце.

Столько лет он казнил себя, не находя ответа, почему пошел на поводу у неблагодарного и эгоистичного друга, почему чувство ложного товарищества все время стояло между ним и Заремой и мешало ему открыть ей глаза? Он, Тотырбек, виноват в том, что она всю жизнь молилась на идола! Он, который так любил ее, виноват в том, что она несчастна. Это он уверил себя, что не имеет права говорить! И молчал. Месяцы, годы, десятилетия… Но сейчас дрогнул. Потому что неожиданно прочел в ее глазах — знает! Знает? Если это не так, если не знает, — тогда отчего она, ранее никогда не протянувшая ему руку, вдруг взяла в ладони его лицо, внимательно глянула в глаза…

— Были, были ошибки, — тяжело признался Тотырбек, — и стоили мне… Если бы только мне!.. — Он растопырил указательный и средний палец: — Две! Первая, когда позволил Таймуразу опередить себя… — он умолк.

— А вторая? — спросила она, с трепетом ожидая признания.

— ЕЕ не узнаешь! — закричал он. — Я унесу ее с собой в могилу! Унесу, чтоб никто, никто!..

Ну, что ж, Тотырбек, будь тверд в своем молчании. Раньше тебе следовало заговорить, еще тогда, когда Таймураз уговорил тебя помочь обмануть меня, убедить в его гибели. Твое признание освободило бы меня от многих мук, заставило бы увидеть все в истинном свете. Но теперь поздно. То, что ты, Тотырбек, хочешь унести в могилу, ужасно. Она представила себе, сколько лет Тотырбек корит себя, и вздохнула:

— Сам ты, Тотырбек, избрал свою судьбу.

Тотырбек уловил горечь в ее словах, внутренне сжавшись, встрепенулся:

— Ты хочешь спросить о чем-то?

Он охотно взвалил бы ее заботы на свои плечи, доказывал это десятки раз. Зарема еще в те далекие годы жизни в пещере почувствовала, что он это делал не только потому, что являлся другом ее погибшего мужа-похитителя. Но сейчас засомневалась, не было ли то заглаживанием вины перед ней. Но глаза его не лгали. Любит! До сих пор! Любит и топчет свою же любовь ложью?! Заботливый ты, Тотырбек, заботливый. Но что ты натворил? Скрывая правду, ты щадил меня? А обернулось все и против меня, и против тебя? Все у нас могло быть иначе, открой ты мне глаза на человека, который был недостоин любви. Вот и сейчас ты мучаешься, потому что тайна жжет тебе грудь. Для меня уже это не тайна, но я не стану тебе наносить новую рану. Не желаю тебе это испытать — встречу с неблагодарным другом, взвалившим на тебя тяжелый груз лжи, которую ты мечтал унести с собой в могилу. И Зарема сказала:

— Я хотела увидеть в твоих глазах, сердишься ли ты на меня.

— Моя душа всегда светлела, когда я о тебе думал, — сказал он. — Здесь ты или нет, а все равно во мне живешь, Зарема, всегда с тобой совет держу.

Это было опять признание в любви, но она решила не принимать его, сказав уклончиво:

— У кого в груди сейчас нет памяти о погибших? Все их в душе берегут. Все отдали бы, чтоб только были живы.

Он неуверенно пожал плечами:

— Не знаю, не знаю, всегда ли хорошо, если жив остался. Сам не могу понять, радость приближается или горе, обрадуется мать вести о сыне или нет…

— Если жив — значит радость, — убежденно заявила Зарема.

— Вон спешит к тебе Таира. Сказать бы ей о сыне, да язык не поворачивается.

— Погиб Бабек? — вздрогнула Зарема.

— Жив сын Таиры, да двух рук лишился! — через силу сказал он.

На тропинке показались запыхавшиеся Таира и Дунетхан. Они бежали к Зареме, плача и взмахивая в горести руками. Не отступи в сторону Тотырбек, они смяли бы его.

— Где моя Зарема? Где моя несчастная?! — задыхаясь слезами, кричала Дунетхан. — О-о, почему ты одна?! Почему рядом с тобой нет моего внука?!

Наплакавшись, они оторвались друг от дружки, и Тотырбек шагнул К1ним:

— Таира, тебе надлежит к кувду готовиться, — чересчур бодро заявил он и неуверенно добавил: — Твой сын к аулу приближается.

— Мой Бабек?! Нашелся! — Таира ладонями обеих рук шум но шлепнула о бедра. — Бабек мой едет! Вы все слышали?! Жи вой!!! Мой Бабек! Но где он? Я хочу его видеть! Я хачу его обнять!

Совсем теряя уверенность в себе, Тотырбек отвел глаза в сторону, нехотя произнес:

— Послушай, Таира… Он не такой… Не такой, каким ты его знала…

Таира смотрела на него и ничего не понимала.

— Загадками говоришь, Тотырбек, — упрекнула его Дунетхан. — Как помять твои слова?

— Он был ранен, — выдавил из себя Тотырбек.

— Ранен?! — ахнула Таира.

— Будь стойкой, Таира, — беспомощно взглянул на нее Тотырбек и, боясь лишиться мужества, поспешно добавил: — У Бабека нет… рук.

— Нет рук? — Таира непонимающе глянула на Зарему, мол, что за глупости позволяет себе председатель. — Как без рук? Что ты говоришь, Тотырбек? — и вдруг пошатнулась, чудовищность этого сообщения дошла до ее сознания. — Мой сын — без рук?! Бедный мой Бабек… Живой, но безрукий! Калека! Как же он теперь? — Она заплакала, потом вдруг заторопилась: — Я побегу к нему! Мне надо видеть его! Где же он, безрукий? — она бросилась на грудь к Дунетхан, и они в один голос запричитали.

И тогда Зарема не выдержала, громко закричала:

— Тотырбек, а глаза его смотрят?

— Смотрят, — вяло ответил он.

— Голова цела?

— Цела.

— Голос есть?

— Есть.

— Таира, перестань! — Зарема яростно встряхнула подругу детства. — Ты будешь видеть его, слышать дыхание его, ты будешь обнимать его! Не каждой матери это дано.

— Но я никогда не увижу его рук. Никогда! — плакала Таира.

— Таира! Не плачь! Не смей! Ты не должна встретить его плачем. Слышишь? Он — герой! Он — победитель! Не стыдиться своих ран, а гордиться ими должен он!

— Не буду плакать, не буду, — продолжала рыдать Таира.

— Ты мать его, Таира. Сумей взять себя в руки! Если бй ты знала, как трудно было врачам вселить в Бабека желание жить.

Он боится этой встречи с матерью не меньше, чем ты, жалость отравит ему жизнь! Таира, сегодня ты даешь своему сыну жизнь во второй раз. Пересиль боль. Радуйся возвращению сына!

— Я радуюсь, — плакала Таира. — Честное слово, радуюсь.

— Не в себе она, — всхлипнула Дунетхан. — Не успокоить ее. Вот и ты, Заремушка, еще ни разу не улыбнулась. Ты плачешь по Тамурику. Плачешь! Не слезами, — душой! Вижу, не обманешь мать. Такое сделала с нами война!..

— Торя и страдания мы хлебнули сполна, но ты, мать, неправа, говоря, что война сломила нас, — возразила Зарема. — Нет!

— Идут! — шепнул Тотырбек.

Со стороны дороги послышался гул голосов. И тут дерзкая мысль мелькнула у Заремы. Она приподняла голову Таиры, вперила свой взгляд в ее глаза, шутливо — сквозь слезы! — спросила:

— Ты ли это, Таира?

— Я это, я, твоя подруга детства. Несчастные мы с тобой!

— Не верю, что это ты. Таира поверяла гармони и горе свое, и радость. Где твоя гармонь?

— Сейчас будет! — сорвался с места Тотырбек и побежал к аулу.

Когда запыхавшийся он вернулся с гармонью, Зарема осторожно взяла ее у него из рук и подала подруге:

— Докажи, что ты Таира…

— Не до музыки мне, — с горечью отмахнулась Таира.

— И сын не признает тебя, если не встретишь его гармонью, — уловив замысел Заремы, Тотырбек поспешил на помощь.

— Бери, подружка, — Зарема «насильно вручила Таире гармонь. — Доверься ей! Ну же!

Пальцы Таиры через силу вывели несколько тактов. Звуки поразили слух фальшью. Таира опустила гармонь, закричала в отчаянии:

— Не получается!..

— Должно получиться! — потребовала Зарема. — Должно! Ну, нашу горскую! Смелее! А я стамцую!

— Станцуешь?! — застонала Дунетхан. — У тебя же погиб сын!

— А я не хочу, чтоб погиб еще и Таирин Бабек! — зло сверкнула глазами Зарема и гневно приказала подруге: — Играй же!..

Наконец, гармонь вздохнула, ожила в руках Таиры. Понеслись огненные звуки танца, закружились меж вершин гор, полетели навстречу двигавшимся по дороге горцам.

— Выходи, Тотырбек! — потребовала Зарема.

— С этой палкой? — покачал головой он.

— Что ж, придется без партнера, — выпрямилась Зарема… Сердитый на Татарина за бестактную просьбу и на себя за то, что не сдержался, Мурат возвращался с нихаса домой. Услышав звуки гармони, он свернул к камню и увидел Зарему, бодро семенившую ногами, даже пытавшуюся джигитом вскочить на носки по всем правилам осетинского танца. Он ахнул: не сошла ли с ума от горя? Тотырбек развеял его недоумение:

— Не для себя танцует — для Бабека, возвращающегося калекой.

Вот оно что! Мурат почувствовал, как веко его предательски задрожало, глаза увлажнились. Много десятков лет не случалось с ним такого… Заметив Мурата, Дунетхан испуганно прижала ладонь к губам:

— Зарема, прекрати! Стыд какой!..

— Нет, Зарема, не останавливайся! — к вящему удивлению Тотырбека закричал срывающимся от волнения голосом Мурат. — Иду к тебе!

— Когда камень катится — и он крылат, — встал на его пути Тотырбек. — Куда тебе, Мурат, с твоим сердцем?

— Когда гора валится, — не подставляй грудь, — задавит тебя, — оттолкнул его с пути Мурат и протянул ему палку: — На, тебе еще одну, председатель, — он степенно сделал несколько шагов в воображаемый круг и неожиданно пошел водить ногами, выкидывая коленца.

На музыку потянулись люди. Неторопливо спустились с нихаса старики во главе с Хаматом, с удивлением поглядывали на несчастную Зарему, потерявшую от горя голову. Да и с Муратом такого еще никогда не бывало!

— Ой, устала, — поглядывая на приближавшуюся по дороге толпу, простонала Зарема. — Годы, Мурат, годы…

— При мне о годах говоришь?! Камень пока катится — мхом не обрастает. Человек, пока ему жить хочется, — не стареет. Я не старый — почтенный! Потому что жить хочу! И чем больше живу, — тем больше хочу. Потому что вижу: жизнь своей светлой стороной к людям оборачивается, лучи ее греют и мои почтенные кости! — он закричал бодро: — Люди, смотрите: старый неграмотный Мурат танцует с ученой! Эй, Таира, поддай жару!..

— Красота неба открывается, когда расступаются тучи, а душа человека — в танце, — сказал задумчиво Хамат.

Толпа горцев свернула с дороги к камню. Зарема высмотрела в ней молодого, растерянного, тоскливо поглядывавшего вокруг паренька, у которого оба рукава гимнастерки были заправлены в брюки… Бедный Бабек, — невольно сжалось сердце… — Но пора, пора!..

— Люди, смотрите, герой прибыл! — закричала Зарема. — Победитель! Наш Бабек!

— Бабек! Внук! — обрадовался Иналык и вдруг растерянно оглянулся на стариков: — Что с ним?

— Ой, горе! Ой, несчастный Бабек… — простонал Хамат. — Лучше б я умер вчера, чем видеть такое…

— Ты играй, Таира, играй! Не уступишь ли ты, Мурат, место храбрецу? — широко улыбаясь, будто не замечая увечья Бабека, не слыша стона, пробежавшего по толпе аульчан, Зарема, подплыв в танце к инвалиду, весело и задорно посмотрела ему в лицо. — Проверить хочу тебя, Бабек, не забыл ли ты вдали от Осетии своих родных танцев? Покажи свою удаль!

— Но я… — Бабек пытался скрыться за спины горцев.

— Нет, не ускользнешь от меня, — бесцеремонно ухватила его за шею Зарема. — Это Тотырбеку не станцевать — он в ногу ранен. А ты, Бабек, обязан подарить мне танец.

— Эй, Бабек, как себя ведешь? — чересчур рассерженно закричал Мурат. — Женщина приглашает! Вперед, солдат! Да не подкачай, не то отведаешь моей сучковатой палки, — показал он костыль.

— Догоняй, победитель! — понеслась по кругу Зарема.

Кто-то подтолкнул Бабека в спину, и он, не веря самому себе, пошел вслед за Заремой, ноги сами собой уловили такт танца. И ожил солдат, слабая улыбка сменила растерянность…

— Молодец, джигит! — восторженно закричал Тотырбек.

— Он у нас всегда был хорошим танцором, — непослушными губами пробормотал побледневший при виде увечья сына Заурбек.

Таира играла, не смея поднять головы. Иналык горестно ухватился рукой за седую бороду. Это было тягостное зрелище — танцующий безрукий парень… Но с каждым мгновением, с каждым новым шагом Бабека на смену жалости приходила радость от силы духа человеческого, что не позволяет ни в какой беде забыть о том, что сама жизнь — уже победа!

— Таира! Посмотри на своего сына-молодца. Он здесь! Он танцует!

Гармонь неестественно взвизгнула. Таира бросилась к сыну, глядя прямо в глаза ему, чтоб не видеть пустые рукава, обняла:

— Сын! Вернулся!..

— А я… А я… — растроганно пробормотал Бабек и вдруг закричал: — Мама! Я обещал тебе возвратиться! Я сдержал слово, — мама! А все остальное — ничего, правда?! — он стоял, позабыв в этот миг о своем непоправимом несчастье…

Расталкивая людей, пробирались к Бабеку Хамат, Иналык, несчастный Заурбек…

Мурат, заподозрив неладное, подошел к застывшей в стороне Зареме, обнял ее за плечо:

— Держись, держись, Зарема!

— Боялась, что разрыдаюсь, такой он горемычный, — призналась она.

— Люди! — закричал Мурат и притянул к груди ученую: — Обнять хочу нашу Зарему. При всем народе. Чтоб никто ничего плохого не подумал.

Подтрунивая над самим собой, Мурат пытался под шуткой скрыть охватившую его взволнованность и торжественность. Но людей не обмануть. На зеленом сукне ее кителя его почерневшие, широкие, узловатые руки шевелились в нервной дрожи. Предательская слеза побежала, спотыкаясь о борозды, выискивая на щеке кратчайший путь к седой бороде, а найдя его, затерялась в жесткой щетине. Взволнованность его передалась и толпе. Мурат, не отпуская плеча Заремы, трогательно произнес:

— В жизни я видел много сильных людей. И себя слабым не считаю. Но перед силой твоей и мужеством склоняю голову, женщина. И горжусь тобой, солнышко мое Зарема!

— О какой силе говоришь? — растроганно пробормотала Зарема.

— Все знают, о какой силе я вспомнил. Не о той, что идет на себя и быстро иссякает. Кто для себя живет, от людей бежит, — тот из памяти людской вон! А твоя дорога, Заремушка, не от людей, а к людям. И это дает тебе крылья. Прав я, земляки?

Под дружным хором голосов, обрушившихся на нее, Зарема стояла съежившись, бессильно уронив руки, невольно шепча:

— Не успокаивай меня, Мурат, обманываться больше не желаю. Мужа — нет, сына — нет, никого нет… Совсем одна осталась, совсем. С какой стороны ни посмотри на меня. Забыть бы…

— Забыть? — возмутился вдруг Хамат. — Надо ли забывать то, что было в жизни? Забывший прошлое становится своей собственной тенью. А что может быть горше? Людям кажется, что главное в жизни — это то, что происходит с ними сегодня. А на самом желе человек живет будущим, но силен он ПРОШЛЫМ! И плохим и хорошим, всем, что случилось в жизни. Без прошлого он беден, как бедны те, что только о сегодняшнем пекутся Обмануть прошлое нельзя. От него не убежать, как и от своей тени. И с собой в могилу не унести ничего из этого мира. Оставить частицу себя людям — в этом счастье человека!

— Хорошие слова, Хамат! — растрогано сказал Мурат.

— Ив старой оболочке есть свежие мысли, — улыбнулся старец — Сегодня я буду делиться ими щедро. Не ученый я, но скажу: мужество делает человека человеком. Жизнью бросаться — удел отчаянных, дорожить жизнью — вот цель мужественных и сильных, тех, что знают: смерть нас возьмет, а жизнь будет продолжаться. Все, что случилось с тобой, Зарема, я помню, и долг желаю тебе отдать. Люди! Я слово хочу сказать. О Зареме. Жаль, что не на нихасе.

— Говори, — нетерпеливо закричали горцы. — Считай, что на нихасе мы. От имени всех нас говори!

— Пусть обижаются хранители старины, а я внукам и правнукам, и детям их детей рассказывать стану, что, когда невмоготу бывало, черпал силу у тебя, похищенная. Вот вам слово почтенного Хамата! Я говорю тебе, Заремушка, нет, не одна ты. Была одна, а теперь не одна. Сама пошла новой дорогой и за собой многих повела. А что тебе казалось, что одна ты, — так идущий впереди других не видит, не каждому дано с шашкой впереди быть. Ты шла первой, а за тобой ого сколько потянулось! О других не говорю — о себе скажу. И у нас в семье есть ученый. Кандидат наук. Не знаешь моего Цоцко? Узнаешь. Как услышит о твоем приезде, примчится в аул, — он поискал по толпе: — Эй, Эльмурза, где ты?

— Здесь я.

— Говори, какие на свете профессии имеются.

— Врач.

— Есть у Кетоевых, — гордо махнул рукой Хамат.

— Инженер.

— Есть! — растопырив пальцы, он показал: — Трое!

— Геолог.

— Есть! — обрадовался Хамат. — Есть и учитель, и бухгалтер. Есть все в моей фамилии. Даже один этот, что все время врет. Гадателя погоды. У него в горах приборы расставлены, шары в небо бросает — все узнать хочет, что завтра будет: снег или дождь, солнце или тучи… А я дома сижу, прибор у меня один — старенький: колено. Образованный внук ошибается, а я точно знаю, что завтра будет!

— И я знаю, — подтвердил Иналык. — По боли в пояснице.

— Все знаем, что завтра будет! — твердо заявил Хамат. — Не обманул нас Кирилл.

— Кирилл… — тепло произнесла Зарема и спросила: — Голубой камень на его памятник откуда доставили?

— Заметила, — обрадовался Хамат. — Спустили камень с той вершины, что над твоей пещерой высится. На руках несли, как положено. Все ущелье приняло участие. И знаешь — у нас в ауле уже пять Кириллов. Столько же, сколько и Муратов. И еще будут!

— И я своих внуков назову: одного Кириллом, а другого — Муратом, — пообещал Заурбек и покраснел.

— Откуда знаешь, что внуки будут? — ехидно спросил Касполат.

Этот вопрос заставил умолкнуть людей, ибо он напомнил, как это же много лет назад спросили Зарему… Прервал неловкое молчание Мурат:

— И Зарем много стало. В честь тебя, дочь Дахцыко!..

Зарема посмотрела на обступивших ее горцев. Тепло их души передалось и ей. Спасибо вам. Обликом вы все те же: и барашковую шапку не снимаете с головы даже в летнюю жару, и черкеску предпочитаете другой одежде, лишнего слова из уст ваших не вырвать, по-прежнему зорок ваш суровый взгляд — любую оплошность замечает… И все же, как вы изменились! В женщине, которую раньше и за человека не считали, увидели силу. Я ведь помню каждое слово, произнесенное вами о женщинах в день свадьбы Ирбека. Ваши голоса отчетливо доносились до моей комнаты. Вы вели спор о силе, которую увязывали только с мужчиной. Вот и тот чужестранец в смешной пестрой одежде, увидев, что женщинам за столом не нашлось места, был потрясен дикостью горцев. Послушал бы он вас сейчас! Узнал бы вас? Вряд ли. Может быть, по огромному турьему рогу, который с того времени все еще верно служит аулу и непременно вручается почетным бокалом гостям, кочуя из одного хадзара Хохкау в другой. Так и вижу, как чужестранец вновь вцепился бы длинными худыми пальцами в наполненный аракой или пивом рог и, старательно подражая горцам, осторожно поворачивает его вдоль оси, чтоб не вылилось ни капли, опорожняет его маленькими глотками. Так и вижу нелепо оттопыренный коротышку-мизинец… Коротышка-мизинец?.. Боже мой, я ведь его совсем недавно опять видела… Да-да, совсем недавно… Тот самый, также смешно торчащий… Когда и где это было?.. В лимузине мистера Тонрада!.. Тонкие длинные пальцы, вцепившиеся в руль! Это же были те самые, что держали рог тридцать пять лет назад! Сомнений нет…

Возможно ли? Возможно, ведь мистер Тонрад говорил, что побывал и в России, причем, в таких местах, которые мне и не снились. Как я раньше не догадалась? Чужестранцем, что посетил Хохкау, был мистер Тонрад. И рост высокий, и манеры схожие… Ей показалось, что она даже голос его узнала… Так это были вы, мистер Тонрад… Вы… Вам стоило бы еще раз приехать сюда. Сейчас… Окажись вы здесь, поверили бы, что видите тот самый Хохкау, который когда-то посетили? В вашей памяти наверняка сохранился жалкий вид хадзаров. Вы и сейчас будете любоваться теми же горными вершинами, что когда-то поразили вас суровой красотой. Но, слушая горцев, поверили бы вы» что это те самые, что потчевали вас крепкими напитками, отдающим запахом костра шашлыком и дикими рассуждениями о том, что женщине нет места в обществе мужчин?

Мистер Тонрад, вы выдали себя, когда, кощунственно обвинив незнакомого вам водителя грузовика в жадности, в желании сэкономить несколько долларов на оплате частной дороги, вы вдруг подумали: а может, у него и в самом деле нет денег, и голос ваш дрогнул. Поняла я, что душа у вас светлая, вы желаете добра людям и всю жизнь делаете попытку за попыткой осчастливить всех. Сперва вы видели свое призвание в том, чтобы быть защитником у обвиняемых, но убедились, что юриспруденция так же фальшива, как и тот мир, в котором вы живете. В путешествия по странам и континентам вас позвало не любопытство, а желание отыскать райское место, где душе покойно. Ваши глаза, мистер Тонрад, мечтали увидеть счастливых, радующихся жизни и земным благам людей, а повсюду натыкались на горе и страдания. И тогда вы решили, что счастье людям может дать только наука. Став же ученым, быстро убедились, что и новые открытия и достижения науки используются не для облегчения жизни землян, а для их большего закабаления, для создания еще более мощных средств уничтожения. Вам, мистер Тонрад, не откажешь в пытливости и одержимости, вы достигли вершин в науке. Вы углубились и в историю и убедились, что многие светлые умы человечества пытались, подобно вам, найти верный компас к установлению на земле законов справедливости, — справедливости для всех, в стремлении дать людям необходимые им блага. Их как и вас не принимали, их объявляли чудаками, а то и просто сошедшими с ума. Й все они терпели неудачу. И этот печальный опыт привел вас к страшному выводу об извечной грешности людей, о непреодолимой их тяге к неразумному, приобретательству и насилию.

Вами, мистер Тонрад, овладела мечта с помощью науки сразу осчастливить всех живущих на земле. Допустим, вам удастся найти такое вещество, которое способно повлиять на миллионы людей, независимо от их желания. Они перестанут роптать, протестовать. Приняв ваши условия, обретут покой. Но как будет выглядеть это счастье? Человек будет все также голоден и нищ, его дети будут страдать от недоедания, а их мозгом, напичканным найденным вами веществом, овладеет блаженство. Это же иллюзия, а не счастье. А счастье и иллюзия — несовместимые понятия. Мне трудно согласиться с вами, что каждый человек создает свой собственный мир, который не что иное, как иллюзия. Уверены ли вы, что те, кому принадлежат ваши лаборатория и институт, овладев рецептом чудодейственного вещества, не воспользуются адским оружием для того, чтобы кучка людей, владеющих властью, стала еще богаче и с большей эффективностью держала в повиновении миллиарды обездоленных? И люди сами не уловят того момента, когда они перестанут быть людьми. Волю и самостоятельность они потеряют одновременно. Раз — и миллиарды землян исчезнут. Еще миг — и родилось безвольное, немыслящее стадо человекообразных.

Каждый их шаг будет подчинен не им самим, а тому, кто приобрел над ними невидимую власть.

Катастрофа миллионов! Катастрофа человечества!..

Мистер Тонрад, мои земляки говорят: счастье и несчастье в одну бурку прячутся. Помните об этом, помните, чтоб добро не стало злом. Из прошлого человечества вы взяли на вооружение только факты, звучащие чудовищным обвинением миру и людям. Опираясь на печальный опыт истории, вы видите будущее еще более мрачным, зловещим. Беда в том, что прошлое прослеживается отчетливо, а будущее — в туманной дымке, каждый видит в нем то, что хочет. Негодуя вместе с вами, мистер Тонрад, по поводу страшного прошлого, я тем не менее верю, что завтра будет иначе. И путь к этому тоже вижу отчетливо. Это путь, проделанный бесхитростным, но пронизанным чувством справедливости Муратом Гагаевым, который душой понял, что дорога к личному счастью лежит через счастье всех. Путь этот в. борьбе. В той борьбе, которую вот уже многие тысячелетия ведут люди, и что потрясла и мой высокогорный аул Хохкау, завершившийся кровавой схваткой…

Я всматриваюсь в судьбы своих земляков и размышляю. Почему люди стали так внимательны друг к другу? Почему в меня, похищенную и оскорбленную, с трогательной заботливостью пытаются вселить бодрость и мужество те самые горцы, что когда-то проклинали?. Почему они не ищут пилюль, чтобы выветрилось из памяти тягостное. Нет, мы не желаем ничего забывать: ни радости, ни горести, ни победы, ни поражения, — все должно помниться. И память не лишает силы. Наоборот, заставляет ценить то, чего мы достигли. Память не только не тяготит над нами, но и помогает смело смотреть в будущее. И войну, что принесла нам неисчислимые страдания и боль, мы будем помнить: и крупные неудачи в первые дни войны и победу. Все, все прожитое страной и народом — НАШЕ! Кровное! Боль — наша, ошибки — наши, радости — наши, победа — наша! Все будем помнить, ибо память — это хранительница заповедей тех, кто не дожил до победы, пал ради нее…

Мистер Тонрад, вы защищали Таймураза на «процессе века» из сострадания. А дали ли вы ему счастье? Здесь, на земле, что его родила, он мог быть хлеборобом, шофером, токарем, военачальником, может быть, ученым или кем-то еще… Он мог жить лучше или хуже других, но в одном я убеждена: унижаться бы ему не пришлось…

Спасибо, земляки, вы всегда казались мне мудрыми по-своему, по-древнему. Думала, что мудрость ваша не для нашего просвещенного века. А слова ваши стали верным рецептом и мне. Вы гордитесь не только моим настоящим, но и моим прошлым. Справедливы слова о том, что я не имею права ничего из того, что досталось на мою долю, перечеркивать. Боль по сыну и мужу будет жечь мне грудь до самой смерти. От этого не избавиться. Но я жива и, значит, обязана делать все, что в моих силах. Падать духом мне нельзя — это будет предательством по отношению к Василию и Тамурику. Я должна, должна пересилить себя, как пересилила себя Таира, и углубиться в работу, отдавая людям все, на что способна…

Подошел Мурат, повернув ее за плечи лицом к себе, участливо спросил:

— Хочешь одной побыть здесь? У этого валуна, что многое видел?

Она вздохнула, провела ладонью сперва по одному глазу, потом по другому, смахивая слезинки, выпрямилась, тихо призналась:

— Мне сейчас одной никак нельзя… Никак!..

Глава девятая

…Майрам брел по улице. Ковылял. Ему нестерпимо захотелось навестить гараж… Он точно рассчитал время — оказался в парке во время пересмены. Все бросили свои дела, окружили героя. Илья крепко обнял его. Волкодав похлопал по плечу. Николай Николаевич вышел из конторы и пожал ему руку, а потом подвел к доске приказов, и в который уж раз Майрам прочитал вырезку из газеты и полюбовался своим еще забинтованным, но уже улыбающимся лицом. Столпившиеся вокруг таксисты молча ждали, пока герой пробежит глазами бодрые строчки приказа о благодарности Майраму, и наслаждались его растерянностью. Майрам не знал, что ему следует сказать и сделать, поэтому лишь повернулся к таксистам и улыбнулся. Николай Николаевич по-своему рассудил его гримасу.

— Ничего, ничего, не переживай, — похлопал он по плечу Майрама. — Пока еще больно, но скоро все заживет, и ты опять будешь в седле… Кстати, мы порешили, что «Крошка» свой век отжила. Выделяем тебе новенькую «ГАЗ-24»! Цвет можешь выбрать сам…

Волкодав всплеснул руками, завистливо толкнул его в плечо:

— Повезло, — и тут же спохватился: — Но какой ценой! Из-за шмакодявок чуть концы не отдал! — и показал кулаки кому-то в небе, закричал, ища сочувствия у толпившихся вокруг таксистов: — Вот она, жизнь шоферская! Хочешь — не хочешь, а сигай в пропасть! Я бы всех пешеходов…

Но никто из таксистов не узнал, что бы он сделал со всеми пешеходами, потому что в этот момент Волкодав увидел грузовую машину, въезжавшую в ворота, а в ее кузове новенькие покрышки… Конечно же, Волкодаву стало не до пешеходов. Он бросился в контору выбивать для своей машины обувку…

Майрам собрался домой, когда вновь появился Волкодав. Он встал на пути героя, закричал:

— Ты куда? Не-ет, так мы тебя не отпустим. Ты уже ходишь! Ты уже на своих двоих! Это надо отметить! Кто с нами, ребята?..

…Гостиница носила громкое название «Кавказ». И ресторан при ней тоже именовался «Кавказом». И музыка из него разносилась вокруг кавказская. И манила к себе. Они остановились не на площадке перед гостиницей. Лихо завернув, «Волга» замерла на боковой улице, в тени деревьев — там не так бросались в глаза гаишников шахматные квадратики, которыми окантована машина. Хлопнули четыре дверцы автомобиля. Четыре фигуры пересекли улицу и направились к входу в ресторан. Оркестр неистово играл осетинский вальс. Редкие пары посетителей шаркали подошвами меж столиками.

Здесь их все знали, и таксисты не теряли времени даром. Столик, за которым они примостились, через пять минут был заставлен тарелками и бутылками. Другие посетители только еще заказывали, а Волкодав, Илья, Володя и Майрам уже поднимали бокалы. Самый старший среди них Волкодав. У него крепкая хватка не только на работе. Он не мешкая стал деловито орудовать вилкой, зажав ее в кулаке. Но за столом главенствовал не он — Илья, их постоянный тамада. И остроумный. Постучав ножом по тонконогому фужеру, на нежный звон которого оглянулись сидевшие за соседними столиками компании, Илья поднял бокал и громко, на весь зал провозгласил тост:

— За здоровье Майрама, которого пытались совратить в актеры, но который не променял такси на славу киношную!

И пошло… Тост за тостом…

— …А теперь, после того, как мы выпили за покровителя путников Уастырджи, поднимем тост за правое колесо новой майрамовской «Крошки». Пусть оно никогда не подведет тебя, Майрам!

— Зачем только за правое? — звонко встрянул в тост Володя. — Давай за все четыре!..

— Куда спешишь? — снисходительно обратился к новичку Волкодав и пояснил: — Колеса спускают поодиночке. И пить надо отдельно за каждое колесо каждой машины каждого из нас, — обвел он пальцем, точно ковбой кольтом, всех сидящих за столом и подмигнул: — Время есть, — и вдруг рассердился: — Тамаду прерывать — штраф получать!..

Охотно подняли бокалы, охотно опорожнили, охотно закусили… Слов не было, они давно уже десятки раз сказаны… Майраму было скучно. За столами застыли одни и те же лица завсегдатаев ресторана. Волкодав вспомнил недавнее собрание, с болью и недоумением стал вопрошать:

— За что Николай Николаевич так меня, а? При всех какие-то намеки делает! Передовик я? Передовик! План всегда перевыполняю. В другом тресте меня бы на руках таскали. А он? За что? А кто налево не заглядывает? Кто? Покажите мне такого святошу!

— Чего это ты вдруг? — удивился Илья. — И стол будто неплох, и неприятных людей нет рядышком. Зачем горести вспоминать?

Волкодав помолчал, но спустя минуту наклонился к ним, тихо и заманчиво зашептал:

— Не умеем мы друг за дружку постоять. А могли бы жить… О-го-го! Вот, скажем, стоим мы вчетвером в Минводах, в аэропорту. Выходят «короли», к машинам направляются, возьмите нас туды или туды. А мы им — плати столько: за туды и оттуды. А иначе — никуды!

— Не полагается, — нерешительно покачал головой Володя. Волкодав взорвался мгновенно:

— А ты молчи, салага! В жизни многое не полагается. Вот и сидеть в ресторане, а на утро за руль — тоже не полагается. А ты сидишь и потягиваешь водочку, потому как хочется тебе жить, а не прозябать. Мне вот рассказывали: Ъ Симферополе таксисты заодно. Выйдешь из самолетика — вроде все по правилам. И диспетчер есть, и очередь в кассу соблюдается, и машины выстроились в рядик… А хочешь ехать в Ялту или куда там еще — не уедешь. Можешь все сутки в очереди к диспетчеру простоять. Машины отходят, но все не туда, куда тебе надо. Пока сам не договоришься с таксистом, не видать тебе машины. А поговорить с ним можно, и тут он тебе таксу устанавливает, потому как вроде не ты ему, а он тебе услугу оказывает, так как ты вне очереди стремишься взять машину. Ну, а за услугу платить надо…

Майрам покосился на Волкодава. Старая песня, не раз из уст Волкодава слыханная… Скучно… Волкодав, Волкодав, и сколько тебе в жизни надо…

Майрам часто задумывался, почему Волкодав ему не нравится. Водитель он классный, хотя и относится к машине небрежно, положиться на него можно и в серьезных делах. Попросишь, бывало, о чем-нибудь — расшибется в лепешку, но сделает. Правда, потом слишком подробно будет рассказывать о том, какие трудности пришлось преодолеть и сколько людей пыталось помешать ему, и только де его настойчивость, а главное — умение склонить удачу на свою сторону принесли победу. Пройдут месяцы, и он при случае вновь напомнит, как удалось исполнить твою просьбу. Но болтовня его невредная, ведет он свой рассказ не для того, чтобы набить себе цену или напомнить, какое добро сделал для тебя. Просто к слову приходится. Да что тут спорить — житейская хватка у него есть. И знакомств достаточно. К тому же и наглостью бог его щедро одарил. Волкодав и сам этого не скрывает, часто повторяя: «мы не маменькины сынки — стесняться не станем». Ставя перед собой задачу, он из кожи вон, а достигнет цели. Не за это ли его прозвали Волкодавом?

При расчете с пассажиром глазом не моргнет, недодаст рублишко-второй. Одного взгляда на клиента ему хватает, чтобы определить, станет ли тот шуметь по поводу неверно рассчитанной сдачи. Во время езды Волкодав старается втереться в душу пассажиру, подметив, что после доброго разговора с поддакиваниями и смехом «королю» вроде и неудобно присматриваться к тому, что возвращает ему водитель с десятирублевки. Ну, а если пассажир оказывается принципиальным, Волкодав обижается, да так естественно, что порой кажется, что клиент в самом деле оскорбил его самые чистые намерения. Волкодав бросает клиенту в. лицо его десятку и отказывается вообще брать с него плату. То ли он считает, что все богачи и расстаться с полтинником им не позволяет лишь скаредность, то ли поставил себе за правило не задумываться, сколько часов нужно человеку простоять у станка или просидеть над пишущей машинкой, чтобы заработать червонец, который Волкодав небрежно сует в карман. В ответ на упреки он обычно бросает: «Бедный в такси не садится, ноги несут его к трамвайчику».

Нет, нет, да Волкодав демонстрирует и свою щедрость. Как-то раз он пригласил к себе домой Майрама, Илью, Виктора, еще двоих-троих таксистов. «Да никакого события нет: ни дня рождения, ни поминок, — ничего такого, — объяснил он. — Просто хочу познакомить вас со своими братьями».

Майрам подъехал с опозданием минут на двадцать: он не терпел препирательств гостей при рассаживании за стол, когда каждый уступает положенное ему по возрасту место другому, готовый скромно потесниться, перебраться в хвост стола, где молодежь. Долгие пререкания портили настроение Майраму, ибо он чувствовал в них фальшь.

Железные, добротно сваренные ворота, ведущие в просторный двор полутораэтажного особняка Волкодава, были настежь распахнуты, и Майрам увидел под фруктовыми деревьями длинный ряд столов, еще не заставленных бутылками и едой. Гости стояли поодаль. Майрам решил не спешить. Сидя в машине, он поглядывал, как женщины носили из кухни, устроенной в углу двора, холодную закуску. Волкодав с двумя очень похожими на него парнями — братья, как определил Майрам, — стоял в глубине сада возле вбитого в землю дубового стола-трехножки. К ним приблизился трех-четырехмесячный теленок, ткнулся мордочкой в руку Волкодава. Оглянувшись, таксист заулыбался, взял со стола соль, присел на корточки и подставил ладонь; пока теленок слизывал соль, Волкодав правой рукой гладил его по загривку. Надо же, какой нежный, — поразился Майрам. Волкодав что-то сказал одному из братьев. Тот взял лопату и, уточнив взглядом, правильно ли он выбрал место, вонзил острие в землю. Тремя-четырьмя рывками он вырыл неглубокую яму в рыхлой почве. Теперь они столпились вокруг теленка и с каким-то умилением на лицах смотрели, как теленок слизывает последние крупинки соли с ладони. Потом Волкодав ласково провел рукой снизу вверх по лбу теленка и поднялся. Тотчас же его братья зашли к животному с левой стороны и, ухватившись один за передние ноги, второй — за задние, легко подняли его. Теленок, продолжая ласковую игру, по-прежнему весело махал хвостом и тыкался носом в грудь одного из братьев Волкодава. Мужчины, сделав два шага, опрокинули животное на землю с таким расчетом, чтобы голова оказалась над ямой. Тем временем сам Волкодав, взяв со стола нож, деловито большим пальцем провел по лезвию, проверяя, острый ли он, удовлетворенно хмыкнув, шагнул к теленку и, нагнувшись, нежным движением задрал ему голову. Животное и в этот момент не ожидало ничего плохого от этих добрых людей, доверчиво вытянуло язычок, стараясь лизнуть руку. Колено Волкодава уперлось в голову теленка… Неужели? — тоскливо шелохнулось в груди Майрама. — Трехмесячного теленка зарезать?! Как им не жаль?! Теперь за мужчинами не было видно теленка. Но о том, что люди делали безжалостное, скверное дело, свидетельствовал хвост животного. Он вдруг внезапно напрягся и тут же затрепетал, забился. Мужчины твердой хваткой удерживали теленка, и только тонкий хвост мог двигаться, и он взывал к милосердию, он бился, извиваясь из стороны в сторону, и с каждым мгновением его движения обессиливали, становились все более вялыми…

Майрам, как завороженный, смотрел на этот хвост, каждый взмах которого кричал о боли и предательстве людей, минуту назад ласкавших маленькое животное. Когда хвост обессилено улегся на земле и, изогнувшись раза три, замер, Майрам дрожащими руками включил зажигание и, вцепившись в руль, нажал на газ… Он не мог не только сесть за стол, не мог смотреть на лица людей, пришедших на кувд…

Не этот ли случай вызвал глухую неприязнь Майрама к Волкодаву? Или его беззаботный ответ, когда через два дня они встретились и Майрам, выслушав упрек, почему не приехал на кувд, спросил, какая нужда была резать трехмесячного теленка, услышал довольный смех Волкодава: «И ты уже знаешь? Сперва хотел барана купить, потом подумал: этим я не удивлю. Взял теленка, в два раза дороже обошлось, но зато мясо какое было!.. Сам я делал шашлыки…» Майрам отошел. Конечно, думал он, без мяса кувд не бывает. Но… Волкодав наверняка не понял бы переживаний Майрама.

Каждая вещь у Волкодава была прочная, надежная. Он и одежду выбирал, исходя из. ее долговечности. Если туфли, то обязательно с толстым верхом и чтоб подошва была широкая, долгоиграющая. Вместо куртки — у него штурмовка на два номера больше, и хотя висела на нем, зато могла просуществовать не год и не два. Даже фуражку Волкодав добыл из брезента — замусоленная, она служила ему уже пяток лет. Майрам подозревал, что и жену Волкодав выбирал по этим же меркам — была она под стать мужу, могучая и крепкая, дала ему сразу двойню, а потом и еще дочь. Дом был солиден, из шести комнат, да еще пристройка, сделанная явно незаконно, ибо долгое время Волкодав бегал по кабинетам райисполкома, добиваясь разрешения на завершение работ. Какие он там доводы приводил, неизвестно, но своего добился — пристройка была узаконена и завершена, отопление в ней Волкодав не провел и упорно называл ее верандой. Забор тоже был сделан на совесть, стены потолще, чем в жилом здании, ворота железные, с бруском-засовом. Вообще все двери в доме имели множество крючков и замков. На окнах, в отличие от всех соседей, имелись ставни, которые для верности закрывались стальными прутьями. Майрам удивлялся, куда он девал деньги. Копил, что ли? Он и себя мучил, и машину не жалел…

— …Умеючи, — можно очень даже прилично жить, — продолжал горячо убеждать таксистов Волкодав и поднял бокал. — Вот за это и давайте выпьем!..

И тут Майрам не выдержал, резко отодвинул от себя бокал, заявил гневно:

— За это — никогда!.. — и, увидев вытаращенные в удивлении глаза Волкодава, вскочил с места. — Ты брось свою философию! Брось! Сам потерял совесть — других не совращай! Ясно?! Противно же тебя слушать. Противно!..

— Противно?! — Волкодав от негодования побагровел. — А не ты ли, праведник, стукнув частника, коньячком угостил его и тем самым отвел от себя гнев ГАИ? Или это просто шутка? А то, что частнику пришлось за свой счет автомобиль ремонтировать, тогда как ты должен был в ремонт денежку вложить, твоя совесть молчит? Ты не гоняешь по своим делам «Крошку»? Или тебе позволено, потому что ты из другого теста?!.

— Нет, и я такой же подонок, как ты… — признался Майрам и спокойно, поклялся: — Но больше таким не буду. Не буду! И тебе, Волкодав, не позволю дурачить людей! Ясно?! — он резко повернулся, так что боль в колене пронзила всего его, и заковылял к выходу…

На улице его догнал Илья, распахнул дверце такси:

— Я отвезу тебя домой. Он завел машину.

— Включи счетчик, — непреклонно произнес Майрам.

— Хорошо, — улыбнулся Илья, и по тону Майраму стало яс но, что эта команда понравилась его другу…

Илья вел машину медленно, с оглядкой, точно взялся доставить в назначенный пункт взрывоопасный груз. И, честное слово, это было приятно Майраму. Илюша, который ненавидел медленную езду и никогда не пытался обуздать свой норовистый нрав, на сей раз полз по улицам, и хотя он и словом не обмолвился, что испугался за попавшего в аварию друга, Майрам знал, что на него можно положиться…

— Ты не бесись из-за Волкодава, — сказал Илья. — У него свой взгляд на вещи. И еще он злится потому, что таких как он все меньше и меньше…

* * *

…И, наконец, наступил день, когда Майрам вновь оказался за баранкой. Напутствуемый веселыми репликами работников конторы, он выехал из парка. И никто не догадывался, что Майрам полон решимости начать новую жизнь. Та, прежняя, с выпивками, «розыгрышами», обманом пассажиров, «старушенциями», гуляньем, должна сгинуть, уплыть в семейные предания. Майрам Гагаев сворачивает со старой колеи на новый маршрут, на котором отзываются только на один пароль — чистота и справедливость. «Крошка», что терпеливо сносила грязь и пачкатню, месяц как списана и отправлена во «Вторчермет». Теперь у Гагаева новенькая желтая «Волга» — Ник Ник сдержал-таки слово. И сам Майрам новенький, чистенький и слегка возбужденный. Руки в запястье еще забинтованы, но болей уже нет. И пассажиры в машине — лучше не нарисуешь для первого шага той жизни, о которой возмечтал Майрам: две пары молодоженов. Они радовались тому, что встретились, тому, что посидели в ресторане, тому, что взяли такси. Рублики у них трудовые, а, следовательно, не лишние. Но в этот день они решили кутнуть, — и все им доставляло удовольствие. Это утром их снова уволокут в свои дебри заботы и нерешенные домашние и служебные проблемы. Л сейчас они забыли обо всем, радовались любой шутке, во взгляды их были обильно вспрыснуты заряды смешинок. Они видели, что таксист любуется ими, и это накатывало на них еще один, девятый вал веселья. Острили мужья, поливая друг друга смешными, полузабытыми происшествиями, на которые так щедра студенческая пора, а жены охотно встречали каждую фразу громким взрывом смеха…

Майраму можно было, конечно, молча наслаждаться их воспоминаниями, но он ведь дал слово себе и Наташе радовать всех приятным обхождением и втиснулся в их веселье:

— Ас моим дядей в трамвае тоже был случай, — они мгновенно умолкли, вежливо уставились на таксиста. — Стиснутый толпой, он почувствовал, как к нему в карман залезла чья-то рука. Изловчившись, он зажал се в кармане и воскликнул: «Чья это рука?» Но разве хозяин ответит? Не выпуская чужой руки, дядя всмотрелся в лица окружавших его людей. Выделив из толпы голубые глаза паренька, невинно уставившегося на него, дядя понял, что трепыхавшаяся в чужих владениях рука принадлежала ему, и сурово спросил его: «Чего ты туда залез, я ведь в; наружном кармане ничего не держу?» Паренек не стал артачиться, поделился с моим дядей своей профессиональной тайной, серьезно ответив: «Наше дело проверить!»…

Они деликатно посмеялись, бородач подмигнул своей молодой жене, на сей раз насмешливо. Майрам был раздосадован тем, что рассказ о дяде и воре не вызвал взрыва хохота, хотя был, если вдуматься, посмешнее поведанных ими случаев.

— Сюда, дорогой, — показал таксисту на переулок второй пассажир.

Галчата выбрались из «Крошки», а мужья заспорили, не уступая друг другу права оплаты по счетчику. Они горячо препирались, а женщины, воспользовавшись минутой, торопливо зашептались, как давние подружки, которым было что сообщить после долгой разлуки… Нетрудно было уловить, что обе они недавно замужем, обе начали подозрительно полнеть…

Бородач сунул таксисту деньги, с щедростью купца махнул рукой:

— Сдачу оставь себе, — и, подхватив сверток, громко хлопнул дверцей.

Майрама так всего и обдало холодной волной. Он был тверд в своих намерениях жить по-новому. Он встретил их улыбкой. Он был вежлив, черт побери! Он смеялся над их рассказами. Он и сам поведал им веселую историю. Но они это восприняли по-своему. Им казалось, что таксист лез из кожи вон, чтобы заработать чаевые!?!

Майраму бы спокойно отсчитать сдачу и вручить ее бородачу с вежливой фразой: «Простите, вы забыли получить причитаемое вам», но он толкнул дверцу наружу и грубо закричал ему вслед:

— Эй! Иди сюда!

Четыре пары глаз недоуменно уставились на таксиста.

— Сюда идите! — потребовал Майрам. Встревоженной стайкой они направились к машине.

— Мало дал? — услышал Майрам, как спросила бородача его жена.

— Как мало?! — возмутился он. — Восемьдесят три копейки «на чай».

Не вылезая из «Крошки», Майрам уничтожающе посмотрел ему в лицо:

— Ты сколько имеешь в месяц?

Бородач оглянулся на товарища, ответил с усмешкой:

— Сто тридцать — сто сорок. А что?

— А ты? — спросил таксист у его друга.

— Примерно столько же, — буркнул тот и спросил с издевкой: — Меняться должностями задумал?

— Я свое дело люблю, — ответил Майрам. — И окладик у меня министерский — двадцать пять бумажек, а то и все тридцать. Не ты мне — я тебе могу дать «на чай».

— Чего же перед нами стелился улыбками, если такой гордец? — насмешливо спросил бородач.

Скомканные купюры попали ему в лоб. Резко повернув машину, Майрам обдал газом ошарашенную компанию и погнал прочь… На душе было скверно. Он был недоволен собой, своей невыдержанностью. Он так и видел укоризненный взгляд Наташи и мысленно стал оправдываться перед нею: «Наташа, я опять поступил не так, как ты ожидаешь от меня. Я не сдержался, но ты не должна сердиться. Ты видела: я хотел все по-хорошему. Я хотел, чтоб все было по-иному. Я жаждал, чтоб меня уважали и я уважал. Не я, бородач виноват, он в угоду своему гаденькому чувству чванства позволил себе это. Он ведь и „на чай“ дал не потому, что добр от рождения, а чтоб поразить своего студенческого дружка. Он до копейки подсчитал, на сколько щедр, не подумав, как унизительно мне принимать от него подачки. Это раньше я старался не думать об этом, отгонял от себя стыд, потому что и самому приходилось всучать деньги: слесарю за профилактику, которую он и так обязан регулярно проводить, заведующему складом за то, что он выдал мне покрышки, которые он и без того обязан выделять мне согласно нормам пробега, диспетчеру за то, что он диспетчер, сторожу за то, что он сторож… Но теперь этого не будет. Пусть каждый из них делает свое дело, за которое он получает зарплату. И я буду получать только то, что мне положено. Мне противно унижаться, я желаю чувствовать себя человеком. И пусть дуются на меня слесари, механики, завгары, завсклады, диспетчеры, Волкодав и другие, но жить по-старому я больше не стану! Ну, а манеры — и за них я возмусь, будут у меня они деликатные и взгляд многозначительный, как у Вадима Сабурова, — и будет он разить наповал любого, кто попытается унизить меня…»

…Майрам очень ждал этой встречи. Долго и терпеливо. И представлял себе ее по-разному. Только не так, как произошла она на самом деле.

Он шел по улице, когда Наташа вихрем налетела на него, повисла на шее, поцеловала в щеку и с ликованием провозгласила:

— Жив-здоров и ходит, будто и не было в семи местах тяжелых переломов костей! Как я рада тебя видеть!

Прохожие останавливались, оглядывались на них, точь-в-точь как тогда, когда он поджидал Наташу у ее дома. Только на сей раз Майрам был не в модном желтом пиджаке, а в своей работяге-куртке. А Наташа? Она была красивее всех. Высокая, приметная, на виду у всех держала его за руку и неотрывно смотрела в его глаза.

— Ничего не болит? — допытывалась она.

Майрам молча смотрел на нее, и остального мира для него не существовало…

— Я так тревожилась за тебя.

— Я тоже скучал, — проникновенно сказал Майрам.

— Ну, пройдись, я погляжу, — попросила она.

И Майрам, смущенный и неловкий, сделал несколько шагов, а она внимательно проследила за его походкой и закричала на всю улицу:

— Отлично! — и опять повисла у него на шее…

И тут Майрам ее поцеловал. Крепко. В губы. Обхватив руками за талию, порывисто прижав к себе… Она сделала попытку освободиться, но он держал крепко. Когда наконец Майрам отпустил ее, она с удивлением глянула на него. Он стоял посреди улицы, радостный и самый счастливый человек на свете.

— Вечером сходим в театр, — чтоб она сразу уяснила, что он уже другой человек, твердо заявил Майрам. — Идет «Травиата», музыка Верди, итальянского композитора.

Она смотрела на него со все возрастающим смущением. Ему казалось, что он знает, отчего ей неловко, что она раньше не догадывалась, какой он эрудированный и солидный.

— Сегодня матери скажу — пусть готовится, — вводил он ее в детали своего плана. — Оденем тебя в свадебный осетинский костюм. Сам буду в черкеске…

— Майрам, — прервала она его. — О чем ты и о ком? О нас?

— Конечно, о нас! — снисходительно объяснил он.

— Мне замуж нельзя, — тихо сообщила Наташа. — Уже три месяца, как у меня есть муж…

Майрам смотрел на нее сверху вниз и ничего не мог понять. Абсолютно ничего!

— Зачем же тогда моя рука в твоей ладони? — услышал он свой сдавленный голос — Зачем поцелуи? Зачем бросилась обнимать меня?

От внезапной догадки у Наташи округлились глаза, а щеки стали пунцовыми. Рассердившись на саму себя, она притопнула ногой:

— Дура я! Дура! Надо было сразу все объяснить тебе. Первый ты у меня, первый, при операции которого я ассистировала. Потому и волновалась за тебя!.. Куда же ты?.. Майрам!..

Он натыкался на людей, на него ворчали, но он все ускорял свой шаг…

* * *

…В часы пик такси берут штурмом. Вот когда водителям нельзя терять ни минуты. Зачастую от этих часов зависит план: что успеешь заработать, то и записывай в актив. Подъехав к Месту стоянки, Майрам, не глядя на очередь, привычно распахнул дверцу. Сиденье заскрипело, приняв нового пассажира.

— Куда? — спросил Майрам, нажимая на стартер.

— Куда хотите! — услышал он взволнованный возглас и почувствовал на своем локте тепло ладони.

Валентина! Счастливая и нежная, прижалась щекой к его плечу, тихо прошептала:

— Здравствуй, Майрамчик родной, здравствуй! — и трепет но призналась: — Соскучилась. Приходила к тебе в больницу, но зайти не рискнула…

Ему было тяжело вести машину. Хотелось все бросить, подхватить эту милую, родную, знакомую до боли женщину на руки, и унести куда глаза глядят. Хотелось слышать этот огненный шепот, пить его жадными глотками, наслаждаться биением ее и своего сердца… Руки привычно вертели баранку, машина мчалась на большой скорости, Майрам старался не смотреть на прижавшуюся к нему женщину. Ее шепот то исчезал, то опять властно врывался в его слух… А внутри него боролись два человека. И одерживал победу не тот, прежний Майрам, а другой, новый. Валентина же счастливо смеялась. Пронзительный скрип тормозов заставил ее вздрогнуть. Увидев, что машина остановилась возле ее дома, она удивленно спросила:

— Ты занят?

Майрам молчал, не смел произнести ни одного слова. Она бросила на него испуганный взгляд. Стало жаль ее, но тот, новый Майрам, зажал его сердце, заставил быть решительным и… жестоким… Она пыталась поймать взгляд Майрама, но он отвернулся. Валентина молча посидела несколько мгновений рядом.

— Я знаю, ты обо мне плохо думаешь… — тихо произнесла она и неожиданно попросила: — Не надо. Я не такая. Не люблю его… Опостылел. Я бы давно ушла. Если бы не ты… Тобой только и жила. Твоими ласками… — и пронзительно посмотрела на него: — Думаешь легко уйти, когда двое детей?!

Майрам не смотрел в ее сторону, знал, если посмотрит, у него не останется решимости… Валентина всхлипнула, но тут же наступила себе на горло, пересилила себя…

— Прощай! — услышал он ее тихий, полный боли шепот…

Этот шепот пронзил нутро. Майрам взглянул в ее сторону. Но она уже удалялась, жалкая, поникшая.

— Валя! — крикнул Майрам, — Валя!

Она не оглянулась. Его крик вдруг выпрямил ее плечи, сделал походку твердой и непреклонной… Майрам вздохнул… Может, это и хорошо, что не остановилась Валюша. Это, наверное, правильно. Нашел бы я слова, чтоб передать, что случилось со мной? И как передать, что теперь я не могу жить, раздваиваясь, таясь, воруя украдкой ласки? Я прикоснулся к правде и чистоте и не могу больше жить по-прежнему. Мне жаль тебя, Валюша, но нам нельзя больше встречаться. Не хочу обманывать ни тебя, ни мужа твоего, ни детей твоих… Ту теплоту души, что ты отдавала мне, отрывала от них… Хорошо, что ты не остановилась, Валюша. Знала бы ты, как велик был соблазн остановить тебя, отвезти в горы… Но я мучил бы свою совесть, я возненавидел бы и тебя, и себя… Иди, Валюша, не оглядываясь, милая. Я не смогу тебе высказать все то, что чувствую… Боюсь слов. Еще не высказав то, что накопилось у меня на душе, заранее чувствую, как фальшиво это звучит. Но в душе чистая, звонкая правдивая струна. И нет слов, чтоб передать ее другому человеку… Прощай, Валюша…

Никак не мог Майрам забыть грустного взгляда Вали, ее откровенных слов, все переживал. Думал он об этом и за баранкой, мчась по трассе, и тогда, когда в ожидании «королей» сидел на вокзале, и перед сном, ворочаясь на кровати…

… Утро выдалось не по-летнему свежее. С гор несло прохладой. Дзамболат проснулся рано. Обычно он сразу же покидал постель. Но на сей раз старец никак не мог заставить себя подняться. Он внушал себе: «Пора! Пора!» Но тело не поддавалось, угрюмо противилось, умоляло: еще минуточку полежи, куда спешишь?.. Ощущение, когда Дзамболату казалось, что он сам по себе, а тело — само по себе, пришло к нему не в первый раз. Вот уже несколько месяцев, как он гнал от себя это мучительное состояние. И с каждым днем пересилить себя удавалось все труднее. Зато не стоило никаких трудов погружать себя в блаженное облако удивительного покоя и расслабленности. Напрягая волю, старец приподнимал руку и бессильно ронял ее. Мышцы, вырвавшись из-под власти человека, получали безмерную свободу, и Дзамболату мерещилось, что его дух ощущает тело как бы извне, точно паря над ним…

Дзамболат чудовищным усилием попытался оторвать ноги от постели, — тело вздрогнуло, задрожало, — радостное ощущение безмятежности испарилось, а на смену пришло бессилие.

Это случилось впервые. Вот и ко мне пришла старческая немощь, — жесткая мысль пронзила Дзамболата. Ему бы позвать кого-нибудь из внуков или правнуков. Но старец за всю свою долгую жизнь никогда не взывал о помощи, и лежал, чутко вслушиваясь в себя, в тело, дожидаясь новой волны решимости… Дзамболат только вчера возвратился из Цея, где состоялись похороны девяностопятилетнего Ислама, и он никак не мог смириться с мыслью, что младшие умирают, а он продолжает дышать. Был он в том торжественно-грустном настроении, которое появляется в день смерти человека, с которым ты многие годы провел бок о бок, чья жизнь — с первых страстей и увлечений и до поры, когда все разговоры начинаются и завершаются болячками и погодой, — прошла на твоих глазах. И больно тебе от утраты друга, и не скрыть от самого себя блаженную радость, что ты еще жив, но невольно размышляешь о бренности всего сущего, о страданиях и усладах, которыми полны дни наши, — и все перед лицом уже близкой смерти воспринимается особенно остро и четко…

— Все, все покинули меня, — ворчал Дзамболат. — Дахцыко нет, уже пятнадцать лет, Иналыка нет… Хамат пережил своего брата всего на три года… Заурбек умер… Один я застрял здесь… Пора. Пора!..

В это утро ни живший вместе с ним внук Габо, ни другие домочадцы не заметили ничего необычного в поведении старца. Прежде, чем направиться на завтрак, он привычно прошелся по двору, отдавая распоряжения по хозяйству, прибрал тяпку, забытую кем-то на грядках. Сидя за столом, был строг и заботливо подкладывал маленькому любимцу Аланчику лакомые кусочки мяса. Но после завтрака старец неожиданно потребовал, чтобы Габо направил гонцов в города и села, где пустили корни сыновья, внуки и правнуки Дзамболата.

— Не телеграммы посылай, не по телефону звони, а сделай так, как было принято у наших предков, — направь гонцов. Слышал? — повысил он голос и погрозил палкой Габо: — Гонцов! А то я знаю тебя — все норовишь, как полегче. Вели, чтоб приехали сюда. Все! И отец твой Касполат, и сестры твои, и Аслан, и внуки Урузмага… Через три дня жду их здесь.

— Но почему такая спешка? — удивился Габо. — И что за день приближается?

— Всегда ты много слов произносишь, Габо, — поморщился Дзамболат. — Нехорошо. Разве трудно догадаться, что хочу увидеть всех? И пусть они в последний раз поглядят на меня живого. И послушают, что сказать им желаю. Поспеши, внук, не домешай нам встретиться, иначе с того света прокляну…

— Но как может человек знать, когда он умрет? — пробормотал озадаченный Габо.

— В мои годы и ты это будешь знать, — вздохнул Дзамболат. — Не думай, что сам стучусь в небесные ворота. Жить мне еще не надоело. Но не опоздать бы мне сказать вам то, что на душе скопилось.

… Шум шуршащих на крутых поворотах горной дороги шин и тоскливый визг тормозов то и дело оглашали ущелье, стесненное двумя грядами каменных изваяний. Аул наполнился голосами встревоженных, возбужденных людей. Старец надел лучшую черкеску, повязал башлык, на тонкий пояс нацепил кинжал. Гул во дворе мгновенно утих, когда Дзамболат вышел из хадзара. Он оглядел заполонившее весь двор потомство, поинтересовался:

— Все собрались?

— Пятьдесят три джигита, — ответил Габо и осмелился пошутить: — Пятьдесят четвертый еще молоком матери балуется дома…

Дзамболат делал вид, что давно уже потерял счет своим потомкам, но он точно мог указать, кто есть кто в этой толпе мужчин. Был у него и другой способ определять, много ли людей гостит в его доме: он бросал взгляд в сторону дороги и прикидывал, на сколько десятков метров заставлена она машинами.

— А где Сослан? — нахмурился Дзамболат.

— Сегодня передают прямой репортаж по телевидению с поля, и он выступает, — виновато объяснил Габо, рассчитывавшей, что прадед не заметит отсутствия Сослана.

— По телевидению? — Дзамболат поискал в толпе Касполата, строго спросил: — Из твоего колхоза передачу ведут, а ты скрываешь? Такой случай… Если не сегодня, то теперь уже мне никогда не придется увидеть, как это делается, — и решительно распорядился: — А ну, Майрам, собирайся! Где твоя машина?

— Да что вы! — ужаснулся Габо. — Вы же плохо себя чувствуете. И народ Собрался…

— Подождет!. Никого не отпускай, — любопытство заторопило Дзамболата…

Спорить с ним было бесполезно…

За всю дорогу старец лишь однажды нарушил молчание, задав вопрос Майраму:

— Так чем ты не понравился режиссеру, что он от тебя от казался?

Майрам болезненно съежился. Он не стал объяснять Дзамбо-лату, что такое перевоплощение и какими качествами характера должен обладать тот, кто исполняет роль легендарного героя гражданской войны Мурата Гагаева, и как важно, чтобы у актера и персонажа было одинаковое видение мира. Он высказался коротко:

— Савелий Сергеевич пытался вложить мне в грудь сердце Мурата, а оно не прижилось…

Дзамболат серьезно кивнул, мол, все понятно, и вынес свой приговор:

— Сердце Мурата не у каждого в груди уместится…

… «Крошка» — у таксиста машины могут меняться ежегодно, но у всех у них будет одна кличка — соскользнула с трассы на проселочную дорогу. Из лесополосы наперерез машине выскочила девушка с высокой прической, замахала руками:

— Куда? Куда? — и, убедившись, что «Волга» остановилась, схватилась за голову, шепотом запричитала: — Что будет!.. Что будет!..

Спохватившись, она со всех ног бросилась к двум врезавшимся в раскинувшееся за лесополосой пшеничное поле длиннотелым автобусам. Сверху с их крыш стреляли в толпу колхозников телевизионные тарелки-зеркала и камеры, которыми величественно водили вправо-влево важные в своем сопричастии к видному делу операторы. Члены бригады смущенно выстроились полукругом перед камерами и не сводили глаз с ведущего. Темный загар на их лицах под лучами солнца и слепящих их софитов отливал золотым блеском. В центре толпы, несколько подавшись вперед, стояли бригадир и Сослан.

— Опоздали! — огорченно пристукнул палкой Дзамболат. — Майрам, помоги выйти.

Майрам поспешно выбрался из «Крошки», распахнул правую дверь. Изнутри сперва показалась толстая палка, унизанная сверху донизу сучками, затем огромная шапка, на шитье которой пошел не один ягненок и которую старец не снимал ни дома, ни в гостях, ни в жару, ни в холод, ни в дождь… Шутники уверяли, что он спит в ней, на что Дзамболат значимо цедил сквозь зубы: «Человек, лишившийся головы, теряет только жизнь: тот же, с кого срывают шапку, покрывает бесчестьем всю фамилию. И этот позор не смыть ни храбростью, ни благородством многих поколений горцев».

— Что творится?! Что творится?! — донесся из полуоткрытой двери автобуса стон. — Кто этот тип? Откуда взялся?!

Дзамболат заглянул в автобус и замер. Майраму не обязательно было видеть лицо старца — обмякшие плечи его кричали об изумлении. Через его голову Майрам увидел четырех рассерженных Сосланов, глядевших с четырех экранов, расположенных в два ряда на стенке автобуса.

— Напрасно вы произнесли это слово — рекорд, — услышал он голос Сослана, обращавшегося к ведущему передачи. — Хотите восхищаться цифрой? На здоровье! Но пусть люди узнают, каким путем достигнут урожай. Рекорд — это нечто недостижимое другими, это вершина, покорить которую могут лишь единицы, избранные.

— Рекорд и есть! — поспешно возразил ведущий и шагнул вперед, явно с целью прикрыть собой Сослана; не позволяя себя сбить с колеи, намеченной сценарием, он торопливо заговорил: — Уважаемые телезрители, будь ваши телевизоры цветные, вы получили бы колоссальное удовольствие. Все поле отсвечивает золотом. Зерно темное, крупное. Колос весомый…

— Дима на уровне! — бодро закричал режиссер. — Здорово он оттеснил этого студентика. Операторы, дайте крупный план Димы, затем панорама по колхозникам, а затем во весь кадр — поле!.. Будем закругляться!..

Напряженно улыбаясь, репортер точно старался уверить зрителей, что неуместные реплики Сослана всего лишь малозначительная помеха, на которую не стоит и обращать внимания. Его тревога передалась и полеводам. Они косились на Сослана — кто с недоумением, кто с негодованием, а бригадир и не скрывал своего возмущения поведением практиканта.

— Не каждый год увидишь такую пшеницу, — восхитился репортер.

— А могли бы и каждый год! — опять ворвался в эфир голос Сослана, и брат Майрама вновь встал рядом с ведущим. — Могли! Но почему только сейчас ваша бригада получила такой урожай? Почему лишь она одна, а не все бригады этого колхоза? Разве земли у других не такие же? Или другой климат у них?

— У этой бригады высокая культура земледелия, — заявил репортер.

— А про севооборот и удобрения вы только этой весной узнали? — дернулся к полеводам Сослан. — Разве наши отцы и деды не знали про сроки сева? Про севооборот и удобрения? Все это было известно еще в прошлом веке. И вы о них слышали еще в школе. Но ПОЧЕМУ ваша бригада только сейчас использовала их на практике? Почему не в прошлом году? Не в позапрошлом? Не три года назад?..

— Вон он куда клонит, — заскрежетал зубами режиссер и вцепился в плечо сидевшего перед экраном полного мужчины в сапогах с высокими голенищами. — Кто подкинул нам этого сумасброда?

— Не вы ли говорили, что главный, агроном шепелявит? Просили заменить, — возразил мужчина. И Майрам узнал его — это был председатель колхоза Казбек Дрисович Датаев. — Вот вам с хорошей дикцией.

— Но он же фантазер! — взревел режиссер и застонал: — Почему никто не утихомирит его?!

— …Только сегодня празднуете успех, а могли десятки лет назад! — взвился в небо голос Сослана.

— Но мы-то при чем? — шагнул было к нему бригадир. — У нас же успех…

— Пусть говорит, — хмуро посмотрел на бригадира пожилой полевод с густыми насупленными бровями, и Майрам с удивлением увидел, что слова Сослана заставили задуматься колхозников. И не только их. Дзамболат, вначале с усмешкой поглядывавший на Сослана, теперь подался вперед, чтоб лучше его слышать.

— Да разве я только вас обвиняю? — сказал Сослан, обращаясь к колхозникам. — Я и главного агронома обвиняю, и председателя колхоза, и себя! Все мы виноваты. Виноваты все, кто хвалил, когда надо было бить!..

Страшно знакомым, недавно пережитым повеяло на Майрама от Сослана. Разгорячившийся, непримиримый, настырный, он ему напоминал кого-то очень знакомого. Но кого? И вдруг до Майрама дошло, и он ахнул… Где ты, Савелий Сергеевич, мой дорогой режиссер? Тебя бы сейчас сюда! Я нашел тебе того, кого ты искал во мне. Вот он, кто сумеет сыграть Мурата! Как похож Сослан на героя твоего будущего фильма! В нем и праведный гнев Мурата, и его обостренное чувство справедливости, и азарт, И готовность первым ринуться в атаку, и отчаянная решимость выступить против любого, кто не видит истины…

— Вы просто выполняли все предписания агронома и получили высокий урожай, — продолжал Сослан. — А другие бригады работали по старинке — вот у них и пшик…

— Все! Дальше некуда! — прошептал упавшим голосом режиссер и заявил: — Я принимаю решение прекратить передачу. Да, я прекращаю ее! — и гневно закричал: — Ассистент, вырубай эфир! Вырубай!

Утопая огромными сапогами в рыхлой почве, оставляя глубокие следы-впадины, Датаев устремился к Сослану; тот, окруженный сердито кричащими, упрекавшими его телевизионщиками, молча направлялся к дороге, Казбека Дрисовича возмущало, что этот птенчик, не ставший еще специалистом, бросил вызов ему, знатному председателю колхоза, замахнулся на его престиж, вместо того, чтобы присмотреться и перенять опыт, накопленный им за многие годы работы. Но что этому молокососу награды и восторженные отзывы, которыми щедро осыпан Казбек Дрисович? Он гнет свою линию, хочет подчинить воле колхозника все: и погоду, и сорняк, и влажность, и сами семена… Нетерпеливый, Сослан желает уже сегодня изменить и отношение к земле и делу всех, чтобы каждый стал и мыслить, и действовать, иначе. Что ему привычка, веками укоренившаяся в крестьянском взгляде на свой труд? Он и слышать ничего не хочет о стечении обстоятельств, связанных с не вовремя шедшими дождями, с ветерком, обрушившимся на молодые побеги, с засушливой неделей, с почвой, которой не хватает удобрений, — да мало ли что еще влияет на рост растений, на своевременное созревание зерна?! Зелен еще Сослан, зелен. Не понимает, как сложен труд полевода… Датаев, встав у него на пути, жестко спросил:

— Доволен? Я знал, что рано или поздно, но ты раскроешь свою душу, но чтоб та-ак… Ты уверяешь, что каждая бригада может добиться подобного урожая?

— Может, — подтвердил Сослан.

— А ты спроси у них, — обвел рукой окруживших их полеводов Датаев. — Они тебе скажут, сколько потов сошло с них, пока они вырастили этот чудо-урожай.

— Много пота пролили, — вздохнул бригадир.

— Слышал? А ты их охаиваешь, — грозно обвинил Сослана Казбек. — В чем они виноваты? В том, что вкалывали с утра до ночи? Эх, ты… Кто тебя тянул за язык? Тебе чего не хватает? Другой воспользовался бы тем, что дали ему возможность слово сказать по телевидению, умные мысли извлек бы из своей головы, внимание начальства привлек бы к себе… А ты? Опозорил и себя, и всех нас, и колхоз!..

По тому, как резко повернулся к нему Сослан, как сузились у него глаза, Майрам понял, что он еще не высказался, не поделился с ним до конца тем, что у него давно в душе накопилось.

— Опозорил?! Я опозорил вас? Да как можно опозорить правдой?! — срывающимся голосом закричал Сослан. — Значит, мне восхищаться цифрами, одаривать улыбками героев дня, весь подвиг которых в том, что они послушны науке? Не стану! Потому что я знаю: цифры сами по себе ни о чем не говорят, пока их не сравнишь с истинными возможностями, заложенными в земле, технике, науке, людях…

Датаев оторопел от гневного потока слов. Как смеет практикант так разговаривать с ним, видным председателем колхоза?.. Но почему вместе с негодованием, которое вызвало поведение Сослана, в груди Казбека возникло и другое чувство? Почему вдруг перед ним возникли те, ставшие уже далекими дни, когда Казбек впервые появился в колхозе в роли агронома? Не потому ли, что и ему тогда хотелось поскорее использовать все знания, накопленные за годы учебы, и добиться сразу, чтоб урожай стал выше? И он был тогда полон замыслов. И ему казалось, что теперь, когда он знает, что, когда и как надо делать — обрабатывать поле, готовить семена, вносить удобрения — и при этом все делать только в лучшие сроки, проверенные наукой! — непременно произойдет настоящая революция в колхозе, и он станет передовым не только в районе, но и во всей республике… Но дни складывались в месяцы, в годы, и с ними к Казбеку приходили опыт и — увы! — спокойствие… Рос его стаж работы — повышалась и его должность. И вот ныне он вынужден признаться себе, что пришло не только успокоение в душу, но и вкралось чувство какого-то безразличия, когда человек твердит себе: надо быть терпеливым и ждать — земля и природа сделают свое дело, и урожай будет таким, насколько они расщедрятся. Нет, он не говорил об этом вслух, напротив, разгильдяям и прогульщикам доставалось от него сильно. Но в душе затаилось подленькое чувство, что все в поле происходит так, как ему предназначено, конечно, не судьбой, а стечением обстоятельств, которые зачастую не зависят от тебя лично…

— Нет, не стану я так жить, — тряхнул головой Сослан. — Не хочу спокойствия и разумного поведения, когда вижу, что не так надо. — Сослан не на шутку разошелся. Он свирепо бросал обвинения не только председателю колхоза, но и режиссеру передачи, репортеру и даже… человечеству. — Разве леность мысли и духа, умиление цифрами и пустыми фразами — не настоящая беда? Люди дружно восхваляют свои дела, не замечая, что земля и природа дают лишь сотую долю своих щедрот. В партийных документах ясно заявлено: нам надо учиться получать от земли и машин все. И человек обязан отдавать все свои силы и знания…

В его сверкающих глазах, резких порывистых движениях Майрам вдруг увидел одержимость и увлеченность Мурата, те черты, которые так искал в Майраме Савелий Сергеевич. Майрам во все глаза смотрел на брата, а видел Мурата, жестоко побитого жизнью за рыцарство, за приверженность к справедливости, но не потерявшего веру в правду, в ее конечную победу… Где же ты, где, Савелий Сергеевич?!

— Не глуши криком — я тоже могу, — прервал его Датаев и обратился к старцу, приблизившемуся к ним. — Не повезло тебе, уважаемый Дзамболат, с правнуками. Один походил в актерах, теперь второй красуется на людях, — и обрушился на Сослана: — Помню, ты и в детстве таким же был: глаз не сводил с вершин гор, а что под ногами, — не замечал. Пора тебе за ум браться. Я помогу! Набирай себе кого хочешь в бригаду. Бери любой участок земли. Сей, удобряй, семена подбирай… Делай, что вздумаешь и когда захочешь… Но чтоб получил такой же урожай, как они, — показал он на полеводов. — Вот и проверим, каждый ли может добиться рекорда! — он смахнул с головы шляпу, аккуратно побритый череп его засверкал под лучами солнца. — Добьешься, я без шапки ходить буду! И летом, и зимой! Но если не дотянешься до их результата, ты через год вот здесь же все свои дрянные слова возьмешь назад. Ясно?

И тут шагнул вперед пожилой полевод, отвел руку председателя колхоза в сторону, насупив свои пышные брови, укоризненно сказал:

— Ты же, сын Дриса, знаешь, что ничего не получится у Сослана. И знаешь, по чьей вине. Не из-за земли, не из-за непогоды… Из-за тебя, Казбек Дрисович, и из-за таких, как ты. Помолчи, не возражай… Сейчас я все поясню. Важно не только знать, когда надо вносить удобрения, но и иметь это самое удобрение в тот самый день, когда его жаждет поле. И трактор должен быть на ходу в тот день, и глубина пахоты такой, какой должна быть… А из-за одной маленькой детали трактор у нас простаивает по три-четыре дня, и никто не несет ответственность, потому что всем известно, как тяжело с запчастями, и даже невозможна определить, кто же создал эти трудности и к кому обращаться за помощью…

— А сами вы ни в чем не виноваты? — рассердился Казбек.

— И сами расхлябаны, — согласился полевод. — То одному на свадьбу надо, то сын другого приезжает издалека, там похороны родственника, там в гости зовут, то в город съездить… Так полны будни людей причинами и событиями, что отвлекает от дела!.. Нам бы всем вместе на борьбу с сорняком выйти, а мы откладываем на потом… И никто опять за это не в ответе!.. Не спрашиваешь ты с нас, Казбек Дрисович, за эти прогулы, а надо! Я с малолетства думал: чтоб выполнить план, надо вырастить урожай, на бумагу только то можно записать, что привез с поля… И тут, Казбек, сын Дриса, ты мне глаза открыл, что можно и иначе с государством рассчитаться… Все мы знаем, что ты проделываешь, чтоб в передовиках ходить…

Датаев покраснел. Вот и пришел тот день, которого он боялся. Заговорил все-таки народ, и знать ничего не хотят люди про те обстоятельства, что заставили его пойти на сделку с совестью. Там, в райцентре, ничего не принимают к сведению, требуя рапорта о выполнении плана. Невольно и Казбек стал больше думать о плане, чем об урожае. Сложилось так, что из-за засушливого лета травы не удались и кормов не хватало. Зимой надои оказались намного ниже, чем предполагалось. Как ни старались за счет летних надоев наверстать, покрыть недостающие для выполнения плана тонны молока — ничего не получилось. Колхоз, который имел хорошие показатели по производству и продаже мяса, зерна, шерсти, скатывался в число отстающих. И тогда под давлением добровольных советчиков, нашептывавших, что несправедливо, когда передовой колхоз окажется в таблице ниже, чем колхозы с ловкачами-руководителями, Казбек пошел на то, чтобы приобрести в сельпо масло и сдать его в зачет плана. Он уверял себя, что идет на это в первый и последний раз, но появлялся новый тупик, и опять: «Ты просто подписываешь бумажку-справку. Какой от нее ущерб? Никакого! Так что смелее!»

— … А о том ты не подумал, что твоя сделка с совестью развращает людей, убивает веру в справедливость, любовь к труду и земле?..

— Правильно ты говоришь, Ацамаз! Надоело все это! — зашумели колхозники. — Ворами по его милости себя чувствуем…

— Беспокоясь о цифрах, вред несешь и колхозу, и обществу, а, значит, и нам, — гневно продолжил Ацамаз. — Нет, Сослан, только своими желаниями полеводы не смогут ежегодно добиваться хороших урожаев. Нужно, чтобы и Датаев, и те, кто вырабатывает удобрения, и те, кто доставляет их, и те, кто обрабатывает семена, и механизаторы, и те, кто изготовляет запчасти, и многие-многие еще другие люди, работающие и в городах, и на селе понимали, что они трудятся на урожай. И насчет рекорда я согласен с Сосланом. Какой это рекорд, если добились мы его, борясь не с землей, не с природой, а сами с собой, со своей расхлябанностью?

… Покачиваясь на выбоинах и кочках, «Крошка» поползла к трассе. В машине стояла тишина. Дзамболат пристально глядел на дорогу и упорно что-то обдумывал. Он так ни слова не произнес с той самой минуты, как они заглянули в телевизионный автобус и увидали на экранах Сослана. Старец помнил правнука еще застенчивым малышом, прятавшимся за спину матери, несмело поблескивавшим глазенками из-за ее юбки… А теперь каким стал…

От раздумий его оторвал голос Майрама.

— Я вам рассказывал про Илью, моего друга. Вчера я увидел его машину на стоянке такси. Сразу подумал: откуда у не го взялось терпение? Он на месте не стоит, все колесит по улицам, все кажется ему: такси ищут там, где нас нет сейчас. А тут стоит. Я посигналил ему — не слышит, заглянул в салон и даже присвистнул от удивления. Да Илья ли это? Он сидел, уткнувшись носом в книгу! Я выхватил ее. Чудеса! Даже не детектив! Это была «Алгебра»! Представляете? «Зачем тебе?» — спрашиваю. А он вспыхнул, сердито отнял книгу, завел мотор и рванул когти. И знаете, когда его машина скрылась за углом, не по себе мне стало. Со мной всегда так случается. Я ведь даже рад, что Илья за ум взялся. А сейчас думаю: может, и мне присоединиться к нему? — и усмехнулся: — По вечерам вдвоем интереснее ходить в школу, — глаза его посерьезнели.

Сослан молча кивнул головой, соглашаясь. И тут у Дзамбалата вырвалось:

— Эх! Вот теперь я могу с легкой душой уйти к предкам… Сослан покосился на прадеда, и в глазах его запрыгали веселые бесинки:

— А не жаль умирать?

— Жаль, — согласился старец. — Я много прожил. Я много видел. И хорошего, и плохого. Я много думал — и о своей жизни, и о каждом из вас. Теперь знаю: наступает день, когда тело устало жить, перестает подчиняться. Смерть стучится, а тебе не хочется впускать ее, потому что жить не надоело. И никогда не надоест! — Дзамболат посмотрел на правнуков усталыми глазами и неожиданно признался: — За то, чтоб еще один день прожить, я отдал бы все прежние годы.

— Все? — не поверил Сослан.

— Все! — серьезно подтвердил Дзамболат.

— Не ценишь их или не интересно прожил? — переспросил Сослан, уверенный, что ему простится любой вопрос и прадед не станет упрекать любимчика в мальчишеской выходке.

— Ив свое удовольствие жил, и много интересного было, и ценю то, что удалось увидеть за долгие годы… Но еще один день жизни! Целый день?! Дышать, видеть небо, слушать шум речки, любоваться горами…

Сослан пораженно смотрел на старца, говорившего о близкой смерти с таким спокойствием и откровенностью. Нет, в его голосе не было страха смерти. Он говорил не о ней, а о жизни, ее торжестве…

— Мне, с высоты моего возраста, кое-что видно, чего ваши глаза не разглядят, — продолжил Дзамболат и усмехнулся: — Хотя я в школу и в университет не ходил. Зато на своей шкуре прочувствовал, какой была жизнь и какой стала. Присматриваюсь я к вам, молодым, и вижу: много дней теряете. Будто миллион их вам отмерен. У меня в ваши годы всегда времени не хватало: и то надо было успеть сделать, и другое, и третье… А разве сейчас мало дел?..

Верно, — ахнул Майрам. Ох, и проницательны старые глаза Дзамболата! Легко мы живем, щедро разбрасываемся своими днями и годами. А ведь впереди у каждого маячит тот момент, когда вдруг выяснится, что нужен, крайне необходим еще один единственный день жизни, чтоб сполна насладиться миром, всем тем, что так богато дает нам природа, чего мы в буднях и мелких заботах не замечаем, мимо чего проходим до самого последнего мгновенья, когда вдруг тебя озаряет главная истина, что не хлопоты, не чины, не должности, не застолье и слова — и чем мы еще там засоряем дни своей жизни? — важны и необходимы, а отрада оттого, что ты дышишь, радуешься солнцу, небу, дождю, пению птиц… Счастье то, что ты ЖИВЕШЬ и ЧЕМ ЖИВЕШЬ! Жаль, что человек поздно познает эту истину, тогда, когда самый главный день жизни ему уже никто не в состоянии дать…

Майрам вспомнил сочинение, которое Илья читал таксистам на привокзальной площади. Прав Илья: не задумываются люди, зачем родились, для какой великой цели. Мир па самом деле тесен. Майрам отчетливо представил себе, как люди тысячами невидимых нитей связаны друг с другом, живя в отдаленных местах, несхожие обычаями, языком, характером, устремлениями. Каждый из них связан с людским океаном. Назови два отдаленных народа — и отыщутся нити, связывающие их, несмотря на тысячемильные расстояния. Майрам почувствовал себя конструктором, который воочию ощущает действие будущей, только еще разрабатываемой на ватмане машины. Так диспетчер аэропорта держит в своей голове нити всех прибывающих и отбывающих самолетов, лавируя ими, чтобы избежать столкновения двух воздушных лайнеров. Так тренер футбольной команды мысленно видит каждый ход своих игроков, неумолимо ведущий к взятию ворот соперника. Зная о существовании этой густой сети людских связей, разве можно жить по-прежнему? Нет, никак нельзя!..

Точно догадавшись, о чем думает правнук, старый Дзамболат втянул в себя воздух из трубки, выпустил дым и сказал, ткнув мундштуком в грудь Майрама:

— Если человек родится, — то для чего-то же! Все мы причаливаем к этому миру одинаково: неистово голося о свершившемся чуде и заранее рыдая по надеждам и чаяниям, которым не сбыться, звонко радуясь солнцу и надрывно горланя в предчувствии страданий, наперед уготованных судьбой. Прибываем к живым одинаково, а покидаем их — каждый на свой манер… Тебе, Майрам, было два годика, когда случилось это, ты не можешь помнить…

Мурат приехал за полночь в Хохкау. Предчувствие одолевало его. Приехал, чтоб обнять отца, взглянуть на аул, увидеть восход солнца в горах. Здесь, на нихасе и пробыл всю ночь в ожидании зари. Здесь ему и стало плохо. И я, и Хамат, и Иналык, и Дахцыко находились возле него. Он умер, как настоящий мужчина, ушел, как и прожил жизнь: с думой о других, пожелав каждому из нас многих лет жизни… Больно мне было, очень больно. Подумать только: ведь я сыновей своих пережил! Плохо, плохо, когда дети умирают, а отцы живут… Несправедливо это по отношению и к ним, и к нам…

Сообщили начальству. Правительство республики специально собралось, чтоб обсудить, где хоронить Мурата. Решили — в столице республики, на видном месте — на Тбилисском шоссе. Я не возражал. Раз сын заслужил такие почести, пусть хоронят в городе, и там его навещать стану. А пока он лежал в доме, который сам же вместе со своими братьями строил. Отовсюду — из близких и дальних мест приезжали люди. Ни отдаленность Хохкау, ни сложность и опасность дороги не останавливали их. Каждый считал своим долгом почтить память героя…

Случилось так, что в день смерти Мурата из Закавказья через перевал направлялся в долину незнакомец. Нагрянул он в Хохкау не ко времени. Увидев крышку гроба, застывшую у настежь распахнутых ворот дома, он почтительно приблизился к горцам и, выразив соболезнование, с неожиданной доверительностью спросил:

— По покойнику плачут только в этом доме или во всем ауле?

Вздрогнула, вздыбилась гневом ошеломленная толпа. Точно каждый воспринял откровенно обнаженную мысль незнакомца как пощечину покойнику, а значит и им, поспешившим к его изголовью. Голос невесть откуда взявшегося человека еще дребезжал в горной теснине ущелья, выискивая расщелины, чтоб вырваться наружу, а уж Хамат, намертво сжав рукоятку кинжала, зло, натужно, едва сдерживаясь, чтоб не нарушить покой почившего земляка, прошептал:

— Где ты видел, чужак, чтоб горе семьи замыкалось только под крышей своего дома? Как может аул не разделить траур с родными покойного?!

Встрепенулась, возмущенно загудела толпа. И тогда я взметнул руки ввысь и закричал:

— Э-эй, погодите! И ты умолкни, Хамат, прошу тебя. Что вам не понравилось в словах пришельца? — кивнул я на растерянно моргавшего невинными глазами чужака. — Разве каждый из нас, стоя возле покойника, не задает сам себе этого же вопроса? Гость спросил: как жил почивший — для людей или толь ко для себя? Унесла ли смерть вместе с телом и имя его, или останется на земле память о добрых делах умершего? Тяжкий спрос, и отвечать на него не мертвому, а нам, живым! Это там, в земле, каждый лежит сам по себе, в одиночку. А на этом свете все мы в одной цепи, и если где-то оборвется она — страдает вся череда. И жалок тот, чей последний путь к этому вечному уединению малолюден…

Так я сказал и обратился к пришлому:

— Ты желаешь узнать, как жил почивший? Спроси у народа…

Люди только начали рассказывать о жизни Мурата, не называя его имени, как вдруг незнакомец ахнул и закричал:

— Неужто наш Мурат умер?! Наш Гагаев? — и навзрыд зарыдал…

Старый Дзамболат помолчал, заново переживая смерть сына, а затем признался:

— На старости лет я стал терять веру в вас. Боялся я, вдруг среди Гагаевых больше не будет такого, как Мурат, что всего себя отдавал людям. Присматривался я к каждому из вас, прикидывал… И вот сегодня я вновь приобрел ее, свою веру. И по мог мне в этом ты, Сослан. Не зря ты мой любимчик. Потому что нос у тебя, как у Мурата? Не-ет, не внешностью похож ты на него да на Зарему похищенную… Похож на них характером, волей, душой… Так же не о себе твои мысли — о людях… Сравнивая, какие были мои земляки и какие стали, я думал: черкески на костюмы сменили, коня — на «Жигули», а в душе ничего не изменилось, — как и раньше, каждый лелеет свою мечту, ей служит… А сегодня понял: у вас своя дорожка, на которой не о себе думают, о добре всем людям. Я не всегда знал, ради чего живу, а вот вы знаете… Иэх! — вновь вырвался вздох у Дзамболата. — Надо было туда, на телесъемки взять с собой всех, кто собрался в ауле! И больше никаких моих слов не понадобилось бы…

…Майрама вдруг потянуло туда, за этот перевал, где сейчас Савелий Сергеевич снимает очередной эпизод. Он представил себе мгновенную тишину, что наступит после команды «Мотор!», когда каждый напряженно всматривается в актеров, от которых зависит, успешно пройдет день или завтра придется готовиться вновь к съемкам этого же эпизода… Но тут Майрам неожиданно подумал о том, что он спешит скорее не на съемки, а на встречу с… Муратом!.. Да, да, у него появилось именно это ощущение… И он ясно понял, что теперь всю свою жизнь будет неразлучен с Муратом, который стал как бы его частицей. Или его совестью?..

«Крошка» карабкалась в горы. Размышляя о словах прадеда, Майрам думал о том, что и он не задавал себе вопроса, ради чего ты живешь, какой цели добиваешься. У Дзамболата потомков, точно камней в реке, и каждый из них обтесан по-своему, а старец сумел разглядеть в них главное, потому что, всматриваясь в них, искал ответа на этот вопрос… Майрам вздохнул: тяжело найти свое место среди людей, чтоб ЖИТЬ НА ЗЕМЛЕ ЧЕЛОВЕКОМ…

Content

Георгий Черчесов
ИСПЫТАНИЕ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая