Георгий Черчесов

ОТЗВУК

Роман

Глава первая

Говорят, сон гонит нечистая совесть. Но я не чувствую себя грешником. Нет, не чувствую. Отчего же ночами, словно черной буркой, окутывает меня это мрачное нечто — ощущение, которому и названия-то не подберешь — страх, тревожное предчувствие? Спать хочется безумно, до смерти, а уснуть не могу. Как ни призываю сон, — ускользает, черт, и все! И не потому, что ноет поврежденный палец на ноге, — если танцоры, впрочем, как и футболисты, станут обращать внимание на мелкие травмы, ссадины и ушибы, жизнь превратится в муку. Нет, причина бессонницы в чем-то другом. Но в чем? Точно запеленатый младенец, я лежу, не смея двинуть ни рукой, ни ногой, беззащитный перед обволакивающей меня паутиной…

На соседней кровати спит Казбек. Впервые, как и я, оказавшийся за кордоном, он, в отличие от меня, изо всех сил старающегося скрыть обуревающие душу чувства, смотрел на солидных мужчин в шортах, на женщин в длинных, до колен, с виду мужских сорочках, под которыми соблазнительно выпирали незамурованные в лифчики груди, на сказочно обставленные полки магазинов, на уличные автоматы, выдающие кофе, кока-колу, фанту, сигареты, шоколад, конфеты, бутерброды, на выставленные в салонах длиннотелые лимузины с таким выражением лица, будто мысленно восклицал: «Не может быть! Не может быть!..» Это выражение крайнего изумления не стиралось на его лице даже в глубоком сне. Днем Казбек вертится, как юла, руки его то похлопывают по плечу соседа, то тянутся к косам девушек, а то просто крутят пуговицу на куртке, глаза так и зыркают по сторонам. А спит точно мертвый: как уляжется на правый бок, так до утра не шелохнется. Подозреваю, что он и снов не видит…

Мне бы так, — а не получается: далеко за полночь, а я все ворочаюсь. Вот уже на густоту ночи неотвратимо наплывает синева рассвета, яркие фонари потускнели. А в семь вставать. Быстро умыться, побриться, наскоро проглотить надоевший до одури так называемый европейский завтрак: яйцо всмятку, бутерброд с маслом и джемом и черный кофе, и опять в путь, в путь, в путь — Аслан Георгиевич предупреждал: турне будет нелегким. Ну, на то он и министр, думали мы, руководитель делегации, чтоб малость постращать. Для порядка, так сказать. А гастроли оказались действительно тяжелейшими. За две декады августа, когда температура в тени не опускается ниже сорока, из-за чего концерты начинаются в одиннадцать ночи, ансамбль пересек Италию с севера на юг и обратно четырежды. Дни, точно близнецы, похожи один на другой: ранний подъем, завтрак и — в красавец-автобус «Мерседес-Бенц», чтоб поскорее преодолеть пятьсот, шестьсот, девятьсот километров, наскоро пообедать, провести репетицию и дать концерт.

Но гастроли — тьфу, тьфу! — идут без срывов и накладок. Опасение, понравятся ли наши танцы итальянцам, исчезло. Публика верно «прочитывает» обряды и обычаи осетин, а искрометность старинной хореографии зажигает глаза азартным огоньком. Дороги из города в город ровные, гладкие, без единой выбоины; комфортабельный автобус с холодильником и кондиционером, создающим в салоне ласкающую прохладу, — сама мечта. Отели с роскошными номерами на двоих, с шумными барами на антресолях и сверкающими голубым, а то и иссиня-черным мрамором бассейнами на крышах, так и манят: пользуйся, наслаждайся.

Отчего же не спится? Что за тревога вползла в душу? Так всклокоченная туча неотвратимо надвигается на ущелье с бурной рекой, лесом, аулом, отрезая их от неба и солнца, внушая людям-пленникам мысль об их бессилии, лишая покоя и уверенности. Что вселило в мою душу беспокойство? Что? Ведь ничего особенного вроде не случилось. Точно в замедленном кадре, в памяти проплывают минувшие дни…

Теплоход доставил нас на Капри на закате солнца. Концерт предстоял ответственный, о чем нас предупредили еще в Риме, и мы, не устраиваясь в отеле, через полчаса уже были на огромной сцене под открытым небом, от котором полукругом ползли вверх по склону горы ряды сидений.

Виктор, переводчик, подвел к министру невысокого, ладно скроенного итальянца. Короткая, холеная, до неестественности черная, аккуратно подведенная бородка, — гордость и ежедневная забота владельца, — казалась наклеенной. Тонкие усики придавали ему артистический вид, и вообще бы он выглядел щеголем, если бы не небрежно распахнутая до пупа рябая сорочка. Водянисто-голубые глаза пристально и настороженно всматривались в человека, словно в ожидании необычных поступков. Он почтительно, с чувством собственного достоинства, слегка склонил голову, когда Виктор представил его Аслану Георгиевичу:

— Заместитель министра по туризму Италии…

Аслан Георгиевич с завистью посмотрел на распахнутую сорочку итальянца — с каким бы удовольствием он последовал его примеру, но он лишь расслабил узел галстука и расстегнул верхнюю пуговицу. Страдая от жары, ежедневно принимая адельфан, чтоб понизить кровяное давление, министр тем не менее не давал себе поблажек и появлялся на концертах непременно в костюме. Облокотившись на спинку переднего сидения, Аслан Георгиевич каждый вечер от начала до конца смотрел нашу неизменную на этих гастролях программу и, похоже, ему не было скучно.

Бородач заявил, что мэр Капри и прибывшие сюда на каникулы два министра и три депутата Европарламента поручили ему поприветствовать ансамбль и одновременно принести извинения за то, что им сегодня не удастся посетить концерт. Никаких причин щедро одаривший нас улыбкой брюнет не привел, сказав лишь: «Не удастся вырваться…»

— Благодарим за проявленное к нам внимание, — сказал в ответ Аслан Георгиевич. — Жаль, что они не увидят танцев народов Кавказа. Поверьте, они очень своеобразны.

Выслушав переводчика, посланец мэра снисходительно улыбнулся:

— О-о, наша публика выдела все самое-самое! — он повертел ладонью в воздухе. — Если бы организаторы вашего турне обратились ко мне за советом, я бы сказал им: на Капри вам делать нечего. Здесь верный провал. В августе на острове отдыхает не просто зажиточная публика, а сливки общества, те, кто побывал повсюду, видел все и вся, и никакие представления им не в диковинку. Миллионеры из Италии, Англии, Соединенных Штатов, Западной Германии, Франции, Бельгии, Швеции, — они пресыщены и разнообразными зрелищами, и концертами лучших в мире исполнителей. Хоть из кожи лезь, а им не угодишь. Вчера здесь выступала наделавшая шум на весь мир гарлемская поп-группа и собрала всего около двухсот человек.

Губы Аслана Георгиевича обиженно дрогнули, он нахмурился и, окинув взглядом залитые ярким светом ускользающего за море жаркого солнца бесконечные ряды скамей, почти сердито спросил:

— А сколько здесь мест?

— Семь тысяч, — коротко ответил итальянец и, глянув на Аслана Георгиевича, сочувственно покачал головой. — Увы! Придет человек… сто. В лучшем случае, — добавил он.

Аслан Георгиевич укоризненно посмотрел на импресарио.

— Синьор Чака, как же так?

Тот невозмутимо, точно все это его мало касалось, прислушивался к беседе и, чтобы никто не усомнился в том, что предупреждение заместителя министра не явилось для него сюрпризом, беспечно покачивался на длинных ногах, перенося тяжесть тела с пятки на носок и обратно. Представительный, по-летнему легко, но со вкусом одетый, синьор Чака смахивал на аристократа, в генах которого заложены отшлифованные многими поколениями знатных предков величавые жесты и осанка. Ему уже перевалило за шестьдесят, но был он сухощав, и его стройности мог позавидовать любой танцор. Я видел его и озабоченным, и веселым, и даже властным, когда он, ничуть не повышая голоса, чеканно и выразительно произнес фразу и ткнул пальцем в воображаемый лист бумаги с контрактом, потребовал от лукавившего хозяина отеля номера обусловленной категории, — и тот, до вмешательства импресарио измывавшийся над гидом, точно загипнотизированный, безропотно поменял трехместные комнаты без удобства на комфортабельные одно- и двухместные. Но никогда синьор Чака не бывал расстроенным, хотя жизнь, кажется, не баловала его. Возвратившись с войны, он добрых два десятка лет тыкался то в одну, то в другую сферы бизнеса, добивался солидного капитальца, но как только начинало казаться, что все тяготы позади, допускал оплошность — уж очень хотелось одним махом разбогатеть — и оказывался без гроша… И снова карабкался вверх. Бизнес, которым он занимался, тяготил его, но, наконец, он нашел свое призвание в организации гастролей концертных бригад, что помимо материального доставляло ему и моральное удовлетворение. Когда дела пошли в гору, они с женой решили, что теперь имеют право заиметь ребенка. Увы! — при родах жена умерла. Вновь жениться он не стал, но сына лелеял и баловал. Вынужденный постоянно находиться в разъездах, синьор Чака, бывало, после концерта, уже глубокой ночью садился за руль «Альфа-Ромео» и мчался за сто, двести, триста километров, чтоб обнять сонного сына, и догонял нас в очередном городе, уставший, но успокоившийся. Однажды, дав концерт в Римини, мы утром отправились в Пескара. Импресарио уговорил Аслана Георгиевича сделать крюк и посетить его замок в Сан-Марино, мол, и танцоры будут довольны, так как товары в этом крохотном государстве на двадцать процентов дешевле. В ответ на замечание министра, что у нас нет виз, синьор Чака беспечно махнул рукой. И в самом деле, никто не обратил внимания на наш автобус, проехавший под полосатым шлагбаумом. Ребята разбрелись по магазинам, а Аслан Георгиевич, Виктор и я направились вслед за импресарио в высокий, из почерневшего камня, замок, стены которого сплошь были обвиты зеленым вьющимся экзотическим растением. Тяжелый свод, узкие окна, громоздкие с тусклыми стеклами шкафы — все здесь говорило о древности и знатности хозяев замка. Мы пересекли несколько темных помещений и оказались в ультрасовременной, залитой светом огромной комнате… Раздался радостный детский вопль, и на шее у синьора Чака повис, ткнувшись лицом в его шею, бледненький трехлетний крошка с худенькими ручонками; ножки его подрагивали, точно на шарнирах — и не зная всего, можно было определить, что малыш растет без матери, которую не смогла заменить и смущенно застывшая посреди ворсистого белого ковра с разбросанными игрушками синьора-кормилица лет тридцати пяти.

Мы утонули в глубоких креслах возле сверкающего бутылками разных фасонов и оттенков бара, и вскоре в руках у каждого из нас оказался бокал с напитком. Я выбрал, естественно, фанту, Виктор — шотландское виски «Белая лошадь». Аслан Георгиевич попросил шерри-бренди, о котором я никогда и не слышал. Пьеро не спускал больших, слегка косящих глаз с отца и поминутно капризно звал его, и синьор Чака тут же прерывал беседу и склонялся над мальчуганом, тревожно и заботливо выслушивая его. Рассказывая о замке, импресарио признался, что трижды вынужден бывал закладывать его и трижды выкупал себе в убыток, потому что это единственное, что у него осталось от предков. Когда мы покидали замок, он всучил каждому из нас по бутылке: мне и Виктору виски, а министру шерри-бренди. Аслан Георгиевич отдал мне ее, попросив сберечь до Осетии. Когда в Москве он вспомнил о подарке, позамялся — не станешь же ему рассказывать, как однажды ночью застал у себя в номере сидящих на ковре двух танцоров, которых Казбек при закрытых дверях угощал запретными на время гастролей спиртными напитками; между ними находилась и пузатая, из темного стекла бутыль, уже, — увы! — пустая. Тогда на помощь мне бросился Казбек, который стал уговаривать Аслана Георгиевича взять виски, — обронив: «В той бутылке была такая дрянь, пить невозможно…» Министр понимающе усмехнулся: «Вы, небось, хлебали стаканами?..»

Человек широкой натуры, синьор Чака не был скуп, и хотя бизнес требовал постоянного подсчета, что принесет ему тот или иной маршрут, во что выльется проживание в отелях, аренда автобуса и фургона, сборка и разборка сцены, шатра на три тысячи мест, чтобы не прогореть в очередной раз, — он, в отличие от многих других импресарио, ради удовольствия показать нам достопримечательности Италии шел на серьезные затраты. Может быть, тем самым давал выход накапливаемому раздражению из-за постоянной необходимости жить с оглядкой? Меня не покидало ощущение, что он завидует танцорам, вообще нашей беспечности и веселому нраву. Беседуя с нами, он невольно расслаблялся, и перед нами оказывался уставший от ежедневных забот и хлопот моложавый человек с легко ранимой душой, которому хочется и посмеяться, и удивить фокусом, на которые был горазд, и рассказать забавный случай из своей молодости или анекдот. Как-то, осмелев, я сказал ему, что с его фактурой, поддерживаемой утренней гимнастикой, ему обеспечен успех в осетинских танцах, тем более, что и черкеска очень будет ему к лицу. Запрокинув голову, он громко рассмеялся, и его черный глаз озорно подмигнул мне.

В присутствии заместителя министра по туризму синьор Чака опять был солидным и недоступным. Насупившись, он выслушал вопрос Аслана Георгиевича и пожал плечами:

— Я был убежден, что будет так. И даже билеты продаю здесь по самой низкой цене, — он постучал по впалой груди: — Себе в убыток. — И напомнил: — Но вы просились на Капри, хотели побывать в Голубом гроте. Убытки — ничего, — добавил он, — я компенсирую за счет представлений в других городах.

— Неужели нет возможности вытащить господ миллионеров на концерт?! — возмутился Аслан Георгиевич.

Синьор Чака глубоко вздохнул и заговорил быстро-быстро. Виктор еле успевал переводить:

— Он говорит, что уже тридцать семь лет импресарио, и все тридцать семь лет мучается над этой проблемой. И не только ему, но и сотням других импресарио не удалось отыскать ключик к сердцам пресыщенной капринской публики. И вряд ли кому удастся.

Но надо готовиться к концерту. Вынести из фургона костюмы, вывесить их в точной последовательности танцев, предусмотренной программой. Грим, разминка…

Аслан Георгиевич грустно поглядывал на пустынные трибуны. В сердцах махнув на какие-то свои не очень приятные мысли рукой, с интересом стал наблюдать, как высокий, под два метра, жилистый доулист массирует покрытые кровавыми волдырями от ежедневной работы пальцы, вытягивая и заламывая их.

— Алан, выдержат? — спросил министр.

— Куда им деться? — пожал плечами доулист.

Чувствовалось: мается Аслан Георгиевич. Он вновь пытливо посмотрел на трибуны, на сверкающее в полутьме море и вдруг спросил:

— А вы заметили, как здесь звуки разносятся? Глухо и… далеко.

— Как у нас в ущелье, — усмехнулся я.

— Горы… Море… — задумчиво произнес Аслан Георгиевич и покосился на доулиста. — Слушай. А ведь доули, пожалуй, на весь остров будут звучать…

— Будут, — подтвердил Алан.

— Так давай, а? — в глазах министра сверкнули озорные огоньки.

— Сейчас? — удивился доулист.

— А чего ждать? Шумни! Взбудоражим остров! Сто зрителей… Ишь ты! Везде на наших концертах аншлаг, а на Капри — сто человек?! — и министр уже решительно подтолкнул Алана к эстраде: — Вперед! И не жалей пальцы, потом подлечим…

Начало концерта было назначено на десять часов вечера. Но уже в девять трибуны расцвели радугой ярких нарядов, украшений, модных причесок. А к воротам продолжала двигаться, ничуть не уменьшаясь, толпа жаждущих необыкновенного зрелища.

— Ишь, как мечет бисер, — кивнул на импресарио Виктор.

Синьор Чака семенил из-за кулис к кассам и обратно и постанывал:

— Что я наделал? По глупости потерял целое состояние! Это же миллионеры, им же все равно, уплатить за билет пять тысяч лир или пятьдесят. — Столкнувшись с Асланом Георгиевичем, он закричал: — Браво, министр! — и обнял его.

Мест уже не было, даже стоячих, а люди все шли и шли. Пришлось закрыть решетчатые железные ворота.

— Смотри, а? — счастливый Аслан Георгиевич показывал одной рукой в сторону трибун, а другой на ворота, на которые напирала шумная, нетерпеливая орава. — «Сто человек!» Что для «Алана» семь тысяч мест?! Подавай тысяч пятнадцать — и те будут заполнены!

— Аслан Георгиевич! — переводчик кивнул на запыхавшегося, торопливо пробиравшегося к нам заместителя министра по туризму.

Показывая на заполненные трибуны, тот закатил в изумлении округлившиеся глаза, развел руками и прорычал:

— Пожар, землетрясение так не срывают людей из дому, как ваш барабан!

Не дослушав его, синьор Чака ринулся, расталкивая людей и пардоня-извиняясь, к входным воротам.

— Прибыл мэр Капри, — объяснил Виктор, — с ним два министра, три депутата Европарламента, их жены и дети. Но войти не могут, сквозь толпу не пробиться.

Аслан Георгиевич беззвучно рассмеялся, глаза его мстительно сверкнули, мгновенно напомнив, какого он роду-племени…

Зрители заполнили трибуны, сидя не только на скамейках, но и на ступеньках и даже на слегка выступающем фундаменте ограды. Но того оживления, что обычно сопровождает большое скопление людей, не было. Холодные, чопорные, медлительные, знающие себе цену, — ни одного лишнего жеста, ну точь-в-точь, насытившиеся львы, млеющие под африканским солнцем, — зрители молча ждали представления. Прав заместитель министра: их, ничем, пожалуй, не удивить. Но пришли же, черт возьми! Только вот как сорвать с них эти маски равнодушия и недоступности? Ну, что ж. Подождем. Я каждый вечер наблюдал одну и ту же картину, и видел, как от номера к номеру меняется настроение публики. Но эта… Кто ее знает!

Когда из-за кулис выплыли стройные девушки в сказочно расшитых сиреневых костюмах, на которых ярко вырисовывался необычный, затейливый орнамент, уже по не раз проверенному сценарию начался процесс, как я его мысленно называл, «пробуждения зрителя». Публика невольно проследила взглядом за красивыми, скромно потупившими взор солистками, за которыми следом выпрыгнули порывистые, ловкие, сильные ребята. В глазах зрителей появился интерес: ну-ну, а дальше что… Один рисунок «Симда» сменялся другим, затем из глубины сцены возникла чудо-пара: голубое платье солистки не шелохнется, точно на ногах у нее ролики; парень, вытянувшись орлом, буквально парит над сценой, следуя за партнершей. Теперь публика, точно завороженная, следила за ними.

Ласточками носятся по сцене солист и солистка. И зрители уже сидят не вполоборота к сцене, а подавшись вперед, неотрывно глядя на танцоров, словно боясь упустить малейшее движение… Третий номер — танец джигитов — окончательно преобразил их, после него публика была уже во власти азарта. Теперь каждое удачное па солистов сопровождалось дружными аплодисментами и восторженными криками. И не верилось, что всего пятнадцать минут назад эти жизнерадостные и милые зрители были холоднее льда.

Черное небо, точно печь, отдавало жаром. Нелегко зрителям, а о нас и говорить нечего, воздуха не хватало. Но престиж ансамбля превыше всего, мы заставляли себя собраться, — и откуда только силы берутся? — с каждым мгновением ускоряя темп, споря с доулистом…

Шквал аплодисментов нарастал. Казалось, жара отпустила зрителей, они били в ладони докрасна, топали ногами, вскакивали: — «Брависсимо!»

Первое отделение концерта завершилось «Играми чабанов». Спокойно начав сюиту, постепенно каждому танцору предоставлялась возможность показать все, на что способен, и солист, выскакивая в круг, под неистовые звуки доули и гармоники, подбадриваемый друзьями, крутился волчком; высоко подпрыгивал на носках, носился по сцене на коленях; совершал, точно профессиональный акробат, кульбиты в воздухе; держась обеими руками за концы палки, с невероятной быстротой перепрыгивал через нее вперед-назад, вперед-назад…

Калейдоскопом мелькали ловкие, сильные фигуры. Азарт танцоров не мог не передаться трибунам, и семь тысяч зрителей не заметили, как оказались на ногах, крича и аплодируя…

Наступил момент и для моего коренного трюка: разогнавшись, со всего размаха опускаюсь на колени, и, выгнувшись назад, стремительно скольжу по полу, пересекая сцену. Опасный бросок — так называемые «сани» — окончательно покорил зрителей. Солидные, умеющие владеть собой, закаленные в штормах биржевых страстей банкиры и бизнесмены вопили, подпрыгивая и хлопая друг друга по спине. А танцоры преподносили все новые трюки, и вдруг вихрь ярких костюмов заполнил сцену, она вся пришла в движение, чтоб затем разом, в долю секунды, с последним взвизгом гармоники и резким ударом доули внезапно замереть, застыть в финальной картине. На трибунах творилось что-то невообразимое: шум, крик, свист, аплодисменты рвались ввысь, к дышащему жаром черному небу, и разносились по, казалось, разволновавшемуся морю.

Ребята, обливаясь потом, уставшие, на дрожащих от напряжения ногах молча делали поклоны, покорно подставив себя под вал восторгов, и старались отдышаться, потому что знали: предстоит еще один натиск, эта толпа вошедших в азарт людей не отпустит их так просто со сцены, заставит повторить на бис концовку… На этот случай у нас в запасе новый вариант. Теперь сюита шла в ином ключе — юмористическом. Танцоры вновь демонстрировали сложнейшие па, но на сей раз вызывая взрывы смеха… Солист, взметнувшись высоко в воздух, неожиданно совершал один кульбит, второй, третий, четвертый… Казалось, он сейчас сорвется со сцены — зрители в одном порыве выдохнули «Ах!», но «чабан», не сбавляя темпа и сделав еще один кульбит, каким-то чудом вдруг замер, плюхнувшись на самый край сцены, свесив ноги в яму и широко улыбаясь зрителям, наслаждаясь их испугом…

Теперь на сцену выскочил танцор в черной бурке. Но что это? У него четыре ноги, две из которых торчали над плечами, а между ними забавная рожица с вытаращенными глазами…

Зелим шел, делая коротенькие шажки, углубленно рассуждая о чем-то, бубня себе под нос, энергично помогая своим думам резкими жестами правой руки. Шел медленно, с чувством чрезмерного собственного достоинства, никак не реагируя на зашедшуюся в смехе публику…

И опять все засверкало, замельтешило на сцене — пронесся вихрь и замер, вызвав новый взрыв аплодисментов и восклицаний… Под овации зрителей танцоры убежали за кулисы, чтоб вновь появиться, принять девятый вал восторга… Стояли минуту, вторую, третью… «Брависсимо!», «Бис!» — неслось, не умолкая, им в лицо. Танцоры кланялись, прижимали ладони к груди, благодаря и одновременно умоляя отпустить их, чтоб там, за кулисами, отдышаться, присесть, вытянуть натруженные ноги… Но публика не отпускала. И тогда на сцену вышел ведущий:

— Через пятнадцать минут они вновь будут перед вами!

… Тишина за кулисами. Лишь возбужденный гул толпы доносился сюда. А те, кто вызвал бурю восторга, тихи и безмолвны. Кто опустился в кресло, кто на стул, а кто и просто на пол, закрыв глаза и тяжело дыша. Дарья, костюмерша, металась вдоль стены, унося потяжелевшие от пота костюмы, готовя новые для танцев, включенных во второе отделение.

Я примостился у стены. Ноги ноют, прямо гудят. Подвигал пальцами. Большой на правой ноге отдал резкой болью. Неужели повредил ноготь, когда вскочил на носки? Проделывая этот трюк, важно быстро подвернуть большой палец, чтоб упор не пришелся на ноготь. С опытом рефлекс срабатывает автоматически. Почему на сей раз я оплошал? Да, что-то отвлекло мое внимание. Точно. Теперь каждое движение будет отдавать болью. А еще предстоит четыре танца на носках. Я поежился в предчувствии озноба во всем теле, который будет вызван болью в пальце.

Но что отвлекло меня? Прыжок, ослепительная вспышка блица и одновременно еще что-то… Лицо… Прическа… Брови… Так молния внезапно высвечивает ветви дерева. Да, это лицо… Но нет, нет. Этого не может быть. Италия… А она в Западной Германии… И почему я волнуюсь? Ведь я не разглядел девушку. Только прическа и брови… Всего какая-то доля секунды. Глупости. Показалось. Она не может быть здесь.

Глава вторая

Спустившись со сцены, я увидел Аслана Георгиевича в окружении толпы. Собственно, не в окружении. Итальянцы стояли двумя группами, а в центре — Аслан Георгиевич. Во главе правой стоял представительный мужчина лет пятидесяти с удивительно ровным и красивым загаром. Воплощение уверенности, спокойствия и солидности. Но при этом доброжелательно учтив.

— Мэр Капри, — пояснил Алан. — Сразу видно, особых забот у него нет. И свита шикарная. Он только что представил своих спутников Аслану Георгиевичу: два министра, три депутата Европарламента, остальные тоже шишки. А дамочки с украшениями — это их жены.

— А слева? — спросил я, имея в виду одетых разношерстно: в рубашки и футболки людей, многие из которых были в сандалиях.

— Коммунисты. Гордо стоят. Тот, в джинсах, невысокий, что обратился сейчас к Аслану Георгиевичу, — заместитель мэра. Видишь, обе группы отдалились друг от друга. Стоят вроде на одном пятачке, но не общаются. Свита мэра — сама по себе, товарищи его зама — сами по себе… Нелегко приходится нашему министру.

Но Аслан Георгиевич умудрялся общаться и с теми, и с другими, отвечая на вопросы то мэра и его свиты, то заместителя мэра и его товарищей.

— Кто такие осетины? — переспросил наш министр. — Выходит, наши танцы вызвали интерес к народу. Осетины — немногочисленны, обитают в центральной части Кавказских гор. Кстати, наши предки — скифы, сарматы и аланы, в свое время, точнее, в первые века нашей эры, жили по соседству с римлянами. Гунны, появившиеся с Востока, увлекли массу алан за собой на Запад. Лишь часть алан, решившаяся не соединяться с Аттилой, отошла на Кавказ. Мы-то и являемся потомками непокорившихся гуннам алан. Нас около пятисот тысяч человек…

— Всего пятьсот тысяч? — поразился мэр и спросил: — И как вам удалось в наш нивелирующий все и вся век сохранить столь самобытный фольклор?

— Народ, который не сохранил танцев, песен и обычаев предков, становится их тенью, — так говорят осетины, — сказал министр и крикнул по-осетински администратору ансамбля: — Ацамаз, принеси шампанское!

Один из коммунистов что-то проговорил оживленно.

— Он по профессии историк, — пояснил Виктор. — И вспоминает, что аланы славились своей кавалерией. Рим вынужден был даже выпустить специальное руководство по борьбе с ней…

— Впрочем, мы не только враждовали, — вмешался заместитель мэра. — Риму удалось сделать алан союзниками. Одна из северных провинций так и называлась — Сарматия.

— Вот видите, и тогда разные народы находили общий язык, — улыбнулся Аслан Георгиевич. — Пример для нас.

— А это уже пропаганда! — уличая нашего министра, мэр под хохот итальянцев ткнул ему в грудь пальцем.

— А я этого и не скрываю! — в тон ему ответил Аслан Георгиевич. — Мы прибыли в вашу прекрасную страну не только показывать свое искусство, но и ратовать за мир! — и, увидев прибежавшего с тремя бутылками шампанского Ацамаза, добавил: — И я думаю, сейчас самое время подтвердить это тостами. Извините, что шампанское придется пить из бумажных стаканчиков…

Открыв бутылку, Ацамаз привычно наполнил стаканчик шипучей и искрящейся жидкостью и вручил его мэру; второй стаканчик оказался в руках у заместителя мэра. Так поочередно он вооружил стаканчиками всех присутствующих. Наблюдая за этой процедурой, один из депутатов Европарламента что-то весело воскликнул, и все опять засмеялись.

— Он говорит, что вы, Аслан Георгиевич, великий дипломат, — перевел Виктор.

— Я тут ни при чем, это наши обычаи, — усмехнулся министр. — Ацамаз строго следует им, вот и все. У нас во главе стола сидят старшие, и бокалы вручаются сперва тому, кто справа от тамады, потом слева — и так до конца… Не забудь импресарио, — кивнул он на синьора Чаку. — Ну что ж, все вооружены — пора провозгласить тост. Сегодняшний концерт — лучшее доказательство того, что люди прекрасно могут понять друг друга, даже без знания языка. Важно чаще встречаться и обмениваться тем, чем мы богаты. И не обязательно при этом чем-то материальным. Осетины говорят: если мы обменяемся конями, то в принципе ничего не изменится: каждый из нас останется владельцем коня. Но если мы обменяемся песнями, то каждый из нас станет богаче на целую песню и на одного друга, который поделился песней. Позвольте мне поднять тост за такое общение, которое делает нас духовно богаче, которое несет не страдание и горе, а радость и удовлетворение. А это возможно при одном условии — если мир на земле. За мир, за радостное общение народов! И не хочу скрывать от вас: это тост-призыв, тост-пропаганда! Кому не нравится — пусть не пьет, — и весело улыбнулся.

— Глас-ность!.. Пе-ре-строй-ка!.. — слова мэра вызвали гул одобрения, аплодисменты, смех.

И справа, в свите мэра, и слева, среди коммунистов, повторяли на разные лады русские слова-символы. Мэр добавил по-итальянски:

— Мы желаем вам успехов в перестройке. Очень рассчитываем на вашу удачу.

И какая их корысть в нашей перестройке? — удивился я.

— В этом пожелании мы, коммунисты, — заявил заместитель мэра, — единодушны с христиан-демократами.

— Это, пожалуй, впервые! — раздался веселый возглас, и вновь итальянцы оживленно зашумели.

— Да, да! — закивал головой мэр и обратился к Аслану Георгиевичу: — Убедились, что перестройка благотворно влияет не только на ваш народ?

Один из депутатов Европарламента что-то тихо произнес, и итальянцы дружно обрушились на него.

— Знаете, какую реплику бросил депутат? — спросил Аслана Георгиевича Виктор: — «Если классовая борьба позволит осуществить перестройку…» Но ему дали отповедь. Старик-коммунист бросил ему: «Когда русские что-то затевают — это всерьез. Так было всегда…»

— Я вновь собираюсь в Россию, — заявил мэр. — Очень хочется вблизи посмотреть, что такое: глас-ность, пе-ре-строй-ка, — вновь отчеканил он слова по-русски.

— Вы успешно осваиваете русский язык, — подбодрил его Аслан Георгиевич.

— Насколько я овладею им, зависит от того, как будет двигаться перестройка в вашей стране! — усмехнулся мэр и, демонстрируя свое знание русских обычаев, чокнулся с Асланом Георгиевичем, и его не смутило, что в руке у него не хрустальный бокал, а бумажный стаканчик: — За мир и… пе-ре-строй-ку!

— Итак, вы — аланы! — восхищенно чмокнул губами историк. — Почему же вы отказались от этого имени, а называетесь осе-ти-на-ми? — с трудом произнес он незнакомое слово.

— Так получилось, — посерьезнел Аслан Георгиевич, не скрывая, что и его угнетает эта мысль. — Вся история алан состоит из ожесточенных войн. Рим, парфяне, персы, готы, арабы, хазары, половцы, — с кем только не приходилось скрещивать оружие нашим предкам! Пришлось пройти через три кровавые катастрофы. После гуннов последовал стремительный поток монгол — и в изнурительной борьбе с ними наши предки сумели отстоять свое имя. Едва оправившись, аланы подверглись трем опустошительным походам полчищ Тимура. От мысли, что его, владыку мира, дважды не пропустила через Дарьяльское ущелье кавалерия каких-то малочисленных алан, Тимур пришел в ярость и, пробравшись на Кавказ через Дербентские ворота, повернул войска на алан и приказал уничтожить их, не только мужчин, но и женщин, детей, стариков… Чудом оставшаяся в живых горстка алан укрылась в труднодоступных местах высоко в горах. А когда через века вновь показались на равнине, соседним народам неловко было назвать остатки некогда великого и могущественного народа гордым именем алан. И к их потомкам пристало имя овсы-осетины…

— Почему же они не возроптали?

— Может быть, по скромности, а может, потому, что сами стыдились своего унизительного состояния и не желали бросать тень на славных предков. Спасибо, что вы еще раз подтвердили, что и поныне в Европе, как и в Азии, и в Северной Африке тех, кто завещал нам свои обычаи, нравы, чья кровь течет в жилах осетин, знают как алан.

— Но это нелепо, отказываться от своего имени, — возмутился историк — Это равносильно тому, если бы мы, итальянцы, переименовали Рим!.. У алан такая богатая и интересная история — и отречься от нее!?

— Почему же отречься? — вяло возразил Аслан Георгиевич. — Мы любим свою историю…

— Э-э, как ни говорите, а отказавшись от названия алан, которые известны во всем мире, вы как бы отдалились от них.

— Многих осетин огорчает это. Будем верить, что справедливость восторжествует.

Раздался третий звонок, извещавший о том, что антракт закончился. Итальянцы поспешили на свои места, Аслан Георгиевич приблизился к синьору Чака и взял его за локоть:

— Почему вы сторонитесь их?

— Лучше быть подальше от них, — махнул рукой импресарио. — У мэра, министров и депутатов Европарламента колоссальная власть. Стоит одному из них пошевелить пальцем — и я вылечу в трубу. В этом сила политиков. Все они циники, уж поверьте — меня самого после войны, когда побрякушки-ордена еще были в цене, уговорили попытать счастья в политике, но я вовремя спохватился. Я сказал себе: хочешь потерять лучшее, что есть в тебе, — становись политиком. Я человек гордый и не стал ломать себя.

До боли в глазах всматривался в лица зрителей, стараясь отыскать ту, которую высветила вспышка блица… Начался танец, защелкали затворы «Кодаков»… Аслан Георгиевич, заметив меня, сердито спросил:

— Ты почему здесь? Второе отделение началось.

Он устремился к своему месту в девятом ряду, а я поспешил на сцену.

Зал буквально замер — такого зрелища здесь еще не видели. Танец, который во всем мире исполняли всего три человека, — и все выходцы из одного ущелья. Коста легко прошелся по сцене на носках с веером из десяти кинжалов в руках, спрятав за черкеску два и сжав губами еще пять. А он все брал и брал их у ассистента, пока у него не оказалось ровно тридцать кинжалов, которые вскоре засверкали, вонзившись в пол. Семь кинжалов он острием вложил в рот и резким движением — через голову — кинул на сцену, — и ни один не свалился! Переждав гул аплодисментов, Коста продолжил танец. Молниеносное движение — и кинжал, зажатый под коленом, воткнулся рядом с другими в пол… Собрав семнадцать кинжалов острием в пучок, танцор запрокинул голову, медленно поднес их ко рту, и зрители, не сводя с него глаз, затаили дыхание, понимая: это коронный номер…

Короткое, резкое движение головой — и все семнадцать выстроились, покачиваясь и сверкая, в ряд. Резкие удары доули и вздохи гармоники утонули в буре восторга и аплодисментов. А солист носился на носках по сцене, утыканной тридцатью кинжалами, не задевая ни один из них…

Шум постепенно стихал, когда раздался веселый хохот: одному из итальянских рабочих, собиравших на сцене кинжалы, никак не удавалось вырвать лезвие из деревянного покрытия.

Концерт подходил к концу, а я никак не мог отыскать смутившее меня лицо девушки, и почти успокоился, — да, показалось. И все же… Глаза могли подвести, но сердце… Какое-то смутное предчувствие не давало покоя.

Наступил финал: танец с саблями, в котором каждый должен быть весь внимание. Удары обрушиваются мощные, партнеры бьют сильно, без дурачков, искры так и взлетают над сценой… Вся мужская труппа ансамбля — сорок четыре человека — участвует в танце, и ты едва успеваешь отбиваться от сверкающих лезвий то щитом, то подставляя под удар саблю — и при этом вертишься-крутишься. На миг отвлечешься — и беды не избежать: или сам поранишь партнеров или они тебя… Чувствуя, как затаили дыхание зрители — не так ли смотрели римляне на поединки гладиаторов?! — как ежатся от охватившего их озноба при виде мелькающих сабель, я невольно забыл о своей тревоге, весь отдался танцу… И лишь потом, когда зрители, аплодируя, обрушили на нас восторг, в душе опять шевельнулось беспокойство.

Танцоры устало снимали грим, переодевались. В открытые настежь окна проникал шум толпы, которая никак не желала расходиться. Так было везде. Так будет и здесь.

— И как это мэр Капри сдержался, не выбежал на сцену?! — глядя на нас большими глазами, удивлялся Казбек.

Мы в ответ невольно засмеялись. В самом деле, у этого мэра выдержка еще та… А вот мэр города на юге Италии повеселил нас изрядно. До начала концерта чопорно-недоступный, пренебрежительно отвергший предложение Аслана Георгиевича выступить на сцене со взаимными приветствиями, — «это у нас не принято», мэр, убедившись, какой восторг вызвали танцы у зрителей, едва дождался антракта и потащил за рукав министра на сцену. Он жаждал поскорее получить от успеха, как ехидно определил Алан, дивиденды, политический капиталец, и начал свою речь с нетерпеливого возгласа: «Это я дал согласие на выступление в нашем городе замечательного ансамбля! Я! Запомните мое имя! И не забудьте в день выборов!» Подняв обе руки над головой, он взывал к зрителям, раз за разом повторяя свою фамилию, пока присутствующие не начали весело скандировать ее. Потом, вспомнив об ансамбле, он обернулся к Аслану Георгиевичу и горячо поблагодарил его и танцоров за великолепное зрелище. Аслан Георгиевич надел мэру на голову горскую войлочную шапку, тот под неистовство зрителей стал еще и еще раз требовать, чтоб фотокорреспонденты запечатлели его в уникальном головном уборе, и настойчиво повторял, чтоб снимки опубликовали в газетах…

Вмиг изменилось к нам и отношение организаторов концерта, это проявлялось даже в мелочах: если до начала представления они доставили за кулисы всего с десяток бутылок газированной воды, хотя в такую жару танцорам, чтоб не сбавить темп, просто необходимо поглощать ее литрами, то затем несли ящик за ящиком, и не только с водой, но и с кока-колой, фантой, соками, пивом… А после концерта, заняв свои места в автобусе, мы не смогли двинуться с места — перед нами вдруг выросла группа улыбающихся итальянцев, которые настойчиво просили нас зайти в тратторию, где уже были накрыты столы, и держали там до двух часов ночи…

Такая метаморфоза происходила чуть ли не в каждом городе. Было приятно, когда на следующее утро после концерта на улицах прохожие, узнавая, останавливались и приветствовали нас. У ребят, направлявшихся к автобусу, невольно появились горделивая осанка и счастливая улыбка. Казбек же, переложив магнитофон в левую руку, останавливался и крепко жал руки итальянцам, всем подряд, и так у него это получалось трогательно и дружелюбно, что никто из танцоров не подшучивал над ним.

Каждый концерт сопровождается подобными сценами, а мы никак не привыкнем спокойно, без волнения воспринимать восторженные взгляды, рукопожатия, объятия совершенно незнакомых людей.

Вот и на Капри, когда мы, облачившись в приобретенные в Италии куртки и джинсы, показались в проеме двери и на нас опять обрушился шквал аплодисментов, предательская слеза туманила взор. Мы шли сквозь толпу по узкому коридору, и я пристально всматривался в женские лица, стараясь отыскать знакомые черты, но тщетно.

На том же самом пятачке, что и в антракте, стоял Аслан Георгиевич в окружении мэра с его свитой и товарищей заместителя мэра.

— Посмотрите на них, — мэр показал на нерасходящуюся толпу. — Они жаждут и во второй, и в третий раз попасть на ваш концерт. А сколько осталось там! — махнул он в сторону ворот, и, явно наслаждаясь властью и возможностями, которые она предоставляет, мэр преподнес Аслану Георгиевичу лестное предложение: — Я предлагаю вам дать здесь… еще… семь концертов. Да, да, семь! Подряд! И обещаю полный аншлаг.

Импресарио обхватил руками голову и простонал:

— Где вы были раньше, синьор?!

— На острове отдыхают состоятельные люди, — продолжал мэр. — Они не станут скаредничать. Вы можете установить любые цены на билеты. Возьмут нарасхват. Такое великолепное зрелище!

— У нас — увы! — расписанный по часам гастрольный маршрут, — развел руками Аслан Георгиевич. — Уже завтра нас ждут в Сорренто.

— Неустойку я беру на себя, — заявил мэр.

Импресарио, не выдержав, воскликнул:

— Я на этом предложении заработал бы несколько миллионов лир!.. Но это невозможно. С советским коллективом маршрут не изменить…

— Тогда на будущий год, — не сдавался мэр.

Сквозь толпу обступивших пятачок зрителей к нам продвигалась хрупкая, моложавая старушка. Несмотря на возраст, она была стройна и легка, да и одета не слишком строго: белая маечка на бретельках, свободные брючки. На загорелой морщинистой шее дешевое украшение — бусы из разноцветных ракушек. По тому, как все расступались перед ней, нетрудно было догадаться, что здесь ее многие знают.

Старушка уверенно прошла вперед, но не стала приближаться к свите мэра, а, остановившись поодаль, подозвала — пальчиком! — его к себе. И он, этот холеный, представительный мужчина, оборвав себя на полуслове, поспешил к ней. Почтительно поцеловав ей руку, внимательно выслушал ее и тотчас обернулся к Виктору:

— Эта женщина — американка. Мультимиллионерша…

Я с любопытством глянул на старушку. Когда мне еще удастся увидеть мультимиллионершу?! Нет, если б мне не сказали, ни за что бы не признал в этой простенькой старушке миллионершу. В моем представлении женщина ее положения должна быть в шикарном платье, со сверкающим ожерельем, все пальцы унизаны дюжиной колец с драгоценными камнями. А тут чистенькая, аккуратная старушка, старающаяся нравиться окружающим…

— Погляди, какие серьги! — шепнул Алан. — Платина, бриллианты и изумруд.

Ага! Все не так и просто, как кажется на первый взгляд, какой-то штрих все же есть, причем наверняка хорошо продуманный. Ну что ж, надевать бусы из ракушек не возбраняется и миллионерше, но допустить, чтоб ее приняли за простолюдинку, — ну зачем же? Я в жизни не видел таких серег. Зелень изумруда отражалась даже в ее глазах. Но тут же я сообразил, — глаза-то у миллионерши зеленые, в тон им и подобран камень.

— …Ей очень понравился концерт, — продолжал Виктор.

Аслан Георгиевич неопределенно кивнул головой, то ли соглашаясь с мэром, то ли утверждая, что по-другому быть и не могло.

— Ей пришлись по душе и костюмы, особенно женские, и она просит продать ей один из них.

— Продать? — растерянно переспросил Аслан Георгиевич.

— Да. За любые деньги, — бесстрастно переводил Виктор.

— Но это невозможно, — развел руками министр. — Объясни ей.

Миллионерша бросила короткую фразу — Она говорит: назовите любую сумму, — перевел Виктор. — Она не намерена торговаться.

Аслан Георгиевич поежился.

— Нет, нет, это невозможно…

Старушке показалось, что ее слова неправильно перевели. Когда же ее убедили, что руководители ансамбля прекрасно поняли ее предложение, она, повернувшись к заместителю мэра, попросила его вмешаться.

— Вы коммунист, скорее найдете с ними общий язык, — заявила она.

Тот послушно шагнул к Аслану Георгиевичу.

— Она вложила большие деньги в развитие нашего острова. И мы, — он оглянулся за поддержкой к своим товарищам, — тоже присоединяем свою просьбу…

Я был удивлен: куда девались доброжелательность и любопытство, которыми только что искрились глаза итальянцев? Теперь на их лицах явно прочитывались озадаченность, настороженность и удрученность. Отказать в такой по-человечески понятной и даже лестной просьбе, которая к тому же вела к материальной выгоде?! Всего две минуты назад итальянцы твердили, что советские люди, оказывается, такие же, как и они, что между ними нет ничего, что мешало бы жить в мире и дружбе, что пресса зря наговаривает на «людей по ту сторону железного занавеса», — и вот, пожалуйста. Не все так просто, как кажется на первый взгляд. Но почему? Ведь такая в общем-то пустячная просьба. Никакой политики, ничего такого, чего можно опасаться.

Аслан Георгиевич покраснел от досады. Как же он выйдет из положения? — гадал я. Станет рассказывать о таможенных страданиях? О-о, нас еще задолго до поездки начали шпиговать-пугать: сколько вывезет ансамбль за кордон танцевальных костюмов, кинжалов, ичигов, бурок, башлыков, поясов, даже бижутерии, столько и должен ввезти в страну. Проверка самая суровая: каждую вещь таможенник тщательно ощупает, сделает пометку не только в декларации, но и у себя в блокноте, фиксируя особые приметы, чтобы, не дай бог, там, за кордоном, вещь не подменили. Но кому и для чего нужно подменять ее, — об этом хитроумные сочинители инструкций не задумываются. Главное — предусмотреть, перекрыть любую лазейку для тех, кто попытается нарушать правила. Побыть бы им в нашей шкуре. У солистов, руководителей, костюмерши дрожь вызывает сама мысль, что возможна потеря какой-то детали реквизита! Видели бы они, как после концерта уставшие танцоры, укладывая костюмы в кофры, раз за разом пересчитывают даже газыри, зная, что потеря и одного из них чревата большими осложнениями. Никакие объяснения в расчет не берутся, и считай, что ты родился в сорочке, если дело закончится тем, что станешь «невыездным», хотя для танцора этот ярлык страшнее пули…

Аслан Георгиевич бы охотно подарил американке понравившееся ей платье, наверняка уплатил бы сам за него втридорога, — но этот поступок может закончиться для него серьезнейшим обвинением, от которого не отмыться до конца жизни.

Заместитель мэра подошел к переводчику и прошептал ему что-то на ухо.

— Он советует облегчить кошелек американки, потребовав чек на две-три тысячи долларов, — перевел Виктор. — Для миллионерши это мелочь, а вы сможете приобрести для ансамбля подержанные автомобили. Разве они будут лишние?

Аслан Георгиевич усмехнулся: ансамблю-то они нужны… Чтоб «заделать» концерты, приходится порой гонять автобус с единственным пассажиром — администратором. Но привезти из Италии автомобиль?! Да какой чиновник поверит, что обошлось без преступления закона?

Потом еще не раз ансамблю будут делать выгодные предложения. В Мюнхене владелец одного из отелей предложит тысячу марок только за то, чтобы мы выступили в его ресторане с одним танцем. «Фотограф сделает несколько снимков, и мы их выставим в витринах, чтоб все видели: у нас в ресторане танцевал кавказский ансамбль», — пояснил он. Он целый час будет ходить следом за Асланом Георгиевичем и доведет оплату до десяти тысяч марок!.. И когда в очередной раз услышит твердое «Нет!», он схватится за голову и воскликнет: «Деньги сами плывут вам в руки, а вам лень протянуть ладонь! Странные же вы люди!»

Перебирая ракушечные бусы на груди, миллионерша молча переводила взгляд с Аслана Георгиевича на мэра и обратно, и по выражению ее лица было видно, что она недоумевает, почему министр не то что не благодарит ее, а упрямо отказывается от небезвыгодного предложения.

Виктор тронул за локоть Аслана Георгиевича:

— Она ждет ответа…

— Я же сказал…

— Американка не поймет, — пожал плечами Виктор. — У них все продается и покупается.

И тут спасительная мысль осенила меня:

— Виктор, объясни им, что так и так, традиции нашего народа не позволяют продавать одежду. На такого рода дела — табу.

Итальянцы закивали головами. Вот чем объясняется странное поведение министра! Конечно, этот доброжелательный человек — сын своего народа, и ему трудно переступить его традиции.

— Не все можно купить! — удовлетворенно и с вызовом произнес синьор Чака.

Аслан Георгиевич незаметно подмигнул мне, облегченно вздохнул и сказал:

— Передай, чтоб поскорее все одевались. Мэр организует нам прием.

… У входа в ресторан Аслан Георгиевич попридержал меня за локоть, благодарно произнес:

— Здорово ты придумал насчет табу…

Я петушком выгнул грудь, пожалев, что ребята не слышат похвалу начальства. Для меня доброе слово министра было особенно дорого. С того дня, как он прислал машину в аул и предложил мне, участнику художественной самодеятельности, поездку за границу в составе самого яркого осетинского профессионального ансамбля «Алан», да еще в капиталистические страны, я не переставал удивляться, как он, однажды увидев концерт строителей тоннеля, запомнил меня и решился пригласить в коллектив, являющийся несбыточной мечтой многих юношей и девушек нашего горного края. Я хотел высказать Аслану Георгиевичу, как тронут его вниманием, поддержкой, но теплые слова благодарности застряли у меня в горле: лицо министра побледнело, в глазах — выражение боли и негодования. Он глядел на меня в упор, но я знал — не видел.

— Как жаль, что приходится прибегать к подобным ходам, — глухо вымолвил министр, говоря скорее для себя, и, спохватившись, мягко положил ладонь на мое плечо: — Иди, Олег…

Глава третья

Я никак не мог уснуть, хоть за день смертельно устал. Терзали нелепые видения: зыбкие клочья-сны переплелись с моими противоречивыми мыслями. И сопровождалось это такой мучительной головной болью, что казалось: еще мгновение, и я не выдержу, сойду с ума… Страх буркой навалился на меня, не давая выскользнуть. Зыбкое предположение, что она все же была на концерте, к рассвету превратилось в убеждение: да, так оно и было. И не подошла. Не захотела встретиться со мной.

Я осторожно поднялся с кровати. Дверь скрипнула, но Казбек и не пошевелился. Я вышел на огромный, огражденный балюстрадой балкон, нависший над входом в отель. Все еще теплый от дневной жары бетон приятно щекотал стопы босых ног.

Городок спал. Дома теснили друг друга. На скате горы, полого сбегавшем к морю, оно тускло поблескивало под косо падавшими лучами уличных фонарей. Низкое небо с густо мерцающими звездами не походило на наше, кавказское, — яркое, щедро доносящее прохладу ледников, нависших над аулом. Сейчас бы один глоток того бодрящего, настоянного на хвойных деревьях воздуха! Склониться бы над родником, обжигающим губы студеной водой… Сколько раз я мог ночью покинуть постель, спуститься к роднику, журча сбегающему к шумному Ардону, и припасть к нему, и, — чудак! — не делал этого. Там сколько угодно самой лучшей в мире, по-царски даримой ледниками воды, и достаточно открыть кран, чтоб она мощной струей ударила о фаянс раковины, — а здесь из крана лениво льет желтоватая с неприятным запахом, непригодная для питья жидкость, а «настоящую» воду надо купить, уплатив за литр столько же лир, сколько за стакан фанты или кока-колы… Здесь прохладу несет конденсатор, а в Осетии достаточно распахнуть окно — и прохлада далеких ледников окутает тебя… И горы несхожи. Но и от этих невысоких каприйских скал, от моря, — ласкового, теплого, — на душе хорошо.

Моря в Осетии нет (зато есть два земляка-адмирала). Но и в реку даже в самую жаркую пору не окунешься, не заработав воспаления легких. Детишки из аулов, насмотревшись по телевизору на барахтающихся в море или в реке счастливых сверстников, только мечтательно вздыхают. Как-то в Хохкау заехал знатный земляк, капитан ледокола «Арктика», покорившего Северный полюс. Детвора, для которой организовали встречу с ним, была в восторге. «У тебя вопрос ко мне?» — спросил именитый капитан, заметив мою нетерпеливо вытянутую руку. «Да!» — выпалил я, и все засмеялись, — представляю, как я покраснел от собственной смелости, ведь обращался к самому Юрию Сергеевичу! Спросил дрожащим голосом: «А где вы научились плавать?» Теперь никто не смеялся: вопрос был слишком актуальный. Покоритель Северного полюса смутился, тряхнул головой раз, другой, оглянулся на директора школы и учителей, и тихо сказал: «Ребята, никогда никого не обманывал. И вас не стану. Плавать я до сих пор не умею…»

Ему, наверное, было неловко при мысли, что разочаровал нас. но знал бы он, насколько стал нам ближе, понятнее и роднее. Этот известный всему миру мореход, босиком, как и мы, бегал по аулу, карабкался в гору, собирал в зимнем лесу хворост для топки, ремнем стягивал его в вязанку и, усевшись сверху, ногами отталкиваясь от земли, чтоб придать ему нужное направление, спускался в аул. И его наверняка мучило то обстоятельство, что быстрая, несущаяся вдоль аула река круглый год обжигает холодком сунувшегося в воду мальчугана. Единственное, что позволяла она, — это брызгать друг в друга, да и то через минуту-другую пальцы сводило холодом… А как притягивала к себе! Шумит, бежит, обдавая валуны брызгами, сверкает под солнцем… К тому же площадка для детских игр была на берегу. Сплошь усыпанную камнями, приволоченными рекой издалека, ее время от времени заливало. На краю площадки лежал, наверное, не один век, огромный валун. Это мне пришла затея, опершись ладонями о шершавый камень, подтянуться на руках и, балансируя ногами, продержаться как можно дольше. Я это состязание затеял, и я же, вслушиваясь в хором произносимый сверстниками счет, решил продержаться до ста, и, когда меня качнуло от усталости, вместо того, чтобы опустить ноги, я попытался выпрямиться и на глазах детворы ухнул в холодные воды, мгновенно вытолкнувшие меня на середину, чтоб унести в узкое каменное ложе. Каким-то чудом мне удалось ухватиться за торчащий из воды скользкий камень. Кто-то из ребят, не растерявшись, выдернул из штанов ремень, бросил мне конец, за который я уцепился обеими руками. Общими усилиями ребятишки вытащили меня на берег.

Я плашмя лежал на земле, дрожа всем телом, то ли от холода, то ли от пережитого волнения, лежал, уставившись в осколок неба над ущельем, где плыло мирное, легкое, пушистое облако, навевая умиротворенность и покой, и такое оно было беззаботное, что я ужаснулся: со мной могло случиться непоправимое, а это облачко, ничуть не изменившись, так же мирно и радостно проплыло бы от одной вершины к другой… Ничего бы вокруг не изменилось: ни небо, ни горы, ни даже губительница-река, — а меня уже не было бы…

Я лежал, не сводя глаз с облачка, и совсем по-взрослому, тоскливо думал о том, как мало значу в природе. Неужто все так просто? Рождается человек, живет, умирает, — а в мире ничего не меняется… Как так можно? Это несправедливо…

Облако врезалось в вершину и разделилось на две части, роняя клочья, расстелилось по скалам. И вот уже от облачка осталась воздушная пена, трепещущая, ласкающаяся к каменным выступам. Лишь малая часть ее доплыла до леса, чтоб окутать верхушки деревьев. И все. Было облачко — и не стало его.

На многие годы осталось у меня это ощущение безбрежности мира, в котором человек — песчинка, и каждая оплошность грозит гибелью. Взметнись облачко десятью метрами выше, как вон те, другие, — и плыло бы оно себе по небу, радуя глаз. И я, допустивший оплошность, чуть не исчез в водной пучине…

Пораженный внезапной, недетской мыслью, я терпеливо перенес побои и плач матери, которой кто-то рассказал о случившемся. Впервые мать подняла на меня руку. Она била по спине, но я не ощущал боли, а боль мучила ее, мою мать: крича и страдая, она представляла себе, что могло произойти с ее единственным сыном, и с каждым шлепком все обильнее бежали по ее лицу слезы, и мать не вытирала их…

Потом я лежал в темноте с открытыми глазами, а она прижималась головой к моей груди и жалостливо шептала:

— Ты уж, сыночек, побереги себя. Один ты у меня, один на целом свете. Никто больше не в счет. Случись что с тобой — и меня не станет…

На следующий день с ней опять случилось ЭТО… Утром я заглянул в ванную, и будто тяжкая глыба навалилась на меня. Чего было больше — стыда, жалости, негодования? Все переплелось в душе в тягучий клубок, грозя разорвать грудь. Сердце забилось с такой силой, что меня зазнобило, а в затылке отдалось болью. Содрогаясь от унижения и бессилия, я перевел взгляд с ванны на полку, заставленную банками, стаканами, пластмассовыми флаконами — все они, все, что имело емкость, были заполнены водой. До краев. Даже импортная кружка, обклеенная рекламой кока-колы, подаренная мне побывавшим за границей дядей Зауром, в которой я держал зубную щетку и пасту.

Я поплелся на кухню. Так и есть: стол, пол, газовая плита, раковина сплошь заставлены кастрюлями, баллонами, банками, графинами, стаканами…

— Мама! Мама! — закричал я, ринувшись в гостиную.

Матери в доме не было. Во дворе под желобком, тянувшимся с крыши, находилась бочка, в которой мать собирала дождевую воду, как известно, незаменимую при стирке. С вечера пустая, теперь она до краев заполнена водой, хотя ливня не было. Рядом на земле приютился таз. Тоже с водой…

— Мама! — я бросился к сараю.

Затем возвратился на кухню и стал торопливо высвобождать посуду, сливая воду в раковину. Злился на мать и стыдился этой злобы, твердя себе: она-то в чем виновата? В чем? «Мне уже двенадцать, — внушал я себе, — я сын горца, мне плакать никак нельзя, застанет кто — на всю жизнь позор», — но слезы бежали по щекам.

Когда подобное впервые произошло с матерью, я не знаю, но самые ранние воспоминания у меня связаны именно с этим явлением. Я стою посреди комнаты, трех- или четырехлетний, стою, прижав руками к груди плюшевого медвежонка, а мать, отчаянно спеша, носится по комнате и разливает по кастрюлям, банкам, стаканам, тарелкам, расставленным вдоль стены, воду из двух ведер… Разливает, постанывая, что-то шепча, то и дело обращаясь ко мне, предупреждая, чтоб я оставался на месте, ненароком не опрокинул тарелку… «От этого зависит жизнь, сынок… Жизнь! — твердит она мне, и так напуганному. — Без воды смерть, Олежек, смерть! Стой на месте! Не двигайся», — приказывает она, и, подхватив ведра и коромысло, выбегает из дома. В распахнутые настежь двери я вижу, как она, скользя на крутом спуске, чуть не бежит к речке, зачерпнув ведром, вторым, приседает, цепляя их на коромысло, и, семеня, пошатываясь, с трудом сохраняя равновесие, спешит наверх, чтоб наполнить оставшиеся бутылки и тарелки и вновь устремиться вниз…

Как короткая вспышка, картина в памяти: дядя Заур отбирает у нее ведра, держит ее за руки, а она вырывается, плача и трепеща, визгливо кричит ему в лицо: «Ты этого не знаешь! Не знаешь, каково, когда нет воды, и жажда мучает! Отпусти! Отпус-ти!» Он обнимает ее за плечи, мягко убеждает: «Не повторится это, не повторится, Серафима. Пойми: не будет больше этого!» — «Тогда тоже говорили: не будет, не случится… А было, а случилось! — рвется из рук брата она: — Пусти…»

Каждый раз, когда мать бросалась запасаться водой, я пугался. Я не узнавал ее лица, становившегося хищным, глаз, колючих, с лихорадочным блеском. Когда все, что могло вместить в себе жидкость, бывало заполнено, мать внезапно успокаивалась, устало опускалась на пол, и, протянув ко мне руки, просила: «Иди сюда, Олежек…» Напуганный, я не двигался с места, но она, ухватив меня за руку, усаживала себе на колени, прижимаясь к моему дрожащему тельцу, целовала лицо, плечи, руки, и я ощущал ее слезы на ладонях, которые она прижимала к губам. Она замирала на добрый час, беззвучно рыдая и проклиная прошлое, что тяготело над нею…

С годами страх у меня почти исчез, но на смену пришел стыд, а с ним и мучения.

Была еще одна причина для страдания. Хотя всем было известно, что у меня есть отец и зовут его Мурат и я ношу его фамилию, — я жил без отца. Я даже не помнил его. Он ушел из дому, когда мне не было и годика. Ушел, чтобы больше никогда не вернуться. По уважительно-скорбному тону, с которым взрослые говорили о нем, я смутно догадывался, что аульчане не осуждают его. И понимал, почему: причина в моей матери. Она не такая, как все… Не такая… Но и ее никто не осуждал. Ее жалели. Разве человек виноват в поразившей его болезни? Но от этого мне не было легче.

Когда мать приближалась к шумному, пенящемуся Ардону, чтоб позвать меня домой, дети замирали, опасливо тараща глаза на нее. И я все реже приглашал друзей домой, а потом и вовсе перестал, предпочитая встречаться с ними на берегу речки. Взрослые выделяли меня среди детворы, — я чувствовал, жалели. Возвращаясь из города, аульчанин непременно останавливался возле валуна и совал детям — так повелось с давних времен — гостинцы: кулек с конфетами, печеньями или бубликами, и непременно вскользь, как бы между прочим, ронял: «Не забудьте поделиться и с Олежкой…» И дети в первую очередь протягивали сверток мне и молча смотрели, как я скованно, несмело засовывал руку в кулек, и лишь после того, как вытаскивал горсть конфет, ребята шумно, уже не церемонясь, вмиг опустошали его… С годами эти заботливые фразы взрослых больнее задевали меня, и я, краснея, лепетал: «Я не хочу», — хотя ох, как хотелось полакомиться, и дети это понимали и настойчиво совали мне кулек под нос, но тут гордыня овладевала мной, и я начинал всерьез сердиться, отталкивая от себя услужливые ручонки, и отворачивался, а то и отбегал в сторону или скрывался за щербатый бок валуна.

На следующий день после «купания» в реке, я напрямик спросил дядю Заура о причине болезни матери.

— Война, — коротко ответил дядя и положил мне руку на плечо. — Знаю: тяжело тебе, Олежек, но ты уже мужчина и должен понимать, что к чему. И меня упрекать не вздумай — я сделал все возможное для ее лечения. Не вышло. Врачи говорят, что в этом случае медицина бессильна. Надежда лишь на время и на покой. Вот и будем ждать…

— А почему отец ушел? — решил я выяснить еще один волнующий меня вопрос.

— Под одной крышей, в такой ситуации… Сам понимаешь… — нехотя ответил дядя Заур. — Но Мурат не подлец. Он помогает вам.

— Где он? — настойчиво спросил я.

— По ту сторону гор, в Грузии. Но тебе не надо к нему. У нее много несчастий, не преподнеси ей еще одно. И к тому же у Мурата своя семья, свои заботы.

Отец, отец… Знал бы ты, как мне не хватало тебя. В те детские годы я каждый день заговаривал с матерью о тебе, надоедая, выспрашивая, когда же ты приедешь. Она, прижимая меня к себе, твердила:

— Вот растает снег на вершинах, откроется дорога через горы, и он приедет…

И я каждое утро, просыпаясь, бежал к окну, смотрел на вершины гор и огорченно вздыхал, видя, что они белы от снега. Уходила зима, наступала весна, на смену ей приходило лето, потом желтизной покрывала землю осень, — а вершины гор всегда были белые… Но я терпеливо ждал. Ждал, когда наступит день, когда лед исчезнет, откроет дорогу отцу, который, верил я, тоже каждое утро спешит взглянуть на горы с надеждой, не появился ли просвет… К несчастью, я поделился своей мечтой с мальчишками, поклялся отдать самую свою большую драгоценность — черный игрушечный автомат со сверкающим огоньком в дуле — тому из них, кто первым заметит растаявшие ледники, и втянул в игру всех сверстников. И напросился на неприятность. Однажды Бицо заявил:

— Я спросил у отца, почему так медленно тают льды на вершине, а он сказал, что они вообще никогда не исчезают. Их никакое солнце не берет. Они вечные, не поддаются солнцу… — Он потупил очи и добавил с детской безжалостностью: — И еще он сказал: отец твой не потому не приезжает, что дороги занесло снегом, — он же может прилететь самолетом, что каждый день туда-сюда носится над горами, — а потому, что разошелся с твоей матерью. Теперь он вам все равно что чужой человек.

— Как это чужой? — рассердился я. — Он знает, что я его сын. Он скучает по мне. Он приедет! Приедет! — И чтоб не исчезла вера в это, и чтоб убедительнее были мои слова, и чтоб больше никто не посмел говорить такое, бросился с кулаками на обидчика…

Иногда на меня находило. Вдруг казалось, что вот, я сижу себе спокойно в школе, а отец в эту самую минуту идет — с рюкзаком за спиной — по единственной аульской улице и нетерпеливо поглядывает по сторонам, выискивая меня. Я так ясно представлял себе это, что не было сил усидеть на месте. Не дожидаясь конца урока, я тянул руку вверх: «Мне выйти… — и скороговоркой добавлял: — Мне очень-очень нужно!»

Я не врал, мне и вправду нельзя было не выйти, но я не объяснял причину, и не вина моя, что учительница по-своему понимала мое нетерпение и поспешно кивала головой. Я выскальзывал из-за парты, стремглав, вызывая смех в классе, выбегал за дверь, но устремлялся не к калитке, которая просматривалась из окна класса, а перемахивал через забор и огородами мчался к дороге. Но, как всегда, она была пуста… Не верилось, что нет отца. Я же видел его, видел! Отец, наверное, уже дома… И я спешил к хадзару, только пятки сверкали. Дверь нашего дома никогда не запиралась на замок. Я торопливо толкал ее, вбегал в комнату, затем на кухню…

Сама мать об отце никогда первой не заговаривала. Только отвечала на вопросы и при этом не смотрела в глаза. И я ахнул: она не ждет моего отца! Он и в самом деле никогда не возвратится! Не возвратится!.. А как же я? Мне ведь нужен отец! Очень нужен! Мне хотелось выведать у матери правду, хотя знал, что взрослые скрывают от сыновей нечто такое, что, по их мнению, недоступно детскому уму… Как-то я спросил мать:

— Какой он из себя?

Она не переспросила, кто — он. Ни слова не говоря и не взглянув на меня, она достала из глубины шкафа фотографию и протянула мне. Я схватил карточку и жадно впился в нее глазами. Суровый мужчина в армейском кителе с капитанскими погонами, гвардейским знаком и тремя планками орденов, смотрел тяжело, как бы спрашивая, чего это я уставился на него…

— Вообще-то он веселый, — раздался за спиной голос матери. — Любит шутку. Но со мной был угрюмый. И его не баловала жизнь. Война прошлась и по нему. Да и я добавила ему забот. За начальника был у геологов, дома обходил, уговаривал идти поварихой. Пришелся мне по душе. С первого взгляда. Я не требовала, чтоб женился на мне. А он, как понесла тебя, днем на виду у всего аула перебрался ко мне с чемоданами. Затеял было свадьбу, да я не позволила. Заур накрыл стол, пригласил ближайших соседей, — вот и вся свадьба… Пришло время геологам возвращаться в город. Мурат с ними заявление отправил, так, мол, и так: женился, освобождайте от должности. Стал работать в колхозе механизатором…

Другим представлял я себе отца, этот суровый взгляд смущал.

— Улыбка у тебя его, сынок, — усмехнулась за спиной мать. — Покинул нас, а улыбку оставил, больше никакого наследства. Остальное: глаза, и брови, и даже походка — вприпрыжку — мои! А вот улыбка — его. Умеет скалйть зубы, чародей… — Мать говорила, будто сама с собой. — Встретились — улыбался. И уходил тоже с улыбкой. — Она машинально взяла из моих рук фотографию, посмотрела на него в упор. — Догадался, что за три года соскучилась я по улыбке? Вот и ошпарил…

И — о чудо! — я увидел на лице матери светлую, счастливую улыбку, какую до этого никогда не замечал. Да, она улыбалась, вспоминая моего отца… Я хотел выйти из комнаты, но тут она встрепенулась:

— Мне было больно, когда он ушел, не хотелось жить… Но я ни в чем не виню твоего отца. Ни в чем, — повторила она. — Пусть другие что угодно болтают, мол, подло поступил, бросил, и мне следует люто ненавидеть его. Но почему я должна пылать гневом к ному? Разве он не женился на мне? Разве не хотел, чтобы было по-человечески? — У нее повлажнели глаза. — Твой отец был нежен, заботлив. А когда напугала его, старался переломить себя. Но не всякому дается… выстоять… Мужчин только называют сильными, но мы-то, женщины, знаем, кто из нас сильнее… — Она долгим взглядом уставилась на портрет. — Ранимый ты у меня, ранимый. Потому и ушел. Трудно нам без тебя, но ни я, ни твой сын не в обиде на тебя. Будь счастлив, Мурат… — Мать оторвалась от портрета и, обернувшись ко мне, потребовала: — Ты, Олежка, не позволяй наговаривать на отца. Не заслужил он плохих слов, не заслужил… — И обняла меня: — Он дал тебе свою улыбку, и теперь она все время рядом со мной. Улыбайся, сынок, улыбайся почаще…

Глава четвертая

Машины, возбужденно рыча, точно привязанные друг к другу невидимыми нитями, мчались, выстроившись в четыре ряда, а навстречу им, тоже в четыре ряда, также беспрерывной чередой двигались, шипя шинами и поблескивая глазами-фарами, «Форды», «Альфа-Ромео», «Ситроены», «Мерседесы», «Вольво»… Глядя на это бесконечное стадо устремленных неизвестно куда длиннотелых и короткокрылых, низкосидящих спортивных и нависающих над трассой толстушек, стелющихся черных торпедообразных лимузинов и вертлявых коротышек «Тойота», я невольно хмыкнул.

— Чего ты? — оглянулся Аслан Георгиевич.

— Двух одинаковых нет, — кивнул я на поток машин. — Чем-нибудь, хоть мелкой деталью: фарами, украшением на капоте, но отличаются одна от другой.

Виктор перевел мои слова сидящему за рулем синьору Чака. Тот блеснул глазами и быстро-быстро заговорил.

— Знаете, о чем он? — спросил Виктор. — Оказывается, в Италии для этих целей создана чуть ли не целая индустрия: масса мастерских, да и сами автомобильные фирмы по желанию владельцев автомашин и покупателей придадут им своеобразный вид.

— Зачем это? — удивился я.

Импресарио изящно повел плечом:

— В наш век все становится стандартным, даже чувства. Человеку же хочется иметь нечто, свойственное сугубо ему и никому другому. Вот и придают машине что-то, отличающее ее от других. Даже имена присваивают, точно живым существам. Это, если хотите, протест личности против навязываемых норм жизни. О, как надоедает, когда изо дня в день слышишь и видишь одно и то же! Ведь чем ваш ансамбль покоряет итальянцев? Своеобразием, эмоциональностью, неожиданностью движений, удивительным чувством ритма. Вы поражаете воображение людей. Поставь тебя, — кивнул мне синьор Чака, — среди итальянских сверстников, — ты будешь выделяться. Нет, не бицепсами, не красотой. У нас есть и покрасивее и постройнее тебя, парень. Выделяться ты будешь взглядом. Эта гордость в осанке, этот пламенный блеск глаз перенять невозможно. Они от рождения. Каждый ваш танцор знает, чего стоит. Я сейчас говорю и вижу: вы не ради приличия слушаете меня, — вам хочется вникнуть в мои мысли, дела, чувства. Этот вот интерес утерян многими. Беседуя с человеком, иногда чувствуешь, что ему нет дела ни до твоих проблем, ни до твоих мыслей, — ему все надоело. Он оживает лишь тогда, когда рассказывают, как кто-то сумел набить мешки деньгами и стал знатной птицей. А ты, парень, отказался бы от денег?

Я молчал, не зная, что сказать. Аслан Георгиевич улыбнулся:

— Чего молчишь? Говори. Откровенно.

— Откровенно? — переспросил я. — Ну что ж. Я не против, чтобы у меня были деньги.

— А сколько бы ты хотел? — импресарио, приподняв брови в ожидании ответа, с любопытством следил за мной в зеркальце.

— Сколько получится.

— Ну, а как это «сколько получится» выглядело бы? — настаивал синьор Чака. — Со сколькими нулями?

Разговор становился мучительным. Я никогда не задавал себе подобного вопроса. Мечтать о деньгах как таковых? Это считалось чуть ли не глупостью, во всяком случае, неприличным точно. В романах, когда автор хотел придать персонажу негативную окраску, он давал ему убийственную характеристику, отмечая его страсть к деньгам, и нам, воспитанным школой, окружающими, прессой, кино в духе презрения к толстосумам и тем, кто мечтал им стать, этого было достаточно, чтобы мы возжелали ему всяческих невзгод и неудач. И я привык смотреть на деньги, как на… бумажки. Но когда представлял, в какие конкретные вещи они могут воплотиться, то, честно признаюсь, мне хотелось заиметь солидную пачку купюр. Ибо деньги нужны постольку, поскольку благодаря им можно приобрести «Ладу», построить в городе кооперативную квартиру, съездить в Японию, ну мало ли что еще могут дать деньги?!

— А если у тебя окажется миллион, он изменит твою жизнь?

Конечно, изменит. Мы с матерью приобрели бы дом в городе и переехали поближе к театрам, кино, магазинам, купили бы мебель, такую, как у Сослана… «Жигули», нет «Волга» стояла бы у нас во дворе. Я заставил бы мать бросить работу и всерьез взяться за лечение…

— Молчишь, парень? — покачал головой синьор Чака. — Молчишь, потому что не знаешь, как поступил бы со своим миллионом. А вот твои итальянские сверстники, еще не имея миллиона, знают, как бы они им распорядились. Каждый из них мечтает заполучить — любыми путями — свой миллион и удариться в бизнес, чтоб иметь два миллиона, три, пять, десять, сто! Когда вы, синьор министр, отказались продать американке костюм, — заметили ли вы, в какое изумление пришли все присутствующие? Они смотрели на вас, как на, простите, чудака, человека не от мира сего, без практической жилки. Каждый из них мечтает о таком случае, и уж подвернись он, не упустил бы. Будь у меня тот костюм, я бы — облегчил, изрядно облегчил бы кошелек этой миллионерши. А вы — чудаки! Чудаки! Но я часто задумываюсь: не этим ли чудачеством вы меня, типичного бизнесмена, привлекаете? Кстати, — он пошарил рукой в бардачке на передней панели салона и, вытащив газету, бросил ее Виктору. — Знаете, как вас назвала наша пресса? Осетинские командос! — засмеялся он.

Виктор развернул газету. На первой полосе был помещен снимок солистов ансамбля «Алан» в танце с саблями. — А что в тексте? — поинтересовался Аслан Георгиевич.

— Пишут, что осетинские командос высадились на остров Капри и легко покорили его, — переводил Виктор.

— Ну что ж, недурно, — сказал министр. — Но хоть сказано там, что мы покорили не саблями и кинжалами, а искусством.

— Да, конечно. Сплошные восторги…

— «Осетинские командос»! Надо же придумать такое! — покачал головой Аслан Георгиевич.

… Мы приблизились к арке, перекинутой над трассой. Возле каждой полосы будка, в которой сидел служащий. Притормозив, водитель протягивал в широкое окошко деньги, служащий ловко подхватывал их, нажимал на клавишу кассы, она щелкала, — и машина мчалась своей дорогой. Я уже привык к этой процедуре оплаты за право проезда по частной дороге. Параллельно ей метрах в сорока-пятидесяти шла бесплатная государственная трасса. Но она была пустынна, никто не рисковал ехать по ней, — даже отсюда были видны трещины в асфальте, ухабы… А частная трасса, точно вылизанная, ровной отшлифованной лентой уходила вдаль. Нам рассказывали, как придирчиво принимает дороги комиссия. В салоне автобуса ставится стол, на него стакан, до краев наполненный водой. Члены комиссии усаживаются вокруг стола и велят водителю ехать по сдаваемому участку трассы то на одной скорости, то на другой. Если хоть капля воды выплеснется из стакана — дорога не готова, строителям придется еще и еще раз выравнивать ее. Вот и ползают они на коленях по трассе, ниточки-щелки залатывают старательно, точно ювелиры.

Приятно ехать по такой трассе — ни тряски тебе, ни толчков. И автобус «Мерседес-Бенц», двигаясь со скоростью сто двадцать-сто тридцать километров в час, похож на сонное царство: танцоры, распахнув рубашки до пояса, а кто вообще в майке, отсыпаются, и сон их спокоен и крепок… Не будь этой трассы, что бы мы делали, ведь в гостиницу прибываем за полночь, а подъем в шесть-семь утра, в зависимости от того, сколько километров надо преодолеть до следующего города, где сегодня же должен состояться очередной концерт. В автобусе никаких разговоров, лишь едва слышная мелодия, несущаяся из магнитофона, вмонтированного в панель сидения водителя, ласкает слух… Спит ансамбль, то и дело клонится голова к рулю и у Лонго, который жалуется, что на такой трассе постоянная забота у водителя, — не заснуть. И когда автобус проезжает мимо искореженных в авариях машин — а это случается чуть ли не каждый день — Лонго сквозь зубы цедит одно и то же слово: «Задремал»…

… «Альфа-Ромео» синьора Чака поравнялась с будкой, но вместо денег импресарио протянул удостоверение. У служащего брови поползли вверх, он вытаращил глаза на синьора Чаку, бросил беглый взгляд на удостоверение и, возвращая документ, широко улыбнулся. Правая рука его неожиданно дернулась к виску, отдавая честь импресарио. Касса на сей раз не щелкнула…

— У него разрешение на бесплатное пользование частными дорогами? — спросил я у Виктора.

Синьор Чака выпрямился на сиденье и, довольный, сообщил:

— Это право дано лишь президенту и пятидесяти двум героям Италии. Министры как миленькие оплачивают проезд, миллионеры, как простые смертные, тоже обязаны. Владельцы дорог — и те вносят плату. А я взмахну этой книжонкой — и путь открыт!

— Он не президент, — посмотрел я на импресарио. — Следовательно, он герой Италии?

— Герой, — подтвердил синьор Чака и спохватился: — Но воевал я не с вами, я сражался против американцев. Судьба смилостивилась ко мне, я не бросал бомбы на города и села, а был летчиком-истребителем и сбил шестнадцать самолетов. В честных поединках. И — слава Мадонне! — я не был на Восточном фронте. Иначе бы я сегодня не мог смотреть вам в глаза. Я был молод и многого не понимал. Я любил свою родину и сражался за нее. Но фашистский дух мне не нравился, я про себя всегда смеялся над гримасами Муссолини. Позер, он не ведал, как жалки были его потуги выглядеть грандом. Я был ловок, вот как этот парень, — кивнул он на меня, — ловок не на сцене, я всегда плохо танцевал, а в воздухе. Я до мельчайших нюансов познал свой истребитель, он реагировал не только на движение рук, но и на мою мысль, и я опережал на доли секунд американских ассов и бил их…

Я уже не вникал в его слова. Ошеломленный, я вслушивался в себя. В горле застрял ком. Как чудовищная тень стремительно падающего на пасущегося козленка безжалостного орла, мысль обжигала меня. Я еду в одной машине с тем, кто сражался пусть не лицом к лицу с советскими солдатами, но все равно на стороне противника. Он не фашист, но, желал он этого или нет, помогал им творить зло. То зло, которое исковеркало жизнь моей матери, да и мою, хотя я и родился после войны. Окажись мать здесь, она бы пристально уставилась на синьора Чаку своими черными, пронзительными глазами. Она не сидела бы тихо за его спиной, нет… Она бы… Мне не хотелось представлять себе, что натворила бы она. Но то, что она, приказав остановить машину, немедленно покинула бы ее, — в этом у меня не было никаких сомнений.

А я сидел, слушал импресарио и старался вызвать в себе гнев к нему. И не получалось. Я чувствовал себя предателем. Родины. Народа. Матери. Может быть, в эту самую минуту она в белой кофточке, с темной косынкой на голове сидит на полу посреди гостиной — жалкая птица с подбитым крылом, — и беспомощно водит глазами по окружающей ее посуде, наполненной до краев водой, одна-одинешенька со своим прошлым, отчаяньем и болью. А я? Почему я не с ней?

Почему я здесь, в автомобиле того, кто сражался на стороне фашистов?

Мне не хватало воздуха. Дрожащей рукой я притронулся к плечу Аслана Георгиевича. Тот повернулся, взглядом спросил, что надо…

— Вы знали об этом? — выдавил из себя я и, видя, что министр не уловил тайного смысла вопроса, добавил: — Что он был летчиком?

В машине воцарилась тишина. Виктор не перевел импресарио вопрос, но тот понял, что речь идет о нем, и глухо обронил короткую фразу.

— Что он сказал? — спросил Аслан Георгиевич и, не услышав ответа, переспросил: — Так что все-таки?

— Что… что прошлое каждого народа не без… вони… — запинаясь произнес Виктор и добавил: — Он выразился более жестко… Нецензурно.

— Такая мысль — слабое утешение, — заявил Аслан Георгиевич.

— Но вы знали, да? — настойчиво повторил вопрос я.

— Об этом знают у нас в стране, — просто ответил Аслан Георгиевич и, устремив взгляд на трассу, умолк.

— Значит, мы простили его?

— Мы все помним, — немного резковато ответил Аслан Георгиевич. — Все. И делаем тоже все, чтоб прошлое не вернулось. Да, Олег, у нас хорошо знают, кем был синьор Чака. И тем не менее мы сотрудничаем с ним. Активно сотрудничаем, потому что… так надо. Фыркать легче всего, а вот искать пути друг к другу — в этом будущность земли. И мы с тобой, Олег, на самом переднем крае этой миссии. Ты думаешь, в зале бывает мало тех, кто мечтает о нашем крахе? Предостаточно таких посещает наши концерты, предостаточно. И уже то, что они спешат посмотреть наше искусство, — победа. Пусть маленькая, пусть символическая, но победа. Еще один шаг вперед, к взаимоуважению. Представляешь, враг сидит в зале, любуется нашими танцами и не смеет их охаивать, потому что зал восхищен. И он, этот враг, вынужден, — слышишь? — вынужден вместе со зрителями аплодировать нам… Когда тебе плохо, думай об этом. А что касается синьора Чака, то сегодня он нам не враг, сегодня он нам, как видишь, помогает.

По тону Аслана Георгиевича и по тому, что Виктор не торопился переводить, синьор Чака догадался, о чем идет речь, и сказал:

— Есть ситуации, когда у человека нет выбора.

— Выбор есть всегда, — не согласился с ним Аслан Георгиевич.

— Я неточно выразился, — секунду поразмыслив, ответил импресарио. — Конечно, выбор всегда есть. Но иногда этот выбор между петлей и компромиссом. Я уже говорил вам, что Муссолини не был моим кумиром, но я видел, что происходило с теми, кто не скрывал своего отношения к фашистам. И как ни молод я был, когда пришла пора надеть мундир, я имел благоразумие не лезть на рожон. Это был компромисс. Я прошел все муки ада, но я жив. Не мертвецом, а живым я встретил восьмидесятые годы двадцатого столетия. Повезет — я и в двадцать первый загляну… А где те, что артачились? Много ли их осталось? Виктор, — попросил он, — скажи этому парню, что он счастливчик: он не попадал в переплет, откуда только два пути: под расстрел или в строй солдат… — Он через силу засмеялся: — Я теперь тебя так и буду называть, Счастливчиком. Окей? — повернулся он ко мне.

Справа и слева мелькали автомобили, лимузины, автобусы, фургоны, грузовики. И эта многоцветная река, яростно рыча, стремительно, точно от скорости зависела жизнь, неслась вдаль, угрожая смять каждого, кто попытается ее остановить. За рулем сидели и старики, и молодые парни, и девушки, блондины, брюнеты, рыжие и прикрывающие лысину ловко скроенными париками моложавые отцы семейств. И никого из них, вцепившихся мертвой хваткой в руль, не интересовало, что творилось у меня в душе. Никого… Лишь мать в далеком ауле думала обо мне. И страдала.

— Турино! — раздался возглас синьора Чака.

… На озере, которое было преобразовано в олимпийский комплекс для соревнований по водным видам спорта, прямо на воде соорудили сцену-помост…

— Вы будете спускаться по этим сходням на сцену, — объяснил распорядитель. — А зрители расположатся на берегу. Мощные прожекторы будут освещать вас. И хотя Турин находится в нескольких десятках километров отсюда, аншлаг обеспечен! Уже поступило много заявок на билеты.

Когда начался концерт, сцена покачивалась на водной глади от темпераментных танцев. Утопавший в темноте берег обрушивал на нас мощный шквал аплодисментов, крики «Браво!» и «Бис!». Аслан Георгиевич, беспокоившийся, удастся ли танцорам приспособиться к сцене, колышущейся на воде, теперь сидел улыбающийся, в кругу членов туринского общества «Италия-СССР», шутил, охотно объясняя смысл обрядовых танцев, традиции и обычаи осетин. А когда в антракте к нему с поздравлениями подошли представители мэрии, он окончательно уверился в успехе концерта и охотно пригласил всех выпить шампанское за мир и дружбу народов…

В зале, посреди которого для подобных случаев стоял огромный круглый стол, итальянцы, держа в руках бумажные стаканчики с шампанским, с интересом слушали рассказ Аслана Георгиевича об Осетии, ее истории, экономике и культуре. В разгар беседы открылась дверь и вошел невысокий, лет сорока мужчина, поднял руку в знак приветствия.

— Это секретарь советского консульства в Турине, — шепнул Виктор. — Я познакомился с ним в прошлый свой приезд в Италию.

На пришельца оглянулись, узнали его. Один из итальянцев в кепочке с длинным козырьком крикнул что-то ему. В зале замерли.

— Он спросил: «На чем вы приехали, Андре?» — перевел Виктор: — Нехорошие интонации прозвучали в его вопросе…

Секретарь консульства, видя, что все взоры обратились в его сторону, неожиданно улыбнулся и что-то весело ответил по-итальянски. Вокруг ахнули и замерли в ожидании скандала, и в это время звонкий голос пожилого худого итальянца загремел под сводами зала. И тотчас же присутствующие шумно задвигались, разом закричали, зааплодировали.

— Во дает!.. — пробормотал Виктор.

— Объясни, что произошло? — попросил Аслан Георгиевич.

— Владелец газеты спросил: «На чем приехали, Андре?», это намек на расхожую в их прессе угрозу, мол, русские идут… А секретарь консульства не остался в долгу, ответил: «На транспорте, о котором каждый день вопит твоя провокационная газетенка. Взгляни в окно: там стоит советский танк „Т-72“». Вы видели, как все замерли? И не крикни этот худой итальянец: «Наконец-то, дождались!», неизвестно, во что превратилась бы их перепалка.

Пожилого итальянца, гордого собой, хлопали по спине, ему пожимали руки, — итальянцам явно пришлось по душе, что рядовой туринец утер нос владельцу газеты, который изо всех сил пытался сделать вид, что ничего особенного не произошло, и через некоторое время исчез. Один итальянец, с накинутым на спину свитером, приблизился к Аслану Георгиевичу:

— Не волнуйтесь. Его газетенка не сможет охаять ваш коллектив. Зрители в восторге, и газете не простят, если она станет навязывать негативное мнение.

Потом к Аслану Георгиевичу подошел секретарь консульства и протянул широкую ладонь:

— Здравствуйте! Я видел концерт с самого начала. Тото прав: коллектив прекрасен, и никто не посмеет его охаять.

Глава пятая

Во время исполнения «Шоя» луч прожектора прошелся по рядам зрителей, и мне вновь стало не по себе, опять почудилось знакомое лицо. Я молил судьбу, чтоб поскорее закончился концерт и я успел добежать до того места в шестом ряду — теперь я засек его глазами, — и едва закончился танец с саблями, не дожидаясь, когда кричащие и аплодирующие зрители отпустят танцоров, я юркнул за занавес, сбросил с себя черкеску, натянул рубашку и, крикнув тете Дарье: «Умоляю, сама разбери костюмы», устремился бегом к двери. Перепрыгивая через три-четыре ступеньки, очутился в зале в тот момент, когда зрители шумно расходились. Я метнулся к одной женской фигурке, другой, третьей, дерзко всматривался в лица и, встретив изумленные глаза, отшатывался. Затем сквозь толпу протиснулся к выходу и, заняв удобную позицию, пристальным взглядом стал прощупывать толпу спешащих домой людей. Ее не было…

И, конечно, ночь опять была бессонная. Убедившись, что не уснуть, я встал и включил телевизор, прикрутив до предела ручку громкости, чтоб не разбудить Казбека, хотя вряд ли даже пушки смогли бы это сделать. Несмотря на поздний час, работали четыре канала: по трем шли художественные фильмы, по четвертому — концерт. Эстрадный певец в узких, блестящих брюках и черном свитере носился по сцене, вспыхивая под светомузыку, и беззвучно разевал рот. В другой раз, глядя на него, я вволю повеселился бы, но сейчас мне было не до смеха.

На миг показались нереальными этот небольшой гостиничный номер с бесшумным кондиционером, ползущие по стенам лучи фар мелькающих мимо отеля машин, лежащий на цветастом с бахромой одеяле Казбек. Где я? Почему я здесь? Оставил мать в горах и прикатил сюда — для чего? Мама, мама, ты же всегда отговаривала меня, когда я собирался в Алагир, что в каких-то тридцати километрах от Хохкау, а тут сама снарядила в дальнюю дорогу. Куда девались твои вечные страхи, что без тебя со мной обязательно что-то случится? Сколько огорчений ты мне доставляла своей мнительностью, из-за которой сверстники надсмехались надо мной. Я подрастал, а твой страх не проходил…

… В прежние годы, когда в аул к старикам наезжал Валентин Петрович, он всегда бывал в добротном, строгом костюме, непременно при модном галстуке. Высокий, худощавый, с легкой походкой, приветливо-улыбчивый, он так и источал дружелюбие и жизнерадостность. Довольный складывающейся судьбой, он, казалось, всем желал добра, и его карие глаза щедро искрились душевным теплом. Встретив на улице детей, всем подавал руку, и мы здоровались с ним по-мужски, как равный с равным.

В этот раз он был тихий и бледный, небритый, неряшливо одетый. Глаза его рассеянно таращились, и он не замечал нас. Не верилось, что этот спотыкающийся, точно приблудный пес, бродящий по аулу и его окрестностям безвольный человек и есть тот самый Валентин Петрович, который еще полгода назад расточал улыбки и остроты.

Мать предупредила меня, чтоб я не докучал ему. «Доконала его болезнь, никаких лекарств нет, чтоб его вылечить… Чует мое сердце, он приехал в Хохкау умирать…» Видимо, и моих дружков родители предупредили об этом, никто не смел приближаться к нему. «Приехал умирать… — шептали мы друг другу. — Умирать приехал…» — И сторонились его.

Потом по аулу пополз новый слух: «Он знает, что ему осталось жить не более трех месяцев…» Кто-то из ребятишек уловил и этот шепоток старших… Мы с болезненным и одновременно тягостным любопытством поглядывали на Валентина Петровича. Это сейчас я понимаю, каково ему было. Аульчане встречали его нарочито бодрыми словами:

— Как чувствуешь себя, Валентин?

— Хорошо, — в тон им так же бодро отвечал он.

Старик чабан, спустившийся с гор и не знавший причину приезда Валентина Петровича в аул, весело скалил зубы:

— Ты чего поменял городской асфальт на наши ухабы?

— Так уж случилось… — глядя в сторону, пробормотал Валентин Петрович.

— Э-э! — шутливо погрозил ему пальцем чабан. — Так просто город не покидают. Знаю три причины: когда неприятности на службе, когда с женой поссорился и когда деньги понадобились. Это в городе что ни шаг — то плати: трамвай — плати, столовая — плати, кино — плати… У нас деньги не на что тратить. Нам и театр бесплатно показывают. Это называется шефство.

— Бывают и другие причины… — угрюмо возразил Валентин Петрович.

— Неужто соскучился по горам? — обрадовался чабан. — Это то, чего никому не избежать. К концу жизни все рвутся к себе на родину. А к тебе это желание пришло пораньше. Тебе же еще и сорока нет?

— Тридцать пять, — выдавил из себя Валентин Петрович.

— Тоже мне возраст! — захохотал старик. — Я вот чуть ли не вдвое старше тебя, а бодрее. Вон ты какой скучный да бледный. Целый день проводишь в тесном кабинете, согнувшись над столом, это к добру не приведет. Хочешь стать опять загорелым и веселым? Айда со мной в горы. Я вот переночую дома, повожусь с внучатами и завтра вновь туда, — махнул он рукой в сторону перевала. — Ходить за отарой…

— Мне больше в горы, видно, не удастся… — глухо сказал Валентин Петрович.

— От самого человека все зависит.

— Не все, Алибек, не все.

— Все! Все! — громко убеждал его старик и, протянув руку, обхватил его тонкую кисть, сильно сжал и, легко ступая ичигами по тропинке, пошел к хадзару, откуда навстречу ему с визгом бросилась детвора.

Спустя годы я узнал, как Валентину Петровичу стало известно о приближающейся смерти. Решив, что измученный болезнью муж уснул, жена, всхлипывая, позвонила по телефону своей матери. «И что сказал врач?» — допытывалась мать. «Ужасное, мама, — сквозь слезы отвечала жена. — Не более трех месяцев…» «Что?! Так и выпалил тебе?!» «Он не хотел, но я вынудила его. Все признаки, — сказал он… — Метастазы не остановить…» «А операция?» «Бесполезна»… — и тут жена Валентина Петровича услышала в трубке щелчок. В спальне параллельный аппарат! Она испуганно нажала на рычаг. Осторожно приоткрыла дверь в спальню. Валентин Петрович лежал с закрытыми глазами. Но чутье подсказало ей: он не спит…

Мне сейчас нетрудно представить себе, как вонзились в него слова: «Не более трех месяцев…», как травили его изо дня в день. Осени он больше не увидит, как и желтых листьев, срывающихся с деревьев. Не услышит хруста снега под ногами. Каким он остался в памяти, последний снег в его жизни? Он хочет вспомнить и не может. Ведь он не всматривался в него, не знал, что больше никогда не увидит снега.

Он вдруг почувствовал, что не может оставаться н городе. Душно здесь, душно! Только там, в родном ущелье, он сможет снова вздохнуть всей грудью. В аул! Еще раз поутру почувствовать обжигающий прохладой ледников воздух. Лежа на траве, наблюдать, как облака выплывают из-за гор и, величественно двигаясь по низкому небу, скрываются за противоположной грядой скалистых вершин. Услышать шум горной реки… Жить, ни о чем не думая, наслаждаясь небом, видом гор, шумом Ардона, пением птиц… Все, что легко было осуществить, — а он в повседневной суете лишал себя таких простых, но так необходимых душе радостей, — теперь хотел иметь. Лежать на траве, ни о чем не думая… Так, только так он проживет оставшиеся дни! В свою радость, в свое наслаждение. Он заслужил это. Всю жизнь учился, работал. Всю жизнь провел в заботах и хлопотах. Некогда было о себе подумать. Он забыл запах свежескошенной травы, приятную прохладу горной тропинки под босыми ногами. Все, все забыл… Так, что на том свете нечего будет вспомнить. На том свете… Нет, скорее в аул! Поближе к горам! Он должен быть там! Он должен напоследок увидеть родное ущелье. Надо спешить!

Он вставал рано утром и бродил по горам, потом направлялся к валуну, взбирался на него и часами сидел под солнцем, не отводя глаз с потока, бегущего шумно и бесконечно. О, у реки-то это было — бесконечность, она не иссякала и не умирала, и даже сумасшедшему не пришло бы в голову сосчитать отведенные ей дни. Устав сидеть на камне, он сползал с него и, расстелив бурку, ложился и замирал. Только зрачки глаз медленно двигались, прослеживая за плывущими облаками-барашками…

Мы, дети, играя рядом, то и дело поглядывали на него. Нам казалось, что человек, приехавший умирать, должен сильно отличаться от других. Но он был как все. Единственное, что его отличало от других, — это лежание на берегу. Другие взрослые стыдились так себя вести, хотя, конечно же, и они не отказались бы поваляться час-другой на травке.

Первые дни он не обращал на нас никакого внимания. Лежит себе человек на берегу реки, следит за облаками. В конце концов и мы привыкли к нему, тоже перестали боязливо коситься в его сторону. У него была своя жизнь, у нас — своя, шумливая, с играми, часто переходящими в ссоры, которые, как неожиданно начинались, так мгновенно и прекращались.

Прошла неделя, началась вторая, когда вдруг я заметил, что теперь Валентин Петрович все дольше и дольше задерживает на нас взгляд. И непонятно, чего было в его глазах больше — зависти к нашей беспечности, интереса к играм или недоумение при виде того, чему мы посвящаем свои дни. И однажды он вмешался.

Не помню, из-за чего произошла ссора, но мы мгновенно разделились на две группы и исступленно наскакивали друг на друга, стараясь сбить с ног и усесться верхом на поверженном. Я схватился с Ацамазом, раз пять подряд пытался зацепить его ногу своей, но ничего не получалось. Мы подняли такой крик, что не стало слышно шума реки.

— Эй, вы! — услышали мы грозный окрик Валентина Петровича и от неожиданности замерли, уставились на него.

Мы ждали от него нагоняя, упреков, нравоучений, начинавшихся с надоевшей всем фразы «В вашем возрасте мы уже…», после которой следовал длинный рассказ о том, как дети до революции и в годы войны голодали, в матерчатых тапочках в мороз под тридцать градусов носили воду с реки домой, в самую жару косили сено, отправляли на фронт обозы собственноручно собранной кукурузы… Как в десять лет становились главой семьи и чабанили вместо ушедшего на войну отца. Нам старики прожужжали все уши о том, что было и как было, упрекая, что мы теперь живем иначе и не ценим сегодняшнюю новь, как будто мы виноваты, что родились так поздно, как раз в ту пору, когда у детей больше нет других проблем, кроме учебы. Конечно, если Валентин Петрович обрушил бы на нас все эти гневные слова, мы, понурив головы, молча выслушали бы его, потому что последнее дело — противоречить старшему.

Но он произнес неожиданную фразу:

— Разве так борются? Неужели ни разу не видели настоящую борьбу?

— Видели, — набравшись смелости, заявил Ацамаз. — Сослана Андиева. По телевизору.

— Вес американца был два центнера! — выкатил глаза Валера. — А Сослан как его бросил! Потом еще раз!

— Подножку дал ему и… — в восторге закричал я.

— У Сослана, конечно, прием не такой робкий, как у тебя, — усмехнулся Валентин Петрович; он тяжело поднялся с земли и приблизился к нам. — Ну, кто из вас самый смелый?

Мы все были «самые смелые», но выжидали. И тогда он обратился ко мне:

— Ну-ка, нарт Батрадз, у тебя голос самый визгливый. Посмотрим, каков ты в деле…

Валентин Петрович слегка согнулся, протянул ко мне руки, как это делают борцы. Я шагнул вперед. Он метнулся навстречу, и я вдруг взвился в воздух и упал бы на спину, если бы его рука не поддержала меня. Ребятня взвизгнула от удовольствия, зашумела в восторге.

— Еще раз? — спросил Валентин Петрович.

Я был очень внимательным и отшатнулся назад, когда он ринулся на меня. Но не уловил его повторного броска. Подсеченная им нога беспомощно затрепетала в воздухе, и я опять падал на спину, но он подхватил меня, вскинул на вытянутых руках, закружился на месте, выбирая момент, когда можно меня, дрыгающего ногами, вцепившегося руками в его рубашку, припечатать лопатками к земле, и опять в последний миг подстраховал, не давая больно удариться. Потом он прислонился к валуну, жадно ловя открытым ртом воздух, и грудь его ходуном ходила.

— Сейчас… отдышусь… и покажу, как надо делать подсечку… — отрывисто сказал он.

Он заставил нас убрать с участка все камни, даже мельчайшие, сам подравнял землю.

То был первый из множества последующих уроков борьбы. Валентин Петрович показывал в замедленном темпе, как надо приготовиться, сжаться для броска — он это называл сгруппироваться, — как руками ухватиться за шею и локоть соперника и как одновременно выбросить ногу вперед, обхватить ею голень противника и с силой дернуть на себя. Каждый из нас десятки раз проделывал это движение, а Валентин Петрович внимательно следил и, когда получалось неточно, останавливал.

Он быстро уставал, ложился на бурку и, полузакрыв глаза, смотрел, как мы упорно лезли друг на друга и раз за разом делали подсечку, тащили в свою сторону ногу партнера и, как правило, оба, сцепившись в тесном объятии, падали на землю, и при этом не всегда тот, кто делал прием, оказывался сверху.

Он был доволен — и нашим натиском, и появляющейся сноровкой.

— Очень хорошо, а завтра будет еще лучше… — подбадривал он нас.

… Усталый, взъерошенный и весь вспотевший Валентин Петрович медленно поднимался по склону горы к своему хадзару. Я не выдержал и закричал ему в спину:

— А завтра придете?

Он остановился, опираясь на палку, на миг замер, как бы вслушиваясь в себя, потом повернулся в нашу сторону, кивнул:

— Приду…

И мы зашумели, закричали…

— Я буду каждый день тренироваться, и тогда все увидят! — пригрозил я. В мечтах я видел себя уже чемпионом мира.

На следующий день он будто забыл, что обещал заниматься с нами, опять сидел на валуне спиной к нам и безотрывно смотрел на воды реки. Мы подталкивали друг друга, подначивая, уговаривая напомнить ему о нашем существовании. Но лицо у него было суровое, глаза печальные, даже злые, — и никто не осмеливался обратиться к нему…

Потом он лежал на земле и, казалось, дремал. Нам надоело ждать, когда он вспомнит о нас, и мы затеяли свою привычную возню, через минуту забыв о нем. Он сам напомнил о себе.

— Скучно вы живете, братцы, — сказал он и укоризненно покачал головой. — Дни попусту летят у вас. А за день ой сколько можно узнать. — Он сидел на траве и смотрел на нас своими грустными глазами. — Чем торчать здесь все каникулы, шли бы в пионерскую комнату, — предложил он.

— Да там еще скучнее, — заявил я.

— Скучно или нескучно — это зависит от вас самих, — сказал Валентин Петрович. — Если скучно, значит, или вы сами скучные люди, или ничего не сделали, чтоб стало веселее и интереснее. А сколько на свете славных дел! — он тяжко вздохнул: — Но как часто мы проходим мимо. А потом спохватимся, да поздно…

Чем-то очень личным повеяло от его слов. Неправда, что дети не замечают нюансов душевных переживаний. У мальчишек и девчонок сердце мгновенно откликается на боль другого человека, как бы он ни пытался скрыть ее. Мы смотрели на Валентина Петровича большими, застывшими в изумлении глазами, мы уловили, что он говорил о себе… И он понял, что выдал себя, рассердился, хотел накричать на нас, но вовремя спохватился, только резко отвернулся от нас. Спиной чувствуя, что мы не сводим с него глаз, он грубо бросил:

— Шли бы вы к пещере, что возле родника!

Мы слышали, что есть такая пещера, но никто из нас ее не видел.

— Нас мамы не пускают туда… — признался кто-то.

— Не пускают? — удивился Валентин Петрович. — А что там опасного? Я провел в пещере все детство.

— Волки там бродят, — сказал Камал.

Валентин Петрович фыркнул и тихо засмеялся:

— Все матери одинаковы. И моя пугала волками — посерьезнев, он посмотрел на нас. — Хотите в пещеру?

— Еще бы! — вырвалось у меня.

Ребята оживились, зашумели.

— Будет вам пещера, — пообещал Валентин Петрович и лег на землю; глаза его уставились в небо. — Завтра сходим…

Мы радостно закричали, запрыгали, возбужденно вцепились друг в друга. Голос Валентина Петровича прервал наше ликование.

— С утра пойдем, — сказал он. — На целый день. Так что захватите с собой по кусочку хлеба и сыра.

— И конфеты! И мясо! И пироги! — вновь пустились в пляс мы.

— Нет, — жестко прервал нас Валентин Петрович и приподнялся на локтях. — Никаких конфет. Даже девочкам. Ни кусочка мяса! Тем более пирога! Посмотрите на себя: разъелись, аж животы выпирают. Будем уходить в горы, как наши предки: сыр, луковица да чурек. Впрочем, в чьем доме сейчас отыщешь чурек? Так и быть, можете брать хлеб, — смилостивился он. — Да не буханку, а столько, чтоб в обед заморить червячка.

Мы поняли, что будет интересно. Но мы и не догадывались, что эти каникулы останутся в нашей памяти незабываемым и радостным событием. Уже гораздо позже, когда мы повзрослели, каждый из нас ощутил, как много значило для нас, для становления наших характеров, мировоззрения общение с Валентином Петровичем. В своем детском эгоизме мы не догадывались, чего стоила ему возня с нами. Он ехал в аул прожить последние дни, не обременяя себя никакими заботами, полюбоваться природой, послушать пение птиц, подремать под успокаивающий шум реки, а взвалил на себя такую обузу, как шумливая, вечно в движении, ватага ребят… Помню, как мы карабкались по крутому склону горы вслед за Валентином Петровичем к роднику. Каждый шаг давался ему с трудом, он тяжело дышал, пот лил с него в три ручья. Сердился, когда кто-то обгонял его, резко осаживал смельчака:

— Назад! Как выстроил вас, в таком порядке и идти!

Теперь я понимаю, почему он нервничал: он не хотел, чтобы мы видели его слабость. И пот с лица и затылка вытирал украдкой, точно стыдился…

— Ура! — закричали мы, когда добрались до родника.

— Кружку забыли, — всплеснула руками Инетта.

— Не забыли, а оставили, — поправил Валентин Петрович и приказал ребятам: — Ну-ка, набрать в ладони воду и напоить девочек.

Тысячи команд я слышал за свою жизнь. Но эта была самой неожиданной и… невыполнимой. Я почувствовал, как мои друзья вознегодовали. Мы, мальчики, сторонились девочек. Для нас самым обидным оскорблением было, если кто-нибудь бросал: «Иди к девчонкам! Они тебе компания!» Мы терпели их только потому, что от них некуда деться в маленьком ауле, где всего-то одна площадка для игр, — возле валуна… Но поить их из своих ладоней!?

Валентин Петрович, точно не замечая нашего возмущения, присел у родника, зачерпнул ладонями воду и поднес к губам Инетты. И она, эта дерзкая девчонка, осмелилась не только втянуть в себя, — да еще с шумом! — воду из рук мужчины, но в ответ на его вопрос: «Еще?» смело кивнула головой. И Валентин Петрович вновь присел на корточки к роднику и послушно зачерпнул воду…

— Не теряйте времени! — зыркнул он на нас сердитыми глазами.

Мы в нерешительности затоптались на месте. Позже при ссоре кто-то из ребят упрекнул меня: «Это ты тогда первым присел к роднику…» И он был прав. Именно я первым из сверстников шагнул к роднику, опустил руки в ледяную воду и зачерпнул ее. Она убегала меж пальцев, тонкой струей нырнула мне за рукав, а я, боясь, что ни капли не останется, закричал во весь голос:

— Ну кто же?! Скорее пейте! — протянул ладони в сторону девчат.

Я не заметил, кто именно склонился над моими ладонями, но помню удивительное чувство, которое охватило меня, когда я увидел перед своими глазами покорно склоненную головку с аккуратно сплетенными косами, черными змейками сбегавшими по спине, и ощутил легкое прикосновение губ к ладоням…

— Еще… — несмело прошелестел голос, и я, точно стрела из тетивы, бросился к роднику.

Я стеснялся смотреть в лицо девчонке, не желал признаться себе, что наслаждаюсь этим легким, нежным прикосновением губ к ладоням, вновь и вновь нагибался к воде, и уже не обращал внимания на то, что рукава совсем намокли, хоть выжимай…

— Это что за джигит там пьет? — раздался резкий голос Валентина Петровича: — Сперва девочки пьют! Это закон наших предков: первым пьет воду самый слабый…

— Знаем, почему, — сказал я. — Чтоб малыш при виде того, как пьет воду старший, в нетерпении не откусил себе язык…

— Вот именно, — подтвердил Валентин Петрович и укоризненно покачал головой: — Хорошо, что мы не заметили, кто это о себе в первую очередь заботится, до конца дней его позор бы впереди него бежал…

Мы, конечно, заметили, кто это был, но каждый из нас уловил в голосе Валентина Петровича приказ забыть этот случай, и мы молча черпали ладонями воду для девочек. Потом он разрешил и нам припасть к роднику. И хотя из нас самый потный и измученный был он, и мы понимали, как его гложет жажда, Валентин Петрович лишь после того, как все мы напились, тяжело лег, опираясь на руки, и потянулся губами к прохладной воде…

Пещера предстала внезапно. Мы бросились было к низкому входу, темным, сырым провалом зияющему в скале, но Валентин Петрович остановил нас.

— Знаете ли вы, что в этой пещере несколько лет прожила похищенная горянка? — спросил он и рассказал нам, как давно, еще до революции, сын богатого горца полюбил девушку и решил похитить ее. Но по ошибке украл ее сестру. И спрятал в этой пещере. А потом бросил. И она, гордая, сильная духом, здесь родила сына и в этой пещере его растила… Валентин Петрович показал на склон горы: — Вон, видите, едва зеленеет кусочек плоского склона? Там она выращивала картофель. В пещере круглые сутки горел костер. Сучья и бревна собирала она в этом лесу. Не покорилась она судьбе, не покорилась.

И опять мы почувствовали, что его слова относятся не только к похищенной. Он вошел в пещеру, махнув нам рукой, чтоб шли следом…

На улице сияло солнце, а в пещере было пасмурно и сыро. Мы невольно притихли. Когда глаза привыкли к темноте, Валентин Петрович подвел нас к углу, показал на почерневшую и затвердевшую золу.

— Вот здесь горел костер…

— Это зола от костра, который разводила похищенная?! — начал было кто-то из нас.

— Нет, — возразил Валентин Петрович и смущенно пояснил: — Любил из школы напрямик бежать в пещеру… Я здесь и стол приспособил, и дверь сделал…

— Где же они?

— Так, считай более четверти века прошло, — нахмурился он. — Сюда часто забредали охотники и альпинисты. Лень в лесок сходить за сучьями, так они и стол, и нары, и дверь пустили на растопку… А хорошо здесь бывало: костер трещит, пламя мигает, и я лежу на нарах, оторванный от всего мира, и читаю книгу…

— Здесь и сейчас хорошо, — затаив дыхание, прошептал я.

Валентин Петрович услышал мой шепот, кивнул головой:

— Здесь может быть очень уютно. Если мы возьмемся…

— Возьмемся! Возьмемся! — закричали мы.

— У нас в сарае есть старый стол, — заявила Инетта. — Я попрошу, и отец привезет его сюда.

— А у нас есть лишняя кровать! — выпалил я.

— И стулья принесем!

— И примус!

— Коврик!

Но Валентин Петрович отрицательно покачал головой:

— Нет, нет. Так неинтересно. Соорудим и нары, и стол, и стулья. И дверь приспособим… И все сами, не из магазина.

Что тут началось! Кто ж это откажется, чтоб стол, стулья, нары самим сотворить?!

Нас было девять мальчишек и семь девчонок. Мы поклялись, что никому не выдадим тайну. По крайней мере, до тех пор, пока пещера не превратится во дворец. А что она станет дворцом, в этом никто из нас не сомневался. Стали распределять обязанности. Каждый хотел идти с Валентином Петровичем выбирать деревья на стол, нары и дверь. И девчонки, вместо того, чтобы подмести пещеру, увязались с нами. Валентин Петрович не стал возражать.

— Пусть это будет первый и последний — слышите?! — последний случай недисциплинированности, — предупредил он.

Валентин Петрович доверил топор мальчикам, а сам стоял рядом и следил, «чтоб был полный порядок». Рубили деревья поочередно. Потом выкорчевывали пни и волокли в пещеру, пристраивали вокруг стола, вместо стульев.

Через несколько дней были готовы даже салфетки и коврики, — девчонки сами вязали спицами, чтоб украсить стол, стены и даже нары, которые удалось соорудить без единого гвоздя. А для стола и дверей гвозди мы отнюдь не купили в хозмаге и не принесли из дому. Не-ет. Сделали сами! Деревянные, точь-в-точь такие, какими пользовались наши предки. И двери, сбитые нашими гвоздями, были ничуть не слабее от этого. И петли были не металлические, а из кожи. Таков был принцип Валентина Петровича: все, что возможно, делать своими руками. Единственное исключение — это вместо лучины керосиновая лампа…

— Ради пожарной безопасности, — пояснил он.

Две недели промелькнули как один день. Пещера преобразилась, и Валентин Петрович назначил на следующий день торжественное открытие дворца-пещеры. Он так и назвал — дворец-пещера. И нам это понравилось. А он объявил конкурс на лучший сценарий открытия. Тут наше воображение разыгралось: хотелось, чтоб это было необыкновенно, интересно и запоминающе, и еще втайне каждый мечтал, что Валентин Петрович примет его план открытия… Чего только не предлагалось! И устроить скачки («А где коней взять?»), и организовать фейерверк («Хорошо бы, — согласился Валентин Петрович, — но среди нас нет пиротехника, да и необходимых пороховых средств не достать»), и провести митинг с участием гостей из Владикавказа, и много других предложений.

Наконец решили разжечь костер и дать клятву, что никогда-никогда не подведем друг друга…

— Даже в малом! — закричал я.

Валентин Петрович кивнул головой в знак согласия:

— Правильно, Олег. Это очень важно, и в малом быть верными друг другу.

Глава шестая

Открытие дворца-пещеры состоялось, клятву дали… Наутро, направляясь за Валентином Петровичем в пещеру, я задумался: а что же дальше? Теперь чем займемся? Но оказалось, что Валентин Петрович подумал и об этом. Я, как и остальные ребята, не обратил внимания, что под мышкой у него сверток. Вошли в пещеру, зажгли лампу и расселись: кто на нарах, кто на пнях, а кто и просто на сваленном в углу сене.

— Сегодня мы поделимся на три группы, — заявил Валентин Петрович и развернул сверток, в котором оказался старенький корпус радиоприемника, детали к нему и книжка по радиотехнике. — Нам нужно радио, чтоб слушать новости со всего мира и музыку. Будем восстанавливать приемник.

Конечно, тут же все бросились к Валентину Петровичу, и каждый убеждал, что поручить отремонтировать приемник нужно именно ему. Валентин Петрович поступил по-честному. Он спросил, кто имеет по физике пятерки. Оказалось, трое. Им он и вручил приемник.

— Вторая группа разработает по карте, — он достал из кармана бумагу, — маршрут нашего трехдневного похода к вершинам гор. Я набросал схему ущелья, — карты, к сожаленью, не нашел. Определим маршрут и начнем подготовку. Что нужно для похода?

Перебивая друг друга, мы стали выкрикивать каждый свое.

— Не отгадали. Рюкзаки и палатки, друзья мои, — объяснил Валентин Петрович. — Рюкзаки можно приобрести в магазине, а с палаткой дело похуже. Но кто сказал, что шалаш хуже палатки? Ничуть.

Потом он привел нас на участок, на котором когда-то выращивала картофель похищенная горянка, а сейчас торчала лишь одна береза. С него аул был виден как на ладони. Лица аульчан трудно было различить, но по фигуре можно было узнать каждого. Я пожалел, что не захватил с собой подарок дяди Заура — армейский бинокль. Хоть он и тяжелый, но сейчас был бы здесь очень даже кстати. Можно было предложить и Валентину Петровичу посмотреть в бинокль на аул, и он ни за что бы ни отказался. Жаль, что не подумал об этом.

— Оглянитесь вокруг. Видите? Везде камни да скалы. А мы стоим на участке, на котором травка стелется. Откуда бы здесь почве взяться, а? Никто не знает? Ну, что же, расскажу. Вон, видите на берегу реки обнаженное дно, которое в августе заливает вода? Оттуда и доставили эту землю. Вот его родственники, — Валентин Петрович кивнул на меня. — Их было восемь братьев. Они да их отец на своем горбу и таскали сюда землю. Чтоб заиметь свое поле. Чтоб было, где выращивать картофель и кукурузу. Таскали месяцы. А потом случилась трагедия. Ливень обрушился на ущелье, а Гагаевы не успели укрепить терассу камнями. Землю и побеги вместе с потоками воды снесло вниз. Один из укрывшихся от ливня под скалой братьев Шамиль — он был чуть старше вас, — увидел на глазах отца слезы, вспомнил, сколько мук перетерпел, пока носил землю на спине сюда, и не выдержал, бросился на участок, лег, пытаясь удержать землю. А она понесла его к обрыву и сбросила вниз…

Он помолчал.

— Вот и все, что осталось от той земли. Жаль, что гибель Шамиля была напрасной.

Он умолк, всем видом показывая, что чего-то ждет от нас. Но мы сохраняли мучительное молчание. И тогда он вновь заговорил:

— А ведь мы можем оживить участок, чтобы он приносил пользу людям.

— А как это сделать? — мы уставились на Валентина Петровича.

— У нас будет не один поход. Много. И потребуется провиант. Давайте посадим здесь картофель и овощи.

— Картофель поздновато как будто, — сказал кто-то. — Конец июня.

— В наших краях можно сажать картофель и в июне, — возразил Валентин Петрович. — Солнце здесь каждый день, да и дождик набегает чуть ли не два-три раза в неделю.

— Давайте посадим! Посадим! И картофель, и помидоры, и огурцы…

— Значит, решено, — улыбнулся Валентин Петрович. — Я бы мог сам картофель на семена доставить. Поступим иначе. Каждый из вас приносит по три картофелины. Мы их еще разрежем на две-три части, и этого будет достаточно. Отметим, кто в каком месте посадил свои картофелины, чтоб потом посмотреть, каков урожай. А рассаду овощей я беру на себя.

… Дни стали короткими. Раньше мы не знали, куда и на что деть время. А теперь его не хватало. Раньше, когда взрослые что-то приказывали, до слез обидно было, старались увильнуть от задания. А теперь с радостью шли за Валентином Петровичем, который нет-нет да окликал того, кому на сей раз поручено быть в арьергарде:

— Никто не отстал?

И мальчуган гордо сообщал:

— Идем нога в ногу! Все до одного!

Не отрывали от дела лишь радиолюбителей. С нетерпением ждали, когда приемник заговорит.

Стали готовиться к дальнему походу. Предложили маршрут: Хохкау — Цей. Я встрепенулся:

— А пошли через перевал. На ту сторону гор!

В глазах Валентина Петровича я увидел немой вопрос, но не стал объяснять, почему надо переваливать через горный хребет. Мальчишки дали мне настоящий бой.

— Ты что? — кричали они. — Ты хоть слышал, что такое Цей? А снег и лед летом держал в руках?

— В Цей! В Цей! Чего мы не видели по ту сторону хребта? И там — горы. Горы всюду горы!

— Завтра идем? — нетерпеливо уточнил Маир.

— Нет, — ответил Валентин Петрович. — Неделю будем готовиться. Завтра вон там, — показал он на противоположный склон горы, — развернем лагерь.

Лагерь! Да это же чудо! Мы смотрели влюбленными глазами на нашего Валентина Петровича. Да разве сравнишь с ним кого другого? Хвастуны-мальчишки чуть что, тыкали мне в лицо своими отцами да старшими братьями. А разве стоят они Валентина Петровича? Сколько раз в день мимо нас, пацанов, играющих на берегу речки, проходили, но ни разу ничего дельного не предложили. Только и слышали от них: «Тише ведите себя… Вы уже взрослые… Стыдно…» Нет, никого из мужчин аула не поставить рядом с Валентином Петровичем, хотя они и выглядят куда мужественнее — краснощекие, широкоплечие, с кулаками-кувалдами. А Валентин Петрович худой и бледный. Часто его лоб покрывает испарина, и он, стараясь не привлекать нашего внимания, незаметно отходит в сторону и ложится на траву. А мы таскаем ветки, сплетая их, выстраиваем шалаш, поминутно вырывая друг у друга прутья:

— Не так! Дай сюда!

— Отстань!

— Я же видел, как это делает Валентин Петрович!

— И я видел!

— Ну как ты вплетаешь веточку? Не так же!

Оказывается, и шалаш поставить — целая наука. Не подогнал где-то веточку, не скрепил хорошо, и все, рассыпется твой шалаш, — малейший ветерок опрокинет его. И место надо выбрать такое, чтоб на шалаш не обрушился камнепад, и в случае дождя потоки воды не залили… Хитрый Валентин Петрович, как всегда, сперва предложил помозговать, где будем ставить их, — отдельно для мальчиков, для девочек и для штаба (да, и таковой у нас появился!). Предложения посыпались одно гениальнее другого. Слушая нас, он снисходительно улыбался, но не перебивал. Потом спокойно объяснил, почему мы не правы. И вот, отчаянно галдя, мы приступили к делу, и никому из нас в голову не приходило, как плохо Валентину Петровичу…

По пути домой я зашел на ферму. Мать обрадовано потрепала меня за чуб:

— Проголодался, босяк? — она тихо засмеялась. — Мне осталось подоить двух коров, и пойдем домой. Там тебя ждет цахараджин…

Я сел в сторонке и молча наблюдал, как мать доит корову и как та жует сено. Мать то и дело оглядывалась на меня, и в глазах у нее были смешинки. В такие минуты я чувствовал, как сильно я ее люблю. Она мне нравилась именно такой, радостной и улыбающейся. Жаль, что это редко с ней случается, чаще бывала грустной и отворачивала взгляд от меня, стараясь скрыть мрачное настроение. И я предвидел, что ночью она опять уткнется в подушку и будет плакать тихо, чтоб не разбудить меня. Я понимал ее состояние и старался ничем не выдать себя, дыша ровно и глубоко… Если бы она догадывалась, как мне хотелось то броситься к ней, обнять, успокоить, а то и вскочить, накричать на нее. Порой я не мог определить, чего мне больше хочется: плакать вместе с ней или кричать на нее. Но я помнил, что и то и другое заканчивалось, как правило, ее очередным приступом. И я лежал тихо-тихо, глядя широко открытыми глазами в темноту, и успокаивал себя: «Ничего не поделаешь, такая у тебя мать. Не как у других…»

Мы приближались к дому, когда соседка окликнула мать. Странно, но никто не помнил настоящего имени соседки, все называли ее Махадаг, что означает «сама». Эта кличка закрепилась за ней из-за того, что она к месту и не к месту заявляла: «Я сама, сама…», заходила ли речь о покупке муки или колке дров, тем самым бросая тень на своего мужа, о котором и так знали, что он на редкость ленив.

— Серафима, и твой целый день пропадал? — кивнула она на меня. — И мой только что пришел. Грязный, голодный. Я думаю, надо сказать этому умирающему, чтоб оставил наших детей в покое.

— Как ты можешь так о Валентине? — возмутилась мама. — Вместе же в школу бегали.

— И тогда он был такой же чокнутый, — махнула рукой соседка и вдруг прикрыла ладонью рот, но слова-то уже вырвались, и Махадаг со страхом смотрела на мать и ждала, как она отреагирует на ее необдуманную реплику.

Пальцы матери больно вцепились мне в плечо. Я боялся взглянуть на нее. Но мать ответила Махадаг спокойно, не выдавая своего гнева:

— Несчастный он, вот и все.

— И ты доверяешь ему своего единственного сына? — закатила глаза Махадаг.

— Но с ним дети уже столько хорошего и полезного узнали…

Удивительно, откуда она это знает. Я ей ничего не рассказывал, и вообще мы поклялись не посвящать родителей в наши дела, ведь никогда наперед не знаешь, как поведут себя взрослые, могут и помешать.

— Э-э, ты еще пожалеешь, — погрозила пальцем матери Махадаг и затараторила: — И чего его принесло сюда? Ишь, умирать захотел на родине. Так умирай, как все, веди себя как подобает. Пожалуйста, гуляй себе на природе, отдыхай, но чего детям в душу лезть? Ох, не к добру это, не к добру.

Махадаг еще что-то кричала нам вслед, но мать подтолкнула меня в спину, и мы, не останавливаясь, пошли к своему дому.

Глядя, как я жадно проглатываю любимый пирог, мать почему-то спросила:

— Вы не очень мучаете Валентина? Я вижу, ему с каждым днем все труднее выходить из дому.

— Ему с нами интересно, — сказал я, жуя.

— Такой уж он человек, не может покорно ждать смерти, — возразила мать. — Другой бы, может, в разгул напоследок ударился, а то и вообще все крушил вокруг. А этот… Нет, не так он скроен… — Она вдруг спохватилась: — Да что я тебе, малолетке, о смерти толкую? Ты смотри, не проговорись ему. Он не догадывается, что весь аул знает, зачем он здесь. И о болтовне Махадаг забудь.

— Хорошо, — сказал я. — Только когда она состарится, обязательно напомню ей ее слова.

Мать поморщилась:

— И откуда это у тебя, сын? Твой отец не злой, я вроде не зла… В кого ты такой?

Мне стало стыдно, и я опустил глаза.

В день похода ряды наши поредели. Не пустила в поход своего отпрыска не только Махадаг. Запер в комнате двух сыновей Петр Кайтазов, да неожиданно закашляла Зина. Тут уже Валентин Петрович оказался непреклонным:

— С болезнью не шутят, отлежись и в следующий поход пойдешь с нами.

— Следующий будет через перевал! — заявил я и покосился на Валентина Петровича, ожидая, что он скажет…

Он, к моей радости, кивнул головой:

— Хорошо, на очереди штурм перевала, — и приказал: — Открыть рюкзаки.

Щедро набитые всякой снедью, наши рюкзаки не вызвали восторга у Валентина Петровича. Проворчав, что матери пытаются предусмотреть все случаи жизни, а вот как отпрыску эту тяжесть нести на себе, об этом, мол, не думают, он решительно отрезал:

— Возьмем только самое необходимое. И еды чтоб было в обрез.

Этот поход я запомнил в мельчайших деталях. Пока был виден Хохкау, мы часто оглядывались. Потом свернули направо, и гора скрыла от нас аул. Впереди шел Валентин Петрович — в кедах, опираясь на палку. Он не меньше нас был взволнован, и то и дело оглядываясь, кричал:

— Никто не отстал?

Мне вспомнилось, как мать отговаривала его от похода.

— В твоем ли состоянии отправляться в путь? Посмотри на себя, Валентин. Бледен ты и, чувствую, боль гложет… Выздоровеешь, тогда — пожалуйста.

Он грустно посмотрел на нее, отвернулся и пробормотал:

— Нет, если не сегодня, то уже никогда…

Мать было замахала руками, но он жестко прервал ее:

— Так, Серафима, так! — и тут, заметив, что я их слушаю, рассердился: — А ты почему не в строю?

Первым препятствием на нашем пути была река Ардон, через которую был переброшен висячий мост, узкий, в три доски, а ограждением служили два каната, протянутых над пропастью во всю длину моста и явно не рассчитанных на наш рост — приходилось держаться вытянутыми над головой руками. Валентин Петрович не разрешил самостоятельно перейти мост даже мальчишкам. Нас было двенадцать, и двенадцать раз он ходил туда-сюда, сопровождая каждого лично, держа его крепко за руку. Мы пытались протестовать, но, честно говоря, когда я оказался посреди моста и увидел далеко внизу бурную пенящуюся реку, в глазах у меня зарябило, и я непроизвольно вцепился в руку Валентина Петровича. Он это, конечно, заметил, но виду не подал…

После короткого привала мы углубились в лес и стали собирать травы, а Валентин Петрович рассказывал, какие лекарства из них изготовляют.

Обедали шумно, вывалив запасы в общую кучу. Валентин Петрович сам определил, что будем есть сейчас, что оставим на ужин, что на завтрак…

Но самое интересное было вечером, когда мы развели костер. Огонь лизал сложенные крест-накрест сучья, освещая поляну. Мы притихли, заворожено глядя на костер, и вдруг раздалась осетинская мелодия. Мы так и подскочили:

— Откуда здесь радио?

И, только увидев три лоснящиеся от широких улыбок лица отличников по физике, мы все поняли:

— Восстановили?!

Ацамаз пустился в пляс, следом за ним Маир, Инетта. Я и не заметил, как оказался в кругу рядом с Инеттой. Как заправский танцор вскинул руки…

— Смотрите, какой молодец Олег! — услышал я голос Валентина Петровича. — Он и на носках станцует! Не верите? Ну-ка, Олег!

Конечно, я вскочил на носки. Было больно, но я терпел, семенил на подвернутых, отдающих болью пальцах, и у меня появилось такое ощущение, что я лечу на крыльях…

— Ты чего скрывал от нас свои таланты? — спросил меня Валентин Петрович, когда закончилась музыка и я, сконфузившись, покинул круг.

— Я первый раз танцевал на носках, — признался я.

— Выходит, я твой крестный? — засмеялся он и похлопал меня по плечу: — Ты прирожденный танцор. Это не каждому дано…

Над нами было огромное темное небо, слева глубокий обрыв, со дна которого доносился глухой рев реки. Костер тянулся ввысь. Дрова — иссохшие деревья и сучья, сверху несколько поленьев — потрескивали, шипели. Мы тихо сидели, тесно прижавшись друг к другу. В темноте блестели глазенки, уставившиеся на огонь. Невозможно было поверить, что всего полчаса назад мы, несмотря на усталость от пешего семикилометрового перехода, как угорелые носились по склону горы, звонко крича на все гулкое ущелье. Для многих из нас это была первая ночь вне дома, без матери, — и эта новизна волновала. Спать не хотелось, так и сидели бы всю ночь у костра.

Я поглядывал на Валентина Петровича с благодарностью. Хотелось сделать для него что-то хорошее, но что? Я протиснулся к нему, спросил:

— Вам не холодно? Я принесу ваш пиджак…

Он, не отрывая взгляда от костра, только покачал головой. Меня пронзила боль, которая сейчас так явственно прочитывалась в его глазах. Мы, тесно окружившие его, наслаждались этой необычной ночью, а он… он страдал. Он не смотрел в нашу сторону, чтоб мы не догадались, каково ему, таил свое отчаяние от нас. Помочь бы ему! Я чувствовал, что сейчас совершу глупость, от которой всем станет неловко. Брошусь ему на шею, обниму, поцелую этого хорошего и очень доброго человека. Я знал, что такое неприкрытое проявление чувств вызовет замешательство у мальчишек, вгонит всех в краску, и, в первую очередь, самого Валентина Петровича. Но я должен, должен был отвлечь его от тяжких мыслей.

Я порывисто вскочил с места, попятился чуть и, вопя во всю глотку, разбежался и прыгнул через костер.

Потом я лежал в окружении галдящих сверстников. Валентин Петрович, склонившись надо мной, шарил ладонями по моей спине и ногами, озабоченно спрашивал:

— Не обжегся?

И хотя голень, которую огонь успел-таки лизнуть, нестерпимо ныла, я бодро заявил:

— Не-а…

Потом мы спустились к лагерю геологов, и девочки устроились в вагончике, где были установлены двухъярусные кровати, а мальчикам раздали спальные мешки, и мы улеглись на лужайке, а над нами нависало звездное небо…

Три дня промелькнули как мгновение, но странное дело: каждая мельчайшая деталь запечатлелась в памяти так четко, будто это было вчера. Вот мы добрались до скалы с портретом Сталина, который нарисован задолго до нашего рождения, обогнули ее, и нашему взору предстала знаменитая туристская база: разбросанные по склонам гор одноэтажные и двухэтажные коттеджи, а в середине, прямо впритык к горе, основное, четырехэтажное здание. Небольшая обжитая площадка окружена со всех сторон скалами-великанами; на вершине одной из них мы ранним утром видели туров, которые легко прыгали с одного утеса на другой и безбоязненно поглядывали на нас, задравших головы. На площадке нашлось место и для небольшого футбольного поля, по которому гоняли мяч солидные дяденьки, и когда один из них, в очках, при галстуке, вдруг оттолкнул соперника, сорвал с головы шляпу, подпрыгнул и ценой огромного напряжения ударил лбом по мячу, вратарь зашелся в смехе от этого неожиданного финта — долой шляпу, чтоб нанести удар. Пока вратарь хохотал, мяч нехотя вкатился в ворота, вызвав всплеск воплей и криков болельщиков. Вскоре дядей позвали на обед, и тут мы азартно сразились, а в воротах стоял Валентин Петрович.

Потом мы посетили Реком — святилище. Домик, поставленный без единого гвоздя, весь загроможден побледневшими от древности рогами диких коз и баранов. И, наконец, отправились к леднику, но по дороге Валентин Петрович, увидев, какими завистливыми глазами мы уставились на счастливчиков, проплывавших мимо нас на высоте семи и даже десяти метров по канатной дороге, резко повернул нас к месту посадки, на ходу вытаскивая из кармана кошелек. И вот мы сидим в креслах и важно плывем меж вытянувшихся горных гряд, видим далеко внизу парней и девушек в разноцветных куртках, с лыжами на плечах, карабкающихся к леднику, и приветствуем их, да так звонко, что со скал срываются птицы и улетают в небо. И вот он, ледник! Мы выстроились вдоль кромки вечного льда — летом, в самую жару! Это было потрясающе — одна нога на леднике, другая — на траве! Так мы и орали хором:

— Одна нога на льду, вторая на траве! — И нам не было стыдно от этой глуповатой, но полной восторга шутки.

Уже на обратном пути, когда я оказался позади рядом с Валентином Петровичем, он спросил меня:

— Кем будешь?

— Строителем тоннеля, — не задумываясь ответил я.

Он молча шел, тяжело ступая по тропинке, и, когда я уже решил, что продолжения разговора не будет, промолвил:

— Мечтаешь пробить тоннель на ту сторону хребта. Догадываюсь, почему, — он искоса посмотрел на мои нахмурившиеся брови и добавил: — Для тебя это путь к отцу.

Я покраснел, будто меня уличили в чем-то постыдном.

— Это мама вам сказала? — срывающимся от возмущения голосом спросил я.

— Нет, — ответил он. — Я слышал, как тебя ребята укоряли из-за отца. Ты близко к сердцу это принимаешь. Так вот, учти, дети вообще бывают жестокими, даже не предполагая, что больно бьют. И не суди гневно отца. Подрастешь, поймешь, что некоторые ситуации могут сломить и сильного, в общем-то хорошего человека. Поверь мне: он тоже мечтает о встрече.

Я невольно хмыкнул: а что ему мешает? Взрослым ничего не стоит взять билет на самолет, который через сорок пять минут из Тбилиси доставит их во Владикавказ. А от аэропорта до Хохкау на такси всего-то час езды… Валентин Петрович точно подслушал мои тайные мысли.

— А что он не приезжает сюда… Боится, что встреча разбередит тебе душу, заставит переживать. Погостив, он уедет, а с тобой останется удвоенная боль. Не желает травмировать тебя, вот что.

Я упрямо молчал. Иногда взрослые странно рассуждают. Как может встреча отца с сыном травмировать? Когда отец в двух часах езды от тебя и не едет, — вот что страшно…

— А то, что ты решил строить тоннели, это очень хорошо, — продолжил Валентин Петрович. — Дороги сближают людей и народы. А знаешь, твоя мечта — она ведь не только твоя? Вот уже сколько веков горцы-осетины наяву грезят о дороге, которая бы круглый год, даже зимой, связывала бы север и юг. Еще в прошлом веке были разработаны проекты. Тут дорогой-серпантином не обойтись. Слишком часты завалы. Нужен тоннель. Километра три-четыре…

— Четыре километра? — переспросил я. — Так много? Я видел тоннель длиной всего в двадцать-тридцать метров.

— Да, три-четыре километра, — подтвердил он. — Сквозь толщу горы. Пронзить ее насквозь тоннелем, точно кинжалом. Непростая и дорогая затея. Но рано или поздно она осуществится.

— И можно будет ехать туда на машине?! — у меня захватило дух.

— Два часа, и ты в Цхинвали, — сказал Валентин Петрович. — Сейчас, я слышал, разрабатывается проект. Уже и место определили, где пробивать тоннель.

— Определили! — ахнул я. — Значит, скоро будут строить, и через несколько лет мы с вами на колхозной машине отправимся в Тбилиси! — И тут я осекся. Я прикусил язык, но было поздно: слово уже вылетело… Как и тогда у Махадаг при разговоре с моей мамой.

Валентин Петрович ускорил шаг, и мне чуть ли не бегом пришлось его догонять.

То ли ноги привыкли к нагрузке, то ли и в самом деле домой идется легче, но мы за день прошли почти двенадцать километров, и на ночлег расположились в другом месте — на лесной поляне, что на стыке двух гор, тупым углом ткнувшихся друг в друга. И опять был костер, опять мы приставали с расспросами к Валентину Петровичу, который на сей раз рассказал нам, как это труднодоступное ущелье спасло наших предков-алан. Монголы не могли развернуть свои войска, а дерзкие передовые отряды, что осмелились войти в теснины гор, были перебиты легкой кавалерией алан.

Все было так же, как и в предыдущие дни. Только утро получилось иным…

Мы стайкой сбежали к реке, умылись, весело брызгаясь друг в друга. Лишь Валентин Петрович медлил спуститься по крутой тропинке.

— Дядя Валентин, скорее! Мы ждем вас! — кричали мы.

Он в ответ лишь слабо улыбался.

Когда я, вытираясь полотенцем, взбежал на поляну, он жестом подозвал меня. Валентин Петрович сидел, прислонившись спиной к шершавому стволу дерева. Перед ним на траве лежала карта. Он пальцем ткнул в нее.

— Посмотри, мы находимся вот здесь.

— Ну, — едва взглянул я на карту.

Он нахмурился.

— Я тебе хочу поручить серьезное дело, — сказал он сердито, — а ты… Не проснулся еще, что ли?

Я присел на корточки. Он провел пальцем вдоль линии реки:

— Вот как надо идти в Хохкау. Вот до этого места вдоль Ардона. А здесь повернете налево.

— Налево? — удивился я. — Мы сюда шли вот так.

— А туда пойдете так! — нетерпеливо заявил Валентин Петрович. — Так и только так! Ясно?

— Ясно, — вытаращил я глаза. — А вы?

— Обо мне разговор потом, — оборвал он меня и вновь повел пальцем по карте: — Итак, вы сворачиваете… — он выжидающе смотрел на меня.

— Налево, — подсказал я, и он довольно кивнул:

— Вот именно. Затем двигаетесь к Унальскому мосту…

— Но это же крюк! — вырвалось у меня.

— Крюк, — согласился он и объяснил: — Зато вам не придется перебираться по висячему мосту. А этот — транспортный, — широкий, с него не сорвешься.

Я молча смотрел на него, ожидая, когда он объяснит, почему не возвращается с нами. Он посмотрел вдаль, попросил меня:

— Покажи на местности, как вы будете двигаться.

Я повел рукой вдоль реки, затем резко свернул влево.

— Верно, — похвалил он меня. — Ты ведь не станешь нарушать мой приказ, правда? Не пойдешь через висячий мост?

— Сделаю все, как вы сказали, — пообещал я.

Он успокоился, но все-таки, показав рукой на ближайшую к нам скалу, предупредил:

— Я взберусь туда, с нее можно проследить весь ваш путь. И если ты осмелишься нарушить мой приказ, я с тебя спрошу. Он вдруг весь обмяк, прикрыл глаза, и я увидел, как он обессилел. И пальцы у него тряслись — мелко-мелко.

— Вам плохо, дядя Валентин? — испугался я.

Он вздрогнул, выпрямился, открыл глаза.

— С чего ты взял? — и деловито добавил: — Командуй ребятам на завтрак, поскорее ешьте, и в путь. Рюкзаки здесь оставите. — Он говорил тяжело, с трудом. — Я их покараулю… Пока прибудет за ними машина из колхоза.

— Машина приедет? — не понял я.

Он вспомнил, что не сказал мне главного, и поморщился:

— Ты скажешь в колхозе, чтоб прислали машину за рюкзаками. И за мной… — промолвил он и опять посмотрел на меня: — Не напутаешь?

— Я останусь с вами… — начал было я, но он резко прервал меня:

— Делай, что я тебе велел. Ты меня понял?

Я молча мял в руках полотенце. Он тихо, словно извиняясь, добавил:

— У меня, Олежка, надежда только на тебя. Ты должен всех привести домой, я очень на тебя надеюсь. Ребятам ни слова. Иди, Олежек, пусть скорее завтракают. Потом, когда соберетесь в путь, подойдешь ко мне. Если я задремлю — разбудишь… Ясно?

Я бойко командовал, а сам испуганно оглядывался на Валентина Петровича. Он по-прежнему сидел в той же позе и, казалось, изучал карту. Ребятам, удивленным тем, что он не идет завтракать вместе с нами, я соврал (и откуда только хитрость взялась?):

— Он хочет дать нам задание и посмотреть, как мы справимся.

После завтрака все выстроились и, обрадованные, что отправляемся в путь налегке, готовы были немедленно приступить к выполнению самостоятельного задания. Я подошел к Валентину Петровичу. Он не дремал, встретил меня ясным взглядом карих глаз.

— Я обманул тебя, — сказал он. — Прости.

— Обманули? — пролепетал я.

— Мне не удастся с тобой махнуть через хребет, — пояснил он. — Но ты это сделаешь сам… И вообще ты не отказывайся от своей мечты — дороги. — Он повернул голову в сторону расшумевшегося строя ребят: — Я сейчас поднимусь, а ты проведешь их вон мимо того камня. Не приближаясь ко мне.

— Вы не волнуйтесь, мы быстро доберемся до Хохкау, и тотчас же машина с врачом выедет сюда. Вам сделают укол — и…

— Добрый ты, Олежка, — улыбнулся он и попытался встать.

Я хотел помочь, но он отстранил меня:

— В путь! Поглядывай назад, чтоб никто не отстал.

Мы бодрым, быстрым шагом пошли мимо камня. Валентин Петрович стоял, облокотившись об ствол дерева и махал нам вслед. Отсюда не было видно, что пальцы его дрожат. Я знал, что вижу его в последний раз. Слезы навернулись на глаза, но тот, кто ведет отряд, не имеет право показывать слабость, — так учил Валентин Петрович, — и я ускорил шаг. Есть вещи, которые нельзя видеть детям. Он знал это, и сделал все, чтобы умереть не на наших глазах…

Глава седьмая

Мы враз притихли, чувствуя себя крохотными и немощными, потерянно застыли посреди величавого здания. Вокруг глухо роптала потрясенная многотысячная толпа. Со стен и потолка на нас смотрели запомнившиеся со школьных лет властные, покорные, страдающие, умоляющие, благородные лица, и не верилось, что и здание и шедевры созданы человеком в первой половине шестнадцатого века, когда не было ни подъемных кранов, ни электрической энергии. От восторга и необъяснимого страха я почувствовал ком в горле. Если бы мне в тот момент сообщили, что гора Казбек — творение рук человеческих, я не стал бы сходу это отвергать, потому что с пятикилометровой горой запросто могла поспорить в величии Сикстинская капелла. И нашелся же смельчак, задумавший это чудо! Не верилось, что грандиозные картины с грешниками и праведниками написаны Микеланджело без всяких хитрых приспособлений. Поражала размерами и мастерством роспись потолка.

— Каждое утро Микеланджело взбирался по воздвигнутым лесам и писал, писал, писал… — рассказывал гид. — День за днем, месяц за месяцем, год за годом. В полном одиночестве, с постоянно задранной вверх головой. Говорят, после завершения работы он долгое время рассматривал рисунки, высоко подняв их над собой.

— Как он вообще взялся за такое дело? — высказал я мучившую меня мысль. — Это же подумать страшно, расписать потолок и стены таких размеров. Предложи это современным художникам… Закупорить себя в четырех стенах на многие годы! Отказаться от соблазнов сегодняшнего мира — театра, диско, футбола, ресторанов, женщин, кино, фестивалей, телевидения и прочего. Да кто из современников на это пойдет?

Аслан Георгиевич задумчиво произнес:

— Дело, пожалуй, не в отказе от соблазнов мира. И сегодня наверняка найдутся люди, способные ради великого искусства стать аскетами. Но где взять этот дерзновенный дух? Вот что главное. Человек по сути дела бросил вызов самому богу. Будучи верующим. Не захотел усмирить свою фантазию!

— И как он не сошел с ума? — пробормотал Казбек.

— Представьте тот миг, когда он остался один на один с этим огромным потолком, — продолжал Аслан Георгиевич. — Один на один… С кистью в руках. Он проводит первый мазок. Первый из многих миллионов… Остался след на потолке — тоненький, едва заметный, — снизу, конечно же, совершенно невидимый. Второй мазок, третий, четвертый… И он не испугался. Не остановился. Не усомнился в возможности осуществить задуманное! И не только взялся за адскую работу, но и завершил ее. Вот это человек! — он вдруг замолчал, словно устыдился своей восторженности.

На следующее утро после завтрака Аслан Георгиевич объявил, что ехать на сей раз недалеко — всего шестьдесят километров, поэтому сегодня удастся до начала концерта отдохнуть несколько часов.

— Общество «Италия-СССР», пользуясь этим обстоятельством, — сказал он, — просит меня выступить перед активистами. Чего вы будете здесь маяться? Следуйте по маршруту, располагайтесь в гостинице и отдыхайте. Мы с Виктором и синьором Чака после встречи последуем за вами.

Автобус легко глотал километры. Магнитофон разносил по салону наимоднейшую музыку — об этом заботился «дружище Лонго» — водитель. Мы блаженствовали: кто читал предусмотрительно захваченную из дома книгу, кто весело переговаривался, кто, слушая рок-группу «Лед Зеппелин», не сводил глаз с мелькающих за окном городков, развалин древних замков…

Автобус остановился у дорожного супермаркета, стены и окна которого были обставлены товарами и обклеены рекламой. Бесшумно растворилась дверь, и, когда я вышел из автобуса, в лицо мне ударил плотный, горячий воздух. Ноги и через подошву обуви ощущали жар земли.

Мы заторопились к супермаркету. Там внутри было прохладно, пахло кофе, сосисками, поджаренным хлебом. Появился улыбающийся владелец супермаркета и, приветствуя нас, стал обслуживать. Казбек, так и не выучивший ни одной фразы по-итальянски, молча ткнул пальцем в бутерброд и кока-колу, и тут же перед ним оказались сосиска, зажатая двумя тощими ломтиками хлеба, и открытая бутылка с пенящейся темно-коричневой жидкостью. Казбек протянул ладонь с мелочью. Тонкие пальцы хозяина ловко выхватили две монеты, бросили в ответ одну, более мелкую, и глаза с немым вопросом уставились на следующего посетителя.

Казбек, точно загипнотизированный, не мог оторвать взгляда от печи с горящими углями, над которыми медленно вращалась на вертеле целая туша барана, обдавая нас аппетитным запахом. Ноздри танцора нервно подрагивали, с шумом втягивая ни с чем не сравнимый для кавказской души аромат. Кажется, сунь сейчас ему в ладонь кинжал, и он за минуту ловко разделает тушу на лакомые кусочки.

— Не так, не так он его жарит! — огорчился Алан. — Я б из этого барана такой шашлык сделал!

— И я соскучился по настоящему шашлыку! — вырвалось у Коста.

Его слова точно прозвучали приказом: всех потянуло к печи…

— А, может, он разрешит здесь сделать шашлык? — предложил Казбек и поискал нетерпеливыми глазами хозяина. — Мы заплатим…

— Шашлык — в печи?! — фыркнул Алан. — Нет, только на природе!

— А, может, у него найдется еще один баран? — несмело, так, из любопытства, но, невольно намекая, спросил молчаливый Таймураз.

Все молчали, прикидывая, насколько реальна задумка. И тут меня черт дернул произнести:

— Попытаюсь объясниться.

Последовавшие за моим вопросом действия проходили в темпе танца джигитов, слаженно и споро, и не требовалось подзадоривающих звуков доули, репетиций и сценарных разработок.

Выскочив из супермаркета, я постучал в окно кабины Лонго. Оказавшись в салоне, жестом попросил открыть холодильное отделение. Вытащив ведерко со льдом и двумя пластмассовыми бутылями с водой, сказал Лонго:

— Жаль, что у тебя нет ведра побольше.

Не понявший ни слова Лонго молча смотрел, как я, сунув бутыли в холодильник, побежал с ведерком к супермаркету. Через минуту из дверей магазина показались согнутая под тяжестью спина пятящегося Алана, затем поражающая воображение своими размерами туша барана и намертво вцепившиеся в нее Казбек и Таймураз…

— Открывай, открывай двери, — повернулся я к онемевшему от изумления Лонго. — Видишь, каков улов? Не замороженный, в самый раз на шашлык. Ты когда-нибудь пробовал ребрышки, пахнущие костром? Вот угостим — вовек этот вкус не забудешь!

Танцоры втащили тушу барана, и тут Алан увидел бутылки пива в руках у Таймураза.

— Э-э, так не пойдет, — нахмурился он. — Пиво — до концерта?! Жалею уже, что затеял шашлык…

— Полглотка на брата, — оправдывался Таймураз.

— Ну мы ж договорились еще дома! Давай сюда! — и, отняв бутылки, Алан засунул их в холодильник, предупредив: — Шашлык запивать только водой и фантой.

Таймураз хотел возразить, но я прервал его:

— Алан прав. Одно неудачное выступление — и кто знает, пригласят ли ансамбль еще? — и передал девушкам сверток с помидорами и луковицами.

Из супермаркета выскочил Казбек, держа в вытянутой руке пылающее ведерко, чертыхнулся:

— И за угли содрал, жадюга.

— Ничего, — успокоил его Алан. — Вскладчину обойдется недорого.

— Глядите в окно, — попросил я девушек, — высмотрите подходящее местечко.

Лонго жестами попытался уточнить у меня, для чего понадобилась туша барана и угли. Казбек показал ему большой палец и воскликнул:

— Белла!

Лонго покачал головой и нажал на газ.

Девушки высмотрели прекрасную поляну на берегу реки. Общими усилиями нам удалось втолковать Лонго, чтоб он направил автобус к ней. К нашему удивлению, всегда вежливый и предупредительный водитель на сей раз вышел из себя, категорически отказался, даже двери не захотел открывать и повторял на разные лады одну и ту же непонятную фразу.

— Хочет поскорее доставить нас в гостиницу, чтоб побежать на пляж, — предположила Зифа. — Эгоист!

— Мы недолго, — «объяснил» водителю Алан и повел пальцем по циферблату часов: — Всего полчаса! Чтоб зарезать барана и приготовить шашлык, мне не надо много времени, мой личный рекорд — двадцать семь минут. А здесь еще быстрее получится! Баран-то уже освеженный…

Артисты высыпали из автобуса, поспешили к поляне. Как ни уговаривали Лонго идти с нами, он упрямо отнекивался. Автобус он остановил у обочины дороги и оттуда укоризненно поглядывал, как девушки стелют скатерть на поляне, а ребята, насобирав хвороста в лесочке, бросают его на угли. Алан ловко нарезал мясо, Казбек нанизал на шампуры, наскоро выструганные Коста. Между сочными кусками мяса аппетитно красовались помидоры и лук…

В самый разгар пира, когда в руках у каждого — даже Лонго! — находился шампур с ароматным шашлыком и все уплетали обжигающие кусочки, нахваливали Алана, доводящего у костра до нужной кондиции «ребрышки», — раздался выстрел. От неожиданности мы не сразу поняли, что причиной пальбы были именно мы, но по краю леса к нам продвигался, грозно крича, пожилой мужчина в шортах, без рубашки, с винтовкой в руках.

Лонго выскочил из автобуса и яростно замахал нам рукой, призывая поскорее возвратиться в автобус.

Представляю, что испытал дисциплинированный Аслан Георгиевич, когда увидел стоящий на обочине автобус и на берегу реки вокруг потухшего костра расположившихся танцоров и надвигающегося на нас итальянца с винтовкой в руке. Он был фозен и одновременно смешон, этот итальянец, в своих белых, пропитанных потом шортах, с неприкрытым торчащим животиком и волосатыми ногами в сандалиях. Алан, широко улыбаясь, протянул ему, как положено по кавказскому обычаю, побуревший от огня шампур. Но итальянец продолжал бросать жесткие фразы, одновременно, однако, надкусывая шашлык.

— Что случилось? — Аслан Георгиевич был растерян и встревожен.

— Да вот, — пренебрежительно кивнул в сторону итальянца Алан. — Грозит нам, а почему — не знаем…

— Может, пожара испугался? — высказал догадку Казбек. — Я залил костер водой, а этот тип не успокаивается, грозится…

— Чем-то мы ему не угодили, — произнес Алан, уставший жестами объясняться с итальянцем.

Синьор Чака, выслушав что-то быстро говорившего ему Лонго, подался к Виктору.

— Что ж вы натворили, ребята? — вскинулся Виктор. — Вы же расположились на частном участке. Частном! Понимаете?

— Это же берег реки! — воскликнул Алан.

— Ну и что, что берег? И берег здесь частный.

— Да что это такое? — возмутилась Зифа. — Нельзя присесть на берегу речки!

— Нельзя, — подтвердил Виктор. — Хозяин вправе подать на вас в суд. Между прочим, мог даже стрелять в вас.

— Да что ему сделается, этому берегу? — вспылил Казбек. — Мы что, съедим его?

Возмущению ребят не было предела.

— Скажите этому жадюге, — подскочил к хозяину участка Коста, — пусть приезжает к нам и хоть целыми днями на берегу Терека торчит, никто ему ничего не скажет!

— Вот еще, стану я твои глупости переводить, — возразил Виктор. — Пока хозяин полицию не вызвал, сматываемся отсюда.

— Полиция предъявит обвинение? — поразился Казбек. — За что?

— Да хотя бы за то, что костер развели, — пояснил Виктор, — за то, что на траве, принадлежащей этому хозяину, расположились.

— И за то, что воздухом здесь дышали?! — запальчиво воскликнул обычно спокойный и стеснительный Таймураз.

— Могут и за это, — сказал Виктор и попросил: — Аслан Георгиевич, прикажите поскорее покинуть это место.

И тут министр не выдержал:

— В конце концов, вы где находитесь, в Гизели? Или в Куртатинском ущелье? Как вы могли настолько забыться? Я устал вам твердить: помните, вы в капиталистической стране, здесь за все надо платить! Вам не достаточно опыта, полученного на итальянской Ривьере?

Чувствуя, что краснею, я отвернулся. Это тогда на берегу моря первым я, не выдержав жары, вмиг разделся, бросил рубашку и джинсы на шезлонг. А вслед за мной другие оккупировали свободные топчаны. Еще обрадовались, что много их на пляже, на всех хватит. А когда, отфыркиваясь, вылезли из воды, нас уже поджидал служащий в плавках, но в фирменной фуражке и, аккуратно отрывая от рулона билетики, потребовал с каждого по двадцать тысяч лир. Только за то, что пустые топчаны на десять минут использовали, — по двадцать тысяч лир! В то время как танцору на питание в сутки положено всего двенадцать тысяч лир. Мы позвали Виктора, попытались объясниться со служащим, заявили, что мы советские люди и не знали, что за топчаны надо платить… Итальянец в ответ засмеялся: «Советские люди здесь, на пляже для миллионеров? Ерунда! Этого не может быть». Но убедившись, что мы и в самом деле из Страны Советов, он воровато оглянулся по сторонам, забрал у нас билетики и попросил оплатить хотя бы один, ибо у хозяина пляжа есть свои глаза, и он выгонит его со службы, а это грозит безработицей.

И вот опять…

— Не лезьте здесь ни к кому со своими обычаями и привычками, — гневно выговаривал Аслан Георгиевич. — Здесь никто вас не поймет. — Он повернулся к хозяину. — Виктор, скажи ему, что мы приносим свои извинения. Пусть простит. И сейчас же покидаем его участок.

В автобусе было тихо. Мы чувствовали свою вину и боялись глянуть в сторону министра. Он сам прервал гнетущее молчание:

— Конечно, непривычно, что берег реки принадлежит кому-то и пользоваться им нельзя. Но зато какой он ухоженный! У нас идешь вдоль речки, куда ни глянь — все захламлено, повсюду порожние разбитые бутылки, банки из-под консервов, огрызки, кости, обрывки бумаги. А тут чистота, порядок, уют. А каковы плантации кукурузы, овощей — ни одного сорняка! И бросовых земель не видно.

В салоне тихо, успокаивающе звучала музыка. Танцоры отсыпались. Лишь я бодрствовал. Смотрел в широкое окно автобуса, на мелькающие мимо машины. Вот наш автобус поравнялся с мотоциклом. Сидевший за водителем крепко обхватил его за талию. Трудно определить, кто они — парни, девушки, или парень с девушкой. Оба в черных кожаных куртках с красными полосками на груди и рукавах, оба в красных шлемах, узкие прорезы для глаз прикрыты широкими темными очками, рот — ремнем с утолщением посредине. Странное дело, тот, кто сидел сзади, посмотрев на автобус, что-то прокричал водителю, и оба, как по команде, приветствовали меня. Может, показалось? А, может машут кому другому? Но нет. Вот они вырвались вперед, потом чуть поотстали, опять обогнали. И каждый раз махали мне руками. Странная картина. Чем мог привлечь их внимание незнакомый пассажир автобуса?

— Немцы, — вяло раздалось за спиной. Это Алан открыл глаза и вновь закрыл.

— Откуда ты знаешь? — толкнул я его.

— На номера взгляни… — и, удобно уложив голову на высокую спинку сиденья, Алан задремал.

Точно, немцы. А кто меня знает в Германии? Почувствовав уже знакомое беспокойство в груди, я прильнул к стеклу… Первый — нет. Хотя и согнулся, но видно, что ростом высокий. А второй… Конечно же, зто девушка! Парень просто держался бы за плечи впереди сидящего и не прижимался бы лицом к его спине. Да, мотоцикл у них мощный и запросто оставит позади наш «Мерседес-Бенц». Но они не обгоняют, ждут когда остановится автобус? Она рассказывала, что у нее двоюродный брат в Германии. И что он увлекается мотоциклетным спортом! Точно! Это он! И она уговорила его съездить на концерт ансамбля «Алан»… Невероятно. Но возможно… И как они там, в Западной Германии, узнали, что мы гастролируем в Италии?

Голова моя пошла кругом. Самые противоречивые мысли роились в ней. Но когда впереди показался супермаркет, и автобус свернул к нему, а вырвавшийся вперед мотоцикл вдруг тоже стал тормозить, я уже твердо был уверен, что это она, и поспешно стал пробираться сквозь толпу мгновенно проснувшихся и стоящих в проходе девушек…

Соскочив на землю, я огляделся. Мотоциклисты находились метрах в пятнадцати от нас. Парень снял шлем, и его рыжие волосы рассыпались по спине. Я несмело приблизился к ним, и парень протянул мне руку. Девушка торопливо отстегнула ремешок, сорвала с головы шлем, и я в нерешительности затоптался на месте: это была не она. Не она… Девушка стеснительно улыбнулась, глядя на меня добрыми глазами. Я хотел уже повернуться и уйти, но парень призывно махнул рукой:

— Хелло!

Она не протянула мне руки, но парень весело произнес несколько слов по-немецки, и видя, что я не понимаю, повторил по-английски:

— Мы вас знаем. Вы те самые танцоры… Понимаете по-английски?

— Немного изучал в школе, — мне было неловко от своего акцента.

— Мы первый раз были на концерте советских артистов, — сказал парень.

— Это чудо, — промолвила девушка.

Я слушал их и удивлялся, что все понимаю.

— Я была в восторге, — подтвердила девушка.

К нам приблизился Алан и, присев возле мотоцикла, восхищенно зацокал языком:

— Машина, а?!

— Откуда вы? — спросил я немцев.

— Из Мюнхена, — ответила она.

Из Мюнхена?! — чуть не задохнулся я, и вдруг мне показалось, что девушка похожа на нее, может, даже она родственница. Я с тайной надеждой спросил:

— А вы не знаете Эльзу Ункер? — и торопливо добавил: — Она тоже из Мюнхена!

Парень пожал плечами:

— В Мюнхене проживает миллион триста тысяч человек…

— Но она похожа на вашу подругу, — убеждал я.

Парень засмеялся:

— Сейчас все девушки похожи. Посмотрят в кино на суперзвезду и враз перехватят ее жесты, манеры, одежду.

— Это конечно, — погрустнел я.

— Ну, ты даешь! — усмехнулся Алан. — Ты в своем Хохкау не всех знаешь, а захотел, чтоб в Мюнхене… — Он пренебрежительно махнул рукой и обратился к немцам: — Свадебное путешествие, а?

Они посмотрели друг на друга и прыснули.

— Не скрывайте, — усиленно выжимал из своей памяти полузабытые слова из школьной программы Алан. — По лицу вижу — молодожены, — и когда они опять засмеялись, гордо заявил мне по-осетински: — Глаз парня, тоскующего по любимой, безошибочно угадывает тех, у кого медовый месяц.

— Свадебное путешествие? — переспросил немец. — Скорее наоборот: прощальное.

— Что он сказал? — повернулся Алан ко мне. — Ну, напряги свою память, отличник!

— Кажется, у них прощальное путешествие.

— А как это понять? — уставился на немцев Алан.

— У нее отец владелец корпорации, — пояснил парень. — А я рабочий его фирмы. Он не хочет, чтобы я и Марта были вместе. Он присмотрел ей богатого жениха. Мы с Мартой поняли, что это капут. Конец. И решили сделать маленькое путешествие в Италию!

Так сказать, вкусить немного счастья…

— Что?! — Алан выпрямился во весь рост. — Да не возвращай ты ее отцу! Пусть бесится!

— Это не так просто, — грустно ответил немец. — У меня не будет перспективы на работе, а без карьеры мы останемся бедняками. А значит, не будем счастливы.

— Погоди, погоди, — жестом остановил его Алан и сказал мне по-осетински: — У него в голове какая-то путаница, — и вновь обратился к немцу: — Какая карьера? Она, — показал он пальцем на Марту, — будет с тобой, парень. Что тебе еще надо?

— Данке шен! — Сказала Марта и протянула руку Алану: — Данке шен! Вы добрый человек. — Похоже, что она была растрогана.

— Перестань, — дернул я за рукав Алана. — Доведешь девушку до слез. Что ты понимаешь в их жизни? Ты еще свою судьбу не устроил, а лезешь с советами.

Алан побежал к автобусу и возвратился с рогом и чеканкой, на которой была выбита танцовщица-осетинка.

— Рог тебе, — подал он его немцу. — А красавицу дарю тебе, Марта… Жаль, не прислушиваетесь вы к моему верному совету.

— Мы будем вспоминать ваше великолепное представление, — улыбнулась Марта, пряча чеканку в сумку.

Километров сорок они ехали рядом с автобусом, потом на повороте мы свернули направо, а они, махнув нам на прощание, понеслись дальше по трассе.

Глава восьмая

Впервые я ее увидел, когда работал бульдозеристом на стройке в трех километрах от аула. Помню, как пришел в контору. Повсюду на щитах, установленных на дорогах, в ауле и поселке, в окнах магазина и столовой крупными буквами сообщалось, что на стройке Транскама нужны специалисты самого разного профиля. Я сдавал выпускные экзамены и не имел ни профессии, ни опыта работы. Но оказалось, и я был нужен стройке.

Я не говорил матери о своей затее до последнего момента. Она была уверена, что после окончания школы я отправлюсь во Владикавказ учиться в университете.

— Как же так? Тебе учиться надо, сынок… — Сказала мать, когда я объявил ей о своем намерении поступить работать на стройку.

— Я буду учиться. Только заочно, — пообещал я.

Она побаивалась гулкой стройки, снующих по узким горным дорогам гигантов-самосвалов, кранов, то и дело раздающихся взрывов, разрушающих огромные скалы… В первые дни я часто замечал ее худую фигурку, притаившуюся то за одним камнем, то за другим. Замерев, она безотрывно следила за мной, а я нарочно — откуда у сыновей берется эта жестокость? — резко двигал бульдозер, он с ревом отползал на самый край пропасти, чтобы в последний момент застыть и рывком броситься вперед, на взорванную скалу…

— Не следи за мной, это нервирует меня, — не выдержав, выговорил я матери.

Тогда мать пошла на хитрость — стала приносить мне еду. Чуть свет бежала на ферму, и после первой дойки неслась домой. Готовила поесть и бегом спешила на стройку, потому что времени у нее было в обрез — не опоздать бы на вторую дойку…

— Ты загонишь себя, — пытался я вразумить ее. — Ну что плохого, что я вместе с товарищами обедаю в столовой?

— Ты сравниваешь домашнее и стряпню в столовой? — обижалась она. — Я же вашу повариху знаю, — неряха, какой свет не видел. Посмотри на ее мужа, тощий, как лезвие кинжала. Разве такая хозяйка может готовить хорошо.

Как-то я наткнулся на маленький пруд, образовавшийся у подножия скалы после взрыва, который отбросил породу в пропасть и одновременно углубил естественную нишу, и вода с реки хлынула в нее. Я решил перекрыть перешеек, через который проникали ледяные потоки, рассчитывая, что солнцу удастся нагреть воду. Полчаса работы на бульдозере — и дело сделано. На третий день вода потеплела настолько, что я рискнул войти в пруд. С тех пор я ежедневно, возвращаясь домой, делал маленький крюк и наслаждался «личным» бассейном. Раз в неделю я открывал перешеек, и свежая вода заполняла нишу.

Эльза потом признавалась, что цепь каменных громад, белоснежные вершины, скалы, нависшие над ущельем, и пробивающаяся по узкому логову бешеная река поразили ее.

Но гул моторов, лязг железа и визг шин огромных самосвалов, носившихся по крутым дорогам, раздражали. Здесь, в заоблачной выси, они заглушили все природные звуки, и встревоженные горы недобро и глухо ворчали раскатистым эхом. Ранним утром, пока строители-дорожники не приступали к работе, или вечером, когда затихал шум машин, она спешила мимо сторожевой башни к небольшому обрыву, срывала с себя цветастый халат, — он небрежно ложился ярким пятном на камень, — и, вскинув руки, прыгала вниз…

В тот вечер, как всегда, беззаботная, она вприпрыжку явилась на заветное место. Только желанием поскорее окунуться в освежающие воды можно объяснить, что она не заметила на камне майку, джинсы, магнитофон.

Нырнув, я медленно поплыл, почти у самого дна пруда, не подозревая, что на меня камнем падает девушка. Довольно сильный удар по спине вывел меня из состояния блаженства. Вода погасила скорость ее падения, иначе было бы худо и ей, и мне. Я пошел было ко дну, но энергично оттолкнулся ногами и, вынырнув, невольно застонал. И тут я увидел ее, испуганную, отфыркивающуюся, изумленно глядящую на меня огромными встревоженными и одновременно озорными глазами. Я обхватил руками поясницу, стараясь унять боль. Похоже, она тоже пострадала, потому что тут же стала массировать ладонями свои длинные загорелые ноги.

— Ты что, ослепла? — сердито спросил я ее.

— А чего ви прятались… там… под водой… — морщась то ли от боли, то ли от моего грубого тона, заявила она. — Я не виновата…

Я молча стал карабкаться на «берег».

— Вам плохо? — полезла следом за мной девушка.

На площадке, стараясь унять боль, я разминался минут десять. Она, не скрывая лукавой улыбки, наблюдала за мной, потирая колени. Я не смотрел на нее, но ее синий купальник так и лез в глаза. С трудом переводя дыхание, я уже без раздражения проворчал:

— Так можно человека угробить.

— Это есть ужасный удар, — согласилась она.

— Еще хорошо отделались, — я сердито покосился на нее. — У вас в Латвии, когда с высоты прыгают, не смотрят, есть кто там внизу или нет?

— У нас в Латвии… Ты угадал. По акценту, да?

— И по прыжку тоже.

Оценив мой злой юмор, она рассмеялась, как-то очень мелодично, будто, колокольчик потревожили. И от этого смеха у меня слегка зашлась душа, какое-то незнакомое чувство то ли страха, то ли восторга сковало меня, и я оторопело уставился на нее. Наверное, взгляд у меня был очень странный, потому что она вдруг испуганно замолчала, прикрыв рот ладонью.

— Ну ты даешь… — пробормотал я.

— Ну ты даешь… — повторила она, словно запоминая понравившуюся фразу.

— Чудная! Из театра, что ли? Ой! — вскрикнул я от боли в пояснице.

— Очень больно? — спросила она.

В ее голосе мне послышалось не только сочувствие и раскаяние, но и поддразнивание. Я подозрительно покосился на нее: похоже, она даже довольна происшедшим.

— Вы не мастер спорта?

— Я новочиха, — покачала она головой.

— Ты хочешь сказать, новичок? — поправил я ее.

— Новичок есть мужчина, а я новочиха, — возразили она.

— Ладно, пусть будет так, — усмехнулся я.

— Ты еще больше не сердитый?

— Как это, еще больше?

— Ви есть профессор! — строго глядя мне в глаза, обвинила она.

— Похож?

— Ми беседываем одну минуту — вы уже сделали два…

— Не беседываем, а беседуем…

— О-о! — она схватилась за голову: — Еще один! За одну минуту — три замечания! Это есть профессорский привычка.

— Не поправлю, в другой раз на том же слове споткнешься. — Я пожал плечами. — Впрочем, мне-то что? Не нравится — не буду! Извини, пожалуйста!

— Буду смотреть на последовающий… — она выжидающе сделала паузу, ожидая поправки.

И я на самом деле попался на ее удочку.

— Не поел… — начал я, но вовремя спохватился: — А-а! Говори, как хочешь.

Она не сводила с меня глаз, наслаждаясь моим смущением. Потом продолжила:

— …на последующий поведений… молодой человек по имени… Э-э, я не знаю имя моей жертва.

— Ну, до жертвы, положим, еще далеко, — оскорбился я. — Я не из слабосильных. — Отвернувшись, я стал натягивать джинсы.

— Это я сразу замечала, — насмешливо произнесла она.

Еще и кокетничает. Наверное, думает, я так и растаю, и буду даже страшно рад, что она меня чуть не утопила. Но петушился я напрасно. Глаза мои сами собой поворачивались на загадочное синее пятно. И впрямь она загадочная. Минуту кажется, что она очень хочет познакомиться, но в следующую минуту ей будто не терпится, когда же я исчезну. Голова моя пошла кругом, и я, буркнув: «Прощай», бросился со всех ног по тропинке, круто спускавшейся вниз, к дороге, и мне стоило больших усилий семенить заплетающимися от напряжения ногами. Не оглядываясь, я направился к бульдозеру, и уже, садясь в кабину, услышал:

— Купайтесь утром, вечером буду я!

Каково же было мое удивление, когда утром, взбираясь на скалу, я увидел на камне пестрый халат. Сердце мое сладостно екнуло, зачастило… Я вскинул голову. Она сидела на краю скалы, свесив ноги и наслаждаясь моим изумлением. Она не успела скрыть довольной улыбки, которая обожгла меня смутной надеждой. Но когда я уже был готов простить ей эту игру, она вдруг нахмурилась и заявила мне:

— Зачем ви утром пришли? Это мое время.

— Неправда! — возмутился я. — Твое время вечером.

Она вскочила и, показав рукой в сторону тоннеля, сказала пренебрежительно:

— Теперь я знаю, ви оттуда! Оттуда!

Удивившись ее сердитому тону, я гордо произнес:

— Да, это мы пробиваем тоннель. Четырехкилометровый!

— За это вас надо… надо… убить.

— Убить? Вот это да. Знаешь ли…

— Знаю! — прервала она меня. — Посмотреть туда! Это же фантастично! Красота какая! Этот ландшафт видел первобытный человек. Даже раньше! И он не испортил красота! — У нее задрожал голос. — А наши дети не увидят. Мы украли у них эта красота! Мы оставили вот это! — Она махнула рукой в сторону стройки: — Осколки! Грязь! Скверно! Очень скверно! Ви украл у своего ребенка красота!

— Да откуда у меня ребенок? — окончательно смешался я.

— Будет ребенок, будет! — заверила она. — Но он будет Несчастный, потому что его отец разрушал всю красоту!

— Ну, это ты брось! — рассердился я. — Я ему подарю дорогу! Самую короткую на ту сторону гор. Действующую и летом, и зимой. Я ему подарю электростанцию. Четырехкаскадную!

— Четырех-каскад-ную! — передразнила она меня.

— Мы жилы из себя тянем, чтоб поскорее пробиться сквозь эти громады, а ты нас преступниками считаешь. Ты же не знаешь: зимой отсюда невозможно перебраться на ту сторону. Снег, обвалы, бездорожье. Я в эту зиму застрял вон там, в этой красоте, так, что спуститься не мог!

— Не надо! — усмехнулась она. — Все равно ви человек-вредитель! А кем ты работаешь? — вдруг совершенно мирным голосом спросила она.

— Пока бульдозеристом. Но я учусь. Заочно. И скоро стану инженером.

— Ты знаешь, у папа в библиотеке есть книга. Генрих Юлиус Клапрот написал.

— Не знаю такого, — признался я.

Она понимающе кивнула головой и процитировала:

— «При слиянии речки Сгела находится селений Нижний Срамаги…»

— Зарамаг? — уточнил я.

— У Клапрота написано: «Срамаги»… — пояснила она и продолжила: — «… находится селение Нижний Срамаги с несколькими сторожевыми башнями…» — Она показала на виднеющуюся сторожевую башню. — «… Около него находятся развалины крепости, которая была построена царицей Тамарой. Это селение тянется очень далеко по левый берег реки, и его жители большие разбойники, незнакомые с законами гостеприимства…» — и неожиданно спросила: — Твой отец откуда родом?

— Как раз отсюда, — подтвердил я и спохватился: — А-а… Спасибо. Выходит, я потомок разбойников? Ну дает твой Клапрот. Мне бы добраться до него!

— Клапрот давно уже нету. Он был здесь сто семьдесят лет назад. Мой папа сказал, что тоже видел эти башни. Давно, когда меня еще не было. Папа сказал, что здесь все так, как было при Клапроте. Я очень хотела ехать сюда. И когда студентов Московского историко-археологического института посылали на практика, я попросилась сюда. А здесь уже все не так! Здесь бульдозеры, самосвалы, краны, здесь — стройка! Здесь двадцатый век!

— Мы не трогаем башни, — оправдывался я. — Не разрушаем их. Есть даже закон об ответственности…

— Но уже все не так, как видели древние! Как видели путешественники, историки, полководцы… Знаете, как мой профессор говорит? «Путь из прошлого в будущее лежит через мост настоящего».

— А будущему требуется только прошлое и ничего из нашего сегодняшнего? — спросил я ехидно. — Мы оставим будущему новые дороги и электростанции, новые…

— А, может, все оставить, как есть? И за это потомки будут больше благодарны?

— Горы больше не будут разъединять людей. И это благодаря тоннелю.

— И это сделает… Я не знаю твое имя, — она хитро улыбнулась, глядя на меня исподлобья.

— Олег меня зовут.

— Очень приятно, — и выдержав довольно продолжительную паузу, лукаво спросила: — Я тоже должна назвать свой имя?

— Свое, — невольно вырвалось у меня и, заметив веселые искорки в ее глазах, я спохватился: — Извини.

— Пожалуйста! — охотно простила она меня и, помедлив, объявила: — Я есть Эльза.

Я с сожалением посмотрел на водную гладь пруда. Сейчас бы я с удовольствием окунулся в его прохладу.

Заметив мой взгляд, великодушно махнула рукой:

— Я вам разрешаю купаться в мой время.

… Обычно в бригаде мы делимся всем, что случается с каждым из нас. Но на этот раз мне почему-то и в голову не пришло рассказать о блондинке-латышке. Весь день меня преследовали ее насмешливые глаза… А, может, она не перепутала время? Может, она ждала… меня? Нет, вряд ли она пришла бы из-за меня. Такая красивая… Очень я ей нужен!..

Вечером я опять устремился к пруду. И взобравшись на скалу, увидел ее лукавые глаза. И она, дерзкая, мгновенно бросилась в атаку.

— Мое время — вечер, — заявила она, а в глазах прыгали бесенята. — Сейчас вечер, и я здесь.

Я молча разделся, твердо решив не обращать внимания на ее шутки. Буду приходить в любое время дня и купаться, когда мне вздумается.

Я пошел к краю скалы. Она встала у меня на пути, не позволяя прыгнуть в воду. Я шагнул вправо, она тоже. Я попытался обойти ее слева, но не тут-то было. Расставив руки, она с детским упрямством преграждала мне путь, явно не веря, что я пойду напролом, оттолкнув ее в сторону. И тут я рассердился. Всерьез. Схватив в охапку вещи, произнес:

— Дарю вам этот пруд, — и, скользя, стал спускаться.

— Ты куда? — растерянно спросила она. — Погоди! — закричала она и догнала меня. — Куда мы идем?

— Ты у меня спрашиваешь? — не глядя на нее, сердито буркнул я.

— А тут еще кто-то есть? — съязвила, оглянувшись, Эльза и деловито уточнила еще раз: — Куда мы идем?

— Куда хочешь, — неожиданно для самого себя вполне миролюбиво произнес я и тут же пожалел, потому что Эльза торжественно выпрямилась:

— Вот так и надо. А-а, наверно, ты еще никогда не ходил на свидание. Признайся! — потребовала она.

— Нет, почему же… Мне уже… — растерялся я и тут же опять рассердился: — Ну и что?

— А ничего. Я тебе назначаю свидание. Первый в твоей жизни. Исторический! Где это будет? В поселке есть театр?

— Не построили еще.

— Ресторан?

— Прикрыли. В столовую превратили.

— Кафе? Тоже еще нет. Но обещают. Да?

— Угадала.

— Кино? Нет, это скучно, — и, дурачась, она прошептала: — В библиотеке! Правда! Библиотека уже построена?

— Выделили один вагончик, — и опять неожиданно для себя я вдруг заявил: — Во Владикавказ цирк приехал. Отсюда километров шестьдесят. Можно на самосвале друга. Выговор обеспечен, да ведь — цирк! Идет?

— Идет! — подняла она палец: — Дама запомнит твой подвиг. Ну ты даешь! Очень прыткий! — Она сделала ударение на последнем слоге, и я, естественно, поправил:

— Прыткий.

Эльза вздохнула:

— Придется привыкать к этой профессорской манера. Ради цирк!

С этого дня время у меня было наполнено… страхом. Просыпаясь, я боялся, не опоздал ли. Работая, гадал, придет ли она вечером. И постоянно дрожал: не сон ли мне снится.

Ущелье, горы, небо, солнце теперь принадлежали нам и только нам. Я забыл о футболе, о телевизоре, о занятиях в танцевальном ансамбле. Я забыл о своих друзьях! Я ни с кем не желал делиться своим счастьем. Ее быстрый взгляд, нечаянное прикосновение вызывали у меня дрожь, сердце замирало так, будто я парил в невесомости. А когда расставались, я явственно слышал ее голос с мягким акцентом. Бульдозер ревел, ползал по крутым склонам, сгребая породу и сбрасывая в пропасть, — а у меня перед глазами была только она.

На самосвале, конечно, я ее катать не буду, ну в самом деле — в цирк на самосвале! Я уговорил Ацамаза доверить мне свои «Жигули». Он сделал щедрый жест — чем, мол, не пожертвуешь ради друга, попавшего в сети любви?! — отдал мне автомобиль на воскресенье. Я уже обдумал маршрут, предусмотрев посещение Цея, Садона, Алагира, и, наконец, Владикавказа. Эльзе ничего не стал говорить, пусть это будет для нее сюрпризом…

Глава девятая

В субботу вечером я попросил мать приготовить еду на дорогу. Она, затемно поднявшись, сунула в духовку пироги, затем набила полиэтиленовый куль сыром, вареным мясом, колбасой. Когда я на «Жигулях» заскочил на минутку домой, мать заворачивала пироги в полотенце.

— Куда столько? — ахнул я. — Нас же всего… — и прикусил язык: я ведь ей сказал, что еду с друзьями в Цей.

— Пусть строго не судят о пирогах, — сказала мать. — Объясни, что ты лишь ночью заявил мне о поездке, поздно было соседей беспокоить, а у меня закваска старенькая…

— Да когда это было, чтоб у тебя пироги не получились! — обнял я ее, что весьма редко случалось, — я ведь горец, а нам не позволяется быть неженками…

Мать счастливо засмеялась.

Я побежал к «Жигулям» и, к своему недоумению, увидел, что переднее сиденье занято. Оккупировал его, — естественно, без спроса, — Савкудз, один из старцев аула. Были бы волы — погонщики найдутся, поморщился я, но ничем не выдал своего недовольства. Савкудз был еще в силе: крепкий, с налитой кровью шеей, во всем его облике сказывались безбедное существование и довольство собой.

— Как ты угадал, что мне арба нужна? — встретил он меня вопросом: — Вот это и есть настоящее уважение к старшим, когда не успеешь подумать, а младший уже знает, что надо делать.

Он очень старался выглядеть солидным, и для этого приобрел широкую папаху из серого каракуля, сшил себе белую черкеску, мягкие сапоги, отыскал в чулане старинную с набалдашником палку. И хотя в колхозе он ничем себя особенно не проявил, осанкой, многозначительным молчанием, строгим взглядом исподлобья ему удалось внушить уважение односельчан если не к собственной персоне, то к возрасту. Он держав молодежь под прицелом, давая убийственную оценку любому факту, противоречащему законам адата, делал глубокомысленные выводы, мол, за этим парнем нужен глаз да глаз, как бы он не опозорил фамилию, аул и даже все ущелье. Свадьба ли, похороны, он кропотливо выискивал детали, свидетельствующие о том, что хозяева отошли от старинных обычаев, и, укоризненно покачивая головой, сурово изрекал: «Представляю, как себя чувствуют на том свете предки этих нарушителей адата…» Попасться ему на язык — этого пуще всего боялись сельчане. В зев змеи пальца не клади, — вспомнил я осетинскую поговорку и обреченно плюхнулся рядом.

Но ведь Эльза ждет меня у пруда, нетерпеливо поглядывая на дорогу. Я хотел подъехать к ней с шиком, так, чтобы тормоза заскрипели. И вот этот старец… Правду говорят, что бремя старших падает на младших. Хотя на душе кошки скребли, я и виду не подал. Более того, я улыбнулся, будто до смерти рад был старцу, и бодро спросил:

— Куда ехать?

— Ты, родной, доставишь меня во Владикавказ, — объявил он.

Он не поинтересовался, куда я собрался ехать. Зачем? Разве важны дела молодого парня, если он понадобился старшему? Я уверен, ожидай меня на работе начальство, он и тогда бы потребовал, чтоб его отвезли в город. А служба подождет. Ах, выговор тебе объявит? А разве твой начальник не осетин? Объясни ему, что понадобилась машина мне! И с каких это пор молодежь перестала считаться с желанием старшего? Так что вперед, лаппу![1] И много не разговаривай, не положено молодежи молоть языком, ее дело — слушать. Такой — в лучшем случае — разговор произошел бы у нас. А если младший тем не менее откажется? Об этом лучше не думать. Такое и во сне не пережить… Впрочем, никогда не случалось, чтоб кто-то отказывался. По крайней мере, мне неизвестно. Из-за старца получали выговоры, лишались даже работы, но и в таких случаях парню не следовало ворчать. Он страдал, а старец наслаждался жизнью и непременно гордо выпрямлялся, чуть речь заходила об обычаях предков…

Так хороший обычай — уважение к старшему — некоторые из старших нещадно используют в личных интересах. И невдомек им, что время уже иное, исполнение каприза старца порой оборачивается вредом не только для парня, но и для дела. Горькие мысли овладели мной, так и подмывало остановить машину, высадить Савкудза и возвратиться к пруду. Еще можно было застать там Эльзу, которая, конечно же, медлит уйти. Но я терпеливо улыбался, слушая набившие оскомину рассказы о том, как раньше жили в Хохкау и какие отчаянные схватки с природой приходилось выдерживать…

Время шло. «Жигули» глотали километры. Эльза, конечно, уже в поселке и негодует, и недоумевает, почему я не появился.

— Долго будем во Владикавказе? — спросил я, воспользовавшись паузой.

Савкудз покосился на меня и хладнокровно и бесстрастно, самим тоном подчеркивая неуместность моего вопроса, произнес:

— Успеем… — ничего толком не объяснив. «Успеем» — это могло означать и до обеда и до вечера. И до утра!

Подъезжая к городу, я уточнил:

— А теперь куда?

— На Горку…

Так и есть. Мы едем в ту часть города, которая когда-то была южной окраиной старого Владикавказа и называлась Осетинской слободкой, потому что до революции сплошь была заселена осетинами. Хотя район находится в нескольких минутах езды от центра, в нем сохранились старые домишки и узкие улочки, и он не выглядит городским. Здесь нет сумятицы, шума и оживленного движения машин, что так гнетет горожан. Улицы пустынные, тихие. Лишь изредка на них появляются прохожие, медленно, не опасаясь транспорта, пересекают проезжую, заасфальтированную часть, которая еще недавно бывала оккупирована многочисленными лужами, так что и перейти ее становилось проблемой. Двухэтажное здание средней школы возвышается над домами, прячущимися за высокими каменными заборами.

Дома здесь точно близнецы. Отличаются только размерами, а построены на один лад: с непременной верандой, застекленной во всю длину, с железной крышей и дубовыми расписными ставнями. Крыши чуть виднеются сквозь пышную листву деревьев, выстроившихся вдоль тротуара. Собаки, беснуясь за заборами, по мере продвижения по улице ночного прохожего передают его друг другу точно эстафету.

Когда-то этот район был известен чистыми, выложенными камнем тротуарами и… недоброй славой. И сейчас каждое утро хозяйки подметают улицу, прилегающую к окнам их домов. Но и злая молва до сих пор упорно держится, хотя за последние тридцать лет можно было от силы насчитать всего две-три скандальные истории, случившиеся тут. Может быть, эти слухи и толки живучи оттого, что на слободке с виду ничего не изменилось и жизнь ее обитателей все так же скрытно протекает за высокими заборами, подальше от чужих взглядов. Здесь не любят посвящать в свои дела соседей, хотя на лавках, поставленных возле каждой калитки, в хорошую погоду с утра устраиваются седобородые старики в лохматых папахах и выцветших черкесках и часами, опираясь подбородком о набалдашник сучковатой палки, греются в лучах жаркого солнца и беседуют, как правило, о давних делах. Но не чураются и сегодняшних проблем, особенно если это касается молодежи, которая совсем не такая, какой они хотели бы ее видеть…

Блюдя старинный осетинский обычай, они при приближении прохожего чинно встают и торжественно приветствуют его, вконец смущая отвыкшего от таких почестей незнакомца. И если человек не посвящен в местные обычаи, он багровеет от прилившей к лицу крови и, неловко бормоча ответные приветствия, ретируется восвояси. Хуже будет, если он остановится и задаст какой-либо вопрос. Тут его начнут упорно приглашать в ближайший дом, и спеши человек хоть на свои похороны, ему отсюда в ближайшие три-четыре часа не вырваться. Он будет сидеть за наспех накрытым столом на почетном месте, и старики станут провозглашать тосты, обращаясь, в первую очередь, к нему, и их, этих тостов, страшно много, и совершенно нет возможности пропустить хотя бы один, ибо это оскорбит старцев, и, в конце концов, незнакомец встанет из-за стола в таком состоянии, когда все люди на одно лицо. А старики, отдав дань обычаю гостеприимства, вновь устроятся на солнышке, поразительным образом сохранив ясность взгляда и трезвость мышления, и продолжат с того самого места, на котором они остановились, рассказы о подвигах дедов и прадедов, о далеких и опасных походах в Турцию и Иран, из которых наши предки или вовсе не возвращались, или приезжали с золотом, коврами и с закутанной в черную паранджу красавицей-турчанкой.

Огромные железные ворота двора распахиваются лишь в торжественных случаях — во время свадьбы или кувда по поводу рождения сына, прибытия родственника из далекого путешествия или проводов сына на службу в армию. И еще в дни похорон. Тогда дом, двор и улицу заполняют многочисленные родственники, приезжающие из самых отдаленных аулов, друзья, друзья друзей, сородичи, соседи и друзья соседей. Есть даже поговорка, что грузины приходят на свадьбу с вином, а осетины с друзьями. Иногда ее произносят не без намека…

На всю улицу устанавливали длинные доски, ибо где достать столько столов, чтоб усадить многочисленных гостей? Тут же из черного от копоти, вскладчину приобретенного котла — таких чудовищных размеров, что в него легко помещалась целая туша быка, — вытаскивали огромные куски мяса и клали на голые доски… Но никто не усаживался за стол, потому что не прибыли еще жители аула, из которого вышла семья виновников торжества. Наконец, на улицу, походившую на потревоженный улей, въезжала грузовая машина, через борта ее степенно переваливались горцы в папахах, с кинжалами на поясах, и, опустившись на землю, долго отряхивали полы черкесок. Направлялись к столам живописной толпой — впереди вышагивали старики… Гости приходили в движение и, уговаривая друг друга занять места попочетнее, долго рассаживались. Начинался пир, но народ продолжал прибывать. На улице выстраивались машины всех мастей от «Волг» до самосвалов. И каждый прохожий, кто в это время оказывался на слободке, водворялся за стол, и ему тут же всучивали в руки бокал. И хорошо, если, прежде чем провозгласить тост и выпить, ему удавалось узнать, ради какого события накрыты столы, радость или горе посетили этот хадзар, чтоб ненароком не попасть впросак, особенно пропустив рюмку-другую.

До рассвета стоял гул на улице, и далеко по окрестностям разносились звуки гармоники и песни. Обременительные пышные свадьбы, кувды и похороны нередко вгоняли хозяев в такие долги, что рассчитываться приходилось годами…

Наконец, охмелевшие и охрипшие от тостов и песен гости седлали своих стальных коней и разъезжались по домам. Железные ворота закрывались. Во всей слободке вновь воцарялись тишина и покой. Глядя на эти пустынные улицы, с трудом верилось, что еще вчера здесь было полным полно народу и стоял веселый гул. Вновь слободка походила на аул, удаленный на много километров от больших дорог. В каких-то сотнях метров отсюда находился центр города, по соседней улице мчался сплошной поток «Москвичей», «Волг», «Жигулей», грузовиков, автобусов, позвякивали трамваи, — а здесь тишину нарушали лишь кукареканье петухов и лай собак, да гулко отдавался в ушах стук каблуков одинокого путника…

Мы объехали лужу и, нацепив на колеса пудовую грязь, с трудом добрались до новенького, только что сданного здания.

— Подожди, — предупредил меня Савкудз и вылез из машины.

— Но мне надо быть в ущелье! — я был в отчаянии.

Он даже не посмотрел в мою сторону. Старательно поводил подошвой сапог по острым краям ступенек, сбивая комья грязи, и исчез в подъезде.

Целый час торчал я у дома, а его все не было. Чего он там застрял? Меня же Эльза ждет! Все-таки мягкотелый я. Взять бы да уехать. Другой бы так и сделал. А я вот не могу.

Было двадцать две минуты десятого, когда Савкудз показался в подъезде. Неторопливо оглядев новые дома, выстроившиеся вокруг, он уселся в машину, коротко сказал:

— А теперь давай посетим моего приятеля. Больше месяца у него не был.

Когда я подъехал к дому с высоким, в полтора метра цоколем, старец вытащил из нагрудного кармана исписанный лист бумаги, пояснил:

— На этой стороне указано, что надо купить, на обороте — фамилии тех, кого пригласить на кувд. Да не по телефону приглашай! — предупредил он: — По-осетински: постучав в двери и лично передав приглашение… — и добавил: — Часа через три жду тебя здесь.

Фамилий было около сорока. Прикинув же, что надо купить, я присвистнул: где взять деньги? Но старец даже не поинтересовался, есть ли у меня такая сумма… И я взбесился: сорвавшись с места, влетел во двор, поднялся по ступенькам, громко постучал кулаком в дверь, и когда на пороге показался паренек, сунул ему лист бумаги, бросив:

— Отдай гостю! — и побежал к калитке.

Я знал: теперь мне житья не будет в ауле. Савкудз прожужжит всем уши, какой я подлый, как бросил его в городе «посреди улицы», объявит, что я позор для Хохкау и еще покажу себя во всем блеске. И при этом будет жалеть мою маму.

… Я жал на газ. Машина, постанывая, повизгивая шинами, мчалась по горной дороге, чудом огибая скалы, оставляя след у самого края пропасти. Быстрее! Быстрее! Я должен скорее увидеть Эльзу! Я повезу ее в Цей, а затем в Нар. Я как-нибудь поведу ее маршрутом, которым водил нас, детишек аула, Валентин Петрович. Я никому не рассказывал, как он умер. Но Эльзе расскажу, все расскажу, — и как отозвал меня в сторону, и какие слова произнес. Не скрою и то, что часто вспоминаю его, что во сне советуюсь с ним, особенно когда мне трудно, и я не знаю, как поступить.

Эльза встретила меня дрожащей улыбкой. Ей очень хотелось выглядеть беспечной и равнодушной, но тягостные часы ожидания у пруда все-таки сказались, наложив густые тени под погрустневшими глазами. Она не упрекнула меня, не стала жаловаться, как ей было мучительно больно, как сжималось сердце при мысли, что я пренебрег ею, покинул ее. Она даже не заметила, что я приехал не на самосвале, а в «Жигулях»…

Щадя самолюбие Эльзы, я старался не смотреть в ее сторону, сделав вид, что внимание мое поглощено крутыми поворотами горной дороги, на которых малейшая оплошность приведет к внезапному прыжку ретивой машины в пропасть.

Потом я рассказывал ей о проделке Савкудза. С каждой новой подробностью озадаченность все сильнее угадывалась на лице Эльзы. Наконец, она не выдержала:

— Ты отвез его во Владикавказ?

— Ну!

— И ждал больше часа, когда он соизволит выйти от друга?

— А что было делать? — пожал я плечами.

— А почему ты не забрал меня, когда отправлялся во Владикавказ?

Теперь удивился я. Неужели она не понимает? Мне и в голову не пришло пойти на такой чудовищный поступок.

— В машину, где старец, усадить тебя?!

— А что тут плохого? — в ее голосе было неподдельное удивление.

— А что бы я сказал ему? Как объяснил, кто ты? Почему везу тебя во Владикавказ? Что бы он подумал?

— А какое ему дело до тебя и до меня?

Я через зеркальце посмотрел на нее. Она не шутила, она в самом деле хотела понять, в чем тут загвоздка…

— Ну, знаешь, — ошарашено пожал я плечами. — Представлять старцу свою девушку? Это не по-осетински.

— И потому ты гнал автомобиль целых сто километров, чтоб возвратиться за мной и вновь сделать еще сотню километров?! — и она решительно заявила: — Я не понимаю! — Когда мы проехали три-четыре километра, она глухо, с сожалением произнесла: — Какие мы разные…

— Ну, а как бы поступил твой земляк? — поинтересовался я.

— У меня есть двоюродный брат, Готтфрид. Я знаю, он выставил бы любого, самовольно севшего в его машину. А если бы решил довести старика до города, то не как хозяина, а как попутчика. Но главной в автомобиле была бы его девушка. Да, он заехал бы за мной, и ему было бы… — она поискала посильнее слово: — начихать — так, кажется, у вас говорят?г на то, что подумает старец. — И еще раз повторила: — Разные мы, разные…

Возвращались мы из Владикавказа в седьмом часу. День еще был во власти летнего удушливого зноя. Асфальт на трассе местами поплыл блестящими лужицами, вязко цеплявшимися за колеса. Слева цепь гор, притихших, блаженно подставивших бока прозрачным лучам, — ни дать ни взять громоздкие, бесформенные тюлени нежатся на солнце — становилась рельефнее, громаднее, выше, и, наконец, подперла свод присмиревшего, отливавшего золотом неба. Впереди смутно угадывалось полное таинственности ущелье, ласково маня к себе, суля тишину и навевая неясные мечты.

Я не помню, когда мне было так хорошо… Я готов был обнять горы, небо, трассу, деревья, выстроившиеся на обочине. Казалось, сама природа потворствовала клокотавшему во мне пьянящему чувству.

Воображение понесло меня, точно необузданный мустанг, и я не только увидел Эльзу в своих объятиях, — я ощутил ее гибкое, трепещущее тело, податливые губы… Это было жутко и одновременно мучительно сладко. В сознание ворвались видения, так безжалостно мучившие меня во сне из ночи в ночь… И когда казалось, что еще миг — и я окажусь во власти безумных желаний, — добрым избавителем пришел стыд… Смутившись, я тайком покосился на Эльзу: не догадалась ли она о моих бесстыдных мыслях?

Но она сидела, расслабившись, полузакрыв глаза, то ли еще находясь во власти красочного циркового представления, то ли наслаждаясь скоростью, подставив лицо струе ласкового ветерка. Эльза встретила мой взгляд улыбкой — не дразнящей, не ироничной, а нежной и… ждущей. Или мне показалось?

Мне захотелось сделать для нее что-то необыкновенное, радостное. Но в голову ничего не приходило, и тогда я спросил:

— Хочешь поводить машину?

Она посмотрела на меня, как мне показалось, удивленно. Она не верит, что это возможно, усмехнулся я и возбужденно заверил ее:

— Я научу, и у тебя получится!

Не спуская с меня глаз, она, поколебавшись, нерешительно кивнула, мол, давай попробуем…

Трасса была пустынна, не грозила неприятностями, и я затормозил, подумав: чего откладывать, когда можно прямо сейчас и начать первый урок. Мы поменялись местами. Она внимательно слушала мои разъяснения, повторяя: зажигание, тормоз, газ, коробка скоростей.

— Не бойся, это поначалу страшно, сложного здесь ничего нет.

Она оказалась способной ученицей, быстро освоила, как переключать скорость, и все премудрости того, как сдвинуть машину с места. Наклонившись к ней, я вцепился руками в руль:

— Ну, начинай, как учил, — приказал я. — Сперва что надо сделать?

— Включить зажигание.

— Молодец! Действуй!

Мотор глухо заурчал, отдавшись в салоне мелкой дрожью — Что теперь? — подражая инструктору, строго уточнил я.

И на этот раз Эльза оказалась на высоте.

— Перевести ручку коробки передач на первую скорость…

И ручка верно двинулась в нужном направлении.

— А теперь что? — спросил я требовательно.

— Нажать на газ правой ногой? — озорно посмотрела она на меня.

— Не оглядывайся! — сказал я назидательно, растягивая слова, строго предупредил: — Верный путь к гибели: будучи за рулем смотреть по сторонам. Никогда ни при каких обстоятельствах нельзя отрывать взгляд от дороги. Ясно?

— Слушаюсь, — проворковала Эльза, уставившись на трассу и вцепившись руками в баранку, и робко спросила: — Можно газануть?

Я крепче ухватился за руль и нечаянно коснулся ее руки. Сердце мое бешено забилось, и я поспешно передвинул ладонь.

— Слегка нажимай на газ… Едва-едва…

«Жигули» ожили, еле заметно двинулись с места и вновь замерли.

— Так? — шепотом спросила Эльза, по-прежнему, стоически глядя прямо перед собой.

Я решил, что не мешает ее немного подбодрить:

— Ну, ты уж совсем робко… Смелее! Ничего не случится, я же подстраховываю.

— Да?

Руль Эльза держала крепко, и «Жигули» не виляли из стороны в сторону, как это случается у новичковг. Умница, — удовлетворенно подумал я и, смилостившись, разрешил:

— Можешь сильнее нажать на газ…

Учеба шла успешно. Через четверть часа Эльза увеличила скорость до двадцати километров, потом до тридцати…

— Нравится? — в который раз допытывался я у нее.

— Очень! — выпалила она и слегка прижалась ко мне.

Тут бы мне рассердиться, пресечь на корню такую вольность за рулем, но инструктор во мне спасовал, безалаберно уступив все права влюбленному. Я закрыл глаза. Голова моя кружилась…

Открыл глаза я в тот момент, когда нас перегоняла «Волга», из салона которой уставились в нашу сторону пять или шесть пар взрослых и детских глаз. Удивленные черепашьим ходом «Жигулей», пассажиры пялились на нас, как на чумных. На их месте и я бы полюбопытствовал… Прошуршав шинами, лимузин проскользнул мимо, обдав нас презрением; мальчуган лет семи скорчил нам рожицу…

— Можно? — с детским азартом в глазах произнесла Эльза.

Я не успел осмыслить, на что она спрашивает разрешения, как почувствовал, что «Жигуленок» плавно набирает скорость. Мне бы остановить Эльзу, но машину не дергало, да и я на всякий случай держал баранку.

Теперь «Волга» и «Жигуленок», точно привязанные, шли одна за другой на расстоянии десяти-двенадцати метров. Будь я сам за рулем, я бы, пожалуй, предпринял попытку перегнать их.

Прошло минуты три, когда показался элегантный, несмотря на громоздкость, «Икарус». Меня это не смутило: автобус шел строго по своей половине дороги, мы — по своей…

Но не зря говорят, что трасса коварна и ни на минуту не позволяет расслабляться. Там, где большая скорость, нельзя терять ни доли секунды, чтоб избежать беды. Оттого-то и необходимы водителю такие качества, как быстрота реакции, находчивость, умение мгновенно выбрать единственно верный спасительный вариант…

Мы беспечно ехали по ничем не грозящей дороге, но вдруг буквально в мгновение ока все преобразилось. Еще секунду назад безоблачное небо радовало глаз, горы манили, обещая прохладу и покой, деревья мягко шелестели листвой. Все кругом дышало безмятежностью и умиротворенностью. Но это был обман, ловушка для простачков и беспечных людей.

Я услышал рычание мощного мотора и краем глаза увидел справа карабкающийся на трассу с проселочной дороги огромный КамАЗ, который перевалил через обочину и устремился вслед за нами. Приближавшийся шум громадины-самосвала немного действовал на нервы, но я на это не обратил внимания. Шум машины уже оглушал, как несущаяся из усилителей пронзительная музыка «металлистов». Меня и это не насторожило. Лишь раздражал нарастающий гул КамАЗа, и я нетерпеливо ждал, когда самосвал, обдав скрежетом железного кузова и шипением гигантских шин, обгонит нас, и адский грохот убежит вдаль…

Паренька-подростка на мопеде, вынырнувшего откуда-то слева с тропинки, я заметил лишь тогда, когда он замаячил перед нами. Мало того, что он выскользнул на трассу, не пропустив нас, он еще и не вырулил, чтоб идти параллельно с нами. Пересекая дорогу, будто она была свободна, он шел наперерез «Жигулям». Казалось, паренек не видит ни «Волгу», ни нас, ни КамАЗ, ни мчащийся навстречу автобус… Вцепившись в руль, неестественно выпрямившись на сиденье, он, обеспокоенный тем, как бы не свалиться, тупо смотрел под переднее колесо мопеда, не видя, что нацелился прямо в бок «Волги»…

— Да куда он… — взревел было я.

Но колесо мопеда уже ткнулось в «Волгу». От толчка мопед резко брыкнулся, подбросив в воздух неопытного всадника, и тело паренька распласталось на асфальте метрах в трех от нас…

Я инстинктивно вытянул ноги, ища тормоз, но… Позже, еще раз прокрутив в голове ситуацию, я убедился, что это было неудачное решение. Тормозить ни в коем случае нельзя было, ибо для этого требовалось семь-восемь метров, а значит, не удалось бы избежать наезда на паренька. И еще сзади нас поджимал КамАЗ, который непременно врезался бы в «Жигуленка», смяв его в лепешку. Свернуть же налево, где мчался встречный «Икарус», значило подставить себя под удар автобуса. В этой ситуации девяносто девять из ста водителей наехали бы на подростка.

В тот момент, когда паренек распластался на асфальте, я почувствовал резкий толчок плеча Эльзы, и от неожиданности отпустил баранку. В тот же миг я с ужасом увидел, как нога Эльзы с силой, до упора нажимает — не на тормоз! — на газ! «Что она делает?! — ахнул я. — Перепутала?!» Взвизгнул мотор, и руки Эльзы решительно повернули руль налево. «Жигули», заскрежетав шинами, рванули в сторону, обходя неподвижное тело подростка.

Я увидел стремительно несущийся на нас «Икарус» и в ужасе закрыл глаза. Удар лоб в лоб был неминуем. Вновь заскрипели шины… Теперь меня бросило налево — «Жигуленок» перед самым носом «Икаруса» нырнул направо, в каких-то двух-трех сантиметрах увильнув от автобуса…

Скрежет шин тормозящих КамАЗа, «Икаруса», «Волги», «Жигулей», испуганные вопли пассажиров слились в один грохочущий и свистящий рев…

Открыв дверце, я выскочил на дорогу. Бледный водитель КамАЗа, застывшего в нескольких сантиметрах от паренька, дрожащими пальцами никак не мог открыть пачку сигарет. Шофер «Икаруса», лежа на земле, в истерике бил кулаками о землю. Взволнованный собственник «Волги», обращаясь к ахающим, охающим, плачущим пассажирам, спускавшимся с салона автобуса, повторял раз за разом одну и ту же фразу:

— Едва успел подставить под удар колесо, а то бы хана и ему, и нам!..

Я пробился сквозь толпу к пареньку. Глаза его были закрыты. Я склонился к нему, расстегнул ворот рубашки, положил ладонь на грудь и облегченно вздохнул: сердце подростка пугливо и лихорадочно билось.

— Живой? — раздался женский голос.

— Без сознания.

Наконец паренек открыл глаза, порывисто привел:

— Мопед цел?

Он с испугом смотрел на нас в ожидании ответа, будто это не он минуту назад был на волоске от смерти. По толпе пробежал нервный смешок.

— Еще о мопеде беспокоится, — возмутился хозяин «Волги».

— Жив остался, вот и радуйся…

— Отец только сегодня купил мопед, — заплакал подросток. — Он сказал, чтоб я не прикасался к нему до его прихода…

— А ты ослушался, — укорила его женщина в шляпе.

— И зачем надо было тебе на трассу выезжать? — спросил паренька я.

— Я остановить не мог, — признался он и сморщился: — Совсем разбился?

— Колеса крутятся, значит, цел, — успокоил я его.

— А сам-то ты цел? — склонился над пареньком седой мужчина. — Нигде не болит? — он стал ощупывать его плечи, спину, руки.

— Ничего…

— А колено-то кровоточит.

— Товарищи, у него шок, — вмешалась женщина в шляпе. — Он боли пока не чувствует, это верный признак. У него наверняка сотрясение мозга. Его надо в больницу. Давайте его в «Волгу».

— Мне нельзя покидать место происшествия, — сказал владелец «Волги». — Ждать придется ГАИ.

— Помогите мне уложить его в «Жигули», — попросил я.

Ко мне подошел шофер КамАЗа.

— Ну, друг, ни за что бы не поверил, что можно так вывернуться. Она, наверное, гонщица.

Я молчал. Скажи я ему, что я давал ей первый урок вождения, точно подумает, что я немного не того. Я вспомнил, как она плечом оттолкнула меня, чтоб я не помешал ей сманеврировать. Ну, конечно же, она давно водит машину. И получше меня. Хорош же я был, самодовольный инструктор! Я поискал глазами в толпе Эльзу, но ее не было. Я поспешил к «Жигулям». Она сидела, уронив голову на руки.

— Эльза! — позвал я ее.

Не отрываясь от руля, она косо взглянула на меня.

— Я хочу пожать вам руку, — потянулся к ней водитель «Икаруса». — Это было здорово!

— Товарищи, откройте заднее дверце, — попросил седой пассажир и предупредил: — Осторожнее укладывайте…

— А как же мопед? — захныкал подросток.

— Обещаю доставить его тебе по адресу, который ты мне дашь, — заверил хозяин «Волги». — Как только ГАИ составит протокол, сразу и отвезу.

С момента аварии мы ни слова не перемолвились с Эльзой. Сдав паренька в алагирскую больницу и убедившись, что переломов нет, отправились в аул.

Стемнело. В ущелье ночь особенно густа. Свет фар вырывал из тьмы то скалу, то обрыв, то журчащий родничок… Меня тяготило молчание, но уязвленное самолюбие не позволяло заговорить первым.

— Я не желала обманывать тебя, — наконец, виновато произнесла Эльза.

— Представляю, как тебя забавляло, что я даю урок мастеру спорта!

— Я не мастер спорта, — быстро возразила она. — Я никогда не была в гонках.

Она положила руку мне на плечо. Я никак не реагировал.

— Мне так хотелось принять у тебя урок, — прошептала она.

— Взять урок, — грубовато поправил я ее.

— Взять у тебя урок, — послушно произнесла она. — Это было так… приятно и трогательно!

Она слегка прижалась ко мне. Подумать только! Эльза, от которой я слышал одни колкости и смешки, — она была так ласкова. Отчего вдруг такие перемены? Может, от пережитого страха?

— Ты простил меня?

Нежный ее шепот вызывал во мне почти дрожь. Было, отчего потерять голову. Я только кивнул, — голос мне не повиновался.

— Ты простил меня? — повторила она.

Ее взволнованное дыхание коснулось моей щеки, и я понял, что отвечать не нужно. Она ждет другого… Меня обдало жаром, тело мучительно и сладко заломило, в ушах зазвенело и туманом заволокло глаза… Дальше вести машину я был не в состоянии. Фары высветили отвесную скалу, отыскали в ней впадину, и «Жигули» мягко остановились. Стена отражала свет фар, и в салоне заиграли зловещие тени.

Я повернулся к Эльзе и увидел вблизи ее яркие, подрагивающие губы… Моя рука жадно обхватила ее, губы отыскали ее уста.

Сколько раз мне это снилось! И вот сон сбывался.

Мир перестал существовать. Все исчезло; ночная темень, шум водопада, коварная трасса, и во всей вселенной мы остались одни…

— Знаешь, о чем я думала на трассе? Что я могла погибнуть, и ты бы никогда уже не поцеловал меня, — прошептала она мне в ухо.

Застыдившись своих слов, она ткнулась мне лицом в грудь и прижалась ко мне.

И я понял: она еще чувствует дыхание смерти, она умоляет меня спасти ее, вырвать из рук чудовища…

Глава десятая

Мать что-то заподозрила. Нюх у нее острый. Особенно относительно того, что касается меня. Она поглядывала на меня загадочно и озабоченно, и в ее глазах прочитывалось одно-единственное желание — уберечь сына от всех бед и напастей. Вчера ходила на почту. Какая-то идея ее одолевала. Интересно, какая?

В воскресенье утром мать разбудила меня еще до звонка будильника.

— Вставай, сынок, пора, — сказала она.

— Пришел кто?

— Нет, — глядя в сторону, несмело повела плечом мать. — Я пироги испекла. Один завернула, возьмешь с собой.

Я смотрел на нее непонимающе.

— Угостишь…

— Кого?!

— Свою девушку…

— Узрела-таки?! — ахнул я.

— Я издали… — оправдывалась мать. — Лица не видела. А так девушка стройная!

— Понравилась?

Мать вместо ответа развела руками, мол, твоей девушке, какой бы она ни была, я всегда буду рада. И такой она показалась мне слабенькой и надломленной, что комок подступил к горлу. Мало я ей уделяю внимания, мало…

— Сегодня не задерживайся, — попросила она несмело.

— Нужен буду?

— Мария приезжает, — сообщила она радостно.

Догадка молнией пронзила меня. Я вскочил с кровати, бросился к матери, повернул ее лицом к себе, заглянул в глаза, в которых притаились и боль, и хитринка, та, что заставляет матерей ускорять события, устраивая судьбу любимого чада.

— Погоди, погоди… Ты, случайно, не смотрины хочешь устроить? Впутываешь и тетю Машу! Но зачем?

Она не смутилась, не стала вилять, только нервно повела худеньким плечом, раздражаясь от моей непонятливости:

— Не терпится, сынок, увидеть невестку в доме.

— Может, сегодня же тетя Маша и сосватает ее?

— Ты не дерзи, сынок. Все сделаем, как положено по обычаю: пошлем сватов к ее родителям, договоримся обо всем, — мать торопливо вытерла руки о передник, точно сейчас же собираясь пуститься в дорогу.

— Далеко же им придется ехать, — усмехнулся я. — В Ригу.

— Ну что ж. В Ригу, так в Ригу, — ничуть не удивилась мать.

Я укоризненно покачал головой:

— Уже женила меня…

— Приведи ее, сынок. Приведи сюда!

Я оторопел от такого предложения.

— В осетинский дом привести невесту до свадьбы?! А что скажут твои соседи? Или этот, с длинным языком, Савкудз? Он целый короб небылиц наплетет…

— Да пусть его! — беззаботно махнула она рукой. — Наболтал о тебе, — а тебя все равно все уважают. — Она прижалась горячим лбом к моей груди, умоляюще прошептала: — Приведи ее сегодня! Я так мечтала об этом! И Марию порадуй…

Она еще никогда меня ни о чем так не просила. Большие, умоляющие глаза смотрели в упор. Я заколебался.

— Не придет она…

— Придет! — ухватилась обеими руками за меня мать. — Она смелая. Со скалы прыгает в воду. В купальнике ходит, не стыдясь солнца! Она…

— Э-э, да ты ее уже изучила. Не один раз, небось, выслеживала?

— Не один, — не стала отнекиваться мать.

— Может, еще что-то приметила? — покраснел я.

— Не-ет… — отвела она глаза. — Вы только из воды — я тут же убегала. Боялась, увидишь меня и рассердишься…

Я поддался ее уговорам, взял сверток с еще горячим пирогом. Щурясь от яркого солнца, мать долго смотрела мне вслед, заранее радуясь приходу желанной невестки…

День зачат был как на заказ, — прекрасный летний день. О таком выходном только мечтать. Сверкающие блики в ледниковых храмах на скалистых вершинах. По ночам так пугающе грозный рев Ардона сейчас перешел в мелодичный, вполне дружелюбный напев. Гибкими изваяниями застыли на крутых склонах деревья. Легкий ветерок нежно касался волос, щек, обещая близкое счастье. Наверно, в такой день сбываются все мечты.

… Часа через полтора я возвратился домой. Хлопнув дверью, вбежал в комнату возбужденный, довольный тем, как складывается все задуманное. Еще с порога закричал:

— Мам, ты готова? Через час она будет здесь…

И тут в глазах у меня потемнело, — на полу выстроились наполненные водой тазы, баллоны, кастрюли, банки, кружки, стаканы, тарелки… В углу, прижимая к груди вазу, облив блузку, сиротливо и беспомощно приютилась мать с остекленевшими глазами… Рядом на полу валялись выплеснутые второпях цветы.

Опять?! — задохнулся я от горя. В такой день! А я, чудак, размечтался… Да разве может у меня быть нормально? Я открыл глаза. Мать смотрела на меня кротко и извиняюще, коря себя, проклиная судьбу. Я обнял ее за сухонькие плечи, безутешно простонал:

— Мама, мама, ну зачем ты так? Ничего этого уже нет! Ничего! Прошлое ушло! Сгинуло…

— Понимаю, сыночек, понимаю, — сквозь слезы прошептала она. — Да не совладать с собой… — она зашлась в плаче.

Безвольная, увядшая, дрожа всем телом, мать ткнулась лицом мне в грудь, и зловещее, удушливое облако вьюном оплело меня, оторвав от грез, начисто обчистив, вмиг лишив меня чувства острого счастья, которым я был полон всего минуту назад, но на проверку оказавшегося слащавым обманом. Кто-то сильный и могучий, вволю насладившийся моей наивностью, взял меня, беспомощного слепца и фантазера, за шиворот и сбросил с небес на землю, ткнув лицом в ее суровую реальность. И вот мы сидим на полу, прижавшись друг к другу, мать обливаясь слезами, а я, стиснув зубы и прикрыв ладонью глаза.

А в открытое окно заглядывало любопытное, все понимающее солнце, водя лучами по зеркальной глади воды в посуде…

Время замерло, всматривалось в нас. Не знаю, долго ли мы сидели бы еще так, если бы не услышали голос тети Марии:

— Двери нараспашку… Узнаю тебя, доверчивая Серафима.

В кителе с погонами, она стояла на пороге, укоризненно качая головой. Увидев нас посреди батареи посуды, ничуть не удивилась:

— Та-ак… Выходит, в самый раз прибыла, — склонившись к подруге, обняла ее за плечи: — Ну, здравствуй, Серафимушка.

Мать долго всматривалась в ее лицо, казалось, она забыла, что сама пригласила подругу в гости, с трудом признала:

— Ты… — она в отчаянии показала на посуду: — Видишь?

— А чего тут такого? — Мария повела ее к столу, нарочито равнодушно произнесла: — И я всегда держу воду про запас.

— В тарелках?! — ужаснулась мать.

— Тоже посуда, — пожала плечами Мария и только тут соизволила глянуть на меня: — Привет, лоботряс! — голос ее звучал бодро, будто она не была свидетельницей нашей трагедии. — Прослышала про твои жениховские дела и прибыла подсобить.

— Отменяется матч, — грустно покачал я головой. — Из-за плохой погоды.

— Ничего, — только и сказала Мария, и тут же повернулась к матери, кокетливо прошлась перед ней. — Любуйся. В последний раз. Сейчас скину — и больше никогда погон на мне не увидишь.

— Ушла?! — ахнула мать.

— Полная отставка! Хватит дисциплины! Пора и погражданствовать. Раз, два, три! — и подполковника нет!

— Протасов отпустил? — все еще не верила мать.

— Весь аппарат выстроил генерал. Поблагодарил, как положено. Честь отдал. На память сувенирчик вручил, — она показала часики. — Тикают.

Но мать смотрела на нее серьезно.

— Как же ты в гражданке сможешь?

— Это ты в корень, Серафимушка, — посерьезнела и Мария. — Мне вне армии нельзя, она мне силу дает. И одиноким себя не чувствуешь, всегда кто-то рядом. И знаешь, кто за спиной, чей сон охраняешь…

— Почему же ты ушла, Мария?

Мария подошла к окну, помолчала.

— Знаешь, армию укрепляют не только тем, что служат в ней, но и тем, что освобождают ее от тех, кто ослабел да отстал.

В ее голосе звучала горечь, и я возмутился:

— Это вы-то, прошедшая войну, отстали от тех, кто не нюхал пороха?

— Знания у меня не те. Комиссия недавно проверяла, как мы работаем с призывниками. Одному военруку член комиссии задал вопрос: «А как вы ходите в атаку под зонтом?» Бывший фронтовик аж побагровел: я, говорит, ходил в атаку и в дождь, и в ливень, и в снег, ходил без шинели, в рваных сапогах, но никогда не пользовался зонтом! И невдомек было бедняге, что это термин такой теперь в военном лексиконе появился: под зонтом, значит, после ядерного удара, — Мария причмокнула губами: — Не хочу попасть в такую ситуацию. — Скользнув взглядом по посуде, она сочувственно спросила: — Плохо?

— Наплыло, — призналась мать.

Мария понимающе кивнула:

— И горами не заслониться… Да и то сказать, куда от себя убежишь? Часто настигает?

— Нет! — мать испуганно покосилась в мою сторону. — В этом году первый раз.

— Ладно. Забыли, — заявил я и привычно взялся выносить посуду на кухню, выливая воду в раковину. — Но сегодня, пожалуй, я не приведу ее.

Мать испуганно встрепенулась:

— Нет! Тесто уже подошло. Пироги испеку, — и попросила, глядя мне в глаза: — Сегодня. Пожалуйста.

— Откладываются смотрины, — жестко возразил я.

— Я уже-все… Видишь? — бросилась она ко мне: — Кофточку сменю — и готова!

Мария, провожая взглядом меня, несшего наполненные водой стаканы в ванную, укоризненно покачала головой:

— Женихаешься, а смекалки никакой. Притащи ведро да слей всю воду.

Я уважительно посмотрел на нее. И как это я никогда не догадался о существовании такого простого способа?

Я услышал, как мать торопливо прошептала Марии:

— Скажи, чтоб привел ее.

— Ты — мать, а я говори? — возразила она, но, сжалившись над ней, спросила меня: — Во сколько будете?

— Не придем мы, — глухо сказал я.

— Не подведу, сынок, все будет чин чином, — заверила мать.

Мария погрозила мне пальцем:

— Ее репетируй, нас не надо. Какие есть, такими пусть и принимает.

Я уловил в ее словах укор и спросил:

— Не то я задумал, да, тетя Маша?

Мария неторопливо закурила.

— Посмотрю на нее, тогда и оценю, ладное задумал или худое, — и обернулась к матери: — Говори, чем помочь.

Мать несмело спросила:

— Придете?

— Не трясись, — прервала ее Мария. — Приведет. Ты посмотри на него, ему ж похвастать невтерпеж!

— А что? У меня вкус — во! Долго выбирал, зато теперь все ребята завидуют.

— Иди-иди, — отняв ведро, подтолкнула меня в спину Мария. — Кто завидует, тот и отбить может.

— Не отобьют! — заверил я. — Она кроме меня никого не замечает.

Уходя, я весело насвистывал. Но знали бы они, как скребли на душе у меня кошки. Проходя мимо окна, я услышал, как Мария, затягиваясь сигаретой, напрямик, сурово заявила:

— Кто столько пережил, сколько мы с тобой, не должен создавать семью. Боком выходит.

Мать стукнула ладонью по столу:

— Хочу, чтоб у меня, как у людей, было! И дом, и семья, и малыши чтоб бегали! Внучат хочу! — слышно было, как на стол плюхнулось тесто.

— Блажь, — нравоучительно протянула Мария. — У нас не может быть, как у всех. Олег видит твои муки. Жалеет, страдает. И стыдится. Да, стыдится!

— Врешь ты, Машка, — вдруг спокойно заявила мать. — И тебе хочется иметь при себе кровного, родного. Не забыла, как ты убивалась по Сережке.

Мария ненадолго умолкла, потом призналась:

— По Сережке и сейчас стону. Бывает, и реву. Все кажется, — живой он! Наяву — нет, а во сне плачу. Сорок пятый год пошел бы ему, а мне он является таким же крошкой. Уж сколько раз кляла себя, зарекалась, что притихну, свыкнусь с мыслью, что не видеть мне больше Сережки. А час пройдет, и опять…

Я медленно брел по тропинке, ведущей к нашей скале, и мучительно прикидывал: приводить Эльзу в дом или нет?

Взвешивая доводы за и против, я терялся, хорошо понимая: болезнь моей матери станет большим испытанием для девушки. Возможно, Эльза пожалеет ее, но ведь от этого никому не будет легче. Или еще хуже, — станет избегать ее, что свойственно большинству людей, когда на их пути встречается человек со странностями, и понять это можно. Или возненавидит ее. Я ни в чем не смогу упрекнуть Эльзу, но страдать буду…

Когда я уже окончательно решил, что не следует приводить Эльзу домой, взбунтовались мои чувства. Ведь я так хотел дать Эльзе понять, что она значит для меня. Не терпелось увидеть блеск в ее глазах в тот миг, когда она поймет это и ответит улыбкой, в которой будут и благодарность, и торжество, и ласка, и обещание неземного счастья…

…Приблизившись к дому, Эльза, охотно согласившаяся идти в гости, хотя я и не сказал, к кому, вдруг замедлила шаг и растерянно глянула на меня.

— Входи, чего ты? — подтолкнул я ее к входу, а у самого сердце чуть не выскочило, и, не желая выдавать себя, я рывком открыл дверь, бодро воскликнул: — Гостей здесь встречают?

В комнате никого не было.

— Куда ты меня привел? — прошептала Эльза.

— Пока тайна…

— Я прошу тебя…

— Не догадываешься или делаешь вид?

— Почему ты так волнуешься? Ничего не понимаю…

Я смущенно отвернулся, тихо признался:

— Я привел тебя познакомить с… мамой.

Эльза вздрогнула, быстро-быстро заморгала, но справилась с волнением, попробовала даже пошутить:

— О-о! Это большое сдвижение в наших дипломатических отношениях. Твоя идея или мамы?

Меня так и подмывало сказать, что моя, но совесть не позволила.

— Общая, — неловко щурясь, сказал я.

— А мое согласие надо? — спросила Эльза.

Об этом я не подумал и, помявшись, неуверенно ответил:

— Не съедят же тебя…

— Как это говорят? И на том спасибо! — Она посерьезнела и, отвернувшись к окну, произнесла: — У меня был страх. Как вошли, подумала плохо. Что у друга какого-нибудь ключи взял. Молчи, я знаю, так делают. Это очень плохо. Когда молодой человек делает так, значит, нет уважения, любви. Я тебе не давала повод так думать? — Она прильнула ко мне. — Ты такой, каким хочу тебя видеть. Я люблю тебя…

Я обнял ее, прошептал:

— И я тебя люблю. Поэтому и боюсь. Боюсь потерять тебя.

Мы молчали. Она мягко высвободилась из моих объятий.

— У меня тоже есть тебе кое-что сказать… Даже не одно, — она усмехнулась. — Целых два сюрприз. Тебе надо сесть, чтоб иметь опор, — ткнула она пальцем в кресло.

— И чем ты, интересно, хочешь меня огорошить?

Эльза, вдруг испугавшись, стала оттягивать объяснение:

— Огорошить? Огород — знаю. А что такое огорошить?

— Вроде как стукнуть по голове…

— Нет. Стукнуть не буду, — сказала она серьезно. — Сядешь, тогда скажу свой сюрприз. Так — нет. — И когда я, снисходительно улыбаясь, послушно уселся, она удовлетворенно протянула: — Та-ак, опора есть.

— Сюрприз! — потребовал я.

Эльза глубоко вздохнула и сообщила:

— Мне надо срочно ехать домой. В Мюнхен.

— Куда?! — не поверил я своим ушам.

— Я не латышка, как ты думаешь, — заявила Эльза. — Я есть немка.

Точно пружина сработала подо мной, — я так и подскочил.

— Немка?! — и, схватив ее за плечи, стал трясти. — Скажи, что это неправда. Ты соврала, да? Это ложь?

Буря мыслей завихрила мою бедную голову. Немка! Немка!? Странное дело — я знал, что сказанное Эльзой — сущая правда, но вер во мне возроптало, не желало принимать истину. И, глялн в ошеломленные, растерянные глаза Эльзы, я с беспощадной настойчивостью повторял, что это дурная, глупая шутка… Но Эльза не спешила опровергнуть свое утверждение. Она беспомощно и виновато поежилась. И я понял: это крах… Злой рок продолжил свою жестокую игру со мной.

Я отпустил плечи Эльзы, и руки мои повисли, как подбитые крылья. Эльзу мое поведение весьма озадачило. Она не ожидала такой реакции и была смущена, не понимая, почему я так болезненно воспринял ее признание. Мне же предстояло тягостное и унизительное объяснение, от одной мысли о котором я заскрежетал зубами. Она протянула ко мне руку, но не посмела притронуться и извиняюще произнесла:

— А я… А я еще хотела второй сюрприз…

— Говори, — безучастно буркнул я, не ожидая больше ничего хорошего от этой жизни.

— Не имеет смысл… — отрицательно покачала головой Эльза.

— Что ты натворила, Эльза! Что ты натворила?!

— Олег! — теперь побледнела и она. — Олег! Ты что-то имеешь против… немцев?

Я молчал, тупо глядя в окно.

— Я два года живу в вашей стране, и никто не упрекнул меня, что я немка, — сказала она. — Мне уйти?

Я встрепенулся.

— Уходи… Нет! Я тебе все объясню. Я люблю тебя, Эльза… Но… моя мама… — я беспомощно развел руками.

В комнату, совсем некстати, вошла тетя Мария. Услышав за спиной шаги, я, боясь оглянуться, испуганно спросил:

— Мать?

— Ну, знакомь, — приказала тетя Мария.

Я хмуро протянул руку в сторону Эльзы:

— Это моя невеста, — и с вызовом заявил: — Моя любимая! Ясно?! А где мать?

— За горючим пошла. Очень уж желает угодить невестке. А ты что-то не в себе. Или мне показалось?

В этот момент на пороге показалась сияющая мать, поставила на стол сумку.

— Отчего так долго? — спросила ее Мария.

Но мать не слышала, все ее внимание было приковано к Эльзе.

— Симпатичная! Я их на улице встретила. Смотрю и не верю: рядом с моим-то — писанная красавица! Повернула я, пошла за ними, а они меня не замечают, друг другом любуются. Иду, а сама по сторонам смотрю — видят люди, какая она, или незрячими стали? Видят! Оглядываются на невестку мою, шеи сворачивают! — Присмотревшись к притихшей Эльзе, спросила меня: — Ты случайно не обидел ее? — и обняла Эльзу: — Ничего, теперь сообща будем воспитывать его.

Я нагнулся к уху Эльзы, прошептал:

— Мне что-то надо тебе сказать, — и нерешительно произнес: — Мы пойдем, мама.

— Как это пойдем? Готово ведь уже все, — возразила она и, выкладывая покупки, обернулась к Марии. — Армянского не было. — Ее восторженные глаза вновь замерли на Эльзе. — Я на радостях вот шампанское купила! Садитесь за стол.

— Нельзя нам, опаздываем, — умоляюще посмотрел я на мать.

Ничего не понимая, она оглянулась на Марию:

— Увести хочет, — и с упреком произнесла: — ей с нами побыть хочется, а он тащит ее вон…

Эльза обернулась ко мне:

— Почему ты так торопишься?

Я выдержал ее взгляд:

— Тебе кое-что следует знать…

Мария, вслушиваясь в ее акцент, осторожно сказала:

— Отложим на другой раз, Серафима.

— Да что с вами?! — взмахнула руками, недоумевая, мать. — И пироги готовы, и коньяк есть, и шампанское. Я годы ждала этого дня!

Эльза сердито прошептала мне:

— Я не понимаю, зачем уходить…

Ну вот, уже единым фронтом против меня. Мелькнула мысль: а вдруг все обойдется, и я сдался:

— Хорошо, мы останемся. Но чтоб потом упреков не было.

Я решительно придвинул стул к столу и уселся. Мать, обрадовавшись, торопливо подвинула второй стул, фартуком обмахнула его, с нежностью сказала Эльзе:

— И ты садись. Рядышком. — И успокоила меня: — Сынок, все будет хорошо, вот увидишь. Пироги на стол — и сядем, — она поспешила на кухню.

А Мария вдруг спросила Эльзу:

— А как вас, милая, звать?

— Я Эльза.

Мать замерла с подносом в руках у дверей, медленно повернулась к Эльзе, тихо прошептала:

— Нет…

— Олег называть меня Эльзик, — ни о чем не подозревая, с улыбкой продолжила Эльза.

— Эльза, — со значением повторила Мария.

— Это имя у всех народов встречается, — словно отгоняя наваждение, проговорила мать.

— И акцент у каждого народа свой, — глядя в тарелку, сказала Мария.

— А люди разные, — постарался смягчить ее намек я. — У одного народа двух одинаковых не найдешь. Даже в одной семье.

Мария, уже почти уверенная, что ее догадка верна, напомнила:

— Один народец мы хорошо изучили. Так хорошо, что на всю жизнь запомнили. Так, Серафимушка?

— Нет-нет, не надо об этом, — поспешно замахала рукой мать, — Не надо!

— О чем они? — дернула меня за рукав Эльза: — Я не понимаю.

Мария наклонилась через стол к Эльзе:

— У нас, кисочка, одна знакомая была. И не хотели, а пришлось каждый день с ней якшаться. Тоже звали Эльзой. Как появлялась — глаз не спускали с нее.

— Такая красивая была? — уточнила Эльза.

— Серафима, — усмехнулась Мария, — красивая она была?

— Не надо, Мария, — умоляюще попросила мать.

— Красивая, — подтвердила Мария. — И сумочки у нее были настолько красивые, что мы не могли от них взгляда оторвать…

— Я плохо понимать русский язык, — растерялась Эльза.

Я вскочил с места, в сердцах воскликнул:

— Мать, тащи же пироги!

— Да-да, пироги… — поспешила она на кухню и тут же вернулась с пирогами в руках. — Удались… — доверительно зашептала Эльзе: — Олежка их за обе щеки уплетает. И тебя научу их печь. Только называются они мудрено: цахараджин. Это значит, с листьями свеклы, начинка такая.

— Ца-ха-рад-жин… — произнесла Эльза с сильным акцентом.

— Ну вот, уже знаешь, — обрадовалась мать и уселась рядом с ней.

— Слух режет твой акцент, — жестко сказала Мария. — Откуда он у тебя?

— А Олег сразу угадал, — подколола меня Эльза. — У вас, говорит, в Латвии, только вверх смотрят? Я в воде его чуть не убивала, упала на него, — и рассмеялась.

— Латышка, выходит, — удовлетворенно произнесла, глядя на Марию, мать.

— Кто у вас в Латвии — мать, отец? — не спуская настороженного взгляда с девушки, спросила Мария.

Эльза опять засмеялась:

— Я не из Латвии. Это Олег так думал.

Мать нетерпеливо повернулась ко мне:

— Откуда она? — И не дождавшись ответа, почти закричала: — Мария, кто она? Почему смеется?

— Значит, кошечка не из Латвии? — спросила Мария.

— Почему вы меня называть кошечка, кисочка? — недовольно произнесла Эльза. — Я есть Эльза.

— Что Эльза, знаю, — медленно проговорила Мария. — И откуда, тоже догадываюсь.

В комнате воцарилась тишина. Мать, прижав ладони к груди, испуганно переводила взгляд с одного лица на другое.

— Что затеяли?! — испуганно спросила она.

— Скажи им, откуда ты, — не выдержав, толкнул я локтем Эльзу.

— Откуда? — эхом повторила мать. — Скажи, откуда?

— Мой отец живет в Мюнхен, — сказала Эльза и добавила: — Я не есть латышка. Я есть немка…

Глава одиннадцатая

Когда в аул из дальнего путешествия возвращается горец, его непременно расспрашивают, кого он встретил, с кем познакомился, что видел. Конечно, каждому любопытно и то, что он привез с собой, но об этом никто не обмолвится, ибо подобные вопросы считаются неуместными. «Прелесть путешествий, — обязательно подчеркнет старец-горец, — не в том, что ценное приобретешь для дома, а в новых знакомствах. А если удастся еще и подружиться с кем-то, то грех жаловаться на дорожные неудобства и страдания».

Но что по-настоящему заинтересует горцев, это рассказ путешественника о встрече на далекой чужбине с земляком. Тут уж вопросам не будет конца: как этот заблудившийся чувствует себя вдали от родины, прижился ли там или душа его мечется и человек места себе не находит? Пироги осетинские кто-нибудь ему готовит или он уже забыл их вкус? А язык, язык свой родной не забыл?

Когда после концерта к нам подошел невысокий, ладно скроенный, спортивного вида мужчина лет тридцати-тридцати пяти, похожий на итальянца и внешностью, и легким костюмом, и обратился ко мне по-осетински, тут меня было не удержать. Ведь по возвращении в Хохкау мне придется ответить не на один десяток вопросов.

Он был симпатичен, этот итальянский осетин, задумчиво и оценивающе смотревший на нас большими, черными, как графит, глазами, в которых то и дело вспыхивали озорные искорки. Простенькая одежда не могла ввести нас в заблуждение, его речь и спокойные, уверенные манеры, цепкий, умный взгляд выдавали в нем преуспевающего синьора из солидного делового мира, закаленного в разного рода переделках и знающего цену людям. Видя мою дотошность, он развел руками, усмехнулся:

— Если б я не видел тебя на сцене, сомневался бы, что ты танцор…

Свою колкость он произнес с улыбкой и, подняв пышные, отливающие синевой брови, с интересом ждал, как я отреагирую.

— А мы задаем вопросы не для того, чтоб завести, как это у вас принято, досье на человека, — дерзко ответил я ему, старшему по возрасту.

Он засмеялся, довольный, как мне показалось, моим ответом, и дружески подмигнул мне.

— Это везде делается, — добродушно заявил он. — Я весь мир объездил, знаю.

— Да Олег всегда такой дотошный, — заметил Алан. — Чтоб было, что записать в дневник гастролей…

— Правда? — спросил осетин. — Ты ведешь дневник?

— Какой там дневник! Он пошутил. Просто мне интересно узнать, почему вы оказались здесь, как вы живете, не тянет ли на родину. Наконец, как вас зовут…

— Антонио, — представился он и тут же поправил: — Азарбек я. Ну, а что касается родины, то родился я здесь, хотя и мечтаю увидеть страну предков. Не беспокойтесь, мои родители не из тех несчастных, что оказались на чужбине в войну. Еще в тринадцатом году они отправились на заработки, да так и застряли здесь. И я вам не враг. Вот на концерт приехал… — Он слегка замялся: — Боялся увидеть примитивное представление и не взял с собой друзей. А вы!.. — он потряс кулаком, ну точь-в-точь, как это делают в Хохкау, — и откуда у него этот жест, если родился он в Италии и детство здесь провел?! — Молодцы! Теперь на ваш очередной концерт приеду с матерью, с женой, детьми и кучей друзей.

— Не хочется вас огорчать, но мы завершили гастроли в Италии, завтра отправляемся в ФРГ, — сообщил ему Алан.

— Жаль, — расстроился Антонио-Азарбек. — Как я теперь с матерью объяснюсь? Она не простит, что не взял ее на ваш концерт…

— Ничего, — успокоил я его. — Года через два опять приедем в Италию. Нас здесь так принимают, что импресарио уже заводит разговор о новых гастролях.

Я смотрел на Антонио и думал о том, что этот человек многого добился в этой жизни, и несладко, видимо, порой приходилось ему, не раз оказывался перед крахом из-за ушлых конкурентов, — ишь, какие морщины легли вокруг рта… И все-таки, похоже, он сохранил веру в себя, в людей, не озлобился и довольно оптимистично настроен. Шутит, смеется.

— Если ваша мама с тринадцатого года здесь, она, наверное, забыла и Осетию, и танцы, и песни наши… — предположил Алан.

— Так думаешь? — уставился на него Антонио и повернулся ко мне: — Мне кажется, ты бы хотел посмотреть, как мы живем. Я прав? А тебя отпустят со мной?

— Это решать министру, — кивнул Алан на Аслана Георгиевича. — Может и позволит. Почему бы нет?

Антонио недоверчиво покачал головой:

— Газеты пишут, что вас никуда не пускают без руководителя. В магазин, и то строем ходите…

Казбек хмыкнул, вытянулся солдатиком, затопал, энергично замахал руками:

— Вот так, да?

Ребята прыснули.

— Значит это неправда? — обрадовался Антонио-Азарбек. — Впрочем, я никогда особо не верил газетам. — И он с надеждой подмигнул мне: — Поехали, а? И мать, как увидит тебя, не станет дуться. А в твоем дневнике появится описание моего особняка, кабинета, гаража…

Аслан Георгиевич, познакомившись с Антонио, спросил:

— А разве вы не в Париже живете?

— После смерти отца мы с матерью переехали в Италию, здесь климат ей больше подходит. А в Париже остались два моих брата, — и, бросив красноречивый взгляд на меня, усмехнулся: — Все знаете: кто, где, когда…

— Знаем, — и глазом не моргнул министр. — Фамилия видная, да и отец ваш, насколько я знаю, рекламу себе умел делать…

— Да, да, отец в этом деле иногда перебирал, — поспешно согласился с ним Антонио. — Жизнь заставляла. Это кое-кому кажется, что бизнес сам по себе, политика сама по себе. Но здесь бизнеса не сделаешь, не тыча — при случае и без случая — всем в лицо, какой ты патриот своей страны, что лоялен к западному миру… Но уверяю вас, ни я, ни мои братья никогда плохо не отзывались о вашей стране. А я так на чемпионате мира болел за вашу футбольную команду, — и с интересом спросил: — А в Осетии играют в футбол?

— «Спартак» наш в первой лиге, — прихвастнул Алан. — Как-то мы даже выходили в высшую.

— Да?! — удивился Антонио. — А в сборной осетины есть?

— Надеюсь, уж о Зазроеве, Калоеве, Цховребове, Гуцаеве, Валере Газзаеве ты читал в газетах? Ну хоть о вратаре Станиславе Черчесове слышал? — почти возмущенно спросил Алан.

— А ты сам не вратарь? — окинув взглядом его высокую фигуру, ушел от ответа Антонио.

— Он в дружбе с доули, а не с мячом, — сказал Аслан Георгиевич и кивнул мне: — Так ты хочешь побывать в гостях у земляка? — и перевел взгляд на Алана. — И ты не прочь? Ну что ж, идите.

Алан покосился на Антонио, мол, меня-то он не приглашал. Но в нашем земляке заиграла кровь предков:

— Прекрасно! Я сегодня на спортивном автомобиле, но втроем мы уместимся…

Юркая, цвета морской волны машина, шурша шинами, мчалась по ночному Риму, то и дело сворачивая в узкие переулки, в которых сверкали неоном маленькие уютные рестораны и бистро. Антонио резко тормозил и громко сигналили, мгновенно выскакивали гарсоны и, приветствуя Антония, в ответ на его вопросы отрицательно качали головами.

— А-а, знаю, где они, — бормотал Антонио, и вновь машина мчалась по ночному городу.

Как только мы оказались в приземистом, с обтекаемыми формами спортивном автомобиле Антония, подтрунивающие нотки в его голосе исчезли; теперь это был добродушный и предупредительный хозяин, старающийся предугадать желания своих гостей.

Наконец, подъехав к очередному ресторану, Антонио вышел из машины и махнул рукой, чтоб шли следом:

— Хотел вам представить жену и сыновей, — сказал он. — Но они где-то загуляли с друзьями… — И, заметив удивление Алана, пояснил: — У нас час ночи — время не позднее. Те, кому утром на службу, конечно, не засиживаются допоздна, но много и таких, которые могут себе позволить развлекаться всю ночь. — Оглядев полуосвещенный зал ресторана, он поморщился: — И здесь их нет, — и сел за свободный столик. — Зато я угощу вас лучшим в мире кофе…

Антонио пощелкал пальцами, официант посмотрел в его сторону, узнал, и тут же на столе оказались малюсенькие, чуть ли не с мизинчик, чашечки, в которых пенился кофе капучино.

— Эх, мало времени выделил ваш начальник, — вздохнул Антонио. — Сейчас заглянули бы в мой ресторан…

Услышав слово «мой», мы переглянулись.

— Ну да, у меня в Риме ресторан и отель, — подтвердил Антонио-Азарбек. — На эти доходы и живу. Осуждаете меня? Мол, буржуй из отмирающего общества. А я обыкновенный бизнесмен. Но это не значит, что я не тружусь. Попробуй тут не трудиться. Конкуренция…

— У нас в ансамбле тоже конкуренция, — сказал Алан. — Кто лучше танцует, того и включают в программу.

Антонио засмеялся:

— Тоже, значит, конкуренция. Но у нас на кон ставится благополучие, жизнь… — Он нагнулся к нам. — Я сейчас в силе, владелец отеля и ресторана, но я могу потерять все в течение недели, даже одного дня. Да-да. Напротив моего ресторана расположился еще один. Так вот, я глаз не смею отвести от конкурента. Найди он что-нибудь оригинальное, отобьет у меня клиентуру — и все, я погиб. Один раз со мной уже такое случалось, во Франции… — Ему явно неприятно было вспоминать об этом, и он сам себя прервал: — Ладно, поехали. Времени в обрез. А мать захочет с вами поговорить…

Уже в машине Алан все же осторожно выведал, каким образом прогорел наш дорогой сородич.

— Ресторан у меня был. на хорошем месте, прямо возле Оперы, — начал рассказывать Антонио. — Но буквально в двадцати метрах открыл ресторан один марселец, жадный, вертлявый, горазд на выдумки. Как-то поехал в турпоездку в вашу страну. Туризм есть туризм, что ж там особенного? Но не для этого прохиндея. Он потом с удовольствием рассказывал о своем путешествии, которое обернулось для него деловой поездкой. Повезли их в колхоз, в винодельческий, между прочим, аж на Дон. И вот он, покончив с тарелкой раков, вышел к речке. Тишь, благодать, лягушки квакают… Самое время расслабиться, отдохнуть, но… Вот ты бы о чем думал, слушая лягушачий хор? — неожиданно спросил Антонио Алана.

— Мало ли о чем? — пожал плечами Алан.

. — Но уж точно не о том, как бы разбогатеть за счет квакушек, — усмехнулся Антонио. — А вот Мишель, мой конкурент, будь он проклят, поспешил опять к столу и поинтересовался у председателя колхоза, сколько километров до ближайшего аэропорта. Оказалось, семьдесят. «У тебя пять цехов, — начал марселец. — На них работают около 200 человек. Они дают тебе триста тысяч прибыли. Маловато, но понятно: такое кисленькое вино не каждый купит». За столом с любопытством слушали француза, пытаясь понять, куда он клонит. А Мишель поводил ручкой по блокноту и под конец заявил председателю: «Я предлагаю тебе сделку, которая даст тебе те же триста тысяч рублей чистого дохода уже в этом году, а затем ежегодно ты будешь получать от того промысла, что я тебе предлагаю, втрое больше… Вы спите на кладе и не догадываетесь об этом», — заявил Мишель. «Какой клад?» — зашумели вокруг. — «Вот он! — заявил Мишель и распахнул окно: — Слышите? Вот ваши сотни тысяч!» Ну, тут всем стало понятно, что это за промысел… Когда все отсмеялись, Мишель, подав председателю листок, исчерканный цифрами, заявил: «Я подсчитал, сколько средств понадобится для того, чтобы проложить дорогу к аэропорту, сколько зарплаты уйдет на бригаду из пяти человек, которые будут отлавливать лягушек, во что обойдутся аренда самолета, который каждый день будет вылетать в Париж, другие транспортные расходы…» На вопрос «А кому в Париже нужна эта мерзость?», Мишель скромно ответил: — «Мне. Но я, как вы понимаете, не могу подводить своих постоянных клиентов. Поэтому вы ежедневно будете доставлять мне лягушек. Я вывешиваю объявление,» продолжал Мишель: — «Еще утром эти лягушки квакали в донских степях! Пожалуйста, отведайте их!» Конечно, все приняли это за шутку, мол, не может быть, чтоб так легко миллионы делались. Но председатель, вникнув в цифры и враз протрезвев, заявил, что рискнет, и если формальности не помешают, то пойдет на этот эксперимент. «Какой эксперимент? — возмутился Мишель. — Это же верное дело. С экспериментом я никогда не буду связываться. Мне нужен гарантированный товар. Ежедневно. К 12 часам, когда открывается ресторан. Но — одно условие: если самолет не доставит вовремя в Париж товар, опоздает на полчаса и больше, я беру лягушек, но ничего не плачу». Как ни старался председатель колхоза отвести это условие, марселец настоял на своем, объявив, что главное при поставке товара — это ответственность, а он и председатель колхоза в неравных условиях: Мишель рискует своими собственными деньгами, тогда как председатель — колхозными. На том и сошлись. И лягушки стали давать колхозу дохода втрое больше, чем все пять цехов по выработке вина… Так французы стали лопать донских лягушек, а Мишель с их помощью слопал меня, — с горечью закончил свой рассказ Антонио.

— Вот это да! — выслушав, почти как детскую сказку, рассказ Антонио, воскликнул Алан и решил уточнить еще одну маленькую, вызвавшую у него жгучий интерес деталь: — А тебя… это… он тоже угощал?

— Нет, нет, у нас с ним были отнюдь не дружеские отношения, — не понял намека Антонио.

— А как тебя называли во Франции? — задал очередной вопрос Алан.

— Анатоль… — спокойно ответил Антонио-Анатоль-Азарбек…

— А если переберешься в Испанию? Или там в Данию или в Грецию?

Антонио покосился на него, но ничего не ответил.

— Я уже более сорока стран объездил, — вдруг заявил Алан. — И везде меня звали одинаково.

— Алан!!! — дополнил я и расхохотался.

Антонио снисходительно покачал головой:

— Всегда вы ищете в нас что-нибудь негативное, пусть самую малость. Почему, а? Что плохого в том, что в разных странах приходится менять имя? Люди поскорее тебя признают своим и идут к тебе не как к иностранцу, а как к знакомому. В конце концов, все живое приспосабливается к обстоятельствам…

— Приспособиться? — переспросил Алан. — У нас это иначе называется… Горцы ценят, чтобы человек, куда бы он ни попал, оставался со своим именем, не терял своего лица.

Антонио не стал возражать.

— Да, это у вас есть, — сказал он глухо. — Есть желание быть самим собой. Но не всегда оно в вашу пользу…

Двухэтажный коттедж скрывался за забором и вытянувшимися в ряд деревьями. Антонио направил автомобиль к железному забору. Мигнула раз-другой фара и, лишь на секунду сбросив скорость, машина рванула в автоматически раздвинувшиеся ворота, и нам предстал добротный, солидный замок, кладка под камень, чтоб веяло стариной; без света в окнах выглядел он если не мрачно, то сурово. Казалось, какое-то древнее животное с толстенной кожей прикорнуло на часок в гуще деревьев, да так и застыло навеки.

— Построил в стиле ретро, — остановив автомобиль у подъезда, объяснил хозяин. — Не правда ли, смахивает на горную башню?

Мы молчали, подавленные массивностью и средневековой таинственностью здания.

— Похож, похож, — сам себя уверил Антонио. — Я вручил архитектору фотографию с изображением осетинской сторожевой башни, и она навеяла на него мотивы этого здания.

— В доме спят, — произнес я неуверенно. — Стоит ли поднимать?

— А мне мать рассказывала, что в осетинской семье, чем позже прибывает гость, тем теплее его принимают, — усмехнулся Антонио и в его голосе вновь прозвучали уже знакомые подтрунивающие нотки. — Она даже теорию под это подвела: человек, мол, поздней ночью не явится к людям, к которым относится настороженно.

— Так оно и есть, — подтвердил я. — Потому и ценят позднего гостя, что он этим своим приходом создает особые взаимоотношения. Он как бы говорит: и вы можете ко мне приходить в любое время…

— Вот-вот, — засмеялся хозяин дома, — в таком духе и рассуждает моя мать. Сейчас убедитесь, как искренне она обрадуется вам.

Если внешне здание удручало тяжеловесностью, то, оказавшись внутри, мы были поражены изящной, ультрасовременной легкостью, которой были пронизаны холл, коридоры, покои…

Зал был огромный, с полом на двух уровнях. Та часть, что была выше, служила кабинетом: книжные полки вдоль стен, ковер с густым длинным ворсом, письменный стол со стопками папок и настольной лампой. Телефон из слоновой кости на высокой подставке в стиле «ретро». Но набор был кнопочный. Слева, как положено, торшер. Рядом с ним на подставке, магнитофон, — протяни руку и включай.

На другой половине помещения, той, что пониже, столы: круглый с двенадцатью стульями с высокими спинками и журнальный с четырьмя уютными креслами, сплошь заваленный еженедельниками с глянцевыми обложками. Перед диваном на ковре тоже валялись журналы и книги. Мягкий, приятный свет стелился по потолку, — ламп не было видно, — и ровно освещал четыре картины на стенах. В углу стоял рыцарь с секирой, со стены смотрел на гостей огромный — наверное, с полметра — человеческий глаз с наклеенными ресницами. Послышалась нежная мелодия.

— «Стикс», — коротко бросил Алан, знавший все популярные ансамбли мира.

Откуда звучала музыка, тоже невозможно было определить. Бесшумно отворилась дверь, нет, не отворилась, а отодвинулась, и в комнату шагнул Антонио.

— Идет, — сообщил он. — Не представляете, как разволновалась. Вообще-то мать у меня очень суровая. Порой чересчур. Умеет нагонять страх на людей, особенно на просителей и представительниц благотворительных обществ. Но сейчас… Одевается, а руки дрожат. Вот и она.

Мы оцепенели. Мы ожидали увидеть чопорную старушку, одетую по последней европейской моде, с ухоженными руками, пальцы которых унизаны кольцами с крупными дорогими камнями, с ветвистым колье на груди, с бриллиантами в ушах… По крайней мере, этому кабинету с современной обстановкой могла соответствовать только такая дама.

А на пороге стояла, глядя на нас широко открытыми черными глазами, старушка-осетинка с непременным шерстяным платком на голове, в темном платье почти до самых пят, из-под которого выглядывали — я не верил своим глазам, — матерчатые ноговицы… Уж сколько лет таких не носят женщины Хохкау! Надо же, проделать несколько тысяч километров, чтоб увидеть — на чужбине, в Италии! — дзабырта, эту сугубо осетинскую обувь…

— Агаш нам цаут! — приветствовала она нас словами, традиционно обращенными именно к гостям, проделавшим немалый путь.

Алан первым пришел в себя, подбоченился, сделал шаг вперед, прижал ладонь к груди, почтительно наклонив голову, как полагается истинному осетину, и сказал:

— Извините за позднее вторжение в ваш дом. Мы ни за что не осмелились бы побеспокоить вас, если бы не заверения вашего сына, что вы не рассердитесь…

— Сердиться? — всплеснула руками она и просто, по-горски шлепнула себя ладонями по бедрам, что обозначало высшую степень изумления. — Да за столько лет я впервые слышу настоящую осетинскую речь! И глаза мои наконец-то видят джигитов! — Она подошла к Алану, пригнула его голову, по-матерински прижалась губами ко лбу, потом обняла меня. — Какие вы красивые, молодые, крепкие… — шептала она с восторгом. — Неужели всего месяц назад вы покинули Осетию?! И оттуда прямо сюда?

— Через Москву, — уточнил я.

— Да, да, — подхватила она. — Конечно же, эти поездки для вас организует Москва. Кто здесь знает о моей маленькой Осетии? Объясняешь им, — никак не поймут… В лучшем случае о грузинах кое-что слышали. — Она вновь всплеснула руками: — Не могу поверить. В нашем доме — мои земляки!

Усадив нас в кресла, она встала в сторонку, к стене и оттуда задумчиво смотрела на нас.

— Садитесь и вы, — поднялся я. — Неудобно же, мы сидим, а вы стоите…

Она засмеялась тихо, несмело, погрозила мне пальцем:

— Желаешь проверить, помню ли я законы адата? — она тряхнула головой: — Помню! Женщине сидеть при мужчинах позор…

— Ну что вы! — вскочил и Алан. — Это когда было! Сейчас у нас тоже равноправие, женщина спокойно может сидеть рядом с мужчинами, и даже дела обсуждать.

Но она заставила нас сесть, а сама бросилась на кухню, и через пять минут перед нами был настоящий осетинский трехногий фынг, на котором вскоре появились сыр, колбаса, заливное мясо, хлеб и графин… с виски.

— Откуда мне было знать, что вы появитесь? — оправдывалась она. — Не то были бы и пироги. И пиво осетинское, ей богу, специально бы сварила. Не забыла еще и как араку гнать…

— Ну что вы! — засмеялся Алан. — У нас сейчас с аракой ух какая борьба! Искореняем пьянство.

— Слышала, слышала, — закивала она головой. — Если начальство увидит у кого-нибудь на столе выпивку, со службы выгонит. Я сначала порадовалась, как узнала, все же это в духе осетин, — мы никогда не любили пьяниц. И самое жестокое проклятье в адрес девушки было: да выйдешь ты за пьяницу!

— Правда? — удивился я.

— Худшей судьбы не придумаешь, как жить с пьяницей, — и вздохнула. — Но чтоб совсем-совсем выпивку в доме не держать? Как это?! Вот вы переступили первый раз наш порог, — что же, я не имею права вручить вам полагающийся по обычаю почетный бокал? Что подумают гости, соседи, сидящий на небесах и все замечающий? Нет, тут что-то вашими начальниками не продумано. Слава богу, у нас не так, есть чем встретить желанных людей, — и повернулась к сыну: — Чего стоишь истуканом? Угощай джигитов.

— Танцорам нельзя, — запротестовал я. — Один глоток — и два-три дня будешь вялый, ноги ватные… А наши танцы, сами знаете, слабеньким не под силу.

— О, наши танцы! — мечтательно прикрыла веки старушка. — И как это я не узнала о вашем приезде? Я ведь не читаю газет, не слушаю радио, и телевизор не смотрю. Не потому, что старая, — грязные вещи они показывают. С виду итальянцы, французы, немцы чистые, даже ручку целуют, а что творят с женщиной!.. — она сдвинула брови в гневе. — Э-э, лучше об этом не вспоминать. Да что это я все о своем житье да о себе! Не терпится мне узнать об Осетии. Ну как вы там, как?

— Хорошо, — скромно ответил Алан.

Разговор не клеился. Мы не знали, о чем ей рассказывать, что ее интересует. А она задавала такие странные вопросы:

— Горцы по-прежнему гонят овец на алагирский базар?

— Каких овец? — озадаченно смотрели мы на нее.

— Да своих же!

— А у горцев своих овец нет, — ответил Алан.

— Что твой друг говорит? — глянула она на меня. — У каждого осетина испокон веков была своя отара. А иначе как жить? К тому же таких богатых пастбищ, как у нас в горах, нигде нет. Я и вспомнить не могу, сколько овец было у отца. Бывало, отделит наиболее жирных и погонит в Алагир, а мы, детвора, с нетерпением ждем его возвращения с гостинцами… Куда же они девались, отары-то? — выпытывала она у нас.

— Теперь овец разводят колхозы, — пояснил я. — Они их продают. Но не на базаре, а государству.

— А люди как обходятся без баранины? — недоумевала горянка. — Или шашлыков уже не жарят?

— Жарят, — успокоил ее Алан. — Как выходной день — отправляемся в ущелье непременно с шампурами.

— В ущелье с шампурами? — развела она руками: — Разве в горах не остался лес?

Антонио от души веселился, слушая нас.

— Алан говорит о стальных шампурах, — объяснил я. — Их продают в магазинах.

— А баранину где берете?

— Тоже в магазине.

— Это ж как часто горцам приходится спускаться в долину, — зацокала она языком.

— Да нет, — снисходительно улыбнулся Алан. — У нас в каждом ауле есть магазины.

— В каждом? — не поверила она. — Супермаркеты?

— Вроде… — сконфузились мы, представив себе, как жалко выглядят наши полупустые сельмаги с непременной вывеской: «Товары повседневного спроса».

— Вы и эти костюмы купили в аульском супермаркете? — спросила она, ощупав — ну совсем как наши бабушки, — рукав Аланового пиджака.

Мы переглянулись. Ну как ей объяснишь, что в сельские магазины через Потребсоюз тоже отпускаются подобные, и даже получше, костюмы, но очень мало достается покупателям, ибо их разбирает начальство да друзья продавцов.

— Вообще-то у нас тоже продают костюмы… — уклончиво ответил я.

— Значит, хозяйка идет в магазин и покупает все, что требуется для дома?

Мы с Аланом, как по команде, вздохнули.

— Это как повезет… — опять уклонился я от ответа.

Она не поняла, и тогда Алан пробормотал:

— Надо суметь вовремя прийти в магазин…

Нет, не сможет эта старушка понять, что такое длиннющая очередь со скандалами и оскорблениями, что такое товар под прилавком, рабочий контроль, блат, связи и еще множество атрибутов нашей торговли.

Она смотрела на нас с подозрением…

— Скажите, а кроме мяса и шампуров что продают в магазинах?

— Ну, рис, вермишель, сахар, бублики… Что еще? — оглянулся я на Алана.

— Платья, халаты, кепки, хлеб…

— Хлеб? — удивилась она. — А в домах что, не пекут?

— Ну кто сейчас пожелает тратить время на возню с тестом? — пожал плечами Алан. — Легче сходить в магазин и взять все готовенькое…

— Если повезет? — неожиданно добавила она с ехидной улыбкой. — Или я позабыла осетинский язык, пли вы невнятно изъясняетесь… Если в каждом ауле есть магазины, то почему же должно везти? — Она оглянулась на сына: — Ты что-нибудь понял?

Антонио озорно подмигнул нам и объяснил ей:

— У них магазины не такие, как здесь. Там не всегда есть товары в полном ассортименте…

— У нас бывает дефицит, — обрадовано подхватил Алан и стал перечислять: — мяса, сахара, шоколада, конфет…

— Бедные! — всплеснула руками горянка. — А я вас чем угощаю!

Она очень расстроилась, узнав, что нам пора уезжать, и она не успеет нас как следует накормить.

— А кто из вас бывал в Заки? — заикнулась она с таким затаенным волнением, что я понял: этот вопрос давно уже готов был сорваться с ее трепещущих губ; сейчас в своем темном платке и с мучительной тоской в глазах она очень походила на помещенную в клетку, пусть и золотую, горную иволгу, которую как ни корми, как ни холи, но без родных пенатов с чистым, свежим воздухом, ласкающим солнцем, голубизной небесных просторов, пьянящих запахами альпийских лугов и зеленых лесов на крутых склонах и жизнь не жизнь.

— Вы из Заки? — спросил Алан. — Олег живет недалеко от Заки, в Хохкау…

— В Хохкау?! — выдохнула она. — Ты из Хохкау? Бывала, бывала я в этом поднебесном ауле! Когда-то давно-давно… Наша бричка застряла верст за пять до Хохкау. Пришлось идти пешком. И сейчас можно добраться до вас только летом?

— От нас широкая асфальтированная дорога идет до самого Владикавказа, — объяснил я. — Машины по ней бегают.

— Подумать только… — промолвила она. — Выходит, горцы сменили лошадей на автомобили?

— Так точно, — взбодрился Алан.

— Теперь в каждом дворе в конюшне стоит машина?

— Что вы, — усмехнулся я, — автомобили есть не у всех.

— Понимаю, — кивнула она. — У безработных нет. И здесь так: если человек без машины — значит, он безработный.

— У нас нет безработных, — моя реплика опять поставила ее в тупик: в отчаянии я повернулся к Антонио, откровенно наслаждавшемуся нашими сложными объяснениями.

— Чтоб разобраться в их жизни, мама, надо побывать там, на месте. Отсюда — не понять…

— Недалеко от Заки пробивают тоннель, — вспомнил я немаловажный факт. — Сквозь горы. В Закавказье.

— Тоннель? — не поверила она и обернулась за разъяснением к сыну: — Рядом с Заки? Да о тех ли вы Заки говорите? Подождите-ка, — она вышла из кабинета.

— Вы не очень-то ее… — попросил Антонио. — Для нее Осетия осталась такой же, какой она запечатлена на фотографии семидесятилетней давности…

Старушка принесла лист бумаги, развернула на столе, подозвала нас.

— Вот, сохранила для себя карту Осетии. Когда тяжело на душе, открою, повожу пальцем по горным массивам, рекам, — и как будто дома побывала…

Карта была древняя-древняя. Наименования населенных пунктов, гор и рек были напечатаны еще латинским шрифтом.

— Покажи, — потребовала она у меня, — где тоннель?

— Здесь, — ткнул я пальцем в Заки. — Четырехкилометровый. Даже длиннее.

— И здесь пройдет дорога в Закавказье?! — она смотрела на меня таким взглядом, будто хотела уличить во лжи.

— Уже в следующем году…

По ее засверкавшим глазам легко было уловить, что она поверила, дрожащим голосом упрекнула сына:

— Так ты и не свозил меня на родину… — и уставилась застывшим взглядом на карту.

— Им пора, — несмело произнес Антонио.

— Погодите! — вздрогнула она, ткнула пальцем в карту, спросила меня: — А вот в этом ауле ты бывал?

Перед моими глазами встали семь домов маленького горного аула, и я кивнул:

— Каждый день. Мимо этого аула я добираюсь до Заки.

— Кого ты там знаешь?

Я стал перечислять:

— Зару, что учительницей работает. Веру, зоотехника, Владимира-тракториста…

Конечно, она никого не знала. Тогда она стала называть родных и знакомых. А их не знал я… Было мучительно сознавать, что мы не можем ответить на вопросы этой мягкой, симпатичной старушки, живущей воспоминаниями, страстно желавшей узнать что-нибудь о судьбе близких ей людей. Ей так нужна была хоть маленькая весточка…

Мы уже встали, когда она взглянула на мои ноги.

— Ты через мой аул ходишь в этих туфлях?

— И в этих, — удивился я ее вопросу.

— Сними, — попросила она едва слышно.

— Зачем? — растерялся я.

— Сними. Я прошу тебя, — сказала она таким голосом, что ослушаться ее было невозможно.

Недоумевая, я снял туфли. Она порывисто подхватила их из моих рук и прижала к груди. Посмотрев на меня, потом на Алана, она молча повернулась и пошла к двери…

Антонио попросил:

— Оставь ей на память. Пойдем, пороемся в моем гардеробе, что-нибудь отыщется для тебя…

По дороге в отель мы молчали. Я думал о старой женщине, волею судьбы оказавшейся далеко от родины. Аул, где она родилась, ущелье, Осетия застыли в ее памяти такими, какими запомнились ей девчонкой, и не отпустят ее. Никогда. Мать преуспевающего бизнесмена, она в душе верна старому укладу жизни осетин…

— Надо же, в дзабырта ходит по Европе! — засмеялся Алан.

— Да, вам смех, — сердито зыркнул глазами Антонио. — А представьте себе, в каком щекотливом положении я оказываюсь, когда в доме солидные люди, владельцы фирм и концернов, банкиры, словом, нужные и влиятельные люди, и вдруг в зал входит моя мать в темном до пят платье, в шерстяном платке и дзабырта… И еще при этом делает вид, что не замечает переполоха среди отборного общества. И это происходит каждый раз, когда я организую у себя прием. А откажись я от приемов, они перестанут звать меня к себе, и я потеряю вес в обществе. Что это значит для бизнесмена, вам не понять. Того и гляди, не на кого будет опереться, и тогда впереди — банкротство…

— А вы попросите ее не заглядывать в зал, — пожал плечами Алан. — Или наряжаться…

— Э-э, вы не знаете мою мать, — возразил Антонио. — Чуть что не по ней — такую шутку выкинет, что не рад будешь. — Он вздохнул. — Приходится терпеть…

В коридоре отеля, когда мы были уже одни, Алан, картинно схватившись за голову, простонал:

— Дала нам жару старушенция…

Глава двенадцатая

Комната поплыла в солнечных снопах, врывающихся в окна и сонно играющих мириадами пылинок. Дом будто оторвало от земли и плавно понесло в открытое пространство. Или это от дурного предчувствия закружилась у меня голова? Кровь, взбесившись, исступленно билась в висках, затылке, вызывая нервозный озноб во всем теле. Руки, ноги одеревенели. Я ждал развязки. И не только я. Тетя Мария замерла, прикрыв веки и зажав меж пальцев дымящуюся сигарету. Мать тревожно ловила мой взгляд, но я старательно отводил его в сторону. Жуткая тишина, воцарившаяся в комнате после того, как Эльза шаловливо заявила: «Я есть немка», давила на плечи, не позволяя выпрямиться… Все мы понимали: вот-вот напряженное безмолвие должно разрядиться взрывом… И он крался по-кошачьи мелко, на согнутых лапах, чтоб в следующее мгновение сделать коварный, точный прыжок.

— Эльза — немка… — ошеломлено повторила мать и в забытьи спросила: — Неужто жива осталась?

Эльза, взглянув на побледневшую мать, спросила меня:

— О ком она?

Я в замешательстве отвернулся.

— О ком? Да о той Эльзе, — горько усмехнулась Мария, — у которой были красивые сумочки, абажуры, портмоне, чемоданчики из… из кожи людей… Слышала о такой тезке?

Эльза, поняв наконец, о ком речь, схватилась за мой рукав и пролепетала:

— Она… Она…

— И ты тоже Эльза? — переспросила ее мать. — И… немка? — беспомощно обернувшись к подруге, она еще пыталась держаться: — Очень красивая. Видная… — но, чувствуя, что не совладает с собой, выбежала на кухню.

— Она ненавидит немцев? — растерянно спросила Эльза и, не получив ответа, произнесла тихо, точно рассуждая сама с собой: — Разве можно ненавидеть целую нацию? Это неправильно…

— А это правильно? — Мария резко приподняла подушку на диване, вытащила из-под нее мешочек и положила на стол, затем достала второй, третий, четвертый… — А это? Это?

— Что там? — Эльза удивленно уставилась на мешочки.

Мария развязала мешочек, высыпала содержимое на стол, взяла в руки сухарь.

— Хлеб? Сухой хлеб? — уточнила Эльза.

— Сухарь, — подтвердил я.

— Зачем?

— Мне было лет на пять меньше, чем сейчас тебе. А ей, — Мария кивнула на дверь, ведущую в кухню: — ей еще меньше, — семнадцать. Я любила. У меня был сын… — голос ее задрожал, и, уронив голову на ладони, она зарыдала.

Нет, я больше не вынесу эту пытку. Ничего, ничего не хочу, только увести отсюда Эльзу. Схватив за руку, я потянул девушку к двери, но она не сдвинулась с места.

— Подожди, Олег, нехорошо убегать, когда им так плохо, подожди.

Мария подняла на нас заплаканные глаза и прошептала:

— Крошку… Совсем еще крошку, двухлетнего, сожгли… В топке сожгли. Эти изверги…

Эльза внимательно слушала ее, только подрагивающие губы выдавали ее волнение.

— Перед тобой не я, не Мария Сурко! Только тень от нее. Мне было восемнадцать, когда я попала туда. А в двадцать два меня вынесли оттуда. На руках вынесли, ноги мои не ходили. С тех пор я не живу. Не умираю, но и не живу. Перед глазами днем и ночью только это… А знаешь, что такое голод, страшный голод? Когда в голове, в глазах, в кишках, в дрожащих пальцах — всюду одна мольба: кусочек сухаря… И вместо сухаря бесконечные крики: «Шнель! Бистро!» и удары, удары, удары! А жажда? Кто, кто ответит за то, что у меня отняли сына, молодость, всю жизнь?

— Но я… я… не я виноват, — чуть не плача, пролепетала Эльза. — Я люблю Олега…

— Глупости! — махнула рукой Мария. — Ты будешь жить в доме, где под подушкой всегда сухари, а в посуде, даже самой мелкой, вода, вода?..

Эльза молчала.

Мария понимающе усмехнулась:

— Молчишь? — и тихо сказала: — Серафиме будет очень плохо. Ей уже плохо… — и, забеспокоившись, позвала: — Серафима! — не получив ответа, поспешно ушла на кухню.

Эльза, опустив голову, мяла сухарь дрожащими пальцами.

— Почему… почему ты не сказал мне?

— Думаешь, легко сказать такое про мать? — отвернулся я.

— Я понимаю, что такое война. Но это… Это страшно. Но меня тогда не было! — воскликнула Эльза, будто именно ее обвиняют в той трагедии. — Я родилась после войны! И фашистов нет, их судили, посадили в тюрьму, расстреляли!

Теперь она уставилась на меня, и столько было в этом взгляде любви, страха, мольбы о помощи, что на миг показалось — еще можно исправить случившееся, у меня хватит сил удержать счастье — жизнь не может быть такой жестокой…

— Когда мать возвратилась оттуда, было куда хуже, — горячо стал убеждать я. — Не только водой и сухарями, — солью, сахаром, спичками запасались.

— Я хочу быть с тобой… — Эльза не слушала меня, вся ушла в себя.

Войдя в комнату, Мария услышала ее слова, нахмурилась.

— Олежек, пойди к матери. Плохо ей. Очень…

Я метнулся на кухню, обнял мать, прижал ее голову к себе.

Из комнаты донесся голос Марии:

— У Серафимы кроме Олега никого нет. У него сложный выбор: мать или ты. И какое бы решение он ни принял — он будет страдать…

— Я понимаю это, — отозвалась Эльза. — Мы пошли не по той тропинке. В жизни много дорог, а рок повел нас по этой. И мы встретились. Зачем? Чтоб страдать?

Мать перестала всхлипывать, отодвинулась от меня, кончиком платка провела по одному глазу, другому, жестом попросила оставить ее одну…

Каждое свидание с Эльзой открывало для меня новую грань в ее характере. И я озадаченно ломал голову, какая же она, истинная Эльза? Она была то высокомерна, как в день нашего знакомства, то иронично-насмешлива, то сердита, а то вдруг безрассудно отдавалась ласкам, горячая и податливая, в беспамятстве шептала бессвязные, нежные признания и затихала, прижавшись ко мне, слабая и беззащитная… Сейчас она была пугающе незнакомой.

Увидев меня, Эльза кулаками вытерла покрасневшие глаза, надменно выпрямилась:

— Пора сказать тебе второй сюрприз…

Я невольно съежился в предчувствии еще одного удара судьбы. Но то, что я услышал, было так чудовищно и безжалостно, что я едва устоял на ногах. Прищурив глаза, Эльза выпалила:

— Я тебя не люблю!

Я отшатнулся, как от удара, в отчаянии покачал головой:

— Не-ет, неправда…

— Я не люблю тебя! — зло повторила она и, приблизившись вплотную ко мне, глядя прямо в глаза, прошипела: — У меня там в Мюнхене есть жених. Я тебе сегодня сказать хотела, что мне надо ехать туда. Это потому, что он требует…

— Ты чудовище…

— Как и та Эльза? — с непонятной жестокостью бросила она.

— Ты… Ты… Знаешь, как говорят про таких, как ты?

— Я знаю то слово, что ты хочешь сказать. Стерва, да?

Все поплыло у меня перед глазами, закачалось, в какой-то миг жизнь показалась взбесившимся драконом, жалящим и отвратительным.

— Уходи! — прошептал я. — Уходи!

… Я торопливо карабкался в горы, взбирался к вершине не по проложенной тропинке, а напрямик, по осыпающимся под ногами камням. Куда? Зачем? Об этом я не думал. Мне надо было что-то сделать, предпринять, чтоб накопившаяся во мне нервная энергия не разорвала меня. Я не желал никого видеть, не хотел ни с кем разговаривать. Пришел в себя, когда оказался у пещеры…

Свесив ноги в обрыв, я отрешенно глядел на раскинувшийся внизу аул, мелькающие фигуры жителей, которые, ежась под лучами свирепствующего солнца, спешно одолевали пространство до хадзара, чтобы нырнуть в приземистую дверь. Подавленный свалившимся на меня новым горем, я ни о чем не думал, ничего не вспоминал. Мозг помимо воли фиксировал: волкодав дяди Заура пролез под изгородь и скрылся в зарослях соседского огорода, из ворот двора Кетоевых выехал на синем, изрядно потрепанном «Жигуленке» неряха Кирилл; во дворе петух Махадаг испуганно закукарекал, и куры в панике бросились кто куда: под навес, крыльцо, полуразвалившуюся телегу, которая многие годы, по крайней мере, сколько я помню себя, валялась возле забора… Глаза мои машинально порыскали по испепеленному летним зноем небу — в самом деле, над аулом парил, поблескивая длинными крыльями, коршун. Солнце склонилось к горе и стало медленно уплывать, напоследок обжигая ущелье красно-оранжевым маревом. Тени от гор, точно щупальца огромного осьминога, грозно шевелясь, упрямо, неотступно ползли вперед, заглатывая деревья, камни, дома, сараи, башни, пока все ущелье не утонуло в густой темени. Где-то исступленно залаяла собака, но от грозного окрика хозяина трусливо заскулила и, нырнув в конуру, умолкла. Все кругом затихло и уснуло. Только бурная река усилила свой рокот, словно желая устрашить кого-то неведомого, недоброго, под покровом ночи крадущегося к аулу…

Я неделю не видел Эльзу, не знал, уехала она или нет, но на всякий случай старательно обходил все места, и, конечно же пруд, где мог ее встретить. С утра спешил на стройку, приходя к началу рабочего дня впритык, минута ц минуту. Вечером сразу же отправлялся домой, ужинал и ложился на неразобранную кровать лицом к стене. Я слышал, как мать осторожно заглядывала в комнату, шлепанцы мягко приближались, — я закрывал глаза… Потом мать шушукалась за дверью с Марией. Шепот матери был едва слышен, а Мария, наоборот, повышала голос, зная наверняка, что я не сплю…

— … Ты с ним не цацкайся, — зло выговаривала она матери, которая пыталась остановить поток жестоких, ранящих мою душу слов. — Подумаешь! Не той увлекся, и все!

Мать пыталась отвлечь меня от сумрачных мыслей.

— Сегодня по телевидению комедия, — говорила она за ужином: — Включить? — голос ее звучал заискивающе…

Я видел, что ее муки не слабее моих. Порой мне до слез становилось жаль матери. Так и хотелось прижаться к ней и, как в детстве, расплакаться на груди, почувствовать ее шершавые руки с опухшими от дойки пальцами, ласково гладящие меня по голове. Но я — как жестоки бываем мы, сыновья! — сурово хмурил брови, бросал в раздражении на тарелку нож и вилку и молча удалялся в свою комнату.

Мне казалось, что еще неделя… другая, и облик Эльзы перестанет меня преследовать. Но… Я обдумывал каждую фразу, произнесенную Эльзой в тот злосчастный день, и все отчетливее понимал, что она обманула меня, нарочно вызывала у меня ненависть к себе, чтоб прощание было легче… И, представляя себе, чего это стоило Эльзе, я маялся, ругал себя за слепоту, за несправедливые слова.

Звуки музыки доносились из поселка. Это к строителям тоннеля прибыли шефы из Алагира — эстрадный оркестр районного Дома культуры. И концерт, как всегда, завершался танцами. Я лежал, повернувшись к стене, слушал музыку, и… не хотел жить. Вообще ничего не хотел — ни есть, ни пить, ни дышать.

В гостиной рядом сидели на диване Мария и мать. Говорили они почти шепотом, но я все слышал.

— … Шальная я эти дни, — призналась мать. — Все думаю, думаю…

— И зря! — отрезала Мария. — Чего думать-то? Попечалится твой сынок малость, да и забудет все. Вот нас с тобой жалко, мы ведь бабы вроде ничего, а? Крепкие. Нам бы мужиков справных, по дюжине детей родили бы.

— Может быть, — согласилась мать. — У моей матери девять душ было. Но ничего. Я свой корень оставлю, — упрямо произнесла мать. — Через Олежку.

— Сколько корней бы мы по земле пустили! — мечтательно произнесла Мария. — Обокрала нас война, обокрала…

Опять! Все об одном и том же! Мне стало невмоготу их слушать. Я вскочил и, нарочно громко стуча ботинками, пошел к двери.

… Два ряда поставленных вплотную друг к другу барачных сборных домиков тянулись к горному массиву и упирались в расположенный у его подножья вагончик, в котором размещалась контора стройучастка. Асфальтированный пятачок между ними, освещенный светом фар трех самосвалов, и стал на время танцевальной площадкой, на которой извивались пары.

Я пришел просто поглазеть на них, но Лена-учетчица вытащила меня в круг. Я еле двигал ногами и, дождавшись конца танца, отвел Лену к девушкам, столпившимся у конторы. Под деревом, застывшим у барака в гордом одиночестве, мелькнули две тени. Так и есть: они! Мать и тетя Мария, конечно же, пришли следом. Представляю, как они обрадовались, увидев меня танцующим с Леной… Я чертыхнулся и направился к тропинке, ведущей к аулу. Не знаю, так ли уж развита у меня интуиция, но меня вдруг точно толкнули, — я резко повернулся и увидел… Эльзу. Не уехала! Она танцевала с высоким и широкоплечим парнем в кожаной куртке. Сердце у меня тревожно забилось. Я ухватил за руку закапризничавшую было Лену, увлек ее на пятачок с покачивающимися парами…

Так и танцевали рядом: я с Леной, а Эльза с парнем в куртке, и делали вид, что увлечены мелодией и беседой с партнером. Один танец, второй, третий…

Я увидел, как парень в кожанке — и откуда он взялся?! — наклонившись, с улыбкой, показавшейся мне слащаво-гаденькой, что-то шепчет Эльзе на ухо… Меня будто жгучей крапивой полоснули.

Дальнейшее я помню смутно: как отпустил Лену, выбежал из круга… Переход от состояния осознанных действий к совершенно неконтролируемым произошел мгновенно, в доли секунды.

Потом друзья уверяли, что я точно знал, что делаю, куда и зачем бегу.

Трех-четырех порывистых прыжков мне хватило, чтобы добраться до самосвала, — и выбрал-то я самый удобный, тот, что стоял посредине. Миг — и я в кабине. Ладонь моя ткнулась в панель управления — ключ зажигания оказался на месте! МАЗ легко рванул с места. Не назад, как ожидала толпа, а с визгом и грохотом вперед — прямо на людей… Девушки завизжали, все бросились врассыпную.

Машина влетела на пятачок, сделала крутой поворот. Послышался сильный удар, скрежет, и вагончик-контора, скособочившись, вяло, нехотя опрокинулся…

Вокруг закричали, заматюкались:

— Сумасшедший!

— Куда?!

— Стой, балбес!

А вот и она. Я резко затормозил. Кузов дернулся вверх, потом, точно споткнувшись, сел на место и опять клюнул носом. Дверца распахнулась. Я спрыгнул на землю, оттолкнул в сторону парня в куртке. Подхватив Эльзу на руки, я устремился к самосвалу.

Взревел на полных оборотах мотор, и мощный МАЗ, оглушая ущелье грозным урчанием, помчался, громыхая, в сторону гор…

Это была удивительная ночь. Казалось, на свете остались лишь мы вдвоем. Ласковая ночь укрыла нас черной ворсистой буркой. Горы верными телохранителями оберегали наш покой. Тесно прижавшись друг к другу, мы сидели молча. Ветерок нежно обволакивал наши пылающие лица. Блаженство длилось, казалось, целую вечность, и нам хотелось, чтобы конца-края не было этой ночи. Нашей ночи!

— Светает, — прошептала Эльза. — Я давно не видела, как поднимается солнце.

— Здесь оно из-за гор выползает, — сказал я. — Покажется вон там.

Я поцеловал ее, и вновь моя душа взмыла на волнах волшебной мелодии ввысь, туда, где смутно угадывались облака, как раскрывшиеся крылья, принявшие нас в свое призрачное, сказочное царство. И мы с замиранием сердца погружались в него целиком, без остатка…

— Тебя искать будет мама, — вздохнула внезапно Эльза, и пронзительная боль порывом холодного ветра проскользнула под ночь-бурку, окунув меня в омут терзаний.

— Не надо, — взмолился я. — Давай ни о чем не думать. Эта ночь наша. Твоя и моя! Пусть завтра сюда придет много-много людей, но сегодня все здесь только наше!

— Уже светает, — повторила Эльза, глядя широко открытыми глазами на чуть вырисовывающиеся вершины гор. — Уже скоро утро! Да?

— Нет, нет, еще ночь! — успокоил я ее. — Закрой глаза. Вот так… И не открывай, — ночь будет вечной.

В предрассветной мгле ее профиль смутно угадывался. До боли невыносима была мысль, что с приходом дня мы должны будем расстаться. И ничто не может предотвратить это. От бессилия я почувствовал себя жалким и презренным.

Но мне надо было отвлечь ее от мрачных мыслей, во что бы то ни стало отвлечь, и я показал в сторону сторожевой башни.

— Эту башню тоже снесут строители.

— Дикий мысль, — ужаснулась она. — Это есть исторический памятник. Это ценный свидетельство старины…

Чудачка! Она и в эту минуту, когда рушится ее судьба, готова драться за каменное изваяние! И странно, вместо недоумения я чувствовал нежность. Она мне нравилась именно такой, — человеком, которому до всего есть дело. Я готов был вместе с ней драться за эту башню, отстаивать ее право на существование, — лишь бы Эльза была рядом!..

— Путь из прошлого в будущее лежит… — начал я.

— … через мост настоящего, — закончила она.

— Выходит, все, что человек получил из прошлого, он должен передать в будущее?

— Очень правильная мысль. Это мой влияние… — в ее голосе прозвучали торжествующие нотки. — Молодой человек быстро делает успех в археологии. Очень способный ученик!

— Он даже перегнать твой профессор, — горько пошутил я.

— О-о, это следует доказать.

— Пожалуйста. Будущему поколению мы должны передать не только то хорошее, что сохранила история. Мы не должны утаивать и то плохое, что было… Человечество должно знать все!

— Ты сам нашел такую мысль?

— Да нет. Тетя Маша. Но я согласен с ней, — и шутливо добавил: — Твой профессор должен брать уроки у тети Маши. В споре она заткнет его за пояс.

Но Эльза не приняла мой тон. Высвободившись из моих объятий и стараясь в темноте рассмотреть мои глаза-, она убежденно сказала:

— Когда тетя Маша так говорила, она, Олежка, думала о нас с тобой.

Солнце еще не взошло, а ночь уже уплывала, оставляя нам только отчаяние и боль, которые теперь — после нескольких часов неземного счастья — терзали с удвоенной силой.

— Почему ты так решила? — пробормотал я.

— Потому что она еще что-то сказала…

Пораженный проницательностью Эльзы, я не стал хитрить.

— Действительно, сказала: зло тянет за собой зло. Оно родилось тогда, когда нас еще не было на свете. И простить прошлое нельзя, и не простить… нельзя. Тетя Маша сама жертва истории. Мама моя — жертва истории. И я — жертва истории. Вот теперь и ты — жертва истории. Значит, мы со злом в одной цепи. Поженись мы, ведь и наши дети будут жертвами истории. И для них готовы звенья цепи… Не выбив звена из этой цепочки зла. не найти выхода.

— Тетя Маша хотела сказать: чтобы зло не перешло в будущее, разорвать цепочку должны мы с тобой? Чтоб задобрить Бога? Как это делали твои и мои предки — скифы и готы. Во имя будущих поколений… Но это совсем не верный логический заключение. Если мы не вместе, значит, зло продолжается. Когда вместе, — вот тогда цепочка разрывается…

Ох, как мне хотелось верить в это. Но в ее рассуждениях было одно слабое место: она не брала в расчет еще одного человека… И я спросил:

— А что будет с моей матерью? Она не забыла перенесенных мук!

— А что будет с нами? — тотчас отозвалась Эльза.

— Я не смогу жить без тебя.

— Что же нам делать? — беспомощно шептала она. — Почему именно мы должны прервать эту цепь страданий? Почему мы? — вновь повторила она, точно заклинание. — Неужели до нас это никто не мог сделать?

— Могли. Например, моя мать, не роди она меня.

Она ужаснулась от этой мысли.

— Как? Чтобы ты не родился?! А что было бы со мной?

Аул просыпался. По дороге, гордо вытянув хвост, семенила овчарка, по-хозяйски принюхиваясь к столбам, деревьям, валунам. Молодая невестка Гагаевых спускалась к реке с ведрами. Петухи затеяли многоголосую перекличку.

Вся природа была пронизана покоем, ничто не нарушало векового уклада. И только мне в ней не было места. В душе бушевала буря, которую слова Эльзы только усилили. Знала бы она, как часто я жалел, что родился. Представляет ли Эльза себе, что значит быть сыном матери с изломанной душой? Какие пытки испытываешь, видя ее муки и зная, что ни я, ни кто другой не в состоянии ей помочь? А теперь к этой боли добавилась еще одна — от предчувствия разлуки с Эльзой. Я ощутил натиск такого отчаяния, что готов был взвыть…

Что произошло дальше, помнится смутно. То ли бессонная ночь сказалась, то ли нервы сдали. А, может, виноват камушек, который выскользнул из-под ног, прошелестел по крутому скату обрыва и, кувыркнувшись, полетел вниз. Я следил за ним, и в голове вспышкой мелькнула мысль: как легко лететь, что бы ни ждало внизу: озеро, скалы или развалины башни. Не знаю, может быть, я просто хотел посмотреть, как всплеснулась вода, принимая камень и мягко опустив его на дно, но я подался вперед, и так захотелось враз покончить с муками, терзавшими меня, убежать от натиска безысходной тоски…

Я закрыл глаза и, качнувшись, взмахнул руками.

Эльза среагировала мгновенно, вцепившись в меня мертвой хваткой. И откуда у нее, хрупкой и худощавой, силы взялись? Она повисла на мне, опрокинула на спину.

В ее нависших надо мной, расширившихся зрачках, освещенных первыми лучами солнца, я увидел себя. Взгляд ее не ласкал, не обволакивал меня любовью — это все куда-то испарилось. В ее глазах было недоумение, смятение, страх. Не тот, что навещает человека при неожиданно выскочившей из кустов кошки или при крике «пожар!» а тяжелый, животный страх, когда кровь стынет в жилах…

— Ты что? Что ты задумал? — задыхаясь, она с трудом выговаривала слова. — Не-ет! Это не выход, Олежек!

— Отпусти… — попросил я.

По моему обессилевшему виду она поняла, что я больше не попытаюсь сделать безумный прыжок и, ослабив хватку, села рядом, обняв свои колени.

— Ты должен жить, Олег, жить! — неожиданно спокойным голосом произнесла Эльза. — Для своей мамы. И… для меня.

Я повернулся к ней, но она не дала мне вымолвить и слова.

— Я все продумала, Олег, — сказала она. — Нельзя выбирать: я или мама. У нас не будет счастья. Я должна уехать в Мюнхен. И не спорь, Олег, так будет лучше.

… Я лежал на своем диване, лицом к стене и маялся, то впадая в зыбкий и тревожный сон, то тараща глаза на узорчатые обои. В душе было пусто и омерзительно.

… В ту ночь мне снился Валентин Петрович.

«Забыл, чему я тебя учил, малыш. Забыл… Забыл… Забыл…» — укорял он меня, и ушам стало больно от многоголосого эха. Я проснулся, приподнялся в постели, уставился на посветлевшее окно и лихорадочно стал соображать: на что же намекал Валентин Петрович, почему яснее не высказался? Ведь ничего, ничего я не забыл, все помню. Но сейчас я не в себе, моя голова занята только мыслями об Эльзе. Да, Эльза… Она должна остаться здесь. Остаться со мной. Только так!

Я быстро оделся и выскочил на дорогу.

… Старая Езетхан улыбнулась ясной и одновременно коварной улыбкой.

— Как ни рано ты заявился, — сказала она, шепелявя беззубым ртом, — но все же поздно: уехала твоя красавица. Да, дорогой, да, еще вчера, на попутной машине. Плакала, бедняжка. Обидел, наверно, ты ее.

Уехала… Опоздал… Езетхан все говорила и говорила, но я уже не воспринимал ее слова. В голове вертелась только одна мысль — уехала… уехала…

Глава тринадцатая

Шумная толпа людей, со значками и флажками с эмблемой «Унита», мгновенно окружила автобус, и каждый из танцоров, показавшийся в дверях, попадал в крепкие объятия. Нам пожимали руки сотни людей, нас весело приветствовали, дружески хлопали по плечу. Мы тоже жестикулировали, смеялись просто так, потому что нам было хорошо среди них и потому что смеялось…

Потом мы сидели с итальянцами под навесом за длинными столами, и у нас не было тамады, не у кого было просить слова. Просто каждый, кому было что сказать, вставал и поднимал тост. Их было сотни, этих тостов, и все о дружбе, о мире, о необходимости почаще встречаться, о счастье, личном и для обоих народов.

Между мной и Асланом Георгиевичем сидели хрупкая симпатичная итальянка и ее чернобровый малыш лет четырех. Она наклонялась то к министру, то в мою сторону и, улыбаясь, что-то говорила. К кружке пива, которая стояла перед ней, она так и не притронулась. Официанты бегом разносили непременные спагетти. Мелькнув в воздухе, тарелки оказались и перед нами. Малыш схватил со стола вилку и нетерпеливо воткнул ее в спагетти. Итальянка, увидев, что мы заметили, с какой жадностью ест сын, покраснела: наклонившись к мальчугану, она что-то быстро зашептала ему на ухо. Малыш зыркнул глазами на Аслана Георгиевича, потом на меня, но рука его все так же энергично орудовала вилкой. Аслан Георгиевич рассмеялся:

— Мужчина!

У нее, видно, отлегло на душе, и, поискав глазами кого-то в толпе, она показала на невысокого итальянца, носившегося с кружками пива в руках между кухней и столами:

— Марито.

— А, муж, — понял Аслан Георгиевич и кивнул на малыша: — Копия отца.

Итальянка позвала мужа:

— Джузеппе! Джузеппе! — и энергично замахала ему рукой.

Джузеппе подбежал, поцеловал ее в щеку, потрепал чуб сына и, схватив стоящую перед женой кружку с пивом, чокнулся с Асланом Георгиевичем, со мной, громко провозгласил:

— Виват, совьет! — сделал два-три глотка и, беспомощно разведя руками, — мол, с вами хорошо, но… — убежал.

Через некоторое время он опять возник возле нас и, кивнув на сына, объявил гордо:

— Иван!

Малыш на секунду поднял на нас большие озорные глаза и вновь уткнулся в тарелку. Джузеппе еще что-то говорил, но мы, конечно, ничего не поняли, и Аслан Георгиевич подозвал Виктора.

— Он говорит, что ни разу не бывал в вашей стране, но сына назвал Иваном, — объяснил тот.

— Ну-ка скажи, в честь кого тебя так назвали? — спросил Джузеппе сына.

Не переставая жевать, сын гордо прокричал:

— Руссо!

— О!? — воскликнул довольный отец и вновь побежал разносить пиво.

Теперь Виктора подозвала и его жена, попросила перевести ее слова:

— Мы очень хотим, чтобы наш сын жил лучше нас, — глаза итальянки подернулись слезой. — Но поступаем не так, как те родители, что стремятся разбогатеть и оставить сыну наследство. Мы делаем все, чтоб в нашу страну пришла такая жизнь, когда у всех будет достаток. Все, что имеем, отдаем ради этого… Вы заметили, как мой сын жадно набросился на спагетти? Он сегодня еще ничего не ел, потому что у нас ничего не было. И в кармане — ничего… Я вам открою секрет. Только не говорите мужу. Он обслуживает конвейер на автомобильном заводе. Это очень тяжело. Как-то пришел и говорит: «Рози, я половину зарплаты буду вносить в кассу партии». Я не возражала, понимала, что партии нужны средства для борьбы за лучшую жизнь.

Рози улыбнулась, замолчала и продолжила:

— Теперь на жизнь нам остаются крохи. Денег хватает только на полмесяца, затем наступают дни, когда в доме не бывает ничего съестного. Я пытаюсь найти работу, но везде — безработица. Кто возьмет женщину, да еще с ребенком? Выручают друзья, приглашают нас к себе, угощают обедом. Они хорошие. Делают вид, будто не для обеда пригласили нас. А мы делаем вид, что не догадываемся, почему они нас зовут…

Ей стало неловко, что она так разоткровенничалась с незнакомыми людьми, потому что вдруг бодрым голосом заключила:

— Но мы все равно счастливы. Да, счастливы!

— Сбегай возьми в автобусе из моего портфеля две баночки икры и шоколад, — попросил меня Аслан Георгиевич П, посмотрев на Рози и ее сына, неопределенно произнес: — Да…

Начались танцы — вперемежку итальянские, русские, осетинские. Огненная тарантелла, симд… А потом, взявшись за руки и образовав круг, не очень слаженно, но самозабвенно пели песни.

Синьор Чака уже в который раз приглашал садиться в автобус, напоминая, что можно опоздать на самолет, — наверняка уже идет регистрация. Но итальянцы удерживали артистов, да и нам не хотелось прощаться.

Аслан Геогиевич, к которому уже непосредственно обратился синьор Чака, удивленно уставился на высокого мужчину в черной куртке, с которым он, дружески обнявшись за плечи, весело распевал песни, потому что итальянец вдруг убрал руки и, смутившись, отстранился. Лицо его выражало изумление и растерянность.

— Ты что?! — спросил его по-русски Аслан Георгиевич.

Испуганно глядя на него, итальянец что-то пробормотал.

— Он просит прощения, — перевел Виктор. — Он не знал, что вы… министр, иначе не посмел бы класть руку вам на плечо. Я ж, говорит, рабочий, а так повел себя с министром…

— Вот оно что! — рассмеялся Аслан Георгиевич и, обняв оцепеневшего итальянца, пошутил: — Но для тебя ж я не министр!

И тут итальянец взмахнул рукой и громко что-то прокричал, вызвав взрыв аплодисментов.

— Что он сказал?

— Что скоро и у них в Италии будут такие министры, с которыми можно будет вот так же в обнимку стоять и петь! — перевел Виктор слова рабочего.

… Внизу мелькали разбитые на аккуратные квадраты участки земли. «Боинг» набирал высоту. Рядом слегка похрапывал Алан, а я вспоминал последние минуты прощания с рабочими и размышлял о том, что если людей тянет друг к другу, расстояния в тысячи километров не помеха. Можно, можно дружить и понимать других…

И еще думал о том, как тесен земной шар. Вот только распрощались с итальянцами и уже приближаемся к Германии. Ансамблю предстояло гастролировать в ФРГ, на земле Гессена, а потом и в Мюнхене. В родном городе Эльзы… А что, если она узнает и придет на концерт? Что будет? Я боялся этой встречи и жаждал ее… Вот так: существует себе спокойно человек, кажется, что он волен жить, как ему заблагорассудится, и вдруг выясняется, что не только от него самого зависит личная судьба, но и от прошлого; оказывается, и я причастен к тому, что происходило много лет назад, и мне приходится считаться с этим. И тут уж ничего не поделаешь.

Глава четырнадцатая

«Боинг» пошел на посадку. Махину стало качать, резко бросать вверх-вниз, вправо-влево.

— Сколько раз летал на аэробусе, но ничего подобного не испытывал, — удивленно покачал головой Аслан Георгиевич. — А ведь класс машин у «Ил-86» и «Боинга» один и тот же.

Аэропорт Франкфурта-на-Майне поразил воображение не только размерами и длиной полос. Здесь было предусмотрено все вплоть до мелочей для удобства пассажиров. Из салона самолета мы напрямик попали в аэровокзал, который был так напичкан эскалаторами, что, казалось, не придется делать и шага, — они доставят тебя и к автобусу.

Представители фирмы, с которой Министерством культуры СССР был подписан контракт о гастролях, а также члены правления общества «ФРГ-СССР» чинно и торжественно приветствовали артистов, вручили каждому по букетику из трех роз и пригласили к автобусу, который и своими размерами и комфортабельностью превосходил все, на которых ансамблю когда-либо приходилось ездить.

— Кондишн, два холодильника, — охотно сообщила фрау Тишман, женщина внушительных размеров.

Ребята привычно не занимали первые сиденья, оставляя их Аслану Георгиевичу, переводчику и представителям немецкой стороны.

Но фрау Тишман обратилась к министру:

— Хозяйка фирмы «Линдекс» хотела встретить вас в аэропорту, но позавчера случилась беда: она сломала ногу. Ее коттедж несколько в стороне от нашего маршрута, но пока ансамбль будет устраиваться в отеле и ужинать, мы навестим фрау Дитрих, если вы не возражаете.

— Что вы! Конечно не возражаю…

— Помимо переводчика можете взять с собой кого-нибудь из танцоров, — милостиво разрешила фрау.

«Счастливчиком» оказался я.

— Пора в путь, — нетерпеливо заявила фрау Тишман. — Хозяйка фирмы заждалась нас.

— Хорошо, я только посмотрю, как устроились ребята, — сказал Аслан Георгиевич — Ну что вы! — несколько обиженным тоном ответила фрау Тишман. — Фирмой все предусмотрено. Мест в автобусе точно по количеству людей в ансамбле и сопровождающих. Личные вещи и костюмы уже загружают. В отеле готов ужин. Время рассчитано до минуты, так что для беспокойства нет оснований.

— Я не беспокоюсь, — улыбнулся Аслан Георгиевич, направляясь к автобусу. — Привычка у меня такая, проверить, все ли на месте.

Слова министра совершенно озадачили фрау Тишман. Все ли на месте… Неужели может быть иначе?

— Ну держись, Казбек… — весело протянул Алан, и дружный хохот покрыл его слова: всем было хорошо известно, как любит поспать Казбек.

Мы направились к автомобилю мимо двух мужчин лет под сорок — оба крепкие, с широкими плечами, оба с тяжелым взглядом, они изучающе смотрели на нас. Стоя возле белого лимузина, они ждали, когда Аслан Георгиевич, фрау Тишман, Виктор и я усядемся в «Вольво». Решив, что они тоже представители фирмы или общества «ФРГ-СССР», Аслан Георгиевич доброжелательно кивнул им и намеревался пожать им руки, чем привел в замешательство мужчин, и они точно по команде отвернулись в сторону. Фрау Тишман торопливо встала между ними, взяла под руку Аслана Георгиевича и потянула к машине:

— Фрау Дитрих ждет нас.

Охрана? — гадал я, глядя на крепышей. Но зачем? Неужели ансамблю что-то угрожает? Или пригласили на всякий случай? Мелькнуло еще одно предположение: спецслужба, но я отбросил его, не желая верить, что можно так открыто заниматься постыдными делами.

«Вольво» с места взял большую скорость, следом — я это видел в зеркало — рванула и белая машина с двумя мужчинами. Когда свернули с трассы к двухэтажному коттеджу, утопающему в зелени, лимузин последовал за нами. Автомобили замерли перед лужайкой, за которой раскинулся широкий, яркий и аккуратно ухоженный цветник.

Фрау Тишман приглашающим жестом позвала нас:

— Битте!

Она сказала, что хозяйке за семьдесят, но каково же было наше изумление, когда мы увидели полулежащую на диване моложавую даму с живыми, блестящими глазами. Она пожала нам руки и с акцентом, но бойко, чересчур правильным русским языком приветствовала нас:

— Добро пожаловать на нашу многострадальную землю. Синьор Чака говорил мне, что ансамбль — настоящее чудо. Я очень сожалею, что не смогу убедиться в этом воочию, — и она грустно показала на ногу в гипсе. — Вот, умудрилась перед самым вашим приездом. Не знаю, что и будет, заживет ли. — Она махнула рукой: — Кость у меня старая, хрупкая, и вообще я сама уже жуткая Баба-Яга… — Это было кокетство. Она явно напрашивалась на комплимент, и когда Аслан Георгиевич запротестовал, сказав, что хозяйка фирмы не одной молодой женщине может дать фору, она, запрокинув голову, рассмеялась, очень довольная.

— И по-русски вы говорите, будто родились на Волге, — добавил Аслан Георгиевич.

— Не на Волге, — уточнила она. — В Латвии, в Риге. Да, да, я родом оттуда. И зовут меня Елизавета Фридриховна. Так по-русски и обращайтесь ко мне. Я не только местом рождения связана с вашей страной. У меня двое сыновей, так вот один проживает… где вы думаете? — и, не дождавшись ответа, выпалила: — В Москве! И женат знаете на ком? — она назвала известную актрису. — Да, да, она моя невестка. Тут у нас с сыном вкусы совершенно совпали. — Она опять засмеялась. — Дело в том, что я обожаю ваши театры. Отправляясь в Москву, я заранее расписываю каждый вечер, отдаю их театрам. Я видела все спектакли, поставленные в вашей столице. И если я уж и вправду неплохо выгляжу, то только потому, что московский театр меня взбадривает и молодит. После спектакля я чувствую прилив сил, душевный подъем. Ах, как я скучаю по театру!

— И у вас немало театров…

— Это так, да не совсем, — мягко возразила она. — У нас ставят прекрасные спектакли. Но есть и убогие, примитивные, где на сцену выносят действа, о которых в приличном обществе не говорят. Это скверно! Вам не понять, как становится тяжело на душе, когда в театре, в кино, по телевидению, в прессе — везде жестокость и секс, неприкрытый, грязный. Невольно думаешь: зачем тогда жить? Зачем мечтать, если все в человеке грязно? Видя преступника, вы говорите о нем, как об уроде, который исключение среди людей, а у нас тебя постараются убедить, что ты такой же. В соответствующей ситуации и ты поступил бы так же преступно. — Она картинно покачала головой, словно отгоняя дурные видения, и заулыбалась: — Ну, хватит об этом! Сейчас разговор о вас, о вашем театре, о вашем искусстве.

Вошла фрау Тишман в сопровождении молодой девушки, которая внесла огромный поднос, уставленный бутербродами с колбасой разных сортов, с сыром, с красной рыбой. Нам предложили чай, кофе, фанту, кока-колу, — кому что по вкусу. Взяла в руки чашечку кофе и Елизавета Фридриховна.

— У нас в Вайндорфе ежегодно проходит большая ярмарка «Хайфа», очень престижная. На нее стремятся попасть все страны. Я тоже принимаю в ней участие — продукцией фирмы и… вашими концертами, — и засмеялась над своими словами. — Не знаю, какие контракты дадут фирме наши образцы товаров, но аплодисменты на концертах мы непременно заработаем и хотя бы таким образом заставим заговорить о фирме… — Она посмотрела на министра. — Я обещала дирекции ярмарки два дня. По два концерта. Не очень тяжело будет? Догадываюсь, о чем вы думаете. «Вот сидит миллионерша и стремится выжать из нас все соки», — она вновь засмеялась. — Это не совсем так. Конечно, ваш приезд я использую самым наивыгоднейшим образом, это уж точно, — встряхнула для убедительности головой Елизавета Фридриховна. — Но вы должны знать и то, на какой риск я иду, приглашая советские коллективы в нашу страну…

— Не волнуйтесь, наше искусство еще никогда и нигде не подводило, — заявил Аслан Георгиевич.

— Я это знаю, причина риска иная. Я большой друг вашей страны, а здесь не всем по душе моя любовь. Кое-кто всячески пытается скомпрометировать меня и мою фирму. Каждый раз, когда сюда приезжает советский коллектив, я тем самым бросаю вызов определенным, имеющим, к сожалению, вес и силу, кругам Западной Германии. Некоторые фирмы пугаются и отказываются с нами сотрудничать. Мне всячески препятствуют в сбыте товаров. Но моя деятельность в сфере пропаганды вашего искусства — это моя совесть. Я знаю, что такое война. У меня погибли мать, отец, брат, сестра. И я хочу мира. И чтоб иметь мир, надо встречаться друг с другом, чего так настойчиво добиваются и ваши нынешние руководители. Только общаясь мы поймем друг друга. О-о, многие предприниматели видят во мне красную ведьму и хотят, чтоб я прогорела, обанкротилась. Но я очень-очень хитрая. Я говорю организатору ярмарки «Хайфа»: «Чем сильна ярмарка? Количеством стран и фирм, принимающих в ней участие. А что определяет ее успех? Масса людей, посетивших ее. Я приглашу фольклорный коллектив, который соберет у вас в павильонах огромные толпы.» «Советский?» — пугается он. Раньше он категорически возражал, но сейчас у вас перестройка, и он сдался! — победно заключила фрау Дитрих.

Потом она попросила рассказать ей о Кавказе и об Осетии, и очень сожалела, что из Москвы в Тбилиси летела самолетом и, таким образом, потеряла возможность побывать во Владикавказе и проехать по знаменитой Военно-Грузинской дороге.

— Но ничего, не все еще потеряно, — туманно пообещала она. — Спасибо, что вы не поленились посетить старуху…

— И не только они, — усмехнулась фрау Тишман и что-то шепнула ей на ухо.

По лицу Елизаветы Фридриховны пробежала тень, но всего лишь на миг.

— А что касается спортивных молодчиков, сопровождающих вас… — начала она, с трудом подбирая слова.

— Разве нам так нужны телохранители? — поинтересовался министр.

— Это не телохранители, — объяснила Елизавета Фридриховна. — Служба государственной безопасности, так сказать, примета двадцатого века.

— В Италии этого не было…

— Простите, было, — не согласилась Елизавета Фридриховна. — Есть это и у вас. Только вы это делаете как бы стесняясь, тайно. У нашей службы безопасности свой почерк. Она всячески подчеркивает, что идет за вами, все видит, все слышит. Вы не обращайте на них внимания.

— И что мы могли привезти такого, чего опасается ваша служба безопасности? — удивился я. — Бомбу, что ли?

— Вы здесь — это уже бомба. Для тех, кто не хочет мира и дружбы. Везде этим господам мерещатся шпионы. Но вечно так не будет. Перестройка внесет новый дух. Дух доверия.

Но не обращать внимания на две тени, следовавшие по пятам оказалось не так легко. На первом концерте к площадке устремилось столько зрителей, что шпагат, которым была огорожена сцена, был смят. Боясь, как бы кто-то из солистов танца с саблями ненароком не задел зрителя, Аслан Георгиевич пошел вдоль сцены, жестами уговаривая людей отодвинуться на метр-два. И обе тени тотчас же последовали за ним, засекая, к кому он обращается…

Конечно же, наши ожидания оправдались. Принимали нас, как и везде, с восторгом, так, что директор ярмарки объявил о дополнительных концертах ансамбля за счет сокращения выступлений «металлистов». Напрочь игнорируя эстраду, посетители ярмарки задолго до начала представления занимали места с трех сторон площадки, отведенной под сцену.

После очередного концерта Аслана Георгиевича плотным кольцом окружили зрители.

— Я и моя жена не пропустили ни одного вашего представления, — заявил пожилой полный немец. — Ваш коллектив буржуазные газеты не пропагандируют. И мало кто знает, что здесь гастролируют такие великолепные танцоры. Вот мы и привезли наших родных и друзей, — кивнул он на столпившихся вокруг людей. — И видите, все довольны!

— Да просто словами не передать! — темпераментно заявила супруга толстяка. — Нам нравятся не только танцы, но и ваша молодежь. Я глаз не могу отвести от них. Сразу видно, они далеки от наркотиков и других чудовищных развлечений, что губят многих наших парней и девушек… — Губы у нее задрожали, она едва не заплакала и поспешила отвернуться.

— Простите, — огорченно заморгал муж. — У нас трагедия. Дочь бросила дом, скрылась и вот уже два года неизвестно, где находится. Знаем только, что она с длинноволосыми. И не думайте, что у нее дурные наклонности. Но когда вокруг все кричат об «истинной свободе», о сексуальной революции, осуждают консервативных, скованных условностями родителей, то это может вскружить голову не только молоденькой девушке.

— Я готовлю друзьям сюрприз, — подал голос стоящий сзади молодой парень в очках и показывая видеокамеру: — Вы будете далеко, а ваше искусство с нами.

В свободное время мы разбредались по ярмарке и рассматривали станки, оборудование, товары, рекламируемые всеми мыслимыми и немыслимыми способами.

Мы с Аланом подошли к станку, за минуту-другую переводившему фотографию на майку, джинсы, блузку, которые тут же можно было унести с собой. Орудовавший за станком немец глянул на Алана, на целую голову возвышавшегося над толпой, узнал его и тут же защелкал фотоаппаратом, дружески крича ему:

— Айн момент! Айн момент! — Постучав пальцами по локтю доулиста, он жестом попросил его не уходить. — Фюнф минут! — и юркнул в завешанную черным покрывалом будку.

— Пойдем, — сказал я.

— Постой. Интересно же, — Алан с любопытством ждал фотографа.

Через пять минут немец выскочил из будки и показал фотокарточку, с которой смущенно улыбался доулист.

— О кей? — спросил он Алана.

Тот согласно кивнул. Служащий порылся в корзине с майками, вытащил одну, примерил ее к груди Алана и жестом спросил, спереди или сзади приделать фотографию. Доулист повертел рукой в воздухе, мол, мне все равно. И поползла майка по станине, и на ней стала прорисовываться улыбающаяся физиономия Алана. Под взглядом любопытных служащий преподнес майку доулисту, внимательно наблюдая за реакцией толпы. Видно было — старается для рекламы. И в самом деле, тут же из толпы потянулись к нему желающие, и он проворно защелкал фотоаппаратом. Алан, полюбовавшись майкой, сказал:

— Окей!

Служащий взмахнул руками и, демонстрируя, какой он щедрый, громко прокричал:

— Презент! Сувенир!

— Подарок? — покраснел Алан и зло пробормотал: — И кто ты такой, чтоб меня одаривать? — И хотя валюту он берег для покупки магнитофона на свою «Ладу», лихорадочно пошарил по карманам, вытащил деньги. Кто-то из немцев помог ему отобрать нужные ассигнации, и Алан заключил их в ладонь служащего, сопроводив словами: — Вот так. По-человечески, дорогой.

На служащего это не произвело особого впечатления, не считая, он опустил деньги в карман и молча посмотрел на гордо выпрямленную спину моего друга.

Продолжив свое бесцельное кружение по павильону, мы наткнулись на Казбека. Он как раз заглядывал в глазок пузатого агрегата и почему-то был в майке. Алан осторожно тронул его за плечо, но Казбек был слишком увлечен интересным зрелищем.

— Ты почему в таком виде? — зашипел на него Алан.

— А? Моя куртка там, внутри, — тыча пальцем в агрегат, объяснил Казбек.

— И что она там делает?

Казбек помолчал для важности и небрежно бросил: — Десять минут, и моя куртка выползет оттуда, как новенькая!

— Ну конечно! — съехидничал Алан, и я был вполне солидарен с ним, потому что трудно было представить замызганную, всю в пятнах куртку Казбека новой.

Но через две минуты челюсти у нас отвисли: куртка и в самом деле приняла свой прежний законный светлый вид. Засиявший Казбек с сожалением посмотрел на штаны, которые давно просились в химчистку. Я испугался, — а вдруг он и штаны вздумает чистить? Видимо, такая мысль все же у него мелькнула, потому что он исподлобья посмотрел на меня, и только мой строгий взгляд остановил его.

Потом мы постояли у стиральных агрегатов, которые автоматически определяли по весу белья, сколько требуется воды, стирального порошка, без вмешательства человека заполняли барабан, стирали, полоскали, гладили, складывали и выдавали одежду в упакованном виде.

— Ребята, там чудо-павильон. Это надо видеть! — Казбек потащил нас в соседнее здание.

«Чудо-павильон» был заполнен строительными материалами и всевозможными атрибутами домашнего быта, в общем, что-то вроде наших «Тысяча мелочей» или «Все для дома». Но сравнение, конечно, чисто гипотетическое. Ведь у нас как? Бродишь по залам «Тысячи мелочей», вроде бы есть выбор, и магазин выполняет план, — а понадобится краник, ножницы, долото, сиденье для туалета, сверло, мыльница, отвертка, да мало ли что еще — увы, в ответ только неизменное «Нет в продаже…»

А здесь есть все, более того, товар расставлен строго по логике, чтобы не бегать из секции в секцию. Понадобилось что-то для ванной, — иди к соответствующей вывеске. Для начала нам предстали несколько ванных помещений в натуральную величину, оборудованных на разные вкусы — от ультрасовременного до стиля ретро. Предпочитаешь голубой цвет — пожалуйста: голубой фаянс, голубая ванна, голубой умывальник, голубые полки, стены облицованы голубой плиткой, даже скамейка для ног голубая…

Весь длиннющий ряд открытых витрин уставлен всем необходимым для ванных. Десятки разнообразных по форме, по размерам, по цвету ванн, плиток, полок, раковин, краников, душевых установок, зажимов для полотенец, скамеек… Зеркала от огромных до миниатюрных, кроме отражающих натуральную величину уменьшающие или, наоборот, увеличивающие, хотите в полтора, два или более раз — по вашему желанию…

— Ребята, у меня уже рябит в глазах. Девяносто восемь видов насчитал.

Казбек стоял перед стеной, которая была обвешана образцами обоев всех цветов и оттенков — моющихся, самоклеющихся, бумажных…

А дальше в длинный ряд выстроились кабины, как оказалось, душевые. Когда у тебя нет ванной, то вот, пожалуйста, можешь установить любую из этих кабин. Одна со стенами из цветного стекла. Рядом подешевле, стенки из водонепроницаемого пластика. А если у тебя совсем худо с деньгами, то бери вон ту, обтянутую целлофановой пленкой, стоит гроши. А дальше несколько вариантов душевых, предназначенных для автобусов и даже для вертолетов.

Мужчина в светлом костюме и с черным галстуком-бабочкой с интересом посматривал на нас. Ему нравилось, что мы так внимательно изучаем продукцию. Стараясь быть ненавязчивым, он с расстояния трех-четырех метров прислушивался к нашему разговору, пытаясь угадать, на каком языке мы беседуем. Но откуда ему было знать осетинский?

Когда же мы стали живо обсуждать панели для комнат — а их было несметное количество: раздвижные, гармошкой, прикрепляемые намертво и съемные, под дуб, бук, красное дерево, даже под березу — мужчина с бабочкой не выдержал, подошел к нам, поклонился, пожелал доброго дня, представился коммивояжером фирмы и деликатно спросил, откуда мы.

Алан развел руками, мол, совсем не понимаю. Тогда служащий стал называть одну страну за другой. Когда очередь дошла до Кувейта, Алану надоело, и он кивнул.

— Вы желаете что-то приобрести? — с надеждой произнес фирмач. — Крупной партией?

— Была бы моя воля, дружище, все бы отправил домой, — пошутил Казбек.

Я с грехом пополам перевел. Фирмач заулыбался, в предвкушении крупной сделки заюлил, затараторил, хватаясь то за одну вещь, то за другую, потом жестом предложил нам углубиться в закуток, где стояло несколько столиков, заставленных бутылками.

— Битте, битте, — настойчиво усаживал он нас, ловко откупоривая бутылки: — Кока-кола? Виски? Джин?

— Он нас за бизнесменов принимает, — высказал догадку Алан и предупредил меня: — Ты уж поведи разговор подобающим образом.

Я приосанился и задал вопрос, который меня действительно очень интересовал:

— Скажите, пожалуйста, здесь выставили специально сделанные эталоны или все это есть в продаже?

Человек с черной бабочкой обиделся.

— Фирма выставляет на ярмарках лишь то, что имеется в каждом магазине, принадлежащем компании, — отчеканил он и поджал губы.

— Вот как? — удивился я. По моему глубокому убеждению, товары и станки должны изготовляться для выставок специально и не иметь аналогов. По крайней мере, до сих пор я сталкивался только с подобной практикой.

— Мы дорожим честью фирмы, — выдержав паузу, продолжил служащий. — И готовы предоставить вам какое угодно количество нашей продукции самого высокого качества. Битте! — показал он на рюмки.

Когда мы втроем дружно потянулись к кока-коле, его брови поползли вверх, но потом он понимающе кивнул:

— Кувейт…

— Он думает, что мы мусульмане, и как истинные правоверцы, не употребляем алкоголь, — объяснил по-осетински Алан.

— Какой товар желаете? На какую сумму? В какие сроки и какими партиями? — поставив рюмку на стол и придвинув к себе блокнот, представитель фирмы приступил к деловой части беседы.

Я перевел его вопрос на осетинский, добавив:

— На сколько миллионов возьмем?

Казбеку пришлась по душе роль бизнесмена, и он выпрямился, соколом посмотрел на приготовившего ручку с золотым пером фирмача. Алан, пустив в ход все свои актерские способности, повернулся к танцору:

— Пусть скажет… младший компаньон.

Казбек почувствовал важность момента, — у меня даже мелькнула мысль, не забыл ли он, что у нас нет миллионов, — вытянувшись, как струна, поднял глаза к потолку:

— Давай на полмиллиончика!

— Чего скаредничать? — поддел я его. — Вали сразу на миллион.

И Казбек, ни секунды не колеблясь, согласился, излишне энергично для серьезного бизнесмена тряхнув своим пышным чубом.

Служащий смотрел на нас как завороженный — он и в самом деле видел в нас сказочно разбогатевших на нефти арабских нуворишей и ждал чуть ли не сделки века. Однако игра зашла далеко, и я сказал:

— Простите нас… нам надо запросить мнение… президента компании. — И поспешно поднялся: — Мы зайдем дня через два…

Казбек степенным кивком головы поддержал меня, точно давал мне согласие повременить на два дня с миллионным контрактом.

Разочарованный фирмач никак не желал проститься с нами, вернее, со своей несбывшейся мечтой.

— Вы не можете мне оставить свои визитки?

У Казбека — визитка? Я чуть не прыснул.

Но представитель фирмы ждал, и я подвинул стул к столу, прижал ладонь к груди в знак благодарности. Алан и Казбек в точности скопировали мои движения, прижали руки к груди, правда, Казбек почему-то почти к животу, и, гордо подбоченившись, мы пошли прочь.

Уже у выхода из павильона фирмач догнал нас и всучил каждому конверт с проспектом выпускаемой компанией продукции. В ответ мы чинно пожали ему руку. И тут наш друг Казбек, желая оставить неизгладимое впечатление своей культурой, слащавым голосом протянул по-русски: — Спасибо…

Услышав благодарственное слово, фирмач поклонился с блаженной улыбкой на лице и так. и застыл в поклоне. Секунды бежали, а спина его все еще была согнутой. Я испугался, не окостенел ли навеки. Но вдруг немец резко выпрямился, и в нас выстрелил негодующим взглядом совершенно другой человек — с гордой осанкой, с искривленным гримасой превосходства ртом. Поправляя галстук-бабочку, он свирепо покосился на нас, и мне показалось, что рука его сейчас потянется к врученным нам проспектам и он пролает, что они попали не по назначению.

— Смываемся, ребята, — шепнул я. — И молите бога, чтоб он вечером не нагрянул на концерт. Узнает, кто мы, — не сдобровать нам, ждите нагоняя от министра.

Ночью, когда мы возвращались с концерта, Аслана Георгиевича остановил портье и сказал, что ему уже дважды звонила фрау Дитрих, и если господин министр немного подождет, его соединят с хозяйкой фирмы. Аслан Георгиевич попросил меня подождать. И, действительно, через минуту в трубке раздался громкий голос Елизаветы Фридриховны:

— Я звонила в Вайндорф на ярмарку, но вы уже оттуда отбыли. Знаю-знаю, вы были прекрасны. О-о, не благодарите меня, ваши ребята это заслужили. Одно обидно: печать организовала заговор. Я говорю не о честных газетах, которые хвалят вас. Но этого мало. О вас должна заговорить большая пресса. Я заставлю их отказаться от бойкота…

— Ну что вы — смущенно отвечал Аслан Георгиевич. — В вашем положении нужен покой. А вы берете на себя такие хлопоты.

— Никаких хлопот, — возразила фрау Дитрих. — Я нашла классный — или классический? как сейчас говорят, ход. Вы слышали страшную историю, когда одна фармацевтическая фирма выпустила таблетки для беременных женщин, а в результате случилась катастрофа: дети родились уродами. Страшно было подумать, что их ждало в будущем. И тогда возникла идея создать целый комплекс, где эти несчастные учились бы элементарным навыкам. Были собраны пожертвования, построили комплекс, и теперь он заполнен этими детьми. И я подумала: а что, если ваш ансамбль даст там концерт? Это же для инвалидов — целое событие. А когда их навестят родители, дети, конечно, поделятся с ними радостью. Среди пап и мам этих уродцев есть много влиятельных людей. И пресса частенько освещает жизнь маленьких калек. Вот мы и прервем молчание большой прессы, — радостно заключила фрау Дитрих и вдруг воскликнула: — Я забыла о важной детали — это будет не просто концерт, это будет бесплатный… Как такое представление у вас называется?

— Шефский концерт, — подсказал Аслан Георгиевич и уточнил: — А завтрашний в «Колпинг-Хаузе» отменяется?

— Нет, нет, я не намерена платить неустойку. Надо дать концерт несчастным детям пораньше. То есть у вас будет три концерта. Ребята выдержат?

— Раз такой случай, надо выдержать, — согласился Аслан Георгиевич.

… Автобус въехал в парк — огромный зеленый массив из разных видов деревьев и кустов, рассеченных сетью заасфальтированных тропинок, ведущих к зданиям, и остановился у пятиэтажного корпуса. Комплекс не походил на медицинское учреждение, скорее напоминал щедро субсидируемый санаторий.

На ступеньках подъезда группа женщин смиренно ждала, когда мы выйдем из автобуса. Одна из них — с тремя розами в руках — шагнула вперед и бесстрастно и строго отчеканила текст приветствия. Виктор мог и не представлять ее, с одного взгляда было видно, что перед нами директриса. Строгий темно-синий костюм с английским воротником очень соответствовал ее манере поведения женщины-руководителя. Только шляпка с большим бантом и стройная фигура придавали ей женственный вид.

Следом за директрисой и старающимися быть на нее похожими воспитательницами мы вошли внутрь. Путь в отведенные нам помещения лежал мимо стеклянных дверей, за которыми находился большой зал.

— Хотите посмотреть столовую? — спросила директриса и многозначительно подняла палец: — Это наша гордость. Вы понимаете, что для пациентов комплекса нужна не просто автоматика, а настоящее чудо двадцатого века. Конструкторы многих стран приложили усилия, и теперь у нас такие механизмы, каких вы больше нигде в мире не встретите.

Директриса завернула к широкой двери, которая при нашем приближении сама распахнулась, и мы оказались в огромном зале, сверкающем чистотой. Здесь стояли ряды столов, но не было стульев. И бесшумно двигался конвейер.

— По нему подается пища к столам, — пояснила директриса. Вот одна группа обедает, и вам удастся посмотреть конвейер в действии…

Мы подошли к столу, за которым находились дети — каждый сидел в своем кресле-каталке с множеством кнопок и рычагов. Дети как дети. И как все дети, они уставились широко открытыми глазами на подходившую группу взрослых. Директриса жестикулировала, объясняя, как подается по транспортеру пища и как убирается использованная посуда, но мы ее уже не слушали, а смотрели на мальчишек и девчонок, и комок подступал к горлу.

— Смотрите, она ест ногой! — вырвалось у Казбека, и танцоры разом перевели взгляд на симпатичную девчушку, у которой не было обеих рук и левой ноги. Она держала ложку пальцами правой ноги и, не сводя с посетителей глаз, ловко зачерпывала суп и подносила ко рту. Она ела с аппетитом, нога ее с зажатой ложкой двигалась привычно и буднично, и девочка ничуть не стеснялась.

— Несчастненькая! — прошептала одна из солисток.

— Посмотрите… — ахнул Алан.

Мальчуган лет двенадцати не имел ни рук, ни ног. А ел он с помощью железной руки-захвата. Он то подбородком, то лбом ловко тыкался в одну, другую, третью кнопку, — и «рука», повинуясь его «приказам», подносила ему стакан с компотом и застывала у самого рта. Мальчик хватался губами за край стакана и пил, кося глазом на гостей… Каждый из находившихся здесь малышей был увечен и каждый по-своему, но создавалось впечатление, что они не понимали этого. На них нельзя было смотреть без слез. И танцовщицы зашмыгали носами. Послышались даже сдерживаемые рыдания. Директриса вздрогнула и оглянулась. Лицо ее стало сердито-озабоченным, шляпа возмущенно заколебалась. Она что-то шепнула Виктору, тот тихо перевел Аслану Георгиевичу:

— Здесь запрещена жалость. Они не должны видеть сострадания.

Аслан Георгиевич суровым голосом заявил:

— Уходим!

Но когда танцоры оказались одни в отведенном им помещении, тут уже не сработали ни грозный окрик министра, ни уговоры. Девушки зарыдали в голос…

— Как мы будем танцевать? — Обычно невозмутимый и готовый к шутке в любой ситуации Казбек был бледен. — Я… я не могу.

— И я… — отозвался еще кто-то.

Аслан Георгиевич был задумчив и несколько рассеян и поэтому не сразу отреагировал на слова артистов. Но когда до него дошел смысл сказанного, он спокойно, как-то даже без выражения, произнес:

— Как будете танцевать? А так, как никогда ни перед кем не танцевали.

Никогда ансамбль не видел своего руководителя таким возбужденным. И от того, что он носился по комнате и носовым платком самолично утирал слезы у танцовщиц, и от его грозных окриков мы притихли.

— Вы не должны показывать этим несчастным детям, что вы жалеете их, — убеждал Аслан Георгиевич. — Это оставит в их душе неприятный осадок. Здесь вы можете плакать, но там, на сцене, вы будете улыбаться!

Пока танцевали «Симд», все было спокойно. Стройные девушки и юноши, казалось, плыли по сцене. Для детворы и взрослых это было необычное зрелище и непривычно притихшие малыши молча переваривали величественный рисунок танца, яркость костюмов. Потом появились солистка и солист, и он внезапно встал на носки и пошел, пошел по сцене — и все время на носках… Когда танец закончился, послышались аплодисменты. Да, маленькие калеки аплодировали. Те, у кого было по одной руке, поворачивались друг к другу и хлопали вместе. Те, у кого не было рук, хватали пальцами ног трещотки. Девушки, поклонившись, стремглав убегали за кулисы, и тут давали волю своим слезам.

… «Мерседес-Бенц» с трудом пробивался в толчее лимузинов, фургонов, мотоциклов, мопедов, запрудивших улицу. Автобус двигался вперед толчками, — проедет два-три метра и останавливается, еще два-три метра, и опять замирает на месте.

Нам ничего не оставалось делать, как наблюдать за беспечно гуляющими по тротуару, лениво перебрасывающимися короткими фразами людьми и любоваться призывно сверкающими витринами.

— Какие-то не такие, — подытожил Алан. — Иногда кажется — ну, ничем от нас не отличаются — работают, смеются, чему-то радуются. Но в какой-то момент вдруг перестаю их понимать. Ты тоже?

— Ага, — отозвался я.

— Когда сегодня директриса прошипела, что детей нельзя жалеть, я подумал — ну и ведьма, и поставили же ее во главе такого заведения. Здесь ведь нужны чуткие, жалостливые люди.

— Ну, во-первых, она сказала иначе, — поправил я доулиста. — Что там запрещена жалость. Что дети не должны видеть, что им сострадают.

— А какая разница? — уставился на меня Алан.

— Такая. То, что тебе показалось жестокостью, на самом деле умная, продуманная тактика. Ты никогда не замечал, что ребенок, над которым сюсюкают родители, бабушки-дедушки, со временем становится капризным, настоящим деспотом?

— Да, есть такие, — согласился Алан.

— А эта детвора не капризна. Несчастным внушают: не нужно жаловаться на судьбу, вы родились такими, и ничего тут не поделаешь. Лучше сделать все возможное, чтобы меньше зависеть от других. Их приучают к активной жизни, к самостоятельности. А эта женщина, я считаю, мужественный человек. С утра до вечера быть среди калек, видеть их отчаяние и страдание…

— Я бы не смог, — пробормотал Алан.

— Ну вот видишь? Знаешь, пожалуй, не такие мы и разные. Просто нам слишком долго внушали, что в капиталистическом обществе люди друг на друга волком смотрят, выжидают, чтобы кого-то слопать, конкурента там или соседа. Кстати, они от нас тоже ничего хорошего не ждут, им тоже все уши прожужжали, какие мы коварные и кровожадные. Я долго размышлял обо всем этом. Теперь убедился: человек везде человек, й везде ему хочется жить нормальной жизнью. Одинаковые мы… Только вот живем по-разному… Слишком по-разному.

— Знаешь, я здесь какую-то особую усталость почувствовал, что-то там, — Алан постучал себе в грудь, — что-то там внутри у меня посинело от злости, от обиды. Я уже счет потерял, в какой стране мы на гастролях, и везде — ты подумай! — везде я чувствую себя униженным. Нам аплодируют, нами восхищаются, нас обнимают, — значит, мы чего-то стоим, что-то умеем делать? А я не могу кружку пива заказать, билет на концерт приобрести. А те гроши, что заимеем, — голова кругом идет, как наиполезнейшим образом их потратить, хоть по одной тряпке родственникам привезти. Слушай, Олег, а ведь мы с тобой мужчины, муж-чины! Но разве можно себя чувствовать нормальным мужчиной, если ты так унижен, раздавлен, скован, словно обручем, вечной нехваткой денег, вечной необходимостью считать и пересчитывать свои жалкие гроши… — На лбу у Алана выступили капельки пота, как после изнурительного концерта.

— Понимаю. Нее понимаю. Да что толку? Может, эта перестройка что изменит.

Алан усмехнулся:

— Да уж меняет. Аж всю страну выворачивает наизнанку. И никто толком не понимает, что происходит и куда его ведут. Уж как у нас ругали хапуг, дельцов и спекулянтов, да что ругали — судили! Отец мой, бывало, предупреждал меня: обходи их, сынок, чтоб ненароком не заманили в свои сети. Им, говорит, тюрьмы не избежать. Всю жизнь вкалывающий у станка, разве он мог предположить, что они станут самыми почитаемыми людьми и называть их будут уважительно; бизнесмены… И никто уже не удивляется, что они облапошили и государство, и народ и что отдыхают на Канарских островах да на Швейцарских Альпах… Я это говорю не из зависти, поверь. Мне не жаль, пожалуйста, загорай на пляжах Савоны и Майорки, но заслужи это! Сделай что-нибудь полезное для людей, производи товар, повкалывай. Как бы не так. Деньги они любят иметь только легкие. Да и чего удивляться, если сам Горбачев дал им приволье. И стоило произносить столько речей, чтобы перевернуть все верх дном и повергнуть в хаос. И если раньше задумывались, как жить лучше, то теперь — как выжить… А помнишь, как поначалу мы все пришли в восторг: наконец-то и мы поживем. Гласность, демократия! Если б только народ знал, через какие жернова его пропустят, какую такую демократию ему уготовили… Разрешено все, что не запрещено законом, — по-моему, так он сформулировал демократию? Я не политик, не министр, мое дело барабанить пальцами по доули, но и я понимаю: что-то тут не так. Разве закон может предусмотреть все виды преступлений? А здесь, за границей, я вообще уже ничего не понимаю. У них же демократия. Но попробуй не то чтобы что-то серьезное сотворить, а скажем, ну, сплюнь на тротуар, — ведь тут же возьмут за жабры. Выходит, демократия — это прежде всего соблюдение закона? Почему же у нас слово «демократия» понимается как вседозволенность, анархия? Мы что, все сплошь дураки? Нет, конечно. Просто кому-то очень нужно, чтоб именно так все понималось. В мутной воде…

Я слушал Алана и думал о том, что даже здесь, далеко от родины, мы, как и миллионы наших сограждан там, дома, ищем мучительно ответ на жгучий вопрос; что с нами будет? Отчего в нашей стране любые начинания оборачиваются чем-то уродливым? И что это за адская машина, так подавляющая волю людей и заставляющая их терпеть любые издевательства? Где, где истоки всего этого?

Глава пятнадцатая

Фрау Тишман, войдя в салон автобуса, вытащила несколько газет и торжественно поздравила нас с весьма лестными отзывами о гастролях. Она развернула газету, и я увидел… себя. Гордо изогнувшись в стремительном полете, я смотрел в зрительный зал. И улыбался. Эффектно, ничего не скажешь.

— Узнаете? — спросила фрау Тишман. — Это вы, молодой человек с очаровательной улыбкой.

— Да, но разве я в танце улыбаюсь?! — искренне удивился я.

— Как видите. Дети не обманывают. А снимал ребенок, один из тех калек, для которых вы давали концерт. Он и послал фотографию в крупнейшую газету Западной Германии, сопроводив восторженным рассказом. И хотя эта газета не отличается любовью к вашей стране, она не могла не опубликовать это. Есть вещи, которые выше политики.

— А в Мюнхене эта газета продается? — вырвалось у меня.

— И в Мюнхене, и в Бонне, и в Гамбурге, — не подозревая о моем испуге, заверила фрау Тишман. — Она популярна по всей нашей стране. Возьмите ее на память, — и фрау Тишман вручила мне газету.

Рассматривая снимок, я живо представил себе, как за много сот километров отсюда, в Мюнхене, держит в руках газету Эльза, и, взволнованная, лихорадочно соображает, как бы увидеться со мной. Но зачем? Чтобы разбередить рану? Все! Все! — рассердился я на себя. — Разошлись наши дороги. Навсегда! И не стоит ворошить прошлое. Не отправлю ей открытку, ни за что. И будет лучше, если она не увидит этот номер газеты. А вдруг в Мюнхене развесили афиши? Что тогда? Впрочем, почему Эльзе в глаза должна броситься именно наша афиша? Здесь что только не рекламируют, все стены пестрят фотографиями. И вообще реклама им настолько приелась, что они даже внимания на нее не обращают. Нет, не стоит волноваться. Не узнает Эльза о нашем приезде. Успокаивая себя, я и не подозревал, что уже завтра меня настигнет то, чего я так опасался. Поистине, уж чему бывать…

Я ехал на концерт, а Эльза в это время находилась в пути, в «Ауди», ведомом ее отцом. Герр Ункер, конечно, не догадывался, чем была вызвана просьба дочери съездить в городок, отстоявший от Мюнхена на сто километров. Она умолчала, что ансамбль будет выступать и в центре Баварии, и сумела скрыть нетерпение, с которым ждала встречи с «Аланом». Герр Ункер был уверен, что дочери хочется еще раз полюбоваться искусством горцев и вспомнить дни, проведенные на Кавказе. Герр Ункер расспрашивал дочь об археологических находках и пускался в пространные рассуждения о том, почему многие атрибуты древней культуры алан так близки готам, предкам немцев. Он был убежден, что ему лучше, чем кому-либо, удалось заглянуть в древние тайны причерноморских степей, и упрямо искал новые доказательства тесных связей алан и готов. Этой теме он посвятил годы, но чувствовал, что его жизни не хватит, чтобы отыскать ответы на все вопросы, и атаковал своими жаркими и долгими рассказами Эльзу в тайной надежде, что она продолжит его дело. А когда погибла жена, и ему вольно или невольно пришлось свободное время уделять дочери, он увлек ее научными гипотезами, посвящая уже в более сложные проблемы. И с радостью убеждался, что она отнюдь не равнодушна к его научным изысканиям, порой даже высказывает весьма оригинальные мысли и суждения. Бог даст, и дочь окажется достойным продолжателем благородного дела отца.

— Да, Эльза, посмотреть концерт очень полезно и с профессиональной точки зрения, — говорил герр Ункер, лавируя между мчащимися порядно автомобилями, автобусами, грузовиками. — Фольклор — богатый источник для изучения древнего мира. Историки прекрасно знают, что танец каждого народа отражает его прошлое и помогает понять многое из духовной жизни и быта.

— Конечно, папа, — охотно поддакивала Эльза отцу, но слушала его вполуха, потому что мысли ее были далеки от экзотики.

Она с нетерпением ждала встречи и не колебалась, как я, подойти ко мне или нет. Она давно уже решила, что встретится со мной, поговорит. О чем? Этого, наверное, не знала и она.

— … наблюдай за их танцами профессионально: выискивай неуловимые связи с прошлым, — продолжал отец. — Это может дать плодотворный импульс к новым идеям.

Эльза вздохнула: знал бы отец об истинной причине этой поездки…

— Да ты не слушаешь меня! — герр Ункер глядел на нее через зеркало. — О чем задумалась?

— Извини, отец, прошлое вспомнилось.

— Четвертый век? — деловито осведомился он…

Зал был заполнен уже за полчаса до начала концерта, и выгляни я из-за занавеса, увидел бы Эльзу — она сидела во втором ряду, в самом центре, и наверняка была очень привлекательна в светло-сером костюме с крупным кулоном в виде аланского круглого щита, а рядом седого полного мужчину в модных очках, сквозь толстые стекла которых восторженно глядели на сцену голубые глаза. Холеные, пухлые руки, покрытые светлым пушком, покоились на слегка выпиравшем животике. И если бы я присмотрелся внимательней, то непременно уловил бы, что ему редко удается вырваться в концертные залы и театры, — для него куда привычнее часами копаться в архивных залежах, изучать древние папирусы и рукописи. Теперь он рассказывал дочери о забавных приключениях или злоключениях, которые преследуют одного из его коллег, абсолютно не приспособленного к жизни профессора. Он детальнейшим образом может описать, как скифы варили мясо, зашивая его крупными кусками в шкуру зарезанного бычка, но когда жена уезжала на побывку к родителям, он не умел сварить себе даже курицу, заранее выпотрошенную супругой.

Эльза маялась в ожидании представления. Но вот в зале погас свет, ярко вспыхнули прожекторы, нависшие над сценой, и появились оркестранты в расшитых черкесках и ичигах — мягких кавказских сапогах. Их встретили скромными аплодисментами.

— Да, да, это аланские костюмы! — воскликнул герр Ункер.

Эльза хотела уточнить, что у алан рукава были короче и полы до колен, но в это время заиграл оркестр и на сцену одна за другой выпорхнули девушки в изумительных по красоте и необычности орнамента сиреневых костюмах до пят и, точно лебеди, поплыли по кругу. Герр Ункер торопливо заглянул в программку, лежащую у него на коленях, и торжественно сообщил дочери:

— Это и есть их знаменитый танец «Симд». В программе сказано, что им восхищался еще Геродот.

Но она только напряженно следила за выскочившим из-за кулис парнем.

— Надо бы отыскать у Геродота это место, — пробормотал герр Ункер и тоже уставился на сцену, где плавно и величественно двигались одна за другой красивые пары.

Впоследствии, когда я возвращался в воспоминаниях к событиям этого дня, я всегда удивлялся и не мог объяснить, — почему в тот вечер я ни разу не посмотрел в зал, даже мельком, словно боялся увидеть там нечто такое, что меня могло в один миг сбить с ритма и привычного настроя на сцене. Во всяком случае, запомнилось какое-то необъяснимое ощущение страха или тревоги. Ну, а Эльза, конечно, восприняла все по-своему, по-женски, что ли. Ведь как она ни старалась поймать мой взгляд, она потом призналась, он ускользал, убегал от нее. И когда мужская группа ансамбля исполняла заключительный танец с саблями, Эльза страшно боялась за меня и вздрагивала всякий раз, как над моей головой взвивалась сабля партнера. И облегченно вздохнула, когда закончился этот жуткий бой с саблями, выстреливавшими при каждом ударе снопом искр.

Зажгли свет в зале, и мы, артисты, уже привычно принимали зрительские восторги, поклонами отвечая на крики: «Бис!», «Браво!» и устало улыбаясь.

Эльза тоже аплодировала нам, она даже кричала мне, но ее голос потонул в общем хоре восторженных криков, а взгляд мой все так же скользил поверх ее головы. От боли и обиды у нее на глазах выступили слезы. Отец, расстроганный, обнял дочь.

— Слезы восторга — это прекрасно! Значит, они задели струнки твоей души, родная. Но почему ты кричишь: «Олле!» Ты же не в цирке…

… Давно опустел зал. Во дворце погасли люстры. Герр Ункер, ожидая дочь у открытой двери «Ауди», в который раз звал ее:

— Поехали!

Но Эльза, стоя рядом с автобусом у служебного входа, в ответ только отмахивалась. Надо же, как захватил ее концерт! — с умилением думал герр Ункер. — Ей, наверно, хочется вблизи поглядеть на танцоров. Но уже ночь, надо ехать.

Тускло мерцало звездное небо, окончательно признав свое поражение перед многокрасочной и бесконечной пляской неоновой рекламы.

Из дворца вышла группа танцоров. Следом показались седой мужчина и средних лет женщина. Теперь дверь почти не закрывалась, выпуская артистов, неторопливо направлявшихся к автобусу. Седой мужчина коротко произнес:

— Садимся.

И танцоры стали заполнять автобус. Эльза забеспокоилась: меня все не было. Может, не заметила, как я прошмыгнул мимо? Она прошлась вдоль автобуса, всматриваясь в затемненные окна.

— Я сейчас, — улыбнулся ей шофер, по-своему поняв ее, и взобрался в кабину.

Салон «Мерседес-Бенца» озарился светом. Теперь можно было рассмотреть не только тех, кто сидел у окна. Эльза поймала на себе взгляд седого мужчины и решилась было обратиться к нему, но в этот момент увидела меня. Мы шли с Аланом, оживленно переговариваясь.

Прижав руки к груди, Эльза усилием воли заставила себя улыбнуться и пойти навстречу мне. Рука ее потянулась ко мне и… повисла в воздухе. А я, глядя снизу вверх в лицо Алану и слушая его побасенки, даже не взглянул на девушку, и машинально шагнул в сторону, обходя ее, замершую в умоляющей позе, на виду у шофера и ребят, глядевших из окон автобуса. Не узнал или не захотел узнать? Эта мучительная мысль больно ударила по сердцу. Она хотела окликнуть меня, но голос пропал, точно во сне, когда к тебе в окно лезет грабитель, ты видишь его, хочешь напугать, позвать на помощь, но горло сдавил страх, и ты не можешь издать ни звука. От стыда и унижения она какое-то время растерянно стояла, потом сделала назад шаг, другой, готовая сорваться с места.

Говорят, и на слепого иногда находит озарение. Внезапно, точно меня ударила молния, я замер на месте. Не ожидавший этого Алан грудью ткнулся мне в спину. Я резко обернулся, оттолкнул доулиста и весь подался к девушке, ноги сами понесли к ней…

И вот я стою перед ней, жадно всматриваясь в такое родное лицо, не смея притронуться, боясь, что видение исчезнет. Куда девались страх и стыд? Мы забыли, что на нас устремлены десятки глаз. Я не мог оторвать от нее взгляда. Эльза беспомощно развела руками и робко, едва шевеля губами, сказала:

— Это я, Олежка…

— Ты?! — Я притянул ее к себе и стал целовать ее волосы, глаза, губы… Не помню, сколько длилось это помутнение разума, но дрожащий голос Эльзы вернул меня к действительности:

— Олег, не надо, не надо… Тебя ждут.

Она была права отчасти. Меня не столько ждали, сколько не узнавали.

Аслан Георгиевич, видя, как уставились на нас пораженные танцоры, рассердился:

— Садитесь же! Тамуся! Клара! Казбек! Вам особое приглашение нужно?

Алан, решив, что министр ругается оттого, что ему не нравится мое поведение, успокоил его:

— Я его сейчас приволоку! — и бросился было к нам, но Аслан Георгиевич остановил его:

— Алан! Садись в автобус.

— Вот тебе и тихоня! — произнесла Зифа. — А раньше они не были знакомы?

— Раньше? — фыркнула Клара. — Он же первый раз за границей, — и шепотом закончила: — И, кажется, в последний. Такой проступок ему не забудут. Теперь Олежка — невыездной…

— Она сама к нему подошла, — заявил Казбек. — Я видел. И что она ему такого сказала?..

— Пойди, уточни, — вновь фыркнула Клара.

Аслан Георгиевич поднялся в непривычно притихший автобус. Казбек вопросительно посмотрел на него, но министр, прежде не терпевший, чтобы ансамбль ожидал кого-то одного, на сей раз жестом показал, чтоб танцор сел на свое место и не суетился.

На площадке у выхода из дворца теперь остались лишь герр Ункер да я с Эльзой.

— Ну, пресса… — засмеялся я.

Эльза тоже весело закивала головой:

— Я на концерте видела только тебя…

— Мне надо ехать, — грустно произнес я.

— И мне, — оглянулась она на седого очкарика, который стоял у «Ауди» и смотрел на нас, как мне показалось, удивленно и тревожно.

— Завтра мы будем давать концерт в Гейдельберге, — скороговоркой сообщил я Эльзе.

— Я знать… — торопливо кивнула она головой.

— Знаю, — привычно, точно и не было года разлуки, поправил я ее.

И она, закинув голову назад, счастливо засмеялась и послушно исправилась:

— Я знаю…

— Мы будем в Мюнхене через восемь дней.

— Знаю… — и это для нее не было новостью.

— Там мы и увидимся с тобой, да?

— Увидимся, увидимся, — успокоила она меня. — Ты рад? — она пытливо смотрела мне в глаза. — Это правда, что ты рад?

— Эльза…

— Да, да, знаю.

— Ну, пока! — я покосился на автобус.

— Ну, пока! — эхом повторила она.

И я побежал к автобусу.

… В «Ауди» парило молчание. Эльза, откинувшись на спинку заднего сидения, смотрела в окошко автомобиля, но ничего не видела, вновь и вновь переживая встречу со мной.

Герр Ункер был в смятении. Только что на его глазах свершилось нечто такое, что враз перевернуло его представление о жизни дочери. Он, конечно, понимал, что Эльза уже взрослая, что перед дочерью рано или поздно встанет вопрос о выборе жениха. Но странное дело, ее интересовали только археологические находки и научные открытия. Это было ее миром, и он, отец, это хорошо знал. Увы! — сегодня он убедился, что знал далеко не все… Но ведь Эльза ни словом не обмолвилась о танцоре отцу. Ни словом! Отчего она скрытничала? Ясно, что неспроста… Значит, это серьезно. Но что значит серьезно? То есть он хочет знать, до какой степени серьезно. Размышляя, герр Ункер поглядывал в зеркальце на дочь и видел, как играет на ее лице улыбка. А в нем боролись два чувства — радость от того, что дочь так счастлива, и эгоистичное, близкое к собственничеству, гневное и ревнивое. Вот так забывают об отце… Только увидела этого танцора, и рядом отец или нет, — ей уже безразлично. И ее вовсе не интересует, что творится у него в душе. Он кисло улыбнулся и, чувствуя, как несправедливо резко звучат слова, все же спросил:

— Кто он?

— Это Олег, — не замечая злых интонаций в его голосе, просто ответила она.

— Кто такой Олег?

— А, папа, ну Олег, Олег же.

— Я хочу знать, почему он осмелился обнять тебя.

Она пожала плечами.

— Он тебе не понравился?

— Нет, почему, довольно симпатичный, — ответил отец. — Надеюсь, это не очень серьезно?

Она вздрогнула, настороженно посмотрела на него:

— Что ты этим хочешь сказать, папа?

— Только то, что будь это серьезно, я бы знал. Не так ли?

Уловив в его голосе обиду, она приникла к его плечу:

— Прости, папа. Я, конечно, должна была рассказать об Олеге. Но все так неопределенно…

Он облегченно вздохнул. Вот и прояснилось все. У нее в душе буря, она сама прекрасно понимает, что ничего путного не может получиться у них с этим танцором, переживает это и старается не волновать отца. Только этим и объясняется, что он ничего не знал о кавказце.

Герр Ункер вспомнил, что и у него было когда-то такое же увлечение. Она тоже была из мира искусства — скульптор, и он потерял из-за нее голову и тоже никому — ни родителям, ни братьям, ни друзьям — не рассказывал о ней. Роман этот начался бурно, а угас тихо и незаметно. И бывает, он годами не вспоминает свою скульпторшу. Жизнь есть жизнь, а человек слаб, и ничего страшного не случится, если отдаться чувству на время. Закончатся гастроли, ансамбль уедет, и его дочь вновь будет прежней…

Утром герр Ункер нашел на столе столовой записку: «Папа, я взяла „Ауди“. Не беспокойся. Твоя Эльза». Он поспешил в спальню дочери, точно там мог найти ответ на охватившие его сомнения. Кровать была разобрана, но видно было, что Эльза не ложилась. Она провела бессонную ночь и, сумасшедшая, рискнула сесть за руль! Это же верх безумия! Теперь он знал точно, куда она отправилась. Дочь и в самом деле потеряла голову из-за танцора. А вдруг это серьезнее, чем ему представилось вчера? Сердце у герра Ункера защемило. Он потер левую часть груди ладонью. Видно, это у них давно, просто он ничего не знал… «Не знал? Неправда, — укорял он себя. — Я же видел, в каком смятении она вернулась из-за границы». Нет, она не плакала, не жаловалась. Но в ее глазах он видел грусть, глубокую, болезненную. На его расспросы она отвечала банальными фразами, вроде «устала с дороги», «тебе показалось». И его это успокаивало, потому что он такой — не желает замечать ничего, что может нарушить его ритм жизни. В этом его обвиняла еще жена. Ему захотелось уверовать в то, что все нормально, — и он легко поддался первой же отговорке дочери. Впрочем, все мужчины, когда дело касается житейских проблем, верхогляды и поразительно доверчивы. И вот результат: дочь не спит ночь, чуть свет вскакивает, садится за руль автомобиля и мчится за сотни километров, лишь бы увидеть его! Она в безумии, а мотор его «Ауди» настолько силен, что можно выжать скорость до 180 километров… О боже, сохрани ее! Не дай погибнуть единственной дочери!

Вот так же и ее мать восемь лет назад села за руль «Опеля», улыбнулась ему, заверила, что успеет возвратиться ко времени их визита к владельцу журнала, в котором систематически появлялись его статьи, и уехала, весело помахав рукой. А через два часа в кабинете герра Ункера зазвонил телефон, и он услышал равнодушный голос: «Звонят из дорожной полиции. Авария…» И опустел его двухэтажный коттедж. И широкая кровать, рассчитанная на двоих, стала стылой и ненавистной ему. Счастливец, не замечавший, — как это происходит с тысячами других, — своего счастья, он в один день стал несчастнейшим человеком…

Раздался зуммер телефонного аппарата. Герр Ункер вздрогнул, испуганно прислушался. Одновременно в комнате дочери, в столовой, на кухне, в его спальне… Герр Ункер потянулся было к трубке, но пальцы задрожали, и он, едва притронувшись к белому мрамору, тут же отдернул руку. Нет, нет! Этого не должно случиться! Чтоб и жена, и дочь!? Для одного человека это слишком! Нет, он ни за что не поднимет трубку. Ему казалось, что этим самым он избежит огромной опасности, — и он стоял и слушал надрывающийся аппарат.

Потом он, такой аккуратный и исполнительный, у кого день был расписан по минутам, особенно в утренние часы, когда на умывание, бритье, завтрак выделялось всего пятьдесят минут и полчаса на дорогу, с тем, чтобы он был в своем кабинете ровно в восемь, — этот человек, ни разу в жизни не опоздавший ни на службу, ни на совещание, ни на свидание, забылся настолько, что опять присел на кровать. О-о! Как ему образумить ослепленную страстью дочь? А вдруг… Он испугался мелькнувшей мысли. Нет, нет, это невероятно. Эльза — и какой-то Олег с далекого Кавказа? Что у них общего? Она бросит дом, родину, отца? Ради танцора?! Уедет туда, в ущелье, жить среди диких гор и бурных рек?..

Он вспомнил, какое ощущение близкой опасности и мрачного уныния возникло у него в далекие, но, кажется, и не такие уж далекие, годы войны. Он, молоденький солдат, в горах Кавказа. Армия рвалась к бакинской нефти. Но на пути встали горы. Крутые, устремленные в небо, они ледовыми вершинами угрюмо и грозно глядели на чужестранцев в зеленых шинелях и касках. Солдат Ункер каждой своей клеточкой чувствовал их враждебность и понял, может быть, раньше других, что ничего хорошего их, незваных гостей, здесь не ждет. «Завоевать Кавказ, захватить!» — взывали приказы. Но эти слова здесь, среди застывших каменных изваяний, рядом с которыми человек сам себе казался песчинкой, выглядели до смешного напыщенными. Стремясь выполнить приказ, дивизия пошла на штурм гор, но пули и снаряды смяли их, сбрасывали вместе с камнепадом в узкие ущелья целые роты. Ункеру казалось, что это не эхо отзывалось в утесах, а окутанные туманом горы насмехались над чужестранцами, их потугами вскарабкаться на перевал.

А горцы? В этом осетинском ауле остались лишь старики, женщины и дети, но и они смотрели на пришельцев не со страхом, не с покорностью перед их силой, как это бывало в других странах. Внешне спокойный взгляд черных, карих, голубых глаз из-под густых вразлет, как крылья птиц, бровей таил в себе столько скрытой силы и непримиримости, что казалось, один неосторожный шаг, поступок, и ты будешь испепелен, уничтожен вмиг.

Солдатам твердили: постарайтесь ладить с горцами. Они старались, но в ответ не получали ничего, кроме молчания. Выслушав солдата, старательно выговаривавшего русские слова, старик делал вид, что не понимает и, постукивая ноздреватой от извлеченных сучков палкой, неторопливо шел мимо. И на лице не было и тени страха, что в спину ему последует автоматная очередь, — то ли делали вид, что не боятся, то ли с презрением относились к такому повороту судьбы. Среди солдат ходили слухи, что кавказцы очень мстительны, смывают кровь кровью, убийцу стараются покарать даже ценой собственной жизни. То ли это сдерживало немцев, то ли степенность, достоинство стариков, но Ункер видел, что, хотя у многих руки так и чесались, — в этом ауле никто не посмел выстрелить в жителей.

Ему вспомнились узкие улицы, невысокие хадзары со стенами из плитняка, с земляными крышами, узкими окнами. Воду там носят в кувшинах из родников, разбросанных по склонам гор. Печи топят сухим хворостом, который собирают в лесу. Электричества нет, комнаты освещаются тусклыми керосиновыми лампами… Неужели Эльза хоть на миг может представить свою жизнь там? Ну, конечно, нет. Его дочь привыкла к благам западной цивилизации, и его предположение абсурдно. Просто Эльза характером в мать, импульсивна и нетерпелива. А ему надо проявить выдержку, и все образуется. Главное — не обозлить ее, не вызвать в ней протест.

И еще одно соображение успокаивало Ункера. Эльза, такая добрая и заботливая, не оставит отца одного после тех потрясений, что ему пришлось пережить. Значит, надо ждать, ждать, ждать… И надеяться, что блажь — или все-таки: любовь? — пройдет…

Глава шестнадцатая

Бог свидетель, никогда я не пренебрегал обычаями предков, никогда не позволял себе никаких вольностей даже при сверстниках, не говоря уже о стариках. Что же со мной здесь произошло? Неужели на меня подействовал раскрепощенный дух наших недавних недругов? Представляю, как мы выглядели с Эльзой, обнимаясь на виду у всего ансамбля, на глазах у Аслана Георгиевича. И, войдя в ресторан, я старался не обращать внимания на недоуменные, задумчивые и откровенно насмешливые взгляды. Казбек, втискивая на поднос блюдо, — благо, стол обслуживания был шведский, когда не ограничивались ни количество, ни размеры продуктов — бери, сколько и чего хочешь! — заговорщицки подмигнул мне. Я чуть не взревел и, наверно, отыгрался бы на нем, выплеснув свое раздражение, но Казбек вовремя повел взглядом по залу. Я обернулся и увидел… Эльзу. Сидя за крайним столом и водя ложечкой по чашке с кофе, она неотрывно смотрела на меня. Растерявшись, я какое-то время стоял, уставившись на нее и не веря своим глазам. Потом подошел к ней.

— Как? Ты не уехала?

— Я уже приехала, — засмеялась она.

— Так ты ночь провела в дороге?

— Все равно бы я не уснула…

— А я спал, как убитый. Точно в бездну провалился. У нас говорят: спит сном человека, у которого на душе покойно и хорошо. Это благодаря тебе…

Она слегка покраснела.

— Ты стал мужественнее. Похудел…

— Это итальянское солнце меня иссушило. Ничего, зато легче плясать.

Эльза тихо засмеялась.

На нас с интересом поглядывали с соседних столиков. И не только танцоры ансамбля «Алан», но и другие постояльцы гостиницы. Наверняка мы им представлялись счастливой парой. Казбек, от смущения стараясь не глядеть на Эльзу, поставил нам на стол поднос, пробормотал:

— Я принес завтрак.

Эльза, увидев тесно заставленный тарелками поднос, изумилась:

— И ты все это съешь?

— Я и на вас взял, — стал пунцовым Казбек.

— Знакомься. Это Эльза, — представил я ее.

Она протянула ему руку. Казбек неловко ухватился за нее, сжал так, что она сморщилась от боли, торопливо бросил:

— Казбек, — и ретировался.

— Ты что будешь? — я взялся за тарелку с телятиной.

— Нет, нет, — отрицательно покачала она головой. — Я не голодна. И потом… день начинать с мяса?!

— А мы ждем не дождемся шведского стола, — признался я. — Надоел европейский завтрак: яйцо всмятку, булочка, джем, чай или кофе… Ну что тут поделаешь? Гены. Наши предки еду не считали за еду, если на стол не ставили мяса.

— Твоей будущей жене надо это учесть, — ненароком задела запретную тему Эльза, осознав это, опустила голову…

Я тоже смешался, но попытался свести все к шутке:

— Женюсь только на поварихе. Чтоб каждый день шашлык мне подавала.

Возникшее неловкое молчание нарушил Алан. Подойдя к нам, он обратился прямо к Эльзе:

— Мы едем на экскурсию. Не желаете с нами?

— Ви меня приглашаете… — произнесла она и повернулась ко мне: — Я… я не знаю…

Вы сначала познакомьтесь. Ее зовут Эльза. А это Алан, наш выдающийся доулист. Эльза, я думаю, раз приглашают, то отказывать неудобно.

Но все оказалось не так просто. Выслушав просьбу Алана, Аслан Георгиевич сказал только: «Пожалуйста», а фрау Тишман насторожилась:

— Что-нибудь серьезное?

— Эта девушка с нами поедет, — ответил переводчик.

— И господин министр дал согласие?! — встревожилась фрау Тишман.

— Но в автобусе есть свободное место.

— Это невозможно, у нас строгие правила, — возразила она. — Я не смогу разрешить незнакомому человеку сесть в наш автобус.

— А что может случиться? — удивился Аслан Георгиевич.

— Таковы правила, — отчеканила фрау Тишман. — И я никогда их не нарушаю.

— А кто может дать разрешение? Фрау Дитрих? — спросил Аслан Георгиевич.

— Она — хозяйка, — уважительно произнесла фрау Тишман.

— Так свяжите меня с ней.

Наконец все было улажено, и Аслан Георгиевич, галантно поддерживая за локоть Эльзу, помог ей подняться в автобус и, обстреливаемый десятками любопытных глаз, потянулся к микрофону.

— Внимание! — разнесся его голос по салону. — Познакомьтесь. Фройлен Ункер. И учтите: Осетию знает неплохо, ну, а историю алан получше, чем все мы, вместе взятые…

Это была неделя, о которой я и не мечтал. Мы давали концерты в городах, находящихся друг от друга километрах в шестидесяти-восьмидесяти, и если в Италии время между концертами у нас уходило на длительные переезды, то здесь ежедневно оставалось несколько свободных часов. И артисты тратили его на посещение магазинов, местных достопримечательностей, на встречи с членами общества «ФРГ-СССР», а то и просто на прогулки по центральным улицам и площадям. Эльза все это время была рядом со мной, я постоянно видел ее улыбку, ощущал нечаянное обжигающее прикосновение ее руки. Даже находясь на сцене, я ловил ее восхищенный взгляд.

— Тебе не надоедает изо дня в день смотреть одну и ту же программу? — как-то спросил я Эльзу.

— Что ты! Я каждый раз нахожу что-то новое, чего раньше не замечала, — Серьезно ответила она и добавила: — Да и как мне может надоесть смотреть на тебя?

Я был беспредельно счастлив. Мы бродили по безлюдным переулкам, и она расспрашивала меня об ауле, о строящейся дороге. Она помнила каждый камень, каждую тропинку. Но я был немало удивлен, когда она заговорила о Валентине Петровиче.

— Как? Ты и это помнишь?

— Помню. Даже часто думаю о нем. Послушай, он и в самом деле знал о близкой смерти?

— Он потому и приехал в аул, чтоб умереть на родине.

— И отдал последние свои дни детворе?! — глаза ее потемнели. — А какие у него были руки?

— Руки? — ошалело смотрел я на нее. — Руки как руки… Причем тут руки?

— А ты не замечал, что у каждого человека свои руки? Лицом люди могут быть похожи друг на друга, но руки… Руки — нет. По пальцам, ладоням можно много сказать о характере, о пристрастиях человека.

— Не записалась ли ты в цыганки? — пошутил я.

Но Эльза не поддержала мой тон и задумчиво произнесла:

— Да нет, я просто подумала, — что, если бы стало известно отдыхающим здесь миллионерам, что через месяц их не станет, отдали бы они последние дни детям? Да они бы их просто не замечали. Каждая минута их была бы посвящена наслаждениям… Поверь мне, я знаю, так и было бы…

…Стоя у конвейера, мы наблюдали за точными и выверенными до миллиметра движениями сборщиков. Рабочие автомобильного завода, куда нас любезно пригласили представители общества «ФРГ-СССР», одаривали нас улыбками, отвечали на вопросы, а руки их, точно заведенные, делали свое дело: привинчивали гайки, вставляли планки, тянули провод… На наших глазах каркас автомобиля постепенно обрастал деталями и в конце концов соскочил с конвейера на свои колеса. В автомобиль сел водитель и отогнал его на стоянку, где уже впритык один к другому теснились сотни новеньких машин.

Потом мы сидели на ярко-красных пластиковых стульях в заводской столовой, за пластиковыми столиками, ели из пластмассовых тарелок пластмассовыми вилками и ложками, которые, как оказалось, отсюда пойдут на переплавку, чтоб вновь стать тарелками, ложками и вилками: фирме выгоднее их переплавлять, чем мыть. Для нас это было дикостью, но нам привели бесстрастные цифры и быстро доказали, что фирма на этом экономила.

Постепенно зал заполнился рабочими. Но боже мой, что это с ними? Я был настолько удивлен, что пластмассовая вилка застыла у меня в руке. Это были те же люди, которых мы видели у конвейера, но сейчас они поразительно отличались от самих себя. Там, в цеху, они были подвижны и энергичны. Но куда девалась их живость? Опущенные плечи, усталые лица… И походка такая тяжелая, что по залу разносилось шарканье подошв.

— Так выматывает конвейер, — без слов поняла меня Эльза. — У них неплохие заработки. Но эти мужчины приходят домой в таком состоянии, что им ничего уже не нужно, кроме отдыха. Воля за день истощилась, остались лишь вялость и безразличие. Это, наверно, в двадцатом веке самый большой трагедия, — показала она на расползающихся по залу рабочих.

А сколько раз я слышал разглагольствования о том, что, мол, там, за кордоном, легко живется, там сколько угодно товаров, у каждого автомобиль, приобрести который можно чуть ли не за бесценок, там улицы чисты, нигде не увидишь окурка, а деревья и кусты ухожены и аккуратно пострижены, там повсюду первоклассный сервис, а у нас… Но там, оказывается, и работать умеют, и хорошая жизнь — это результат труда, очень напряженного.

Эльза опустила глаза в тарелку, будто сама себе сказала:

— Я бы не смогла иметь муж, который работает на конвейер. Он живой, но не живой… Робот…

У меня защемило сердце — она опять коснулась запретной темы. Не хотелось думать о будущем. Главное, что мы вместе, что мы можем невзначай притронуться друг к другу, посмотреть в глаза. И я в который уже раз с благодарностью подумал о том мальчишке-калеке, который отправил фотографию в газету. Ведь если б не он, не быть этой встрече.

Дорога, концерты, и опять дорога…

Мы проезжали вдоль пшеничного поля, и автобус чуть не задевал колосья, потому что поле — ровное, обширное — начиналось уже от асфальта. Обочин, покрытых пыльными зарослями сорняков, не было — использовался каждый клочок земли. Казалось, все пространство до горизонта колосится.

— Какое чистое и красивое поле! — восхищался я.

— Вот так же твои предки любовались этими полями. А, может, и не поля здесь были. Но именно по этим землям они в пятом веке двигались на Запад.

— Их сюда занесло вместе с гуннами? — сообразил я.

— Браво! — похвалила она меня. — Так вот, аланы вместе с гуннами и другими варварами пошли на Рим, чтоб захватить его. Только маленькая часть алан оставалась на Кавказе, основная масса ушла. Но вот Рим, разрушенный и покоренный, у их ног. Что же теперь? И начались распри. Всем хотелось отхватить что получше: золото, землю…

— Рабынь, — подсказал я.

— Да, и женщин, — не замечая моей иронии, подтвердила она. — Знаешь, как описал алан Аммиан Марцеллин? «У них нет шалашей, питаются они мясом и молоком, живут в кибитках с изогнутыми покрытиями из древесной коры и перевозят их по беспредельным степям. Молодежь, с раннего детства сроднившись с верховой ездой, считает позором ходить пешком…» Кстати, — прервала Эльза цитату, — и ты, наверно, хороший наездник, да?

— Конечно, — гордо заявил я. — У нас в колхозе была бурая кобыла, на ней возили воду на ферму. Я часто упрашивал возчика, и он разрешал мне брать в руки вожжи…

— Вожжи… — насмешливо протянула она. — А Марцеллин говорит: «Аланские юноши — отличные воины, высоки ростом и красивы, волосы — белокурые». А ты у меня брюнет. Нет, видимо, и у алан были черноволосые, а, может, это уже кавказское приобретение? И еще у алан счастливым считается тот, кто испускал дух в сражении, а стариков или умерших от случайных болезней они преследовали жестокими насмешками, как выродков и трусов. У них не было ни храмов, ни святилищ, даже покрытых соломой хижин, они по варварскому обычаю втыкали в землю обнаженный меч и с благоговением поклонялись ему… Так утверждает Марцеллин.

— Наш Коста тоже поклоняется мечу, — усмехнулся прислушавшийся к разговору Алан. — Благодаря танцу с кинжалами он объездил весь мир…

— Да, но ваши предки, к сожалению, часто пускали меч в ход, — сказала Эльза. — Они и с гуннами рассорились.

Я слушал ее больше из вежливости, потому что жадно глотал все книги и журналы, где что-либо говорилось о наших предках, и знал, что аланы, не желая больше быть под властью гуннов, решили идти своим путем. Да куда идти? В Причерноморье, где раньше обитали, не могли: на пути стояли гунны. Вот и пошли дальше, на Запад. Примерно по этим землям и двигались. Я представил себе, как это было. Кибитки, пыль, измученные длинной дорогой женщины, плачущие дети, больные… И повсюду сражения, битвы, стычки. Громили оказавшиеся на пути племена, жили два-три года на новом месте, потом то ли терпения не хватало, то ли тучи сгущались над головой, но срывались с места и опять — куда глаза глядят. А сейчас археологи идут по их следам и радуются каждой найденной могиле, тогда как ими был усеян весь их путь, и вряд ли думали наши предки, что громкий плач и причитания через века, через кровь аланскую передадутся потомкам и станут горькой традицией на осетинских похоронах.

— А в начале шестого века, — вместе с попутчиками вандалами аланы перешли по льду через Рейн и осели тут в Галлии. Видимо, там им понравилось — свыше сорока лет жили. И сейчас между Парижем и Орлеаном есть много населенных пунктов, названия которым дали аланы. Один так и называется — Алан, другие — Аланцианус, Аллейнес, Ле Алаинс… И здесь много сражались. Они побеждали, их побеждали… И опять — в путь. Теперь уже вместе с вандалами и севами…

— И куда? — как зачарованный, слушал Эльзу Казбек.

— Увы, не на Кавказ, — покачала головой Эльза. — Завоевывать Испанию…

В автобусе смолкла музыка. Теперь почти все слушали Эльзу.

— И завоевали?

— Да. И разделили ее между собой. Аланам достались провинции Лузитания и Картахен. Но следом за ними направились в Испанию и готы, вернее, вестготы. И началась отчаянная борьба. Кто победил бы, трудно сказать, но вмешался римский стратег Африканского побережья Бонифаций. Обидевшись на императора Валентиниана, он решил отомстить империи и пригласил вандалов и алан в Африку. Те перебрались через Гибралтарский пролив, завоевали земли, на которых нынче находятся Тунис и Алжир, и создали королевство вандалов и алан. Оно просуществовало до 533 года, когда пало под ударами византийцев…

— И что дальше?

— Дальше — все, — развела руками Эльза.

— Как это все? — недоумевал Казбек. — Куда же девались аланы?

— Многие хотели бы это знать, — ответила Эльза, от волнения искажая слова больше обычного. — Да исчез народ, испарился… — Она горестно покачала головой. — Увы, судьба всех алан, покинувших Причерноморье и Кавказ, одна: следы их остались только в названиях населенных пунктов, рек, могильниках, да еще, пожалуй, в нескольких десятках слов в языках обитавших рядом с ними народов. В Испании есть знаменитая Каталония, даже язык такой каталанский и расшифровывается как готт и аланский… В Северной Италии, Венгрии, Румынии, у нас в Германии, во Франции, Испании, Северной Африке от них остались лишь названия. Да еще, пожалуй, широко распространенное имя Алан, Ален…

— И все?!

В голосе Казбека прозвучало столько отчаяния и горечи, что окружившие Эльзу парни и девушки заулыбались.

— И все… — пожала плечами Эльза. — Археологи ищут следы алан, по крупицам собирают сведения, но прошло ведь сколько веков!

Аслан Георгиевич, который историю осетинского народа знал гораздо лучше нас, и даже Эльзы, произнес:

— Как это ни горько сознавать, но такой конец закономерен. Народ, который искал счастья и благополучия с мечом в руках, надеясь только на оружие, не мог выжить… Рано или поздно, его ждала гибель.

Глава семнадцатая

Города как горы: с виду схожие, а присмотришься — совершенно разные, у каждого свое лицо, ну точно, как у людей. Флоренция — раскрасавица с низким декольте; Венеция — изящная дама с ослепительным ожерельем; Неаполь — подгулявший забияка, звонко, темпераментно возглашающий о своем существовании, Рим — гордец, знающий себе цену, с естественной непринужденностью демонстрирующий величие единственного в мире города, где эпохи буквально сплющены, соседствуя рядом; Франкфурт-на-Майне — дерзающий, верящий в свое будущее и старательно прокладывающий путь к нему, очень чистоплотный подросток. И если это так, то Мюнхен — солидный и представительный господин, сумевший сохранить дух и нравы прошлого и смело приобщившийся к веяниям двадцатого века. Столица Баварии удивительным образом вписала новейшую архитектуру в древние, бюргерские кварталы островерхих, компактно, в объятиях друг друга расположенных аккуратных домиков. Взметнувшиеся в голубизну небоскребы, необыкновенная ровность линий улиц и замысловатые узлы и повороты эстакад, где один стремительный поток транспорта нигде не пересекается с другим, дисциплинированность водителей и пешеходов, не переходящих дорогу на красный свет, хотя автомобилей и справа и слева не видно, чистота, я бы сказал, домашняя чистота и аккуратность — все это поражает с первых минут пребывания в Мюнхене.

Я жадно всматривался в город, ловил каждую деталь, впитывал в себя его атмосферу, запоминал площади и улицы — ведь это мир Эльзы, моей Эльзы…

Мы бродили по Мюнхену втроем: Эльза, Алан и я. На троих у нас было два фотоаппарата: мой и Алана, и мы Щелкали и щелкали затворами, фиксируя достопримечательности города и любимые места Эльзы. Иногда она брала оба «Зенита» и снимала «двух кавказцев» на фоне замка, парка, памятника…

А потом повела нас к знаменитому стадиону, возведенному для проведения Олимпийских игр. Вокруг была равнина, а стадион свысока поглядывал на окрестности.

— Гора искусственная, — сообщила Эльза. — Специально навезли грунт.

— Зачем? — спросил Алан.

— Чтоб красивее смотрелось, — пожала плечами Эльза.

— И во сколько же обошлась эта красота?

— Не знаю, но злые языки утверждают, что на нее ушло столько же средств, сколько и на сам стадион.

— Какие затраты! Взяли бы лучше одну нашу гору, — пошутил я. — И вам выгода, и у нас, глядишь, равнины больше будет.

На пути от стадиона к гостинице мы молчали. Эльза спокойно вела свой «Ауди». Интересно, какие мысли у нее в голове? Не может же она думать только о дороге, тем более такой привычной для нее. И отчего она такая спокойная? Оттого, что уже все ясно, все сказано? Да, действительно, все решено: Эльза — моя невеста, и мы домой поедем вместе. И я больше не буду мучиться сомнениями, как оно все устроится, и как мать смирится с этим моим решением. Что бы ни было, с Эльзой я не расстанусь.

У гостиницы группа танцоров обступила Казбека, который, держа в руках красивую разноцветную коробку, загнанно озирался.

— Что случилось? — спросил Алан.

— Посмотри, что приобрел на свою валюту этот чудак, — кивнули ребята на Казбека.

— А, что вы понимаете! — огрызнулся Казбек. — Набросились на джинсы, магнитофоны и меня уговаривали. А я вот купил то, что мне понравилось.

— И что же ты купил? — протянул руку к коробке Алан. — Замок… Зачем тебе это?

— Да с секретом он, понимаешь? — с жаром стал объяснять Казбек. — Набираешь пять цифр, и все, никто кроме тебя никогда его не откроет.

— И сколько ты на него ухлопал?

— Ну, мог бы взять джинсы себе и брату, — сказал Казбек.

— Это правда?

— Ну и что? — Казбек сердито отнял покупку у Алана. — Подумаешь, джинсы! Удивили… А эта вещь на всю жизнь.

— Да, но что тебе прятать под замком? Живешь в общежитии, вся мебель — казенная, да и кто полезет к тебе в комнату?

… Узнав, что я отправляюсь на гастроли за границу, мои родственники, друзья, соседи вдруг обнаружили такую брешь в своем материальном положении, восполнить которую можно было только с моей помощью. Наивный в своем неведении и искренне желавший всем угодить, я добросовестно записывал в блокнот просьбу каждого и, оказавшись в универмаге в Милане, где полки ломились от товаров, я украдкой заглядывал в свои листы, сплошь исписанные мелким почерком, и веки мои в испуге стали подрагивать. Цифры на прилавках и скромная цифра в моем кармане явно вступали в противоречие, и, вконец опечаленный, я показал записи Алану. Полистав блокнот, он присвистнул: «Во дают! А не привезешь — обидятся, правда?» «Да ты что, как можно?!» — ужаснулся я, представив, сколько презрительных взглядов придется вынести. Ведь они не знают, что здесь даже воду из крана — «аква натуральная!» — и то продают. Родственники и друзья ведь как себе представляют заграницу? Идешь по улице, а под ногами вещи валяются, не ленись, нагибайся и подымай с земли, кому что надо. И невдомек им, что капиталист ничего даром не дает, — на всем делает бизнес. Даже на воде, разлитой из-под крана в полиэтиленовые бутыли. Дискотека, видеосалон, театр, стадион — эти слова вообще отсутствуют в лексиконе советского туриста или артиста, но и возле заставленных товаром витрин им особенно задерживаться ни к чему. Разве что полюбоваться и с гордым видом отойти, — мол, успею еще купить. Убей меня, не могу понять, почему нам только по тридцати рублей меняют на валюту. Что за тайна за семью печатями? И почему каждый раз на инструктаже перед выездом, собрав группу, пигалица-переводчица важно изрекает расхожую фразу: «Тот, кто настаивает на свободном, в больших размерах обмене советских рублей на валюту, посягает на завоевания Октября». Разве оттого, что другие иностранцы тратят столько денег, сколько им нужно, их страны обеднели? Как они-то выкручиваются? Но бог с ними, с развлечениями и шмотками, самое ужасное, что я здесь не могу быть самим собой, да и другие тоже. Там, дома, нам и в кошмарном сне бы не приснилось, чтобы в ресторане или в кино каждый из нас расплачивался за себя. А здесь я не могу даже газированной водой наших девушек угостить. И, выходит, я вроде бы м но я. Так что же такое наши тридцать рублей? Короткий поводок? Чтоб не шибко разгулялись. Или что-то большее? Нивелировка личности? Но кому это нужно? И кто так страшится минимума свободы для своих сограждан?..

Ребята весело подтрунивали над опечалившимся Казбеком. А мне стало жаль его. Да и настроение было такое, что хотелось всех обнять, защитить, сам не знаю, от кого.

— Перестаньте, ребята. Тоже нашли, над чем смеяться. Казбек, это же не хозяйственный народ. Они, небось, не догадались сделать такую покупку, а теперь просто завидуют тебе. Ведь деньги-то ухлопали на джинсы. Поносят полгода и выбросят, а замок твой будет тебе служить. Всю жизнь.

— Да, но сначала он пройдется по хребту кое-кого, — и Казбек, сделав грозное лицо, крутанулся, размахиваясь.

Девушки, завизжав, бросились врассыпную, а ребята, обрадовавшись возможности размять кости, кинулись «успокаивать» Казбека. Получилась веселая потасовка, и среди этого гомона вдруг раздался тоненький, скрипучий голосок:

— Не россияне ли, родненькие?

Наступило растерянное молчание. Перед нами стояла чистенькая, аккуратная, в длинном, до щиколоток, платье и в темной вязаной кофте старушка. Руки ее прижимали к груди старенькую сумочку с поблекшими бляшками. Среди немок, элегантно одетых, она выглядела старомодной. Но нас удивил не ее вид, а речь с необычными, какими-то сказочными интонациями. Добрые, по-старушечьи внимательные, проницательные глаза ее с неподдельным интересом и искренностью смотрели на оторопевших парней.

— Да, мы из Советского Союза, — ответил Алан.

Она посмотрела на него и не словом, а взглядом выразила восхищение его ростом.

— А из каких вы мест, золотко?

— Из Орджоникидзе.

Она огорченно покачала головой:

— Не знаю такого города, родненькие, не знаю. Во многих местах России побывала, а вот такого города не помню. Старость, вы уж извините.

— А вы сами… — я боялся обидеть эту крохотную старушку и не знал, какое слово употребить, чтоб не задевая ее чувств, выяснить, не эмигрантка ли она.

— Согражданка я вам, согражданка… Вы-то, счастливцы-молодцы, давно ль из России?

— Скоро два месяца.

— И когда домой?

— Через неделю будем в Москве.

— В Москве-матушке?! — старушка смешно всплеснула руками и пригорюнилась. — Я родом из Петербурга, — вздохнула она, точно вспоминая что-то далекое-далекое, почти забытое. — Княгиня я. — И, спохватившись, с испугом проговорила: — Может, вам это неприятно слышать…

— Ну что вы, очень даже приятно, — успокоил ее Казбек.

Старушка несколько воодушевилась:

— Я, родненькие, одна из последних живых княгинь России.

Вернувшись со стоянки, Эльза подошла ко мне, взяла под руку и тоже стала слушать княгиню. Старушка говорила немножко нараспев, словно сказку рассказывала, а не о своей горестной судьбе.

Выезжая в семейном экипаже из дворца, в котором родилась и провела детство, девушка в белом, с пышной юбкой, платье, конечно, замечала и нищенок, и бедный люд, и подвыпившего мастерового, но ей и в голову не приходило, что у людей может быть беспросветная жизнь и острая нужда. И никаких надежд на будущее. И нищенка, и голодный мужик, смотревший вслед экипажу изумленными глазами, и мальчишка, разносчик газет, — все они казались призрачными существами, которых не гнетет их положение, — уж такими уродились, — и для которых привычны их заботы. Не ропщут же деревья, что они родились деревьями? Не жалуется же птица, что она птица? И летает она и поет свою вечную песню, наслаждаясь солнцем и упругим воздухом, легко взмахивая крыльями, возносящими ее над домами и деревьями. Маленькая княжна пребывала в грезах, не подозревая о той стороне реальной жизни, которое до времени было скрыто от нее, но с которой судьба уже уготовила ей встречу, и не одну.

Рассказывая о своей жизни, она невольно поведала нам и о том, что в пору ее молодости старались свои мысли передавать в изысканной форме, чтобы доставить собеседнику удовольствие и построением фразы, и интонациями, оживить свой рассказ легким юмором и множеством тончайших нюансов… Когда ей исполнилось семнадцать лет, любящие папа и мама задумали показать своему чаду Кавказ. Как они и ожидали, он очаровал ее. Особенно пришлись ей по душе поездки на фаэтоне вдоль Терека.

— Терека?! — в один голос воскликнули мы.

— Да, есть такая река в Дарьяльском ущелье, — пояснила она. — На этой же реке расположен и город Владикавказ, где мы тогда гостили.

— Владикавказ?! Но вы сказали, что не знаете такого города. Это Орджоникидзе.

— Как?! Орджоникидзе — это Владикавказ? — глаза у старушки округлились. Но… почему? Впрочем, я, кажется, догадываюсь. Так вы оттуда?! — она бросилась обнимать нас. — То-то, я смотрю, все чернобровые… Как я завидую вам. Я так любила этот чистый, будто воздушный городок, в объятиях гор. А фаэтоны! Едешь по узкому ущелью, так мелодично цокают копыта лошадей. Здоровенный горец взмахивает плеткой, ни разу не опуская ее на круп лошади. И так легко дышалось! Ветер приносил аромат альпийских лугов, и от него слегка кружилась голова. О, я ничего не придумываю, это действительно было так, хотя теперь, когда в городах задыхаются от гари, уже трудно поверить в это чудо.

Старушка словно возвратилась в пору своей молодости, всем своим существом она почувствовала себя юной княжной, которая танцевала на балах, прогуливалась по весеннему, цветущему саду и вечерами у распахнутого настежь окна мечтала об увлекательных путешествиях. И вскоре путешествие состоялось.

— Ах, знали бы вы, какую роль в моей жизни сыграл ваш уютный городок, — продолжала она. — Страсть к фаэтонам и стала причиной неожиданных перемен в моей судьбе. В поездках меня сопровождал грузинский князь, неделю, вторую… Он не сводил с меня глаз, жгучих, влекущих, — старушка смущенно засмеялась. — Я не боялась его. Для меня грузинский князь был такой же экзотикой, как и горы. Князь несколько раз заговаривал со мной о своих чувствах. Я же в ответ лишь смеялась. Не зло, конечно. От того лишь, что легко было на душе и что я имела над ним такую власть. Что я, семнадцатилетняя девушка, понимала в сердечных делах? А князь становился все нетерпеливее, все настойчивее. Но потом убедился, что в невинной душе он не встретит сочувствия. Ну и… — она умолкла, глядя куда-то вдаль.

— Он украл вас? — вырвалось у Казбека.

— Ну что вы! — встрепенулась старушка и укоризненно покачала головой. — Что вы! Князь — и украл? Он похитил меня! Тот день был изумительнее предыдущих: солнце заглядывало в ущелье, едва заметный ветерок ласкал лицо. Князь в этот раз не сел в фаэтон. Он ехал рядом верхом на своем несравненном скакуне, то и дело наклонялся ко мне, заглядывал в глаза. Но я и не догадывалась, почему он ведет себя таким странным образом. К вечеру мы приблизились к Гвилети. Знаете такой аул?

— Да, это под самым Казбеком, — ответил Алан.

— Там-то все и случилось… Князь дал какое-то поручение возчику. Тот не спеша отправился в аул. Князь приблизился ко мне, наклонился, вновь посмотрел в лицо. Я, как бывало и раньше, улыбнулась ему. И вдруг его рука обвила мою талию. Я хотела отчитать его за такую вольность, но от неожиданного рывка слова мои застряли в горле. Не успела я понять, что происходит, как уже оказалась на спине скакуна, и князь крепко прижимал меня к себе. А конь скакаш во всю прыть. Мелькали скалы, камни, повороты… Голова у меня кружилась от этой дикой скачки. Я испугалась. Но тогда еще не уловила, что задумал князь. Решила: хочет прокатить на коне с ветерком, испытать мою волю. Но скачем мы версту, вторую, третью, а князь не останавливает коня. Я пыталась крикнуть, чтоб он остановился, опустил меня на землю, но ветер унес мои слова…

— Вот черт! — восхищенно воскликнул Казбек.

— Не так, молодой человек, было просто все это, — покачала головой княгиня. — Мои родители подняли на ноги всю губернию, искали князя. Ему пришлось скрываться. Жили мы где-то в поднебесье, в крохотном ауле. И таиться бы ему не один год, если бы я не полюбила его, а, полюбив, — простила. Убедившись в своем чувстве, взялась сама за дело, написала отцу, но он не поверил, что меня не заставили это сделать силой. Тогда я поклялась князю, что буду ему навеки верна, и он отпустил меня к родителям. Потом была, как положено, свадьба, и мы танцевали со своим мужем свадебный танец, а гости стоя хлопали в ладоши…

А потом была революция, и от прежней размеренной счастливой жизни не осталось и следа. Россия бурлила и гудела, как растревоженный улей.

— У нас уже было двое детей: мальчик и девочка. Оба с такими же черными глазищами, как и у Арчила. Стали обсуждать, что нам делать. Он — князь, я — княгиня. Поблажек ждать не приходилось. Решили перебраться за границу. Тифлис тогда называли маленьким Парижем. Вот и всплыл конечной остановкой нашего бегства Париж большой. Прибыли во Францию, естественно, не без средств. Все фамильное золото захватили, и мое, и его. Неплохую квартиру сняли. Жить бы да жить. Но новая опасность: никак Арчил не мог привыкнуть к Франции. Засыпаю — он лежит с открытыми глазами, просыпаюсь — все так же смотрит в потолок. Ничего не мог поделать со своей ностальгией: подавай ему родной Тифлис — и все! Я как могла пыталась отвлечь его от тяжких мыслей, — но он не отходит, свое твердит: «Брошу все и возвращусь домой». Я ему: «Там для тебя, князя, только в тюрьме место». «Ну и пусть! — кричит. — Пусть в тюрьме, зато в Грузии!» Детей всем сердцем любил, но и они его не удержали. Как-то ночью исчез… Оставил меня с двумя малышами в Париже. Сперва ждали, затем искали — и во Франции, и в Грузии. Как сквозь землю провалился. Удалось ли ему перебраться через границу, где и как скрывался — так и не суждено мне было узнать. И взял он с собой из драгоценностей самую малость — только на дорогу.

— А вы остались…

— А куда мне, княгине, было податься? В Петербург? В Грузию? И там родных не осталось, и во Франции не было. Жила, растила детей. Когда продала последние драгоценности, охватило отчаяние: как быть дальше? Стала искать работу, да что я умела делать? Оставалось одно — словесность. Но во Франции таких, как я, эмигрантов из России, без средств к существованию, было тысячи. С помощью знакомств удалось заполучить место в Иене, в университете. Уже после войны перебралась сюда, в Мюнхен. И вот тридцатый год живу и работаю здесь.

— А где ваши дети? — спросил я.

— О-о, они уже давно не дети. Сын стал дедушкой, а дочь — мать четверых детей.

— Они живут здесь?

— Сын возвратился в Париж, а дочь здесь, в Мюнхене.

— Вы живете вместе?

— Нет, у них своя семья. Я еще могу за собой последить…

— Не беда, — утешил старушку Казбек. — Вы, наверное, каждый день видитесь.

— Почему вы так решили? — озадаченно посмотрела на него княгиня. — Вообще-то они не так уж редко меня проведывают, два-три раза в год…

Теперь были удивлены мы:

— Два-три раза в год?

Она вздохнула:

— По здешним меркам это довольно часто. Свободного времени мало, да и ехать через весь город — это дорого. У дочери, конечно, есть автомобиль, но всегда мучаешься с парковкой… Это какой-то бич: приедешь на машине, а поставить ее негде, целый час ищешь свободное место. Но, похоже, вам не понять наши проблемы…

Прощаясь, она всплакнула:

— Надо же, через неделю будете в Москве. Вы даже не догадываетесь, какое это счастье…

Она уходила медленным шажком, ступая осторожно, словно нащупывая землю, как это делают старые люди. Я повернулся к Эльзе.

— Пойдем… — и запнулся.

Эльза смотрела вслед старушке странным взглядом, во всяком случае, доселе не знакомым мне, — каким-то уж очень серьезным, изучающе-недоверчивым и удивленным одновременно. О чем она думала в эту минуту? Не почудилось ли ей, что через много-много лет и она будет плакать от непроходящей тоски по далекой родине. И если я правильно угадал ее мысли, то сумею развеять ее сомнения. Нельзя войти два раза в одну реку. Времена меняются, и ты, Эльза, не можешь повторить судьбу этой старушки хотя бы потому, что расстояния, к счастью или несчастью, уже не те, что раньше, они легко преодолимы, и ты при желании в считанные часы можешь оказаться на краю земли. Да, времена меняются, и даже вчерашние враги стали нам друзьями, но как-то слишком быстро стали, вдруг, и поэтому в надежность и постоянство этой дружбы лично я пока не очень верю… Может быть, именно это неверие отразилось и в твоем взгляде, вызвавшем беспокойство в моей душе? Почувствовав мое смятение, Эльза ласково дотронулась до моей руки:

— Это я так… Не обращай внимания. Все хорошо.

Когда начался концерт, я со сцены поискал глазами Эльзу. Она сидела, как и тогда, рядом с седым, холеным мужчиной. Ну да, конечно, это ее отец. И глаза его через стекла очков следили именно за моими движениями, это точно, — на протяжении всего концерта я чувствовал этот взгляд, но что выражал он, этого я не понял. Спокойный, даже холодноватый, изучающий взгляд. Да и не все ли равно, что он обо мне думает, главное — мы с Эльзой, наконец, выбрались из плена сомнений и мучительных раздумий. А все остальное не имеет значения.

В антракте, наскоро переодевшись, я вышел в фойе. Эльза представила меня отцу, и я, ожидавший, чего греха таить, более-менее дружеских слов, был поражен подчеркнутой сухостью его скупых фраз.

— Отец говорит, что второй раз видит ваш концерт, и ты есть отличный танцор.

— Спасибо, — ответил я и любезно добавил: — Я старался для вас…

Герр Ункер, выслушав перевод, нахмурился, будто ему сказали какую-то дерзость.

— Эльза большая любительница народной хореографии, — сказал он, давая понять, что он не принимает от меня никаких других причин интереса Эльзы к нашему ансамблю. — Эльзе было очень полезно побывать на Кавказе. Она на месте ознакомилась с археологическими находками и теперь может со знанием дела заняться наукой. Перспективы у нее хорошие, — герр Ункер деланно засмеялся, — если, конечно, ничто не помешает ей стать великим ученым. К сожалению, женщина не пользуется уважением в научном мире.

Его слова звучали вроде однозначно, но я уловил подтекст в с виду невинной фразе: смотри, парень, не помешай… Я принял вызов, и мой ответ, конечно, прозвучал слишком жестко:

— Эльза обязательно станет ученым. Я об этом позабочусь.

Она старательно перевела мои слова, но последнюю фразу все же решила опустить.

— Не надо, — осуждающе сказала она.

— Твой отец не слишком любезен, — занервничал я.

— Он всегда сдержан в чувствах.

— Возможно.

Герр Ункер, конечно, ничего не понял, но, видно, догадался по тону, что происходит не очень приятный обмен репликами. Он тронул за плечо дочь и что-то сказал ей. Эльза просияла.

— Отец приглашает тебя завтра в гости. Это редкий случай, когда немец приглашает в дом человека, с которым только что познакомился… — И она обняла отца.

После концерта я подошел к Аслану Георгиевичу и объяснил ему ситуацию.

— Это хорошо, что тебя приглашают в гости, — улыбнулся он. — Эльза?

— Отец, — поспешно объяснил я.

— Отец? — поднял брови Аслан Георгиевич. — Думаю, тебя незачем спрашивать о твоих намерениях относительно Эльзы?

— Кажется, так, — смутился я.

— В таком случае отказываться от приглашения нельзя. Но одного не пущу. Понимаю, понимаю, тебя одного приглашают. Но это легко устроить. Эльза, думаю, нам поможет.

Глава восемнадцатая

С оживленной площади, по которой с шумом носились машины и мотоциклы, мы свернули в проулок, — и шум остался там, позади. А здесь были тишина и покой. Лишь раздавались гулкие шаги редкого прохожего.

Дом Ункернов был старинный, с покатой крышей и толстыми стенами, выдержавшими не один век. Первый, а вернее, нулевой этаж, был приспособлен под гараж. Широкая лестница вела на следующий — в огромную гостиную с тяжелыми креслами и баром, пол ее был устлан белым ворсистым ковроланом, на стенах висели старинные портреты предков хозяев дома. Вдоль стены тянулся шкаф, заставленный толстыми книгами. По углам стыдливо таились обнаженные скульптуры-нимфы, прикрыв интимные места шарфом, японским веером или игриво ладонью. Экран, метра три на четыре, на который проектировалось изображение через портативную установку, заменял телевизор.

Герр Ункер ждал нас. Ждал не один. Рядом с ним с бокалом в левой руке стоял высокий, на полголовы выше герра Ункера грузный мужчина лет под шестьдесят. Коричневая от загара крепкая шея и упрямый подбородок выдавали в нем бывшего спортсмена, да и добротный двубортный костюм не скрывал округлостей по-прежнему мощных бицепсов. Выглядывавший из нагрудного кармана желтый в красный горошек носовой платок и ярко-желтый галстук придавали ему немного легкомысленный вид, но острый взгляд слегка выпученных зеленоватых глаз, окаменевшее, как у людей с горькой судьбой и несбывшимися мечтами лицо, настораживали, предупреждая, что их хозяин гневлив и ожесточен.

— Брат моей жены, господин Кофман, — представил его герр Ункер.

Алан протянул ему ладонь.

— Пардон! — сказал немец и кивнул на пустой рукав. — Для рукопожатий не приспособлен.

— Простите, — растерянно произнес Алан.

— Дядя Экхард — инвалид войны, — объяснила Эльза. — Он потерял руку там, в России. Он был горнолыжником, но война помешала ему стать чемпионом.

Герр Ункер гостеприимно повел рукой по гостиной:

— Садитесь, кому где нравится.

Бесшумно отворилась дверь, и вошла пожилая женщина. Ухватившись за ручку, торчавшую в стене, женщина повела ее вправо. Стена легко подалась и, превращаясь в гармошку, поползла до самого угла, и гостям предстала просторная столовая с окошком на кухню.

— Сейчас накроют стол, — герр Ункер любезно кивнул на бар. — Аперитив?

— Папа предлагает для аппетита выпить рюмочку.

— Виски? Джин? Водка? — поднимая бутылки одну за другой, спрашивал герр Ункер.

— Во время гастролей — сухой закон… — начал было я, но Алан прервал меня:

— Удобно ли отказываться от глотка? Гляди, как уставился на нас безрукий. Еще посчитают нас за слабаков, — и он бросил хозяину дома: — Виски!

Герр Ункер одобрительно наклонил голову набок, подчеркивая удачный выбор гостя, произнес:

— Скотланд…

— Шотландские, — перевела Эльза.

— Это мы уловили, — усмехнулся Алан, с независимым видом усаживаясь в кресло.

Герр Ункер плеснул на донышко широких бокалов виски.

Алан лихо, одним глотком, проглотил напиток. Герр Ункер засмеялся. Кофман кисло усмехнулся и выверенным жестом, точно показывая доулисту, как это делается, медленно поднес к губам свой бокал и едва пригубил из него. Алан обратился к Эльзе:

— А нельзя ли не экономить на виски? Пусть нальет по-нашему, по-кавказски.

— Алан! — остановил я его. — Тебя Аслан Георгиевич послал меня сдерживать, а ты… Уймись!

— Мы с Экхардом дружили с малых лет, — начал герр Ункер. — Вместе бегали в школу, вместе пошли служить в армию, вместе воевали…

Эльза, неожиданно прервав перевод, что-то сказала отцу недовольным голосом. Герр Ункер, сдаваясь, поднял обе руки.

— Что это он все о войне да о войне? Разве мало других тем?

Но нужная тема долго не отыскивалась. Мы с Аланом старались не смотреть в сторону Кофмана, бесцеремонно разглядывавшего нас. А герр Ункер был все так же любезен.

— Будь у вас свободный вечерок, мы съездили бы в наш знаменитый пивной павильон. Там в главном шатре одновременно веселится пять тысяч человек и в двух примыкающих к нему — по две с половиной. Оркестр исполняет немецкую, американскую, английскую, русскую музыку… И состоит оркестр всего из трех человек. Из выпивки — лишь пиво, а закуска — только цыплята — табака и соленые хлебцы. Пиво подают в литровых кружках, одной рукой и не обхватить. У всех одинаковое меню. Там поют песни, рассказывают анекдоты, подтрунивают друг над другом, и никто не обижается. Это последнее дело — дуться из-за острого словца, прозвучавшего на празднике Белого медведя! Так? — он обратился за поддержкой к Экхарду.

Кофман никак не отреагировал на его слова, по-прежнему потягивая маленькими глотками виски из бокала и затягиваясь сигаретой.

— Могли бы посетить и «Максим», — излишне оживленно продолжил герр Ункер: — Этот ресторан не уступает парижским. Или направились бы в дискотеку. Вы, молодежь, всем другим развлечениям предпочитаете ее, в отличие от нас, стариков.

— Привычки своих соотечественников, папа, ты приписываешь и им? — спросила Эльза.

— Почему? Он прав, — великодушно сообщил Алан. — Мы тоже любим рок-музыку.

— И вам разрешают ее слушать? — недоверчиво спросил господин Кофман.

— А кто может запретить? — пожал плечами Алан.

— Ну как же? — прищурился Экхард. — А газета «Правда»? Она ведь, если мне не изменяет память, называет эту музыку буржуазной. Разве не так? — обратился он к Эльзе.

— Не совсем. Газета выступала против текстов, содержащих призыв к насилию, или откровенности другого порядка, — пояснила Эльза. — У нас подобного суррогата навалом, а у них строгий запрет на такое искусство.

— Но мы не делаем трагедии из того, что может прозвучать пошлая песня, — примирительно сказал герр Ункер. — В конце концов, кто не хочет — пусть не слушает. Это дело вкуса. Запрещают политики. А к политике большинство немцев относится подозрительно.

— Но у них же без политики, простите, и детей не рожают, — зло усмехнулся господин Кофман.

— И зачем отец пригласил его? — вздохнула Эльза.

Наступило неловкое молчание. К счастью, в этот момент дверь отворилась, и пожилая женщина вкатила столик на колесах, уставленный всевозможными соусницами, салатницами, а на нижней полке стояла батарея бутылок с выпивкой, соками, кока-колой, фантой…

— А вот и наш обед! — воскликнул герр Ункер.

— Ужин, — поправил Алан.

— Слышали? — встрепенулся Кофман. — Для нас это обед, а для них ужин. Я немножко понимаю по-русски… — и заключил: — Все у нас разное, абсолютно все!

— Но я надеюсь, наша еда придется гостям по вкусу, — примирительно произнес герр Ункер.

Ужин проходил в гробовом молчании, как и принято в немецкой семье.

Когда с супом — беловатой жижицей из тщательно измельченных овощей — и с тушеным мясом было покончено, на стол подали фрукты, — и беседа возобновилась.

— Эльза, — обратился к дочери герр Ункер, — спроси у гостей, почему они не экспортируют осетинское пиво, о котором с восторгом говорят все, кому посчастливилось его попробовать?

— Твой вопрос излишен, дорогой зять. Не продают осетинское пиво нам только по той причине, что наши пивовары могут узнать секрет его изготовления… — довольный своей проницательностью, Кофман с победным видом откинулся на спинку кресла.

— И вовсе не в этом дело, — возразил Алан. — Рецепт осетинского пива печатается в журналах, газетах и даже в книгах. У нас и дети его знают. Так что секретов никаких.

— А не предлагаем на экспорт потому, что оно не выдержит дороги, скиснет, — добавил я. — Пиво не теряет свои свойства всего шесть-семь дней. Даже наш пивзавод выпускает его малыми партиями, в расчете на то, что его тут же купят.

— Странные вы люди, — сердито посмотрел на нас герр Ункер. — Иметь такую возможность сделать бизнес и не найти способа продлить срок годности пива?! Ведь и наше светлое пиво быстро кисло, а теперь вот месяцами стоит — и ничего! Да и чехи преуспели в этом. А вы? Чего ждете? Каждый день — это потерянные тысячи марок.

— Вы правы, — вздохнул я. — Не умеем быстро реагировать.

— Что верно, то верно, — нервно проговорил Кофман. — Я видел ваши магазины с их плачевным ассортиментом. Пытаетесь что-то делать, но без толку. Крика о перестройке у вас много, а какие уродливые формы она принимает!

— Вы против перестройки?! — Алан стал заводиться.

— Слышали о кооперативном кафе на Кропоткинской улице? Ах, слышали… А посещали? Впрочем, я мог и не спрашивать: там на три-четыре месяца вперед все места забронированы. Конечно, дельцами. И туристы с Запада рвутся туда. Еще бы: первое капиталистическое заведение в самой Москве! Можно было бы приветствовать это, если бы не одно обстоятельство. Пообедав, мы стали рассчитываться. Представили нам счет на сумму, не меньшую, чем в парижском «Максиме». Различие лишь в том, что там за эту цену мы могли еще и напиться до потери сознания. А у вас за филе скромных размеров, чашечку кофе и зелень с каждого из нас содрали столько, сколько на Западе хватило бы на неделю. Одна редисочка стоит почти треть дневного заработка вашего квалифицированного рабочего. А рядом в магазине на эту сумму можно приобрести девять килограммов редиски. Вот вам и перестройка! Полное извращение смысла кооперации, которая задумана, чтоб облегчить проблему общественного питания. И самое странное: кафе не прогорает. Даже процветает! А на кого оно рассчитано? Миллионеров у вас нет, по крайней мере легальных. Значит, на воров и взяточников. Я интересовался, создаются ли кооперативы, которые решают проблемы дефицита товаров. Оказалось, таких мало. По очень легкому пути пошли: закрывают государственные кафе, рестораны, столовые, бюро услуг, и в этих помещениях открываются кооперативы. Но это же бессмысленно: с одной стороны не растет количество точек, которых и так не хватает, а с другой — цены в них подскакивают втрое-впятеро. А все потому, что нет конкуренции, и у людей нет выбора. Человек хотел бы туда, где цены ниже, а таких кафе нет. Или голодай, или плати за один чебурек дневной заработок. Разрешение на открытие кооперативов дают, не ставя никаких условий. Это из-за некомпетентности. Так хорошие идеи извращаются. Вот и не верю я в вашу перестройку. Никаких перемен, во всяком случае к лучшему, она не даст.

— Неправда, — не согласился Алан. — Жизнь должна улучшиться.

— Я верю не словам, а фактам, — возразил Кофман. — Готов поклясться, что костюм, сорочка, джинсы, кроссовки на вас не советского производства.

— Тут вы, может, и правы — вступил в разговор я. — Но вот что касается судьбы перестройки, то мне с вами трудно согласиться. Получится она! Вы убедитесь в этом.

Экхард недоверчиво покачал головой.

— И знаете почему? — я показал пальцем на себя. — Вот возьмите меня. Я хочу работать по-настоящему, беречь каждую рабочую минуту, лишь бы в конце концов и у нас было все: оборудование, приборы, дороги, автомобили, дома, товары — и все первоклассное, на мировом уровне, не хуже вашего. И этого не только я хочу. Этого все в стране хотят. Надоело завидовать вам, гоняться за импортом. Готовы вкалывать так, чтоб самому радостно было при виде того, что создано своими руками. Поэтому мы и за перестройку, чтоб и начальство встряхнуть, и себя. А если народ — за…

Наивный, я тогда и не предполагал, что пройдет всего два года, и мои соотечественники ринутся в предпринимательство, будут всячески выискивать малейший шанс приобщиться к западному бизнесу. И их не станет смущать, что он порой балансирует на грани беззакония и не стыкуется с нравственными ценностями, впитанными нами с молоком матери. И даже наш товарищ по ансамблю, солист, рожденный для танца, внезапно поддастся общему поветрию и мелодии, выводимые осетинскими гармонью и свирелью, сменит, на зависть многим, на вкрадчивый шелест денежных купюр…

Утомленный бытовыми неурядицами, беготней по магазинам в поисках ставших дефицитом мяса, хлеба, спичек и много еще чего, раздраженный неразберихой, когда неизвестно, кто за что отвечает и к кому обращаться с проблемами, порожденными перестройкой, и я теперь не могу однозначно сказать — предложи мне кто в это противоречивое и нервное время подобный выбор, устоял бы я перед соблазном или нет…

Кофман обернулся к герру Ункеру:

— Я недооценил твоих гостей, дорогой зять. С виду — молоденькие танцоры, я подумал, что они, наверное, о войне и не слыхали. Теперь вижу — пропагандисты! И фразы из «Правды».

— Олег, дядя Экхард, — взмолилась Эльза. — Я устала от этих разговоров. И отказываюсь переводить! Неужели нет других тем? Только и слышу: зло, добро, убийцы, политика…

Кофман встал из-за стола и извинился перед герром Ункером и Эльзой:

— Мне завтра рано вставать, — сказал он. — Я пойду… — Повернувшись к нам, Кофман, не протягивая руки, без слов, резко наклонил голову и пошел к выходу.

— Извините, что так получилось, — сказал герр Ункер, чрезвычайно смущенный тем, что в его доме с нами обошлись непочтительно. — Я думал, что, увидев вас, Экхард станет лояльней относиться к вашей стране. Но… — он беспомощно развел руками: — мои надежды не оправдались. Увы, болезнь у господина Кофмана зашла слишком далеко. Простите меня, старого романтика, что доставил вам одни огорчения…

Было уже за полночь. Герр Ункер, уловив взгляд доулиста, украдкой брошенный на часы, спохватился:

— Я же вам не показал свой дом! Мне очень хочется, чтобы вы обошли наши апартаменты. Подарите мне еще десять минут. О-о, не беспокойтесь, Эльза наверстает их в дороге. Она очень ловко обходит светофоры.

На втором этаже герр Ункер распахнул дверь в небольшую комнату с двуспальной кроватью под балдахином, встроенным шкафом и огромным — во всю стену — зеркалом…

— Спальня, — провозгласил хозяин дома.

— Эльзы?

— Моя, — мрачно уточнил герр Ункер и направился к следующей двери.

Вторая комната была обставлена так же, только не было балдахина.

— Твоя? — спросил Алан Эльзу.

— Для гостей, — коротко ответила она.

— А-а… — протянул Алан и заключил: — Да вы буржуи…

— Найн! — не дожидаясь перевода дочери, поспешно возразил герр Ункер. — Мы не буржуа. Все нажито тяжким трудом и потом отца. И моим, и Эльзиной матери. Она была детским врачом.

Мы обходили одну комнату за другой. Я мучительно размышлял, стараясь понять, для чего герр Ункер затеял смотрины. Только ли для того, чтобы показать любимому дочери, как она живет, или опять есть какой-то тайный умысел?

— Детская, — провозгласил герр Ункер, распахивая еще одну дверь:

— Запоминай, — весело прошептал мне в ухо Алан. — Заранее все обставили. Даже игрушками запаслись. Остается заиметь киндер!

— Йа, йа, киндер! — заулыбался герр Ункер.

Следующей комнатой была ее спальня. Я ожидал какой-нибудь выходки Алана, но, к моему удивлению, он стоял у открытой двери степенно, равнодушным взглядом окинул кровать — тоже широкую, — зеркало, шкафы, трельяж, заставленный флаконами и склянками, пуфик, — и, отвернувшись, зевнул, деликатно прикрыв рот ладонью. Я первым отошел от двери, но глаза мои жадно впитали в себя каждую деталь комнаты, а сердце учащенно забилось…

Герр Ункер водил нас по дому, не постеснялся распахнуть двери и двух сверкающих кафелем ванн, и трех туалетов, все так же коротко провозглашая:

— Ванная… Туалет…

Потом мы спустились на так называемый нулевой этаж с гаражом и бассейном размером два на четыре метра, стены и дно которого выложены черным кафелем.

— Прихоть покойной жены, — пояснил герр Ункер. — Где-то у сильных мира сего она видела бассейн с таким же кафелем. Пришлось и мне раскошеливаться. Правда, тот бассейн был в десять раз больше, но, — он развел руками, — каждому — свое… Теперь, когда меня спрашивают: «У вас есть домашний бассейн?», я, не насилуя совесть, гордо отвечаю: «Да, облицованный черным кафелем…»

— В ФРГ люди делятся на тех, у кого есть дома бассейн, и тех, у кого его нет, — пояснила Эльза.

Автомобилей в гараже оказалось два: тот, на котором я уже ездил, и второй, с разбитым капотом…

— Мы, конечно, можем восстановить его, — сказал герр Ункер. — Но я не позволю дочери сесть за руль машины, лишившей меня любимой женщины… — И небрежно махнул рукой: — Пусть стоит искореженный.

Глава девятнадцатая

На следующее утро Эльза не приехала. Не появилась она и в обед, и вечером, когда артисты ансамбля стали заполнять автобус, чтоб отправиться на концерт.

— Может быть, мы вчера сделали что-то не так? — высказал предположение Алан.

— Не знаю, — я и сам терялся в догадках.

Место рядом со мной никто не занимал, и каждый входивший в автобус бросал на меня недоуменный взгляд.

Эльза не появилась и на концерте. Я все глаза проглядел, всматриваясь в зал.

— Что-то случилось, — забеспокоился я.

— Это все Кофман, — мрачно изрек Алан. — Он мне с первой минуты не понравился. Озлобленный и жестокий. Такой на все способен.

— После концерта махну к ним, — решил я.

— Поставим в известность Аслана Георгиевича, — и к ней.

Но Аслан Георгиевич категорически возразил:

— На ночь глядя? Нет. Вы возвратитесь вместе с ансамблем в отель и ни шаг не отойдете от меня. А завтра я сам с тобой поеду. Договорились?

… Автобус приблизился к отелю. Из-под козырька, нависшего над входом, шагнула навстречу тень. Алан закричал на весь салон:

— Это она, Олег!

Я пулей выскочил из автобуса.

— Где ты была?

— Я сегодня сделала большой дело, — заявила она, и сияющие глаза ее подтвердили это.

— Я волновался, — признался я. — Этот Кофман…

— О-о, не напоминай о нем. Несчастный человек, он несет неприятности и другим.

— Вчера мы не подвели тебя? — спросил я. — Отец не очень ругал нас?

— Я ему сказала, что мне кроме тебя никто не нужен.

— Ты отчаянная… — прошептал я и с удвоенной нежностью прижал ее к себе.

И как она только отважилась на такое признание? Ведь, в сущности, ей приходится выбирать между мной и отцом, и я понимал, как это нелегко. И все же, и все же… выходит, любовь ко мне оказалась сильнее? И ради этой любви она приносит в жертву взаимоотношения с отцом и вообще все свое благополучие? А что, если разразится скандал?

— Еще я сказала, что уезжаю…

От счастья губы у меня растягивались в улыбке сами собой, и я имел, наверно, довольно глупый вид. Полчаса назад я изнывал от несправедливости устройства мира, усталость от гастролей усугубляла горечь. Мюнхен, погруженный в яркую иллюминацию неоновых светильников, казался муравейником, по которому сновали туда-сюда приземистые стальные чудовища с глазищами-фарами, ослепляя прохожих и проносясь мимо со зловещим шипением. Теперь я готов был обнять этот несправедливый мир, простить ему все. Лица людей стали добрыми, приветливыми. Носятся машины? Ну и пусть, они ничуть не мешают наслаждаться летним августовским вечером. И звездный шатер неба как нельзя кстати дополняет неоновый блеск площадей и улиц. Как можно в такой вечер спать?

— Пойдем, погуляем.

— Может, поедем? Я недалеко припарковала машину…

— Угу! — кивнул я, и мы поспешили к стоянке.

Это была удивительная поездка по ночному Мюнхену. Мелькали улицы, площади, толпящиеся у шоу-клубов подростки в черных кожанках и крагах, девицы с растрепанными волосами. Урывками обрушивалась на нас музыка, вырывавшаяся из поблескивающих разноцветными вспышками входов в рестораны, ночные бары, секс-шоу и другие, незнакомые мне, заведения. Какофония звуков и грохот ударных инструментов не раздражали, а, наоборот, завораживали, словно в них пульсировала ночная жизнь чужого города. Скоро, очень скоро мы окунемся совсем в другие, более родные мне волшебные звуки, рожденные самой природой: шум реки и журчание родников, грохочущие порывы разбойника-ветра перед грозой и барабанную дробь града.

— Перво-наперво мы с тобой позаботимся о средствах на «Жигули», чтоб ты не разучилась так залихватски водить машину, — сказал я.

Она засмеялась.

— Не произноси это слово. «Жигули» очень созвучно с французским словом, обозначающим мужчину, живущего за счет женщины. Для импорта вы, небось, дали этой машине другое имя.

— Хорошо, куплю тебе «Ладу», так и быть, — расщедрился я.

— Спасибо! Ой, держи руль, я умираю…

— А-а, ты не веришь?! Ничего. Через три года будешь извиняться за сегодняшний смех. — Я погрозил ей пальцем. — Но я тебя не прощу!

— Простишь, — заверила она меня. — Я буду нежная, послушная жена, и ты меня будешь носить на руках…

— Я готов делать это и сейчас!

— Лучше через десять лет, — попросила она серьезно.

Мы несколько минут ехали молча, не смея взглянуть друг на друга.

— Олег, ты… ты окончательно решил?

— Конечно! А ты?

Она молчала.

— Почему ты не отвечаешь?

Она была глуха и нема.

— Испытываешь мое терпение?

Не глядя на меня, она наконец произнесла:

— Чтоб ответить на такой вопрос, девушка сперва должна услышать предложение…

— А-а, — спохватился я. — Постой. А разве наши разговоры и поцелуи не то же самое?

Она медленно повела головой из стороны в сторону:

— Не-ет, дорогой. Ни одна девушка в мире не захочет упустить такой важный момент. Услышать от любимого: «Выходи за меня замуж», — и отвечать не сразу, зная, что теперь от твоего слова все зависит… О-о, это необыкновенное счастье! Как ни хочется девушке поскорее произнести «да!», она медлит, продлевая эта минута! Олег, не лишай меня такого удовольствия…

— Ну-ка, останови машину!

— Зачем?

— Не стану же я на ходу делать тебе предложение. Да и жизнь мне дорога, еще закружится твоя хмельная голова…

— Ты… хочешь… прямо сейчас?

— Прямо сейчас. Зачем тебя мучать?

Машина замерла. Мимо шли люди и никому не было дела, какое великое таинство совершается в «Ауди».

— Эльза… — прошептал я. — Наступил долгожданный момент!

Принимая эту взрослую игру, я поразился тому, с каким серьезным видом приготовилась меня слушать Эльза. И опять, в который раз я подумал: как же мы, мужчины, плохо знаем женскую душу… Или суровый быт начисто лишил нас природной интуиции? Ей хотелось, чтобы этот день сохранился в памяти, как яркое событие, о котором можно было бы вспоминать, закрыв глаза. И совершенно не имело значения, что обстановка была, мягко говоря, не соответствующая, что тесен салон машины, который освещается тревожным прерывистым неоновым светом, придающим нашим лицам бледно-синеватый оттенок. Сейчас произойдет самое-самое важное событие в нашей жизни, и, сказав друг другу «да», мы соединим не только свои судьбы, но и своих родителей, родственников, будущие поколении. Два рода, две фамилии, до этого не связанные никакими узами, станут близкими, а на свете станет одной семьей больше… И, конечно, тысячу раз правы женщины, что ждут этой минуты, мечтают о ней. Это мы, мужчины, сухи, бесчувственны, для нас важен итог, а не сам процесс, и мы поскорее стремимся достичь определенного результата, забывая, что есть и другие минуты, когда нужно остановиться и задуматься, и принять единственно важное решение, чтобы потом не спотыкаться в жизни и не жалеть ни о чем. И минуты эти не менее упоительны, чем воплощение мечты, ведь рядом — любимая, и вы творите новую, теперь уже общую, судьбу…

— Ты что-то хочешь сказать? — Эльза старалась не смотреть на меня.

— Да, хочу, — прошептал я.

— Я слушаю, — она опустила голову.

— Эльза… — начал я и запнулся: какими-то очень холодными показались мне традиционные слова: предлагаю руку и сердце… — Эльза… — повторил я и взял ее за руку, она была безвольной и горячей. Лихорадочно перебрав в уме все возможные варианты и не найдя нужных слов, я сдался. — Нам нельзя врозь, Эльза, — выдохнул я.

Шутливо-укоризненно глянув на меня, она покачала головой:

— Ты не все сказал…

— Конечно, не все. Эльза, — очень торжественно продолжил я — Будь моей женой. — И, не выдержав тона, поспешно добавил: — Все равно ж я тебя никому не отдам.

Улыбнувшись одними глазами, Эльза отвернулась.

— Эльза…

— Не мешай. Я думаю…

— О чем?

— Как о чем? Какой ответ тебе дать…

— И какой же…

— Да! Ну, конечно, да! — воскликнула Эльза и прижалась горячими губами к моим, онемевшим от счастья.

Мне показалось, что «Ауди», единственный свидетель нашего разговора, закружился на месте, завертелся и взлетел ввысь, унося нас на какую-то другую планету, непохожую на нашу…

… Когда ансамбль заполнил салон автобуса, Аслан Георгиевич сообщил, что сегодня у нас весьма ответственный концерт, на котором пожелали присутствовать представители городских властей. В зале будут находиться и компаньоны Елизаветы Фридриховны, владельцы фирм-поставщиков сырья и фирм-посредников по реализации продукции. Видимо, она рассчитывала на то, что в шоковом состоянии они будут более податливы при переговорах об условиях взаимовыгодного сотрудничества.

— Бизнес… — усмехнулся Алан.

— Да, бизнес, — подтвердил министр. — В бизнесе все средства хороши, важно одно — опередить конкурентов. Вот она и старается. — В его голосе послышались насмешливые нотки: — Или вы не желаете принимать участия в бизнесе? Мне понятна такая позиция, сам до последнего времени придерживался ее. Но в этом мире без бизнеса не обойтись. Или протягивай ножки, или дерись, как боксер на ринге. Слава богу, в данном случае грязи нет. Более того, я думаю, что такой способ воздействия на своих компаньонов оригинален и интересен.

Перед началом концерта к нам подошел старший сын Елизаветы Фридриховны, худой и довольно высокий молодой человек. Впрочем, относительно молодой. Я был озадачен, заметив на его лице множество морщин, которые старили его, видимо, на десяток лет. Но глаза — живые, с искорками веселья — располагали к себе. Он представил нам свою спутницу — смазливую девицу, лет на двадцать младше его:

— Госпожа Луиза Ейтс, — он смело говорил на своем слабом русском языке, умудрившись сделать неправильное ударение в слове «госпожа».

— Добро пожаловать на наш концерт, — вежливо поклонился Аслан Георгиевич. — Надеюсь, вы не пожалеете, что пришли.

В антракте Карл подозвал фрау Тишман и что-то прошептал ей, отчего она расплылась в улыбке и поспешила к выходу.

— Я сегодня организую прием в честь ансамбля «Алан», — провозгласил он. — В лучшем ресторане города. Не возражайте, если приглашу и компаньонов моей мамаши? — спросил он у Аслана Георгиевича.

— Вы организуете прием, вам и определять, кого приглашать.

— Вот и прекрасно! Если второе отделение концерта такое же великолепное, то я не поручусь за сохранность этого помещения, — сострил Карл Дитрих.

Зал ресторана был великолепен, такого мы еще не видели. Свет скрытых светильников придавал ему уютный и таинственный вид. Разноцветные фужеры из тонкого хрусталя бросали на обитые темным деревом стены красные, желтые, синие блики.

Карл Дитрих дождался, когда артисты сядут за столы, и провозгласил:

— Этот зал арендован в честь ансамбля «Алан» и его руководителя. Заказывайте, что желаете. И… любую музыку! — он махнул рукой метрдотелю, и на сцену поднялся эстрадный оркестр, сходу обрушив на нас поп-музыку.

Официант протянул бутылку к бокалу, но я прикрыл его ладонью.

— Почему ваши ничего не пьют? — Карл был удивлен. — Может быть, это… запрет? Я протестую.

— Уверяю вас, никакого насилия над личностью здесь нет, — усмехнулся Аслан Георгиевич. — Просто им нужно быть в форме.

Дитрих повернулся к ребятам, окинул их оценивающим взглядом:

— Сильные парни! Надеюсь, танцевать-то вам можно?

Алан и Эльза направились к танцплощадке, следом потянулись и другие.

— Вызываю вас на соревнование! — обратился Карл к министру. — Я приглашаю одну из солисток ансамбля, а вы мою девушку.

Аслан Георгиевич прислушался: танго. Ну, что ж. Это еще куда ни шло, по крайней мере, в пору его молодости танго еще танцевали. Министр встал и протянул руку Луизе. Но вдруг оркестр резко прервал танго и заиграл диско. Аслан Георгиевич секунду постоял в раздумье, потом скептически, смешно покосился на Карла: хитрец, заманил его в западню. Ну, подожди, шельма! Голыми руками ты меня не возьмешь. Отпустив талию партнерши, он вслушался в музыку, стараясь «поймать» ритм, и… от нашего иронично-спокойного, солидного министра не осталось и следа. Странные выкрутасы, которые вытворяли его ноги и свободные движения рук будто подсказывала сама музыка. И, что удивительно, никакого напряжения. Более того, министру танец явно доставлял удовольствие. Да, внутренней свободы в Аслане Георгиевиче, видно, хоть отбавляй. Зал притих. И немцы, и артисты ансамбля, да и сами оркестранты не сводили глаз с двух соревнующихся пар. Когда, наконец, музыка смолкла, на них обрушились аплодисменты. И компаньоны фрау Дитрих, и случайно оказавшиеся в ресторане посетители, и даже официанты и повара, высыпавшие из дверей, ведущих на кухню, приветствовали их. Аслан Георгиевич даже смутился.

— Аплодируют вам, — скорбно покачал головой Дитрих. — Я должен вам признаться. Компаньоны матери заспорили со мной, что советский министр ни за что не станет танцевать под диско. Вы помогли мне выиграть пари, и сейчас мы получим приз — шампанское!

Уже сидя за столом и осушив бокал шампанского, Карл доверительно шепнул Аслану Георгиевичу:

— У нас не любят чопорных, застывших, как манекен, людей. Здесь больше ценят естественность. И, я уверен, вы всем очень понравились, вы еще услышите лестные отзывы.

И как бы в подтверждение его слов к нашему столу приблизился тощий, слегка сутулый немец с выдающимся вперед кадыком, беспрестанно двигающимся вверх-вниз. Он шел, выставив вперед левое плечо, которое было выше правого, отчего все тело казалось перекошенным. В руке у него был бокал шампанского.

— Я хочу сказать слово, — обратился он к Карлу.

— Пожалуйста, — вежливо кивнул Дитрих и добавил: — А я буду переводить.

Пожилой немец повернулся к Аслану Георгиевичу.

— Возможно, вам покажется неинтересным то, что я скажу, но, боюсь, другая возможность представится мне не скоро, поэтому я все же прошу меня выслушать. Я был в вашей стране, воевал под Сталинградом. На всю жизнь запомнил этот ад, трескучие морозы. Я отморозил там пальцы на обеих ногах. Спасся чудом, — самолет, на котором меня эвакуировали, проскочил линию огня. С тех пор я ненавижу вашу страну и каждый день посылаю ей проклятия.

Аслан Георгиевич сидел весь подобравшись, насупившись, сверля взглядом немца с кадыком: ни дать ни взять — барс перед броском…

— Со времен Сталинграда у меня в груди все замерзло, — продолжал немец. — Но сегодня со мной что-то случилось. Смотрю на ваших ребят и девушек, слушаю вас и чувствую — внутри у меня начинает оттаивать… Возможно, я был дураком все эти годы, избегая всего советского, не желая даже встречаться с вами. Я поднимаю этот тост за то, чтоб мы почаще встречались и лучше узнали друг друга…

Аслан Георгиевич все еще настороженно смотрел на немца, но когда тот сказал: «Я хочу выпить с вами по-русски», он улыбнулся, подозвал Алана и попросил принести бутылку водки.

— Я охотно выпью с вами, — Аслан Георгиевич поднял фужер с шампанским, и когда они выпили, протянул ему бутылку «Столичной». — А это вам. Чтоб лед быстрее таял…

Тот под аплодисменты и восторженные крики, благодарно поклонившись, принял бутылку. Из-за ближайшего стола к нему бросился рыжий немец и протянул бокал:

— Плесни и мне. Будем оттаивать вместе!

Но немец с кадыком шутливо прижал бутылку к груди и закричал на весь зал:

— Скоро свадьба моего сына. Там мы и разопьем эту бутылку.

…«Ауди» пересекал одну улицу за другой. Светофоры, точно желая угодить Эльзе, встречали нас «зеленым огоньком».

— Все же куда мы едем? — в который раз допытывался я.

— Сегодня у нас самая деловая поездка, — лукаво глянула на меня Эльза. — Полчаса — и мы вновь будем — как это по-русски? — заниматься здоровым отдыхом!

Мелькали площади, улицы. Наконец автомобиль резко свернул к серому зданию с высокой парадной дверью и вытянутыми окнами.

— Приехали.

Мы вошли в здание, — массивная автоматическая дверь легко открылась, — и я все понял. Авиакассы. В помещении было светло и уютно, люди не толпились у окошек, — собственно, и окошек не было, кассиров отделяла только стойка, а посетители сидели за столиками за чашкой кофе и тихо переговаривались.

— Садись за свободный столик, — сказала Эльза и направилась к стойке.

Эльза и кассирша склонились над бумагами, спустя минуту Эльза расписалась на одной из них и подошла ко мне.

— Вот и все! — просто сказала она. — Летим вместе. Мой ряд девятый, место четвертое…

Глава двадцатая

Утром в ресторане я еще издали увидел за столиком у окна, за которым обычно сидели мы с Эльзой, герра Ункера. В душе шевельнулось беспокойство: странно, почему он здесь? И почему нет Эльзы? Но приветливая улыбка герра Ункера несколько успокоила меня. Хотелось поскорее узнать, в чем дело, но как? Герр Ункер не знал русского языка, я — немецкого. Я взглядом поискал Виктора, но его в ресторане не было. Герр Ункер жестом пригласил меня сесть. Устроившись напротив, я молча смотрел на него. Я развел руками, мол, жаль, что не можем поговорить. Герр Ункер произнес несколько слов по-немецки. Я пожал плечами и, кивнув на свободное место, спросил:

— Эльза?

— Йа! — герр Ункер подвигал двумя пальцами по столу, мол, бегает.

Понятно. Собирается. Остался всего один день, а надо успеть завершить кое-какие дела. Интересно, как герр Ункер воспринял решение дочери? Пока я старался угадать его мысли, он, заметив за моей спиной кого-то, оживился, махнул рукой, приглашая к столу. Я оглянулся.

— Виктор Петрович! На минутку! Очень нужно!

— Айн момент! — Виктор поставил на поднос тарелки с ветчиной и сыром, стакан с оранжадом, чашечку кофе и направился к нашему столу.

Герр Ункер отодвинул в сторону прибор с салфетками и зубочистками, освобождая место для подноса. Виктор сел и, слушая герра Ункера, медленно выпил холодный оранжад. Потом повернулся ко мне:

— Он приехал за тобой, хочет показать тебе дневное шоу.

— А Эльза будет?

— Нет. Говорит, она вся в хлопотах. Дело, конечно, личное, но я тебе не советую ехать. Он может завезти и в злачные места. Хотя утверждает, что хочет поговорить с тобой с глазу на глаз.

— Очень забавно, — засмеялся я. — Он по-русски ни слова, — я по-немецки ни гу-гу…

— Резонно, — прожевав ветчину, Виктор обратился к герру Ункеру и, выслушав ответ, перевел: — Он позаботился о переводчике. Есть у него какой-то знакомый парень, который будет ждать вас в шоу.

— Почему бы нам сейчас не поговорить? С твоей помощью.

— Значит, есть причина.

— Могла бы переводить и Эльза.

— Говорит, ваш разговор не для женских ушей. Я так понял, и не для моих… Не слишком ли ты доверчив?

— А если я возьму Алана? — спросил я.

— Сейчас уточним, — и Виктор произнес несколько фраз по-немецки.

Герр Ункер развел руками.

— Он говорит, что причин для беспокойства нет. Как ты понимаешь я не могу взять на. себя решение вопроса, ехать тебе или нет. Но совет даю: поставь в известность Аслана Георгиевича.

Через полчаса мы с герром Ункером спускались в подвальное помещение с низким потолком. Десяток столиков причудливо застыли в полутьме зала. Над каждым из них нависал широкий торшер, освещавший стол таким образом, что лица посетителей оставались за кругом света, в темноте; видны были лишь руки, орудующие ножами и вилками. Иногда ладонь подхватывала фужер, и он на миг исчезал в темноте. Встретивший нас у входа метрдотель в чопорном бархатном фраке провел к столику, притаившемуся в углу. Отодвинув стул, чтобы сел герр Ункер, метрдотель подал ему меню и, выслушав заказ, повторил его вслух, закрыв глаза и горделиво приподняв подбородок. Герр Ункер огляделся вокруг и бросил фразу вдогонку удаляющемуся метрдотелю.

— Яволь! — послушно откликнулся тот.

Герр Ункер посмотрел на часы, потом в сторону входа, забарабанил пальцами по столу. Ему не терпится поговорить со мной, сделал я вывод. Ловко лавируя меж столиками, официант приблизился к нам и, поздоровавшись, выставил с подноса два бокала с желтой жидкостью на самом донышке и два заполненные доверху высоких фужера.

— Аперитив, — кивнув на бокалы, герр Ункер предложил мне выпить несколько глоточков.

Я было отрицательно покачал головой, мол, спиртного не пью, но герр Ункер настойчиво и в то же время удивленно повторил:

— Аперитив!

Я поднес бокал к губам. Желтая жидкость оказалась портвейном. Глоток вызвал аппетит, и когда официант принес телятину, мы с герром Ункером охотно принялись за нее. Затем герр Ункер отпил из фужера. Я последовал его примеру. К удивлению, фужер был наполнен водой. Обыкновенной. Из-под крана. Видимо, мне не удалось скрыть изумления, потому что на губах у герра Ункера заиграла шаловливая улыбка.

В разгар завтрака в зал вошел очень высокий, очень худой и очень молодой паренек. Кокетливая бородка его под игривыми перекрестными лучами торшеров отливала то красно-желтым, то ярко-рыжим. Солидности владельцу она, конечно, не добавляла, но свидетельствовала о том, что он детально продумывает свою внешность, стараясь соблюдать определенный стиль. Потертые джинсы плотно облегали его тощий зад. Рубашка-безрукавка свободно ниспадала с плеч. Всмотревшись в зал, паренек отчаянно замахал руками герру Ункеру, и длинные ноги понесли его к нашему столу.

— Я не есть виноват. Мой задержка виноват затор на дороге. Вас не… — он поискал слово и все-таки употребил не самое удачное: —… беспокоит мой русский язык?

— Все понятно, — усмехнулся я.

— Я очень старательный, — удовлетворенно кивнул бородач, уселся, но тут же опять вскочил: — Я должен представиться вам. Лотар Потман, — назвал он себя.

— Олег, — приподнялся и я.

— О-о, я о вас знать все, — Лотар кивнул на герра Ункера. — Он мне давать самый подробный ваш характеристик. Я охотно согласился быть между вами… как это по-русски? Посредник!

— Переводчик, — поправил я.

— А «посредник» — нельзя? — озадаченно уставился на меня Лотар.

— Это нечто другое…

Официант поставил перед Потманом аперитив, воду и еду. Лотар, не прерывая разговора, занялся ими. Герр Ункер неторопливо ел, поглядывая на Потмана, с интересом вслушиваясь в его оживленную беседу со мной.

— Вы давно изучаете русский язык? — спросил я.

— Два года, — пояснил Лотар, растопырив два пальца. — Я изучать три языка: английский, испанский и русский. Вначале хотел французский, но он есть бесперспективный. И я перейти на испанский…

— А почему французский бесперспективный?

— Для меня, — сказал Лотар. — Для моей профессии. У каждой профессии есть свой регион. Франция и страны Африки, где говорят по-французски, выпадают из него.

— Так вы для конкретного дела изучаете языки?

Лотара, кажется, обидели мои слова. Он положил на стол нож и вилку и, выставив вперед бородку, спросил:

— Вы сомневаетесь, что у меня есть достаточно ум, чтобы серьезный дело заниматься?

Я слегка растерялся, но поспешил успокоить его:

— Что вы, что вы. У меня и в мыслях этого не было. — Стараясь быть корректным и внимательным, я все же то и дело попадаю впросак, по-детски доверчиво поверяя свои мысли этим прагматичным и деловым людям.

— Через два года сыграет свою роль испанский язык, через пять — русский, через семь — английский, — продолжал Лотар. Глаза его были строги и серьезны, казалось, он четко видел то, что пока другим было неведомо.

— Вы так уверены… — неуверенно произнес я.

— Я высчитать! — гордо заявил Лотар. — Высчитать на компьютере. С точностью до месяц. У меня весь жизнь расписан.

— Так-то и расписана… — не выдержал я, рискуя всерьез обидеть собеседника.

— Да! — не допускающим сомнения тоном произнес Лотар. — В своих анализах я учесть конъюнктуру на фирме, где я работать, процессы в мире, потребности стран. Я… как это по-русски? Компьютерный инженер. Я все предусмотреть! У нас есть один работник. У него я учиться. Ему скоро пятьдесят. Совсем старик. Глаза уже плохой, рука тоже. Сейчас я ему не уступать. Через полгода буду лучше его. У меня есть задумка. Я усовершенствовать один прибор. Преподносить фирме. Фирма купит — это один фактор. И увидит, какой я есть, — это второй фактор. Все узнают: я лучше его. Я ставить ультиматум: продаю прибор наша фирма, а не конкуренту, но один условие — чтоб меня ставить на место этот работник.

— Так прямо и скажете?

— Так я и сказать! — решительно кивнул Лотар. — У меня есть несколько аргумент. Я молодой, и я знать четыре языка. Он — только немецкий. Значит, я читать журналы, газеты другие стран, там искать, что фирме есть полезно. Что фирме выгодно…

— Ну, если речь о компьютерах, то надо бы японский… — ввернул я.

Лотар вздохнул.

— Это есть верный мысль. Но японский язык трудно изучать. Много годы уйдет. Я избрать другой путь. Фирма не только покупать новинка. Она и продавать свой компьютер. Значит, надо знать язык стран, которым мы продавать наш продукций. Я изучать всех наши представители в этих странах. И я учиться, чтоб работать лучше их. Сперва я дать бой тому, кто в Аргентине. Он плохо знать испанский язык. Я — оптимально. Я буду лучше его знать наш продукций. Он человек некоммуникабельный, — я уметь улыбаться, войти в душа. В бизнес это есть большой преимущество. От этот человек отвернуться, а я суметь продать продукций. Фирма его прогонит, меня направит Аргентина…

Вспыхнул мощный прожектор, осветив пятачок перед столиками. Лотар мельком бросил взгляд на сцену, но это его не отвлекло. Мысли его были слишком далеко.

— Я работать в Аргентине два года. Больше не надо. Опять пора новый шаг верх. Мой отец — рабочий, пролетариат. Это есть преимущество в Советский Союз. Я убеждать в этом фирма, доказать, что я лучше все понимать, чем представитель фирма. Это уже серьезный карьер…

Заиграла музыка. В кругу света появилась высокая девушка в ярком платье и туфлях на высоком каблуке. Обворожительно улыбаясь, она танцующей походкой прошлась вдоль столиков. Глядя на ее строгое вечернее платье, мне и в голову не приходило, что за представление нам предстоит увидеть.

— Я работать в Москве пять лет, — продолжал свою вдохновенную речь Лотар. — Мой имя звучать громко. Я стать надежда фирмы. Может, что даже войти правление. Продажа компьютер увеличится в пять, десять раз! Я это суметь сделать. Я завоевать авторитет в фирме…

Девушка теперь танцевала под томную, ритмичную музыку, демонстрируя прелести своего гибкого тела. Это несколько необычное зрелище на минуту отвлекло меня от Лотара, но я быстро опомнился.

— Ну, а ваша личная жизнь? — спросил я первое, что пришло в голову.

— Это я тоже продумать, — Потман и глазом не моргнул. — Это очень важный вопрос.

Ласково-щекочущие звуки музыки мешали мне сосредоточиться, и я почти машинально спросил:

— Вы… хотите сказать, что у вас уже есть девушка?

— Есть, — все тем же деловым тоном ответил Лотар. — И очень красивая. Я хотел пригласить ее, но герр Ункер был против. О, я уверен, вы посмотреть на нее и одобрить мой вкус…

— Вы женитесь на ней?

— О, нет, — несколько погрустнел Лотар. — Это будет конец мой карьер. Она не из такой среда, который нужно для представитель фирма. Жениться быстро нельзя. Это дорого — раз, и это мешать мне — два. Я уехать Аргентина холостой.

— А в Москву?

— Это другой дело. Там доверяют солидный люди, — пояснил Лотар. — Туда ехать с женой и маленький мальчик. Это придаст мне большой вес. — Он вдруг повернулся всем телом: — Скажите… вы просто спросить про мою жену или понимать, что вы мой конкурент?

— Я — ваш конкурент?!

— Вы, — подтвердил Лотар. — Дело в том… дело в том, что я серьезно думать о Эльзе.

Я вздрогнул, услышав это имя. Оно никак не вязалось с темой нашей беседы, и уж тем более с этим типом.

— Ну, а ее среда вас не смущает? — сдерживая злость, спросил я.

Он не сразу понял меня, а когда до него дошел смысл сказанного, засмеялся:

— О, нет. Отец Эльза — богатый человек, или ви не знать?

— Как-то не думал об этом.

— Как? — изумился Лотар. — Вы не интересоваться этим? А если отец ваша невеста стал безработный? Вы есть безрассудный человек! — заключил он.

Озадаченный его горячностью, герр Ункер оторвал взгляд от танцующей девицы и что-то спросил у Лотара. Они с минуту говорили между собой.

На сцене появился экстравагантный человек в смокинге и, встав поодаль в картинной позе, стал «любоваться» девушкой. Герр Ункер, оборвав себя на полуслове и задумавшись, стал без особого интереса наблюдать за действиями парочки. Молодой человек чопорно поклонился девице, попросил разрешения пригласить на танец. Помявшись, она согласилась. Теперь они танцевали вдвоем, очень изящно и благочинно, не позволяя себе никаких вольностей.

Лотар повернулся ко мне:

— Извините, он тоже не понимайт, как можно не знать, кто такой отец Эльза.

— Почему? Я знаю, что он историк.

— Историк? — переспросил Лотар. — Но разве это главное? История — это хобби. Он бизнесмен! Крупный бизнесмен! У него большое дело! И как Эльза не сказать вам?! — рассердился он.

— Я рад, что отец Эльзы ни в чем не нуждается, — сказал я.

— Нуждается, нуждается… — повторил Лотар. — Что это означает?

Я объяснил, как мог.

— И это все, что вы сказать в ответ на такая колоссальный новость? — остолбенел Лотар.

Музыка набирала темп, и танцующая на пятачке пара тоже осмелела. Теперь это уже была не чопорная пара, а современные парень и девица, свободные движения которых сковывали смокинг и бальное платье. Настроение у меня отнюдь не соответствовало духу этого шоу, но я глазел на дергающуюся парочку, чтобы не поддаваться искушению послать к черту Лотара вместе с его бизнесом.

— Вы слышите, герр Ункер обращается к вам. Он тоже говорит, что очень богат, но бог не дал ему сын, и он хочет, чтобы дочь продолжил его дело.

— Я не стану Эльзу убеждать, что бизнес важнее ее дела, — глухо сказал я.

Герр Ункер кивнул головой покорно, согласившись, что это бесполезно. Речь не об этом. Эльза замешана на других дрожжах, и ее совсем не интересует бизнес. Герр Ункер не хочет быть несчастьем для дочери. Эльза не отступит от своего решения, и тут ничего не поделаешь. Но есть вариант, который решит все проблемы. Все будут счастливы, и дело не достанется чужим людям…

Герр Ункер умолк. Очень интересно, что же это за вариант, устраивающий всех? И вообще, при чем тут я?

Наконец, герр Ункер отрывисто произнес несколько фраз. Лотар от неожиданности запнулся, видимо, услышанное настолько ошарашило его, что он позабыл все русские слова.

— Он… он… О-о, только представить, что предлагать вам герр Ункер! — наконец, воскликнул он. — Невероятно! Вся ваш жизнь в айн момент меняется! Кто ви есть сейчас? Такой, как все… А я вам сказать новость — и ви уже не ви! Ви сразу становитесь персон! Ви слышать?!

— Слушаю, — слегка раздраженно произнес я. Отчего можно прийти в такой неописуемый восторг? Странное сочетание: холодная расчетливость и столь эмоциональная натура. Впрочем, столь же странны, наверно, мы. С детства воспитанные в духе сдержанности и достоинства, всеобщего осуждения опрометчивых, необдуманных поступков и даже чрезмерного проявления чувств, мы в душе все же нежны и легкоранимы, не жестокосердны и уж тем более не расчетливы.

— Герр Ункер делать вам невероятный предложени! — торжественно начал Лотар. — Он желать отдать дочери все свои деньги, дом, машины, виллы! Все, все, что у него есть, будет принадлежать ей, и главное — дело, который он посвящать жизнь. Слышать, самый счастливый в мире человек? Он все отдает ей! Ви сейчас всего лишь танцовщик Олег, — а можете стать герр Олег, бизнесмен!

Он говорил горячо, взволнованно, задыхаясь от одной мысли, что такое вообще может произойти!

— Но у герр Ункер есть один услови. Он рискует, и ви должен рискнуть. Ради свой счастья. Ви должны доказать, что ви лучше меня. Да, да, он сравнивает нас. Во мне есть практический жилка. Есть ли у вас, он не знает. Вам надо показать себя. Он даст хороший место в своей фирме и год будет смотреть, как ви справитесь. Ему надо знать, есть ли у вас будущее. От этого зависит, достойны ли ви его дочери…

Я был крайне озадачен…

— Он это что, — всерьез? — спросил я.

— Герр Ункер все продумать. И его предложение есть разумно. И справедливо! — поднял вверх палец Лотар. — И для вас, и для меня. Он мне тоже оставлять шанс, и я буду следить за ваше дело…

— Но…

— Вас волнуют формальность? — Л отару и в голову не приходило, что такое предложение можно отклонить. — Ничего трудный для герр Ункер нет. От вас надо только один слово: — да! И я буду давать интервью телевидение, рассказывать, как герр Ункер приобрел зятя. Да, да! Он не делает вас наследник, но если ви остаться здесь, в нашей стране, и доказать, что ви достоин Эльза и его фирма…

Такого поворота дела я никак не ожидал. У меня голова пошла кругом. Остаться в этой стране? С перспективой стать совладельцем дома, марины, виллы, всего дела герра Ункера? То-то поразились бы там, в ауле! А ребята из ансамбля? Да узнай они об этом предложении… Захотели бы оказаться на моем месте? Я перебрал по памяти всех и никак не мог определить, кто бы из них стал мне завидовать. А вот на насмешки все горазды. Узнают — прохода мне не будет. Я, Олег, — бизнесмен?! Не приведи господи, чтобы слух об этом дошел до них…

Но, предположим, я согласился с предложением герра Ункера? Взял и остался. Кому не хочется пожить в достатке и себе в удовольствие? А здесь все так устроено, что только трудись — не так, как мы у себя в стране, а по-настоящему вкалывай, — и все блага будут доступны тебе. Не стану же я кривить душой и отрицать, что много здесь такого, что нам, увы, недоступно. Глядя на улицы, жилища, автомобили, магазины, начинаешь чувствовать свою ущемленность. Сколько еще лет потребуется, даже с нашей перестройкой, чтобы достичь такого уровня жизни… А тут вот тебе уже сегодня предлагают, бери и пользуйся…

Учителя и лекторы, помню, рассказывая о западном образе жизни, не забывали напомнить, что здесь властвует закон: все люди враги. Роман Олдингтона так и назван. Значит, надо быть очень осторожным, чтобы выжить в этом мире крокодилов… Я усмехнулся: кажется, я уже вхожу в роль.

Конечно, придется приспосабливаться к новому образу жизни, менять привычки и даже мышление. Впрочем, последнее нам предлагается уже и дома. Объявлено: новое мышление. Интересно, как себе мыслят авторы новейших идей процесс изменения мышления? В одно прекрасное утро вчерашний хирург проснется брокером или менеджером, а бабуся, шепелявя, станет повторять вполголоса вместо молитвы в жисть не слыханные слова — инфляция, приватизация?.. Мне будет куда легче перевоплощаться. Здесь, по крайней мере, цели и задачи четко определены и предметы подражания — налицо. Добро, благородство, любовь, ненависть, зло, подлость, измена… Интересно, мучили когда-нибудь моего будущего тестя эти понятия, которые затеяли теперь отчаянную драку в моей несчастной голове? И сумею я когда-нибудь выбросить их оттуда, как ненужный хлам, чтобы моими мыслями всецело владели деньги?

А как же Эльза? Ведь и она перед выбором. Выбором между жизнью без забот и тревог, когда, не задумываясь о том, где взять деньги, можно поехать в любую страну, — и жизнь, в которой что заработаешь — то и твое, и нет фантастических возможностей, тех, что дают миллионы. Отправляясь на Кавказ, она лишается не только всех благ безбедной и беззаботной жизни, дома, виллы, машины, но и отца, своей родины. Значит, ты без родины не можешь обойтись. А она должна? Значит, то, что неприемлемо для тебя, вполне подходит ей? Посмотри правде в глаза: не взваливаешь ли ты на ее хрупкие плечи груз, которого сам избегаешь? Не эгоизм ли двигает тобой? Не делаешь ли ты ее несчастной ради своего счастья?

Я схватился за голову. Что же мне делать, что делать?

Луч прожектора, скользнув по залу, заблудился на донышке фужера с виски и затрепетал, ища выход и повсюду натыкаясь на граненные хрусталики.

Герр Ункер, казалось, понимал мое состояние и не подгонял меня. Глаза его были устремлены на сцену.

А там творилось черт-те что… Парень, схватив девицу, вскидывал ее вверх ногами, так, что полы платья, скользнув вниз, оголяли бедра, потом опускал ее меж своих ног, чтоб вновь с размаху кинуть вверх. От резкого движения смокинг на спине у парня лопнул. Не прекращая «танца», под аплодисменты посетителей он ловко сбросил его с плеч. Тут затрещало по швам платье у партнерши. Парень чувственно провел рукой вдоль распоровшейся материи, и девица осталась без платья…

Посетителям было не до вилок и ножей, все глаза были устремлены на сцену, где двое, кажется, совершенно забыли, где они находятся, и стали срывать друг с друга одежду. Сорочка, брюки, нижнее белье — все полетело к черту, и вот они остались в чем мать родила… Но, кажется, на этом представление не кончилось, потому что герр Ункер и Лотар с затаенным ожиданием смотрели на сцену. Боясь встретиться с ними взглядом, я низко опустил голову и исподлобья наблюдал за свихнувшейся парой, моля судьбу, чтоб это безумие поскорее закончилось. И когда двое служащих быстро расстелили на сцене какое-то полотно, я похолодел: что еще они надумали? Потом служащие почему-то вынесли два ведра.

— Краска, — шепнул мне Лотар.

Парень, оторвав партнершу от себя, небрежно бросил ее на полотно. Она не успела приподняться, как он окатил ее с головы до ног желтой краской из ведра. Она в отместку облила его синей. Потом они в ярости сцепились и, ухватив друг друга за волосы, стали кататься, дрыгая ногами, по полотну. Наконец он встал, схватил за талию партнершу, она подпрыгнула, ноги ее скрестились у него за спиной, но вульгарные движения, от которых взревел зал, были уже не для моих глаз, и я в ужасе закрыл их.

Музыка вопила, рыдала, оглушала, билась о потолок, о стены. Боже мой, неужели от такого зрелища можно прийти в восторг?

Но вот музыка стала стихать и, наконец, совсем смолкла. Раздались аплодисменты. Как на обычном представлении. Будто танцоры исполнили обыкновенный концертный номер, без всяких непристойностей.

Я открыл глаза. Голые, покрытые с ног до головы краской, артисты устало кланялись. Без всякого смущения и неловкости. Никто ни на сцене, ни в зале не был смущен, все весело переговаривались и аплодировали от души. Неужели того, что видели мои глаза, — не было?

— Очаровательное зрелище! — Лотар был искренен.

На сцене подняли полотно, показывая посетителям, как оно теперь выглядело. Вновь послышались аплодисменты. Потом вышел метрдотель в строгом смокинге, обратился к присутствующим, и с лиц их соскользнули улыбки, — теперь эти лица были серьезны и сосредоточены.

— Аукцион, — объяснил Лотар. — Картина достанется тому, кто даст больше.

— Картина? — поразился я. — Эта… подстилка — картина?

— Ну да. У нее есть и название. Как это по-русски? «Страсть».

Между тем то за одним столиком, то за другим посетители поднимали руки и выкрикивали свою цену. Метрдотель, протягивая молоточек в сторону претендентов на «картину», начал отсчет:

— Айн… Цвай…

— Уже дают четыреста шестьдесят марок! — восторженно воскликнул Лотар. — Какой ловкий трюк — за час столько заработать!

— Скажите, у того работника, что вас учил, есть семья, дети? — неожиданно даже для самого себя спросил я Л отара.

— У него жена и четверо детей, — после секундного замешательства ответил Лотар. — Я их всех знать. Мы часто встречаться.

— А что он будет делать, когда вы займете его место? Ему дадут другую работу?

— Это я не знать, — начиная подозревать, к чему я клоню, тем не менее искренне ответил Лотар. — Такие вопросы решать фирма.

— А может так случиться, что он вовсе останется без работы?

— Конечно. Так, наверно, и будет, капут.

— Значит, по твоей милости он останется без работы, а ты будешь загребать деньгу лопатой? — забыв о правилах приличия, я перешел на ты, но Лотар, кажется, этого и не заметил.

— Это не есть правильный постановка вопроса, — твердо заявил он. — Не я, тогда другой займет его место. А чем другой лучше меня?

— Я не говорю о другом, — отмахнулся я. — План выработал ты, а не кто-то другой.

— Но и у другого есть свой план! — поднял вверх палец Лотар.

— В этих планах нет… совести!

— Совесть?! — Лотар был ошарашен. — Я тоже у него могу спросить: где твоя совесть? Я лучше тебя, а ты занимаешь это место и не желаешь уступить мне. Разве я не прав?

— Нельзя устраивать свое благополучие за счет несчастья других, — я слово в слово повторил выражение, которое мать твердила мне с детства.

— Это есть губительный позици, — возразил Лотар. — Мир построен иначе. А природа? У всех зверей тоже так: сильный выживает, слабый погибает. Все века так было, так будет до конца свет. Кто слаб, должен уступать место сильным. Если это не будет, то исчезнет динамизм, все будут топтать на месте. Если я буду думать о других, кто будет думать обо мне? Я просто останусь в хвосте. Всегда были победители и побежденные. И каждый должен стремиться быть победителем. А побежденный должен уступить победителю все! — Лотар долго говорил в этом духе, убеждая меня и уговаривая отказаться от крайне ошибочного взгляда на людскую общность, завершив свою речь снисходительной фразой: — Ты не виноват. Виноват советски власть.

Да, этот легко пройдет там, где я надолго застряну. Переступит и пройдет. И герр Ункер наверняка считает, что Лотар прав, что так и должны поступать деловые, хваткие люди. И можно было бы успокоиться на том, что они все такие. Но разве у нас мало дельцов типа Лотара? Разве они ради карьеры и выгоды не поступаются честью и совестью? Конечно, они не расписывают в блокноте четкий план своего продвижения по ступенькам, ведущим к власти, богатству, но они так же бессердечны, тоже здорово работают локтями. Многие из них долгие годы держались в тени, боясь обнажить свое нутро. Но вот открыли шлагбаум, и новое мышление хлынуло во всю мощь на наше общество, и с каждым днем их, этих предприимчивых лотаров, становится все больше.

Мои размышления прервал Лотар:

— Герр Ункер ждет ответ.

— Спросите его, — попросил я, — будем мы вместе с Эльзой или нет — это зависит от моего ответа?

Отец Эльзы ничем не выдал своего недовольства, но сухо ответил:

— Я сделал очень лестное предложение. Мне было нелегко пойти на этот шаг, и я не желаю, чтобы мне ставили условия.

— Но я должен знать, как вы относитесь к тому, что ваша дочь решила ехать в Советский Союз.

— Ни от нее, ни от вас не скрываю: я не одобряю ее решения, — жестко произнес герр Ункер и покосился на меня. — Но Эльза упряма.

— Она не знает о вашем разговоре со мной?

— У немцев не принято вводить женщин в курс мужских дел, — резко ответил герр Ункер. — Учтите это, как бы ни сложились ваши взаимоотношения с моей дочерью. Мужчина потому и рождается мужчиной, чтобы быть мужчиной и не потакать женщинам…

— Странно, у осетин тоже было такое отношение к женщинам, — усмехнулся я.

— Очень жалею, что «было», — оборвал Лотара герр Ункер. — Но мы собрались не на дискуссию о роли женщин. Я жду ответа на свое предложение.

— Хотя вы есть мой соперник, я советовать сказать да. Скорее! — от себя добавил Лотар. — Я знаю герра Ункера давно и вижу: он сердится и может отказаться от свой намерени.

Лотар в самом деле желал мне добра, и мне было непонятно, как это его поведение увязывалось с его теорией борьбы за выживание. Или все-таки заговорила совесть? Стоило бы расспросить его, но герр Ункер ждал ответа…

— Лучше б он не делал этого предложения! — выдохнул я.

— Как понять ваша фраза? — насторожился Лотар.

— Я ценю доверие, которое проявил ко мне герр Ункер, — вежливо произнес я. — Но я не могу дать согласия…

— Подумайте! — ужаснулся Лотар. — Я пока не есть переводить! Ви… ви сбудете жалеть!

— Я все сказал.

— Мне переводить? — все еще медлил Лотар.

— Переводите.

Лотар сделал еще одну попытку:

— Ви же терять целый состояни! Зондерлинг! — запальчиво обозвал он меня чудаком.

— Хорошо, я сам переведу, — и я обратился к отцу Эльзы: — Герр Ункер! Найн! Ферштейн зи? Найн!..

Глава двадцать первая

К тому времени, когда артисты вышли к завтраку, администратор и костюмерша уже добрых два часа находились в аэропорту, где сдавали реквизит. За границей эта процедура, которая в Шереметьево превращается в настоящую нервотрепку, предельно упрощена.

Фрау Тишман уже позавтракала и, выразительно постукивая пальцем по циферблату часов-кулона, свисающего на золотой цепочке на ее груди, твердила:

— Нам никак нельзя опоздать. В мюнхенском аэропорту это абсолютно исключено. Там не смотрят, на час опоздал или на секунду. Опоздавший есть опоздавший, и ему не попасть в самолет, даже если еще не убрали трап. Так что ешьте побыстрее.

— Так-то и не попасть, — усмехнулся многоопытный Алан. — У нас сегодня виза заканчивается.

Фрау Тишман восприняла его реплику как желание опоздать и бросилась к Аслану Георгиевичу.

— Ну что вы, фрау Тишман, — успокоил ее министр. Глаза его весело смеялись: — Когда это мы с вами опаздывали?

— Не было такого, — вынуждена была признать фрау Тишман. — Но знаете…

— Ансамбль вовремя будет в автобусе, — заверил ее Аслан Георгиевич… — Он поманил меня к себе пальцем. — Это правда? — спросил он по-осетински. — Девушка летит этим же самолетом?

— Этим…

— Поздравляю, — протянул Аслан Георгиевич. — То-то обрадуется Серафима…

— Да как сказать…

Аслан Георгиевич озадаченно посмотрел на меня.

— Ты это всерьез?

Я нехотя признался:

— Мать невзлюбила Эльзу. Как узнала, откуда она, да еще это имя… В общем, не может забыть.

Аслан Георгиевич несогласно покачал головой:

— А знаешь, каким образом ты оказался в ансамбле? Думаешь, это легко, — включить самодеятельного артиста в профессиональный коллектив? А именно с такой просьбой и обратилась ко мне. Знаешь, кто?

— Кто? — насторожился я.

— Да Серафима. Твоя мать.

— Как?! — вырвалось у меня. — Не может быть!

— Кажется, это и вправду для тебя новость, — произнес Аслан Георгиевич задумчиво: — А я-то, грешным делом, думал, что ты попросил мать поговорить со мной.

— Я думал, что вы вспомнили обо мне, потому что видели на фестивале хореографии.

— Вспомнил, — подтвердил министр. — После того, как Серафима навестила и все про тебя и Эльзу рассказала. Ведь она понимает, что стала виной твоих душевных мук. И, услышав мое интервью по телевидению о предстоящей поездке ансамбля в Италию и ФРГ, решила, что это единственный твой шанс вновь встретиться с Эльзой. Разве Эльза тебе ничего не сказала? — недоверчиво посмотрел на меня министр.

— А что она должна была сказать? Неужели…

— Ну да! Ведь это Серафима предупредила ее о твоем приезде.

— Не может быть…

— Сам заклеивал конверт, — виновато развел руками Аслан Георгиевич.

Я был не в состоянии отвести взгляда от лица Аслана Георгиевича. Так вот как это было! Мама, мама… Ты все-. таки сумела перебороть себя… Сколько ж страданий я тебе принес?! Могу только представить, что ты пережила, решившись на этот поступок. Родная моя, а я-то проклинал свою судьбу.

Я явственно увидел сухую фигурку матери, которая, точно заведенная, вечно в движении: руки то мяли тесто, то стирали, то наводили порядок в доме… Я почувствовал, как сердце сжалось в тоскливой и вместе с тем радостной истоме. Захотелось скорее оказаться в ауле, обнять мать, поцеловать… Я же никогда не делал этого. Из ложного чувства мужского стыда… Но теперь я жаждал поскорее увидеть мать, и пусть соседи укоризненно смотрят, я не стану таить сыновних чувств…

Все, что подспудно угнетало меня при мысли о возвращении в аул, — вдруг исчезло. Как просто все решилось!

Я крепко обнял Аслана Георгиевича.

— В аэропорт, в аэропорт, — похлопал он меня по спине. — Она, небось, уже заждалась.

— Ребята, чего расселись, точно на кувде в Куртатинском ущелье? — весело закричал я. — «Боинг» ждать не станет.

— Не бойся! Мы его прямо в ущелье посадим! — решительно поднял кулак Аслан, и дружный хохот покрыл его слова.

В отличие от многих других аэропортов, в каких побывал Алан, по его словам, Мюнхенский был не шумен, спокоен. Здесь не было ни сутолоки, ни криков, ни торопливых жестов, — все без суеты и по-деловому: объявили регистрацию — и тут же две девушки в четыре руки заколдовали над билетами, служащий в фирменной одежде немедля начал взвешивать багаж, и не проходило и минуты, как чемоданы и сумки с бирками уплывали по ленте транспортера вглубь багажного отделения. И никаких тебе вопросов-ответов, никаких разъяснений, точно служащие и пассажиры договорились не отвлекать друг друга лишними разговорами. Взгляд на билет, — четким почерком нанесена отметина, взгляд на шкалу автоматических весов, — опять короткое прикосновение авторучки к билету, одна рука вручает бирки от багажа пассажиру, а вторая уже тянется к следующему регистрируемому.

И таможенники орудуют быстро и ловко, мгновенно подставляя ручную кладь под всевидящее око рентгена. И тоже никаких вопросов, разговор ведется одними жестами: ладонь выворачивается в воздухе — значит: откройте сумку, ладонь встряхивает — значит: вытащите вещи, ладонь двигается к стойке — положите содержимое сюда. Глаза внимательно скользят по сумке, вещицам, взвешивают-определяют, нет ли чего потаенного и незаконного.

Потом полицейский, тоже ни слова не произнося, деловито ощупывает пассажиру спину, грудь, бедра, голени, даже щиколотки и, не обнаружив ничего опасного, пропускает к кабине с красной и зеленой лампой, и важно, чтоб не вспыхнул красный свет и не заверещал звонок, иначе придется вытаскивать из кармана монеты, ключи и вообще все металлическое, и доказать, что эти вещи абсолютно не опасны, и вновь придется пересекать кабину.

Один за другим артисты прошли эту процедуру. Вот уже и Аслан Георгиевич, который всегда замыкает очередь, пожал руку фрау Тишман, поблагодарил за помощь, попрощался с другими провожающими из общества «ФРГ — СССР». Секретарь советского посольства посмотрел на меня — я все еще медлил, — мол, в чем дело. У министра озабоченно нахмурились брови, он направился ко мне:

— Нет еще?

— Нет…

— А, может, она уже там? — показал Аслан Георгиевич на зал ожидания, отгороженный от всего помещения толстым стеклом.

Оттуда на меня смотрели сочувственные лица Алана, Казбека, Зифы и других артистов ансамбля. В ответ на жест Аслана Георгиевича Алан внимательно оглядел зал ожидания и помахал рукой, показывая, что Эльзы нет и там.

— Еще есть две-три минуты, — обнадежил меня министр и стал всматриваться в снующих по огромному помещению аэровокзала людей. Эльзы среди них не было…

Секретарь посольства поинтересовался:

— А она точно этим рейсом летит?

— Я видел билеты, — помедлив, ответил я.

— А она… не могла передумать? — осторожно спросил дипломат.

Мне точно нож в грудь вонзили. Этого не может быть!

— Что вы! — поспешно сказал Аслан Георгиевич. — Просто женщины умудряются в последний момент что-то забыть.

— А, может, на дороге образовалась пробка, — исправил свою оплошность дипломат.

Большая стрелка на огромных часах, свисавших с потолка, дернулась еще на одно минутное деление. Я неотрывно смотрел на широкую входную дверь, при приближении человека открывающуюся автоматически, но показывалась фигура то мужчины, то незнакомой женщины. Эльзы все не было. По залу разнесся гулкий голос.

— Все. Последнее предупреждение, — сказал секретарь посольства. — Сейчас закроют дверь. Надо идти.

— Да, больше ждать нельзя, — развел руками Аслан Георгиевич.

Дипломат, заметив мое замешательство, встрепенулся:

— Дайте ее телефон. Я уточню, в чем дело…

— И как это раньше нам в голову не пришло? — огорчился Аслан Георгиевич. — Позвоните вон с того автомата. А мы пройдем в зал-накопитель и оттуда будем смотреть на вас.

Так, Олег?

Боясь, что дрожь в голосе выдаст меня с головой, я молча вытащил блокнот, написал телефон и вырвал лист. Секретарь посольства подхватил бумагу и поспешил к телефону-автомату, на бегу нащупывая в кармане монету.

Весь ансамбль, столпившись возле меня, наблюдал, как раз за разом дипломат набирал номер, выжидал, потом опять набирал и жадно вслушивался в трубку.

— Не отвечает, — догадался Алан. — Значит, она в дороге.

Казбек, снисходительно посмотрев на нас, изрек:

— Мы вот волнуемся, а она, может, давно уже в салоне самолета.

— Так посадки ж еще не было, — возразила Зифа.

— У богачей свои законы, — упрямо настаивал Казбек. — Что для них правила?

— Может, и так, — пробормотал Аслан Георгиевич.

В дверях «Боинга» нас встретила широкой улыбкой стюардесса. Я нетерпеливо бросил взгляд в салон самолета, и в глазах у меня потемнело: он был пуст. Я глазами отыскал четвертое место в девятом ряду и, сев на свое, не сводил взгляда с Эльзиного. Просторный салон быстро заполнялся. Третье место в девятом ряду занял высокий и худой немец в тирольской шапочке с пером, пятое и шестое места оккупировали две упитанные дамы. Четвертое место все еще ждало своей хозяйки…

Артисты ансамбля с нетерпением поглядывали на вход, ожидая появления Эльзы. Цепочка проходящих в салон пассажиров редела, и, наконец, вовсе иссякла. Все. Надежды больше не осталось…

Теперь ребята старались не смотреть в мою сторону. Я чувствовал, что побледнел и уставился глазами в потолок, дав себе слово, что больше не взгляну на незанятое место. Как-то я выгляжу в глазах артистов? Наверное, они думают, что Эльза подшутила надо мной. Эльза, Эльза, неужели я не разглядел тебя, и ты так зла? Неужели не понимаешь, в какое положение поставила меня? Если передумала, то почему не позвонила в отель, не предупредила? Я бы с утра не сиял, как медная пуговица! Представляю, каким болваном выглядел… Как же ты могла так поступить?..

Люк задраили. Самолет вздрогнул и медленно поплыл по бетонной дорожке на привязи у машины-малютки, которая рядом с огромным лайнером казалась еще меньше, чем была.

Кто-то тронул меня за плечо. Аслан Георгиевич.

— Ты вот что, парень… Не надо сгоряча делать какие-то выводы. Без причины она не могла не приехать. Сергей Сергеевич, ну, тот, из посольства, постарается уточнить… — и, помолчав, добавил: — Чует мое сердце, виноват этот гусь, как ты его назвал? Кофман?

К Аслану Георгиевичу поспешила стюардесса, настойчиво повторяя одну и ту же фразу, и, взяв под локоть, отвела назад, к его месту.

«Боинг» разбежался по длинной, сверкающей под солнцем бетонированной полосе и оторвался от земли. Через минуту он врезался в океанскую ширь облаков и, разрывая их, цепляя крыльями белоснежные лоскутки, взял курс на Москву…

Удушливо вязкая, белесая муть курилась за иллюминатором, обволакивая охваченный мелкой дрожью лайнер. В глухом, надсадном рокоте работающего на пределе реактивного двигателя слышалась скрытая угроза… В сердце вползло отчаяние, пугая и лишая воли. Я чувствовал себя жалкой песчинкой, совершенно беззащитной в жестоком мире, где нет места счастью, где судьбами людей играют невидимые и таинственные силы, часто в угоду призрачным идеям и амбициозным устремлениям.

Душу обжег полыхающий взрыв негодования: я не желаю, чтобы кто-то решал за меня, вместо меня, что для меня хорошо и что плохо! Хочу, чтобы мое будущее принадлежало только мне и зависело от меня. Почему кто-то должен управлять моей судьбой? Я такого права никому, — кем бы он ни был, и где бы он ни жил, — не давал и не намерен давать! Желаю жить сам, своим умом, своими чувствами!

Я смотрел в иллюминатор, дымившийся светлой пеленой и покоем. Небо нахально лгало: в нем не было ни искалеченной судьбы матери и отца, ни отзвука пронзившей меня боли, в нем вообще не было памяти. Но в нем не было и границ. Не желая высвечивать правду, оно спасалось туманом. Его не пересилишь, думал я, не перекричишь. В этом тумане увязнет всякий крик.

Словно в оправдание небо что-то шептало о вечности, но и тут лгало — ведь что такое вечность и зачем она, если в ней сплошная боль…

Я прикрыл глаза и слушал, как самолет упрямо продирался сквозь облака…

1987 год

Примечания

1

Мальчик, парень.

Content

Георгий Черчесов
ОТЗВУК

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Примечания