Черчесов Георгий Ефимович

Прикосновение

Георгий Черчесов

Прикосновение

Роман

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава первая

…Он лежал одетый, свесив ноги с кровати, и вслушивался в тишину ночи. За настежь распахнутым окном шелестели, заглядывая в комнату, листья старой вишни. Слегка покачивался электрический фонарь, неровно разбрасывая свет, который косо падал на ветви дерева, придавая листве темно-фантастический блеск. Замысловатое отображение деревьев двигалось по стене то влево, то вправо. Игра света и тени убаюкивала Руслана.

Он лежал и вслушивался в звуки Терека, в тихую июльскую ночь и думал о том, как разительно отличается городская тишина от той, что царит в ущельях. Там, в горах, он всегда устраивался на ночлег на берегу речки, чем вызывал недовольство напарника Агубе, который уверял, что шум воды мешает ему спать. Руслан не верил в это, подозревая, что старый чабан, зная злой нрав рек, опасается внезапного потопа, что может вмиг слизнуть с берега отдавшихся сну горцев. Самого Руслана ровный, многоязычный гул Ардона и Терека, как бы силен он ни был, удивительным образом успокаивал и умиротворял. Ухо чутко улавливало и одинокое блеянье овцы, и перестук копыт вспугнутой козы, и шуршанье по склону сорвавшегося с утеса камушка, с тоскливым стоном-всплеском нырнувшего в реку, урчанье задремавшего волкодава, чьи торчком стоящие уши-часовые то и дело поворачивались вправо, влево, улавливая малейшие подозрительные шорохи… Все эти звуки не спорили с шумом реки, не пытались пересилить его, наоборот, они дополняли его и оживляли.

А говор и шум ночного города, казалось, не сливались с ропотом Терека, вступали с ним в битву, врываясь неестественным визгом шин, скрежетом колес трамвая на крутых поворотах, далеким гудком паровоза, запоздалым звонком телефона… Каждый из этих звуков раздражал, вызывал беспокойство, заставлял напрягаться и вслушиваться в темноту ночи.

Сколько Руслан лежал так, он не мог сказать. Лень было приподнять руку и поглядеть на часы. Да и к чему? Что из того, одиннадцать сейчас или второй час ночи? Лежи, успокаивай себя, да старайся поскорее уснуть, чтобы избавиться от грешных мыслей… Он закрыл глаза… Тишина окутала его покрывалом…

Ему показалось, что кто-то бесшумно вошел в комнату. Руслан знал, КТО это, потому что только ОН проходил сквозь стены и входил через закрытые двери.

— Уйди! Уйди! — беззвучно молил Руслан.

Но ОН встал напротив и, глядя прямо в лицо Руслану, произнес:

— Уйти? Но ты же знаешь, что я никогда не уйду, я вечно буду рядом с тобой…

Руслан сжался, брови его сдвинулись, ноздри лихорадочно втянули воздух, — он застонал:

— Вечно…

— И каждый раз, когда я ухожу, ты начинаешь ждать меня снова. И всякая ночь для тебя — пытка. Ты с трепетом вслушиваешься в ее тишину, стараясь уловить мои шаги… Но я иду крадучись, ты знаешь это… Поэтому ты так страшишься ночи… И моего вопроса…

— Не надо! — застонал Руслан. — Не надо!

Гость усмехнулся. Пожал плечами:

— Сегодня я могу уйти…

Широко раскрытыми глазами Руслан уставился в потолок комнаты… Он снова был один…

…Снова тишину ночи прорезал злой скрежет трамвая. Руслан представил себе, как два вагона с ярко освещенными окнами, раскачиваясь из стороны в сторону, миновали перекресток. Неприятный звук колес напомнил о том, что не все сейчас спят, кто-то добирается в этом трамвае домой, с работы, а кто-то, возвращаясь со свидания, ждет под густой кроной дерева, застыв у остановки… Разве мало людей работает ночью? Металлурги, пекари, врачи, телефонистки…

Вот и Агубе Тотикоев, его напарник, сейчас бодрствует. Руслан так и видит его нескладную, тяжелую фигуру. На красноватом от постоянных ветров и дождей лице горят жгучим огнем черные глаза. Брови вечно насуплены. И вообще он весь какой-то суровый, неприступный… Он наверняка то и дело бросает озабоченный, тоскливый взгляд на дорогу, извилистой змейкой сбегающую в долину. Он и теперь убежден, что Руслан Гагаев не оставит его одного с отарой — возвратится из города. Слушая невнятные фразы Руслана о том, что ему непременно необходимо быть в Орджоникидзе, он долго не верил, что Гагаев уедет, хотя видел, как лихорадочно напарник собирал свои вещи. Не верил и тогда, когда Руслан бросился, точно кто-то его подгонял, к дороге и топтался на обочине до тех пор, пока не показался грузовик. Агубе оторопело глядел на то, как Руслан ловко забрался в кузов и постучал по крыше кабины, чтобы трогались… Добрая душа, Агубе сам бы ни за что не поступил так. Он, конечно, поймет, что Руслана нечто чрезвычайное толкнуло на поспешное бегство. Агубе с той самой их встречи, когда бригадир привез Руслана к отаре, недоумевал, чего же не хватало этому чудаку, променявшему диван на горы. Нет-нет, а он показывал, что относится к Руслану не как к чабану, а, скорее, как к туристу, на которого нашла блажь побродить с отарой по горам. Агубе не подозревал, что и Руслан, поглядывая на напарника, тоже с удивлением задумывался о том, чего это пожилому горцу, бывшему механизатору, у которого что ни сын — то крепкий, с достатком хозяин, вздумалось на старости лет чабанить. Агубе должен был вот-вот разменять восьмой десяток, а взвалил на себя такую ношу. Как-то Руслан спросил Агубе, чего ради ему не сидится дома у очага с внучатами. Причина оказалась простой. Раньше, когда уговаривали горцев спуститься в долину, никто не задумывался: а кто же будет ходить за отарами в горах? Теперь оказалось, что молодежь избегает этого занятия, — постоянно под открытым небом, в заботах, с утра до полуночи — на ногах… И вот, прослышав, что колхозу не удается найти чабанов, Агубе откликнулся и не отступился от затеи, несмотря на то что сыновья и внуки уговаривали его не позорить родню, ведь каждый из них будет счастлив, согласись старик жить в его хадзаре на всем готовеньком…

— Дома душа не велит сидеть, — признался Агубе. — Как померла жена, особо невмоготу стало. Трактор мне теперь не доверят. Вот и пошел в чабаны. И как будто стал моложе, — засмеялся старик.

Однажды Руслан прихворнул. Да так, что напугал своего напарника. Уж что Руслан там в бреду наговорил — никогда не узнать. Может быть, привиделось ему время, когда был он в партизанском отряде… «Такое ты говорил, такое!..» — потом не раз сочувственно тряс головой он. Был он изрядно напуган, ему мерещилось, что через минуту-другую Гагаев покинет этот мир, и Агубе потащил Руслана на своем горбу в ближайший аул.

Очнулся Руслан через день в тесной комнате, в которой печь была накалена до того, что она даже его, охваченного высокой температурой, обдавала жаром. Пожалуй, от этого он и очухался.

Агубе наставлял хозяйку, что простуду надо лечить так, как это делали предки: два-три дня не давать больному ни еды, ни воды — и болезнь сама убежит. Соседка же хозяйки, учительница школы, принесла полную ладонь пилюль, убеждая, что они поставят на ноги горца. Однако хозяйка хадзара возразила и Агубе, и соседке. Чабану заявила, что нельзя расслаблять организм голодовкой, а учительнице — что лекарства выгоняют болезнь через семь дней, а без них она уходит через неделю. Хозяйка постаралась, чтоб Руслан основательно пропотел, ибо это первое средство от простуды. На четвертый день Агубе вновь появился в ауле, таща на спине барана, поранившего ногу. Обрадованный, что Гагаев уже подымается с кровати, Агубе тут же прирезал барана и сделал шашлык. Настоящий, пахнущий костром. Таков Агубе — внимательный, бесхитростный…

Руслан старался жить так, как жили чабаны в те далекие времена, когда ничто не отвлекало от гор, долин с пахучей травой да идущей перед ними отары. Все работы и думы были связаны с овцами: как накормить их, как уберечь от непогоды и волков, как не потерять ни одной в расщелинах скал… Чабаны изредка наведывались в родной аул, узнавали, кто умер, кто из родных и друзей болен, у кого когда была свадьба… Но, видимо, человеку легче с того света возвратиться, чем избавиться от того, что он познал, что вложено в него житейским опытом.

Иногда к ним заглядывал бригадир или парторг колхоза, они вываливали прямо на золотистую траву кипы газет и журналов, но Руслан старался не заглядывать в них, ему было необходимо забыть обо всем, отвлечься. Газеты шли на обертку кругляшей козьего сыра, руки Гагаева ловко работали, а сам он старался не всматриваться в снимки и заголовки, словно пытался забыть азбуку, чтоб не приобщаться к делам и событиям мира. Но глаза бегали по строчкам, оставляя в голове фразы без начала и конца, и они долго мучили, будоражили его… Руслан сердился на себя, он не желал знать новостей, не относящихся к отаре. И ему удавалось избегать соблазнов до тех пор, пока как-то днем Агубе не возвратился из аула с транзистором, который, как ему казалось, обрадует Гагаева. И «Альпинист» ежедневно сообщал о событиях в мире… Нет, не скроешься от мира и его волнений…

Зная, что Руслан одно время работал журналистом, Агубе решил, что в горах Гагаев собирает материал для книги, — он однажды слышал по транзистору, что многие так поступают. Эта мысль глубоко запала Агубе в душу, и он, желая поскорее насытить любопытство Руслана, каждый вечер рассказывал ему предания и были из жизни чабанов. Уверенный, что Руслан непременно записывает его рассказы в блокнот, доброжелательный Агубе очень старался вспомнить все, что когда-либо слышал о жизни чабанов, о повадках волков, о причудах овец…

— Случилось это, когда мне было двенадцать лет, — начинал, к примеру, он, сидя у костра. — Мы, Тотикоевы, поймали беглого — врага царя, пытавшегося скрыться в горах. Сидя на земле, он молча кутался в старенький тюремный халат, но осенний холод пронизывал его тело, и он весь дрожал. Тотикоевы не желали делиться ни с кем честью поимки и сдачи беглого, но в то же время никому не хотелось вести его в Алагир, чтоб сдать старшине, и они вспомнили обо мне! Я был охотник, метко стрелял, крепко сидел в седле — неужели не в состоянии сопроводить до Алагира измученного и голодного, едва державшегося на ногах беглеца? Вручили мне винтовку, коня, дали узелок с едой, предупредили беглеца, что я попадаю в глаз туру на расстоянии двухсот шагов, — и мы отправились в путь. Он ни разу не оглянулся, не роптал. Меня одолевала жалость. Когда нас из аула не стало видно, я обогнал несчастного, положил возле дерева узелок с едой, жестом показал мужчине, чтобы он поел. Беглец не удивился. Не благодаря меня и даже не улыбнувшись, он молча развернул узелок и стал медленно жевать… Когда он поел, я подвел к нему коня. Он взобрался на него. Я на всякий случай поднял винтовку, предупреждая его, чтобы не вздумал бежать…

Приблизившись к Алагиру, я вновь сел на коня, а он пошел впереди. Я был мальчишкой и не понимал, что горцы были на стороне таких, как этот беглец, бросивший вызов самому царю, и очень обиделся, когда ни один из алагирцев не пригласил меня в свой дом переночевать.

Хотя наступала ночь, я решил отправиться в обратный путь. Когда углубился в лес, конь стремительно понес меня, а потом вдруг начал фыркать, останавливаться, кружить на месте. Как только я соскочил с него, конь положил мне на плечо морду. И я понял, чего он испугался, — нас преследовали волки. — Внезапно Агубе посмотрел на Руслана: — Ты знаешь, почему конь кладет морду на плечо? Волк нападает на лошадь не сзади, а спереди и клыками хватает ее за горло, повисая на нем. Вот конь и прячет горло, прикрывая его плечом человека… Первой моей мыслью было ускакать от волков. Я вскочил на коня, стеганул его раз, второй… Я не видел дороги, доверившись полностью скакуну. Нас окружала ночь. По лицу, плечам, коленям моим хлестали ветки… Но вот конь вновь стал фыркать, а это означало, что волки нас догоняют… Я оглянулся и увидел мелькающие тени… Остановив коня, я соскочил с него, выстрелил наугад в темноту, вскарабкался на дерево, привязал себя ремнем к стволу. — Чабан умолк и вновь заинтересованно обратился к Руслану: — А знаешь, почему человек, преследуемый волком, привязывает себя к стволу?

— Чтоб, уснув, не упасть, — усмехнулся Руслан.

— Уснуть? — заулыбался Агубе. — Да кто же может уснуть, когда внизу щелкают зубами волки? Причина в другом. Загнав человека на дерево, волки начинают водить хвостами из стороны в сторону. Если есть поблизости лужа, то водят хвостом по ней. Поднимается такай вонь, что человек теряет сознание… Вот отчего надо привязывать себя к стволу, — радостный оттого, что открыл Руслану еще одну тайну природы, Агубе шмыгнул носом…

— А что было дальше? — нетерпеливо спросил Руслан, веря и не веря рассказу о повадках волков.

— Я стал стрелять в сверкающие в темноте глаза, стараясь не подпустить волков к коню. К счастью, предпоследняя пуля задела одного из них, и я услышал визг. Почуя запах крови, стая набросилась на раненого, утащила его в чащу и растерзала… Я вскочил на коня и поскакал в аул.

Со временем Агубе стал фантазировать, придумывая для пущей убедительности детали, но он, как все бесхитростные люди, не мог ловко сочинять, и его забавные истории выдавали его с головой своей излишней усложненностью, сгущенностью острых ситуаций. Чтобы рассказ звучал убедительно, Агубе выпучивал глаза, повышал голос до крика, сверлил своего собеседника устрашающим взглядом…

Вспомнил Руслан Агубе, и невольная улыбка заиграла на его губах. «Добряк ты, Агубе. Ты и не представляешь, — думал он, — как помогают мне забыться твои хитроумные истории. И не обижайся на меня, когда улавливаешь в моих глазах недоверие и усмешку. Я слушаю тебя внимательно и слежу за мельчайшими нюансами твоей душевной теплоты и доброжелательности. Твоя свирепая внешность ничуть не обманывает людей. Да и овцы, даже когда ты угрожающе стреляешь кнутом, не бросаются врассыпную, потому что знают: плеть не заденет их… И сыновья твои пользуются твоей добротой по-своему, но никто из них не желает сменить тебя здесь, в горах, мечтают о городе…

Прости меня, мой добрый друг, не мог я сегодня не отправиться в Орджоникидзе. Не мог. И ты меня поймешь, потому что ты мудрый старик. Ты поведал мне всю свою жизнь, чуть ли не день за днем. Я понимаю почему: ты хотел, чтоб я поведал тебе свою. Но я не пошел на откровенность. Я не мог. И ты догадываешься отчего. Догадываешься, ибо однажды сказал мне: „Жизнь тебя вела по кручам и не раз сталкивала вниз“. В другой раз ты заявил мне: „Можно скрыть от людей свои заботы, но от самого себя не скроешься“. И больше ничего не добавил. Произнес только эту фразу. Прозвучавшую доверительно и доброжелательно. И мне на миг полегчало, точно ты взял на себя часть моей тяжкой ноши… Так вот, Агубе, сейчас мне намного хуже. И не кори меня за отъезд. Я должен разобраться в себе. Побыть наедине с самим собой. Чтоб ничто не отвлекало. Чтоб природа не убаюкивала. Чтоб небо не успокаивало…

Ты догадываешься, отчего это у меня. Да, да, именно с сегодняшнего посещения нас начальством. Для всех она — председатель райисполкома, для меня же… Кем она мне приходится? Кем?.. А вот и не могу ответить кем… Ты, Агубе, заметил, как, узнав друг друга, и я и она оцепенели… И было отчего…»

…Сперва Руслан и Агубе увидели две «Волги», а следом пылящий газик. Покинув машины, начальство, прежде чем подойти к отаре, направилось в сторону старого выгона. Он находился за рекой, и к нему можно было пробраться лишь через невзрачный деревянный мостик, — его чуть ли не каждое лето, в пору обильных ливневых дождей, эта малюсенькая речонка, взбеленившись, сносила. И выпас оставался недосягаемым до поздней осени, когда, чаще всего, появлялся новый мост. Выпас с обильной, густой травой не использовался. Видимо, это обстоятельство и вызвало гнев у впереди идущей женщины. И отсюда было видно, как она сердита. Женщина была невысокой, худенькой, но голос у нее твердый. Слов не было слышно, но по тону чувствовалось, что она отчитывает Казбека Дрисовича Рубиева. Это был он, Руслан не мог ошибиться, — и на расстоянии его высокую, с крутыми плечами и округлившимся животом фигуру можно было легко угадать, хотя и трудно было поверить, что этот строгий и неприступный председатель колхоза сейчас оправдывается перед женщиной, заглядывая ей в глаза, что-то объясняет.

Женщина плавно повела рукой, показывая, где должен пройти будущий мост, чтобы река не могла его разрушить. Приложив руку ко лбу и окинув взглядом выгон, она еще раз с укоризной взглянула на председателя колхоза, развела руками и пожала плечами: мол, не могу вас понять, товарищ Рубиев… Затем она двинулась к отаре. Четверо мужчин шли следом, опустив головы, и лишь Казбек Дрисович горячо говорил:

— Я вам твердо обещаю, что годовой план и по молоку, и по мясу, и по сдаче шерсти перевыполним…

— Погодите, — резко прервала его женщина. — Позвольте мне поздороваться с теми, от кого зависит перевыполнение этого плана. — И, не обращая внимания на свирепо зарычавших волкодавов, она смело шагнула к чабанам и протянула руку сперва как старшему по возрасту Агубе, потом Руслану.

— Вы, конечно, знаете нашу почетную гостью, — произнес, пытливо глядя на чабанов, Казбек Дрисозич. — Председатель райисполкома Надежда Харитоновна Койсова.

Кивнув на Рубиева, Надежда Харитоновна спросила:

— Как часто он у вас бывает?

— Бывает, — весело подтвердил Агубе. — Газеты привозит. Один раз, в самую жару — десять бутылок пива…

— Заботлив, — насмешливо блеснули ее глаза. — Ишь ты — пи-во! А я думала: он вам только сводки возит. Очень любит их ваш председатель колхоза. Так и бросается цифрами, — она гневно поглядела в лицо Рубиеву. — Догадываюсь, как вы план выполняете. Не через покупку ли масла на молокозаводе? А людям не цифры, не проценты нужны. Им на стол подавай мясо, молоко, масло, овощи… Вам, Казбек Дрисович, не бумажки бы мне показывать, а вереницы машин с овощами, отправляемыми на городской рынок… Где они, эти машины? Покажите мне!

Всегда такой уверенно-нахальный, разбрасывающий направо и налево приказания, не терпящий никаких возражений, Рубиев жалобно оправдывался, лепеча нечто невнятное этой невысокой, хрупкой Надежде Харитоновне. Руслан с интересом поглядел на нее.

— Вы же знаете, — говорил Рубиев. — Наши овощеводческие плантации давно полностью убраны, Сезон овощей проходит в июле.

— А почему прошел в июле? — сузила она глаза: — Разве в июле — августе противопоказано ставить на стол помидоры и огурцы? И разве вы не знаете, как сделать так, чтобы сезон овощей продолжался до самой зимы? Знаете! Но не делаете, потому что хлопотно. К тому же e вас дома на столе круглый год свежие овощи… Нет, Нет, не спорьте, мы вас заслушаем на исполкоме и всыплем как следует.

Уловив в ее голосе знакомые нотки, Руслан еще пристальнее стал всматриваться в женщину, стараясь вспомнить, откуда он ее знает, а когда она, вдруг улыбнувшись так, что и в глазах запрыгали смешинки, взглянула на него и сказала, насмешливо и в то же время радостно:

— Пивца вам привез, а? Один раз? — Руслан узнал ее, потому что так смотреть могла только ОНА!

— Вижу, вижу, ценит председатель колхоза труд чабанов, — продолжала она. — Но почему при такой доброте нельзя оборудовать кошары так, чтобы можно было в них отдыхать? Почему? Да потому, что легче купить в магазине и привезти с собой пиво, а оборудовать кошары да — чего доброго?! — затеять строительство домиков для чабанов, где они могли бы скрыться в непогоду, — о-о, это вызовет дополнительные заботы. А наш Казбек Дрисович забот не любит.

— Ну что вы, Надежда Харитоновна? — развел в растерянности руками Рубиев.

Надежда! — вздрогнул Руслан. Значит, все-таки ОНА. ОНА! Перед ним ОНА, его первая любовь! Его Надя! Совпадение? Нет! Не может в мире у двух женщин быть такого взгляда, в котором насмешка так тесно увязывается с желанием не приносить боли человеку. Доброта и твердость, насмешка и чувствительность к малейшей несправедливости, смелость и нежность — такой запомнилась Надя Руслану. Такой была и та, что стояла сейчас перед ним. ОНА, конечно, ОНА!..

— Ты заботлив, Казбек Дрисович, настолько, чтобы не утруждать себя! — иронически закончила она и тут встретилась с горящим взглядом чабана.

Нахмуренные брови ее взметнулись вверх. Так на нее в последние двадцать пять лет никто не смел смотреть. Сперва она хотела рассердиться, но тут в глазах ее появилась растерянность. Она сделала два шага вперед, стремясь получше разглядеть чабана, и убедилась, что перед ней старый знакомый.

— Руслан? — не то спрашивая его, не то убеждая себя, произнесла Надежда Харитоновна.

Рубиев, потрясенный внезапной переменой в ее голосе, мгновенно из властного превратившегося в робкий, всмотрелся в чабана, произнес…

— Что-то я его не припоминаю… Вы что, недавно у нас?

Откуда ему было знать, что Руслан избегал встреч с ним, из-за этого и на совещания передовиков не ездил…

— Третий год Руслан со мной чабанит, — поспешил пояснить Агубе…

— Руслан… — выдохнула Надежда Харитоновна, и глаза ее скользнули по войлочной шапке, широкие поля которой прикрывали лицо от солнечных лучей, темной сорочке, старенькому галифе, мягким сапогам. — А мне известно, что вы окончили факультет иностранных языков, — в ее голосе прозвучало одновременно и разочарование, и негодование на кого-то из-за неверной информации.

— Окончил, — с трудом проглотив комок, застрявший в горле, произнес Руслан.

Она нахмурилась, и, хотя ей очень хотелось, чтоб он видел ее безразличной и равнодушной, многолетняя привычка быть внимательной и чуткой к другим все же дала себя знать.

— Проштрафились? Запретили работать в школе? — сочувственно спросила она.

Он молча смотрел на нее.

— Или не нашлось места в школе? И не эта причина? Так почему вы здесь?

Какой-то миг она еще постояла перед ним, и у нее был вид человека, который хочет задать еще не один вопрос, но, справившись с собой, Надежда Харитоновна круто повернулась и пошла к машинам, на ходу спросив у Рубиева:

— Какой предвидится урожай зерна?

— Я вам говорил: под тридцать центнеров.

Они уехали, и только тогда к Руслану приблизился Агубе и несмело спросил:

— Кем она тебе приходится?

КЕМ? Руслан не ответил напарнику. Он и сам задал себе этот вопрос: кем же она ему приходится?.. И не этот ли вопрос заставил Руслана собраться в дорогу? Он сел в первую же показавшуюся на шоссе грузовую машину, хотя она направлялась не в город, а в Ногунал. Но вслед Руслану смотрел Агубе, и Руслан боялся, что останется, передумает, а ему необходимо было разобраться в себе, в чувствах своих, охвативших его, — и он торопливо влез в кузов и неожиданно подумал, что именно в Ногунал ему следует ехать, чтобы повидаться с Тотырбеком Кетоевым. Именно этот человек был теперь ему крайне нужен.

Глава вторая

Тотырбек поднялся, в хорошем настроении. И на то были свои причины. Ну, во-первых, вчера он наконец увидел своего племянника Дриса, прибывшего на каникулы из Москвы. Во-вторых, утро выдалось на редкость ярким, а небо — безоблачным. И в-третьих, боль в боку, так часто последние месяцы беспокоившая Тотырбека, исчезла. Просто так: взяла — и исчезла… Выйдя во двор, старик застыл у ворот и, приложив ладонь к глазам, стал всматриваться в поле. Оно шелестело колосьями налитой пшеницы. И тут Тотырбек увидел приближающегося к калитке Руслана. В ответ на приветствие хозяин молча показал гостю, чтоб он снял с плеча хурджун и прислонил к забору и вместе с ним полюбовался пшеницей.

Тотырбеку вдруг захотелось побывать на своем участке, который он получил от Советской власти и на который столько пота пролил, с которым были связаны все его надежды на счастье и достаток, вспомнил запах земли — своей, родной, обширной, — и ноги сами понесли его за околицу… Он жестом показал Руслану, чтобы тот следовал за ним. Откуда силы взялись? Он бодро вышагивал по проселочной дороге. Тотырбеку непременно хотелось показать Руслану свое поле. Полвека назад, спускаясь с гор на равнину, он слышал предостерегающий шепот тех, кто не верил в доброту новой власти, кому повсюду мерещились западни и подвохи. И все-таки Тотырбек рискнул покинуть Хохкау, потому что видел, что жалкие клочки земли, окружавшие горный аул, не в состоянии прокормить всех и кому-то надо было искать счастье в низине…

Тотырбек и Руслан стояли под солнцем, окруженные шелестящей от легкого ветерка пшеницей, и старик поведал Руслану, как он доставил этот сорт в село.

Его кунак-друг Степан Никитич, казак из соседней станицы. Тотырбек однажды побывал у него в гостях, а хозяин после застолья, не зная, чем еще потчевать горца, потащил его к амбару и показал на мешок зерна в дальнем углу. «Это мое богатство. Окромя его нет у меня ничего. Показать?» И показал. Оказалось, что это пшеница не виданного здесь сорта, дает урожай под пятьдесят центнеров с гектара. «Однажды все восемьдесят два вышло с круга!» — шептал в восторге Степан Никитич. Он бережно развязал тесемки, набрал горсть крупного зерна и поднес к глазам Тотырбека: «Гляди. Больше ни у кого такого чуда не увидишь! Четыре года по зернышку в землю втыкал, и вот уже и мешочек получился…»

Тотырбек зажмурился, представив себе, какой адский труд проделал Степан Никитич. А казак, выпростав один из сваленных в кучу пустых мешков, сунул его горцу: «Подставляй. С тобой делю свое богатство. Пусть и у меня, и у тебя будет чудо-зерно. Чего остолбенел? Подставляй, чертов кунак!» — и стал высыпать пшеницу в пустой, подставленный Тотырбеком мешок.

Вот так заполучили сельчане этот сорт. Теперь она шелестит до самого горизонта, и конца и края ей нет. А полвека назад и Тотырбек и Степан Никитич за каждое зёрнышко дрожали. Бегали друг к другу на участки, чтоб поглядеть, какой пшеница уродилась. Она еще крепче породнила горца и казака.

Солнце пекло нещадно, и Тотырбек решил возвращаться по лесополосе, посаженной в пятидесятых годах. Деревья в шесть рядов тянулись с самого дальнего участка колхоза — от озера до окраины Ногунала. Тотырбек, сопровождаемый Русланом, неторопливо возвращался домой, наслаждаясь прохладой тени и свежестью воздуха, вслушиваясь в шелест листьев и пение птиц. Дышалось легко, ноги шли сами собой. Оба вышли к плантации овощей, раскинувшейся по восточную сторону лесополосы. Она поразила яркостью щедро рассыпавшихся по всему полю помидоров. Ничто не говорило о беде, но, пройдя вдоль крайнего ряда, Тотырбек ахнул.

Ноги вязли в мягкой, отдающей паром вчерашнего дождя земле. Старец торопливо согнул спину, уперся глазами в красные плоды… Так и есть!..

— Переспели?! — не веря своим глазам, спросил Тотырбек у Руслана.

— Да, — подтвердил Гагаев.

«Переспели», — шумело у Тотырбека в голове.

Он спешил, помогая себе костылем. Руслан едва поспевал за ним. Скорее! Скорее! Такое богатство гибнет! И как люди могли прозевать! Видимо, тот, кому поручено следить за этим участком, дня четыре не заглядывал сюда, разгильдяй! Или вчерашний дождь дал силу корням, а солнце так пригрело, что помидоры за сутки перезрели… Нет, сорт не тот… Ах, скорее, скорее, какое богатство может погибнуть!.. Эта мысль пугала старика, заставляла ускорять шаг. Уже на полпути к селу он с сожалением подумал о том, что стоило захватить один-два помидора, чтобы наглядно продемонстрировать там, в правлении, до чего доводит безответственность…

Добравшись до крайних жилых домов, Тотырбек сказал Руслану:

— Зачем терять время? Каждая минута дорога. Начнем с этого хадзара… Кто в нем живет? Память стала подводить.

Он торопливо приблизился к калитке. Видя, что Руслан хочет постучать, Тотырбек заявил:

— Я сам, — и рукоятью костыля застучал по доске.

Во дворе залаяла собака. Старик не унимался. Раздался сонный голос:

— Кто там?

Тотырбек узнал хозяина дома, но никак не мог вспомнить его имя и фамилию и нарочито грубо закричал:;

— Иди сюда, паренек! — хотя тому давно уже перевалило за пятьдесят.

И тот, проглотив зевок, направился к калитке с явным намерением отчитать нахала.

Отбросив щеколду и распахнув калитку, он увидел старца и оторопело заморгал глазами. Поспешно отступил в сторону, промолвил:

— Входите, уважаемый Тотырбек. Извините, не ждали, но мы всегда готовы принять такого почетного гостя…

— Некогда! — грубо оборвал Тотырбек, мельком посмотрев на его босые ноги: — Даю тебе три минуты на сборы. Оденься — и на улицу! Поспеши. Помидоры гибнут!

— Помидоры? — переспросил хозяин дома.

— Да, там, на плантации, — пояснил Тотырбек и, кивнув на соседний дом, спросил: — А здесь кто живет?

— Япон, — ответил сельчанин и недобро усмехнулся: — Стучись к нему, может, он свой выходной на помидоры променяет.

Тотырбек не придал значения этой фразе, не насторожило его и то, что сельчанин не поспешил в дом, чтоб переодеться, а стоял у калитки и смотрел вслед им.

Предложение Тотырбека ввергло Япона в изумление:

— А какое я имею отношение к помидорам? У меня другой участок работы. Я за сад отвечаю перед правлением колхоза. А помидорами пусть занимается тот, кому за это платят.

И как ни старался Тотырбек внушить ему, что там гибнет урожай, Япон никак не хотел понять этого. И захлопнул дверь перед стариком.

Негодующий Тотырбек постучал в третий хадзар, потом в четвертый… Так от дома к дому, не пропуская ни одного, они с Русланом обходили улицы и каждому сообщали тревожную новость. И в ответ слышали разное.

— Ничего страшного. Перепашем, — пытался успокоить его тракторист.

— То есть как перепашем? — не понял Тотырбек.

— Как в прежние годы. Пройдусь плугом — никаких следов от помидоров не останется. Травку засеем.

— Ты что?! — замахнулся на него костылем старик. Не отскочи в сторону тракторист, Тотырбек огрел бы его по спине.

Кто-то засмеялся ему в лицо. Другой сослался на боли в пояснице, хотя вид у него был бодрый. Один посочувствовал, промолвив:

— Да, жаль. Помидоры на базаре по восемьдесят копеек кило. Дали бы мне этот участок — и ночью бы на коленях лазил, до последнего помидорчика подобрал…

Тотырбек в ответ лишь плюнул.

Но настоящее смятение внес в его душу Зелим. Он находился во дворе со своими тремя сыновьями. Сразу восемь рабочих рук! — обрадовался старик. Но в ответ на свою просьбу услышал гневную отповедь:

— Прошли твои времена, Тотырбек. Помню, как, бывало, ты вот так же непрошеным гостем приходил в дом и гнал всех подряд в поле. И в ответ никто пикнуть не смел. Теперь твои методы устарели. Зря ты пришел. И мне и моим сыновьям выходные дни гарантированы Конституцией.

От такой наглости у Тотырбека голос задрожал:

— Ты всегда был таким, Зелим. Всегда только в свою сторону греб!

— Ну и что? — ничуть не обиделся Зелим. — Я не стыжусь этого, а горжусь. Мужчина о родных должен беспокоиться. Каков глава семьи — такова и жизнь у его детей и жены. Мы вот никогда не жаловались на бедность, потому что я каждый день думал, что бы еще для них сделать. А ты и будучи председателем колхоза и теперь не о себе заботишься, а о том, как бы самому в глазах людей казаться бескорыстным. Кому-то это нравится, а я считаю глупостью. Сравни, как живут мои, — он развел руками, предлагая любоваться двухэтажным кирпичным домом, — веранда, кухня, добротный амбар, подвал, двор заасфальтированный, загон. Все это моими руками создано, и я горжусь этим. А что ты, Тотырбек, покажешь?

И семьи нет — бобылем остался, род твой с тобой прекратится. И не трясись так оттого, что я посмел тебе правду сказать. Не так ты жил, Тотырбек, не так.

— Не тебе, Зелим, судить об этом, не тебе!

— Почему не мне? У каждого есть голова — и может поразмыслить над тем, что видит. Или ты, благородный старец, рассчитываешь на большую память по себе после кончины? Так ты и тут ошибаешься. Сходи на кладбище, погляди, у кого памятники повыше и посолиднее. У таких, как ты? Чепуха! У тех, как ты говоришь, кто всю жизнь к себе греб. Так что ты, Тотырбек, свои дни посвятил не тому, чему следовало. И смерть, которая рано или поздно приходит к каждому, все расставляет на свои места. Не обижайся, но над моей могилой будет памятник втрое выше твоего.

Тотырбек видел настороженные глаза сыновей Зелима, испуганные лица выглядывавших из дверей и окон женщин. Не схвати его за руку Руслан, он и костыль пустил бы в ход. Он не помнил, как покинул этот хадзар, не помнил, куда намеревался пойти дальше. Лишь оказавшись у кладбища, он пришел в себя. Он все ворчливо спрашивал Руслана, почему совершенно не понимает односельчан.

Решетчатая изгородь из тонких нитей нержавеющей стали — мечта многих хозяйственников, которые ради получения ее готовы были — Тотырбек знал это по себе — пойти на любое финансовое нарушение, — легко бежала по выгону, спускаясь с лощины, густо заросшие кустарником, взбираясь на холмики. Площадь под кладбище была отхвачена щедро, с расчетом на многие годы вперед. Тотырбек давно не бывал здесь, пожалуй с того времени, как ему перевалило за восемьдесят. Щадя его, сердобольные односельчане во время похорон уговаривали Тотырбека не идти вместе со всеми к могиле, а оставаться со стариками, в ожидании поминок сидящими на скамейках по обе стороны ворот дома, который постигло горе. И вот теперь он ошибочно зашел к кладбищу с другой, южной стороны, где, как он полагал, по-прежнему находился вход. Но прежнего покосившегося забора из жердей уже не было, и ворот на прежнем месте не оказалось, и в поисках их Тотырбек, негодуя, двигался вдоль железной изгороди. Ему непременно хотелось попасть внутрь и отыскать те, первые три могилы.

Непривычно ему было видеть огороженное кладбище. Там, в горах, откуда он родом, одинаковые каменные изваяния жались друг к другу, напоминая воинов перед рукопашным боем. Сейчас же этого ощущения у Тотырбека не было. Раскинувшееся перед ним кладбище скорее походило на выставку замысловатых сооружений из камня, гранита, мрамора, бетона, отесанных валунов, и все это кичливо тянулось ввысь, стремясь непременно обратить на себя внимание посетителей.

…Вот и вход на кладбище. Его загораживала огромная лужа, через которую можно было пройти, лишь перешагивая по брошенным в воду камням и разбитым кирпичам. Поддерживаемый Русланом, Тотырбек кое-как перебрался и остановился, пытаясь отдышаться. Глянул вперед, вправо, влево и… растерялся.

— Да кладбище ли перед нами?! — спросил он Руслана.

На него смотрели громадные сооружения, облицованные белым, черным, красным, серым мрамором и гранитом. Там, в изголовье могил, где полагалось стоять каменным изваяниям, возвышались на метр, на два и даже повыше громоздкие и дорогие плиты с высеченными на них портретами и надписями. Могилы аккуратно обведены гранитным бордюром шириной чуть ли не в сажень. Гранит отборный, иссиня-черный — куда до него ступенькам, ведущим в официальные учреждения! Участки, по десяти метров в длину, ограждены были высокими металлическими решетками из нержавеющей стали. По узким проходам пройти можно было лишь боком.

Тотырбек ткнулся было вперед, но заблудился меж участков. Тщетно попытавшись вспомнить, где же те три могилы, с которых началось это кладбище, Тотырбек и Руслан наугад направились налево. И чем дальше они продвигались по кладбищу, тем больше изумлялись. И откуда люди берут сталь, железо, гранит, мрамор? Это же все стоит огромных денег!.. Какими средствами располагают семьи, что ставят ценнейшие обелиски умершим?..

Тотырбек вздрогнул: прямо на него смотрел его старый знакомый — Дауд. Этот высеченный из камня Дауд был раза в два выше настоящего. Скульптор усадил его возле могилы. Он, видимо, хорошо знал его при жизни и уловил характерную для него гримасу самодовольства и надменности, с которой он всегда поглядывал на своих собеседников. Сейчас Дауд, толстый и неуклюжий, с огромными ступнями ног, с выдающимся вперед животом, мрачно поглядывал на нежданных пришельцев. Весь вид его, по замыслу скульптора, должен был, видимо, говорить о том, что человек этот на своем веку немало поел и попил. У Дауда и в самом деле был волчий аппетит, и ел он жадно, не обращая внимания на насмешливые взгляды. Ни один кувд не обходился без него. Дауд подбирал все с тарелок, без разбора, ел телятину, свинину, курятину, салаты, соленья, закусывая их огромными кусками пирога. Пил он тоже все, поддерживая все тосты.

А вот в труде Дауд был разборчив: в поле его не послать да и в селе готов был только исполнять такую работу, на которой не требуется утруждать мускулы. В общем, никчемный человечек. А гляди, какой памятник поставили! И крышу над головой соорудили, чтобы не заливало бедняжку дождем… И живут-то его жена и двое подростков-сыновей не в таком уж большом достатке, а памятник соорудили вон какой дорогой… Чудеса, да и только…

Выходит, прав этот Зелим, сын Савелия, который обвинил его в слепоте?! Вспомнив разговор с ним, Тотырбек почувствовал, как пальцы у него задрожали от гнева. Прочь, прочь мысли об этом дрянном человечишке!.: «Как он смел мне заявить, что я прожил жизнь незрячим? Мне, первому председателю Ногунальского колхоза? Мне, чья жизнь, прошла на глазах у людей? Мне, который не может вспомнить, чтобы он позволил себе понежиться когда-нибудь в выходной день? Хотя бы раз за все прожитые девяносто лет!» Обида была тем горше, что сам Зелим был никудышный хозяин, так и норовил весь день провести в тенечке. И он смеет заявить, что Тотырбек прожил жизнь не так, как следовало. И еще он сказал такое, отчего Тотырбек заспешил сюда, на кладбище, чтоб опровергнуть негодника Зелима. Как же звучала эта фраза? Какие-то и не обидные с виду слова, а так больно ударили в грудь… «Или ты, благородный старец, рассчитываешь на большую память по себе после кончины? Так ты и тут ошибаешься. Сходи на кладбище, погляди, у кого там памятники повыше и посолиднее? У таких, как ты? Чепуха! У тех, кто, как ты говоришь, всю жизнь к себе греб!..» Вот как заявил Зелим, и эти слова погнали Тотырбека сюда…

… — Где же те три первые могилы? Где? — зашумел Тотырбек и потребовал у Руслана: — Поищем их…

Солнце уже перевалило зенит. В доме Тотырбека наверняка переполох: хватились его, ищут по всему селу. Но старик не может уйти отсюда, все еще бродит по кладбищу, напрягая память. Вокруг все так изменилось, выросли деревья, прикрыв своей кроной могилы, памятники заполнили все… Где тут отыскать укромный уголок, с которого начиналось кладбище?

Они уже отчаялись найти могилы и пошли вдоль изгороди к выходу, когда неожиданно наткнулись на них. Три невысоких холмика с очень скромными камнями у изголовья. Время будто не коснулось их. Они рядом с громадными гранитными памятниками выглядели так жалко…

Старик постоял возле, и слезы бежали по его щекам. Были ли это слезы печали или слезы обиды за себя, за его бывших друзей — сказать трудно. Одно было ясно Руслану: сейчас со своими бедами лучше не приставать к Тотырбеку…

Весь сегодняшний день казался Тотырбеку сумбурным и нереальным. Или, может, он не те слова нашел для людей? Они не так его поняли? А как они еще могли понять? Все же ясно. Уродился хороший урожай помидоров. Вовремя их не собрали, и они начали гибнуть. Надо же их спасать, отправившись все вместе на поле. Разве помидоры виноваты, что созрели к выходному дню? Но люди не откликнулись, не отозвались на беду, не захотели взять то, что на земле с такой щедростью уродилось! Как это понять? Откуда такая беззаботность и спокойствие? Почему они так себя повели? Или забыли то, с чего начиналась сегодняшняя жизнь?..

На все эти обрушившиеся на него вопросы старца Руслан не мог ответить. И сейчас, лежа на кровати, он обдумывал сегодняшнее событие. И хотел понять, что же погнало на кладбище Тотырбека. Конечно же не тоска, не предчувствие близкой смерти. Нет, здесь было явно другое. Гнев? Негодование? Или, может быть, растерянность? Или все эти чувства вместе? И не сродни ли они тем ощущениям, что пригнали в город его, Руслана?

Глава третья

…Что мог ответить Руслан Гагаев? Он знал, как прожил жизнь Тотырбек Кетоев. На глазах у жителей Хохкау и Ногунала складывалась его судьба. Тотырбек, конечно, достоин был большего счастья. Да разве исправишь неверный шаг, сделанный по молодости, когда трудно отличить истинное чувство товарищества от лживого? Руслан вспомнил детские годы, родной аул Хохкау, бурную реку, на берегу которой детвора каждый день играла в кости-альчики. Явственно представил он себе раскидистое, ветвистое дерево, что выросло напротив дома Дзуговых и в густой тени которого, по рассказам горцев, притаились однажды темной ночью два друга — Таймураз Тотикоев и Тотырбек Кетоев. Тут же стояли наготове их кони. И Таймураз и Тотырбек — оба были настоящие джигиты: молодые, сильные, ловкие, смелые, оба бывали повсюду вместе, и, когда Таймураз шепнул дру-, гу, что желает похитить старшую из дочерей Дахцыко Дзугова, Тотырбек тут же согласился помочь ему, хотя душа противилась этому, словно он предчувствовал неладное. Так оно и получилось. Тотырбек помог увезти в горы горянку и оставил ее, закутанную в бурку, наедине с Таймуразом. А наутро, когда в темной и сырой пещере случилось неизбежное, выяснилось, что по ошибке была похищена другая, младшая дочь Дахцыко — Зарема, в которую он, Тотырбек, был тайно влюблен и без которой он не представлял себе жизни. Вот так случилось, что Тотырбек сам помог нахальному отпрыску богачей Тотикоевых украсть у самого себя собственное счастье. Не доставило оно радости ни Таймуразу, ни Зареме. Похититель, горец по натуре, никак не мог смириться с тем, что нужно будет жить с нелюбимым человеком. Уговорив Тотырбека сообщить Зареме, будто бы он — Тотырбек — был свидетелем того, как во время охоты Таймураз упал в бурный поток и утонул, Тотикоев вскоре отправился за границу, не зная о том, что Зарема зачала от него. От опозоренной дочери отказались и ее родители, и братья Тотикоевы. Лишь один Тотырбек не оставил отчаявшуюся Зарему. Он готов был жениться на ней, но убедился, что ее сердце навеки отдано неблагодарному Таймуразу…

А потом в горы докатилось эхо тревожных событий. Вестником того, что происходило в долинах, стал каменщик Кирилл Фокин, который, убегая от белых, был ранен и потерял сознание неподалеку от пещеры Заремы. Тотырбек подружился с русским, свел его с бедняками Хохкау, и они бросили вызов самим Тотикоевым и Кайтазовым.

В ту осень, когда аул распался на два враждующих между собой лагеря, в одном — бедняки Гагаевы и Кетоевы, а в другом — богачи Тотикоевы и Кайтазовы, Руслану исполнилось всего шесть лет. Но и дети этих фамилий, не меньше чем взрослые, прониклись ненавистью друг к другу. Да и как можно было оставаться спокойным, когда видишь своего деда, отца, дядю под дулами винтовок? Деда, отца и дядей Руслана вместе с другими бедняками-смутьянами схватили ночью Тотикоевы и Кайтазовы, осмелевшие при известии о приближении деникинцев, и утром согнали на берег реки, к огромному валуну. Толпа женщин и детей, встревожено галдящих, причитающих, устремилась следом, но угрозы заставили их остановиться поодаль. Дед Руслана, седой Дзамболат, грузный телом, был в папахе из серого каракуля, в легких сапогах без каблуков, в домотканой черкеске, рукава которой были аккуратно закатаны, чтоб обтрепанные обшлага не выдавали ее солидный возраст. Дзамболат стоял в центре арестованных, стараясь выглядеть спокойным, готовый достойно, как подобает настоящему горцу, принять смерть. Его широкая ладонь поглаживала пышную седую бороду, глаза подбадривающе и одновременно жалостливо поглядывали на одноногого сына Урузмага, которому богатеи не разрешили нацепить деревяшку — и теперь он стоял, опираясь на костыль.

Руслан неотрывно смотрел на своего отца Умара, — высокий, красивый, сильный, он стоял рядом с дедом и дерзко глядел на врагов. Его нательная рубашка из грубого холста была разорвана, руки и плечи в кровоподтеках, ноги босы. Старший житель Хохкау Иналык узловатым пальцем грозил старшему брату Тотикоевых Батырбеку, гарцующему на коне, говорил, что его бесчинство даром не пройдет… Батырбек в ответ лишь скалил зубы и помахивал плетью… Он был настроен сурово покарать горцев, посягнувших на его землю. И казнил бы их, не прискачи из Нижнего аула Тотырбек Кетоев и Кирилл Фокин с отрядом бедняков. Это их неожиданный налет спас и деда, и отца, и дядей Руслана. Роли переменились — теперь Тотикоевы и Кайтазовы были разоружены, а те, кто всего полчаса назад стояли у валуна, ожидая смерти, похватали винтовки и кинжалы и теснили к валуну побледневших аульских богатеев, гневно ругая их…

В душу запал и тот спор, который затеяли старики на нихасе, обсуждая, всех ли Тотикоевых сажать в тюрьму. Тотырбек помнил, что им, малышам, было жаль младшего из братьев Тотикоевых Тузара, и они восторженным визгом встретили решение старцев оставить в ауле Тузара, хотя и он направлял на земляков оружие, но нельзя же, чтобы в доме не было мужчины, ведь тогда семья уподобляется очагу без огня и род осужден на вымирание. Потом, сколько себя помнит Руслан, он с захватывающим, болезненным любопытством поглядывал на Тузара и его племянника Агубе, запоминая каждое событие, связанное с ними, особенно с Агубе, который был всего-то на семь лет старше Руслана. Помнит он и слова Тотырбека, прозвучавшие на нихасе, о том, что счастье легко не дается, его надо завоевывать с оружием в руках, и что он, Тотырбек, отправляется добровольцем в долину, к красным, чтоб громить деникинцев.

— И я пойду с тобой, — заявил Умар, и Руслан горделиво поглядел на своих сверстников.

Старый Дзамболат одобрил решение старшего сына..

От Тотырбека Руслан мысленно перенесся к отцу, бывшему красному кавалеристу Умару Гагаеву. Когда Руслан слышал слово «работяга», невольно перед ним возникал образ отца. Он всегда, всякую минуту бывал в заботах и хлопотах. Старый Дзамболат, что бы ни надо было сделать в поле или в горах, первым делом вспоминал старшего из восьми своих сыновей. И, поручив вспахать землю, скосить сено или заготовить дрова, он никогда не волновался, зная что Умар сделает все как нельзя лучше. С малых лет он точно сросся с плугом и косой. Дзамболат души в нем не чаял. Из восьми сыновей он был не только самый старший. Он был и самый трудолюбивый.

Ни от какой работы не увиливал Умар, но душой он особенно тянулся к земле. Он молился на нее. Он верил в свои крепкие руки, в свой труд… Но шли годы, а от нужды, как, впрочем, и другим братьям, Умару никак не удавалось избавиться. Все мысли Умара были о земле, с ней он связывал свои надежды и мечты. Он заразил своей верой и молодую жену Симу. Впрочем, не только ее. Отец Симы, старый Иналык Кетоев, отдал дочь за Умара, уважая его за трудолюбие и сноровку. Умар же, оставшись после свадьбы наедине с молодой женой, попросил ее осчастливить его, дав ему побольше сыновей-помощников. И, словно подслушав их разговор, бог дал им близнецов: Руслана и Хаджумара. Умар с детства приучал детей к труду, заставлял пасти скот и сеять зерно…

Лишь один раз он оторвался от земли и овец. И не по своей воле. Видя направленные на себя дула винтовок Тотикоевых и Кайтазовых, он понял, что за землю надо драться.

Не забыть Руслану, как возвращались аульчане о фронтов гражданской войны. Появление отца запомнилось шумом, выстрелами, цокотом копыт коня, задорными криками. Весь аул высыпал навстречу Умару. Он весело улыбался, то и дело поднимая вверх руку с пистолетом, и эхо выстрела долго раздавалось меж каменных громад. Под Умаром нервно переставлял ноги красавец конь, к седлу была привязана еще одна лошадь. Отец шлепнул плетью валун, застывший на берегу реки: «Тебя не унесла вода, старина!» — тут же взобрался на него и обратился к аульчанам с речью, рассказав о том, как Красная Армия громила Деникина. Кто-то спросил о Тотырбеке Кетоеве.

— В пути, — ответил Умар. — Отстал от меня. Завтра прибудет.

Во двор Умар въехал весь увешанный оружием. Соскочив с коня на землю, он подхватил Руслана на руки, забыв на миг, что это не положено горцам, подбросил вверх, счастливо засмеялся:

— Растешь, помощник! — Заметив суровый взгляд отца, неловко опустил сына на землю, легонько подтолкнул его, чтобы шел к Хаджумару, который тоже с нетерпением ждал, когда отец возьмет его на руки. С солидностью, спокойной уверенностью и приличной случаю почтительностью Умар направился к Дзамболату и развел руками: — Вот, прибыл я, отец… Готов сеять!

— Не устал? — усмехнулся Дзамболат. — Неужто война тебе прогулкой обернулась?

— Война страшна, — просто ответил Умар. — Скорее забыть хочу все. — И встрепенулся: — Не пойми мои слова так, будто я запятнал нашу фамилию трусостью или подлостью.

— Добрые вести имеют крылья, — успокоил его Дзамболат. — Весь аул слышал, как отзывался о тебе возвратившийся раненым в Нижний аул Геор… Иди в дом, отдыхай…

Умар едва выдержал до утра. Спозаранку направился он на поле, еще недавно принадлежавшее Тотикоевым, широко развел руками вокруг, закричал:

— Теперь это земля бедняков! Наша земля! Навсегда!

Возвращение же Тотырбека было тихим и скромным: ни тебе криков, ни бешеной скачки, ни стрельбы из винтовки в воздух, просыпайтесь, мол, люди, выходите из хадзаров, встречайте — я возвратился. Утром аульчане встали, глянули, а со двора Кетоевых направляется в поле, спокойно вышагивая рядом с отцом, Тотырбек. Стыдясь своего кашля, то и дело сотрясающего тело, он коротко здоровался с односельчанами и, односложно ответив, что все в порядке, спешил отойти. Они с отцом поднялись на склон горы, где был крошечный лоскут земли.

Тотырбек — не в пример Умару — не шумел, не кричал, не напоминал о своих боевых заслугах. Но странное дело, именно к его слову прислушивались горцы — и стар и млад, именно его — а не Умара — избрали председателем сельсовета, ему — Тотырбеку — доверили возглавить комиссию для нового дележа тотикоевских и кайтазовских участков земли, на чем настаивал Умар.

И во время дележа земли Умар был весел и шумлив. Лучшая земля досталась старшему сыну Дзамболата. И она, казалось, обрадовалась такому работящему хозяину. Первым он показывался — еще затемно — во дворе дома, последним — опять же в темноте наступившей ночи — покидал горы. И детей своих воспитывал так же. Авторитет старшего брата для всех младших был непререкаем. Они еще в детстве каждое его слово ловили на лету.

Гагаевым было тесно в доме. А теперь еще и дети подрастали. Прослышав, что Кайтазовы задумали покинуть Хохкау, где им тяжко видеть землю, отданную чужим, Умар повел переговоры с ними о продаже дома. Но вмешался как председатель сельсовета Тотырбек Кетоев и объявил, что дом Кайтазовых реквизируется и отдается красному бойцу даром.

— Пусть он тебе будет наградой за доблесть в бою, — успокоил совесть Умара председатель сельсовета. — И Кайтазовы пусть будут довольны, что народ и наша власть простили им вражескую деятельность…

Землю горцы получили, но никто не заговаривал о плате, и это всем казалось диким. Бесплатно! — это слово становилось все более популярным. Приезжавший каждую пятницу в аул агитатор-чтец из Алагира, длинный, худой, больной туберкулезом, и в жару и в холод зябко укутывавший шею и грудь рваным шарфом Борис Морозов, любил повторять это слово, обещая в будущем бесплатную больницу, бесплатную школу и даже бесплатное питание, уточняя, что последнее будет не так быстро. Собирая людей на нихасе, он читал им вслух газеты. Дети бегали вокруг, шумели, взрослые отгоняли их, а Борис успокаивал и тех и других. «Пусть и дети послушают, какая у них будет жизнь, — полезно!» Порой он говорил о чудовищных вещах: будто девушка теперь сама будет выбирать себе жениха, будто теперь калым за невесту давать не следует, читал статьи о комсомольцах, конфисковавших быков, коров и овец, отправленных женихами родителям невесты в качестве калыма…

— Когда жених платит за невесту, — заполучив ее, он оберегает, как драгоценность, — недовольно произнес Дзамболат.

— Неверно, — возразил агитатор. — Он смотрит на нее как на купленную вещь и заставляет работать с утра до ночи, постоянно напоминая ей, во что она ему обошлась, и подсчитывая, сколько ей надо трудиться, чтобы окупить затраты. Советская власть и на дающих калым, и на берущих его смотрит как на преступников.

По настоянию Бориса была создана школа кройки и шитья, собравшая горянок в доме Гагаевых, на половине Умара.

— Это будет не просто школа кройки и шитья, но и настоящий ликбез, — поразил слух аульчан непривычным словом агитатор и пояснил: — Будем всех женщин, невзирая на их возраст, учить грамоте.

Новый переполох в аул внес Тотырбек Кетоев — привез из Алагира керосиновые лампы, каждая семья получила. В райцентре он договорился и о том, чтобы жителям Хохкау выделяли керосин, а когда Агубе Тотикоев, которому он вменил в обязанность доставку керосина в аул, появлялся с заветной железной бочкой, возле нее выстраивалась очередь, — именно тогда аульчане поняли, что обозначает это русское слово «очередь», и долгие годы оно ассоциировалось у хохкауцев с другим словом: «фатоген» — так осетины называли керосин. Горянки нетерпеливо подставляли баллоны, бутыли, ведра, горшки, благодарили Агубе за доставленную радость, ведь три дня, как в доме нет ни капли фатогена, а домочадцы уже привыкли к свету лампы и знать не хотят ни лучину, ни свечку… Да и разжигать печь стало намного легче: обольешь слегка дрова — вспыхивают, как от ударившей молнии.

Агубе едва слушал их болтовню. Не по нутру ему было поручение Тотырбека, ему казалось, что оно унижает его достоинство. Обидно было, что он, родившийся в большой и сильной семье Тотикоевых, теперь вынужден выполнять такое позорящее поручение Кетоева. И в то же время он ни на миг не забывал о благородстве стариков, пожалевших их семью и его самого и оставивших в ауле Тузара, без которого все женщины и дети Тотикоевых жили бы впроголодь…

Два чувства боролись в душе Агубе: это благодарность к аульчанам и негодование из-за того, что они, Тотикоевы, оказались в незавидном положении. День, разлучивший его с дядями, оставил тяжелый след в душе. Потом, когда лихорадка улеглась, Агубе задумался и увидел то, чего не замечал раньше. Трезво, хотя и по-детски оценивая поступки Батырбека и его братьев, он честно признался себе, что Тотикоевы сами виноваты. Кто их заставлял поднять оружие против новой власти? Почему пошли они на ссору с аульчанами? Он вспомнил давний случай, как Батырбек повесил замок на двери водяной мельницы и потребовал, чтобы все отныне оплачивали деньгами или трудом работу жерновов. Отсюда и пошел разлад между Тотикоевыми и аульчанами. Агубе был убежден, что — не сглупи дядя Батырбек, не пожадничай, не стремись от каждого дела получать выгоду — никаким событиям не по силам было бы поколебать уважение хохкауцев. Оно бы выдержало любую бурю. Пареньку невдомек было, что разворачивающиеся по всей стране события непременно должны были привести к столкновению богачей и бедняков: Тотикоевых и Гагаевых, Кайтазовых и Кетоевых…

Не понимал он и того, что возврата назад нет. Агубе казалось, что ему достаточно относиться к людям, как когда-то относился к односельчанам его прадед Асламбек, быть к ним внимательным и ласковым: отзываться на их горе и вместе с ними радоваться их счастью, — и дернется прежнее уважение к ним, Тотикоевым, а с ним вместе — богатство и достаток. И Агубе поклялся, что станет таким, как мудрый Асламбек, что через два-три года все само собой исправится и Тотикоевы опять станут сильными… Эта уверенность не поколебалась и тогда, когда бедняки отняли у его семьи землю и поделили ее между аульчанами. Это было воспринято Агубе как божье наказание за грехи Батырбека. Обидно и горько, досада брала при мысли, что земля, принадлежавшая прадеду, деду и отцу Агубе, — теперь не их, не тотикоевская. Но, зная со слов Батырбека, что это же случилось со всеми владельцами больших земель на всей необъятной территории России, Агубе успокаивал себя мыслью, что Тотикоевы не одни пострадали. Казалось, что ему до других? Странно, но именно это успокаивающе действовало на Агубе.

В день раздела земли никто из Тотикоевых не покинул дом. Сквозь закрытые окна до них доносились гул разгоряченной толпы, возгласы удивления, споры… Невольно прислушиваясь к ним, женщины всхлипывали, искоса поглядывая на Тузара, а он, низко склонившись над седлом, зашивал кожу и упрямо делал вид, что не слышит ни шума толпы, ни всхлипываний женщин… Не выдержав, жена Мухарбека Чабахан обратилась к нему с упреком:

— Тузар, тотикоевская земля уже роздана, и по ней хозяевами бегают людишки, те самые, которых охватывал трепет, когда они встречали кого-нибудь из Тотикоевых… Почему ты ничего не предпринимаешь? Пошел бы пригрозил им!..

— Не у них одних отняли, — пожал плечами Тузар и больше ни слова не произнес, хотя женщина принялась обвинять его в трусости и бездействии…

— Не у нас одних отняли, — пожал плечами Тузар. При встрече Тотырбек сам объяснил ему, какой участок оставлен Тотикоевым. Тузар молча, с достоинством выслушал и наутро направился туда. И только здесь при виде крохотного клочка, сиротливо застывшего на склоне горы, Тузар не выдержал: скупые слезы выкатились из его глаз и медленно поползли по лицу…

В тысяча девятьсот двадцать втором году случилась еще одна беда.

…Услышав стук в калитку, Агубе вышел из дома и увидел Тотырбека, Умара и Урузмага. Гоня от себя недобрые предчувствия, он торопливо, точно стремясь показать им, что не ждет ничего плохого от их посещения, откинул щеколду и широко распахнул калитку, гостеприимно пригласив их:

— Входите, уважаемые соседи, будьте желанными гостями…

Они не ответили ему, хотя входящему в чужой дом положено пожелать счастья его обитателям; пряча глаза, прошли мимо Агубе, поднялись по ступенькам… Тревога вошла в душу Тузара. Он кивнул гостям на топчан:

— Усаживайтесь. Сейчас хозяйка накроет фынг…

Гости молча оглядывали комнату. Умар резко толкнул дверь, ведущую во внутренние покои, присвистнул:

— Смотрите, и эта просторная.

У Агубе защемило в груди: гости так не ведут себя.

Етй люди пришли как купцы, приглядевшие добычу. Тотырбек не стал осматривать внутреннюю комнату, хмуро промолвил:

— Здесь все помещения хорошие. Асланбек знал, что и как строить.

Урузмаг, постукивая деревяшкой, двинулся к третьей двери. Тузар встал у него на пути:

— Там — женщины. Нельзя…

Взгляды их столкнулись. Урузмаг откровенно усмехнулся в лицо Тузару, обвел руками вокруг:

— Теперь здесь будут дети…

— Есть у нас и детская, — показал на четвертую дверь Агубе.

Тотырбек искоса глянул на него, сурово обронил:

— Не понял ты, сын Махарбека Тотикоева. Тебе вместе со всеми женщинами и детьми придется перебираться в старый дом. А в этом будет… школа!

У Тузара потемнело в глазах. Этого он не ожидал. Он слышал, что на равнине у богачей отнимают дома. Но здесь, в горах? Все ведь знают, что этот дом строили они, Тотикоевы. На свои средства. Его дед Асланбек вон там, посреди двора, сидел и смотрел, как кладут стены. Разве можно дом, который семья строила для себя, отнять, хотя бы и ради школы?! И опять Тузару захотелось, как тогда, когда старики отстаивали его, закричать что есть мочи: «Не-ет! Нет!» И опять он усилием воли сдержался…

— К утру все, что есть в этом новом здании, перетащите в старое, — сказал так, будто получил от Тузара согласие, Тотырбек.

Протестовать? Напрасное дело. Тузара охватило бессилие. Ему вдруг совсем некстати вспомнилось, как, бывало, заходил в их дом Тотырбек — без стука, весело приветствуя всех, ловким толчком ладони шутливо нахлобучивая Тузару на глаза шапку. Все в доме были рады Тотырбеку, тянулись к нему, окружали тесным кольцом. Только Таймураз, бывало, невозмутимо поглядывал на друга. Наконец ему надоедал веселый гомон домочадцев, и тогда он кивал Тотырбеку: «Пошли». И они уходили: впереди — брат, позади — его друг. Кто бы мог предугадать, что пути друзей так разойдутся?

— А возвратятся братья, сказать им, кто приходил отнимать дом? — дрожащими от обиды губами произнес Тузар.

— Появятся — уточним, кто из нас первым взял в руки оружие и нарушил клятву верности, — отрезал Тотырбек. — Ясно?

Агубе нашел в себе силы проводить их до калитки. Тотырбек и Умар ушли, даже не оглянувшись. Урузмаг, пожав плечами, извинился.

— Больше негде школу разместить. Негде! — и торопливо заковылял на самодельной деревяшке.

В спину Агубе ударил дружный плач женщин. Дверь, ведущая в их половину, резко распахнулась, на пороге показалась Кябахан, плюнула вслед Тотырбеку:

— Будь проклят ты, змеей прокравшийся в нашу семью!

Плач женщин окутал Агубе липкой пеленой отчаяния, пальцы рук сами собой сжались в кулаки. Он привычно закрыл калитку, направился в дом…

Внешне будто ничего не изменилось в ауле. Все так же старики каждый погожий день спешили на нихас, а молодые засветло отправлялись в поле и горы. Занимались тем же, чем и до революции: пасли овец, обрабатывали землю, запасались дровами на зиму… Так же с опаской поглядывали на небо, не сорвет ли непогода страду, обсуждали, как предотвратить предполагаемый паводок.

Но внимательный глаз подмечал, что в отношениях между людьми появились новые нотки: горцы точно забыли, кто принадлежит к какой фамилии. Встретятся двое, и по их поведению ни за что не определишь, кто из них из сильной и богатой семьи, а кто бедняк и жаловался раньше на свою судьбу… Хозяйство старшего сына Дзамболата быстро окрепло. По всему видно, достаток пришел в его дом.

Седьмой год пошел с того памятного дня, когда на нихасе впервые прозвучало слово «революция». Седьмой год — а как все изменилось…

Вот во дворе старого хадзара Тотикоевых появился Агубе. Он запряг в бедарку[1] единственную, оставленную новой властью Тотикоевым лошадь. Никто из домочадцев не спросил, куда он направляется, ибо всем стало ясно: Агубе сделал выбор. Мало того, что новый дом, выстроенный еще его прадедом Асланбеком, был у Тотикоевых отнят и в нем устроена школа, которую посещали по требованию председателя сельсовета все дети аула, в том числе и тотикоевская детвора, — в своем доме она была как бы в гостях, — этого Тотырбеку показалось мало, чтобы унизить некогда такую сильную семью, как Тотикоевы, — он еще предложил Агубе стать сторожем школы. Но, решив, что будет хуже, если Тотырбек назначит сторожем кого-то другого, кто в любое время дня и ночи будет входить в их двор и бродить по дому, Агубе дал согласие.

Когда же выяснилось, что временно учить детишек будет та же учительница, что работала в Нижнем ауле, Тотырбек вменил в обязанности Агубе доставлять ее в Хохкау. И принять это тоже было тягостно. Тузар до самого утра мучился мыслью, соглашаться или нет. А под утро внезапно поднялся и разбудил племянника:

— Придется тебе, Агубе, ехать за учительницей.

Это означало, что теперь через каждые сутки Агубе должен ездить в Нижний аул за учительницей, которая день преподавала в школе Нижнего аула, а следующий — в школе Хохкау.

Учительница оказалась русской девушкой, невысокой, голубоглазой. Все ей было в горах в диковинку и все нравилось. И то, что ей придется через день отправляться в другой аул, не только не огорчало ее, но и приводило в восторг, будто преодолевать в день по узкой горной дороге, грозящей обвалами и обрывами, двенадцать километров туда и столько же обратно не мука, а одно удовольствие. Но так уж она была устроена, эта восемнадцатилетняя девчушка со светлыми косами, что трудности ее не пугали. Она сразу же поставила условие Агубе:

— Я учу детей вашего аула русскому языку, а вы меня — вашему родному. Всю дорогу туда и обратно, чтоб не терять времени. Идет?

На что смущенный Агубе пробормотал:

— Не умею я.

Она обожгла его озорным взглядом.

— Сумеете.

Уже к этому времени она усвоила по-осетински простые слова и фразы, поэтому им было легче болтать всю дорогу. Весь путь до Хохкау она не только спрашивала, как будет по-осетински тот или другой предмет, но часто просила Агубе притормозить на миг, чтобы записать в свою тетрадочку особенно трудно произносимое слово… Во время одной из остановок она приподнялась с сиденья, объявила:

— Я забыла представиться вам. Меня зовут Зина.

Родом я из Воронежа. Родители мои до революции перебрались во Владикавказ. Здесь им понравилось, но недавно они возвратились в Воронеж, а я вот здесь, и, наверное, навсегда.

Агубе терялся, говорил односложно, хотя в общении с другими он был скорее болтлив, чем молчалив, по понятиям горцев, конечно. Но Зина была непосредственна. Когда же перед самым аулом она вдруг сказала ему:

— Все! Теперь будем суровы. Прочь вашу стеснительность, не то засмеют вас, — в душе у него все перевернулось.

А учительница, будто не замечая его негодования, прошептала:

— Теперь я должна выглядеть смущенной. Как же иначе, ведь я еду вместе с таким суровым и неприступным горцем, как вы?!

Он покосился на нее и увидел, как она торопливо натянула платок на голову и покорно опустила глаза. Агубе ахнул: перед ним была ни дать ни взять настоящая осетинка. И с трудом верилось, что минуту назад она подтрунивала над ним.

— Ну как? — прошептала она. — По глазам вижу: вы удивлены. Значит, все хорошо. А иначе и не могло быть, — я когда-то мечтала стать актрисой…

Она так искренне радовалась тому, что сумела придать себе нужный облик, что у Агубе испарилось чувство недовольства…

Но на обратном пути, когда Хохкау скрылся с глаз, Зина вновь стала подтрунивать над Агубе, а он конфузиться… С тех пор — так и повелось… Он давал себе слово, что будет с ней суровым, но она, видимо, не догадывалась о его намерениях, выбегала из дому, совала ему в руки портфель, весело похлопывала его по плечу в знак приветствия, ничуть не стесняясь глазеющих на них жителей Нижнего аула, — и Агубе краснел, забывая о своем намерении, и поскорее дергал вожжи, стремясь избавиться от пристальных взглядов аульчан. О том, как Зина запросто обращалась с молодым горцем, скоро стало известно в Хохкау, и Тотырбек как-то, глядя в сторону, заявил Агубе:

— Ты, парень, смотри ничего не позволь себе… Ее родители далеко, но все мы ее считаем своей дочерью…

Агубе зло посмотрел на председателя сельсовета, стараясь дать ему понять, что слова его несуразны. Он был уверен в себе и знал, что сможет сдержать себя. И это удавалось ему… Вот уже больше двух лет… И еще смог бы, если бы не случай… В тот день Зине исполнилось девятнадцать. Утром она об этом радостно (Сообщила Агубе…

…Они возвращались из Хохкау. Быстро наступал вечер. Зина попросила остановить бедарку возле леса, чтобы сорвать несколько ландышей. Как всегда в таких случаях, Агубе остался у бедарки, поправляя сбрую. Поступал он так потому, что боялся своей несдержанности: в лесу все иначе выглядит, он мог и потянуться к девушке… Снег уже сошел, но кое-где в низине белел клочьями.

Вдруг он услышал испуганный вскрик, а затем протяжный вопль. Агубе бросился в чащу. Ветви цепляли его лицо, ноги вязли в сырой земле… Он бежал на крик, на ходу выхватив кинжал… И успел… На корточках, спиной прижавшись к стволу дерева, стояла Зина, закрыв букетиком ландышей рот, а напротив нее стоял на задних лапах недавно проснувшийся, тощий от голода, бурый медведь, оторопело вслушивался в вопль девушки и поводил головой из стороны в сторону…

Агубе знал, как страшен медведь весной, когда он бродит в поисках пищи по лесу и крушит все на своем пути… Горец в несколько прыжков оказался между медведем и Зиной. Обеими руками держась за рукоять кинжала, он готовился принять смертный бой. Медведь было шагнул вперед, потянул воздух ноздрями, опустился на четвереньки, неуклюже повернулся и побежал в чащу…

Не веря чуду, Агубе все еще стоял, весь напружинившись, готовый в любую секунду сделать выпад вперед и всадить кинжал в зверя… Кажется, зверь действительно испугался. Агубе обернулся. Зина сидела, в бессилии опустив голову на грудь…

— Тебе плохо? — спросил Агубе.

Она подняла голову, стыдливо произнесла:

— Встать не могу.

— Он не тронул тебя?

— Нет… Ой, как я испугалась. Помоги мне.

Она не могла стоять на ногах, и тогда Агубе поднял ее на руки. Она прижалась к нему. Перешагивая через оголившиеся корни дерева, Агубе споткнулся и почувствовал, как ее руки обхватили его за шею. Дыхание девушки обожгло щеку. В голове у горца помутилось, он шел, боясь уронить свою ношу… Осторожно уложив ее в бедарку, он вздохнул, поправил вожжи, сел на доску, тронул лошадь.

Не доезжая до аула, он опять почувствовал на своей шее ее руки. Она обняла его, прошептала:

— Ты сильный и мужественный, Агубе…

И он почувствовал на щеке ее губы… Вожжи сами собой выпали из его рук. Он подхватил девушку, обнял ее… Она не оттолкнула его, сама прижалась губами к его губам, что-то шептала, дыхание ее слилось с его дыханием. Они не заметили, как остановилась лошадь… Потом вдруг она зашептала в отчаянии:

— Не-ет… Не-ет… — и стала его отталкивать от себя…

С этого случая все в мире перевернулось для них. И поездки перестали быть в тягость горцу. Оба были осторожны, она уже не смела на людях хлопать его по плечу… Обнимались они только тогда, когда были полностью уверены, что их никто не видит. Чаще всего это случалось у того места, где Зина натолкнулась на медведя… Дни их теперь протекали в ожидании свиданий. И когда они бывали порознь, мысли их были заполнены воспоминаниями об этих мимолетных и чистых поцелуях…

Они мало говорили о своих взаимоотношениях, но как-то нечаянно разговор зашел о будущем. Агубе невольно произнес:

— Женятся все мои дяди, тогда и я пришлю к тебе сватов…

— Твои же дяди не на свободе, — удивилась она.

— У осетин младший может жениться только после того, как старшие сыграют свадьбы, — пояснил он.

— Строгие у вас законы, — только и сказала Зина и вздохнула…

— Строгие, — подтвердил он. — Нарушать нельзя…

В другой раз он ей признался:

— Не знаю, согласятся ли мои…

Она притворилась, что не поняла, о чем он говорит.

— Но если вдруг кто будет возражать, я уеду, — решительно произнес он. — Уеду на равнину. С тобой вместе! Лектор рассказывал, что там горцам с ущелий дают землю. И еще: в Беслане строят комбинат по переработке кукурузы. Говорят: ого какая огромная стройка. Люди со всей Осетии съехались. И мы туда поедем. Другие не пропадают — не пропадем и мы…

Зная, как сложны взаимоотношения Тотикоевых с аульчанами, Зина просто сказала:

— Главное не в том, где жить. Главное — вам нельзя сторониться людей. Жаловаться на судьбу для вас все равно что самим себе рыть могилу. Душа очерствеет — пропадете. И сами счастья не увидите, и детям в тягость будет жизнь. Так что вам одна дорога — к людям…

Они чувствовали, что им не жить друг без друга, но как сделать так, чтобы их судьбы соединились, им не было ясно…

Глава четвертая

…Тузар делами старался показать, что по достоинству оценил благородство аульчан. Зиу[2] ли объявляли или беда у кого-нибудь случилась — он был среди первых, появлявшихся на месте сбора. Что правда, то правда, дел у него было много, а помощник один: Агубе. Приходилось им рассчитывать только на свои силы. Надо было все успеть к приходу зимы. Редкий день Тузар находился дома — его невысокая плечистая фигура вечно маячила или на маленьком клочке земли, которую им оставили взамен огромных пашен, или в лесу, откуда доносился беспрестанный перестук топоров… Он был так загружен, что, казалось, совсем забыл: ему уже перевалило за тридцать и пора жениться. И мысль о том, чтобы перебраться на равнину, не покидала его.

Впервые женщины тотикоевской фамилии осмелились заговорить. Да еще как! Визг и крик стояли на весь дом. Испугавшиеся дети заплакали. Заводилой среди женщин выступала мать Агубе — Кябахан.

— Не нужна нам земля в долине! — размахивала она руками перед носом Тузара. — Не нужна! Ничего не нужно нам!

Громкий хор женских голосов поддержал Кябахан:

— Нас — в долину?! Не выйдет!

— Тузар, не смей заикаться об этом. Проклянем тебя!

— Мужья не простят такого позора!

Тузар растерянно переводил взгляд с одного лица на другое, все больше и больше изумляясь тому, как вмиг неузнаваемы стали всегда такие покорные, безмолвные невестки и сестры.

— Они, они виноваты во всех наших бедах, — орали женщины.

— При живых мужьях сделали нас вдовами…

— И зачем я родилась на свет?! — запричитала жена Батырбека, вырывая из головы волосы…

И вот уже все зарыдали, заплакали, вторя ей…

Агубе поглядел на растерянного Тузара и, поняв, что дядя не сделает попытки усмирить женщин, шагнул вперед, сипло, ломающимся баском закричал:

— Как вы ведете себя, женщины?! Позор на вашу голову! Перестаньте!..

— А ты не успокаивай нас, ты не старший в доме!

— Молоко матери еще не обсохло на твоих губах!

— Вози учительницу из аула в аул, на нее и кричи…

— А здесь помалкивай!..

— С убийцами рядом работать не будем! — сказала, как отрезала, Кябахан.

— Почему вы их называете убийцами? — рассердился Агубе. — Они же не мстят нам…

— Как ты смеешь так говорить, сын? — обрушилась на него Кябахан. — Не они ли уготовили нам голодную смерть?!

— Не их ли школа расположилась в нашем кирпичном доме, а мы ютимся в этой конуре?! — поддержала ее другая женщина.

— Молчи, Агубе, молчи… Будь ты настоящим мужчиной, ты бы давно уже наших оскорбителей проучил…

Под их дружным натиском Агубе отступил за спину Тузара… А женщины вновь набросились на старшего:

— Даже разговоров не заводи о переселении…

— Потребуй назад нашу землю!..

— И дом! И дом тоже!..

— Тише!!! — раздался гневный крик: — Тише!!!

На пороге стояла восьмидесятитрехлетняя Фуза. Грузная, с больными ногами, с подрагивающей в нервном тике головой, она редко покидала свою угловую комнатку. Отчаянный гвалт заставил ее подняться с кровати… Женщины враз умолкли…

— Почему я слышу громкий голос невесток? Кто разрешил вам кричать в нашем хадзаре? Или это уже не дом Тотикоевых? Или вы не осетинки? Почему такой крик устроили?

— Не хотим в долину, — пояснила Кябахан, голос у нее был привычно покорный…

— И это не ваше дело! — грубо оборвала ее Фуза. — С каких пор женщины стали вмешиваться в мужские дела?

— Время теперь другое, — подал кто-то несмело свой голосок.

— Это там, на равнине, другое время, — возразила Фуза. — За порогом этого дома другое время… А здесь все будет так, как решит старший. — И обратилась к Тузару: — Как ты считаешь нужным поступить, так и действуй… Никого из этих крикливых сорок не слушай. Ты здесь старший — тебе и отвечать перед братьями за всех Тотикоевых… А вы, женщины, марш отсюда. Чтоб каждая занималась своим делом! Собраний в тотикоевском доме не было и не будет.

Женщины покорно разошлись. Кябахан, почтительно взяв под руку Фузу, отвела ее в угловую комнатку. Тузар посмотрел на Агубе.

— Будем подавать заявление о переселении? — спросил нетерпеливо Агубе.

— Надо подумать, — уклончиво произнес Тузар. — Видишь, как они настроены?

— Но это же неверно! — горячо говорил Агубе. — Неверно! Если бы Тотикоевы взяли верх, разве они так повели бы себя? Представь Батырбека на месте Тотырбека. Да он бы уже половину людей расстрелял. И без суда. Вытаскивал бы браунинг из кобуры и стрелял… Вспомни, как всех непокорных мужчин повел на речку расстреливать… А Тотырбек? Дом да землю забрал.

Тузар долго слушал племянника, но так ничего и не ответил ему…

* * *

…Ночью в ворота бывшего дома Тотикоевых осторожно постучались. Никто не вышел, и стук стал более настойчивым, что и всполошило собак. Тузар проснулся, подивился, кому это приспичило ночью рваться в школу, вышел из хадзара, приблизился к воротам.

— Открой, — тихо произнес голос, и Тузар узнал Мамсыра.

— Ты? — изумился Тузар.

— Мы, — ответил вместо него Махарбек.

Да, это были они, братья Тузара, возвратившиеся домой. Он распахнул калитку, обнял каждого из них, громко выкрикивая их имена:

— Махарбек! Васо! Дабе! Мамсыр! Салам!

Васо сердито прервал его:

— Тише! Не буди людей.

Тузар повел их в дом. Махарбек внезапно остановился, сердито спросил:

— Ты куда ведешь нас? Прятать вздумал? Нет, шутишь, мы не тайно прибыли…

— Отпустили нас, отпустили, — радостно провозгласил Мамсыр.

— Чего ж заставляли молчать? — упрекнул Тузар братьев.

— А чего шуметь? — назидательно произнес Махарбек: — Прибыли не с кувда[3]. И не верхом, как полагается джигиту…

— Чтоб людям не показаться в таком виде, полдня таились в лесу, — показал на нависшую над аулом гору Дабе.

— А теперь веди в лучшую комнату, зажигай свет и накрывай столы, — объявил Махарбек. — Пусть все знают, что Тотикоевы возвратились домой! Эй, кто есть в доме? Вставайте! — он направился к веранде.

— Погоди, Махарбек, — встал у него на пути Тузар. — Нам не сюда.

Братья окружили его, молча ждали объяснения.

— Этот дом уже не принадлежит нам, — сказал Тузар. — Теперь здесь школа.

— Школа?! — зарычал Салам. — Кто так решил?!

— Тотырбек, — пояснил Тузар…

— Почему не сказал нам, когда приходил на свиданье? — спросил Дабе.

— Не хотел огорчать, — оправдывался Тузар.

— Что еще у нас отняли? — глухо произнес Махарбек.

— Оставили клочок земли, одну лошадь и плуг…

— И все?! — опять закричал Салам.

— Не горячись, брат, — сурово прервал его Махарбек и вздохнул: — Все наши живы-здоровы?

— Как будто так.

Они еще постояли, помолчали…

— Вот как выглядит наше возвращение, — горька произнес Васо.

— Жить среди тех, кто помнит, кем мы были, будет еще горше, — вздохнул Махарбек и строго приказал: — Без моего согласия чтоб никаких выходок и угроз никому! Понятно? Смотрите у меня. Мне мало осталось жить, хочу жить в мире со всеми… А сейчас пошли. Куда нам идти, Тузар?

…Мелькали скалы, деревья, повороты… Лошадь похрапывала от быстрого бега. Но Агубе не мог иначе, все подгонял и подгонял ее, выжимая из нее последние силы. Скорее! Скорее в Хохкау… Просыпалось солнце, таяла ночная темень… Агубе пришпорил пятками ходившие ходуном от быстрой скачки бока лошади. Скорее!.. Он негодовал: надо же, именно в день, когда возвратились домой отец и дяди, он оказался вдали от хадзара! Четыре года назад хохкауцы договорились объединить своих овец в одну отару, справедливо рассудив, что каждая семья выгадывает, если поочередно будет водить общую отару по горным пастбищам. И именно вчера Дахцыко передал Агубе овец. С той минуты, как еще до рассвета его разбудил прискакавший за двоюродным братом Захар, десятилетний сын Васо, и прокричал ему, сонному, в самое ухо: «Махарбек возвратился!» — Агубе весь пылал одним желанием: поскорее увидеть отца. И лошади приходится убыстрять ход, отдуваться. Молодого горца не смущало то, что он оставил с отарой десятилетнего мальчугана. Он убежден был, что ничего не должно случиться в такой день. Агубе бы только увидеть отца — и он опять возвратится в горы.

Вот и Хохкау. Цокот копыт лошади гулко разносился по ущелью. Агубе резко осадил коня возле тотикоевского хадзара, спрыгнул наземь, побежал к калитке… Она жалобно застонала, Агубе быстро пересек двор, резко толкнул двери, и они распахнулись настежь… Влетев в комнату, он увидел радостное лицо матери, которая что-то пыталась сказать ему, но Агубе не слушал ее… Он пробежал мимо, ища глазами знакомую фигуру, вбежал в гостиную и замер… На него смотрели смеющиеся глаза отца и сестренки Люды, прижавшейся к нему…

— Возвратился! — вырвался вздох облегчения у Агубе…

Ему было больно от жесткой щетины, покрывшей щеки отца, от могучих рук, обхвативших сына железной хваткой, но Агубе был рад встрече с родным человеком:

— Взрослый уже, — оттолкнул от себя сына Махарбек и жадно всматривался в него.

Агубе увидел на глазах отца слезы и отвел взгляд.

У дверей стояла Кябахан.

— Ты чего ревешь? — обрушился на нее отец. — Брали — плакала, приехал — опять плачешь… Тебе бы стол накрыть, гостей позвать, а ты занялась не тем…

— Насовсем, отец? — спросил Агубе, справившись с собой.

— С меня достаточно, — прищурил глаза Махарбек и прижал к себе головку дочери: — Людочка! Признайся, узнала меня или нет? — И объяснил сыну: — Она дверь открыла… По лицу так и не понял: узнала отца или…

— Узнала! — обиделась Люда. — Я тебя помню!

— Откуда помнишь? — опять заплакала мать. — Два годика было…

И вот спустя пять лет отец опять с ними — и Агубе вдруг поверил, что теперь будет все хорошо, что тучи рассеялись и наступило новое время, наполненное радостями. Он видел, что отец любуется им, может, даже гордится. Да и как, если не с уважением и любовью, должен отец относиться к сыну, который после вынужденной отлучки главы семьи взял все заботы по дому на себя? Весь следующий день и вечер отец просидел дома, стремясь ни с кем не встречаться, любуясь дочуркой, расспрашивая жену и детей о жизни, о нуждах, о друзьях и родственниках. И дом был наполнен радостью и счастьем. Агубе попросил Ирана подменить его, и тот отправился к отаре, а Агубе возился по хозяйству дома, стараясь как можно дольше быть с отцом…

…Утром держали совет, как жить дальше. Удивились, когда Тузар объявил им, что надо идти на мировую с новой властью. Тотырбек не станет мстить…

— Нам нужно узнать, возвратит ли он нам дом? — отрезал Махарбек.

А Мамсыр добавил:

— А кто кому, когда и за что станет мстить, — это потом посмотрим…

Тузар огорченно покачал головой, твердо сказал:

— С такими мыслями вам не надо было возвращаться в Хохкау. Беду накличете на всю семью…

— Понравилось быть старшим в семье, — усмехнулся недобро Мамсыр и с угрозой спросил: — А ты знаешь, что такое посидеть в неволе? Кто-то же за это должен ответить.

Утром Дабе увидел в окно, как Агубе запрягает лошадь в арбу, крикнул:

— Куда ты?

— За учительницей он, — пояснил Тузар. — В Нижний аул.

Махарбек рассердился:

— Никуда сын не поедет. Пусть сама добирается.

— Нельзя ему не ехать, — исподлобья посмотрел на старшего брата Тузар.

Махарбек кивнул Саламу:

— Поди приведи Агубе.

Салам выскочил из дому. Со двора послышались голоса, потом цокот копыт лошади, стон колес арбы… У Махарбека гневно поднялись брови. Салам вошел, развел руками:

— Он не послушался…

— До чего ты довел дом, брат! — глядя на Тузара, недовольно покачал головой Махарбек.

— Я никому из них не дал умереть с голоду, — не выдержав, напомнил Тузар. — И это еще неизвестно, кому пришлось труднее…

* * *

..Братья Тотикоевы не стали направляться в сельсовет, чтобы поговорить с Тотырбеком. Они дожидались его в горах на перекрестке дороги и тропинки, ведущей к дальнему участку, откуда аульчане доставляли сено в аул. Мамсыр первым выскочил из зарослей, взял под уздцы лошадь, остановил ее, остальные братья молча окружили арбу. Тотырбек окинул их взглядом, ничем не выдал своего беспокойства, хотя понимал, что неспроста Тотикоевы подкараулили его здесь, на месте, которое не просматривается из аула.

— Наконец-то вижу вас вблизи, — спокойно сказал Тотырбек. — Уже казалось, что вы никогда не покинете своего двора.

— И мы рады тебя видеть, — с издевкой ответил Мамсыр. — Давно мечтали поговорить по душам.

— Ах, по душам, — приподнял брови Тотырбек. — Тогда я сойду, чтобы быть нам поближе друг к другу. — Он спрыгнул на землю, отряхнулся, поправил пояс, после чего внимательно оглядел каждого брата. — Повзрослев ли все.

— Ты хотел сказать: постарели, — поправил его Махарбек. — Это верно. И помудрели тоже.

— Время покажет, — сказал Тотырбек.

— У нас один к тебе вопрос, — игнорируя его реплику, продолжил Махарбек: — Как нам жить дальше?

— И ты не знаешь? — посмотрел на Тузара Тотырбек.

— Не о том речь, — уточнил Мамсыр. — О нас, что по твоей милости сколько лет из жизни вычеркнули.

— Ага! Прежние разговоры. А говорите, что помудрели, — покачал головой Тотырбек.

Братья думали, что, оказавшись в их окружении, Тотырбек станет покладистее, но их расчет не оправдался. Это их несколько сбило.

— Всего нас лишили, — взорвался Дабе. — Земли, отары, лошадей, даже дома! А где нам жить?

— Что ж, серьезный вопрос, и он стоит того, чтобы поразмыслить над ним, — ответил Тотырбек. — Думаю, что прежде всего каждый из вас должен для себя уяснить, как он будет относиться к Советской власти, желает ли он строить новую жизнь или будет препятствовать этому. Потом следует решить, кем думает трудиться каждый и где… Если вам все ясно, то можно перейти к вопросу о жилье. Но сразу же предупреждаю вас, что не может быть речи о том, чтобы возвратить вам дом. Нам нужна школа, а ее больше негде разместить…

— И ты не передумаешь? — с угрозой спросил Мамсыр.

— Никогда!

— Как бы ты не пожалел об этих словах, — придвинулся к Тотырбеку Салам. — Мы ведь не шутить с тобой пришли…

— Посмотри, как он легко оставляет нас без крыши над головой, — сжал кулаки Мамсыр.

Казалось, еще мгновенье — и случится непоправимое. И тут Тузар шагнул вперед, закрыв Тотырбека собой:

— Махарбек, успокой их, это плохо кончится…

Но Тотырбек отстранил его:

— Вы, Тотикоевы, давно хотели убить меня. Что ж, сейчас вам никто не помешает. Но знайте: это вам даром не пройдет. Советская власть знает, среди кого искать убийц. Если же вы думаете, что можете сторговаться со мной, — ошибаетесь, я не из купцов…

Братья молча ждали, что скажет Махарбек. И как ни хотелось им отомстить Тотырбеку, но каждый из них понимал, что расправа над председателем сельсовета опять приведет их в колонию, возможно уже до конца жизни… Наконец Махарбек заговорил:

— Ты нас не так понял, Тотырбек. Мы хотели спросить тебя, как жить нам, с кого пример брать. Идти ли по стопам тех, кто вступает в колхоз, или, подобно Умару Гагаеву, избегать коллективизации и искать счастья в кулацком хозяйстве? Следовать за Умаром нам сподручнее, потому что и мы так жили. Но при чем тогда новая жизнь? Или ты оправдываешь Умара?

— Нет, не оправдываю, — поняв, к чему клонит Махарбек, жестко ответил Тотырбек.

Махарбек кивнул своим:

— Пойдемте, будем искать другие пути…

Неохотно повернул следом за братьями Мамсыр, очень неохотно. Так и хотелось ему поскорее рассчитаться с обидчиком… 1

…Дома было решено, что все братья, за исключением Махарбека, отправятся на поиски счастья в город. Там больше возможностей, да и друзья там были, могли помочь… И тут заартачился Тузар…

— Не хочу в город, братья, — заявил он. — Оставьте меня здесь, в горах… Меня и Агубе…

Махарбек стал было требовать, чтоб Агубе ехал с ним, но вмешалась старая Фуза и попросила оставить с ней любимого внука… На том спор и завершился…

…Вечером Агубе заявился в дом к Тотырбеку. Вся семья как раз ужинала. Молодого горца пригласили к столу. По случаю неожиданного гостя Иналык потребовал, чтобы на стол поставили графин с аракой. Но Агубе наотрез отказался пить. Да и ел очень мало. Иналык и Тотырбек переглянулись: впервые за многие годы один из Тотикоевых осмелился войти в их дом. Это что-нибудь да значило. Лишь весьма веская причина могла заставить Агубе забыть о многолетней вражде между двумя фамилиями. Но расспрашивать его не стали — наступит время, когда сам заговорит. И он заговорил, обратившись к Тотырбеку:

— Поговорить надо…

Тотырбек усмехнулся:

— Не хватило терпенья до утра?

Иналыку не понравился негостеприимный тон сына, и он постарался исправить впечатление Агубе от приема в доме Кетоевых, дружелюбно спросил:

— Как твои в городе устроились?

— Занятие их не очень достойное для горцев, но отец говорит: «Времена стали другие, нельзя о том забывать».

— И чем же они занимаются? — поинтересовался Иналык.

— Ходит там в начальстве один Тотикоев, он и устроил отца, Мамсыра и Салама при базаре. Сами они не торгуют, но за чем-то там обязаны следить… — Агубе опустил голову.

— Васо, я слышал, в Алагире? — спросил Иналык.

— На станции работает, — ответил Агубе. — А Дабе возит почту из Владикавказа в Алагир.

— Конюхом, значит, — усмехнулся Тотырбек.

— Как-то иначе называется его должность, не запомнил, — сказал Агубе.

— Конюх есть конюх, как его ни называй, — отрезал Тотырбек.

— Ты будто радуешься, сын? — недовольно произнес Иналык. — Чему бы? Их унижению?

— А что? Меня тешит мысль, что теперь они поймут, что такое жизнь, — весело ответил Тотырбек. — Вспомни, как они относились к нам.

— Такая радость недостойна джигита! — резко прервал сына Иналык. — Ты понимаешь, что это оскорбляет Агубе? А в чем он провинился?

— Эх, отец, я вижу то, чего вы не желаете замечать, — серьезно сказал Тотырбек. — Мы бы с вами никогда не смогли приобрести во Владикавказе и Алагире дома. А они купили. Откуда деньги взяли? Значит, утаили. Когда их арестовали, надо было тайники поискать, да мы постеснялись: как же, земляки ведь!.. А они вот воспользовались этим… Не жалеть их надо, а судить. Мне бы один факт… — Тотырбек обратился к гостю: — Ты хороший парень, Агубе, на них не похож. Уважаю я тебя за то, что не отправился вместе с отцом, понял, что твой путь иной…

Когда они поднялись в комнату Тотырбека, Агубе застеснялся. Кетоев пришёл ему на помощь:

— Что-то ты последние дни сам не свой. Чем тебя огорчила поездка к родным?

Агубе помялся, тихо промолвил:

— Не разрешили они мне жениться.

— Жениться? — встрепенулся Тотырбек. — На ком?

— В этом и трудность, — покачал головой Агубе. — Как отец услышал, что она не осетинка, — и слушать не захотел. Такого позора, говорит, я не потерплю. Забудь ее, и все!

— Не осетинка… — Тут до Тотырбека дошло: — Зина?!

Агубе опустил глаза, несмело кивнул.

— Но это же здорово! — закричал Тотырбек. — Она достойная невеста!

— Бабушке она тоже нравится, — обрадовано сообщил Агубе. — Она меня к вам и послала. Может, мол, есть закон, по которому Махарбека заставят дать согласие.

— А мы и не будем у него спрашивать согласия, — заявил Тотырбек. — Раз ты согласен, раз Зина согласна, то по советским законам выходит — быть свадьбе! И мы ее тебе устроим! Сельсовет устроит!

— Зина мечтает, чтоб свадьба была по-осетински, — вспомнил Агубе. — Ей нравятся наряд, приезд за невестой на конях…

— Прекрасно! — воскликнул Тотырбек. — Вот это невеста! Она уважила не только тебя своим согласием! Она уважила всех осетин. Скажи ей: все будет! Все, чем красива наша свадьба, будет! Но давай мы устроим свадьбу по-новому. Ни у одного другого народа нет такого глупого обычая, чтоб жених не был на своей свадьбе! Пора и нам усаживать жениха рядом с невестой. Это будет свадьба из свадеб!

…Но не все так сразу получилось, как того хотелось Тотырбеку. Когда он рассказал о своем намерении Иналыку, отец засомневался, надо ли это делать… Жених на свадьбе — да это же всю Осетию возмутит… И другие аульчане не решались дать согласия. У всех у них были свадьбы, и никто из женихов не обижался, что не присутствовал на торжествах. Почему должны делать исключение для Агубе? И кто знает, лучше ли это, а вдруг принесет какие-то неприятности? С другой стороны, подумайте: вот жених появился на свадьбе. А чем он будет заниматься? Сидеть за столом? Но невеста-то стоит в углу! Что, и ее усаживать?! Но женщины-то за одним столом с мужчинами не сидят. Значит, невеста будет в углу или с женщинами, а жених среди мужчин? Но он молод. Ему положено обхаживать старших. Жених — и вдруг стоит рядом со старшими и наливает им араку в стаканы?! Тоже некрасиво! Послать его к танцующим? Вытащат в круг, и ему придется танцевать.

А значит, он должен выделяться и среди танцоров, лучшие всех исполнить танец. А все ли женихи это умеют?.. Нет, не все так просто… «Наши предки не были дураками, — говорили они, — когда придумали этот обычай — проводить свадьбы без жениха».

Отпор был таким дружным, что впору было сдаться, но Тотырбек верил, что все будет прекрасно. Он считал, что можно посадить и молодежь за стол, и тогда и жених, и невеста будут рядом с родственниками, и все получится как нельзя лучше. И он нашел себе союзницу — ею оказалась Фуза. Она заявила, что сама будет сидеть во главе такого смешанного стола…

Свадьба прошла действительно весело, правда, ни отца, ни матери Агубе на свадьбе не было. Да и из дядей прибыл лишь Мамсыр, прибыл не по зову сердца, а, казалось, для того, чтобы своими глазами увидеть весь позор свадьбы, состоявшейся без согласия родителей. Он пробыл в ауле лишь до вечера.

— Куда ты? — попытался удержать его Иналык.

Но Мамсыр только огорченно рукой махнул: отстаньте, мол, все… Так и уехал… Аульчан огорчило и то, что родители невесты не смогли прибыть, а прислали из Воронежа поздравительную телеграмму… И все же за столом было весело — и свадьба надолго запомнилась аульчанам.

Глава пятая

…Что-то непонятное творилось в школе. Нет, внешне ничего особенного не случилось: все так же каждое утро дети спешили в школу. Калитку Агубе отворял еще задолго до восьми утра. Зина, накрыв ему на стол, выскакивала из своей приземистой сакли и, на ходу повязывая платок, торопливо пересекала двор, пропускала перед собой запоздавших детишек, степенно входила в здание школы. Агубе всегда с удивлением замечал, как преображалась даже ее походка, когда она приближалась к школе. Куда девались ее застенчивость, нерешительность. Едва дети окружали ее, как голос ее крепчал, в нем появлялись строгие нотки. Глядя на нее, трудно было поверить, что пять минут назад она охала и ахала, жалуясь Агубе на судьбу учительницы, которой требуется не только держать в повиновении три разных класса, но и доходчиво доносить до них все премудрости преподаваемых предметов. С каждым годом ей становилось все труднее, ибо дети росли, количество классов увеличивалось, а надежды на то, что скоро прибудет еще одна учительница, было мало. На все ее просьбы следовал один ответ: во многих аулах еще совсем нет школ, в первую очередь учителей направляем туда. Если появится какая-либо возможность, то непременно поможем. А пока…

Зина любила своих детишек. Лишь один перерыв случился в школьных ее занятиях: когда она родила сына. Да и то ушла она в декрет лишь за неделю до рождения Тотраза, а вышла, едва ему минуло полмесяца. На все разумные советы у нее был один ответ: «А как же дети? Они же не успеют освоить программу!» Агубе настоял лишь на том, что временно запретил ей ездить в Нижний аул. Да и то ему удалось потому, что она действительно чувствовала себя слабой и боялась горной дороги.

Агубе быстро оценил ее желание выглядеть настоящей осетинской невесткой. Все, что полагалось ей по законам горцев, она исполняла: и платок не забывала накинуть перед выходом из хадзара, и гостей принимала как следует и по возможности делала три пирога, причем научилась этому искусству быстро. Не только Агубе, но и жители аула уважали ее, видя, что она придерживается правил почитания старших и ведет себя скромно, как и полагается той, что принята в горный аул. Другое дело, когда ей приходилось вызывать в школу родителей баловников. Тут высказывала свои претензии весьма откровенно. Особенно доставалось тем родителям, кто под тем или иным предлогом не пускал детей в школу, отправлял их пасти овец и коров или давал другие поручения. Зина отчитывала их строго…

Дяди не простили Агубе того, что он женился без их согласия. Они появлялись в Хохкау лишь по крайней необходимости. Махарбек, тот вообще запретил в своем хадзаре упоминать имя старшего сына. Иногда Агубе слышал оскорбительные фразы в свой адрес, и это было обидно, потому что Зина ни в чем не уступала другим аульским женам, которых ставили в пример. Пусть болтают те, кому хочется потрепать языком, решил Агубе, но он-то знает, что она с уважением относится к нему и любит его. И если в отсутствие жены что-то и коробило его душу, то, увидев ее блестящие от восторга глаза, чувствуя ее руки на своей шее, Агубе все забывал и радовался своему счастью. Нет, никого он не желал бы видеть на ее месте! И пусть его не упрекают: он нашел ту, которую небо предназначало ему, и никакие злые языки не разведут их…

Он смотрел, как она кормила Тотраза, смущенно прикрывая ладонью грудь от мужа, и отгонял от себя мысли, которые невольно порой закрадывались в душу после того, как однажды Мамсыр грубо спросил его: «И как ты пускаешь ее одну в Нижний аул? Разве не знаешь, как себя ведут эти городские? Они не ждут, когда им вскружат голову, — сами ищут, кому бы ее вскружить. Уж поверь мне, я знаю, что говорю…» Что же, может быть, дядя и прав, есть, видимо, такие женщины, но Зина не из их числа, в этом Агубе может поклясться наверняка. Не способна она на хитрости и вероломство, всегда все у нее на лице написано. Вот и в эти дни чем-то взволнована она, и скрыть это, как она ни пытается, ей не удается. Прибежит из школы в свой хадзар, покормит сына, уложит спать и опять бежит через двор. И дети какие-то чересчур тихие, то и дело шепчутся… И ничего вроде бы не произошло в школе, все стало бы мгновенно известно в ауле. Разве вот только то, что дети больше обычного задерживаются в классе, но что в этом плохого? Так или иначе, но что-то Зина и ее ученики задумали. Так и веет загадочностью от учительницы и детворы… Агубе не стал расспрашивать, что к чему; пожелает Зина — сама скажет. А если молчит, то, значит, не наступил еще день, когда можно ему поведать о чем-то.

Этот день наступил, и довольно скоро. И новость Агубе узнал не первым, хотя жена и могла бы ему заранее сказать. Был сход аульчан, на котором обсуждали, создавать ли колхоз и справедлива ли новая оплата труда в колхозах, которые уже созданы? В самом деле, распределение продуктов по числу едоков в семье было мерой гуманной, но она позволяла порой бездельникам и симулянтам жить припеваючи. Во многих колхозах уже давно перешли на новую оплату: выполнил порученную тебе работу — получай то, что заслужил; не сделал — пеняй на себя. Так, и только так, можно было наладить дисциплину труда, заставить лентяев своевременно выходить на работу и исполнять свои обязанности. Кажется, все ясно, и пора в Хохкау создавать колхоз на этих условиях. Но не тут-то было!! Спорили часа три. Бездельники выдвигали свои соображения: мол, как бы многосемейные не пострадали, ведь не у всех, у кого большая семья, больше и трудоспособных. И о больных, мол, стоит позаботиться. Так споры ни к чему и не привели…

Когда же собрались расходиться, попросила слова для объявления Зина. Все думали, что она будет говорить, как обычно, о детях, об их успеваемости, хвалить отличников, ругать отстающих, просить родителей, чтобы они создавали детям все условия для учебы. Она ведь добилась, чтобы на зиму у всех детей были пальто и тулупы, никто из них не выпрашивал теперь у братьев арчита[4] чтобы сходить в школу, — бывало раньше, что на троих братьев приходилась одна пара обуви. Это ведь по настоянию учительницы сельсовет выделил кожу на арчита для школьников из многодетных семей, и это решение снискало у аульчан еще большее уважение к учительнице. И теперь она опять просила слова. Наверное, думали люди, опять кое-кому достанется… Но, к удивлению всех, Зина сказала:

— Завтра воскресенье, выходной день, и каждый из вас приглашается в школу на концерт художественной самодеятельности. Не опаздывайте. Начало концерта в двенадцать часов дня.

Она так и сказала по-русски: концерт. И горцы стыдливо стали переспрашивать друг друга:

— Что там будет, в школе-то?

— Какое она слово сказала?

— Что надо взять с собой?

Наконец Дзамболат вслух произнес:

— Спасибо тебе, Зина, за приглашение. Только вот не поняли мы, что ты хочешь? Если на собрание зовешь, то почему всех, а не одних родителей? Если же что-то другое затеяла, то объясни что, а то всю ночь беспокойство глодать будет. В общем, объясни нам то слово, что произнесла…

Зина так и ахнула. Ну конечно же — откуда горцам знать, что такое концерт? Если бы она сказала — скачки или танцы, то всем все было бы ясно: и одно и другое весьма почетное и распространенное у горцев занятие… Но концерт… Как о нем рассказать?

— Вы будете сидеть в зале, — сказала Зина. — Сидеть и смотреть, а дети будут петь и танцевать. И осетинские песни и танцы, и русские, и даже кое-что из классики.

— А-а… — зашумели в толпе, раздались смешки. — Это дело известное… А мы-то думали… Ну, если танцы и пенье, то это можно… Придем… Правда, привычного застолья не будет. Ну, а все остальное — как обычно происходит на свадьбах…

— Придем, Зина, придем, — от имени всех пообещал Дзамболат…

…И они пришли. Пришло столько, что стало тесно в бывшей гостиной Тотикоевых, которая была превращена в класс, а на эти два часа — в зрительный зал. Сцены, естественно, не было. Просто три четверти помещения было заполнено стульями и скамейками. Впереди сидели мужчины, а сзади примостились женщины. Во все глаза смотрели они в угол, прикрытый висящей на протянутой веревке простыней, за которой шумно шепталась детвора и иногда слышали голос учительницы. Последним пришел Хамат. Ему уступили самое почетное место — кресло, стоящее в середине первого ряда.

— Можно начинать, — раздались нетерпеливые голоса.

Тотырбек приподнялся со своего места, попросил:

— Кричать не следует, полагается аплодировать, — и сам же первым энергично захлопал в ладоши…

Горцы несмело, поглядывая друг на друга, поддержали его. Тотчас же появилась Зина и объявила, заметно волнуясь:

— Начинаем первый концерт самодеятельного коллектива хохкауской школы. Вести концерт будет ученик первого класса Габо Гагаев.

Из-за простыни выскочил шустрый внук Дзамболата, поправил сползшую ему на глаза мохнатую шапку деда, подтянул огромный кинжал, свисавший до самого пола, и, не обращая внимания на веселый гомон горцев и ахи женщин, задорно закричал:

— Старинный осетинский массовый танец симд! Исполняют учащиеся первого, второго и третьего классов!

Это было что-то невероятное. Одно дело, когда малыш в доме родителей танцует на потеху деду и дядям. Другое — когда он выходит на люди. Выходит танцевать, нарядившись в огромные отцовские сапоги, черкеску, для солидности углем намалевав себе усы, выходит, молодцевато подбоченившись, выпятив грудь, сжав пальцы в кулаки; старательно выделывая ногами замысловатые движения, малыш поглядывает на плывущую рядом девчушку в длинном бабушкином платье…

Звуки гармошки подзадоривали каждого взрослого, вызывая желание забыть все невзгоды и заботы… Когда же Габо объявил, что теперь будет танцевать со своим другом Каурбеком Кетоевым, сыном Ирона, и сам стремительно выскочил в круг, отведя руку слегка назад, ну точь-в-точь как это делает его дед Дзамболат, — люди зашлись от смеха. Не отрывая глаз от забавных и ловких малышей, старательно копировавших старших, горцы стали в азарте подбадривать их хлопками и криками «Асса!». Иналык, тот палкой выбивал дробь, и казалось, еще минута — и он не выдержит, сам выскочит и запляшет… Женщины украдкой смахивали слезы умиления. Всем было весело, всем было интересно, все на время забыли о неотложных делах и заботах…

И все было бы хорошо, если бы вдруг Габо не объявил, что сейчас выступит юная балерина. Он забыл назвать имя танцовщицы и не объяснил, что такое балет, оставив всех в неведении.

Легко ступая на пальцах в мягких чувяках, из-за простыни вынырнула девчушка. Была она в короткой, скроенной из кофточки Зины, юбчонке — просвечивающей, шелковой, в майке с короткими рукавами… Гармонь играла нечто непонятное, и девчушка грациозно, как это удается только малышкам, прошлась сперва в одну сторону, потом в другую… Горцы оторопело вытаращили глаза на танцовщицу, пытаясь узнать в этом неземном создании, чья она дочь… Сперва раздался вздох в задних рядах, где сидели женщины, потом прошелся ропот по остальным рядам… В зале стало тихо, все замерли… Девчушка танцевала легко и красиво, а в душах аульчан боролись два чувства: восхищение и возмущение. Восхищение рождено было той сказочной картиной, которая внезапно возникла перед ними, а возмущение было вызвано тем, что эта несчастная по чьей-то воле осмелилась выйти на люди в таком обнаженном виде… Агубе внутренне ахнул, пожалев, что сам не расспросил о затее Зины, он бы ей обязательно подсказал, что такого танца исполнять в их ауле никак нельзя. Но было поздно, поздно! Оставалось уповать только на то, что красота танца заставит горцев смилостивиться, сведет на нет их гнев.

Гром негодования все-таки грянул. Иналык привстал, желая получше рассмотреть девчушку, а рассмотрев, возмущенно замахнулся палкой на танцевавшую и закричал:

— Так это же наша Серафима! Ай, бесстыдница! Уходи сейчас же с глаз моих, несчастная!!!

Бедная девчушка замерла, не окончив танца, ошарашено поглядела на дедушку, но Иналык закричал:

— В каком виде ты показалась на люди?! Да есть ли здесь твоя несчастная мать?!

Таира метнулась со своего места, подхватила дочь на руки, шлепая ее по короткой юбчонке, запричитала:

— Погибель моя! Кто осмелился тебя так нарядить?! Кровникам своим не желаю такого позора!

Бедная Серафима заплакала. Из-за простыни показалась побледневшая Зина, бросилась выручать ученицу:

— Перестань! Таира! Она же настоящий талант! Талант!

— Я не знаю, что ты называешь талантом, — взревел Иналык. — Но если это то, что ты нам показала, то молись богу, что ты женщина. Другой, если бы решился выставить девчонку нашей фамилии в таком виде, — не избежал бы смерти! Тьфу, что видели мои глаза!!! — чертыхнулся он и направился к двери, стуча в негодовании палкой о пол.

— Но это же балет! Классика! — заплакала Зина.

— Буду знать теперь, как этот позор называется! — вскричал Иналык. — Ба-лет! По-зор!

— Дорогой Иналык, подождите же! — бросилась наперерез ему Зина. — Не уходите! Есть еще у нас номера!

— С меня достаточно! — взревел Иналык и замахал рукой: — Эй, Кетоевы, все домой!

Тотырбек молча смотрел на то, как горцы поспешно вскочили со своих мест и устремились вслед за Иналыком. Он понимал, что никому не удержать разгневанных аульчан. Женщины бросились за простыню и, подхватывая на руки своих чад, торопливо уносили их…

…Дома Агубе никак не мог успокоить плачущую Зину…

— Новая же жизнь пришла, новая! — рыдала она. — Люди должны приобщаться к культуре. Я столько времени готовила этот балет. Изрезала свою единственную кофточку. Я мечтала, что скоро отправим Серафиму в Москву учиться на балерину… И из-за одного старца все, все испортилось!..

— Горцам нельзя показываться голыми, — напомнил Агубе.

— Не голая она была! Все балерины так выходят на сцену! И потом ей же всего семь лет!

— Детей с детства надо воспитывать в строгости, — опять подал голос Агубе. — Иначе нельзя. Чему в детстве научишь, то проявляется и в годы зрелости…

— Можно! Можно! — закричала в отчаянии Зина. — Будет у осетин балет! И очень скоро!.. Посмотришь! еще будем гордиться Серафимой!

Зина никак не могла смириться с мыслью, что красота балета не победила старых предрассудков. Затевала с Агубе споры, укоряла его в бездействии, твердя, что ему надо повлиять на стариков, убедить их, что появление девочки-горянки в коротенькой юбочке отнюдь не свидетельствует о том, что из нее вырастет плохая, позорящая честь семьи женщина. Потом Зина вдруг перестала вспоминать о концерте, и опять детишки с таинственными лицами зашептали о чем-то. Агубе насторожился. Теперь он не был так беспечен, он должен был знать, что задумала жена. И он спросил о том у нее напрямик.

— Мы примем участие в соревнованиях, — радостно улыбнулась Зина. — Представляешь: Зара берет с разбега высоту метр тридцать семь сантиметров! У нее верный шанс стать победительницей районных соревнований. Когда она возвратится чемпионкой, весь аул будет гордиться ею…

— Она будет прыгать? — поразился Агубе.

— У нас есть и бегуны, и прыгуны, и толкатели ядра, — гордо заявила Зина. — А знаешь, где мы тренируемся? На опушке, за лесом. Никто не видит.

— В чем они тренируются? — с опаской спросил он.

— В трусах и майках, — беспечно сказала она.

— Чтоб больше этого не было! — закричал Агубе на жену.

Они еще никогда не ссорились, и от этого их размолвка была тягостной и продолжительной…

— …Что гасит любовь? — задумчиво спросил Дзамболат.

— Разлука!

— Измена!

— Смерть!

Ребята кричали наперебой, а Дзамболат смотрел не мйгая на них, не отрицая и не подтверждая ничьей правоты. Они сидели на берегу речки, подле костра.

Дзамболат, подкинув веток в костер, тихо произнес:

— Разлука, говоришь? Она как ветерок: может и погасить огонь, а может и разжечь его.

— Значит, прав я: любовь губит измена! — заявил кто-то из ребят.

И опять старец не согласился:

— Смотря какое яблочко на стороне тебе досталось: кислое заставит вспомнить о том, что осталось дома, вкус которого тебе уже известен…

— Смерть! — выпалил Тузар. — Она уничтожает любовь.

— Смерть?! — возмутился Дзамболат. — Человек теряет любимую, но любовь всегда остается с ним…

Никто правильно не мог ответить на загадку Дзамболата. Костер догорал. Они уже стали подозревать, что старец и сам не знает, что приводит к гибели любовь, когда он наконец заговорил:

— Я вам поведаю легенду о двух влюбленных, которую я слышал от своего деда… Она была красавицей, каких еще не видела Осетия. Ее щекам отдала свой цвет утренняя зорька. Ночь подарила ей брови. Небо вложило в ее глаза синь. Розы отдали краску ее алым губам. Кипарис завидовал ее тонкому стану… Это была красавица из красавиц — вам таких не видать. Лучшие сочинители посвящали ей песни. А рядом по соседству жил он, джигит. Сильный, ловкий, отважный. Он был достоин красавицы. И судьба свела их. Они были под стать друг другу, и народ радовался, глядя на них. Даже злые люди не завидовали, а желали им счастья. Погибни он — умерла бы и она. Не станет ее — он вонзит в свою грудь кинжал. Вот какой была эта любовь.

Как-то ночь застала их в пещере. Девушка была счастлива, чувствуя дыхание любимого. Он боялся притронуться к ней, так трепетало его сердце. Уже одно то, что они были рядом, делало их счастливыми. Но вдруг раздался страшный грохот: шквал камней обрушился на ущелье, завалил вход в пещеру. Они не испугались. Они даже обрадовались, ведь теперь ничто их не разлучит.

Сколько дней и ночей провели они в каменной могиле, не знаю, да и они сами вряд ли считали те дни. Лаская любимого, времени не замечаешь. Но наступил тот день, когда голод напомнил им о себе. Чтоб убежать от голода и жажды, влюбленные бросались в объятия друг друга. И еще один день, и еще одна ночь промелькнули незаметно. Но голод с новой силой напомнил о себе. И влюбленные забыли друг о друге. Теперь все их мысли были об еде. Они бродили по пещере, отыскивая хоть какую-нибудь траву, и набрасывались на нее. Потом и травы не стало. Муки становились все нестерпимее. И наступил тот день, когда он возненавидел ее…

И опять раздался грозный гул. Новый обвал унес в низину груду камней, заваливших вход…

Пленники оказались на свободе. Они вышли из пещеры на солнечный свет. Присмотревшись к ним, застыли люди. Никто не узнавал влюбленных. Тех, кто вошел в несчастливую ночь в пещеру, не стало. Вышли из нее совсем другие парень и девушка. Они медленно продвигались по аулу — и люди встречали их, потупив взор, как в день траура. Это и был траур, траур по умершей любви…

Дзамболат помолчал, думая о своем, затем хмуро посмотрел на окружившую его молодежь:

— А вы говорите: страшны разлука, смерть… Не это самое ужасное. Страшно, когда он и она рядом, а любовь не сумели сохранить… Часто это бывает, очень часто… И жаль… — Он вдруг посмотрел прямо в глаза Агубе. — Утрата любви начинается с мелочи, с неприметной трещины. Тот, кто вовремя не заметит ее, даст ей возможность расширяться с каждым днем… Ой как важно вовремя спохватиться…

Агубе вспыхнул. Ему казалось, что он умеет себя держать в руках, что ни видом своим, ни поведением не выдаст он боли душевной. А Дзамболат, оказывается, увидел, почувствовал, что неладно у них с Зиной, и завел разговор о любви. Прав старик, прав… Трещину сразу надо замазывать. В конце концов, причина ссоры не столь серьезна, чтобы могла погубить их любовь. Он сейчас пойдет домой, подойдет к Зине, за столом проверяющей тетрадки, и, ни слова не говоря, обнимет ее, шепнет в ухо:

— Прости, любовь моя…

И все будет хорошо, ведь они любят друг друга. А это такое счастье, которое не каждому дается…

Глава шестая

Причуды капризной весны вызвали беспокойство у горцев. Известно: поздняя весна — плохой урожай. Поздно ночью Тотырбек возвратился из Алагира, куда его вызвали нарочным. Утром Тотырбек заговорил с отцом о переселении.

— А наши родители? — возразил Иналык. — Они останутся лежать здесь, в этой каменной, данной нам богом земле? Некому будет приглядеть за их могилами.

— Будем приезжать, — сказал Тотырбек.

— Три года как перебрались в долину Кайтазовы, а сколько раз ты видел их здесь? — спросил отец. — Можно наведываться — это только слова. Забот и там много, заставят забыть и святой долг. — И решительно подвел итог: — Кому-то надо и в горах оставаться. Я из этих. Здесь хочу умереть. А ты… ты сам решай…

Тотырбек пришел на нихас задолго до того, как стали собираться люди. Окинув взором аул, он в который раз с горечью убедился, что нет уже ни одного пятачка, на котором можно было бы поставить хотя бы еще одну саклю. За последние годы и Кетоевы, и Гагаевы, и Кайтазовы — до своего внезапного решения отправиться жить на равнину — сделали пристройки к своим хадзарам, и все равно всем тесно. А с годами, когда подрастет детвора, заполнившая дворы, с жильем будет еще сложнее. Это счастье, что Советская власть выделяет горцам землю на равнине. Не все, ой далеко не все захотели перебраться на новое место, хотя оно и обещало жизнь в достатке… Да и те, что рискнули, отправились в долину с тяжелым чувством, точно изменили своим предкам. Кажется, чего бы горевать? И земля плодородная, и поля ничуть не похожи на те жалкие клочки, что разбросаны по склонам гор, и дома выстроены на зависть, не теснят их скалы и обрывы, и вода рядом, в тридцати метрах, и таскать ее не приходится в гору, а стоит Тотырбеку появиться в Ногунале, народ сразу сбегается к нему, и расспросам о родном ауле нет конца…

— …Чего не начинаешь сход, товарищ председатель сельсовета? — насмешливо прервал размышления Тотырбека Умар. — Или ты думаешь, что времени у нас много?

Тотырбек вскинул голову. Так и есть: нихас был заполнен горцами. Пришли на сход, как он требовал, и женщины, но они толпились в сторонке: вроде бы они и на нихасе, потому что все видят и слышат, и в то же время и не на нихасе и оттого не могут ненароком обидеть своим присутствием очень уж строгого радетеля законов адата. И все-таки нашелся такой, кому не пришлось по душе само появление женщин вблизи нихаса. Заворчал, как ни странно, Дахцыко Дзугов.

— Неужто один раз не можем обойтись без женского уха? — проворчал он.

— Вопрос, который будем обсуждать, касается всех, — строго прервал его Тотырбек.

И никто не удивился тому, что тридцатитрехлетний горец осмелился таким тоном говорить с человеком, которому уже перевалило за седьмой десяток. Но так уж само собой получилось, что уважение к Тотырбеку как бы добавило ему возраста. Мудр был не по летам сын Иналыка, правдив и прямолинеен, когда дело касалось общественных интересов, а это всегда вызывает уважение. Один недостаток был у него — не женат, а это в горах всегда служило поводом для насмешек. Но аульчане, зная причину его невольной холостой жизни, его страстную любовь к Зареме Дзуговой, отправившейся в далекий город учиться на врача, сами не произносили ни одного грубого и насмешливого слова в его адрес и другим не позволяли. И если всем было известно, куда дважды в год исчезает сын Иналыка, то и по этому поводу никто не смел острить. «Как там, в Ленинграде?» — только и спрашивали аульчане, ни словом не обмолвясь о Зареме, к которой ездил Тотырбек. И он о ней не рассказывал, говорил о городе, о делах его тружеников, о том, с кем встречался и о чем толковал… К Дахцыко, отцу Заремы, он относился подчеркнуто неприязненно — никак не мог ему простить того, что он отрекся от родной дочери в тяжкую для нее пору, не пересилил себя, не пошел на примирение с похищенной и несчастной дочерью, обрек ее на жизнь в чужой семье… Поэтому так резко прервал Тотырбек Дахцыко, желавшего показать, что он до сих пор чтит законы адата, хотя часть из них давно уже стала предметом насмешек.

— Иная женщина лучше мужчины поймет преимущества переселения, — заявил он…

— Как там, в долине? Тоже непогода? — нетерпеливо спросил Умар Тотырбека.

— К севу еще не приступили, — огорченно произнес тот.

— Ой, предвижу: в поисках хлеба придется нам карабкаться через горы, в Грузию, — заявил Дзамболат.

— Всех наших овец не хватит, чтоб запастись на зиму хлебом. — Умар с надеждой глянул на Тотырбека. — Чем власть нас утешит?

— Когда погода установится, важно быстро завершить сев.

— «Установится… Быстро…» — передразнил его Дзамболат. — Или ты доставил сюда стальные машины, как их там называют?

— Тракторы в первую очередь направляют в колхозы, — ответил Тотырбек и добавил многозначительно: — А также переселенцам.

— Не ослышался я? — встрепенулся Умар. — Сперва задаром землю, а теперь и трактор? — И с укоризной посмотрел на отца: — Не ошиблись мы. Может, не поздно и сейчас спуститься в долину?

Но Дзамболат, нахмурив брови, быстро глянул на сына — не позволено детям подгонять родителей…

— Я решил перебраться в долину, — сказал Тотырбек.

Нихас недоуменно умолк, дожидаясь, когда он продолжит свою речь. Но Тотырбек молчал, и тут из толпы проворчали:

— Раз решил уже, то зачем было нас собирать?

— А затем, что вы должны освободить меня от председательства в сельсовете, — пояснил Тотырбек и с надеждой поглядел на горцев. — И еще хотел узнать, кто со мной отправится в путь?..

Толпа колыхнулась, и на нихасе вновь воцарилась тишина. Нарушил ее, к удивлению всех, Агубе Тотикоев. Он поднял руку вверх и закричал:

— Я с тобой, уважаемый Тотырбек…

— Ты?! — поразился Тотырбек.

— Я! — твердо повторил Агубе.

— Сам надумал? — неожиданно вырвалось у Дзамболата.

— Чего скрывать? — опустил глаза к земле Агубе. — Вместе с женой решили…

И Тотырбек подумал: как хорошо, что Агубе досталась такая жена, как Зина. Умница!..

— А как же школа? — спросил Иналык.

— Ой, да, кто будет учить наших детей? — забеспокоились горцы.

— Есть уже кому, — улыбаясь успокоил толпу Агубе. — В Нижний аул прислали учительницу. Она дала согласие ездить сюда…

Больше никто не подал голоса. Не осмелился и Умар, хмуро и нетерпеливо поглядывая на отца…

…Вечером Кетоевы собрались в доме Умара.

— Отец, — обратился к старому Дзамболату Умар. — Рано или поздно, но жениться надо и Мурату, и Урузмагу. А у нас тесно. Здесь нет земли под дом. Значит, надо спуститься в долину. Но кому? Касполату здоровье не позволяет. Мурат и Урузмаг, как бессемейные, должны тоже остаться здесь. Выходит, что собираться в дорогу следует мне… У меня и имя есть, — легче будет устроиться.

Все молчали, ожидая ответа отца. Дзамболату решать, давать ли согласие или нет… Дзамболат посматривал на сыновей и думал о том, как с каждым годом становятся они все сильнее и сильнее непохожими друг на друга. Когда раздали землю, ему казалось, что теперь до счастья рукой подать, не сегодня завтра придет достаток в дом каждого сына. Но пока только Умар достиг того, о чем мечталось Дзамболату. Вот как живет, стол уставлен, точно в княжеском доме, городская мебель, рюмки, разрисованные тарелки, серебряные вилки… Вон как завистливо поглядывает по сторонам Урузмаг. У него, бедного калеки, на столе не пироги — чурек!.. До сих пор не женат. Когда нет семьи, человек не может быть счастлив…

— Надо тебе, Урузмаг, жениться, — неожиданно произнес Дзамболат.

За столом стало тихо.

— Да, да, вы не ошиблись. Жениться вашему брату надо, — повторил отец. — Нельзя одному в доме быть…

— Я уж давно готов, — заявил Урузмаг, он хотел, чтобы слова его прозвучали весело и все их приняли за шутку, но голос Урузмага дрогнул, и Дзамболат и братья поняли, что он говорит о наболевшем своем…

— Ты в самом деле готов ввести в дом невесту? — уставился на младшего брата Умар.

— Почему бы и нет? — с вызовом спросил Урузмаг. — Мне через год за тридцать перевалит… Или на младшего в нашей семье все время смотрят как на малыша?

— И невеста есть? — наклонился через стол Умар, пытаясь заглянуть в глаза Урузмагу.

— Есть, — младший брат отвел взгляд в сторону.

— Кто же она? — не выдержал Умар.

Урузмаг пожал плечами и несмело глянул на отца. Тот, довольный, крякнул, видя, что сын не желает нарушать обычай и называть при отце свою избранницу. Положено сперва намекнуть старшему брату или другому родственнику о ней, а тот уже ведет переговоры с отцом… Всем не терпелось поскорее узнать, кто та, что станет их родней. И Умар спросил Дзамболата:

— Отец, разреши ему назвать имя невесты… Пусть смотрит на меня и говорит мне. Вот и обычай будет соблюден…

Урузмаг нерешительно помедлил:

— Недалеко надо идти… — и умолк…

— К кому? — поинтересовался Умар.

— К Тотикоевым! — выпалил Урузмаг.

— Что ты сказал? — встрепенулся Умар.

— У Тотикоевых есть девушка, — поняв, что поздно отступать, пояснил Урузмаг. — Звать ее Фаризат…

— Но это же Тотикоевы! — зарычал Умар. — Тотикоевы — враги всего аула!..

— Она не враг, — усмехнулся Урузмаг. — Она и слова-то такого не знает.

Искренность, с которой он произнес это, заставила всех заулыбаться. Только Умар оставался сердитым. Поднявшись с места, он приблизился к младшему брату, произнес:

— Ты понимаешь, что нам предлагаешь? Идти на поклон к Тотикоевым! Выполняя твое желание, мы будем просить Тотикоевых отдать нам девушку. Просить!..

— Я знал, что ты будешь против, — сказал Урузмаг.

— Я знаю Фаризат; она трудолюбивая, хозяйственная, — произнес Дзамболат.

— Отец! — рассердился Умар. — Неужто ты позволишь, чтоб Тотикоевы породнились с нами?! Как мы пустим под свою крышу Тотикоеву?! Они нас хотели уничтожить, а мы с ними будем родниться?!

— Не надо кричать, сын, — поморщился Дзамболат. — Дело радостное, а ты гневишься… Нехорошо…

— Если не хотите, чтобы девушка Тотикоевых жила под вашей крышей, — мы отправимся в долину… Там и устроимся…

— Хорошо, пусть будет по-вашему, — сказал Дзамболат. — Устроим свадьбу Урузмагу в ближайшее же воскресенье… И начнем готовиться к вашим проводам в долину…

Глава седьмая

Переезд на новое место — это не только хлопоты, вызванные необходимостью уложить громоздкие и хрупкие вещи на подводы так, чтобы можно было еще и детей и жену пристроить поудобнее, а самому усесться с таким расчетом, чтобы дорогу видеть, не прозевать ни поворота, ни спуска, ни подъема, ни пропасти… Переезд — это не только горечь расставания с домом, который ты сам строил и в котором прожил столько лет, где познал радость первой брачной ночи, услышал неистовый крик новорожденного. Переезд — это не только прощание с родными и земляками, о которых ты все знаешь и которые о тебе все знают, это и прощание с могилами родных и близких. Переезд — это непременно щемящее чувство беспокойства, с которым ты засыпаешь и просыпаешься. Как там будет, как встретят тебя, понравишься ты старожилам или нет, какую помощь тебе окажут и какую землю выделят?..

Умар весь в бегах с утра до вечера, домашние что-то связывают, собирают, ремонтируют, сушат на солнце, пекут; только и разговоров о том, чтобы все предусмотреть, чтобы в пути ни в чем не нуждаться… Дзамболат выделил из своих скудных запасов семена пшеницы, кукурузы, картофеля, настойчиво предлагая сыну взять их, ибо эти сорта им проверены, а кто знает, какие Умару достанутся на новом месте… В хлопотах и в выслушивании советов проходил день, Умар и за одно возьмется и за другое, а щемящее чувство не покидает его ни на миг, каждую минуту напоминает о себе: как будет там, не пожалеет ли он, что сорвался с места, перекочевал в спешке, заранее не разведав ни место, куда направляется, ни людей, с кем придется рядом теперь строить свою жизнь. Дзамболат советовал ему предварительно съездить в долину, все увидеть своими глазами, чтоб потом не жалеть. Но Умар видел, что кому-то из их семьи надо перебраться, — ведь с каждым годом теснее и теснее становится в доме. И он понимал, что этим «кем-то» не могут быть ни болезненный Касполат, ни Мурат, который никак не может создать семью, им должен быть он, Умар, у которого уже четверо детей. И, высказав свое решение переехать на новое местожительство, он не стал мешкать. К тому же лектор из Алагира в каждый свой приезд в Хохкау говорил о том, как хорошо в долине переселенцам с гор: и богатую, лучшую землю им выделила Советская власть, и помогает отстроиться, давая денежную ссуду. Умару было известно, что никто из тех, кто отправился на новые земли из Нижнего аула, назад не возвратился. И это тоже был весомый довод. И он спешил, чтоб его не опередила весна, чтоб не упустить благоприятное время для сева…

Смущало Умара то, что вместе с ними отправится в дальний и неведомый путь калека Урузмаг с молодой женой. Он попытался отговорить их, мол, одноногому трудно будет на новом месте и участок земли вполне достаточен для того, чтобы прокормить две души. На это Урузмаг ему хмуро возразил:

— Калеке по горам труднее и ходить… Хуже в долине не будет…

Отправились они в путь. Впереди двигалась подвода Тотырбека, следом ехали Агубе, еще не оправившаяся от вторых родов Зина с малышкой на руках и их двухлетний сын Тотраз. Замыкали обоз Гагаевы. Арбу решили вещами не загружать — в ней ехали Урузмаг, Фаризат, Сима с Езеттой и Абхазом. Умар устроился на последней подводе, доверху нагруженной вещами. Лошадью правил десятилетний Руслан.

Как ни бодрились и отъезжающие, и провожающие, но, когда колеса подвод и арбы заскрипели на окраине аула, раздался плач. Первыми в голос зарыдали женщины, им стали вторить дети… Умар, чувствуя, как горький комок подкатил к горлу, замахнулся кнутом и огрел лошадь, торопясь поскорее отдалиться от родного аула.

Три дня добирались они до нового села. В дороге часто останавливались. Дети точно сговорились и поочередно требовали остановиться для исполнения надобностей. Путь изматывал их.

К вечеру третьего дня они наконец добрались до места. Всадник, повстречавшийся им вблизи села, в ответ на вопрос, как ехать до Нового Унала, насмешливо усмехнулся, глядя на их скарб, запыленные лица и одежду, ткнул кнутовищем в сторону едва видных строении:

— Вон ваше гнездышко отчаянных…

Сам всадник явно был не оттуда. Он, видимо, съехал на эту дорогу с одной из проселочных. Он ускакал, не желая продолжить разговор, озадачив словами «гнездышко отчаянных». Глядя в спину незнакомца, Умар ощутил, как тоскливое чувство беспокойства с новой силой охватило его. Почему у всадника, когда он увидел их и услышал вопрос, появился презрительный тон? Неужто переселенцы чем-то опозорили себя? Неужели среди них есть негодяй, который неосторожным поступком мог вызвать презрение у жителей осетинских сел и аулов? — Тебя покарать мало! — в сердцах вознегодовал Умар, глядя вслед всаднику. Наконец он вновь взмахнул кнутом.

Все явственнее становились видны дома поселка. Чем ближе подъезжали подводы к селу, тем беспокойнее становилось на душе у Тотырбека. Со слов лектора и из газет он знал, что переселенцы довольны своей судьбой, благодарят за предоставленную возможность перебраться в долину, где им выделены плодородные земли… Проезжая мимо сел, он видел, как добротны дома жителей низины. Крыши их покрыты железом или черепицей. Окна подымались на два-три метра над землей. Во дворе блеяли овцы. Коровы жевали сваю вечную жвачку… Довольством так и веяло от хадзаров…

А сейчас перед Тотырбеком предстали низенькие, скособоченные, неровно, наспех построенные домишки с узенькими окошками и разбитыми стеклами. На редкой крыше увидишь черепицу, не говоря о железе. Большинство крыты соломой… Дворов не было — домишки стояли не огражденные забором, что считалось позором, последней гранью бесхозяйственности горца… Собаки не были привязаны; заслышав скрип колес, они яростно набросились на вновь прибывших. Хотя вечер еще не наступил, единственная улица села была пустынна. Лишь возле одного домика возились в земле дети. Тотырбек натянул вожжи, закричал им:

— Дети, из взрослых кто-нибудь дома есть?

На него уставились удивленные глаза. Остановились и следовавшие за Тотырбеком подвода и арба. Он встретился взглядом с Умаром и по его растерянному виду понял, что и Гагаев удручен увиденным. Агубе, Сима, Зина и Фаризат с недоумением смотрели на неухоженных детей.

— Эй, малыш, — выделил Тотырбек среди столпившихся возле подвод мальчуганов того, что постарше. — Позови кого-нибудь из дому.

Малыш сорвался с места и бросился к хадзару. Через минуту из низеньких дверей дома, согнувшись, вышел старик осетин и бодро зашагал к ним, сопровождаемый маленьким гонцом. Он поздоровался, обращаясь к Умару, тотчас же определив, что приезжий старше по возрасту:

— С приездом, дорогие гости, — и засмеялся, показав им беззубый рот. — Впрочем, что я говорю? Вы, судя по скарбу, хотите стать нашими соседями. Угадал?

Агубе, поражаясь его веселости, уточнил:

— Мы намерены были поселиться в Ногунале…

Старик всплеснул руками, что совсем не было прилично мужчине, замотал бородой:

— Значит, вы на месте. Это и есть Ногунал. Мы его сами воздвигли. Сами! За шесть лет! Когда я приехал сюда, здесь было поле. Только поле — и ни одного домика. А теперь… — он счастливо засмеялся.

Чему он радуется? — поразился Умар. Так говорит, будто горы свернул, достиг земного рая. А чего здесь радоваться? Сразу видно — беднее села в Осетии нет. Он видел, что и Тотырбеку не по себе, и Сима, глядя на Фаризат, ладонями шлепнула себя по щекам:

— Это и есть Ногунал?!

— Деревья здесь не растут? — спросил Тотырбек, чтоб спросить что-то.

— В первый же год посадили, — охотно стал рассказывать старик. — Да наши недруги, когда мы были в поле, порубали их… Мы осенью вновь посадили, — а они опять порубали, — продолжал он. — Прошлой весной снова привезли саженцы. Да не подросли они еще. Через три-четыре года вокруг каждого дома будет много деревьев, — закончил он.

— Зачем вам много? — зло усмехнулся Умар. — И одного хватит, чтобы весь ваш хадзар скрылся в его тени.

Старик приподнял брови, глянул на Умара испытующе, скривил губы:

— А-а, вот ты о чем… Домишки наши не нравятся. Так они и нам не по душе. Времянки то.

— И эта времянка? И эта? — стал тыкать пальцем в выстроившиеся неровной линией хадзары Умар. — И эта? И та вон? Все временно построили?

— Временно, — серьезно кивнул старик.

И тут в беседу вступил молчавший до этой минуты Урузмаг, удивленно спросив:

— А кто рубил деревья?

— Если бы мы знали, — вздохнул старик и махнул рукой сперва на запад, потом на восток. — Кто-то или со станицы, или из аула. И те и те нас не любят…

— Повздорили вы? — спросил Тотырбек.

— Нет, мы к иим всей душой. Это они никак не могут простить, что у них урезали землю и нам отдали… Вот и хулиганят. Смотрите, не попадитесь им в одиночку на дороге или в лесу.

Тотырбек опять переглянулся с Умаром. Весь вид его говорил о том, что он не верит старику. И Тотырбек пожал плечами, как бы говоря: ума, что ли, лишился старик? О чем он лепечет?..

— Послушай, уважаемый, мы не малые дети, если ты решил, что запугаешь нас и мы возвратимся назад в Хохкау, то ты глубоко ошибаешься: мы прибыли сюда жить и, что бы ты ни говорил, останемся здесь. Ясно тебе?

Старик выслушал Тотырбека, посуровев, резко ответил:

— Никого я пугать не хочу. Я только отвечаю на ваши вопросы. И если вам не нравятся мои ответы, то вина в том не моя… Не желаете, не стану вам говорить ни о пожарах, ни о стрельбе, ни о драках…

— Стрельба? — поразился Агубе. — До этого доходит?

— Ничего я вам не стану говорить, от других услышите, — обидевшись, отмахнулся старик.

Неужели и это есть? — пытливо смотрел в лицо ему Тотырбек. Видимо, старик и в самом деле ума лишился. Так ответить?!

— Шесть лет вы здесь — и все твердите: временно?! Эх вы! — выдохнул презрительно Умар.

— Говорю тебе, скорый человек, — времянками мы называем наши дома, потому что скоро у нас будут другие… — Старик вдруг добро улыбнулся. — Вон школа у нас построена не временная. Сами увидите: красавица школа. Всем миром воздвигали. Каждый выходной объявляли зиу…

— Ждете, когда и для строительства вашего дома объявят зиу, — недобро усмехнулся Умар. — Не хозяйственные вы, лень вас охватила.

— Думаешь, из-за лени? Не-ет, — оскорбился старик. — Я погляжу, как ты воздвигнешь свой хадзар без леса, кирпича, камня, гвоздей?

— Лес вон он, под носом, — показал рукой Тотырбек.

— Не разрешают, — возразил старик и сердито добавил: — И правильно делают. Нам разреши — мы тот весь лес за день вырубим. А что оставим детишкам нашим?

Их детишкам? Голое место? Кому такой ценой построенные дома нужны?.. Так что и тебе не советую в тот лесок лезть — не разрешим рубить, а попытаешься, народ так тебя отделает, что вовек помнить будешь…

— Какой-то неделикатный ты совсем, — обиделся Урузмаг.

— Это есть, — вновь заулыбался старик. — Говорим все, что думаем. Такое поветрие пошло. Простите, коль не угодил вам, а слух ваш режет мое слово.

— И слово, и вид этих жалких домов заставляют нас думать о вашей нерадивости. Лес не разрешают рубить, так вам ссуду государство дает, почему на нее не купить досок и кирпича?

— А где их купить? — встрепенулся старик. — Ты такое место знаешь? Мы не знаем. Нужно, чтобы их выделили нам. А нам распределили столько, что едва на школу хватило…

— Странно ты рассуждаешь, уважаемый, — не выдержал Урузмаг. — С одной стороны, ты за то, чтобы лес никто не трогал. А деревья возле домов своих разрешили уничтожить.

— Если б нас спросили — мы бы не разрешили, — засмеялся старик. — Да не спросили нас!..

— Ладно, — взял в руки вожжи и полез на подводу Тотырбек. — Веселый ты человек, да нам некогда, ночь приближается, устраиваться нам надо… Скажи, как проехать к дому моего боевого друга Коста Кикиева? Знаешь такого, он из Нижнего аула? Мы с ним вместе против деникинцев дрались…

У старика плетью повисли руки. Он шикнул на начавшую шуметь детвору, скорбно покачал головой:

— Опять ваш слух, почтенные люди, оскорблю недоброй вестью. Да что делать мне? В худой час вы прибыли. Дом уважаемого Коста я вам покажу, но самого его вы уже никогда не увидите… Выражаю вам свое соболезнование… Мир праху его…

— Что ты говоришь? — ахнул Тотырбек. — Что с ним случилось?

— Убили его, убили, — покачал бородой старик. — Позавчера похоронили его. Весь Ногунал шел за гробом…

— Кто убил?? — закричал Умар.

— Не знаем, — развел руками старик и опять махнул рукой на запад и на восток. — Или те, или эти…

…Утром Тотырбек отправился с сыном Коста Кикиева — девятилетним Уруспи — на кладбище. Гагаевым и Кетоеву негде было остановиться, и, хотя неприлично в траурные дни беспокоить семью погибшего Коста, уговоры вдовы и сына боевого друга заставили Тотырбека и Умара все же остановиться в их доме. К тому же Сима почувствовала себя неважно, — видно, растрясло горянку, да и ночлег в горах весной на подводе не мог не сказаться на ней. Кикиевы постелили детям на полу, взрослым гостям сыновья Коста уступили свои кровати… Умар и Урузмаг тоже собирались пойти на кладбище, да уснули они только под утро. Фаризат скорбно заявила Симе, что муж ее совсем пал духом. К тому же радикулит совсем скрутил его. Уруспи вышел из дому с винтовкой в руках. Тотырбек покосился на оружие, но ничего не сказал. А Уруспи настолько привык к винтовке, что даже не заметил изумления гостя…

Кладбище представляло собой еще более жалкое зрелище, чем мог представить Тотырбек. Три холма — могилки, на которых примостились, по обычаю осетин, высокие камни, сиротливо торчали в километре от села. Не спрашивая Уруспи, по свежей земле определив могилу, в которой покоился его друг Коста, Тотырбек направился к ней и молча встал, опустив руки. Рядом справа, в шаге от него, тихо всхлипывал Уруспи. Чтоб не смутить его, Тотырбек не оглядывался… Он вспомнил, как познакомился с Коста. Отправившись в Красную Армию, Тотырбек и Умар присоединились к добровольцам из Нижнего аула. Коста был невысокий, широколицый, с большими пышными усами. Тихий, неприметный, он преображался в бою. Его конь стремительно рвался вперед, понукаемый хозяином. В одной из атак Коста опять оказался впереди; Тотырбек скакал следом и вдруг увидел, как покачнулся Коста в седле и его стало заносить влево. Поняв, что пуля задела Коста, Тотырбек пришпорил коня, подскакал слева, подхватил потерявшего сознание друга, не дал упасть ему под копыта лошадей…

Он был отчаянным и очень живучим, его друг Коста. Не раз был ранен, но непременно опять и опять возвращался в строй. И вот теперь его не стало. Возвратился живым с войны, чтоб погибнуть в мирные дни…

— Как это случилось? — глухо, не оборачиваясь, спросил Тотырбек.

Шмыганье носом прекратилось, но Уруспи не сразу ответил. Видимо, сдерживал дрожь в голосе.

— Мы, переселенцы, вооруженные, все вместе выезг жаем из села в поле, вместе и возвращаемся. Три дня назад была моя очередь охранять школу, и я остался в селе. Отцу кричали, когда собрались в обратный путь. Он ответил, что завершит круг и догонит. Да, видно, вздумал закончить пахоту. Оставалось всего три круга. По следам видно, что они подкрались к нему вплотную.

..Стреляли в упор, в спину. Четыре пули всадили…

В спину… трусливые убийцы!.. Каким надо быть зверем, чтобы стрелять в пахаря…

— Ночью мы с соседом отправились в поле, на поиски отца, но он был мертв, — продолжал Уруспи. — Ничего не тронули: ни лошадей, ни плуги… Пришли не грабить — пришли убивать…

Да, пришли убивать — и убили. Убили, чтоб напугать других.

— И часто нападают? — спросил Тотырбек.

— В открытую всегда боялись, — сказал Уруспи. — Искали любую причину: то овцы на их поле вышли — драку начинают, с избиением до полусмерти, то сорняк на нашем поле нашли — опять же крик, шум — губят, мол, все поля и наш урожай тоже.

— Понятно, — промолвил Тотырбек и посмотрел на соседнюю могилу.

— Тоже от их рук погиб, — пояснил Уруспи. — В двадцать первом году, как только приехали мы сюда. Чего они только не делали, лишь бы сорвать нас с места, выгнать отсюда! Пожар устроили в поле. Пшеница сгорела у поселенцев. Весь первый урожай. Харитон и не выдержал. Нельзя, говорит, им спуску давать — совсем обнаглеют. Они нам красного петуха — мы им! Они стреляют в наших овец, мы — в их овец. Только так, мол! Не послушались его люди, так, отвечают, нельзя, так до братоубийства дойдет… Он тогда решил мстить сам. Слухи ходили про одного кулака — казака, что пожар — дейо его рук, очень уж он был злой на то, что отрезали у него кусок земли. Доказать это милиции не удалось, но все знали: поджигателем был он, тот злобствующий кулак… Только кулак собрал снопы, — запылали они. Вся его пшеница сгорела. Харитон мстил, не мог успокоиться. Вот однажды ночью и настигли его кулаки в поле — застрелили.

— А что же власти? — развел руками Тотырбек.

— А что они сделают? Уговаривали, грозили судом, ничего не помогает… В двадцать втором году кулаки банду собрали, напали на переселенцев. Но к этому времени у нас уже был свой отряд самообороны. Настоящий бой разгорелся. У них и у нас были раненые. С тех пор вот так и ходим с винтовкой: в поле с винтовкой, в лес — с винтовкой, в район — с винтовкой… Ночью дозорных выставляем… От кулаков свое добро бережем…

— А здесь кто? — указал на третью могилу Тотырбек.

— Володя Тиоев, тоже погиб, но не от пули. У подводы отвалилось колесо. А он спешил на поле с семенами. Сам решил поставить колесо… Поддел плечом подводу, колесо надел, но внутри, видно, что-то оборвалось. Ему бы возвратиться домой, отлежаться, а он жадный был до работы, отправился в поле… Потом плохо стало, пока везли в район к врачу — помер…

Тотырбек оглядел кладбище. Три могилы. Трое переселенцев, не успев обжиться на новом месте, нашли себе вечный покой. Неужели еще кого-то ждет, притаившись, смерть? Это не дело — жить с винтовкой в обнимку. И, кажется, в чем виноваты переселенцы? В том, что в горах земли не хватает? В том, что здесь ее много? Советская власть доброе дело делает — приняла решение о переселении безземельных горцев с гор на плоскость. У кулаков отобрали землю и раздали ее беднякам. Так решил съезд безземельных горцев еще в октябре двадцать первого года. Были созданы специальные комиссии, которые на местах определяли, у кого из кулаков сколько земли отрезать. Кажется, все по закону и справедливости. А вот не дают кулаки спокойно работать. Мечтают о том, чтобы выжить переселенцев. И приходится горцам держать в руках винтовку и во время пахоты, и во время отдыха, и даже ночью выставлять дозоры… Скрытно совершают свои преступления кулаки. Как милиции напасть на их след? Как искоренить преступников, отвадить от Ногунала? Придется и с этим бороться… Думал, придешь сюда — и сразу тебе преподнесут все готовенькое: и дом, и землю, и все радости жизни, усмехнулся Тотырбек. Нет, так не бывает. Счастье свое надо ковать самому. И много еще усилий придется приложить, чтобы жизнь стала такой, о какой ты мечтаешь…

В последующие два дня Тотырбек, знакомясь с переселенцами, слушая их, непрестанно удивлялся несоответствию между жизнью, царившей в Ногунале, и душевным состоянием его жителей. Поселенцы говорили громко, жесты у них были размашистыми, речь отрывистая, резкая, какая бывает у людей знающих, что впереди ждут радости. Было такое впечатление, будто готовится кувд, на котором их ждут почетные бокалы и физонаг. А взглянешь на домишки и землянки — и сердце сжимается от тоски. Во дворах хилые лошади. Детишки в рваной одежонке, но веселы, бодры, звонкоголосы…

Откуда же у них эта радость жизни, эти горящие счастливым огнем глаза? Откуда у них сила духа, бодрость и уверенность в завтрашнем дне? Откуда?

— …Итак, все подписи есть, — на третий день пребывания хохкауцев в новом ауле сказал Тотырбеку председатель сельсовета Андрей Кокуев. — Теперь вы полноправные жители нашего нового села. Мы вам поможем поставить землянку на первое время, выдадим вам денежную ссуду. Сегодня же обретете земли… Тебе, Умар Гагаев, положено на шестерых; тебе, Агубе Тотикоев, — на четверых; Уразмагу Гагаеву — на двоих, и тебе, Тотырбек, на одного… Извини, женишься — сразу добавим… Заимообразно можем ссудить семена… Правда, у нас их очень мало…

* * *

…В тот же день Тотырбека, Умара, Урузмага и Агубе повезли в поле. Хохкауцам не терпелось поскорее увидеть поля. Они ошалели при виде необъятных, простиравшихся до самых гор, полей. Чувство, охватившее их, было близко к страху. Кетоеву, Агубе и Гагаевым казалось, что их везут на подводе по владению какого-то великана. Давно Умару не дышалось так привольно. Он верил и не верил тому, что видел. До него едва доносились голоса сопровождавших: Андрея Кокуева и двух его помощников. Они шумно переговаривались и порой обращались к хохкауцам, но те ничего не слышали. Андрей подмигнул друзьям, кивнув головой на новых переселенцев. Те понимающе усмехнулись. Им это чувство было знакомо. И сами они когда-то точно так же, открыв рты, зачарованно глядели на поля.

Наконец Андрей остановил лошадь и, дождавшись, пока все сойдут на землю, широко зашагал по еще не вспаханному полю, а потом, внезапно остановившись, показал пальцем в воткнутый в землю колышек и небрежно бросил Умару:

— Отсюда начинается твой участок и простирается до следующего колышка.

Пожилой горец, страшно волнуясь и дрожа всем телом, устремил взгляд вперед и стал искать границу участка… Он искал второй колышек и никак не мог отыскать его.

— Я не вижу, — застонал он, обращаясь к Андрею.

— Так отсюда и я не вижу, — улыбнулся Кокуев и опять подмигнул друзьям: — Ты уж не поленись, уважаемый Умар, сделай шагов пятьсот — и тогда увидишь впереди колышек…

— Пятьсот?! — ахнул Умар.

— Это в ширину, а в длину — вдвое больше. — И Андрей махнул рукой налево…

Бедный Умар! Он чуть не упал от неожиданности.

— Это все мое?! — выдохнул он.

— Твое, Умар, твое, — подтвердил Андрей и махнул рукой направо. — А по эту сторону твоя земля, Урузмаг. А рядом твоя, Тотырбек, а соседом с тобой будет Агубе…

Теперь пришла очередь волноваться Тотырбеку. Урузмаг изумленно изучал свой участок… Агубе стоял, положив ладонь на грудь, чтоб не выскочило на радостях сердце, и не мог оторвать глаз от земли.

— И я могу ее пахать?! — закричал Умар.

— Можешь, — засмеялся Андрей.

— Я могу что хочу здесь посеять?! — вопрошал Умар срывающимся голосом.

— Сей, что хочешь, — отвечал Андрей.

— И урожай будет мой?! — все еще жаждал убедиться, что над ними не подшутили, Умар.

— Конечно, твой! Чей же еще?

Тотырбек больше не слышал ни вопросов Умара, ни ответов Андрея, ни доброжелательного смеха новых односельчан… Он смотрел на поле, и в ушах его гремело: «Моя земля! Мой урожай!» И он широко вздохнул, отгоняя слезы, невольно навернувшиеся на глаза, взмахнул руками, как бы обнимая жаждущую плуга землю, и вдруг закричал на все поле:

— Эй вы, кулачье! Попробуйте напугать меня! Не выйдет по-вашему! Не видать вам этой земли, не видать!..

Он стоял в кругу громко веселившихся от счастья горцев, размахивал кулаками и громко, на все поле кричал слова о любви, о дружбе, о земле. В какой-то миг он как бы со стороны взглянул на себя и ахнул: теперь и он, Тотырбек, был похож на этих странных поселенцев, радости которых он удивлялся прежде… Да, да, теперь и он чувствовал ту же радость, что и они. И пусть и у него пока вместо хадзара будет землянка, он не станет жаловаться на судьбу, не будет роптать, потому что все это мелочи. У него есть земля! Своя земля! Участок, края которого не видать! А когда есть такая земля, ничего не страшно. Есть земля, есть руки, есть воля — будет и достаток, будет и счастье.

* * *

Пока мужчины находились в поле, Сима посоветовалась с Фаризат, и вдвоем они решили, что следует отговорить мужей от мысли остаться здесь.

Они твердо решили убедить мужчин возвратиться в Хохкау. Но когда услышали возбужденные голоса Умара и Урузмага, засомневались в успехе. Тем не менее, Сима встретила мужа заготовленной репликой:

— Я не могу жить вдали от могил своих предков… Возвратимся, хозяин моей головы.

— Возвратимся? — закричал Умар. — Да мои предки все как один встанут из могилы и спустятся сюда, в эту бесценную долину, где земля мягкая, точно пух!..

Глава восьмая

… Руслан поражался энергии отца. Казалось, Умар забыл, что такое отдых. В жаркую страдную пору отец подымал Руслана и Хаджумара, едва начинало рассветать. А возвращались они домой затемно.

Убрав урожай, Умар решил всерьез взяться за строительство жилища. Где взять кирпич, камень, лес? Умар нашел выход.

— Мы разберем хадзар в Хохкау, тот, который мне отдали, — заявил он. — Перевезем сюда и поставим заново здесь.

Урузмаг усомнился в возможности этого, прикинув, сколько раз на трех подводах придется проделать путь от Ногунал а до Хохкау и обратно.

— А ты мне подскажешь другой выход? — сердито уставился на брата Умар. — Не знаешь другого? Вот и я не знаю!..

Это был тяжкий труд. На него были потрачены осень, зима, весна и часть лета…

— Скоро, скоро будем отдыхать, — подбадривал всех родных Умар. — Каждый в своей комнате!..

Спустя десять месяцев Умар, одним из первых в Ногунале, справил новоселье не в полуземлянке, а в настоящем доме…

Но главной заботой переселенцев была она, земля…

Она и только она держала переселенцев в этом селе.

Большинство семей обитало еще в землянках и полуразвалюшках, где было сыро, темно и тесно. Верили, что это ненадолго, но годы шли, а землянки все еще пестрели по всему аулу. Зато у большинства переселенцев никогда еще не было столько зерна и картофеля, как теперь.

По всей республике ширилось движение за оказание помощи переселенцам. Власть выделяла средства, коллективы предприятий из своих скудных запасов изыскивали лес для строительства домов, рабочая делегация доставляла строительные материалы в аул и торжественно вручала сельсовету, там потом обсуждали, кому отдать его. Учитывали все: и время, что прошло с того дня, как переселилась семья, и количество душ, и как работают…

Тотырбека мучила совесть, что он и семья Агубе все еще ютятся у Кикиевых. Но что поделаешь? Весной нельзя упускать время, идет сев.

Но вот завершились весенние работы, и в субботу вечером Тотырбека и Агубе навестил гонец, который объявил им, что завтра, в выходной день, по решению сельсовета все мужчины в семь утра соберутся на их участках, чтобы помочь им построить жилье.

— За что нам такая честь? — прижал ладонь к груди Тотырбек и с дрожью в голосе стал благодарить: — Передай людям, что вовек этого не забуду…

— При чем здесь я? — весело отозвался худенький, больной туберкулезом осетин, которого ввиду его болезненного состояния пристроили при сельсовете не то сторожем, не то посыльным. — Завтра соберутся люди — сам им все и скажешь. — И уже на пороге напомнил: — Не забудь про угощение…

— Конечно, конечно, угощение будет, — встрепенулся Тотырбек, он хорошо знал, что хозяин, которому помогает все село, обязан в знак благодарности накрыть столы.

В тот же вечер Тотырбек и Агубе договорились с Кикиевыми, что они одолжат двух баранов, мешок муки и пять баллонов араки, чтобы не пришлось краснеть перед односельчанами. Перед сном Агубе радостно сказал Зине:

— Вот и у нас будет свое жилище… — и постарался поскорее уснуть.

Но ночью взволнованный крик поднял его с постели.

— Тотырбек! Агубе! Выйдите на улицу! — кричали им в окно.

— Что, что случилось? — испуганно вздрогнула Зина.

— Спи, спи, я сейчас, — прошептал Агубе и соскочил на пол…

На улицу высыпал весь аул. Мужчины, женщины, дети молча смотрели на восток, где полыхало зарево. Сердце Тотырбека сжалось от дурного предчувствия.

— Горит в казачьей станице, — подойдя к ним, сообщил Уруспи.

— Не один, а два, может быть, три дома, — подтвердил кто-то.

— Ах как нехорошо, ах как ужасно, — заволновался Тотырбек. Видимо, и другим переселенцам было не по себе, потому что один вдруг высказал мысль, которая вертелась у каждого из них в голове:

— Как бы не подумали, что это дело наших рук…

Зарево полыхало долго — чуть ли не под утро наконец оно пошло на убыль.

Горцы постояли еще несколько минут в тяжком молчании — даже дети и те, почувствовав напряжение взрослых, притихли — и разошлись по своим домам и землянкам…

Утром, как и договаривались, мужчины собрались на окраине Ногунала, где рядышком рыли свои землянки Тотырбек и Агубе. Агубе каждому приходящему на помощь пожимал руку. Тотырбек знал, что на зиу у всех обычно бодрое настроение. Каждый понимал, что он пришел делать добро, и от этого на душе радостно и покойно. Зиу всегда у осетин проходил шумно, люди всегда весело перебрасывались шутками. Но сегодня у всех было тревожно на душе. Не потому ли кое-кто и винтовку с собой захватил? Ночной пожар никому не давал покоя.

Горькие думы овладели Тотырбеком. Вот односельчане пришли помочь ему построить жилище. А накануне случился пожар. И соседи Тотырбека в страхе. Не плохой ли это признак? «Не говорит ли он о том, — думал Тотырбек, — что мы не с того начинаем свою жизнь в долине? О жилище беспокоимся, а о другом — не менее важном — не думаем. Как предки нас учили? Прежде чем строить хадзар, присмотрись, кто будет твоим соседом. Мудрый совет. Нет, надо сперва подружиться с казаками, не все же из них кулаки. И с соседями-осетинами, давно живущими на равнине. Надо научиться понимать друг друга, чтобы не было недомолвок. Да, не с того, не с того начинаем». И, придя к этому выводу, Тотырбек неожиданно заявил:

— Люди добрые, спасибо вам, что пришли, что показали свое отношение к нам. Век этого не забуду. Добром отвечу на добро! Очень нам с Агубе нужно свое жилье. Очень! Но, Агубе, придется нам подождать с этим делом…

Недоуменно слушали его переселенцы. Он что, не хочет, чтобы ему помогли? К чему он клонит? Стесняется? Или не хочет быть обязанным?

— Не поймем мы тебя, Тотырбек, — признался Андрей. — К чему ведешь свой разговор?

— Вот столько месяцев я уже здесь, — сказал Тотырбек, — а вижу: неладно у нас с соседними станицами и селами. И чем больше времени проходит, тем разлад сильнее.

— Не по нашей вине, — встревожились переселенцы. — Мы их не трогаем — пусть и они нас не трогают.

— Как раз вот это и губит дело, — разгорячился Тотырбек. — Мы не отгораживаться от них должны, а — наоборот — идти им навстречу.

— И это было, — возразил Андрей. — Целую делегацию направляли…

— И не один раз! — подхватили переселенцы.

— Ничего не получилось. Не хотят жить с нами дружно. Вот и приходится показывать им, что мы за себя умеем постоять… — поднял свою винтовку рыжий осетин.

— Хватит разговаривать, давайте трудиться, — схватил с земли лопату другой.

— Говорить языком оружия — не велика премудрость, — покачал головой Тотырбек, — завоевать душу — дело трудное… А ведь нам представляется благоприятный случай, а мы проходим мимо…

— О чем ты? — спросил Андрей.

— Прийти к людям — значит показать свою доброжелательность, когда у них горе, — произнес Тотырбек и решительно добавил: — Хорошо, что вы на зиу собрались, только зиу сегодня следует провести там, в станице! — показал он рукой на восток. — У казаков-погорельцев!

Толпа умолкла.

— Это надо сделать! Надо! — решительно наседал на односельчан Тотырбек. — Подумайте хорошенько. Как бы вы восприняли, если бы вдруг казаки к нам пришли на подмогу? Хотите или не хотите того, а в душе вы обязательно были бы благодарны им.

— Не примут они нашей помощи, — решительно заявил высокий осетин.

— Примут! Примут! — убеждал Тотырбек.

— Надо бы предварительно гонца направить, предупредить их, — предложил Андрей.

— Гонца ни за что! — возразил Тотырбек. — Вот тогда и могут отказаться. Надо прийти неожиданно, прямо сейчас с лопатами, ломами, топорами, молотками направиться в их станицу, к сгоревшим домам…

— Они нас там так встретят, что назад дороги не найдем, — выпалил рыжий осетин.

— Неладное задумал, Тотырбек, неладное! — говорили в толпе.

Возражали многие. Одни — тихо, другие — громко и настойчиво. Так бы и отвергли предложение Тотырбека, если бы не вмешался один из первых переселенцев, пожилой осетин Кайсын Бутоев. Его уважали сельчане. Степенный, вдумчивый, он нравился людям своей рассудительностью. Сельчане не раз голосовали за то, чтобы он вошел в сельсовет, но Кайсын резко возражал, говорил, что его место не в кресле, а на поле… И вот именно он теперь поддержал Тотырбека, громко заявив:

— Может, казаки и заставят нас повернуть назад, а может, и нет. И сколько бы мы ни драли здесь глотки, наперед никто не ведает, как поступят станичники. Поэтому не спорить нам надо — действовать. Прав Тотырбек: попытаться понять друг друга нам со станичниками следует. И случай подходящий. Ведь и у казаков есть такой же обычай — оказывать помощь погорельцам, так что они нас поймут. — И он закончил: — Веди, Тотырбек, я иду с тобой!..

И сразу все изменилось. Теперь люди обсуждали не то, идти им или нет, а то, как им идти.

— Если вот так появимся, с топорами и лопатами, казаки всякое могут подумать, — рассуждал вслух Андрей…

— Это верно, — поддержал его Кайсын. — Представьте, к нам бы направилась сотня мужчин с топорами и лопатами, — мы тоже неладное бы подумали, приготовились бы к отпору…

— Как же быть? Гонца, видимо, все-таки надо…

— Я знаю, как быть, — выступил вперед молоденький осетин и задорно обвел всех глазами. — Я поеду впереди и буду играть на гармошке!..

Вокруг раздался смех. Переселенцы весело похлопывали по плечу гармониста.

— Молодец! Правильно придумал…

— С гармошкой на плохие дела не ходят!..

— С музыкой пойдем.

— Глядишь, и танцы устроим…

— А что скажет о походе наш секретарь партийной организации? — спросил напоследок Андрей.

— Я поеду с вами, — поднял глаза от земли невысокий осетин в белой войлочной шапке…

Люди, в видавших виды черкесках, стареньких пиджаках, оснащенные примитивными орудиями труда, двигались по пыльной дороге под задорные звуки гармошки. Толпа приближалась к станице, вызывая в ней переполох. Забегали казаки из хаты в хату, торопливо выскакивали на крыльцо полураздетые, приставив ладони ко лбу, всматривались в приближающееся шествие. Одиноко звучащая гармонь не могла, как на это надеялись переселенцы, разогнать вспыхнувшую тревогу. Много обид нанесли станичники своим новым соседям. Неужели те решились на ответные действия? Среди бела дня? На виду у всего народа?!

— Беги до соседей! — кричал жене бородатый казак, запихивая рубашку в брюки. — Пущай обрезы да шашки хватают и тотчас сюды. На околице их надо остановить, не то разгромят хаты. Скорее, баба! — Сам он метнулся в сенцы, подпрыгнул, ухватился за притолоку и забрался на чердак. Пошуршав в сене, он через полминуты спрыгнул сверху, держа в руке старенький карабин. Старательно и нежно поводя ладонью по затвору и стволу, он отряхивал ружье от соломинок. Выскочив из хаты, увидел у плетня детей, заорал благим матом: — В хату, бисово отродье! Притаитесь, — и чтоб ни один не вылазил, покуда сам не скажу! Брысь, чертенята!

Ребятишки, толкаясь, стремглав бросились к крыльцу. Над станицей взвился бабий плач. Раздался зычный окрик, и плач умолк… Вдоль заборов замелькали фигуры казаков: у кого в руках обрез, у кого заржавевшая шашка, ружье…

— Сбор на площади! — неслось отовсюду.

— Сюда! Сюда! — звал бородатый казак.

— На площади сбор! На площади! — неслось в ответ.

Звуки гармошки приближались. Казак чертыхнулся, бросился к окну, закричал:

— Выходь! Выходь, бисова детвора, из хаты на улицу!

Уже можно было различить лица переселенцев. Бородатый казак, подгоняя перед собой детишек, подхватив на руки малышку, побежал к площади. Винтовка отчаянно подпрыгивала у него за спиной.

— А хата? — рванулась навстречу казаку его жена, выскочившая из калитки соседей.

— Черт с ней! — разозлился казак. — Не видишь! Сбор на площади! Догоняй!

Казачка метнулась было к хате, но в это время на окраине станицы появилась толпа осетин, и, увидев их, баба с визгом бросилась вслед за мужем и детишками…

К площади отовсюду сбегались станичники, на ходу заряжая винтовки, натягивая сапоги, облачаясь в рубашки… Стоя вдоль плетней, казалось, готовились к бою.

— Без приказа не стрелять! Без приказа не стрелять! — надрывался конопатый казак — председатель колхоза. — Надо бы в район гонца! Эй ты, Петро, хватай любого коня и скачи в район! Быстро!..

Толпа переселенцев двигалась по пустынной улице.

— Ой, братцы, что будет? — вздохнул кто-то.

— Цыц ты! — крикнули на него.

— Надо бы переговоры с ними провести, — озабоченно сказал председатель колхоза и приказал: — Те, кто с винтовками, на дорогу выходи, братцы, на дорогу, пересечь им путь следует… Но без моей команды не стрелять… Я сперва говорить с ними буду…

— Они тебя, Никитич, слухать не станут… Ишь как наяривают на гармони…

— Бодрятся.

Казаки напряженно ждали приближающихся переселенцев, всматривались в их лица.

— Казаки, а ведь они лыбятся! — раздался ошеломленный голос.

— И вправду улыбаются, — недоуменно подтвердил Никитич.

— И по хатам не снуют, не грабят, — поразился бородатый казак, видя, что толпа прошла мимо его двора.

— Они сперва нас побьют, а затем и до наших хат, — запротестовал коротконогий.

— Что-то на грабеж не похоже, — покачал головой Никитич.

— Зачем же они идут с топорами и лопатами, если не драться? — высказал удивление казак, натянувший на самые брови фуражку с красным околышем, — и где он только ее достал?

— Умолкни, — оборвал его Никитич. — Во, приближаются… И чего их сюда занесло?..

Сзади послышался цокот копыт.

— Петро поскакал в район, Никитич, — доложили председателю.

— Заговорить бы им зубы, глядишь, и подмога поспеет…

— Никитич, а ведь нас не менее, чем их. И у нас винтовки! — взбодрился бородатый казак. — Попотрошим мы их!..

— Без меня в драку не вступать! Стрельбу не открывать!

Переселенцы, увидев цепь казаков с винтовками на изготовку, перерезавших им путь, не смутились, не сбавили хода… Улыбаясь, хотя в глазах и таилась настороженность, они решительно приближались к станичникам. Молоденький осетин продолжал наигрывать мелодию симда… Когда между ними осталось метров тридцать, коротконогий казак щелкнул затвором:

— Пора, Никитич!

Но в это время из толпы выскочил осетин в войлочной шапке, протянул руку и закричал:

— Степан Никитич! Принимай гостей!..

— Мы вас не звали! — рявкнули в ответ казаки.

— Молчи! — взревел Никитич и показал на переселенца в войлочной шапке. — Это же Андрей, их секретарь! — Он крикнул: — Андрей, скажи своим, пусть остановятся…

Замерли друг против друга две толпы: казаков и переселенцев, гармонь тоже смолкла. Люди тревожно всматривались друг в друга.

— Андрей, выходи, потолковать надо, — сказал Степан Никитич и шагнул вперед.

Они встретились как раз посредине улицы, пожали друг другу руку.

— Не стал я тебя, Степан Никитич, заранее предупреждать о нашем приходе, — сказал Андрей. — Да решили утром, что нам следует помочь вашим погорельцам воздвигнуть дом…

— Во-от вы что! — обрадовано ахнул Никитич и махнул рукой своим: — Братцы, убирай оружие, они с добром к нам… — И снова обратился к переселенцам: — Да ведь мы и сами управимся.

— Знаю, — кивнул согласно Андрей. — Да не хотелось отговаривать своих — пусть получше познакомятся с твоими хлопцами. Смотришь — дружба зародится, кунаки появятся…

— Это ты правильно рассудил, — заулыбался Никитич, но предупредил: — Погорельцы на вас кивают, будьте осторожны.

— Нашей вины в пожаре нет, — твердо заявил Андрей. — Скажи всем об этом.

— Была бы вина — не осмелились бы прийти, — согласился Никитич и закричал: — Братцы казаки, подходи, не пужайсь, они помочь хотят Василию и Афоньке отстроиться. Подходи!..

Но настороженность прошла не сразу. Подойти они подошли, но стояли врозь: за спиной Никитича — казаки, за спиной Андрея — осетины.

— Вот это и есть Василь, — показал на тощего, тоскливо опустившего глаза в землю казака Никитич. — А где же Афонька?

— Иду, — шагнул вперед дюжий казак и сказал: — Спасибо за то, что пришли, да не из чего мне дома возводить. Нет ни леса, ни досок, ни кирпича…

— Ну, это уж ты, Степан Никитич, выдели, — попросил Андрей. — У тебя на колхозном складе наверняка есть, ты у нас на всю область славишься как хозяйственный руководитель…

— Есть-то есть, — согласился, вздохнув, Степан Никитич. — Так то на коровник припасено…

— Ты на коровник на стороне найдешь, — возразил Андрей. — А тут такой случай. Неужели мы напрасно столько километров шли?..

Об этом дне легенды позже сложили.

А на самом деле дальнейшие события развивались следующим образом. У Никитича нашлись и доски, и лес, и кирпич. Переселенцы в окружении толпы казаков, баб и детишек приступили к работе. Афонька и Василь сновали между ними, остальные казаки стояли сбоку и кто с усмешкой, кто с улыбкой, кто равнодушно, а кто и пряча гнев поглядывали на непрошеных помощников. Бабы молча грызли семечки. Детишки, сидя на земле, — во все глаза глядели на незваных гостей… Да разве останутся работящие люди равнодушными к перестуку топоров, визгу пилы, ударам молотка? И вот уже кто-то из казаков, поплевав на руки, ухватился за топор, кто-то помог подтащить бревно, третий стал заделывать дыры… К полудню на строительстве домов совместно трудились и казаки, и осетины. Бабы, продолжая щелкать семечки, зашумели, весело перебрасывались шутками, задорно и дружно хохотали. Дети забыли про наказ сидеть смирно, сновали под ногами взрослых…

А завершился этот общий зиу танцами под гармонь, пеньем казачьих песен, застольем. Говорят, Никитич и Андрей пили друг с другом на брудершафт. Сабан вызвал одну из казачек в круг и азартно станцевал с ней лезгинку, после чего и остальные женщины осмелели. Плясали в этот вечер и танец казачок, а длинная шеренга — чуть ли не в двести человек — исполняла симд. Были клятвы в дружбе и верности, был обмен кинжалами, соседи побратались. А в довершение зиу Тотырбек от имени своих товарищей поблагодарил за хлеб-соль и пригласил станичников в гости в Ногунал…

Глава девятая

…Колхозы. О них в то время много было разговоров. В газете что ни статья — то о пользе коллективного труда. Приводимые данные показывали, как заметно вырастал семейный доход труженика полей после того, как он вступал в колхоз. Не раз писали и о коллективном хозяйстве, созданном в Ардоне, о том, как труд сплачивает людей, сообщали, сколько техники появилось в хозяйстве. И на трудодень здесь получили больше, чем в других хозяйствах республики.

— В прошлом году на трудодень в этом хозяйстве было выдано по десять килограммов пшеницы, по двадцать пять рублей деньгами, — говорил Тотырбек односельчанам.

Он забыл, по сколько килограммов картофеля, кукурузы, овощей получили ардонцы, но ему хорошо запомнилось, что одна из семей получила шестнадцать тонн кукурузы, тридцать две тонны картофеля, несколько тонн пшеницы и овощей…

— Вот в такой колхоз все переселенцы вступили бы! — выдохнул кто-то из горцев.

— Выгоду понимаем все, — кивнул головой Тотырбек. — Да душа боязно сжимается при мысли, что плодородную землю, о какой мечтать не смели раньше, надо будет добровольно отдать. Да еще отвести на общий двор своих лошадей, коров, овец, свиней. Я сам потом покрываюсь, как представлю себе…

В Ногунале что ни день вспыхивали разговоры о колхозе. И за, и против приводились доводы. Но как ни старались приезжие представители района и даже области уговорить переселенцев подать заявления, ничего не получалось. «Есть у нас товарищество по обработке земли, пока это нас устраивает», — говорил кто-нибудь из сельчан, и тут же все поддерживали его, с тем и расходились…

— Слушаю агитаторов, читаю в газете о колхозной жизни, а в голове бьется коварная мысль: а вдруг отказом своим мы сами себя обкрадываем? — говорил Тотырбек, делясь сокровенными мыслями с Агубе.

Как быть? Рисковать или нет? И однажды Тотырбек, обозлившись на себя, что не в состоянии решиться, утром запряг лошадь и, хотя в поле ждали неотложные дела, плюнул на все и отправился в Ардон, в колхоз «Хох», о котором все говорили с таким восхищением…

Поездка потрясла Тотырбека. Он увидел, как с помощью тракторов может преобразиться труд земледельца. Из поколения в поколение люди молились на землю, из поколения в поколение они проклинали землю. Тяжел труд земледельца. Земля — его радость, его отрада, и она же выматывает все силы, выжимает соки. Под солнцепеком и дождем, в весеннюю распутицу и осеннюю слякоть она выманивает людей из дома, заставляя их весь день трудиться под открытым небом. Земля не признает ни непогоды, ни выходных. От непомерного труда грубеют руки и трескается кожа. И все во имя урожая. А всегда ли он радует? Никогда не забыть переселенцам тяжкий год, когда землю поразила страшная засуха. Но нет худа без добра. Испытание заставило задуматься о коллективном хозяйстве. Борьба с засухой — это, в первую очередь, организация орошения полей. А разве оно под силу единоличнику? А вот колхозу оно под силу. И еще одно соображение в пользу колхоза: в год засухи он оказывает посильную помощь, снабжая людей зерном из закромов, картофелем, спасая весь скот…

Рассказы Тотырбека об увиденном в Ардоне слушали со вниманием. После того как по его предложению зиу, предназначенный Тотырбеку, был устроен погорельцам казачьей станицы, на него смотрели как на человека, к которому стоит прислушаться. Совместная работа сдружила горцев и казаков. Он подробно говорил о том, как организован труд в колхозе «Хох», какую оплату получают члены артели, какую помощь оказывает колхоз в строительстве хадзаров, а также при внезапно нагрянувшей беде…

Люди верили ему, но все-таки задавали все новые и новые вопросы… И Тотырбек в который раз принимался рассказывать о том, что видел… Да, он знает твердо: колхоз нужен и им, жителям Ногунала. Он уже представлял себе, как расцветет жизнь сельчан, когда у них появится техника… Он убеждал страстно, настойчиво, надеясь, что его слова дойдут до разума и сердца односельчан. Он решил во что бы то ни стало убедить все село: еще до начала сева необходимо создать колхоз. Терять дни нельзя. И кому, как не жителям Ногунала, которые испытали на себе все тяготы прежней жизни, подать первым пример? А то ведь и соседи могут опередить. Андрей сообщил, что сегодня и у тех проходит сход. Тотырбек умолк. Его слова вызвали сочувствие у переселенцев. Но все молчали. Никто не спешил выразить желание записаться в колхоз.

— Ну, чего же вы, чего ждете?! — воскликнул Тотырбек и стал обводить взглядом односельчан, и каждый опускал глаза в землю. — Не молчите же! — рассердился он. — Спорьте, возражайте, наконец ругайтесь, но не молчите! Или вы все до единого против?!

Умар погасил папиросу, выпрямился, произнес:

— Почему против? Вот ты — за.

— А ты? — стал наступать на старшего из братьев Гагаевых Тотырбек. — Ты не желаешь вступить в колхоз? Ты, красный боец?

Что-то перестала тянуться к нему душа Тотырбека. И не потому, что годы набежали, посеребрили бороду и виски. Причина в другом: Умар внутренне изменился. Хочется упрекнуть его, да язык не поворачивается. Собственно, в чем он виноват? Он всего добился собственным трудом. Умар отстроился и стал обладателем второго по величине хадзара в Ногунале. Через год, построив дом с двумя комнатами, он отселил в него Урузмага. Потом Гагаевы и хозяйство стали вести каждый сам по себе. Прошел год, второй, третий… Умар все так же упрямо обрабатывал землю, косил сено, заготавливал дрова. На зиму перегонял в специально сделанный загон отару овец, а летом вновь отправлял их на горные пастбища.

Но от людей ничего нельзя скрыть. Умар вдруг стал жесток не только к земле, пашне, лесу, вырывая у них все, что они могли родить. Он стал жесток и к односельчанам, и к домочадцам… Нет, он не был скупым, он часто баловал детей и жену подарками, доставленными из города, причем все знали, как дорог ситец на городском базаре, а к лакомствам — сахару, конфетам — вообще не подступиться… Но, щедро снабжая семью, балуя малышей, Умар требовал, чтобы в доме все расходовалось разумно, пытался и детей приучить делать мало-мальски полезное.

— И мертвую мышь на дороге подбери — кошке на обед пойдет, — твердил он им.

Безжалостный, тяжкий труд Умара дал богатство семье. Видели это и соседи. Сельчане нередко ходили к Умару подзанять муку, мясо, соль… Старались приходить в такое время, когда самого хозяина не было дома. Нет, Умар не отказывал им в просьбе, но всем своим видом он словно бы говорил о презрении к тому, кто не имеет вдоволь еды.

— Сейчас каждый может быть сыт и одет, — твердил он. — Голодают теперь только беспробудные пьяницы и бездельники.

Умар первым в селе посадил на крутом пустыре сад, который вскоре стал приносить урожай. Умар сам укладывал фрукты на зиму в подвале, тщательно перебирал их. И они сохранялись чуть ли не до весны.

Первым он стал и поливать землю. Нет, он не таскал воду в ведрах на поле. Своими руками смастерил он нечто, напоминающее водяную мельницу. Чаши с зачерпнутой водой высоко поднимались и опрокидывались над деревянным желобом, из которого живительная влага разбегалась ручейками по всему участку земли.

Не всем нравилась его настырность и жадность к работе. Вначале — да, и Тотырбек, и Агубе, и Урузмаг не могли нахвалиться Умаром. Но потом Тотырбек стал избегать разговоров на эту тему. А началось все с того, что Умар как-то нанял двух сирот-подростков пасти отару. Затем Тотырбек неожиданно встретил на улице Инала, того самого Инала, над которым весь аул насмехался, таким он был пьяницей. О нем даже песню сложили, и некоторые отчаянные горцы исполняли ее, завидя Инала, и им это сходило, потому что для Инала уже и честь семьи была нипочем. Гагаевы стыдились Инала, ведь он приходился им родственником. И вот этот пьяница оказался в Ногунале. И привез его Умар.

— Зачем он тебе? — напрямик спросил его Тотырбек.

— Пожалел его, — ответил Умар. — Человек там с голоду помирает. А у меня на него еды хватит.

Намерение будто и безвинное, но вскоре Тотырбек убедился, что и тут у старшего из братьев Гагаевых был свой расчет. Умар не давал спуску Иналу, тот действительно бросил пить и работал за двоих…

— Так ты, Умар, желаешь вступить в колхоз? — повторил Тотырбек.

— Почему ж мне не желать? — пожал плечами Гагаев.

— Чего же тогда молчишь?! — возмутился Тотырбек.

— Да вот как подумаю, с кем я буду в колхозе, желание пропадает…

* * *

…У ворот своего дома Умар остановил Тотырбека, Агубе и Урузмага:

— Хозяйка затеяла печь пироги. Не зайдете ли, земляки, отведать их? Дети спрашивают, Тотырбек, почему дядя редко заглядывает к нам домой… Или по сестре не соскучился?

На пороге дома одиннадцатилетняя Езетта повисла на шее дяди Тотырбека, весело защебетала:

— Ой, как хорошо, что ты пришел, дядя! У мамы все так вкусно получилось!

Сыновья Умара, Руслан, Хаджумар и младший Абхаз, степенно поздоровались, снисходительно поглядывая на сестру, не сумевшую скрыть радость. Но и их выдали глаза, враз засветившиеся. Сима, жена Умара и сестра Тотырбека, стояла в сторонке, пряча руки, запорошённые мукой, и тихо повторяла:

— Милости просим к столу… Усаживайтесь… Через минуту все будет готово… Просим к столу…

Руслан подхватил у дяди палку, пристроил в углу.

Тотырбек, как и в прежние посещения, обвел комнату взглядом и на сей раз заметил новую вещь — громадный буфет с вырезанными фигурками, поблескивавший стеклами… Богато стал жить зять, богато. Железные кровати, комод, два платяных шкафа, сквозь приоткрытую дверцу одного из них видны новая черкеска Умара, платья Симы, одежда сыновей и дочери. У каждого из них есть по две-три смены одежды, не то что у него, Тотырбека, или у Агубе, Урузмага… Сколько себя помнит Тотырбек, у его отца и на праздник, и на будни была одна и та же темная черкеска, а у матери — серое платье. Когда они вконец изнашивались, мать бралась за шитье — и на свет появлялись точно такого же покроя и цвета черкеска или платье. Младшие детишки донашивали рубашки и штанишки старших; таскали их до тех пор, пока они совсем не расползались.

А пища… Посмотришь на стол Умара, и враз становится ясно, что в доме достаток. Пироги, они в этом доме чуть ли не каждый день. А чего удивляться? В кладовой у Симы есть и мука, и сыр, и мясо, и масло… Это в других домах три пирога появляются по праздникам.

Радоваться бы за сестру, зять выбился из нужды, стал жить счастливо… Но отчего тоскливо на душе? Не оттого ли, что они уже сели за стол, а Инал еще в саду? Через окно видно, как он старательно окапывает землю вокруг деревьев.

— Инала позови, — сказал Руслану Тотырбек.

— Да-да, крикни ему, — поспешно добавил Умар. — Хотелось мне без него с вами потолковать — все-таки хоть и родственник он, но не одной с нами закваски… Да ладно уж, в другой раз…

Сима поставила на стол пироги. Хаджумар налил араку в рог, подал отцу, потом Тотырбеку… Десятилетний Абхаз ухаживал за дядями, щедро подкладывал им на тарелки куски вареного мяса. Особенно он постарался для Урузмага, который шутя шлепнул его ладонью по шее.

— Почему на столе нет чурека? — вдруг спросил Тотырбек.

— А зачем? — беспечно пожал плечами Умар: — Пироги заменят, не жаль…

— Плохо, когда пироги заменяют хлеб, — твердо сказал Тотырбек.

Урузмаг удивленно посмотрел на него: в руках у тамады рог, наполненный до краев, а гость волю дает языку — не полагается. Урузмаг прижал палец к губам, прося Тотырбека помолчать. Агубе смотрел на него во все глаза. Но в Тотырбека точно бес вселился.

— Не понимаю тебя, зять, — насторожился Умар.

— На чуреке выросли наши прадеды и деды; мы сами, сколько себя помним, радовались чуреку, — веско сказал Тотырбек. — И как бы ни был хорошо накрыт стол, для чурека всегда должно найтись место! Так должно быть в осетинском доме.

Чтобы не нагнетать напряженности, Умар расхохотался, натужно и громко, закричал жене:

— Подай сюда чурек. — И обратился к зятю: — Не знал, Тотырбек, что ты предпочитаешь чурек олибаху.

— На столе всегда должен лежать чурек, — упрямо повторил Тотырбек. — Не потому, что надо его обязательно есть, а чтоб напоминал, как мы жили и что ели. Я бы и через сто лет наказывал ставить на стол чурек, как бы прекрасно ни жили наши потомки. Вот так!

— Не знаю, как через сто лет, но у нас в доме ты всегда будешь видеть перед собой чурек, брат, — весело сказала Сима. — Не обижайся, если рядом с ними будут и пироги, и жаркое, и шашлык, и выпивка…

— Чурек есть чурек, — непреклонно заявил Тотырбек.

— А теперь позволь тамаде поднять тост, — показал на рог в руках Умара Урузмаг.

— Инал еще не за столом, — напомнил Тотырбек.

— Ну знаешь. — рассердился Умар. — Ты младше меня, должен был бы помнить это и не встревать в разговор.

— Я сегодня смолчал, — сказал Тотырбек, — смолчал, потому что младший и мы были на людях. Правильно я себя повел, Урузмаг?

— На людях мужу и брату жены нельзя ссориться, — кивнул Урузмаг.

— Там я сдержался, но здесь, пока мы одни, без посторонних, хочу кое-что сказать твоему мужу, сестра. Ох как не прав ты был сегодня, Умар. От слов твоих так и веяло жадностью и эгоизмом.

— Мне что, слушать тебя, своего зятя? — вскричал Умар.

Урузмаг и Сима переглянулись, им явно не хотелось присутствовать при этом разговоре.

— Придется послушать, Умар, — сказал Тотырбек, помедлив мгновение. — Другие смолчат, а я тебе правду скажу — правду. — И спросил: — Скажи, Умар, почему тебя не любят в ауле?

— Завидуют мне люди, завидуют тому, что у нас и покушать всегда вдоволь, и есть что надеть… — сощурив глаза, гневно ответил Умар.

— Ты все забыл, Умар, все! — укоризненно покачал головой Тотырбек. — Забыл, за что воевал, кто тебе все это дал… Потому и живешь не так. Не так!

— Перестань поучать меня, — прервал его Умар. — Я воевал за то, чтобы жить как хочу.

— А чем ты отличаешься от Тотикоевых? — блеснул черными глазами Тотырбек. — Чем?

— Не смей меня сравнивать с этой бандой кровопийц! — разгневался Умар. — Я стоял под дулом их винтовки.

— А теперь знаешь, как тебя следует называть? И называют уже! Кулаком! Не веришь? Урузмаг, чего молчишь? Подтверди. Ты же слышал. Думаешь, Умар, не обидно это слышать? — покачал головой Тотырбек. — Смотри, как бы не постучалась в твой дом беда…

— Не твоя забота! — отмахнулся Умар. — Все знают, как я сражался…

— Но теперь ты держишь батраков.

— Инал — батрак? Да он никогда так не жил, как у меня! И подростков я от смерти голодной спас! — возмущался Умар.

— Ты их бедой воспользовался, — уточнил Тотырбек.

— А не завидуешь ли и ты мне? — приподнялся Умар.

— Молчи! — стукнул по столу кулаком Тотырбек и, успокоившись, добавил: — Не будем ссориться, зять… Видишь, и Симу напугали, и племянников моих… Поднимаю тост за счастье, дружбу!.. — И прежде чем выпить, заявил: — Завтра я повезу людей в Ардон, пусть сами убедятся, что такое колхоз!..

Через день на двух машинах, выпрошенных сельсоветом в районе, группа поселенцев отправилась в Ардон… Вечером Тотырбек с группой побывавших в Ардоне стал обходить дворы…

О том, быть или не быть колхозу, спорили в каждом доме, взвешивали все за и против, и вольно или невольно люди приходили к выводу, что правда на стороне Тотырбека Кетоева, что мысли его больше затрагивают сердце, чем думы Умара. Когда же узнали, что в соседнем ауле чуть ли не все горцы вступили в колхоз, это ускорило решение. Все громче зазвучали голоса, что ногунальцам не к лицу отставать. И тогда провели новое собрание, на котором предполагалось только обменяться мнениями об увиденном. Но произошло иное: ход обсуждения логически привел к тому, что тут же стали подавать заявления о приеме в колхоз… При этом все выступающие обращались к Тотырбеку с наказом, будто он уже был председателем колхоза. И тогда он в растерянности развел руками и воскликнул:

— Да кто я такой, что вы поручения даете?!

— Ты затеял дело, — говорили ему. — Кому, как не тебе, быть председателем колхоза?!

…Долго определяли, где же держать лошадей и коров. Не было в Ногунале подходящего коровника и сарая… Кто-то предложил, чтоб пока переселенцы держали их у себя во дворе. Но тут же решили, что это не выход. Наконец надумали огородить пространство между хадзарами Тотырбека и Агубе, освободить его от камней и выстроить сарай и коровник. Объявили три зиу подряд. Стены сложили из камня, крышу покрыли соломой, как это делали казаки…

Эта первая колхозная страда незабываема. Каждый трудился за троих, словно хотел всем показать, на что он способен. И даже в этом всеобщем порыве энтузиазма Тотырбек выделялся, будто не было за его плечами многих лет тяжкого труда и войны. Не признавал он ни выходных, ни праздников…

Весна выдалась капризная, лето — жаркое, а осенью ливни чуть ли не через день обрушивались на долину.

Переселенцы мучились от непогоды. Наступило время уборки картофеля, а дождь мешал работать. Страшно было представить, что произойдет с картофелем и кукурузой, если вдруг погода еще неделю-другую будет стоять дождливой. Умар был сам не свой, сердился из-за каждой мелочи, так что все в семье сторонились его, даже девятилетний Абхаз старался не попадаться на глаза отцу. Дождь бушевал за окном, и в семье Умара назревала гроза.

И именно в эту недобрую минуту в окно постучали, и, когда Сима отворила дверь, вошла насквозь промокшая Зина.

— Учительница! — ахнула детвора.

Абхаз, решив, что учительница пришла бранить его за прогул, спрятался за столб, подпиравший крышу.

Езетта же, наоборот, бросилась со всех ног к учительнице, помогла ей снять с головы мокрый пушистый платок…

— Что-нибудь случилось? — встревожилась Сима.

Руслан и Хаджумар, подражая отцу, стояли поодаль и молча и терпеливо ждали, когда гостья заговорит сама.

— Я пришла поговорить с вами о них, — кивнула Зина головой на Руслана и Хаджумара.

— О них? А что говорить о них? — прищурил в гневе глаза Умар: — У них все есть…

Учительница замахала руками, ужаснулась:

— Не при них же надо обсуждать…

Выпровоженные в другую комнату дети конечно же приникли к двери, чтоб узнать тайну.

— …Они способные, им следует учиться дальше, — горячилась Зина. — Мне их больше нечему учить, им надо ехать в Алагир или во Владикавказ, им в среднюю школу надо…

— Они окончили твою школу, — возразил отец. — Теперь я учитель. Настоящих земледельцев из них воспитаю.

— Что вы говорите? Им четырнадцати лет нет! — упрямо твердила Зина: — В город их надо, в город! Учиться!

— А где они в городе жить будут?.. — робко подала голос Сима. — Кто за ними ухаживать будет? Стирать одежду? Готовить еду?..

— А она об этом не подумала, — зло усмехнулся Умар.

— Раз у вас нет родных в Алагире, Ардоне и во Владикавказе… — Зина решительно замялась… — То можно… в Воронеж отправить. К моим родителям. Я им напишу, — она поежилась. — Правда, двоим места в доме не найти, но одного мои отец и мать примут, прокормят, устроят учиться…

Хаджумар и Руслан переглянулись. Вот чудо-то! Неужели кто-то из них и вправду поедет в далекий Воронеж?..

— Ты езжай, — толкнул локтем брата Руслан. — Тебе на командира учиться.

Хаджумар зажмурился от такого поворота событий. Он поедет в Россию! Он будет учиться на командира!.. Но отец рассудил по-своему:

— Странная ты, Зина, женщина. Легко смотришь на жизнь — легко рассуждаешь. Не подумав, решаешь серьезные вопросы. Да за что твои родители должны кормить-поить его, обстирывать? Или буржуи они?

— Ну что вы! — отмахнулась Зина. — Отец — учитель пения, мать — швея.

— Видишь? А ты им моего сына навязываешь… Несерьезно, несерьезно рассуждаешь…

…На следующий день Руслан и Хаджумар направлялись к мельнице. Братья передали дяде разговор учительницы и отца. На мельнице загрузили зерном чан над жерновами, с минуту следили за тем, как идет помол. Дядя взял щепотку муки, потер ее пальцами, задумчиво поглядел на Хаджумара и Руслана.

— Значит, возразил Умар? — спросил он и долго смотрел на ревущие воды реки, думал о зяте. Почему он недобрым стал? Почему людям в глаза не смотрит? Что на него так плохо влияет? Добро, добытое честным трудом, должно радовать человека, делать его счастливым… С Умаром все иначе… — Плохо, когда человек веру в людей теряет, — произнес Тотырбек и тотчас прикусил язык: нельзя дурно отзываться об отце при его сыновьях, дети всегда должны уважать своих родителей, иначе вырастут плохими людьми…

Глава десятая

На имя Тотырбека пришло письмо, в котором предлагалось направить на курсы трактористов одного из жителей Ногунала. Председатель был озадачен: трактора в селе нет, а тракторист зачем? Он позвонил в Алагир.

— В том-то и дело, что трактор у вас будет, — развеял его сомнения председатель райисполкома. — Собственно, он уже в пути в район. Так что отбирай из молодых ребят самого смекалистого и достойного. Назад возвратится на железном коне…

Тотырбек задумался. Кого же выбрать? Конечно, нужен смекалистый. Тотырбек не один раз перебрал в памяти сельчан и никак не мог ни на ком остановиться: один чересчур легкомыслен, другой совершенно не знает русского языка, третий обременен семейными заботами… Так ничего не решив, он вечером, по дороге домой, завернул на нихас, где коротали время пожилые переселенцы. Тотырбек поделился с ними радостной вестью.

— Трактор — это интересно, — насмешливо прищурился один из стариков. — Выходит, мы обскакали своих соседей. У них трактора нет, — а у нас будет.

— Будет, если найдется человек, который сумеет его сюда доставить, — озабоченно сказал Тотырбек.

— Где найти такого, кто оседлает трактор? — вздохнул старик.

— Искать не надо. Он есть. И единственный, — заявил старейший житель села и пошутил: — Если не считать меня самого.

— Ты бы смог, — согласился Тотырбек. — А кто еще?

Тотырбек терпеливо слушал их. Он прекрасно знал эту повадку старцев не прямиком идти к цели, а заинтриговать собеседников и только потом коротко бросить убедительное слово. Так случилось и на сей раз. После нескольких имен, произнесенных стариками, в ответ на каждое из которых следовало «нет», «не угадали» старейшего, наконец наступила минута, когда он, убедившись, что старики более никого не назовут, погладил ладонью бороду и со смешком произнес:

— Агубе.

Тотырбек недоуменно пожал плечами:

— Но он ведь Тотикоев.

— Ну и что? — рассердился старейший. — Что у него общего с Батырбеком? Фамилия? Он что, так и будет всю жизнь отвечать за нее? К трактору его фамилия не пристанет…

Старцы еще пытались возразить ему, а Тотырбек уже понял, что прав старейший: Агубе и есть тот человек, который нужен. Мудрый старец и в другом прав: ни в натуре, ни в характере, ни в помыслах Агубе ничего нет от его дядей, и живет он давно уже по новым законам. Свой он, свой!.. Тотырбек нахмурил брови: почему же он, председатель, так ни разу и не подумал об Агубе?

…Для Агубе и Зины это предложение было совершенно неожиданным. Его оно сперва обрадовало, потом радость сменилась озабоченностью, а затем наступила растерянность. В ночь перед выездом Агубе, разбудив Зину, сказал ей:

— У меня есть работа, дом, жена, сын — что мне еще нужно? Не поеду я.

Зина поправила одеяло, заговорила серьезно:

— Тебе еще много чего нужно! Трактор научиться водить нужно, грамоту познать нужно, науку… Трактор для тебя не просто железный конь. Это… это крылья твои, Агубе. — И, приподнявшись, решительно тряхнула косами: — Ты не поедешь — я поеду!.. Так и знай — поеду! — и обняла его. — Прошу тебя, Агубе, не позорь нас. Ты должен стать первым трактористом Ногунала, должен!..

— Да не смогу я, — простонал он.

— Сможешь! Сможешь, — стала уверять она. — Ты у меня умный! Ты у меня смелый и решительный! Ты все сможешь! Ты и меня научишь водить трактор. Да, да, и меня!

— Не женское это дело — трактор, — мягко обнял он ее.

— Таковы вы, мужчины: сам еще и трактора не видел, а уже объявляешь работу на нем чисто мужским делом.

…Чудовище приближалось, наводя страх на все живое. Лязг и грохот опережали его, вызвали переполох за колхозным забором и во дворах хадзаров. Лошади поводили ушами. Овцы сбились в кучу, каждая старалась втиснуться в середину. Петухи вытянули шеи, испуганно кукарекали, и куры, захлопав крыльями, со всех ног бросились в сараи и под бедарки и арбы. Исступленно залаяли собаки.

Старики, которых грохот и лязг застали на нихасе, настороженно прислушались и, как ни старались казаться равнодушными, не смогли скрыть охватившего их беспокойства.

— Неужели река что-то тащит? — вырвалось у одного из них.

— Против течения?! — поразился старейший.

— Значит не река, — удивился своей оплошности старец.

— Тогда что за шум?..

Из домов повыскакивали женщины. Односельчане опасливо всматривались туда, на дорогу, откуда доносился гул…

— Что-то страшное бежит на село!

— Ой, беда, беда, приближается!..

Необычайный шум, ржание обезумевших лошадей, неистовый лай собак сорвал с мест школьников. Они высыпали на улицу, наиболее отчаянные озорники побежали навстречу трактору.

— Тамби, куда?! Назад! Домой!!! — понеслись вслед мальчишкам испуганные крики матерей и бабушек.

Зина из-под ладони всматривалась в даль. Что-то там, у огромного камня, который огибала дорога, сверкнуло на солнце, раз, второй, — и чудовище стало медленно и неотвратимо вползать в село. Чудовище дышало, раз за разом выплескивая в небо клубы жгучего дыма. Женщины, с криками выскакивая из дворов, побежали наперерез чудовищу, стараясь опередить его и скорее достичь школы, возле которой толпилась детвора.

— Ой, страшилище! Спасайте детей!

Зина радостно захлопала в ладони:

— Не пугайтесь! Это же трактор! Трак-тор!

И в ответ понеслось на разные голоса:

— Трактор!

— Тот самый, за которым отправился Агубе!

— Ой, какой он, этот трактор!

— Так и катит, так и катит… Чего Агубе не останавливает его?..

— А вон и сам Агубе. Ишь как оседлал чудовище!

— На нас страх нагнал, а сам улыбается, этот Тотикоев!..

— Да останови же его, Агубе! Видишь, скотина обезумела!..

За колхозным забором конь Тотырбека порвал уздечку. Собаки, завидя чудовище, теперь не рвались к нему, а, наоборот, визжа, жались к стенам хадзаров и заборам.

Трактор подкатил к колхозному двору и замер. Агубе, веселый и замызганный, довольный случившимся переполохом, с черными от смазки руками и грязным пятном на правой щеке, поискал глазами в толпе. Встретившись взглядом с Зиной, он засмеялся и легко соскочил на землю. Агубе сперва поздоровался с колхозниками, которые все еще с опаской косились на неведомую машину, шутливо шикнул на малышей, облепивших ее, и только после этого неспешно направился в сторону своего дома. Сын устремился навстречу ему и озадаченно оглянулся на мать. И невдомек ему было, что Агубе очень хотелось броситься к Зине, обнять ее, и лишь страх нарушить обычай отцов заставил его обуздать свои чувства. Проходя мимо жены, он только осмелился взглянуть на нее украдкой и прошептать:

— Я сдал экзамен, Зина…

— Вижу! — вырвалось у нее.

Люди глядели им вслед.

Старейший житель села неторопливо приблизился к трактору, окликнул Агубе.

— Коня бросил посреди села и бежишь домой, — упрекнул он. — Где это видано? Неужели не понимаешь, как нам не терпится узнать, что это за штука, твой трактор? — И он закружил вокруг трактора, трогая палкой то одну, то другую деталь, уточняя, для чего она служит; его интересовала и маневренность его, и стоимость; напоследок он заявил: — Вижу, Агубе, ты ночь не спал. Но учти: не уйдешь домой, пока я его не оседлаю.

И тракторист подсадил его на площадку… Старец, держась одной рукой за спинку сиденья, другой — за беспощадно дымящую трубу, покачивался в такт работающей машине и горделиво поглядывал по сторонам. Агубе тронул трактор с места, направившись в конец села. Следом бежали, громко крича, малыши. Испуганно дергались, стараясь сорваться с привязи, лошади. Блеяли овцы, тараща глаза на чудовище…

Глава одиннадцатая

…Колхоз набирал силу. Не так быстро, как хотелось бы. Но люди уже поверили в него. Вскоре подал заявление и младший из сыновей Дзамболата — Урузмаг.

Вне колхоза во всем Ногунале остались лишь Умар да два-три кулака. Тотырбеку казалось, что теперь, когда Умар увидит, в какой компании оказался, он спохватится и придет к ним. Но время шло, а Умар и заговаривать на эту тему не желал. Он вел себя так, будто в Ногунале колхозом и не пахло. И как поразился бы Тотырбек, если бы узнал, что Урузмаг подал заявление по настоянию Умара.

Странно складывались взаимоотношения двух братьев. Вначале Умар и знать не желал Фаризат, ибо она была из тотикоевской фамилии. Он и на свадьбу пошел скрепя сердце… В тот первый год пребывания в Ногунале, когда семьи братьев жили вместе, пока не построили отдельный домик для Урузмага, Умар приглядывался к Фаризат. Ему пришлось по душе, что молодая жена Урузмага старалась жить, придерживаясь старинных законов: быть незаметной в доме, не лезть на глаза, появляться только, когда необходимы ее работящие руки и сноровка, с утра до ночи быть в хлопотах, просыпаться раньше всех, ложиться позже всех; накрывая на стол, усаживаться за него только после того, когда все члены семьи — сытые и довольные — поднимутся.

Через год после свадьбы Фаризат родила сына. Нарекли его Измаилом. На кувд в честь новорожденного первым пришел Умар. Неожиданно для всех он сделал щедрый подарок Измаилу — подарил коня, в жилах которого текла кровь арабских скакунов. Урузмаг был тронут до слез.

Позже Умар еще несколько раз под тем или иным предлогом заглядывал в дом брата, вел себя шумно, весело, подзывал к столу хозяйку и благодарил ее за угощение. В одно из таких посещений он и вырвал у Урузмага согласие вступить в колхоз.

— Ты по мне не суди, — сказал он брату. — У меня своя дорога. Ты прислушивайся к Тотырбеку. Он по-своему мыслит. — Умар насмешливо произнес: — У его дум и желаний полет легкий, они не отягощены заботами о нажитом богатстве. — И вздохнул: — Иногда я ему завидую. Не тому, как он живет, а тому, как решителен в поступках и мыслях…

В другой раз заговорил о городе. «Там, конечно, жить легче», — вздохнул Умар и принялся говорить о том, что не мешало бы Урузмагу перебраться со временем во Владикавказ. Умар поможет ему купить дом, обзавестись мебелью. Предложение брата застало Урузмага врасплох, но, поразмыслив ночь, он пришел к выводу, что ему, инвалиду, в городе не так тяжко придется, как в селе, где все хозяйство держится только на нем. Утром Урузмаг дождался, когда Умар вышел из дому, и будто невзначай пошел ему навстречу. Поравнявшись с братом, объявил, что он согласен перебраться в город, на что Умар усмехнулся:

— Не сразу, брат, не сразу… Ты не пожалеешь, что избрал Владикавказ… — и больше не заговаривал с ним на эту тему…

В последнее время Умар был озабочен, хотя и скрывал это старательно. Урузмаг, как никто другой, понимал, что происходило со старшим братом. Выросший в нужде, голоде и холоде, он, ощутив достаток, уже не мог остановиться, копил добро, не пересилил себя, не смог вовремя с ним распрощаться. И разговоры Тотырбека ни к чему не привели. Умар трудился как одержимый. И себе минуты передышки не позволял, и домочадцев с утра нагружал поручениями.

Особенно доставалось Иналу и нанятым подросткам-сиротам. Младший из них ежедневно должен был снабжать дом хворостом для очага. Засветло ему приходилось переправляться по перекинутому над рекой с одного берега на другой тесаному бревну, карабкаться вверх по мокрому снегу к темнеющему на склоне горы лесу, собирать засохшие ветви, связывать их в огромную, с торчащими корягами вязанку и волоком тащить вниз… Самое трудное было переправить ношу через реку. Инал советовал мальчонке таскать хворост по частям. Но тот, мечтая поскорее оказаться в тепле хадзара, упрямо взваливал связку на тощие плечи…

…Первой встревожилась Сима. Она поспешила к мужу, который перебирал картофель в подвале, испуганно прошептала:

— Младшего из Тотикоевых нет до сих пор… Случилось что?..

Случилось непоправимое…

Увидев обледенелое бревно над водой и прибитую к нему потоком вязанку хвороста, Умар задрожал. Он представил себе, как ноги мальчишки заскользили по бревну, как беспомощно он взмахнул руками, как падали одновременно он и эта злосчастная вязанка — по разные стороны бревна. Упасть бы мальчишке направо — бурный поток прижал бы его к жалкому мостку, как вот эту вязанку, которая навсегда врежется горцу в память…

Умар бросился вниз вдоль реки, жадно всматриваясь в грозный поток…

…Следователь, упорно избегая взгляда Умара, жестко спросил:

— Вы знали, сколько ему было лет?

Умар промолчал.

— Судить вас будем…

…На следующей неделе Умар поехал навестить родных в Хохкау. С собой он взял сына Хаджумара. Подросток был поражен, когда услышал, как отец сказал своему брату Мурату:

— Ты мечтал сделать из моего сына командира. Оставляю его с тобой. Ему есть чему поучиться у тебя, красного командира…

Опасался ли Умар чего-то? Конечно. Иначе не поймешь, почему он так сурово поступил и со вторым сыном. Обиделся Руслан на него. Сильно. Чего ради на отца напала блажь отвезти его, четырнадцатилетнего, на стройку, в палатку, к незнакомым людям? Чем Руслан провинился перед ним? Все в доме, в том числе и сам Руслан, были убеждены, что он у отца любимец. Доказательств тому было не перечесть. И лошадь у него была такая прыткая, что ее мог обогнать лишь отцовский конь. И одевался Руслан лучше всех в селе — отец привез ему черкеску из Кабарды. И за столом ему подкладывал лучшие кусочки. Руслан ломал голову, пытаясь понять, чем разгневал отца. Чем-то ведь вызвал недовольство, если отец оторвал его от семьи. Умар в дороге пел, серьезных разговоров избегал, настойчивых взглядов сына старательно не замечал…

На фоне лесистых гор разбросанные посреди поля палатки, освещенные лучами заходящего солнца, казались живыми существами, вцепившимися кольями-щупальцами в землю. Отец направил бедарку к самой большой из них, рассчитанной этак на десять — двенадцать человек. На одной из стен ее было написано: «Наш комбинат будет крупнейшим в Европе!!!» Метрах в сорока одиноко торчала заводская труба, на которой краской была выведена дата «1914» и фамилия «Ага-Бала Гулиев». А за нею кирпичные стены ползли, казалось, в самое небо. Возле палатки у грубо сколоченного стола собралась взволнованная толпа строителей.

— Как пчелы гудят, — усмехнулся Умар и натянул поводья: — Тпру!

Строители не обратили внимания на подъехавшую бедарку. Они были увлечены письмом, которое им, сердито посапывая, читал сухой старик, сидевший во главе стола.

— «Горцы! Осетины! И вот я, Ага-Бала Гулиев, обращаюсь к вам!» — голос старика в негодовании запнулся.

Рыжий паренек толкнул в бок соседа, дурашливо прризнес:

— Слушай, Ахсар, к тебе обращается твой заграничной благодетель.

— Сергей! — шикнули на него, и толпа опять уставилась на старика.

— «…Я подарю вам свой завод. Но взамен требую: прочь большевиков! Гоните Советскую власть!» — старик поверх очков оглядел строителей и усмехнулся: — Вот так! Гоните Советскую власть — и его труба — ваша! — Он махнул рукой себе за спину: — Вот эта труба!

— Щедрый! — засмеялась девушка и взглянула на бедарку и незнакомцев.

— Дядя Соломон, да кто он такой, этот Ага-Бала? — с горячностью спросил Ахсар.

— Э-э, не к тому обращаешься. Пусть дядя Мисост поведает вам об одноруком персе, — произнес Соломон и кивнул на сутулого пожилого горца, не забыв насмешливо добавить: — Ему он показался богом.

— Почему не умирает твоя память? — в сердцах проговорил Мисост. — Почему держит в себе каждую мелочь? Язык твой, Соломон, на тебя похож — такой же длинный. Мой ведь не рассказывает молодежи, в каком виде я впервые увидел тебя?!

Толпа с интересом следила за их перепалкой. Умар и Руслан стояли в пяти метрах от строителей и ждали, когда на них обратят внимание. Ну и одежда была на строителях — рваньем и то трудно назвать. Черкески с дырами, а то и залатаны разноцветными лоскутками. У Асхара спина и живот повязаны шерстяным платком. Неужто он, Руслан, будет работать рядом с ними?

— Так вы видели Ага-Бала?! — спросил Сергей.

Мисост и Соломон нехотя поведали о том, как много лет назад, в жаркий летний полдень, они заснули в тени дерева у обочины дороги. Проснувшись от стука колес, Мисост поднял голову, глянул влево и ахнул: по дороге не катилась, а летела чудо-коляска. Фаэтон покачивался от быстрой езды, а из него поглядывал по сторонам, не-ет, не человек — сам бог в высокой островерхой белой папахе и красной черкеске. Завидев сонных пацанов, он вытянул руку, — а она без пальцев!.. Обомлел Мисост: и знал, что не сон, а сном казалось появление этого человека, повторявшего одно и то же осетинское слово: «Цас? Цас?» — «Сколько? Сколько?» И Соломон проснулся. Позже выяснилось, что Ага-Бала — а это был он — ездил по полям Осетии и дотошно расспрашивал горцев, купцов и перекупщиков, сколько зерна кукурузы получают осетины с гектара и какова цена ей на базаре. Повсюду видел он кукурузу, а чуял запах золота. Не дурак он был, этот Ага-Бала, не дурак. Узнав, что здесь высокие урожаи, а цены низкие, задумал построить завод по переработке кукурузы. И место для него выбрал неплохое. Рядом — станция Беслан, под боком — река Терек. И еще одну фразу, рассчитанную на бедняков, заучил по-осетински перс: «Я вас осчастливлю!» Ага-Бала выкрикивал ее везде, твердил, что будет закупать на месте, как говорится, на корню, всю кукурузу, освобождая горцев от лишних хлопот. Да тонка оказалась у перса кишка: в течение нескольких лет смог он воздвигнуть только стены двух корпусов да трубу, а тут и бежать ему время пришло к себе на родину. И вот Ага-Бала опять выплыл, весточку прислал, ответа ждет… Чудно!.. Соломон покачал головой…

Умар вдруг шагнул вперед, внимательно взглянул на Соломона и Мисоста. Что-то ему явно в рассказе не понравилось, и он поморщился. Руслану даже показалось, что отец собрался вернуться к бедарке, но, встретившись с взглядом сына, передумал.

— Есть предложение послать письмо господину Ага-Бала, — заявила Надя. — Всю нашу позицию по данному вопросу ему высказать. Не дарите, мол, господин, того, что вам не принадлежит!

— Заместо резолюции — открытое письмо персу! Можно и так, Надя, — согласился Соломон и разложил бумагу.

— Да откровенно, — разгорячился каменщик Сергей Зыков. — Как казаки турецкому султану. А что?! Почему мы должны цацкаться с буржуями? Мы не холуи! Они там вишь как пишут: выгоняйте большевиков да получайте подарочек! С такими нужно разговаривать по-нашенски. Бабы и все слабохарактерные, заткните ушки пальчиками, я буду диктовать! «Ты, старый, вонючий, бесхвостый ишак, господин Ага-Бала…»

Дальше пошли такие слова, что Умар покосился на сына — и вновь ему захотелось повернуть к бедарке и поскорее уехать отсюда. И снова он пересилив себя и терпеливо выслушал слова, рвавшиеся из уст строителей, только взглядом показал, чтобы Руслан отошел подальше. И много грубостей еще донеслось бы до ушей сына, если бы вдруг Надя не поморщилась и решительно не закричала:

— Теперь я…

— Я затыкаю уши, — дурашливо завизжал Сергей.

Девушка гневно отвернулась от него, покосилась на Умара и Руслана и стала диктовать:

— «Мы вас еще в семнадцатом году лишили украденных у народа богатств. Теперь мы сами решаем, что нам делать с землей, с урожаем… Приезжайте к нам чёрез пару лет — и вы увидите новый, крупнейший в Европе комбинат!»

— Э-э, так не пойдет, — запротестовал Сергей. — Письмо как начали — так и продолжать надо. Я еще кое-что придумал.

Тут Соломон встретился взглядом с Умаром и прервал не на шутку разошедшегося рыжего паренька:

— Цыц1 — И спросил Умара: — Вам кто нужен?

— Если видишь человека за столом, покрытым красной скатертью, можешь должность не спрашивать: начальство — и все! — ответил Умар. — Раньше князей по белой черкеске и вышитому башлыку определяли, теперь начальство по бумажкам и портфелям узнаешь. Так что ты нам нужен…

Умара строители выслушали без улыбки, и это заставило его говорить по-другому.

— Привез вам работника, — серьезно сказал он и показал на сына. — Крепкий. Все умеет делать. Сам учил.

Теперь все уставились на Руслана.

— Сколько тебе лет? — спросил Соломон.

— Четырнадцать, — выпалил Руслан.

— Шестнадцать, — поправил, строго глянув на сына, Умар. — Я его отец. Мне лучше знать, когда он родился. Поставьте рядом четырнадцатилетнего — Руслан будет на голову выше. А силенка у него, как у восемнадцатилетнего, — прищурившись, он посмотрел на сына.

Потупив взор, Руслан неловко и нехотя кивнул головой, чувствуя, что краснеет.

— Хочешь работать у нас? — смерил его взглядом Мисост.

— У меня надо спрашивать, хочу ли я, чтобы мой сын трудился на стройке пятилетки, — заметил отец. — И я отвечаю: хочу! Ему наслаждаться новой жизнью — пусть сам ее и строит.

— Он собрался строить новую жизнь? — возмутился Сергей. — Да он на второй день даст тягу отсюда. Ты сколько раз в день кушаешь? — подскочил он к Руслану.

— Три, — сказал тот и, помедлив, уточнил: — Четыре, — вызвав оживление среди строителей.

— Ну, а здесь — разок будешь, — торжествуя, заявил Сергей. — Да утром и вечером — чаек. Спишь на холоде?

— У нас в доме русская печь, — горделиво сказал Умар.

— А здесь одна буржуйка — в женской палатке, — сообщила Тоня.

— В нашей берлоге летом — что в жаркой пустыне, а зимой — словно в леднике, — вздохнул Ахсар.

— И в ливень не спасает, — подала голос Надя.

— Перемени план, парень, покуда отец тут, не то пешком придется домой добираться, — посоветовал Сергей.

— Мы с утра до вечера по доскам — вверх-вниз, — сказал Ахсар. — Вверх — с кирпичом на горбу, да все бегом, потому что соревнуемся с бригадой Колиева. Не слабы ли твои ноженьки в этих сапожках?

— Гагаевы — крепкая порода, — прищурился Умар.

Соломон внезапно поднялся, задумчиво произнес:

— Где-то я тебя видел. Голосок знакомый.

— Не думаю, — поспешно, слишком поспешно отрезал Умар, но блеск глаз выдал его — он явно узнал бригадира.

— И мне ты кого-то напоминаешь, — подтвердил и Мисост. — Уж извини, но кто-то из наших знакомых явно твой брат.

— У меня тоже много друзей, — даже не глянув в сторону Мисоста, заявил Умар. — И каждый новый кого-то напоминает. Жесты у разных людей бывают одинаковыми…

— А у нас с тобой не может быть ничего одинакового, — неприязненно прошептал Руслану Сергей. — Воспитание не то.

— Ну, чего ты пристал к нему? — оттолкнула его в сторону Надя. — Человек желает испытать свои силы, а вы ему о трудностях. Девчонки — и те выдерживают. Почему же Руслан убежит?

— Эге! Уже и имя запомнила! — щелкнул пальцами Сергей.

«Девушка, а как сильна!» — восхитился мысленно Умар, и, еще раз убедившись, что был прав, направив лошадь сюда, где сын может отшлифовать волю, он обратился к Соломону:

— Так берете его?

— Многие прибывали сюда, мечтая о длинном рубле, да на вторые сутки здесь и духа их не оставалось, — сказал, обращаясь к Руслану, Соломон. — У нас стройка. Стройка! Не только комбинат строим, но и будущее свое… Однорукий перс не осилил и маленького заводика, а мы задумали крупнейший в Европе маисовый комбинат. И соорудим его. Без подачек! Сами!

— Дядя Соломон, вот бы это в послание Ага-Бала! — восхитилась Надя. — Такие слова сильнее ругательства. Пусть перс знает, что строим и как строим!

— И кто строит! — подсказала Тоня.

— Верно! Всех нас перечислить надо, — Надя кивнула на Руслана: — И его тоже.

— Можно вписать и новичка. Если останется, — Соломон, прищурившись, выжидающе посмотрел на молодого горца. — Подумал, парень?

Развязывая поводья, Умар заговорил:

— Знаю, сын, не поймешь ты меня. Знаю: думаешь, куда это отец привез тебя. Кругом степь: от жары не спрячешься, от холода не укроешься. И жить будешь впроголодь. А дома пироги, мясо, тепло очага, мать, братья, сестренка, улыбки, забота… И от всего этого оторвал тебя не враг, не кровник, а родной отец. Бросаю здесь, будто ненависть у меня к тебе. Но ты еще убедишься, как дорог мне… — Он подождал, не скажет ли что сын. — Молчишь? Ищешь, пытаешься выяснить, почему я так? Изверг я? Нет. Объяснить ничего не могу. Поймешь. Не сейчас — потом. Предупрежу только, что большие испытания предстоят тебе. И нам. Советую не горячиться. Горец, не подумавши, никогда кинжал не вытаскивает. Обдумай прежде, чем что-то предпринять. Это тебе мой первый завет. А второй такой: будь настойчив и терпелив. Ты должен стать передовиком. — И неловко пошутил: — У меня сын должен быть передовиком. Ясно? От этого зависит, как дальше пойдет твоя жизнь, — и опять выжидающе умолк. — Молчишь — значит дуешься. Ну что ж, у тебя на это есть основания. Но матери я не скажу, что ты обиделся. У нас мужской разговор — не для женской души. И в письме не проговорись. А лучше, если ты вообще не будешь писать. И нечего вздрагивать. Не потому говорю, что любви к тебе нет… Нет. Но… Лучше, если обойдешься без писем… — Он сел в бедарку, протянул сыну хурджин и, не сразу выпустив его из рук, сказал: — Но если очень, очень обиделся и не желаешь оставаться здесь, не стану неволить. Одно твое слово — и уедем вместе, — голос его стал напряженным. — Но чтоб потом не обвинял меня ни в чем! — И внезапно рассвирепел: — Так скажешь ты хоть слово или язык проглотил?!

— Не знаю, на какие испытания намекаешь, — наконец произнес Руслан. — Но вижу: не желаешь, чтоб я возвратился домой.

— Неправда! — гневно возразил он. — Я хочу, чтоб был всегда перед моими глазами, но… — он поперхнулся и окончательно вышел из себя: — Решай же!

То, что он задумал, должно было свершиться, если для этого даже потребовалось бы, чтобы Терек повернул в горы.

— Я остаюсь, отец.

Умар облегченно вздохнул, сказал, не глядя на сына:

— Спасибо, что не воспользовался моей минутной слабостью. — Подал сыну бурку, высматривая что-то вдали, обронил: — Нелегко тебе будет. Но повзрослеешь, поймешь, почему отец так поступил. — И, не замечая взывавшего к его отцовской любви взгляда Руслана, поправил вожжи, сурово добавил: — У тебя, у меня, у всех твоих предков — одна честь. Не забывай этого.

И уехал, оставив сына, тоскливо смотрящего ему вслед. Но останови он бедарку, позови его, пригласи сесть рядом, чтоб отправиться назад домой, — Руслан отказался бы. Но Руслану не грозило такое испытание, ибо отец не остановился. И, глядя на его широкую спину, Руслан вдруг почувствовал, что больше не увидит его, что и село, и двухъярусный хадзар, и мать с ее вечными жалобами на боль в пояснице, и братья, и красавец конь, и веселый гомон многочисленной семьи за длинным столом — все это осталось в прошлом. Бедарка быстро удалялась.

— Да оглянется ли он?! Сын же! — услышал Руслан удивленный голос Нади. Он не заметил, как она оказалась рядом. Оскорбленная за Руслана, девушка спросила: — Проштрафился ты?

— Не знаю, — искренне признался Руслан…

Глава двенадцатая

Те годы запечатлелись в памяти Руслана событиями, связанными с комбинатом. А все то, что касалось лично его, помнилось смутно и нечетко. Выходило, что они, строители, только о комбинате и думали, хотя, конечно, это неправда. Что было, то было: все разговоры их начинались и завершались стандартной фразой: «Вот пустим комбинат…» На собраниях, летучках, митингах разговоры были те же. Правда, говорили еще: «Молодцы, всем надо брать пример с вас…» — или: «Как вам не совестно, сдерживаете темпы, вот из-за таких, как вы…»

Наперегонки бегали по мосткам вверх-вниз, таская корзины, набитые доверху кирпичами или заполненные раствором. Кто больше сделает рейсов, того и провозглашали ударником. Руслан не раз видел свое имена плакатах-«молниях». Гордо шел мимо красовавшейся фамилии «Гагаев», делая вид, что не придает этому факту особого значения. А у самого внутри волна радости разливалась по всему телу, опьяняя и радуя.

Их было в бригаде семеро. Соломон и Мисост клали стены, а остальные готовили раствор, таскали по шатким мосткам кирпичи. И так изо дня в день, из месяца в месяц на протяжении трех лет; с утра до самых сумерек, в стужу и зной, в слякоть и густой туман… Бегаешь как ошалелый и видишь, как у тебя на глазах вырастают стены корпуса, и ох каким чувствуешь себя важным и нужным человеком, без такого и стройка замрет, и комбинату не быть. А зазевался на миг, сверху несется: «Руслан, раствор, где застрял?» И тебя этот крик ничуть не обижает; ты весело скалишь зубы в ответ и скачешь через три ступеньки по шатающимся мосткам, и нет тебе никакого дела до сердца, которое ты даже не чувствуешь, ни до ног, ни до двадцатикилограммового груза на спине…

Так Руслан и стал жить новыми заботами в другом ритме. Прошло много месяцев, прежде чем он понял, что у отца был свой расчет. Будь Руслан проницательнее, он мог бы, конечно, и раньше догадаться о его замысле… Ну, хотя бы в тот день, когда его, Руслана, обсуждали на собрании. Но, видимо, это к лучшему, что Руслан не додумался до этого, ибо обида на отца помогла ему удержаться от принятия рокового решения…

В то утро у него случился, как любят в таких случаях говорить шоферы, прокол, то есть брак. Руслан уже неделю сам клал стены. Но если первые дни он, помня наказ Соломона, каждые полчаса честно проверял кладку, то в тот день, воспользовавшись непонятным отсутствием бригадира и Мисоста, решил установить рекорд. Сладкая мысль кружила голову: «Они придут и ахнут: неужто наш паренек так постарался?!»

Они и в самом деле ахнули.

— Ты что?! — заорал Соломон на Руслана. — Вздумал позорить всю бригаду?!

И не кричи он — было видно, что оба они не в духе.

— Ну и натворил! — вскипел Мисост. — Где твои глаза? Это же не работа. Полдня потеряем, пока исправим твой брак.

На крик прибежала и Надя. Оглядев стену и заметив ошибку, она молча потупилась.

' — Он забыл, на какую стройку его взяли! — опять закричал Соломон и обрушился на Руслана: — Это же стройка первой советской пятилетки! Забыл? Здесь место лучшим из лучших! Посмотри, сколько народу толпится у ворот, — а мы взяли тебя! Не ценишь этого!

— Ценю, — едва слышно вымолвил Гагаев.

— Если бы ты ценил, то помнил, что такое наш комбинат для всей страны, — сурово сказал Мисост. — Он будет крупнейшим в Европе комбинатом.

— Знаю.

— А куда пойдет продукция комбината, знаешь? — взревел Мисост и стал перечислять, ничуть не смущаясь тем, что все строители знали это наизусть: — Где нужен крахмал? Глюкоза? Патока? Экстракт? Не знаешь? Молчи — не знаешь! Без них нельзя приготовить ни конфеты, ни чернила, ни мыло, ни клей, ни картон, ни пирожные, ни лекарства!.. Что я упустил, Соломон!

— А всего и не перечислишь, — сказал гордо Соломон. — Ждут нашу продукцию и пищевая промышленность, и текстильная, и кондитерская, и медицина… Все ждут. Нетерпеливо ждут… Вот ты, Руслан, на половину суток задержал пуск комбината. На половину суток! А представь себе, что такое двенадцать часов. Если все виды промышленности взять, то за это время ого сколько товаров можно было произвести с помощью нашей продукции!

Они долго бы еще внушали ему, как пагубен его поступок, но что-то мешало им, и Мисост махнул на Руслана рукой:

— Эх ты! Опозорил нас, опозорил… — И деловито спросил бригадира: — Сзывать людей на собрание?

— Не надо собрания, — внезапно попросила Надя и твердо заговорила: — Больше брака не будет.

Соломон тяжко вздохнул:

— Будет собрание. По другому поводу. Более серьезному для тебя, Руслан. — И кивнул Мисосту: — Зови народ. — А когда Мисост отошел, попросил Надю: — И ты, Надя, оставь нас на минутку.

Бригадир взял Гагаева за локоть, повел в сторону, Руслан разволновался. Чего еще могло случиться? Кажется, он больше ни в чем не провинился. Или есть какой-нибудь грех? Но какой? Он стал торопливо перебирать скудные впечатления однообразных дней, выискивая, что же могло навлечь на него гнев Соломона ц Мисоста…

— Ты вот что, — прервал его мысли Соломон: — Ты помни: за дела родителей сын не отвечает. Ясно?

— С отцом что-то случилось? — вздрогнул Руслан.

— Случилось, — сказал бригадир и посмотрел ему в глаза. — Беда нагрянула… — И взмахнул резко рукой: — Но он сам виноват! Сам!

— Что с ним? — нетерпеливо спросил Руслан. — Что случилось?..

А случилось то, что давно уже назревало. Что не могло не случиться…

…Тотырбек с нетерпением ждал, когда же Умар одумается, подастся в колхоз. Но произошло неожиданное: к нему приехал из Хохкау Тузар Тотикоев. Приехал тогда, когда уже заканчивали сев. Сразу было видно, что он поджидал, когда Тотырбек возвратится с полей и окажется в правлении.

— Некогда мне, надо завершать сев, говори, зачем приехал, — грубовато сказал Тотырбек: прошлое не так легко забывается.

— Совета твоего жду, — сказал смиренно Тузар.

— Что-то зачастили Тотикоевы ко мне за советом, — усмехнулся Тотырбек. — В прошлый раз так и не понял, угрожать мне вздумали или действительно совет спрашивать пришли. Странный тот получился разговор, очень странный…

— Мы всегда к тебе относились как к другу нашего брата Таймураза, — напомнил Тузар. — Пока не началось все это…

— Относились хорошо, пока я вам нужен был, — возразил Тотырбек: — И брат твой только о себе думал. Нет, все вы, Тотикоевы, не в своем уме.

— Зря ты оскорбляешь нас, — покорно сказал Тузар. — Просто мы не ту дорожку избрали…

— Дорога волка всегда в лес ведет, — заявил Тотырбек.

— Попытаемся выбрать другую. И я верю, что ты нам поможешь, Тотырбек. Что скажешь, если я… подам заявление в ваш колхоз?

Чего-чего, а этого Тотырбек никак не ожидал. Он даже онемел от такой наглости Тотикоева. После всего, что случилось, он еще смеет в их трудовую семью проситься!

— Думаешь, Тузар, о чем говоришь? — пристально посмотрел на Тотикоева.

— Думаю, — смело встретил его взгляд Тузар, — Не только о себе, но и о будущих Тотикоевых… Дети подрастают, и теперь от нас с тобой, Тотырбек, зависит, как им жить дальше. Если в стороне от всех будут, то вольно или невольно волками станут. Если же я вступлю в колхоз, — смотришь, и им это пойдет на пользу, и они свяжут с колхозом свои мечты… Так что от твоего слова зависит, друзьями будут наши дети или врагами…

Тузар умолк. Хитрец, со своих плеч сбросил ношу и взвалил ее на него, Тотырбека. А сам стоит с таким видом, будто свой долг выполнил. Хитрый… Как ни неприятно видеть перед собой Тотикоева, а приходится признать, что Тузар прав. Прав, потому что сегодня решается, как будут выглядеть Хохкау и Ногунал, как будут друг к другу относиться будущие поколения… Кто знает, может быть, жизнь выбьет из Тотикоевых всю дурь, сделает их настоящими людьми. Ведь не все в их фамилии были такими, как Батырбек. Достаточно вспомнить хотя бы Асланбека, мудрого и благородного старца. Прав Тузар, прав, не надо идти на поводу у своих чувств, а следует трезво оценить все за и против.

— Я понимаю, что много я не дам колхозу, — вновь заговорил Тузар. — Земли у меня мало, лошадь одна. Но и я, и мужчины, и женщины нашей фамилии будут работать не меньше других. В лени нас никто никогда не упрекал.

И это верно. Тотикоевы не ленивы. И все-таки Тотырбек нерешительно замялся:

— Прошлое над вами черной буркой витает…

— Прошлое? Советуешь нам жить прошлым, товарищ председатель? А к настоящему веры у тебя нет? Почему оглядываешься? Или невыгодно тебе смотреть на нас? Возьмешься по нынешним делам судить о людях, придется тебе принимать меры к мужу твоей сестры — Умару…

Тотырбек вздрогнул. Дождался он таки… То, что так его беспокоило, высказал ему молчун Тузар. Не говорит ли его устами весь аул?

— Не спорь, ты сам знаешь, кто больше рреда несет новой жизни — Умар с его настоящим или я с моим прошлым, — продолжал Тузар. — Но ты прощаешь ему гнилое настоящее, а нам все время напоминаешь прошлое… Несправедливо!..

Вот и еще раз Тотырбек убедился, что люди Ясдут от него решительного поступка. Поступка, который всем покажет, что Советская власть действует по законам справедливости, ко всем относится одинаково требовательно, никому не прощает алчности и эгоизма.

Тотырбек произнес:

— Иди, Тотикоев, иди… Твою просьбу о вступлении в колхоз мы обсудим…

Ушел Тузар, ушел, но буря в душе Тотырбека, вызванная его словами, не утихала… И чем сильнее Тотырбеку хотелось успокоить себя, тем яростнее, настырнее тормошила его совесть. И наконец жестокая, больно обжигавшая правда вынесла свой жуткий приговор в четкой и ясной фразе: и все-таки Умар стал ему врагом.

…Когда они вышли из хадзара, все село было у ворот дома Умара. Здесь же были и Урузмаг с Фаризат, их малыши-несмышленыши… Милиционеры повели Умара к подводе, в которую были запряжены его же кони… Его же, Умара! Почему-то от этого защемило в груди…

Фаризат повисла на шее Симы, никак не желая отпускать ее из своих объятий, громко посылала проклятия Тотырбеку.

— Разве иначе никак нельзя было? — гневно спросил у Тотырбека Урузмаг. — Почему на такое пошел? Родную Же сестру.

Тотырбек стоял бледный, едва сдерживал отчаянный крик, постыдно вырывавшийся у него из груди наружу… Знал он: теперь для него покоя не будет ни в селе, ни в Хохкау, ни в доме родном… Но знал он и другое: иначе он поступить не мог.

* * *

— …Услышишь, что случилось, скоро услышишь, — глухо произнес Соломон и добавил: — Главное, чтоб ты сейчас умно себя повел… «За дела отца сын не отвечает». Запомнил? «Ничего общего…»

Гагаев отрицательно покачал головой:

— Не стану так говорить.

— Умолкни! — рассердился бригадир. — Слушаться надо, когда старшие велят.

— Не могу я так…

Соломон положил ему на плечи руки, стал внушать:

— Я знал твоего отца. И я, и Мисост вместе с ним воевали, изгоняли из нашей земли деникинцев. Не скрываю: Умар хорошо воевал. Храбрый он и мужественный… И вдруг ударил по воздуху ладонью: — И как же он превратился в кулака?! Что с ним могло произойти?! — Помолчав, он вздохнул: — Как портит людей жадность… — И опять глянул на него; — Ты ему ничем не поможешь. Он сам виноват…

— Но что мне делать? — в отчаянии закричал Гагаев.

— Ты не должен поддаваться чувствам, — пояснил бригадир.

…Худо пришлось бы Руслану, если бы не Соломон и Мисост.

— Посмотрите на Руслана, — протянул руку в сторону Гагаева Соломон. — Разве он меньше нас переживает за дела на стройке? А как больно по нему ударила весть о случившемся! Красный боец — и вдруг превратился в кулака! Мы с Мисостом шлем свое презрение бывшему однополчанину!

— Правильно! — закричал Ахсар.

— Написать ему! Пусть знает все, что мы думаем о нем, — поддержал их Сергей.

Бригадир помолчал и тихо спросил:

— Но как мы можем осуждать Руслана Гагаева? За что? Он трудится от души. И у меня к Руслану нет никаких претензий.

До этих пор Гагаев держался мужественно. Но тут охватила его волна жалости к самому себе, — и Руслан отвернулся, боясь, что люди увидят его слезы.

Глава тринадцатая

…Руслан жил по-прежнему в том же бараке на восьмерых.

Он не строил планов на будущее. Да и какие могли быть планы у пятнадцатилетнего паренька? Копить, как Ахсар, деньги на строительство дома да тайком таскать с площадки по кирпичику, завернув его в газетку, чтоб не придрался сторож, которому и так было известно о (Проделках ловкачей?..

Сколько лет пройдет, пока наскребешь нужные рубли: и поесть надо, и за койку уплатить, да в кино сходить. Не по нутру Руслану стали ахсаровские планы…

Не складывались у него взаимоотношения с ребятами бригады.

И с Надей не ладилось. Она разрывалась между ними и Русланом, старалась примирить их. Гагаев же сразу после гудка, извещавшего о конце смены, исчезал из бригады. У него появилась своя компания в поселке. Ребята были из других бригад и вели с ним себя беззаботно и спокойно. С ними Руслану было легко…

Неожиданно Надя попросилась в другую бригаду. К изумлению Руслана, Соломон не стал ее удерживать. Гагаев решил, что их пути-дорожки с Надей разошлись. Но вскоре выяснилось, что это совсем не так. Спустя месяц Надя сама подошла к Руслану.

…В выходной день затеяли осетинские танцы. Произошло это так. Окна женского барака смотрели на аллею. В одной из комнат первого этажа жили две сестры-осетинки — Аза и Наташа — и обе поочередно играли на гармошке. Окна были раскрыты, и азартные звуки манили к себе, собирали молодежь. И вот появились добровольные послы, которым не составило особого труда уговорить сестер выйти с гармонью на аллею. А какой осетин останется равнодушным к зажигательным звукам хонга или симда?!

Руслан подошел, когда танцы были в разгаре.

— А вот и мой партнер! — услышал он знакомый голос и увидел Надю, которая не шла танцевать с Ахсаром, пытавшимся заманить ее в круг.

— Чего остановился? — закричала она Руслану. — Иди скорее! Видишь, как настаивают, чтоб мы с тобой станцевали?

Ахсар, пораженный ее смелостью, отпустил ее руку и, бормоча проклятия, скрылся за спинами ребят. И тогда Надя под одобрительные шутки присутствующих сама выпорхнула в круг и легко прошлась в танце, задорно оглядываясь на Руслана.

Строители принялись подшучивать над ним, отделаться от насмешек можно было одним путем — танцевать самому. Он выскочил навстречу Наде и замер перед нею на носках… И пошло, пошло… Она увертывалась от Руслана, а он ее преследовал, выкидывая разные коленца. Она убегала от Руслана, но глаза ее манили…

Ночь давно разогнала танцоров по баракам, но глаза Нади все еще виделись Руслану. Он лежал на своей жесткой кровати, смотрел в темноту и, вспоминая вечер, вновь переживал радостные и волнующие минуты. Надя на виду у всех предпочла его — Руслана — Ахсару? Она не кого-нибудь, а Руслана выделила из всех парней, собравшихся на аллее. И сколько радости и нежности было в ее глазах, когда их взгляды встречались… Значит, Руслан не безразличен ей?..

Соломон, Мисост всячески подчеркивали, что относятся к нему, как ко всем членам бригады, подбадривая тем самым его. Руслан был им благодарен. Но только минувшим вечером он явственно почувствовал настоящее счастье. И при мысли, что утром он опять увидит Надю, которая посмотрит на него, Руслан вновь ощутил безмерную радость… Он будет до самого обеда класть стены и чувствовать теплоту ее взгляда. А потом встретит ее в столовой. И опять они увидят друг друга… А вечером — да будут здоровы и да не обойдет счастье Азу и Наташу! — гармонь вновь соберет на аллее молодежь…

Хотя нет, завтра танцев не будет. Завтра к строителям приедет кинопередвижка… Жаль… И вдруг Руслана осенило… Почему жаль? Можно и в кино вместе с Надей пойти. Он пригласит ее!.. Но пойдет ли она без подружек? Нет, нельзя рисковать. Надя может отказаться. Тогда остается одно: позвать ее вместе с подружками… Сколько их? Он стал считать их. Выходило семеро. Значит, их семеро и он, Руслан… Надо взять восемь билетов. Пораньше поужинать и встать в очередь, чтоб достались…

Впервые за многие месяцы Руслан уснул, не обращая внимания на храп и сонное бормотание соседей. Он жил завтрашним днем, предстоящими радостями…

Помимо приобретения билетов Руслана мучила еще одна проблема — как ему оказаться рядом с Надей? Шансов, казалось, было мало. Но он недоучел смекалки ее подруг.

Когда Руслан, стоя в очереди, приблизился к столу, за которым кассир продавал билеты, он увидел, как в хвост очереди встала стайка девушек, среди которых была и Надя. Руслан радостно вздохнул, ибо это облегчило ему задачу: одно дело подойти с билетами к девушкам, не собирающимся в кино, и совсем иное — когда они находятся в очереди рядом с тобой…

Ему показалось, что он решительно подошел к ним и протянул билеты даже несколько развязно. На самом деле все было по-другому. Девушки увидели перед собой побледневшего парня с протянутой рукой, в которой были зажаты билеты, неуверенно, едва слышно пролепетавшего:

— я взял вам билеты, всем…

Зато он был решительным, когда девчата пытались всучить ему деньги за билеты. Руслан почувствовал себя кровно обиженным и с благодарностью глянул на подругу Нади, весело заявившую:

— Стыдитесь, женщины. Джигит вас приглашает, а вы…

…Держали девчата совет или нет, Руслан не знает, но подружки уселись раньше Нади, и ей досталось место рядом с Русланом. В темноте зала он сунул в ладони Нади леденец, чтоб она наверняка знала, ради кого он всю девчоночью стайку повел в кино… Приобрести леденцы на всех у него не хватило денег…

* * *

Путь Нади с элеватора к баракам лежал мимо цеха, к которому бригада Соломона делала пристройку. Завидев в толпе работниц любимую девушку, Руслан освобождал корзину, закидывал ее в окно комнаты, где у них хранился инвентарь, прятал перчатки в потайное место, догонял Надю и шел рядом с ней до барака. Однажды Надя вдруг заметно задержалась и домой шла одна, без подруг, Руслан обрадовался… А потом так и повелось: она уходила с элеватора чуть позже всех, и это его устраивало… Они шли рядом, и она улыбалась и все спрашивала, отчего это он поздновато уходит с работы, и притворно с укоризной качала головой, и весело смеялась…

Вообще-то это было целой проблемой — оторвать Надю от подружек. Не всегда удавалось Руслану встретиться с ней. Он еще стеснялся стучаться к ним в двери, предпочитая посылать малолетних гонцов. Но зато вечер, когда Руслан и Надя проводили вместе: на танцах ли, в кино или просто беседуя, сидя на скамейке в аллее, — помнился обоим долго. Она разрешала ему брать ее за руку, весело смеялась ему прямо в лицо, заглядывала в глаза так пристально, что он чувствовал, как лицо его начинало гореть… Иногда ей становилось грустно, и он понимал, что ей вспомнились ее Ар дон, семья, подружки детства… К ней, как и к нему, никто никогда не приезжал. И писем они не получали. Руслану хотелось спросить о причинах ее одиночества, но он нутром чуял, что разговор не получится и его вопрос оттолкнет, насторожит ее… Когда-нибудь сама расскажет, — решил он… Они оба стали нуждаться в этих встречах-свиданиях на людях, спешили друг к другу. Руслан мечтал о том, когда они останутся наедине. Мечтал и страшился. Со слов болтливого Ахсара, рассказывавшего о своих победах над женскими сердцами, Руслан представлял себе близость мужчины и женщины как нечто постыдное и в то же время влекущее, восхитительное.

…Они смотрели на экран, следили за мелькающими на белом полотне мужчинами в черных котелках и женщинами в шикарных бальных платьях и в темноте крепко сжимали пальцы друг друга. Их волновала и влекла друг к другу неведомая сила… Они давно уже потеряли нить фильма, и мысли их были далеко от экрана…

— Ты в воскресенье едешь? — спросила Надя шепотом.

— Куда? — уточнил Руслан.

— Вас разве не предупреждали, что в воскресенье будет зиу? Фарнскому колхозу помочь надо…

— А-а, говорили, — вспомнил Руслан.

— Хорошо было бы, если бы вместе оказались, — прошептала она. — Целый день вместе!..

— Окажемся, — пообещал он твердо и решил, что сядет на подводу вместе с Надей; пусть другие насмехаются, шутят, но он так поступит…

И Руслан на глазах у строителей, вместо того чтобы направиться к подводам бригады Соломона, пошел в другую сторону…

— Заблудился, джигит, — усмехнулась одна из подруг Нади.

— Гагаев! — позвал его Мисост и осекся, увидев, что Руслан усаживается рядом с Надей.

Это был удивительный день, и природа, казалось, постаралась, чтобы он надолго запомнился Руслану и Наде. Фруктовый сад, куда их привезли, был на диво красив. Ветви деревьев гнулись под тяжестью яблок. Работалось весело, с шутками. Настроения не смог испортить и угрюмый старик садовник, время от времени покрикивающий угрожающе:

— Деревья не трясти! Яблоки срывать с веток…

Они переходили от одного дерева к другому. Пять-шесть минут — и корзина наполнялась. Руслан норовил сам ее отнести к подводам. Девчата не позволяли. Когда напарницей Руслана оказывалась Надя, Зина — подруга ее — грозила им вслед:

— Туда и тотчас же обратно, ясно? Я не спускаю с вас глаз… — и подружки ее весело, уже не стесняясь, прыскали в кулаки…

Руслан неловко ежился, а Надя широко улыбалась, глядя ему в лицо…

— Нет, как ты осмелился своих бросить, а? — шептала она. — Что они тебе завтра скажут? Выгонят из бригады…

— Выгонят — я к вам приду… — принимал он ее шутливый тон.

— А у нас бригада девичья, — напоминала она…

Вечером, когда люди стали заполнять подводы, чтобы отправиться домой, Надя неожиданно предложила Руслану:

— Хочу берегом. Пойдем пешком?

Все свершилось, как в сказочном сне. Так и осталось в памяти: шумная речка под ногами, луна над головой, шелест листьев кустарника. Крутой берег, поросший густой и мягкой травой, и жаркое дыхание любимой…

Ни слова. Слышно только, как трепетно бьются два сердца, — и трудно определить, какое из них ты сильнее ощущаешь: свое или близкого и родного тебе человека…

* * *

— Когда случается это, важно, как ты себя наутро при встрече поведешь; первый взгляд, первые слова много значат, — любил, похваляясь, говорить Ахсар. — Или она будет вить из тебя веревки, или ты останешься свободным и независимым. Будь благодарен, внимателен, но не делай вида, что ты чуть ли не жизнью обязан ей. Оба этого хотели, ничего страшного не произошло, это естественно, и так далее и тому подобное… Но говорить об этом, обсуждать проблемы, которые якобы встали перед вами, не стоит ни при каких обстоятельствах.

Руслан не верил всей этой премудрости. Наутро Надя была такой же, как всегда, — веселой и уверенно спокойной, не бросала на него пронзительных взглядов, не вздыхала глубоко и многозначительно. И вела себя как прежде — никаких просьб или жалоб. А ведь он был у нее первый… Она и привычную встречу после рабочего дня отметила тем же вопросом:

— Чего ты сегодня раньше с работы уходишь? Отпустили?

* * *

Так и жил он до того дня, когда бригадир подошел к нему и многозначительно сказал:

— Ты уже твердо стоишь на ногах, парень, смотри не сглупи…

Руслан удивленно уставился на него. Соломон подмигнул ему и объявил:

— Беги, Руслан, к проходной. Ищет тебя человек. — И сердито добавил: — Да поскорее оборачивайся!

Недоумевая, кто бы мог вспомнить о нем, Гагаев выбежал из почти уже построенного корпуса и направился к проходной. Внезапно он почувствовал, как соскучился по родственникам. У проходной, как обычно, толпились люди, прибывшие в Беслан и упорно просиживавшие недели в ближайшем скверике в надежде, что вдруг понадобятся дополнительные рабочие руки. Им объявляли, что в ближайшие месяцы ни о каком наборе и разговора не может быть, но они, оккупировав все подступы к проходной, упорно ждали своего часа. В полушубках, широкополых валяных шапках, бородатые, в арчита и высоких вязаных носках, натянутых поверх штанин, они тесным кольцом окружали каждого выходящего и нетерпеливо расспрашивали, будут ли брать кого-нибудь на работу. Иногда сквер и поляна мгновенно пустели — это означало, что внезапно потребовались рабочие на разгрузку и приезжих нанимали на день-два. Они работали отчаянно, каждый стремился показать подрядчику и мастеру, что у него есть сила и сноровка, справедливо полагая, что это сыграет свою роль, когда будут выбирать кого-то из них для приема на постоянную работу. Приезжали и семьями, на подводах, даже палатки и шалаши ставили. Но семейные редко выдерживали больше недели: дети требовали еду — и горцы, поддавшись уговорам, всей семьей отправлялись в ближайшее село, где создавался колхоз и где обещали скорое жилье и давали авансом продукты…

Руслан пробирался сквозь толпу, как неожиданно кто-то окликнул его:

— День добрый, племянник!

Перед Русланом стоял брат его матери Тотырбек. Дядя переложил кнут из правой руки в левую и протянул широченную ладонь. Был он не молод, но и не стар. По виду не поймешь, сколько ему: тридцать или пятьдесят. Да ему было и начхать, сколько ему дают. Он и сам не знал точно свой возраст. Невысокого роста, в забыртах с выглядывавшей поверху соломой, которую он застилал в обувь, с подоткнутыми за пояс полами черкески, он выглядел так, будто только что месил землю, но его позвали и он, недолго думая, обулся и вышел со двора.

— Вырос, — сказал он довольно и чмокнул губами: — Но худой. Не болеешь?

Руслан засмеялся, порывисто обнял его. Племянник обрадовался Тотырбеку, хотя и догадывался об его роли в судьбе отца. Если бы дядя знал, как порой не хватает людей одной с тобой крови, которые вот так, без зова, сами появляются, заботливо смотрят тебе в глаза и с участием спрашивают: «Не болеешь?»

Его порыв смутил дядю, который как истинный горец чурался нежностей и старался скрыть свои чувства под личиной бесстрастности. Отступив на шаг, он отвернул от Руслана лицо и сердито кивнул на проходную:

— Покажешь свое хозяйство?

…Вечером дядя устроил в общежитии пир. В арбе оказался замусоленный, старый мешок, а в нем целый продовольственный склад. Сыр, куры, кусок говядины, сваренный целиком в котле, чурек… Под соломой в арбе притаились пятилитровый баллон араки и глиняный кувшин осетинского пива.

Надо было видеть их барак в тот вечер. Стол поставили между двумя кроватями, строители уселись. Не успел Тотырбек поднять тост и пригубить из рога, как ребята навалились на еду. Дядя сидел во главе стола и ошалело смотрел на множество рук, которые, нацелившись, брали со стола куски мяса, сыра, пирога, чурек… Тотырбек, собиравшийся вести застолье чинно и благородно, растерялся. Рядом с ним стояли кувшин с пивом и баллон с аракой, в руках он держал рог, но ребят больше всего привлекали не арака, не пиво — до них еще не дошла очередь, — а мясо, сыр, запах которых многие из находившихся в бараке уже позабыли. Здесь было изобилие, о котором можно только мечтать. И надо очень постараться, чтобы потом не жалеть о куске, к которому ты мог легко дотянуться, но проворонил. Кто знает, найдется ли еще у кого-нибудь из них дядя, который прибудет к ним с таким множеством вкусных вещей?!

Тотырбек не притронулся к еде. То и дело открывалась дверь, и в комнату заглядывали соседи. Дядя приподнимался со стула и приглашал к столу пришельцев. Их, как всегда в таких случаях, было немало и уговаривать особо не приходилось. Они с тоской стояли, выслушивая длинный тост тамады, не осмеливаясь приступить к трапезе, пока он не преподносил им бокала, а заполучив, торопливо благодарили, в два-три глотка выпивали содержимое и приступали к закуске.

Тотырбек всех покорил. Каждый уступал ему свою кровать. Но дядя подстелил на пол бурку, сбросил с постели племянника подушку, набитую соломой, и заявил:

— Всем вам спасибо. Но у меня есть племянник, который обидится, если я предпочту его кровати чью-то. Руслан, ты ляжешь на бурке, а я попытаюсь уснуть на твоей постели…

Но спать им не пришлось.

Ночью Терек прорвал фашины, ограждавшие поселок, свирепо набросился на бараки и пошел гулять по дворам да переулкам. Мигом добрался до комнат и хлынул в недостроенные заводские корпуса, заливая новенькое оборудование, загодя доставленное на заводы.

Людей подняли по тревоге. Три-четыре минуты — и ребята все были уже там, у фашин. Бреши забивали мешками с песком, предусмотрительно подготовленными года три назад. Да, взбесился Терек. Ни до, ни после строители его таким не видели. Где-то далеко в горах прошли сильные ливни, и Терек набух, осатанел от непрошеных вод, так и рвался в бреши, яростно обрушивался холодными волнами на людей, опрокидывал смельчаков, тащил за собой… Пришлось связываться веревками да цепочкой бросаться в мутную, кипящую яростью пучину. Огромные мешки с песком, которые втроем-вчетвером с трудом устанавливали на фашины, Терек слизывал, точно корова соль с ладони…

Шум воды, крики людей, испуганное ржанье лошадей… Было не до того, чтобы всматриваться, кто рядом с тобой во тьме копошится. А под утро, когда кое-как подзалатали мешками бреши и вода поубавилась, при блеклом свете приближающегося дня Руслан разглядел: связан он в одну людскую цепь с нею, Надеждой Коловой. Отчаянная она, его Надюша. И к нему первая подошла. И когда беда случилась, первая преградила путь потоку… Стояли они мокрые, грязные, замерзшие, по Грудь в вязкой жижице друг возле друга… Ну, иголка и нитка. Надя смахнула с лица слипшиеся пряди, шутя шлепнула Руслана по груди мокрой ладонью и захохотала:

— Влип? Намертво связала.

Рядом засмеялись. А с берега на них смотрел Тотырбек и задумчиво теребил бороду.

— Одна тебе дорога, Руслан, — в Терек! — притворно посочувствовал Ахсар.

Надя весело оборвала его:

— Он в Терек, и я следом, — и там вместе будем!

Смотрел Руслан на нее и не понимал: действительно ей так весело и безразлично, что о ней думают, или она делает вид, что ей все нипочем. Все знают об их встречах: и его друзья, и ее подруги. Да и сами они не очень-то таятся. Не все одобряют их поведение. Иногда и косой взгляд ловишь, и недоброе слово до тебя через третьи уста доходит, и самому порой не по себе. Когда глаза ее ни с того ни с сего на мокром месте оказываются, ты догадываешься, что ей по сравнению с тобой приходится больнее от недоброй людской молвы. И на нее сердишься, и на себя, а выход какой? Один. О нем нетрудно догадаться, но Руслан давно по этому поводу кое-что решил. Надя должна знать, что он за человек. Он не сможет жениться, пока не обзавелся своим домом…

Укротив Терек, рабочие разбрелись, улеглись спать. Дядя не дал Руслану досмотреть сон, растолкал, попросил выйти из барака.

Дальняя зорька не добралась еще до поселка, и недостроенные корпуса заводов темными громадами возвышались над ним. На фоне неба четко вырисовывался элеватор.

— Ты сегодня поедешь со мной, — сказал Тотырбек, остановившись на поляне и глядя на стройку.

— Мне до отпуска еще далеко, — ответил племянник.

— Ты скажешь начальству, что уходишь, — пожал плечами дядя: — Совсем уходишь.

Совсем?! Возвратиться в аул, где в хадзарах тепло, где сытная жизнь, где не надо будет бегать вверх-вниз по лесенкам с тяжелыми корзинами на спине? Да кто может отказаться от этого? Почему же Руслан не благодарит дядю? Почему не бежит в барак за вещами?

— Я не желаю возвращаться в аул, — голос Руслана прозвучал глухо, но непреклонно.

— Ты будешь жить со мной, в долине, в новом ауле, — пояснил дядя.

Дать согласие? Уехать? Но что скажут ребята? Нечего обманывать себя — это будет бегство, самое настоящее бегство…

— Здесь я нужен, — сказал Руслан.

Они помолчали. Тотырбек протянул руку в сторону корпусов:

— Когда завершится стройка, комбинат будет выглядеть могучим красавцем. Но что он даст тебе? Я видел, как вы вчера ели. Голодный волк так не набрасывается на овцу.

— Прости, дядя, но…

— Я тебя не упрекаю. Я говорю, что видели мои глаза. Ты и в ледяную воду полез. Ради чего? Платят мало, живете плохо…

«Плохо!» Да, плохо живем: да, недоедаем. Но что-то нас тут держит. Держит и не позволяет вернуться домой.

— Не могу я уехать, дядя Тотырбек, — произнес Руслан с болью: — Не могу…

Дядя вздохнул:

— Я понял, что ты не поедешь со мной, еще тогда, когда увидел, как вы прыгали в ледяную воду.

Глава четырнадцатая

…Наступило время сдачи первого корпуса. Все, кто строил его, надеялись и работать в нем. По комбинату прошел слух, что оборудование в нем будет заграничное и монтировать его будут американские специалисты. С нетерпением ждали приезда иностранных инженеров. Встречали их музыкой, хотя и были они из капиталистической страны. Первым из вагонов показался высокий белобрысый американец в высоких ботинках и широкой рыжей фуражке. Радостно улыбнулся, поднял обе руки над головой, помахал ими в знак приветствия. Спрыгнул с подножки на платформу и попал в объятия.

В тот же день побродил по корпусу, почмокал губами. Понравился он строителям своей общительностью, жизнерадостностью, дружеским похлопыванием по плечу… Они ходили за ним стайкой. Увидев Мисоста, в честь встречи нацепившего на пояс длинный кинжал, американец весь засиял, бросился к нему навстречу, долго жал руку. Потом попросил показать ему кинжал.

Мисост, довольный всеобщим вниманием, неторопливо снял с пояса кинжал, протянул его американцу. Тот осторожно взял его в руки, внимательно изучил серебряный орнамент, вопросительно глянул на Мисоста.

— Вытащить желаешь? — улыбнулся Мисост и торопливо закивал головой: — Тебе можно.

Иностранец медленно вытащил лезвие из ножен, потрогал его пальцем.

— Осторожно! — предупредил горец и объяснил, точно тот мог понять по-русски: — Сам режет.

Американец выслушал его, улыбнулся, поводил лезвием из стороны в сторону и вдруг сделал выпад в направлении Руслана и, свирепо гикнув, приставил острие к его груди. Все засмеялись. И первым сам инженер. Закатив глаза, он изобразил, как якобы Гагаев затрепетал в испуге, потом хлопнул владельца по плечу кинжалом, посмотрел опять на лезвие и с сожалением вложил его в ножны. Когда он протянул кинжал владельцу, Мисост неожиданно отвел его руку назад.

— Эта вещь тебе нравится — она теперь твоя, — с улыбкой сказал он.

Инженер не понял, вопросительно оглянулся вокруг.

Всех обрадовала щедрость Мисоста, он единственную свою драгоценность — кинжал — отдает гостю. Ребята дружно закивали американцу, вразнобой и как можно громче объясняли, что это подарок. Тот не понимал. Тогда Мисост приладил к его поясу кинжал и жестом показал, что теперь он принадлежит гостю.

Тот заулыбался, полез в карман, вытащил бумажник…

— Эх, как нехорошо! — Мисост покраснел, оттолкнул протянутую к нему полную белую руку с зажатыми между пальцами деньгами и сердито отвернулся.

Соломон подошел к растерявшемуся американцу, взял из его рук бумажник и вложил туда ассигнации, а бумажник опустил ему в карман.

— Вот так…

— Сувенир! — догадался американец и весело закивал Мисосту.

Горец просиял.

— Ты приехал помочь нам, — сказал он. — Значит, ты — друг. А для друга кавказцу ничего не жаль. Мы умеем ценить помощь.

…Наступил день, когда американец приступил к монтажу прибывшего из-за границы оборудования. Задолго до восьми утра строители были в цеху. Соломон волновался, упорно вдалбливал каждому из них:

— Будьте внимательны, смотрите во все глаза, запоминайте. Кто знает, когда еще представится такая возможность — учиться у видного зарубежного специалиста? Не зевайте, вбирайте в себя все!

Все прониклись важностью наступившего момента и, столпившись вокруг пузатого аппарата, теснили друг друга, готовые на всю жизнь запомнить каждый жест, каждое движение американца и стать благодаря этому высококвалифицированными мастерами.

— Идет! Идет! — разнеслось по помещению, и люди замерли.

Американец вошел в цех. На нем был комбинезон, в руках красная сумка с инструментом. Он окинул всех невидящим взглядом и с каким-то вопросом обратился к Соломону. Тот не понял. Тогда иностранец нервно пожал плечами и, указав пальцем поочередно на четверых стоящих впереди ребят, кивнул им, показывая, чтобы они шли следом за ним, и сам первым направился к выходу… Через несколько минут они возвратились, таща на себе брезент. Американец показал — опять жестом, — чтобы накрыли им аппарат. А пока они справлялись с заданием, он взял со стола керосиновую лампу, зажег фитиль. Отодвинув в сторону ребят, накрывших аппарат, он деловито полез с лампой под брезент.

Строители молча ждали, недоумевая, для чего ему понадобилось накрывать машину брезентом и что он делает там с лампой.

— Так мы ничего не увидим, — ошарашено заявил Мисост.

Соломон сердито крикнул на зароптавших ребят, неуверенно подошел к брезенту и, приподняв его, заглянул внутрь. Он оглянулся, губы у него тряслись. Никто никогда не видел бригадира таким бледным и сердитым. Руслан и не подозревал, что Соломон может быть так страшен в ярости. Тот сорвал брезент, схватил за шиворот американца, выволок его на свет божий и вцепился в его комбинезон.

— Гад! Мы тебя ждали-ждали, а ты монтируешь втихаря! Чтоб мы не знали как? — кричал он, пытаясь вытряхнуть иностранца из комбинезона: — Я из тебя сейчас шашлык по-кавказски сделаю!

— Контракт! — завопил американец. — Контракт!

— Я тебе дам контракт! — вырвал Мисост из его рук лампу и трахнул ею об пол. Стекло разлетелось на мелкие осколки, по полу потекла струйка керосина: — И брезент твой разрежу на мелкие куски!

Соломон и Мисост вдвоем потащили брезент к окну, намереваясь выбросить наружу. Толпа остолбенело смотрела на них. Успокоить их было некому. Вдруг Соломон увидел, что иностранец направился к двери.

— Стой! — заорал он на него. — Стой, убью! — он опередил иностранца и загородил двери. — Не уйдешь, покажешь все, что требуется!

— Контракт! — назидательно заявил специалист.

— Ребята, тащите его к аппарату! — приказал Мисост…

В этот день работали без перерыва. Мисост забаррикадировал двери и никого не впускал и никого не выпускал из цеха. Работал, собственно, один американец, а строители следили за его руками. Он быстро смирился, ловко орудовал гаечным ключом и присоединял друг к другу множество проводов, торчащих в аппарате в немыслимом количестве…

Взбешенный Соломон заявил:

— Один раз и ты останешься без обеда, проклятый буржуй! — и требовательно кивнул на аппарат.

Американец засмеялся, чем привел всех в веселое настроение, и охотно взялся за провода. И в дальнейшем он все время весело насвистывал и то и дело подмигивал. А потом стал показывать, чтоб ему помогли, и люди охотно держали ключ, гайки, привинчивали, соединяли концы проводов…

Вечером, покидая цех, специалист, широко улыбаясь, ткнул в грудь Соломона пальцем и заявил:

— Гангстер!

Это сейчас все знают, что такое гангстер, а тогда терялись в догадках и решили, что он высказал свое одобрение настойчивости рабочего. Но на следующий день Соломон получил хороший нагоняй, и строителей больше вообще не пустили в цех, пока не был завершен монтаж оборудования. Контракт есть контракт, — объяснили им: американская фирма держала в секрете профессиональные тайны, и какое ей было дело до молодых рабочих и горячих ребят, которые мечтали освоить технику.

Этот эпизод заставил каждого строителя задуматься. И, видимо, неспроста в эти дни ребята вдруг потянулись к учебе, стали активно записываться на рабфак. Еще бы! Там не только не скрывали знания и опыт, а помогали учиться. Стал посещать рабфак и Руслан, но по другой причине…

…Не забыть гудок, что возвестил о пуске комбината. Хриплый, не умолкавший полчаса, он далеко разносился вокруг, извещая безлюдные поля о великом событии. Он гудел, и строителям казалось, что весь мир слышит его, что все человечество завидует им. Они плакали — и втихаря, и навзрыд, не утирая слез, скакали по мосткам, как разбушевавшиеся телки, высоко подбрасывая ноги и размахивая ручищами, отчаянно голося и никого не слушая. Этого не скроешь: вели они себя смешно, наивно, очень восторженно — и не каждый сегодня мог бы понять их поведение. Сейчас вроде бы об этом и рассказывать неудобно, ведь какие махины отстраиваем. Но когда спозаранку, ежедневно на протяжении почти пяти лет спешишь на площадку и до самых сумерек, в стужу и зной, в слякоть и густой туман вкалываешь как ошалелый и видишь, как растут благодаря тебе стены корпуса, — это запоминается навеки, это входит в кровь твою…

И еще помнится…

У стола, вынесенного из корпуса, толпился народ… К столу было не пробиться. И напрасно Соломон пытался навести порядок. Его тонкий голос взвивался над толпой, не находя в ней отзвука.

— Посмотрел — отходи, — кричал бригадир. — Дай другим глянуть одним глазком…

Он стоял гордый и нарядный в своей единственной, но зато расшитой рубашке и тюбетейке и ничуть не сердился, что люди не отходили от стола, а таращили глаза на белоснежную горку крахмала, лежащую на осетинском широком блюде, созданном народным умельцем из цельного куска дерева к этому торжественному случаю. Только когда кто-то пытался протянуть руку к блюду, Соломон угрожающе взвизгивал:

— Руками не трогать! Не трогать! — и зачарованный песком смельчак испуганно отдергивал мозолистую руку.

Находись здесь золотой самородок рекордного веса, он не вызвал бы такого внимания. Со всего комбината бежали к площадке люди, бежали с криком, шумно, чтоб, оказавшись у стола, разом смолкнуть, оробеть. Тянули шеи, работали локтями, только бы пробиться к столу, взглянуть одним глазком на чудо-порошок!..

То, что находилось на этом блюде, для каждого было ценнее золота. Нежной белоснежной горой, словно видневшаяся в ясный день вершина Казбека, возвышался посреди, блюда первый килограмм крахмала. Белизна его слепила глаза, притягивала к себе. Руки — огрубевшие, мозолистые, с черными ногтями — так и тянулись к горке. Но люди не смели коснуться этого бесценного килограмма, который — они давно решили это! — пойдет в музей, чтобы потомки видели его и гордились ими…

А спустя несколько месяцев они точно так же бежали к столу, на котором стоял кувшин с желтовато-мутной жижицей — первой патокой. Кто-то предложил: пусть каждый строитель попробует на вкус патоку. Все радостно загалдели. Все, кроме Мисоста. Он стал вслух рассуждать, подсчитывая, сколько уйдет на это патоки. Выяснилось, что выработка первого дня исчезнет полностью. И тогда рабочие единогласно решили: не пробовать…

— Знаем, что вкус подходящий, — заявил Мисост.

— Не хуже халвы! — закричал Руслан.

Единогласно проголосовали за то, чтобы первая партия продукции сегодня же была направлена на медицинский завод. Пусть и там порадуются и вздохнут облегченно, ибо теперь у них будет сколько угодно патоки, экстракта и всего, что так необходимо для выработки лекарств, нужных людям, снадобье — может всякое случиться — понадобятся однажды и кому-то из них, строителей комбината.

И тут они в который раз заговорили о своем детище, ради которого пять лет вкалывали в мороз и жару, ради которого съехались сюда со всей страны. С удовлетворением пришли к мысли, что он очень нужен стране и труд тех, кто строил комбинат, незримо присутствует в готовой продукции.

Получил ли их письмо Ага-Бала Гулиев? Если получил, то все строители уверены, что в доме у него с тех }юр перестали вспоминать о трубе, которой он пытался Соблазнить горцев, вставших на путь строительства новой жизни.

Комбинат торжественно пустили, а в быту строителей мало что изменилось. Жили они в тех же бараках, по восемь человек в комнатушке, слушали все тот же храп Сергея, все так же кто-то из них приходил позже всех и обязан был подбросить дрова в печь, чтоб утром можно было высунуть нос из-под одеяла. Они так же чуть свет вскакивали и бежали сперва в столовую, чтоб съесть кашу и глотнуть чай, а оттуда по аллее — к проходной… Правда, теперь они назывались не строителями, а рабочими маисового комбината.

Не все у Гагаева на новой работе получалось. Привык он, чтоб командовали им: «Тащи то, а теперь это…» А здесь надо было самому следить за всем: и какое молочко идет, и как отстаивается, когда его лопаточкой помешать, когда на самотек пустить… В общем, в первые месяцы работы на комбинате доставалось ему и от начальства, и от товарищей. Счастье, что в цехе оказался Соломон. Тогда не было в ходу слова «наставник», но для Руслана дядя Соломон был именно наставником, отцом, учителем… Вот у кого было терпение! Он — в который раз! — все объясняет, как да что следует делать… И голос у него спокойный…

Гагаев стал хитрить: чуть что — к мастеру, доложил ему — вроде с себя ответственность снял. Пусть теперь у того голова болит… Да вскорости мастер эту хитрость раскусил, пригрозил:

— Я те побегаю! Будешь халтурить — переведу в чернорабочие!

Потом поднаторел и Гагаев. И ребята научились…

Друзья тянули Руслана на рабфак. Усердствовала и Надя.

— И там вместе будем!

— И обнимать разрешишь? — отшучивался Гагаев.

— По рукам получишь, — сердилась она.

— Вот видишь, — качал он головой. — Я уж тебя лучше здесь дожидаться стану.

Все-таки затащили его на рабфак. И нашлись новые темы для разговоров во время свиданий. Надю обедом не корми, а дай помечтать…

— Окончим рабфак — в институт поедем, инженерами станем, — шептала она Руслану.

Он соглашался с ее планом, но вносил свои поправки:

— Правильно. Возвратишься — директором поставят. Хорошо!

— А ты кем будешь? — недоумевала она.

— Я при тебе. И мне будет хорошо, — привлекал ее податливое тело к себе Руслан. — Директор свой человек. Чуть что — выручишь…

— Баламут ты, Руслан, — начинала сердиться она. — Несерьезно к жизни подходишь… Потом…

Что случится потом, он ей не давал высказать. Его не интересовало, что с ним случится, когда годы молодости пролетят. Его волновало другое — ее близость. И Руслан впивался ей в губы, и она умолкала…

…Через год появился новый искуситель — на сей раз в образе другого дяди — Урузмага. Он тоже прибыл на бедарке и тоже с едой и выпивкой. Бодро постукивая деревяшкой, он часа три бродил по комбинату. Похлопывая кнутом по голенищам, не спеша переходил из одного корпуса в другой, лазил по узким ступенькам на самую верхотуру, подолгу стоял рядом с рабочими, присматриваясь к тому, что и как они делают, прикидывал, сможет ли он сам управиться, шумно вдыхал в себя воздух. На заводе сырого крахмала, где работал Руслан, он походил меж желобами, по которым едва заметно двигалось плотное месиво-молочко, пошуровал лопатой, взбаламутив зерна, что, мгновенно поднявшись со дна желобов, потянулись вместе с жижицей в отводной канал. Руслан бросился перекрывать желоба. Урузмаг усмехнулся, поняв свою оплошность, но ничуть не смутился, ибо это не было в его правилах, присел у кромки, сунул руку в массу, деловито понюхал пальцы, сморщился… Руслан-то привык, работает без маски, но некоторые из рабочих, особенно новички, закрывают нос и рот мокрой марлей.

— Привыкнуть ко всему можно, — нравоучительно вымолвил Урузмаг рабочему. — И к этому запаху тоже, — и глаза его засмеялись. — Лишь бы жена привыкла. У женщин нутро чувствительное, особенно когда ребенка ждут…

— Жена у меня на карьере работает, — махнул рукой рабочий.

— Ты этим запахом так пропитываешься, что он за тобой тащится, — сказал Урузмаг. — Неужто в постели ничего не говорит?

— Как не говорит? — рассердился рабочий. — А деньги разве не пахнут? Берет же их, не отказывается!

Урузмаг захохотал, заинтересованно спросил:

— Откуда ты родом?

— Из Куртатинского ущелья, — ответил рабочий.

— Воздух там здоровый, — сочувственно прищурил глаза дядя. — Пьешь его как пиво.

— Еще бы! — кивнул рабочий. — До неба рукой достать.

— Бегал бы ты там за овцами, вволю дышал воздухом, а не этой горькой отравой. — Урузмаг пристально посмотрел в лицо рабочему.

— Хватит, отбегались! Отец бегал, дед бегал, его отец бегал, его дед тоже… А что набегали? — Натянув марлю на лицо, рабочий, балансируя, направился по тонким стенкам желобов в дальний угол цеха и там энергично задвигал лопатой, мышцы так и играли на его спине.

За столом Урузмаг вел себя тихо, не навязывался в тамады, произнес лишь один тост — преподнес почетные бокалы Соломону, Мисосту и Ахсару. Гостей провожали все вместе. На обратном пути Урузмаг задержал племянника, без обиняков заявил:

— Ты с вечера собери вещи, чтоб завтра время не терять.

— Что?! — поразился Руслан.

— Пора тебе отсюда перебираться.

— Я не возвращусь в аул, — резко ответил Руслан.

— Я не в аул тебя зову, — пристально посмотрел на него Урузмаг и тихо добавил: — Получил весточку от твоего отца.

— Как он? — вздрогнул Руслан.

— Порядок, — успокоил дядя. — Здоров. Умар делом занялся. Он сказал, чтоб мы перебирались в город. Присмотрел я там дом. Хочу знать твое мнение.

— Я буду жить с вами? — спросил Руслан.

Урузмаг помолчал, подыскивая слова, и наконец произнес:

— Как захочешь. Две комнаты будут твоими.

— У меня нет денег, — признался Руслан.

Дядя утвердительно кивнул головой: мол, само собой, всем известно, что у тебя нет денег… Опять помолчали.

— Отец у тебя умный человек. Оч-чень! — убежденно заявил Урузмаг. — О тебе подумал. Ты обиделся, что сюда тебя привез. Не спорь и не оправдывайся. А лучше Для тебя получилось. Знал Умар, что так будет…

Запели петухи. Стали зажигаться лампы в бараках. Сейчас там бедлам: все вскакивают, кричат, выстраиваются к умывальнику… Неужто и вправду он, Руслан, сегодня же может расстаться с этим? Урузмаг словно подслушал его мысли, засмеялся:

— Рабочим стал, по жижице ходит и в нее лопатой тычет, гроши получает, мяса не видит, сыра вкус забыл, молодость проходит… О тебе говорю, парень! Не знаешь ты, что можешь по-другому жить. — Он вдруг посуровел: — С утра уходи. Поскорее отсюда уезжать надо. Бежать тебе надо! Иди к начальству, хватай документы — и в мою бедарку!

… С Надей Руслан столкнулся в проходной. Ей уже сказали о приезде Урузмага. Она шла с завода, чтоб поговорить с ним. И впервые в ее глазах он увидел испуг. Руслан сделал вид, что не замечает ее встревоженности. Он только сказал, что дядя берет его с собой во Владикавказ. Там жить будут.

Она молча выслушала, подождала, что он еще скажет. Руслан сорвал с дерева листок, поднес к губам, пожевал. Во рту стало горько. Как он мог предложить ей ехать с ним? И как представить себе, что они будут жить вместе? Нет, нет, он не мог так сразу все решить. У него есть родители, родственники, он должен им дать знать, что к чему, выслушать их совет.

Надя стояла лицом к нему, но глаз ее он не видел. Она опустила голову, черные волосы закрыли от него ее лоб, брови, нос… Видны только губы, но что можно поднять по ним?

— Все правильно, — прервала она свои невеселые размышления. — Ты так и жил в надежде на что-то… Как на вокзале в ожидании поезда. Не знал, когда придет твой поезд, но верил, что придет. Жил, ни о чем не беспокоясь, только поглядывая вдаль. Поэтому и учиться тебе было неохота, поэтому так легко сходился и расходился с друзьями… Вот ты и дождался поезда, Руслан. И тебе не до соседей по скамейке в зале ожидания, Хватай чемоданы — и в поезд, Руслан!

— Надя, — сказал он, боясь, что она расплачется.

— За меня волнуешься? Зря! — сказала она весело. — До отца давно дошло. Но он сам по себе, я сама по себе. Ты, наверно, не знаешь, что я ушла из дому. Отец отдавал меня за нелюбимого — вот и ушла. А он отрекся от меня… Но в наше время не пропадают, правда? Найду и я свое счастье.

— Надя, — повторил Руслан, стараясь сдержаться. — Надя!

Но она не дала ему продолжить.

— Молчи, — попросила она и вплотную подошла к Руслану.

Он увидел себя в ее зрачках… Они заглядывали ему в душу. Он не успел отодвинуться, как она прильнула к нему. Люди шли мимо, поглядывая на них, а они стояли обнявшись, и ее слезы капали ему на грудь.

— Ты хочешь поехать со мной? — выдохнул Руслан.

Она оторвала голову от его груди, мутными глазами посмотрела ему в лицо. Руслан ужаснулся, отметив, как подурнело лицо от слез. Надя решительно покачала головой:

— Я не поеду с тобой, Руслан. Я знала, что все это ненадолго. Это только две тропинки сходятся — и то когда к одному аулу бегут. А мы с тобой по-разному жизнь видим, и с годами наши тропинки будут не сближаться, а побегут друг от друга, — каждое произнесенное ею слово вселяло в нее твердость. — Я к тебе потянулась, думая, что и ты, как и я, — один на свете. Казалось мне, что ты страданьем полон. Да ошиблась я. Тебе никто не нужен. Ты идешь к одиночеству, Руслан…

— Откуда у тебя слова такие? — приходя в себя, усмехнулся Руслан.

— Слова от души идут, — улыбнулась она и совсем уже весело заявила: — Но ты меня не забудешь, Руслан. Никогда. Потому как сердца у нас в такт бились…

Он смотрел, как она шагнула в проходную, как замелькала за решетчатым забором ее фигурка. Она шла быстро, удаляясь по аллее в глубь корпусов. Не оглядываясь. И ему пришло в голову — почему-то все, кто уходил от него, уходили, даже не оглянувшись. Будто перечеркивали прошлое и хотели поскорее забыть его и все, что связано с ним. Следя глазами за Надей, Руслан старался запечатлеть последнее, что связывало его с комбинатом, понимая, что больше он не увидит ее, как не увидит и эту проходную, и аллею, и эти корпуса, и Асхара, и Сергея, и Тоню, и все-все, чему он отдал пять лет жизни. Не увидит и Соломона, его смешную походку, его очки со сломанной дужкой, не услышит его тонкий голосок… Больше всего Руслан боялся его снисходительной улыбки, укоризненного покачивания головой… Ему удалось избежать встречи с бригадиром. Будь он мужественнее, Руслан зашел бы в цех, поблагодарил бы его и Мисоста за помощь, за учение, за строгий наставнический глаз…

Но Руслан не посмел. Он трусливо бежал, ибо, как бы он ни объяснял свой уход из коллектива, он понимал, что это было бегство. Пять лет изо дня в день перед его глазами стояли эти деревья, эти тропинки вели его к месту работы, и на свиданья, и в кино… А теперь и они остаются только в воспоминаниях… Боль заполонила Руслана, и он готов был закричать изо всех сил: «Нет! Не надо! Я никуда отсюда!» Но он не закричал. И за Надей не бросился. Он стоял, где оставила его Надя, у деревца, что привольно расположилось у проходной, и смотрел вслед девушке, которая любила его, которой он был нужен и которая не оглянулась.

Мимо шли и шли рабочие. Никто из них не остановился, никто не приветствовал его, никто не смотрел в его сторону. Он уже не был членом этого коллектива и сразу выпал из большой и многоликой семьи, в которой мало кто заметит его отсутствие, и место его сегодня будет занято одним из тех, кто стоял у проходной и долго ждал счастливого случая.

Руслану было не по себе. Ему становилось все больше жаль себя. Но в глубине души росло новое чувство. Оно пересиливало печаль. Словно кто-то кричал ему: останешься здесь — и каждый день будешь видеть только этот раскинувшийся перед тобой комбинат, каждый день будешь делать одно и то же, то, что делал до сих пор. А жизнь разнообразна, интересна…

Желаешь продолжать жить по-прежнему — оставайся тут. Хочешь познать другую, красочную жизнь — уходи отсюда, не торчи у проходной, спеши к дядиной бедарке, которая отвезет тебя в иной, интересный мир… Урузмаг зовет тебя к новому, неизведанному, заманчивому… Ты можешь от этого отказаться? Попробуй же!

Руслан выстоял, не бросился к проходной… Нет, он не мог возвратиться к прежнему. У людей таких силенок не бывает!

…Дорога шла по-над рекой, то отдаляясь от нее, то опять приближаясь к самому берегу. Река вилась змейкой. Отсюда, с дороги, казалось, что она застыла тонкой лентой, ослепительно сверкающей под солнцем. Там, где на ее пути вставали огромные валуны, река натыкалась на них и яростно осыпала брызгами все вокруг.

Камни щедро усыпали широкую долину, которую река вот уже на протяжении многих веков упорно выдалбливала в каменной гряде. Руслан прикидывал: ширина долины достигала ста шагов — не меньше. С трудом верилось, что эта покорная, петляющая речка, чуть ли не ручеек, расшалившись, наглотается вдоволь высоко в горах, когда тает снег, холодной родниковой воды, набухает и заполняет долину во всю ее ширь, с бешенством необузданного коня мчится вниз, снося все на своем пути. Ей тогда становится тесно в долине, она жадно обрушивается на дорогу и неудержимо несется по ней..

И эти валуны, сиротами нелепо торчащие там и сям, которые вода сейчас старательно обходит, оторваны отекал и снесены сюда ею же. Огорошенные бешенством реки, они не выстояли: с глухим ропотом, ворча, стуча по дну каменными боками, снося деревья и кустарники, мчались десятки километров до тех пор, пока река не бросила их в эту долину. Теперь они долгие века покорно ждут, когда вода вновь возьмется за них, и они снова пустятся в путь и, пугая людей, будут путешествовать до тех пор, пока реке не надоест баловаться ими и она не устроит им новое пристанище на многие столетия…

Не так ли и жизнь людей? Отец привез Руслана на стройку, бросил там, и он долгие годы никуда не мог двинуться. Но вот приехал дядя, — и Руслан опять в пути и не знает, когда и куда его доставят и в очередной раз бросят на долгие годы…

— Большой комбинат построил, — сказал Урузмаг, укрывая ноги мешковиной; край ее он бросил на колени племяннику.

Бедарка бежала легко по накатанной дороге, кони, крепкие, сытые, играючи тянули ее за собой.

— Очень большой, — чмокнул губами дядя. — Вся наша кукуруза туда идет.

— Отовсюду привозят кукурузу, — возразил Руслан. — Нашей не хватает и на один месяц. Доставляют из Кабарды, Чечни, даже казаки с Дона нам отправляют.

Урузмаг взмахнул кнутом, но не опустил его на круп коня, и тот, привычный к нраву хозяина, ничуть не убыстрил бег. Урузмаг задумался, но минут через десять вновь возвратился к прерванному разговору:

— Люди пошли на комбинат. И мужчины, и такие, как ты, и даже женщины… Я видел и девушек-осетинок! Как отцы решились их отпустить? Целый день рядом с мужчинами. С незнакомыми! Я понимаю: не все плохо ведут себя, но и одна овца может всю отару испортить.

Он опять надолго умолк. Потом вдруг заявил:

— Тебя и то другим сделала эта жизнь, — он пытливо посмотрел на племянника. — Балованный стал. Я видел, как девушка тебя обнимала. Осетинка?! — укоризненно покачал он головой. — Я такой дочери и до вечера не дал бы дожить!

Руслана он не ругал. За что? Мужчина в ответе, если замужнюю тронет. Тут ему нечего ждать пощады, и жизни его лишат вполне законно… Но вот женщине, ей не может быть прощения! Таких надо тут же карать смертью: кто не заботится о чести фамилии, тот недостоин жизни.

Руслан не возразил. В чьей арбе едешь, тому и подпевай. К тому же он не знал, одного ли дяди Урузмага эта песня. Может быть, это песня всех мужчин, а следовательно, и его, Руслана. В этом он еще не разобрался. Это потом ему станет известно, что мужчина снисходителен к женщине, пока она его не опозорит. Если же она сошлась с кем-то другим, тут не жди прощения.

Но Надю дядя Урузмаг зря ругает. Она не такая, как он думает. Полюбила она. Многие месяцы молчала, скрывала свою любовь. И в чем ее винить?

— Знаешь, чем отличается лодырь от хорошего человека? — неожиданно вне связи с предыдущим спросил Урузмаг.

Руслан отрицательно покачал головой.

— Совести у него нет. Для него это так, чепуха. Ты замечал: хороший человек в дураках остается, а негодяй торжествует? Часто так бывает. Почему? Погоди, сам отвечу. Потому что негодяй, бездельник совершает такие поступки, которые настоящий человек никогда не совершит, так как считает их низкими, недостойными мужчины. Те врут, наговаривают, подначивают, а этим совесть не позволяет плохо поступать. Предки наши говорили: кто громче кричит, голос того по всему ущелью разносится. Не хотел бы слышать, а слова сами в уши влетают. Вот почему иной подлец торжествует…

…Теперь дорога шла мимо выстроившихся в ровные ряды одинаковых домиков. Видно, что хозяева очень старались, чтобы все — окна, деревья, заборы — выглядели близнецами и были строго выстроены по одной линии. Вдоль частокола и под окнами каждого дома непременно разбиты цветники.

— Ишь как тут живут, — кивнул на домики Урузмаг. — Помидоры, огурцы, картофель в город на базар везут. Большие деньги домой привозят. И цветы тоже продают. Много цветов. Разных. В горах таких нет. Семена, говорят, присылают им. — И опять возвратился к какой-то своей теме: — Вы на комбинате не бездельничали и другим не позволяли. И вон какие корпуса поставили. Быстро. А почему все и везде так не работают? Почему не заставляете? Посмотри, как в колхозах. Есть такие, что трудятся с утра до ночи, душу в дело вкладывают… А рядом — притворщики… Одни в десять раз больше людям дают, а другие и себя прокормить не могут…

Урузмаг так долго разглагольствовал. У самого города он замахнулся кнутом, но лошадь и ухом не повела. Но на сей раз дядя изменил своим правилам и с силой огрел животное кнутом. Бедарка рванулась вперед. Колеса застучали по вымощенной камнем улице Владикавказа…

Глава пятнадцатая

…Дом оказался двухэтажным. Он стоял, вытянувшись вдоль берега Терека. Половину второго этажа занимала веранда с большими стеклами. Пять комнат соединялись когда-то между собой, из них на веранду вели три двери. Ясно было, что хозяин строил дом для одной семьи. Но времена менялись, и теперь между смежными комнатами две двери были наглухо заколочены толстенными досками, и получились три квартиры, одна из которых была однокомнатной. Дядя провел племянника в конец веранды и, отворив дверь, заявил:

— Понравится — купим тебе.

В комнатах царил полумрак…

— Здесь у него были спальни, — не уточняя у кого, сказал дядя, как бы оправдываясь за то, что внутри темно, хотя на улице сейчас вовсю светило яркое солнце.

Руслан распахнул створки окошка и выглянул наружу. Под окном сразу за деревом, чьи ветви заглядывали внутрь и сквозь которые солнечные лучи не могли заглянуть в комнату, начинался глубокий овраг. Дерево вот-вот должно было свалиться вниз: корни его сиротливо оголились.

— Окна можно расширить, — угадав по лицу племянника пришедшую ему мысль, сказал Урузмаг. — Я уже прикинул как.

— А овраг не страшен? — спросил Руслан.

— Чепуха, — успокоил его дядя и, понизив голос, произнес: — Беспечные люди эти городские. Не знают, что ли, как укрепить овраг? Но мы и не с таким справлялись. Посадим по склону кустарник, а у здания еще ряд деревьев — и живи, сколько хочешь! Хоть сто лет! Но ты, Руслан, не обмолвись. Хозяин из-за оврага сбросил цену. — Урузмаг, довольный удачной сделкой, засмеялся.

— Обе комнаты будут мои? — уточнил Руслан.

— Обе! — обрадовался дядя, уловив в его вопросе ожидаемое согласие. — Не очень хорошие, но что делать? Нелегко купить сейчас дом. И этот люди добрые помогли найти…

— А вы рядом будете жить?

— Внизу, — вздохнул Урузмаг. — Эти комнаты, что сразу идут за твоими, чудаку принадлежат. Он, знаешь ли, вцепился в свои комнатушки и никак не хочет продавать. Я уж ему и обмен предлагал, чтоб он вниз спустился. Не желает! Но что горевать? Под одной крышей с тобой будем. Все равно что одной семьей. — И заглянул ему в глаза с тревогой: — Не нравится тебе квартира?

Не нравится?! Руслан зажмурил глаза, покачал головой в изумлении… Дядя, дядя, как можно задавать такой вопрос? Ты и не догадываешься, каким счастьем вдруг повеяло. Да разве мечтал я о собственной квартире? Живя в бараке, кровать к кровати с десятком таких же, как и я, отвыкаешь думать о своем уголке. Так и кажется тебе, что всю жизнь будешь открыт чужим взорам. Тебе, дядя, не приходилось искать укромный уголок, убегать от людей, от их любопытства и усмешек… Пожил бы, как я, дядя, не задавал бы таких вопросов.

Руслан уже любил эти грязные, с полусгнившими полами комнаты, эти тусклые крошечные окошки, этот угрожающе подступивший к зданию овраг, эту дверь, которая скроет его от чужих взоров. Ему захотелось немедленно закрыть дверь и остаться одному, наедине только с шумом Терека.

— Нравится, дядя, нравится! — выдохнул Руслан.

— Вот и хорошо. — Дядя заторопился: — Пойду скажу, пусть уберут это барахло, — кивнул он на сваленные в угол вещи и, постукивая деревяшкой, спустился на первый этаж.

И Руслан остался в этом царстве тишины и покоя. Он уселся на подоконник и предался мечтаниям. Он думал о том, что никогда не забудет доброту Урузмага. Жизнь всегда предоставляет возможность возвратить человеку сторицей все, что он сделал, Так уж устроен мир, и, если ты в долгу перед кем-то, рано или поздно, но получишь возможность ответить ему тем же, покрыть долг. А не сможет Руслан рассчитаться с Урузмагом — пусть Руслан ослепнет, станет калекой, если забудет радость сегодняшнего дня!

Мечтания его прервал высокий горец в кожанке, перепоясанной широким ремнем, на котором торчала кобура с пистолетом. Незнакомец заслонил собой свет.

— Выходит, договорились? — сказал он деловито и кивнул на окошко: — Все хотел вставить пошире раму, да так и не собрался. В городе это обычно — времени ни на что не хватает. Целый день в бегах, посидеть некогда, а вечером спохватишься, прикинешь, и выходит, что ничего не сделал. И куда только убегает в городе время? — спросил он и усмехнулся, глянув на Руслана серыми глазами. — А ты рад, что в город приехал. Еще будешь жалеть, — предупредил он. — Я вот давно понял, что сглупил… — Он ногами лениво тронул вещи в куче, присматриваясь к ним и прикидывая, на что они еще сгодятся. — Покойная жена противилась, не желала ехать в город. Я гаркнул на нее, да так, как никогда себе не позволял. А сейчас жалею. И к словам жены надо прислушиваться. Иногда. Двенадцать лет я в городе. А что видел? Как живу? Для кого живу? В ауле все просто. Там каждый день смыслом наполнен. Каждый день что-то полезное делаешь. Весной сеешь, знаешь для чего — чтоб земля в благодарность тебе урожай дала. Пашешь, боронуешь, сеешь, убираешь урожай, водишь по горам отару, косишь сено… Ни одно из этих дел не назовешь пустым… А здесь… За что людям в городе деньги платят? Рабочим ясно: за то, что они производят полезные вещи. Но в городе тысячи людей за столом сидят, что-то пишут, читают… — Он сурово сдвинул брови, ткнул носком сапога в барахло и вытянул в сторону Руслана ладонь: — Что они дали мне, тебе, людям? Ничего! А им деньги платят!!! — закричал он гневно и вдруг навис над Русланом, шепотом спросил: — И ты за этим приехал — сидеть в кабинете?

Гагаев отрицательно покачал головой:

— Еще не знаю, чем буду заниматься.

Хозяин махнул рукой, сиял папаху и провел по наголо бритой голове ладонью:

— И я не знал. Когда с белыми воевал, все было ясно: руби шашкой врага. Когда за бандами по горам гонялся — тоже нужен был всем, А сейчас? Куда ни придешь, спрашивают: грамотный? А я ни читать, ни писать не умею; Все умею. Все умею. А грамоту не знаю. Хотел научиться, а в школе не по себе стало: сижу — здоровенный горец рядом с женщинами за партой и слушаю девчонку, которая и мужчин-то не видела, а говорит нам про то, как надо жить, про будущую светлую судьбу. А того не понимает, что стыдно мне там сидеть и ее объяснения выслушивать да на ее вопросы отвечать… Не знаю я грамоте, не знаю. А начальники разводят руками? «Куда же тебя послать? Теперь везде грамотные нужны». Нет, не отмахиваются от меня, посылают, чтоб в кабинетах сидел. Но не понимают меня люди. Уезжать мне надо. Возвращусь в аул, там меня все понимать будут. Там и жизнь интереснее пойдет. Надоело в милиционерах ходить. Дело нужное, да надоело! Я людям добро делать хочу, своими руками лучшую жизнь строить, блага творить, а тут бегай за преступниками! Или стой на перекрестке. Пусть этим занимаются другие, а я к земле поближе должен быть!

— И мне далеко от земли никак нельзя, — послышался с веранды голос Урузмага. — Я должен ее запах чувствовать и во сне.

— Врешь ты, — сурово прервал его хозяин комнат. — Те, кто к земле хотят поближе, в город не устремляются. — Он сощурил глаза: — И еще я слышал, как ты уговаривал горбатого поменять свои комнаты на нижние…

— Это чтоб поближе к Руслану быть, — оправдывался Урузмаг. — Вместе лучше, чем порознь.

— Завтра все бумажки оформляй, — приказал ему хозяин. — Не хочу больше дни здесь проводить попусту. — Он оглянулся на Руслана, кивнул на вещи на полу: — Посмотри, если что надо — оставь себе…

— Нам ничего не надо, — отрезал Урузмаг, и его добродушия как не бывало: — Не нищие. Кое-что у нас есть. А чего нет — приобретем. И мы дорогу на базар знаем.

Хозяин вытянулся, упер руки в бока, изучающе окинул взглядом дядю, произнес, чеканя слова:

— Спекулянтов хочешь обогащать? Советую пореже бывать на базаре. Мы и спекулянтов, и тех, кто у них покупает, в одну каталажку сгребаем… Попадешься мне — не взыщи.

— Не попадусь! — засмеялся Урузмаг. — Ты завтра будешь далеко от города…

Хозяин дома аж вздрогнул от такой наглости, рука его непроизвольно потянулась к кобуре. Дядя забеспокоился, съежился. Но тот вовремя спохватился, в сердцах рубанул воздух рукой:

— Завтра же чтоб все оформил. Не сделаешь за день — катись! Раздумаю тебе продавать. Понял? Я бы и сейчас отказал, да слово тебе дал и мальчонку жаль: вон как ему здесь понравилось. — И уже с порога обернулся к Руслану: — Здесь у каждого свое заведение, без которого не обойтись. То, что ближе к обрыву, будет твоим. Как новое станешь копать — бери вправо. Вправо, слышишь? Влево — провалишься. Да к реке близко не ставь кабину: не разрешается — антисанитария! — он кивнул на кучу барахла: — А это на помойку, выбрось. С чем в город приехал — с тем и уеду!

Дядя молчал до тех пор, пока не затих скрип лесенки и не заглохли шаги кованых сапог где-то в глубине первого этажа.

— Попадись в руки такого — худо будет, — вздохнул дядя. — Его из милиции в пожарные определили, а ему скучно. — И, подсев к барахлу, он начал перебирать вещи одну за другой, раскладывая их на две кучи…

…И началась жизнь Руслана в городе. С месяц они устраивались. Потом Урузмаг поехал за семьей, строго-настрого предупредив племянника, чтобы он ни под каким предлогом не покидал дома. Он звал и его с собой в аул, но Руслан наотрез отказался от поездки.

Руслан лежал в комнате или сидел на подоконнике. Иногда на веранде слышались шаги. Он уже угадывал, кому они принадлежали. В однокомнатной квартире жили три подружки — работницы швейной фабрики. Каждой из них было лет за пятьдесят, но семьей ни одна из них не обзавелась. Двое — Клава и Вера — были казачки из Архонской. К ним часто наведывались родственники. Все свои выходные дни они проводили в станице. Приезжали с полными кошелками, и тогда примус весело шипел на веранде, разносился запах яичницы на сале. Они и Руслана пытались угощать. Но он отказывался. Они часто заглядывали к нему. Подозревая, что он голодает, они для переговоров с ним выталкивали подружку — Асият. Она стучалась в дверь и спрашивала по-осетински, не хочет ли он есть, и, когда Руслан отнекивался, огорченно вздыхала.

Жили они коммуной, в складчину. Львиная доля их зарплаты уходила горбуну за квартиру. Но они не унывали, ожидая скорого переселения в общежитие, стены которого были возведены, и работы оставалось на полгода. Узнав от горбуна, что Руслан племянник Урузмага и квартира, которую он занимал, куплена за большую сумму, подружки перестали надоедать, решив, что деньги у него водятся и он не живет впроголодь. Руслану было приятно слышать их смех, который вечерами то и дело разносился из их комнатушки по всему дому. Слыша его, он невольно вспоминал комбинат, барак, девушек и ребят… Как к казачкам попала Асият, для него было загадкой, но относились они к ней, как к близкой и любимой подруге, и приезжавшие из Архонской гости тоже все ее знали и обращались к ней, как к своей… К Асият из родственников никто не наведывался, и она сама ни разу не уезжала в горы Дигории, откуда она была родом, судя по говору. Здесь была какая-то тайна. Асият часто грустила, и это еще больше утверждало Руслана в его догадке.

В двухкомнатной квартире жил горбун — владелец второго этажа. В отличие от многих горбунов он был большого роста, не стеснялся своего уродства, утверждая, что до тридцати лет у него не было горба, а вырос он у него из-за болезни с замысловатым названием. Вырос за полгода, и вот теперь не избавиться от него до самой смерти. И еще он рассказал, что жена стала стыдиться мужа, и он выгнал ее, а вернее сказать, поехали они к ее родным и он там ее оставил, сказав, чтоб она не возвращалась домой до тех пор, пока не перестанет морщиться при виде мужа. Жена, видимо, до сих пор не могла перебороть себя. И понять ее было нетрудно, потому что горбатый великан со свирепыми и наглыми глазами производил тяжкое впечатление.

На второй день после вселения в новый дом Руслан был разбужен криком. Из-за стены доносились три голоса. Кто-то требовал немедленной платы за жилье. Он кричал, что мог бы продать комнату, но не продает из жалости к своим жильцам. Но они обнаглели и не платят пятый месяц. Женщина с нежным голоском оправдывалась, обещая заплатить, как только муж получит деньги. И говорила, что сама скоро начнет работать на швейной фабрике. Асият, Вера и Клава обещают устроить ее, она уже бывает в цехе, все ее там знают, но пока нет места. Но будет же оно когда-нибудь!

— Мне не надо когда-нибудь, — ревел домовладелец. — Мне платите сейчас, а не то выметайтесь из дома! Комната пустовать не будет! Многие ищут жилье!

— Да нет у нас денег! — уверяла женщина.

— Нет? — кричал он. — А мужу покупать сапожки с застежками можешь?!

— Ну, купила, чего ж тут теперь? — раздался мужской голос. — Сказали — оплатим, значит, оплатим… — Хотя он старался говорить жестко, по тону слышно было, что растерян. В ответ на очередной взрыв ругательств горбуна он вдруг просительно залепетал: — Ну, брось ты, Петр. Видишь же, нет грошей, чего еще?

В ответ громко хлопнула дверь.

Через несколько минут в дверь Руслана постучались. Невысокая молодая женщина вошла, с любопытством поглядела на него, весело спросила:

— Вы все слышали?

Руслан не стал отнекиваться.

— Вы это еще не раз услышите, — предупредила она, и ему показалось, что женщина даже подморгнула, чего вроде бы никак нельзя было ожидать от замужней женщины. Да и женой-то ее трудно было представить, такой она была юной и хрупкой. И все ее действия шли, это чувствовалось, от ее жизнерадостности и чистоты. И просьбу свою она высказала так, будто уверена была, что в этом ничего нет особенного — взять и попросить взаймы у человека незнакомого, которого видишь впервые. — Выручайте, — сказала она: — Я своему Геннадию такие краги отхватила! Теперь он как дипломат!

Он невольно глянул на ее платьице. Было оно аккуратное, как и все на ней, но отвороты выдавали солидный возраст одежды. Она поймала его взгляд и съежилась, но тут же выпрямилась и махнула рукой:

— Я скоро начну работать и принаряжусь. А сейчас и это сойдет. Так даете вы мне взаймы до получки? — И заулыбалась: — На хлеб и на крупу. Мне мать маслица прислала, теперь на недельку хватит…

Он вытащил все, что у него осталось. Она взяла деньги, пересчитала их, разделила поровну и заявила:

— Это вам хватит до Гениной получки… — и ушла.

Она не работала, но каждое утро, проводив мужа, вместе с подружками из соседней комнаты отправлялась на фабрику. Спускались женщины по лестнице шумно и в ответ на крик горбуна: «Потише!» — заразительно смеялись.

Считая себя инвалидом, горбун никуда не спешил, ибо нигде не работал, а существовал на плату жильцов. Готовить ему еду приходила женщина из соседнего дома. Она же ему и стирала. Время свое горбун проводил во дворе дома, у курятника, возле которого всегда копошилось с десяток кур. Пока женщина готовила ему обед, урод вертелся на веранде, глухо рассуждал о скачущих ценах на базаре, переменчивой погоде. Бабка молча стряпала, Руслан подозревал, что она ни слова не слышала из того, что бубнил горбун.

Руслан любил время после пяти часов, когда возвращались подружки и жена Гены, Женя. Он долго не знал, как звать ее, потому что, обращаясь к ней, женщины называли молодухой, а муж милахой. Как только она появлялась дома, казалось, что все вокруг молодело, веселилось. Поднимался с кровати отдыхавший после работы Гена и выходил на веранду. Он поразил Руслана своей красотой. Понятно, как влюбилась в него Женя. Был он молчалив; Руслана не покидало ощущение, что этот парень себе на уме. Он не вмешивался ни в какие разговоры, точно перепоручив все своей милахе, которая спорила с горбуном, вела расчеты и беспокоилась о еде… Казалось, что будущее их целиком зависит от нее, от ее расторопности и хозяйственности. А что она нигде не пропадет, можно было судить по ее жизнерадостности и энергии. Она бегала по соседям, возилась у примуса, а он скучал, глядя в окно, и молча ждал, когда она позовет есть. Он любил демонстрировать краги. Жесткие голенища с застежкой на икрах плотно облегали его стройные ноги. И ему нравилось стоять, облокотившись на оконную раму, и молча поводить глазами. Будто он случайно вошел в этот дом и ждет момента, когда можно будет покинуть эту жалкую веранду и копошащихся на ней людей… Во двор въехала бедарка, и Урузмаг звучно позвал племянника, Руслан выскочил из комнаты. Фаризат несмело протянула ему трехлетнего Измаила. Тот сонно обхватил его ручонками за шею, и так это было необычно отвыкшему от таких нежностей Руслану, что он весело захохотал. И тут он заметил, как горбун, стоявший возле курятника, и Гена, находившийся на своем посту у окна, переглянулись так, будто увидели перед собой нечто из ряда вон выходящее. Руслана передернуло, он не хотел замечать их, но глаза невольно следили за ними; с удивлением, с гримасой осуждения наблюдали Гена и горбун за тем, как сгружался с бедарки скарб Урузмага, и все время, пока они носили вещи в комнаты, Гена и горбун кисло усмехались. Они едва сдержали смех, когда с бедарки извлекли люльку и вытаскивали почерневший от времени самодельный ткацкий станок, чесалку, треножный стол… Но особое веселье вызвал у них огромный чугунный котел, который Гагаевы с трудом опустили на землю. И Руслану стало не по себе, когда он увидел на дне арбы многопудовые жернова, что устанавливаются на водяных мельницах. Он не хотел было выгружать их, но Урузмаг хмуро и непреклонно возразил:

— В хозяйстве все пригодится.

И, краснея за дядю, Руслан взялся за конец бревна, которое Урузмаг продел в отверстие жернова, и они с огромным трудом опустили на землю сперва один, а после отдыха и второй и покатили их к дому.

…На следующий день Руслан обратился к Урузмагу!

— Соскучился по Хаджумару. Помоги увидеть его…

— Брат твой красавцем стал. Скоро будет командиром!..

Сдержал свое слово начальник кавалерийской школы, зачислил Хаджумара, когда ему исполнилось семнадцать лет, в личный состав школы…

Оба брата стремились поскорее увидеть друг друга, и вскоре им удалось повидаться.

— Как ты? — озабоченно окинул взглядом брата Хаджумар.

— Крыша есть, теперь устроиться на работу надо.

— Дядя Мурат поможет, — уверенно сказал Хаджумар.

Руслан неопределенно пожал плечами:

— Дядя Урузмаг не желает обращаться к нему, говорил, мол, он пусть занимается своей судьбой, а моей займется он сам — Урузмаг. Но я догадываюсь, у него есть своя задумка: ищет для меня что-то особенное.

— Особенное? — усмехнулся Хаджумар. — Сейчас главная дорога — в армию. Вон на границах как неспокойно.

— Не хочу в армию, Хаджумар, — вздохнул Руслан. — Ты иди своей дорогой, брат, я — своей… И будем радоваться успехам друг друга. Согласен? — Руслан засмеялся и придвинулся к брату. — Тебя редко из школы выпускают, так что теперь я буду к тебе наведываться. Каждую неделю.

— Я рад тебя каждый день видеть, но не удастся, брат, — с сожалением произнес Хаджумар, и глаза его вдруг засверкали: — Переводят меня в другую школу. Не расспрашивай в какую, все равно не скажу, хоть и брат ты мне. Не имею права.

— Там лучше будет?

— Командир говорит: жизнь тех, кто ее закончит, не позволит ни на минуту расслабиться, все время придется быть начеку.

— Так ты откажись, брат, — поспешно сказал Руслан. — Зачем тебе это?

Хаджумар взял за плечи Руслана, притянул к себе, заглянул в глаза ему и сказал:

— Нельзя начинать жизнь с отступления, Руслан. Особенно тем, кто избрал профессию военного. И если мне говорят: я там больше нужен, значит, я должен отправляться в эту школу Так-то, брат…

Руслан вдруг понял, что Хаджумару придется выбирать, подобно тому, как возникла перед ним, Русланом, необходимость выбора, когда прибыл на комбинат дядя Урузмаг. И брат в отличие от него, Руслана, руководствуется не желанием пожить в свое удовольствие. Руслан покраснел — не упрекает ли брат его за это, но в глазах Хаджумара светились искренность и любовь. Он не стал распространяться о том, почему у начальника кавалерийской школы возникло намерение направить Хаджумара в другую. Руслан узнал, что Хаджумар проучился здесь всего три месяца, но его заметили. Заговорили о его способностях в военном деле, а особенно в усвоении иностранных языков. Память у него была отменной. Ему достаточно было дважды вслух прочитать страницу текста, как он без ошибки повторял его. Оказывается, прибывший с инспекционной проверкой представитель Москвы пожелал встретиться с талантливым парнем. Побеседовав с ним с час и наблюдая за его действиями в классе тактических занятий и на полигоне и убедившись в том, что преподаватели ничуть не преувеличивают в оценке возможностей курсанта, он объявил начальнику школы, что место Хаджумара Гагаева не здесь, а в специальном училище…

— Когда уезжаешь? — спросил Руслан.

— Ждут со дня на день вызова, — ответил Хаджумар…

«Ну и пусть, — сказал сам себе Руслан, хотя горечь от собственной слабости не покидала его: — Я четыре года был одержим — с меня достаточно…»

Братья стояли рядом, и прохожие оглядывались на них, так они были красивы и похожи один на другого…

* * *

…Шел второй месяц, как они перебрались в город. Руслан стал тяготиться бездельем. Каждый раз, как он заводил разговор о работе, Урузмаг подкидывал ему деньжат:

— Погоди, отдыхай…

Но однажды он сам предложил племяннику заглянуть к его знакомому:

— Он нашел тебе дело. Доволен будешь. Много ездить будешь. Разные города увидишь…

Теперь дни у Руслана не походили один на другой. Работа была на зависть. Руслана научили водить машину, и он стал верным шофером у друга дяди — Ирбека. «Съезди туда-то, встретишь такого-то, он тебе передаст груз, доставишь сюда». Легко и интересно. Потом стал ездить по городам. Ощутил радость новизны дальних дорог, встреч, знакомств. Руслан находился в каком-то упоении. Ему и в голову не приходило задуматься над тем, стоит ли тратить время на такую жизнь. Давалось все легко. Руслан не догадывался, что разница между той жизнью, которой он жил на комбинате, и этой, шоферской, не в том, что и как он делал за день и что получал за это, а в том, что рождали в душе та и другая. Судьбе было угодно, чтобы он понял разницу спустя много лет.

Глава шестнадцатая

Руслану исполнилось двадцать четыре года, но он еще и не помышлял о женитьбе. Его устраивала та жизнь, которой он жил со времени переезда во Владикавказ. Казалось, дядя Урузмаг, видя его бесшабашное существование, должен был бы приструнить племянника и поскорее женить, чтобы Руслан остепенился. Но когда при Урузмаге заходила речь о том, что Руслану необходимо создать семью, дядя только заговорщицки подмигивал племяннику. Руслану не понять было, то ли тот этим подмигиванием хотел сказать, мол, рановато, парень еще не перебесился, придет время, то ли вообще считал брак обузой и необязательным делом. Истинную причину Руслан не отгадал, да и не пытался, а то бы легко убедился, что его сумбурная, беззаботная, бессемейная жизнь как нельзя лучше устраивает дядю. Появись у Руслана молодая жена, и все эти срочные поездки с ночевками и длительными отлучками стали бы затруднительны: какая, жена вытерпит, когда вечерами, в пору, когда все мужья спешат к семье, ее суженый отправляется в дальнюю поездку, настолько срочную, что ему некогда заглянуть домой, предупредить. А таких неожиданных поручений у Руслана на неделе бывало по два-три. Он и сам порой удивлялся: машина с утра стоит загруженная товаром, сам он не знает, куда деваться от скуки, и начальник все тянет, все отмахивается от водителя рукой: «Погоди, не до тебя…» А только начинает темнеть и Руслан готов уже сорваться к своей компании, что ждет на проспекте, как начальника словно зуд охватывает: «Срочно! Срочно! Нигде не останавливаясь, отправляйся в такой-то город, в такое-то село и доставь груз по такому-то адресу… Зачем тебе фамилия? Там ждут тебя и встретят как положено. В гостинице не устраивайся — переспишь у них; и покормят тебя, и напоят, они хорошие люди…» И начальник озабоченно бегал вокруг Руслана, подгонял, чуть ли не подсаживал его в кабину. Иногда вместе с Русланом отправлялся в путь то один, то другой работник базы, в редких случаях Урузмаг: необычно взволнованный, он сидел молча и, нагнувшись, ястребом всматривался в шоссе, то и дело предупреждая Руслана: «Впереди поворот направо… Подвода… Прохожие… Мост… Осторожнее!..»

Однажды они чуть не налетели на арбу, повернувшую с проселочной дороги на шоссе. Руслан чудом избежал аварии. Испуганная лошадь понесла, одно колесо арбы очутилось в канаве, вырытой вдоль шоссе, арбу перекосило, молодой горец, чтоб не вывалиться, с силой натягивал вожжи. От толчков по выбоинам другое колесо треснуло, развалилось. Не ожидавший толчка возчик перелетел через голову и, выпустив в воздухе вожжи, плашмя ударился о землю… А лошадь волокла арбу дальше. Руслан быстро остановил машину, но дядя, прижав его к сиденью, дотянулся до ручки дверцы и, визгливо, брызжа слюной, кричал:

— Ты чего?! Ты чего?! Зачем встал?! Гони, гони прочь отсюда! Нашей вины тут нет!

— Человек упал, ему нужна помощь, — пытался открыть дверцу Руслан.

— Не пущу!!! — истошно закричал Урузмаг. — Погубишь и себя, и всех нас! Включай мотор! Кому говорю! Включай! Скорее!..

— Я только помогу ему — и поедем. Что здесь страшного? — удивлялся Руслан.

— Нет! Ты не выйдешь отсюда, или я не твой дядя, — поклялся Урузмаг. — Включай мотор! Как это делать, будь он проклят?! — Умей он водить машину, сам бы сел за руль.

Урузмаг настоял-таки на своем, не выпустил из кабины племянника, заставил его включить мотор и умчаться, оставив на произвол судьбы попавшего в беду человека.

— Чего вы испугались? — несмело роптал Руслан. — Сами же говорите: вины нашей в аварии нет. А человеку помощь нужна была. Может быть, его в больницу надо было доставить?

— Еще чего? — фыркнул дядя. — В больницу? Чтоб люди заприметили, кто мы и что.

— А что в этом такого? Чего пугаться нам?

— Есть чего пугаться, есть! — выпалил в лицо племяннику Урузмаг.

— Так скажите мне чего…

— Не твое дело! Гони поскорее вперед, да гляди, чтоб аварии не было… Смотри в оба!.. Чего нам не хватает сейчас — так это аварии… На обратном пути еще куда ни шло… Но сейчас… О-о, Уастырджи, помоги нам доехать в целости и сохранности!.. Я уж не забуду тебя, век буду тебе благодарен… — И внезапно всем телом повернулся к племяннику, так что его деревяшка больно задела Руслана по ноге: — За мотором следишь? Не заглохнет?..

Руслан давно подозревал, что есть что-то нечистое, незаконное в этих ночных поездках с грузом. А этот случай подтвердил его опасения. Испуг дяди явственно говорил об этом. Но Руслан отогнал от себя тревогу. Его начальник делает что-то противозаконное? Но при чем здесь он, Руслан? Он всего лишь водитель машины. И все его поездки несамовольны. Руслан выполняет приказ начальника базы, так что к нему никаких претензий не должно быть. А его работа ему нравится, к тому же она денежная. Помимо зарплаты Урузмаг после каждой внезапной поездки заходил к нему в комнату и оставлял на столе деньги, порой немалые, коротко бросал:

— У тебя друзей много, твой карман не должен быть пустой, чтоб не приходилось краснеть!..

Дядя впрямую не говорил, откуда взяты и чьи это деньги. Но сам факт, что он их заносил после очередной поездки Руслана, говорил о том, что это плата за рейс… И то, что ясность никем не вносилась, тоже устраивало Руслана. Пусть начальник базы и Урузмаг думают о нем как о простачке, его это устраивает, зато в случае чего у него есть оправдание: он думал, что вручаемые ему деньги — это подарок дяди родному племяннику. Вот так. И пусть кто-нибудь осмелится обвинить его в махинациях. Он ни за что не отвечает. И в то же время он не хочет бросать это тепленькое место, ведь ему, общительному, вечно находящемуся в окружении друзей и девиц, требуются немалые деньги. Посещениям ресторанов он предпочитал компании у кого-нибудь на квартире, где обстановка всегда свободнее, где не надо оглядываться по сторонам, не слишком ли они привлекают к себе внимание, где веселиться можно от души… К тому же это обходилось гораздо дешевле.

Руслан не жаловался на скуку, жизнь баловала его, как и те часто меняющиеся девицы, которым он нравился своей бесшабашностью, щедростью, веселым нравом… Начальник чувствовал себя уверенно, судя по всему, он был убежден, что родился под счастливой звездой, и это успокаивающе действовало на его работников, в том числе и на Руслана, хотя тот и понимал, что начальника устраивали, с одной стороны, его биография (будет помалкивать), а с другой — знатный родственник, который мог бы в случае беды оказать помощь. Поэтому он так был огорчен и не скрывал этого, когда прочел в газете указ об освобождении Мурата Гагаева с высокой должности в связи с переходом на другую работу.

Как-то Урузмаг разбудил племянника чуть свет.

— Ждал тебя до часу ночи, — ворчал он. — Нельзя же тебе, в самом деле, каждую ночь гулять до рассвета. Так и здоровье можно подорвать…

У Руслана трещала голова, и не хотелось покидать теплой кровати.

— Поднимайся, поднимайся, — теребил его Урузмаг. — Срочно нам надо ехать в Беслан, на станцию за досками… Завтрак уже на столе. Даю тебе на сборы пять минут.

На станции их машину загружали вне очереди. Урузмаг бодро бегал от одного вагона к другому, постукивая своей деревяшкой. Его весело приветствовали: все-то его здесь знали, и он окликал всех по именам. Когда они выехали на трассу к Владикавказу, Урузмаг неожиданно скомандовал:

— Поворачивай в Ногунал.

— К дяде Тотырбеку едем? — обрадовался Руслан.

— Постараемся его не встречать, — значительно произнес Урузмаг.

— Поссорились? — огорчился племянник.

— Откуда ты взял? — удивился Урузмаг и уклончиво ответил: — Времени у нас в обрез, а попадись мы ему в руки, так не отпустит.

Тотырбек, бывая в городе, непременно заглядывал к братьям — и к Мурату, и к Урузмагу, подолгу рассказывал о жизни и быте переселенцев; когда заставал дома Руслана, пытливо всматривался в него, пытался понять, как он живет, чем дышит. Племяннику неловко становилось от его расспросов и приятно, что дядя так внимателен и заботлив…

— Если у тебя на работе что не так, — повторял он каждый раз, — приезжай в Ногунал, примем тебя в колхоз, и будешь жить без нужды.

«В колхоз? — усмехнулся мысленно Руслан. — А зачем он мне?»

Полуторка, урча и постанывая на ухабистой дороге, приближалась к Ногуналу.

— Как увидишь кого на улице или во дворе, остановись, — сказал Урузмаг: — Надо узнать, где он живет, чтоб не плутать по аулу.

— Кто он? — спросил Руслан.

— Тот, к кому мы едем, — покосился на племянника Урузмаг.

Не желает называть фамилии, обиделся Руслан и сам себя успокоил: мол, мне все равно, к кому везти эти проклятые доски, лишь бы до вечера управиться.

Каким проворным становится Урузмаг, когда чует наживу. Урузмагу хотелось бы, чтобы они невидимкой юркнули в нужный двор…

Завидев высокие ворота, выкрашенные в синий цвет, Урузмаг неторопливо ткнул в них пальцем:

— Сюда. Уйми свой сигнал, я сам постучусь…

Хадзар стоял безмолвный, и на стук и крики Урузмага никто не отзывался. Дядя занервничал, отыскав хворостинку, стучал ею в окно.

— Никого нет… Как же так? — растерянно поглядел он по сторонам. — Торчим здесь на виду у всех!..

Скрипнула калитка в доме напротив через дорогу. Горянка — ни старая, ни молодая, — увидев их, приложила ладонь ко лбу, всматриваясь в гостей.

— Зелима ищете? — бодро спросила она, ничуть не смущаясь незнакомых мужчин. — Так он в правлении. Мой тоже туда пошел. За ними прибегал вестник… Навряд ли председатель отпустит их — всех в поле направит, на прополку кукурузы… Поспешите в правление, если хотите застать Зелима, — сказала и пошла по дороге.

Урузмаг, глядя ей вслед, хмыкнул. Платье на ней темное, длинное, как требует обычай, платок повязан, но где ее скромность? Говорит громко, шагает как мужчина, взгляд озорной, а не привычно потупленный, опущенный в землю…

— Да она в сапогах?! — вскрикнул вдруг Урузмаг и позвал племянника: — Посмотри!

— У мужа, что ли, позаимствовала? — усмехнулся, глядя на старые сапоги, Руслан.

— Что творится, а?! — закатил глаза Урузмаг. В городе, особенно на базаре, он часто встречал женщин в сапогах, это не в счет, ведь в городе всегда все не так. Но в аиле?!

Однако время шло, и совет поторопиться в правление колхоза был дельный.

— Садитесь, дядя, — завел мотор Руслан. — На машине минуты за три доберемся до правления.

— Ты что? — рассердился Урузмаг. — С досками к правлению? И так дойдем. Глуши мотор, и пошли…

То, чего боялся Урузмаг, случилось. Как ни осторожен был он, но у входа в контору они столкнулись с Тотырбеком. Тот был явно обрадован встречей.

— Кто вас надоумил доставить мне и моей семье такую радость?! — воскликнул Тотырбек и вдруг тревожно всмотрелся в лицо Урузмага: — Случилось что?

— Да нет, — успел оправиться от испуга Урузмаг и улыбнулся Тотырбеку. — Почему брат не может приехать к брату просто так, только чтоб навестить, чтоб увидеться, потолковать по душам?

Тотырбек улыбнулся и обратился к бригадиру:

— Там во дворе привязана к коновязи моя серая верховая, прошу тебя, пошли кого-нибудь на ферму, пусть жена поскорее возвращается домой и готовит угощение к обеду…

— Ну зачем? — запротестовал Урузмаг. — Мы всего-то приехали на полчасика…

— Дело гостя — приехать в дом, дело хозяина — когда он гостя выпустит из дома, — напомнил осетинскую пословицу Тотырбек и бросил вдогонку бригадиру: — А нам пусть запрягут линейку. — И, подмигнув Руслану, заявил: — Я хочу вам показать, что у нас в колхозе есть, как и чем живем мы…

И как Урузмаг ни протестовал, как ни твердил, что времени у них с Русланом в обрез, Тотырбек усадил их в линейку, отпустил подростка, запрягшего лошадей, и, сам взяв в руки вожжи, повез их по полям и селу. Сперва он им показал, какая вымахала у них кукуруза, настырно допрашивал, отгадает ли Урузмаг ее сорт, и, когда тот трижды ошибся, председатель радостно потер ладони и заявил:

— Ни у кого еще нет такого сорта. Ни у кого в мире. Сами вывели! Здесь вот, на этом поле!..

На току он хвастал пшеницей, перевезенной с полей и обмолоченной. Амбар был переполнен, а сотни тонн ее лежали огромными горами на всем пространстве, отведенном под ток. Потом он показал им коноплю…

— Очень хлопотно с ней, — качал он головой, глядя на зеленый массив. — Но платят за нее хорошо…

Они возвращались в село, и тут нашлось что показать. Вначале Тотырбек подвез их к зданию, вытянувшемуся чуть ли не на сорок метров, с большими окнами: изнутри раздавался детский плач. Тотырбек поднял палец вверх.

— Слышите? Плачет, а? Вам не по себе, а мне плач — слаще меда…

— Что ты, брат, — поморщился Урузмаг. — Как можно радоваться детскому плачу?

— А вот можно! — рубанул воздух кулаком Тотырбек: — Это разрывает глотку сын Тулатовых. Он первый день здесь. Рыдает по матери и не понимает, какое это счастье, что я смог удовлетворить просьбу его родителей и найти маленькому двухлетнему Тулатову место в детских яслях. Да, да, это детские ясли и садик. Колхоз построил. Платы с родителей не берем. За детьми ухаживают бесплатно, белье и все такое бесплатно, питание тоже бесплатное! Нам это заведение, конечно, в копеечку обходится. Но правление пошло на это, потому что, во-первых, матери могут без боязни за детей работать в поле; а во-вторых, пойдемте, сами посмотрите, какие богатыри растут на колхозных харчах!.. — он шумно, с явным торжеством за свой чудо-садик вошел в здание и на ходу распахивал двери, торжественно объявляя: — Кухня! Умывальня! Столовая! Спальня! Здесь комнаты для игр. Уборная! Да, да, детям не надо выходить во двор. Зимой это проблема. Загляните, загляните, не стесняйтесь.

Отовсюду на гостей устремляли свои черные, карие, голубые, синие глазенки малыши, катавшие по полу грубо вырезанные из дерева стариками селянами арбы на неуклюжих колесах, лошадок, коров, овец, собак, которые порой настолько были похожи друг на друга, что взрослому было не определить, что за животное перед ним, — зато дети прекрасно в этом разбирались. В коридор вышла пожилая осетинка с плачущим малышом на руках, пошлепывая его легонько, улыбнулась гостям.

— Джигит Тулатов? — спросил Тотырбек и засмеялся: — Точно определил, — сделал рожки малышу, который, залившись пуще прежнего, отвернулся от них.

— С утра беспрерывно плачет, — пояснила женщина. — Один и тот же вопрос повторяет: «Где мама? Где мама?» И я ему в ответ одно и то же: «На работе! На работе!» Так вот и ходим из одной комнаты в другую, так вот и беседуем…

Тотырбек показал неожиданным гостям и трактора, и гаражи, в которые на ночь загоняют машины: «У нас их уже три! Все в поле, а то бы увидели, какие красавицы!», и сельскохозяйственную технику, и недавно выстроенный коровник… Попутно он отдавал колхозникам распоряжения, что надо сделать сегодня, что — завтра. Везде ему были рады, внимательно выслушивали его, охотно кивали, мол, сделаем наилучшим способом…

Тотырбек гордо провез их по улицам села, называя, кому какой дом принадлежит, количество комнат…

— Теперь у нас нет землянок, последнюю прошлой весной срыли, — сказал он. — Времянки еще есть, но землянок — нет!.. — Он вытащил из внутреннего кармана пиджака огромные часы и, глянув на них, заявил: — Пора обедать. А то замучил я вас. Остальное покажу потом. Пошлем и за Агубе, он рад будет увидеть земляков.

— Как он? — заинтересовался Урузмаг.

— Получил землю да отстроил дом — забыл о возрасте, повеселел.

Он повернул лошадь за угол — и они внезапно оказались перед домом Зелима… Увидев машину с досками, Тотырбек побагровел, чертыхнулся:

— Ох этот Зелим! Порой я жалею, что нельзя пускать плетку в ход. Слово для него пустой звук. Спекулянт этот Зелим, но хитрый спекулянт. Где-то достает доски — а нужда в них в селе большая: каждый бросился строить, кто что — сарай, кухню, амбар… Чем богаче народ живет — тем больше удобств стараемся создать для семьи. Вот Зелим и пользуется этим. Втридорога дерет с односельчан за доски. Он их не продает — обменивает, а порой и условие ставит: сарай хотите — построю, а вы взамен столько-то зерна, столько-то картофеля, овощей, фруктов — и все везет на базар. Хапуга и шабашник он! В колхоз вступил для ширмы, силой его в поле выгоняем… Т-п-рру! — натянул он вожжи. — Запишу-ка я номер машины, передам милиции, пусть разберутся, откуда эти доски… — и вдруг увидел, как Урузмаг старательно косит взглядом в сторону, мгновенная догадка озарила его, он резко повернулся к Руслану, жестко спросил: — Твоя?

Избегая его взгляда, Руслан несмело кивнул головой…

— Понятно, — Тотырбек побледнел и с хрустом скомкал в кулаке бумажку, на которой записал было номер машины; помолчав, он, едва сдерживая гнев, сказал:

— Я давно догадывался, Урузмаг, что ты темными делами ворочаешь. Теперь убедился: так и есть. Но твоя вина еще глубже. Ты не только сам погряз в болотной лужице, но и Руслана сбиваешь с верного пути. Ни того, ни этого не могу тебе простить. Не могу! Поверил, что вы проведать родню приехали, а вы… — горечь сжала ему горло, но он пересилил себя, старался говорить спокойно. — У нас одна кровь, и мой дом открыт для вас. Но если еще раз вы… пеняйте на себя… Оба! Сейчас мы поедем к нам обедать, а потом ты, Руслан, отвезешь это туда, откуда привез. Ясно? — он сложил вожжи и в сердцах замахнулся на лошадей. — Но!..

— Стой! — схватился за вожжи и потянул на себя Урузмаг. — Стой! Я схожу. Не нужен мне твой обед, брат! Не нужен. Я сыт уже твоими угрозами, — он неловко спрыгнул с линейки, деревяшка стукнулась о землю, но Урузмаг, не обращая внимания на боль, закричал: — Но если ты думаешь, что убедил меня, то ошибаешься. Я живу не хуже тебя, и радостей у меня побольше. Ишь нашел чем хвастаться: зерном, тракторами да детским садом. Будто это тебе принадлежит! Сегодня ты председатель, а завтра тебя снимут, чем тогда будешь гордиться?

Тотырбек гневно приподнялся с места, угрожающе поднял кулак, закричал:

— Этого не тронь! В этом моя жизнь, ты слышишь, жизнь! И не смей это марать! Не понять тебе это!

Он с силой дернул вожжи, и лошади понесли линейку, Спрыгивая с нее, Руслан едва удержался на ногах.

Глава семнадцатая

… В Орджоникидзе проходил слет красных бойцов — ветеранов гражданской войны. И, как всегда при посещении города, Тотырбек навестил Руслана. Руслан давно не видел его в черкеске, при портупее, с шашкой и с кинжалом. Сбросив на пол хурджин с едой, дядя попросил:

— Высвободи…

— Куда столько? — ахнул Руслан при виде телячьей ноги, пяти кругов овечьего сыра, баллона масла…

— Тебе надо много есть, — возразил Тотырбек. — Возраст такой…

Всякий раз, когда дядя проявлял заботу о нем, — а это случалось часто, — Руслану становилось не по себе. Наслушавшись рассуждений Урузмага, обвинявшего в случившемся с Умаром именно Тотырбека, и только его, Руслан, принимая щедрые дары, чувствовал себя так, словно совершал предательство по отношению к отцу. Но не жадность заставляла его принимать заботу Тотырбека. Никак не мог он осуждать его. Тотырбек был искренен и когда гневался, и когда проявлял заботу. Руслан нутром чувствовал, что в случившемся с его отцом не столько виноват брат матери, сколько сам Умар. Трудно было произнести это вслух, но так ощущалось. Да и сам Тотырбек вел себя с ним, сыном Умара, так, будто считал себя совершенно правым и ни перед кем не собирался извиняться… В общем, он внушал Руслану уважение к себе и поступками, и своим обликом открытого человека, не ищущего личных выгод…

Дядя устало снял с себя портупею, позвякивающую саблей и кинжалом, положил на комод, и, зевнув, вытянулся во весь свой рост, и заявил:

— Неохота в дорогу на ночь глядя. Приютишь?..

Руслан не стал предлагать Тотырбеку посидеть за столом с Урузмагом, зная, что он все еще сердит на младшего из братьев Гагаевых за его проделки с лесом… Племянник уступил дяде кровать, а сам улегся в соседней комнате на бурке…

Чуть брезжил рассвет за окном, когда вопль, от которого и мертвый бы ожил, разбудил Руслана. Из-за стены доносились сдавленные стоны, шум яростной борьбы.

— Помо!.. — потряс дом женский крик и оборвался.

Руслан бросился в коридор. Клава, испуганно выглядывавшая из своей комнаты, дрожащей рукой показала на Генину дверь. Руслан рванул ручку на себя. Дверь была не заперта. Тускло светилось окно. На кровати у противоположной стены кто-то широкой ладонью сдавливал рот Жени, Руслан с силой оторвал руку от лица женщины, рванул на себя.

— Хад! Гад! — закричала Женя.

В комнату вбежали Клава, Асият, Вера, запыхавшийся Урузмаг. Встревоженные голоса неслись и с первого этажа. Мужчина выворачивался из рук Руслана, рвался во внутреннюю комнату. Повернув его к себе, Руслан ахнул:

— Ты?! — Из его рук пытался вырваться горбун.

— Гена! Гена! — звала, забившись в изголовье кровати, Женя.

Окружив ее, женщины пытались успокоить Женю, Асият, путая в испуге русские и осетинские слова, выспрашивала:

— Напал на тебя этот гяур, да?!

— Позовите Гену, — умоляла Женя. — Где же он?!

— Зовите, зовите Геночку, — оправившись от испуга, насмешливо поддакнул ей горбун и зарычал: — Чего набежали? Чего?! — А от Руслана потребовал: — Отпусти!

Отодвинув в сторону толпящихся в дверях соседей, в комнату прошел Тотырбек. Был он в мягких домашних чувяках Руслана.

— …Думала — Гена, — рассказывала взахлеб Женя. — Подвинулась, а он еще теснит. А потом обхватил и к себе воротит!

Тотырбек перевел взгляд с Жени на горбуна, замахнулся на него рукой, но не ударил, только презрительно сказал:

— Таких убивать надо.

— За что убивать? За что? — вскипел горбун. — За то, что не оплачивают жилье?! Второй месяц живут задарма.

— Чую: не Гена, — стонала Женя. — Отталкиваю, а он как присосался! Кричу, а он лапой рот закрывает и лезет, лезет… — Она всхлипнула, содрогнувшись от омерзения, воскликнула в отчаянии: — Где же Гена?!

Горбун произнес спокойно и назидательно:

— Глупая ты, Женя. Сама себе славу создаешь. — И зловеще потребовал: — Да покличьте же Гену!.. А вот и он сам, — засмеялся горбун. Процедил сквозь зубы: — Скажи, Гена, чтоб убирались отсюда. Все!

— Уходите, — пряча глаза, покорным голосом произнес Гена, и на них пахнуло чем-то неестественным, злым…

Женя подняла с его плеча голову, внимательно посмотрела ему в глаза и вдруг отшатнулась от мужа, медленно поднялась. Одеяльце соскользнуло с ее худенького тельца, оголив ноги. Она в ужасе смотрела на Гену, на миг замерев, прошептала:

— Ты… Ты…

— Уходите! — вскипел Гена и бросился выталкивать соседок из комнаты.

Ступив босыми ногами на холодный пол, Женя в ужасе уткнулась лицом в руки, плечи ее затряслись от плача, из груди вырвался вопль:

— Нет! Нет!!!

Гена оторвал ее руки от лица, закричал:

— Куда мне с тобой идти? Куда?!

Она посмотрела на него невидящим взглядом. Она! не верила. Она отказывалась верить!..

В рассветной мгле сверкнуло лезвие шашки. Конец ее глухо задел притолоку двери, и это спасло горбуна. Тотырбек вновь взмахнул ею. Урузмаг успел повиснуть на его руке, испуганно закричал:

— Тотырбек!!!

Руслан бросился на помощь Урузмагу. Тотырбек рвался из их рук, свирепо рычал:

— И того! И этого! Обоих!!! Не жить таким!!!

Горбун с прытью, какой от него трудно было ожидать, бросился в свою комнату, лихорадочно захлопнул дверь. Гена же с рубашкой в руках, которую собирался натянуть на себя, замер в оцепенении.

— Уходи! — закричал ему Руслан.

Но он словно загипнотизированный смотрел на шашку Тотырбека, которой тот все еще пытался достать его. И лишь когда общими усилиями Урузмагу, Руслану и Клаве удалось вытащить Тотырбека в коридор, Гена, надев рубашку, схватил со спинки кровати пиджак, перебросил его через плечо, мельком глянув на вспыхнувшего вновь горца, и быстро пошел к лестнице.

— Гена! Куда ты, Гена? — закричала Женя и, сорвав со стула свое единственное платьице, натягивая его на ходу, бросилась догонять мужа.

— Это ты всех всполошил! — выглянув из дверей, закричал Руслану горбун. — Погоди, я доложу кому следует, кто ты и на какие шиши живешь! Но! Но! — испугался он, когда Руслан шагнул к двери.

— Тебе драться нельзя, — перехватив племянника на полпути, шепнул по-осетински Урузмаг.

Увидев Тотырбека, горбун юркнул за дверь.

— Ой, надо было их рубить! Надо! Почему не дали? — устало упрекнул Урузмага и племянника Тотырбек. — Ой, не понимаю я ни их, ни вас. Совсем не понимаю. На войне поруби я им головы — народ сказал бы спасибо. А тут должен мириться? Почему? Вижу: плохие люди, а должен молчать! Почему? — Он повернулся к Руслану, зло бросил: — И сам ты такой. Удрал со стройки, новую жизнь перестал строить. Что будешь внукам рассказывать?! — он безнадежно махнул рукой и пошел к лестнице, устало опустив шашку… Вдруг он обернулся, ткнул пальцем в Урузмага: — Он тебе сказал, кто навредил твоему отцу. Не возражай, знаю, что меня обвиняет. Как ни больно было душе, иначе не мог поступить. И теперь я в ответе за тебя… А ты у этого перекупщика под крылышком пристроился?! Нет, больше я тебя здесь ни на один день не оставлю… Забьешь двери квартиры и поедешь со мной. В колхозе будешь работать. Возвратишься, когда крепко на ногах будешь стоять… Молчи — не возражай!.. Собирайся в дорогу!..

Глава восемнадцатая

Умар не мог иначе въехать в Ногунал как верхом на коне. Можно было добраться на линейке, дождаться автобуса, который ходил до казачьей станицы через день, а оттуда до Ногунала было рукой подать. Но Умар не мог иначе как на коне. Жизнь ему преподнесла суровый урок — он знал, что нынешнее возвращение в село совсем не будет похоже на то, когда он, еще не остывший от горячих боев с деникинцами, уже за два километра до. Хохкау выстрелами из винтовки оповестил земляков о своем приближении, конь пулей влетел в аул, а навстречу ему спешили встревоженные поднятым шумом горцы, горянки, дети… Увы! — теперь так не будет. И все-таки од въедет в Ногунал, гордо красуясь на коне, подчеркивая этим, что дух его крепок; конь будет горячиться под ним, и Умар станет взмахами рук приветствовать земляков. Да, именно таким его должны увидеть ногунальцы. И пусть улыбаются алагирцы, выслушивая его страстную просьбу уступить за любые деньги коня с отличным седлом и красочной сбруей всего на три дня, пусть недвусмысленно поглядывают на его седые волосы, мол, угораздило человека на старости лет прослыть джигитом; Умар не отступит от своей задумки. Он возвратится на коне, как человек, как настоящий осетин-горец, и прямо в глаза посмотрит своим землякам. Он не станет стыдиться. Чего, собственно, теперь стыдиться? Сыновья оба вышли в люди: Руслан при деле, а Хаджумар вообще стал почитаемым человеком — майором! Сам Умар давно уже имеет право возвратиться в Осетию, и если не воспользовался этим правом, тому были причины. Вначале не желал, чтобы земляки увидели его бедняком. А теперь, когда он вновь встал на ноги и отстроился, обзавелся хозяйством, — как-то несподручно стало все бросить и начинать сызнова, с нуля… Но этой весной, вдруг отчаянно потянуло его в Ногунал, хотелось увидеть село, родных, земляков, вдохнуть горный воздух, и Умар, едва дождавшись завершения весенних работ, собрался в дорогу.

И вот Умар, проскочив на полном скаку, чтоб не останавливаться и не пускаться в объяснения, станицу, приближается к Ногуналу. Ощущая, как слезы умиления при виде знакомой вершины, камня, опушки леса заволакивают глаза, он мысленно корил себя: рано, рано ты стал плаксивым, Умар, тебе стукнуло всего пятьдесят два года, — в этом возрасте горец еще в дальние походы отправлялся, в бою не отставал от молодых джигитов, — отчего же ты слезу пускаешь? Крепись, Умар, крепись, чтоб не опозориться перед земляками… Так он уговаривал себя, но душа не подчинялась мыслям. Надо бы умыться холодной водой, это поможет, — решил он и остановил коня. Спустившись к реке, он засучил рукава, Нагнувшись, зачерпнул ладонями ледяную даже в эту Жару воду, — и вспомнилось ему, как, возвращаясь с сенокоса, они наперегонки со своими братьями, как малые Дети, бросались к реке, чтоб поскорее остудить натруженные за долгий летний день руки, хлебнуть ледниковой воды, чувствуя, как она разбегается внутри, оживляя все тело… «Не спешите пить, не спешите, остыньте», — Явственно услышал он голос отца, и показалось ему, что это не пятидесятидвухлетний скиталец нагнулся над рекой, а тот молодой и сильный Умар, что мог с первых лучей солнца до самого заката не переставая взмахивать косой. И захотелось забыть все эти годы, что прошли-пролетели с того времени, забыть со всеми невзгодами и трудностями, почувствовать себя опять прежним Умаром, радующимся солнцу, воде, воздуху, своему сильному телу. И пусть рядом опять окажутся все его младшие братья с их баловством, горячностью, нетерпением… Умар сидел на корточках у реки, бессильно уронив кисти рук в воду, и обливался слезами. Теперь он уже не пытался сдерживать себя, и ему не было стыдно. Река шумно бежала мимо, напевая ему древние мелодии, вызывая картины далекой молодости…

За спиной фыркнула лошадь. Умар оглянулся, увидел стоящего возле нее горда и торопливо нагнулся над рекой, лихорадочно черпая воду и брызгая ею в лицо, чтоб поскорее смыть следы слез. Напоследок он прижал холодные ладони к глазам и поднялся…

Горец спокойно дожидался, когда Умар вернулся по косогору к дороге. Приблизившись метров на десять, Умар всмотрелся в горца, узнал его и невольно остановился. Возле коня стоял Тотырбек Кетоев… Он тоже узнал Гагаева, ишь как посуровели черты его лица… Вот так встреча! Не о таком приезде в Ногунал мечтал Умар. Все не так, не так получилось. Зная, что ему не избежать встречи с Тотырбеком, Умар заранее определил свое поведение: он не будет замечать родного брата своей жены, будто для него Тотырбек не существует.

Умар стоял внизу, на берегу, выжидая, когда Тотырбек уйдет. Но тот терпеливо и миролюбиво, даже с какой-то смиренностью смотрел на него и не уходил. Конь фыркал, нетерпеливо бил копытом по земле. Тотырбек, не оборачиваясь, протянул руку и успокаивающе похлопал его по шее. Молчание затягивалось. Умар и Тотырбек сверлили друг друга глазами. Наконец председатель сельсовета произнес:

— Я рад тебя видеть, Умар, — он сказал это таким тоном, что старшему из братьев Гагаевых в самом деле показалось, что Тотырбеку приятно встретить зятя.

«Ну и ну! — только и подумал Умар. — Притворяется или искренне убежден, что поступил тогда по справедливости…»

— Так и будем стоять: ты — там, я — здесь! — подал вновь голос Тотырбек.

И опять Умар смолчал, мысленно взывая к разуму Тотырбека: уходи же, неужто не понимаешь, что мне неприятно тебя видеть?! Иди своей дорогой… Но Тотырбек словно не чувствовал его настроения, ничуть не смущаясь, искал путь к преодолению отчуждения, возникшего между ними.

— Как там Сима? — спросил он дрогнувшим голосом.

«О сестре вспомнил! — возмутился Умар. — Посмотри кто со стороны, решит, что он заботливый брат».

— Здорова она? — допытывался Тотырбек.

И Умар не выдержал, все-таки вступил в разговор:

— Раз так заботлив о сестре, чего ж ты ее не проведал? Приехал бы, посмотрел.

Слушая его дрожащий от возбуждения и гнева голос, Тотырбек пристально смотрел Умару в глаза и, когда он умолк, спокойно сказал:

— Знаю, что трудно было. Но не старайся разжалобить меня. Я и сейчас не жалею, что поступил так.

— Куда тебе жалеть? — закричал Умар, и лошадь испуганно повела ушами. — Ты не тот человек, что может оглядываться назад. Всмотрись в себя, — он видел, как с каждым его словом вздрагивает лицо Тотырбека, фразы Умара больно хлестали его: — Сестре своей горе принес, матери и отцу — принес, племянникам и племянницам — принёс, даже своей любимой Зареме. Не без твоей помощи она была похищена, а затем и опозорена. И она лишь полгода смогла с тобой под одной крышей прожить! Назови, кого ты осчастливил!

Умар ожидал гневной отповеди, но, к его удивлению, Тотырбек надолго задумался. Он смотрел на Умара, но не видел его. Он как бы всматривался в свою жизнь, соизмерял ее с тем, что так жестоко и грубо высказывал ему старший брат Гагаевых.

— Видимо, такова моя судьба, — тяжко вздохнув, произнес он. — Мне жаль, что Сима проклинает меня: я ей всегда желал счастья и готов был отдать за нее жизнь, — он беспомощно, почти по-детски развел руками. — Но я не мог поступить иначе, Умар. Понимаешь? Не мог! Убеждал себя, понимал, что несу беду любимой сестренке, но остановиться не мог. Совесть не позволила.

И опять Умар почувствовал, что Тотырбек с ним весьма искренен, говорит откровенно, делится десятки раз думанным-передуманным. Отъезд Заремы, как Тотырбек ни крепился, больно задел его самолюбие: он вдруг почувствовал, что постарел, что силы уже не те, что и воля слабеет. Он все чаще стал задумываться о прошлом… Он ни одного дня не прожил, сказав: вот сегодняшний день я посвящаю только себе, делаю то, что хочу, ни о чем другом не думаю, лишь об удовольствиях и наслаждениях. Даже в дни болезни, лежа в своей комнатушке и поглядывая в низкий потолок, он раздумывал над вопросами, которые требовали скорейшего разрешения. Во сне он не раз видел, как та или иная сложная задача легко разрешалась благодаря тому, что кто-то неожиданно приходил на помощь… Так он жил — не для себя, для людей… И вот теперь Умар доказывает ему, что он только несчастья нес окружающим… Только несчастья…

Тяжкие раздумья отражались на лице Тотырбека, и без того уже испещренном множеством морщин. И помимо его желания и воли в душе у Умара вдруг возникла теплая волна жалости к этому человеку. Он пытался отогнать это чувство, ему хотелось быть жестоким с Тотырбеком, но это было сверх его сил, и он неожиданно для самого себя произнес:

— Тяжело нам, Тотырбек, не повезло в жизни…

…Потом они шли вместе, рядом, а следом двигался конь. Так и подошли к селу. Вот и последний поворот дороги — и Ногунал раскрылся перед взором Умара. Он в волнении остановился, оглядел село, воскликнул:

— Каким он стал, наш Ногунал! Красавец!..

— Красавец! — пожал плечами Тотырбек. — Строиться стали. Вон скоро больница будет… Жизнь иная пошла. Иду и все думаю о твоих словах. И вот что я тебе скажу, Умар. Походи по хадзарам, присмотрись, кто как живет, каков достаток в каждой семье, вспомни, как они раньше существовали, — тогда и поговорим с тобой, чему я посвятил свою жизнь, на что тратил усилия, выясним, осчастливил ли я кого-нибудь… Можешь и в Хохкау съездить. Спроси отца своего Дзамболата, мать Хадизат, Хамата, Заурбека, Сонью… с кем хочешь переговори, узнай, довольны ли они своей жизнью, и получишь ответ, как я прожил жизнь. Потому что, как ни старайся ты, а мою судьбу тебе не отделить от судеб односельчан… Ясно? И не смей жалеть меня, потому что моя судьба достойна не жалости, а гордости… Хоть и одинок я!.. — И, помолчав, кивнул на хадзары: — Селяне выглядывают. Улыбнись же, не то решат, что ты не с добрыми намерениями прибыл и не по своей воле. А вот и сын твой показался… Можешь гордиться им, хорошим трактористом стал, за ум взялся, вот только женить его никак нам не удается… Кстати, не забудь спросить у него, кто ему помог правильный путь в жизни найти… Иди же к нему, своему Руслану!..

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава первая

…В неширокое окно несмело заглядывал покачивающийся от ветра уличный фонарь, и сноп света кружил по холостяцкой комнате — три метра на три, — выхватывая из сумрака тяжелый стол, покосившийся платяной шкаф с резными фигурками, диван-кровать, фигуру пожилого мужчины. Руслан лежал, не постелив простыни, не раздеваясь. Был он небрит и давно не стрижен. Сон одолевал его, но Руслан отчаянно таращил глаза на фонарь: он боялся уснуть, потому что опасался, что Юра вновь появится и опять задаст вопрос-обвинение: «За что?» И Руслану придется в который раз прибегать к вопросу-оправданию. «Что ценнее — одна или пятьдесят две жизни?..» Сейчас Руслан был не в состоянии выдержать еще одного поединка с Юрой и, стараясь не уснуть, вслушивался в шумы, доносившиеся через открытое окно.

В самом здании было, тихо — никого из соседей не было дома. Но вот раздался веселый перестук каблучков — это Томуся вернулась из школы. Долго возилась с замком, уронила портфель. Замок на двери открывался туго. Его где-то достал новый жилец Кадаев, обменявшийся квартирой с горбуном, с ним у Руслана была одна общая стена. Три комнаты теперь занимали хозяин и глава семьи Кадаев, его жена, две дочери и теща. На лето теща с внучками отправлялась в горы. Кадаевы были на редкость дружной семьей. Вот и сегодня вскоре после Томуси муж Кемал и жена Зифа возвратились домой вместе, хотя работают в разных концах города. И взаимоотношения Кемала с тещей самые что ни на есть доброжелательные. Одно плохо — очень уж любопытен Кемал. Едва ступив на веранду, он сразу учуял, что появился Руслан, и, приблизившись к двери его комнаты, прислушивался до тех пор, пока жена трижды не окликнула его и укоризненно не зашикала. «Прибыл как будто…» — оправдываясь, прошептал он.

Полчаса спустя, тяжело ступая, появилась Анисса. Стоило ей открыть дверь, как в коридор выскочила Томуся, радостно воскликнула: «Мама!» Считалось, что Анисса нигде не работает. Куда бы она ни устраивалась, тяжелая форма астмы давала о себе знать и сваливала ее в постель. Когда ее мужа забрали в колонию за кражу, Анисса пошла было на швейную фабрику, но через несколько часов ее доставила домой «скорая». Знала она, что ей нельзя покидать дом и отправляться туда, где приволье для разного рода запахов. Знала, что родные любую вещь приносят с опаской, не вызовет ли она приступ. Знала это Анисса, но ей очень хотелось, чтобы сыновья — Сослан, он учился на первом курсе сельскохозяйственного ииститута, и Майрам, закончивший девятый класс, — продолжили учебу. И через некоторое время она сделала еще одну попытку, устроилась на сей раз рабочей парка культуры и отдыха. Увы! Болезнь не любила шуток. Но кому-то же надо было работать, ведь семья осталась без кормильца. Пока Сослан раздумывал, Майрам бросил школу и стал разнорабочим на заводе «Победит». Потом дядя Касполат устроил его таксистом. В ответ на упреки Сослана Майрам твердил: я еще не раз бы тормознул, пока до аттестата зрелости докарабкался бы, а ты у нас отличник, так что вкалывать следует мне, и нечего меня жалеть: заработки у таксиста такие, что заставляют забыть о дипломе…

Между собой сыновья Аниссы были скорее суровы, чем нежны, а вот мать оберегали и от лишних забот, и от грубого слова. Все знали, что жизнь ее не баловала. И муж Измаил конечно же был ей не пара. Многие осуждали ее за то, что замуж за него вышла. Запутанная жизнь была у него, по всей земле свою долю искал: то в Среднюю Азию махнет, то в Сибирь, то в Ленинград подастся… Жадность, взнуздав его однажды, многие годы подгоняла плетью… Аниссе бы выждать — любовь не должна была обойти такую девушку мимо. Да она в восемнадцать лет сиротой осталась: отец погиб на фронте, мать умерла. Что было делать? Ей жить хотелось, о счастье мечталось, не знала, на кого опереться. Она растерянно озиралась вокруг, и тут рядом оказался Измаил. Посватался — в душу не заглядывала, о прошлом его не спрашивала — с ходу дала согласие. Появлению каждого из детей радовалась; не в Измаиле — в них видела смысл своей жизни. Да черная судьба подкараулила, ударила в тот самый миг, когда Анисса всерьез о счастье размечталась. Разве могла она предположить, что Измаил пойдет на преступление?! Думала: премии домой несет, а вышло — у государства крал…

Чем больше Руслан задумывался о судьбе Измаила и Аниссы, тем упрямее сверлила его мысль: в их страданиях виноват не столько Измаил, сколько его отец — одноногий Урузмаг. Измаилу бы брать пример с Тотырбека, а он на отца поглядывал. Жадность свою Урузмаг и сыну передал…

Руслану вспомнился аул Хохкау, жизнь пяти фамилий на маленьком каменистом пятачке; как потом все перемешалось в ущелье, как разбрелись хохкауцы по разным городам и селам…

Тесно переплелись судьбы фамилий. Гагаевы, Кайтазовы, Кетоевы, Дзуговы, Тотикоевы давно разбрелись по всей Осетии и далеко по стране, а корни их все еще в маленьком горном ауле Хохкау. Нет-нет, а возвращаются люди назад, встречаются — и тогда вновь оживает прошлое. Руслан мысленно прошелся по судьбам пяти фамилий, и его вновь поразило, как неразрывно наше сегодня с деяниями дедов и прадедов. И опять мучают вопросы, от которых он бежал в горы. Невольно подозреваешь, что есть какая-то закономерность в судьбах людей, что выбор жизненной дорожки дедами впрямую повлиял на путь их потомков. Почему у Заремы Дзуговой, ставшей всемирно известным ученым, сложилась именно эта линия жизни, а у него, Руслана, своя? Разве они не из одного аула? Разве не одинаковые желания и помыслы руководили ими в делах?

Вопрос за вопросом — и каждый тянет в глубь прошлого.

…В дверь постучалась Анисса. Руслан вскочил на ноги, распахнул ее:

— Входите…

Но Анисса не перешагнула порога. Стоя у противоположной стены, она сказала:

— Рада вас видеть здоровым, Руслан Умарович. С нетерпением ждала вас. Думала, к кому обратиться за помощью, и решила, что следует вас попросить вмешаться. Речь идет о моих сыновьях. Совсем от рук отбились. Да и как могло быть иначе? Если в доме нет мужчины, разве мать сможет повлиять на сыновей? Я все за младшего беспокоилась, за Майрама, вы знаете, он всегда был какой-то открытый, безрассудный… А Сослан мне всегда казался благоразумным, рассудительным… Но в последнее время что-то с ним произошло. И теперь моя душа больше о нем болит. Горячится он по молодости. Хочет сразу всех людей исправить, хорошими сделать. Но так не бывает. Не знаю, откуда у него это. Измаил совсем другой. Он считает, что с годами люди не лучше, а хуже становятся. И тоже ошибается! Как мне объяснить сыну, что в жизни не все так, как хочется? Не могу я найти слова. На вас, Руслан, рассчитываю, вы уж поговорите с ним. Внушил себе, что… — как это он сказал? — главное назначение человека — жить так, чтобы смел самому себе в глаза смотреть. Это не мои — это его слова. Затвердил их наизусть и ничего другого не желает признавать. Правду бросает в лицо преподавателям, начальству в колхозе, где проходят практику. А кому это понравится? На совесть людскую надеется, его подводят иной раз, а он злится. Разные они у меня дети. Вы уж, Руслан Умарович, побеседуйте с ними, расскажите им о своей жизни, пусть поймут, что к чему… Майрама приструните. С какими-то женщинами видят его часто. Сослан возвращается из колхоза. Позовите его к себе. Если я скажу, чтоб к вам зашел, догадается, что по моей просьбе с ними беседуете, и обидится… Такой у него сложный характер!..

Она ушла, вырвав у Руслана обещание непременно договорить с ее сыновьями.

Руслан вновь прилег на диван, задумался. А по плечу ли ему просьба Аниссы? Сможет ли он отыскать ключик к душе Сослана? Очень уж он ершистый. Жизнь еще не обломала его. «Главное назначение человека — жить так, чтобы смел самому себе прямо в глаза смотреть…» Сказано недурно. Но ты, Сослан, не знаешь, что не от одного только человека зависит, останется его совесть чистой или будет запятнана. Вот я, Руслан Гагаев, жил, как жилось, по совести. А когда и где судьба позволила мне самому делать выбор? Пожалуй, только раз за всю жизнь. Это когда Урузмаг предложил покинуть комбинат. А в остальных случаях обстоятельства складывались по-другому. А разве есть в этом моя вина?

А может быть, есть? Не в той ли ситуации, когда представился случай сделать выбор и я ошибся, — исток моих бед? Впрочем, получить квартиру, после жизни в бараке… Кто устоит перед таким выбором? Да и как выстоять, если тебе девятнадцать лет? Тогда о событиях и вещах я судил поверхностно. А ведь должен был задуматься серьезно. И потом были еще возможности выбора? И может быть, стоило хоть однажды поразмыслить о том, как ты живешь. К чьим советам прислушиваешься? Выходит, и моя вина есть в сложившейся ситуации, ведь, перебравшись в город, я мог жить и по-другому…

Сослан заявился домой за полночь. Руслан услышал, как дважды повернулся ключ в замке и скрипнула дверь. Вошедший старательно вытирал ноги о коврик. Это Сослан, его привычка. Тут же по коридору пронесся шепот соседа Кемала Кадаева:

— Сенсационное известие, Сослан! Наш милейший Руслан возвратился с «гастролей», — он возбужденно хихикнул. — Если есть еще чудаки на земле, то один из самых-самых… это Руслан. Еще бы! Кто его примет всерьез? Человек окончил институт, свободно изъясняется по-английски, имеет квартиру в центре трехсоттысячного города, а работает чабаном! Месяцами бродит по горам за отарой. А возвратившись домой, думаете, бросается наслаждаться прелестями цивилизации? Ничего подобного. Днями и ночами торчит в комнате. Подумать только! Постучите. Чего ему сделается? — нетерпеливо сопел за дверью Кемал.

Руслан представил себе, как Сослан приблизился к его давно не крашенной двери, прислушался, спит ли он…

— Он о вас спрашивал, — подначивал его назойливый сосед. — У матери вашей. Я слышал…

Руслан не стал дожидаться, пока Сослан решится постучать. Не поднимаясь с дивана, пнул ногой дверь. Сослан шагнул через порог и прикрыл ее за собой. Его глаза пытливо окинули комнату и остановились на хозяине. Руслан взмахнул рукой, что означало приветствие, — лениво и безвольно. Сослан поморщился. Надолго ли его хватит?

— Все в порядке? — спросил он.

Руслан молча кивнул головой. Сослан уселся на единственный в комнате стул, уставился на фонарь. Руслан спустил на пол ноги, слегка покачался на пружинах дивана. Поймав быстрый взгляд Сослана, смущенно и неохотно признался:

— От всего отвык, а вот по дивану скучаю. — Подойдя к фикусу, оставшемуся от довоенной жизни, потрогал листья: — Спасибо, хорошо поливаешь.

— Мать, — объяснил Сослан. — Она выручает, когда Забывают.

Ноги Руслана в белых шерстяных, домашней вязки носках бесшумно заскользили по потрескавшемуся дощатому полу. Он пододвинул диван к столу, включил настольную лампу. Вытащил из-под стола бутылку, прождавшую здесь с полгода, что он провел среди природы, всю покрытую пылью. Пока Сослан выбивал из нее пробку, Руслан выудил из спутника его походов по горам — хурджина — кругляш сыра, вывалил на шершавый стол вареное мясо, лук, тархун, киндзу. Чокнулись. Руслан поднес стакан ко рту, но сделал лишь глоток. Сослан покосился на него. Они сидели друг против друга, перед ними находились выпивка и закуска, но они не притрагивались к ним, молча думали каждый о своем…

Руслан кивнул на стакан. Сослан отрицательно покачал головой:

— На ночь тяжко. — И спросил: — Опять пойдешь?

Руслан не сразу ответил, а когда поднял на него глава, Сослан учуял в них настораживающую, тайную боль.

— Мне без гор нельзя, Сослан, — тихо пояснил Руслан.

Со стороны могло показаться, что Руслан не рад появлению Сослана. Но племянники-то знали, что ему приятно видеть и Сослана, и Майрама, что он ждет их природа. В детстве, бывало, кто из них проснется по нужде, да обратном пути, заметив сквозь щели двери свет, привычно тянул на себя ручку. Тогда их желудки не разбирали, день на дворе или ночь, и они уплетали за обе щеки холодное, отдающее запахом далеких гор мясо. Толстенные луковицы смачно хрустели на зубах, глаза зорко отбирали в горе мяса увесистый кусок, прицеливались к сыру. Руслан слушал сопение малышей и примечал каждую деталь, хотя, чтоб не смущать маленьких гостей, смотрел в сторону. Порой при этих ночных посещениях никто из них не произносил ни слова. Скрип старенького стула да постукивание о стол болтающихся босых ног — вот и все звуки, что сопровождали ночные пиршества. Маленький гость возвращался в постель и засыпал сытый и довольный… Знали бы они, как счастлив бывал Руслан!

С годами Руслан стал замечать во взгляде Сослана немой вопрос. Племянник пытался отгадать причину, заставившую Руслана отказаться от удобств городской жизни и уйти в чабаны. Не отговорка ли то, что он будто бы задумал написать книгу? Сослан жаждал узнать правду. Но Руслан не намерен был вести душещипательные беседы и явно не желал делиться сокровенными мыслями. Он понимал: вокруг немало людей, готовых взять на себя часть его тяжкого груза. Но как бы ни мучило его молчание, как бы ни отталкивало их, — пусть не ждут откровения. Руслан как-то сказал Сослану, что для него чем труднее, тем легче. Но Сослан ничего не понял…

Сегодня Сослан был озабочен и удручен. Он не сводил хмурого взгляда с раскачивающегося фонаря. Молчал и Руслан, глядя на пышную черную шевелюру племянника.

Глава вторая

— Куда бы уехать? А? — тоскливо, не поворачивая головы, спросил Сослан. — Удрать бы далеко-далеко. Чтоб заново все начать. Одно желание у меня: все — заново! все — с нуля! — он посмотрел на Руслана, понимает ли он его. — Чтоб даже имя новое. Ничего из прошлого! Чтоб все только начиналось! И все лишь от самого себя зависело. А?! — Он разволновался: — Все строго. К одной цели. Напрямик. Чтоб ни одного дня не потерять!

С нуля… От прошлого не избавишься, даже поменяв имя-фамилию. Многие щеголяли бы новыми именами, если бы со старым уходило в небытие все то дурное, что случилось в их жизни…

— Так не бывает, — только и сказал Руслан.

— Знаю, что не бывает, — глаза Сослана потускнели, и он скорбно промолвил: — Но я не могу так жить… Не могу… — И опять спросил, но теперь уже больше самого себя: — Куда бы уехать? Куда? Где найти покой? Где-то притаилось мое счастье?! Указал бы кто — где! Пешком пойду. На все согласен, на все мученья! — он стал сверлить Руслана взглядом, признался: — Дядя Руслан, нехорошо мне. Муторно в душе. — И попросил: — Скажи мне что-нибудь.

Он взывал к Руслану. Надо же! Нашелся человек, который спрашивает у него, Руслана, где отыскать счастье. Счастье! Его ищут миллионы лет. Все поколения человечества. Каждый живший и живущий на земле человек. И не дается оно легко! Потому что так и должно быть. Поразмыслив, нетрудно прийти к этой мысли. Но не вздумайте ее высказывать вслух — не всякому дано убеждать других в правоте своих выводов.

Вот Тотырбек — тот умеет внушать, говорить так, что веришь ему. Когда он, седобородый, строгий, подымается над столом и с рогом в руках провозглашает тост: «Баркад! За изобилие материальных и духовных благ в этом доме! И не только в этом. За баркад в каждой семье, потому что, если в одном доме будет все, а у соседей — нужда, то какое это счастье? И не пахнет им. Пусть же будет баркад в каждом доме, в каждой семье! Тогда и у меня будет баркад!» — ловишь каждое его слово и замечаешь, что у людей на душе светлеет.

Руслан гордился своим дядей, но видел, что к нему самому, Руслану, так не прислушиваются. Не внушают доверия ни вид его, ни худая слава чудака. Поэтому лучше молчать. Каждый человек рано или поздно познает истину. Своим умом. И, придя к ней сквозь боль и страдания, путем долгих размышлений и колебаний, — не сомневается в ее верности и точности, ибо сам «допер», а это всегда важно. Пусть же и Сослан сам отыщет свою истину… Руслан шел к своей многие годы…

— Ты, Сослан, не знаешь, как началась моя самостоятельная жизнь. Узнав — поймешь ли?

Мне было четырнадцать, и я знал гораздо меньше, чем ты, Сослан, в эти годы. Я и не подозревал о многом из того, что тебе преподнесли на блюдечке в школе. Но я могу утверждать, что был мудрее тебя, ибо мудрость не в знаниях. Мудрость — в принятии жизни, в восприятии ее законов. Тех, что устраивают тебя, и тех, что не по душе тебе. Ты же, Сослан, создал свое представление о жизни и не желаешь принимать ее неправильности.

Сослан поднялся. Руслан наклонился над хурджином, протянул ему три кругляша осетинского сыра:

— Отдашь матери.

— Зачем? — резко запротестовал тот.

Сослан был уже у порога, когда дверь вдруг распахнулась и вошел Майрам. Увидев брата, он с укором бросил ему:

— Вот ты где! А я весь город объездил. Был и у нее.

— Напрасно! — гневно закричал Сослан.

— И она призналась, что вы поссорились, — Майрам обратился за подмогой: — Дядя Руслан, скажите же ему, что без ссор не бывает.

— Зачем меня успокаивать? — развел руками Сослан. — Зря стараешься. Я знаю то, что давно могло стать истиной для всех. Раскрыть эту тайну?

Майрам покосился на брата.

— Раскрою! — Сослана понесло точно в скачках. — Знайте же, что людям известна только одна любовь — несчастная! Хотите возразить? — он поочередно посмотрел на Руслана и Майрама. — Напрасно. Послушайте рассказы друзей, папаш, мамаш, бабулек, полистайте романы, вспомните фильмы — и убедитесь: везде любовь — страдание, любовь — разлука, любовь — отчаяние. А нет любви — счастья, нет! Ну? Возражайте. Приводите факты. Напоминайте. Доказывайте обратное… Молчите? Не ройтесь в памяти — ничего не отыщете. Любовь тогда становится любовью, когда человек теряет возможность соединиться с любимым. Любые причины годятся. Исчезнет причина — смоется и любовь! Когда люди рядом, когда им ничего не мешает быть друг с другом, — они порой и не задумываются над тем, что это за штука — любовь. Великое вечное чувство? Нет! Ему достаточно всего по нескольку минут в сутки обладать любимым, его душой, и — вся любовь!

Руслан поморщился. Ершистый ты, Сослан, и вечный путаник. Как ты внешне похож на Майрама, но какие вы… неродственные. И жизнь у вас по-разному складывается. Майрам ходит по земле, не задумываясь, куда и как поставить ногу, мол, везде я дома, везде меня примут. Радуется каждой минуте жизни. И друзей вокруг дего полный рой. Любо смотреть, как он ведет машину.

Сам Руслан когда-то был шофером, знает, как нелегок хлеб таксиста, — но по Майраму этого не скажешь. Упивается он скоростью, гонит «Волгу» на пределе. Руслан по себе знает, что многих шоферов больше всего раздражает черепашья скорость машин, им ближе вихрь опасных поворотов и частое мельканье встречных автобусов и самосвалов. Жалобный, предостерегающий визг тормозов для Майрама — сладкая мелодия, но легкое убаюкивающее покачивание на мягких сиденьях порой лишает его ощущения опасности. Он может, правда, ловко увернуться от, казалось бы, неизбежного удара лоб в лоб с грозным и неповоротливым, заполнившим всю трассу красавцем «Икарусом», а в деревенской глуши, на пустынной улице, где и набрать-то скорость невозможно, наткнется на телефонный столб. Да-да, и так с ним случалось. Майрам убежден, что все законы и правила дорожного движения, устанавливаемые государством, совершенно правильны и нужна еще большая строгость. Но сам он внутренне считает, что его они не касаются, и он не признает никаких ограничений скорости для своей «крошки». Это ему не мешает грозно прикрикивать на владельцев личных машин, осмелившихся на свободной трассе превысить положенную скорость. Обгоняя их, Майрам показывает им кулак, бросает в окошко обидные фразы и потом еще долго дает волю своему гневу и возмущению.

Если Майрам легкомыслен, то Сослан — человек других качеств. Все чего-то ищет. И с людьми не ладит. Характер у него дурной, вспыльчивый. Что же мучает его? Чтоб быть настолько несчастным, нужна веская причина…

— Надо забыть о любви и прочих глупостях. Жить стоит только большими делами, — убеждая самого себя, заявил Сослан. — Или уйти в себя, забыть обо всем.

Вот здесь ты, Сослан, совсем не прав. Замкнутость, уход в себя не принесут покоя. Человек не может гробить в себе то, что дано ему от рождения. Как ни старайся, а против натуры не попрешь. Рано или поздно выползешь из скорлупы, раскроешься, как это случается с самыми осторожными, — и пропустишь удар. Но если: в боксе этот удар несет боль и поражение, то удар жизни может погубить тебя. Руслан мог бы привести пример. Один-единственный из своей жизни. Но он не мог говорить о себе. Это была только его боль! И она должна была умереть с ним. Радостью человек может и должен делиться, а боль следует нести в себе. Делиться невзгодами — значит кому-то доставлять страдание. Но нужно ли это?

Руслан мысленно сочинял ответ, но слова казались бездушными и затасканными…

— Не отчаивайся, брат, потерпи, — услышал он голос Майрама. — Время все лечит.

— Нашел спасительное лекарство! — возмутился Сослан. — Время многое может, но не все!

В этом ты, Сослан, прав. Прав! Времени не все подвластно…

— Ему не предать забвению измену, — твердил Сослан. — Любовь не подвластна времени. Я прав, ученый чабан? — Так он иногда называл Руслана. — Отчего забывается многое? — наклонившись к Руслану, спросил Сослан. — Почему в мирной жизни порой не помнят, за что сражались отцы и деды?

— Помнят, — запротестовал Майрам. — Всегда об этом говорят.

— В будничной жизни, прости, иногда забывают, — заявил Сослан.

Повзрослел ты, Сослан. Смотришь в корень. Нащупал то, что уже не первый год волнует его, Руслана. Одни воскрешают в памяти все прошлое, и притом ежедневно, а другие еще позволяют себе забыть, чего они не желают помнить.

— Все оттого, наверное, что меньше стало калек на улицах, — стал рассуждать Руслан вслух. — Их почти не встретишь. Уходят туда, откуда возврата нет. Ты, Сослан, когда кого-то из калек встретишь, то сам себя спрашиваешь: «Интересно, как и где он потерял руку?» Как и где?! А три десятка лет назад люди таких вопросов себе не задавали.

«Нельзя судить о дереве по его коре», — вспомнилась Руслану вычитанная им где-то фраза. Он произнес ее вслух.

И вдруг с ужасом понял, что невольно заговорил о себе. Майрам это уловил: ишь как отвернулся от него — стыдится посмотреть в лицо. Вспомнилось Руслану, как однажды слышал слова матери, многозначительно ответившей на изумленный вопрос по поводу его перемены профессии: «Определился человек — и то хорошо. И чабанство — дело, не позволит ему погибнуть».

Как будто гнев вдруг вселился в Руслана. Он вызывающе бросил братьям:

— Все это было давно: и институт, и английский… — И невольно привел английскую поговорку: — Когда Адам был еще ребенком. А говоря по-русски, при царе Горохе. Чего усмехаетесь? Чабан с замашками интеллигента? А я не стыжусь. Так и знайте. Не стыжусь, потому что еще неизвестно, как бы вы на моем месте выглядели. Если бы с вами случилось то, что со мной. Может, и мне хочется в белой сорочке да при галстуке… Но судьба! Слышали, конечно, о моей чисто человеческой слабости. Но никто не может упрекнуть меня. Никто! Ни один человек на свете!

Сослан покраснел, так ему стало не по себе. Майрам хотел жестом остановить брата, но тот отмахнулся. — Может! — заявил он. — Может и даже должен!

— Может? — уставился Руслан на него.

— Да! — еще жестче подтвердил Сослан. — Каждый должен заниматься тем, в чем он силен, чтоб принести большую пользу обществу. Максимальное для его возможностей дело делать! А вы занимаетесь тем, с чем легко справится и необразованный человек. Хотите знать мое мнение? Вы дезертировали! Вы нашли себе легкое занятие.

— Легкое? — возмутился Руслан.

— Чабанить тяжко, — примирительно заметил Майрам. — Походи сутками по горам!..

— Брось, не о том речь, — оборвал брата Сослан. — Не о физических трудностях говорю я. Когда человек сторонится того, что ему по плечу, надо с него строго спрашивать.

— Кто может это сделать? Кто? — невольно перешел Руслан на шепот. — Ты?

— Могу и я. И даже хочу, — смело заявил Сослан.

Руслан метнулся к нему, сурово спросил:

— Судьей моим захотел быть? Общественным обвинителем? — и, окинув его презрительным взглядом, произнес еще одну английскую поговорку.

— Можете не переводить, — заявил Сослан. — Это вы меня считаете чистым, как новая булавка? То есть только-только оперившимся? Впрочем, надо отдать должное: память не отшибло у вас.

— Что верно, то верно, — с горечью признался Руслан. — Память не отшибло, к несчастью!

— При таком образе жизни, когда целые дни на воздухе да без городской нервотрепки, память всегда будет крепкой, — рассудительно сказал Сослан.

— Ну, начинай суд, — предложил Руслан и предупредил: — Но знай, что и я тебе кое-какие вопросики подкину.

— В позу вы стали. Это удобно — так легче жить, — произнес Сослан.

— Та-ак… — выдохнул Руслан тяжело.

— А что за великое горе у вас, которое вы сперва топили в вине, а потом стали по горам растаскивать? Калека вы? Без рук, без ног? Потеряли зрение? Или слух?

— Потерял больше. Гораздо больше! — с трудом прошептал Руслан.

Майрам опять отвернулся от него. Руслан словно обезумел от несправедливости обвинений, которые безжалостно бросал ему в лицо Сослан, — он был агрессивен. Руслан не выдержал и закричал:

— Я потерял главное — веру в себя!

Но до Сослана не дошли горечь и весомость его признания, и он иронически заявил:

— Тоже потеря. Это не глаза и не рука — можно возвратить. И чуда не надо требовать от бога. И вы возвратили бы, если бы поднатужились и недельку не брали в рот водки. Вера бы возвратилась, и не пришлось бы бежать сломя голову в горы.

Все. Сослан пал в глазах Руслана. Больше он никогда не станет думать о нем как о стоящем человеке.

Майрам потупил взор: ему стало не по себе от резкости брата. Руслан вдруг успокоился, пожалел, что дал втянуть себя в разговор, который для него значил гораздо больше, чем для Сослана.

— Силен, — сказал он. — Подкован на все четыре…

Они помолчали. Руслан ушел в свои мысли. Многое он мог бы рассказать им. Но поймет ли Сослан? Отчего и для чего он затеял спор? Что пытался доказать своими обвинениями? Руслан и раньше замечал, что Сослан относится к нему с затаенной враждебностью, хотя он ему не давал для этого поводов. Руслан не имел права так завершать спор. Он должен задать Сослану один свой вопрос. И, поколебавшись еще миг, он спросил:

— Ответишь прямо? — И поспешно попросил: — Только ты не спеши. Подумай, прежде чем сказать, — с негодованием отметил, что его голос задрожал, в нем появились какие-то заискивающие нотки: — Подумай, Сослан.

Тот обиделся, показал на свою голову:

— Мой колпачок всегда думает, прежде чем послать условный сигнал языку. Говорите же. Я отвечу Руслан решился и спросил:

— Что ценнее: одна жизнь… или пятьдесят две? — и с напряжением стал ожидать ответа.

Сослан усмехнулся, и Руслан видел, что тот хотел сострить.

— Всегда и везде — пятьдесят две, — серьезным тоном провозгласил Сослан. — Одна, конечно, тоже ценна, но пятьдесят две — это не одна.

— И ты бы этой одной пожертвовал ради пятидесяти двух? — торопливо спросил Руслан.

— Всегда следует жертвовать одной жизнью ради пятидесяти двух, — без тени сомнения сказал Сослан.

— А если этот один — твой друг? — закричал Руслан возбужденно. — Ты пожертвовал бы его жизнью?

— Друг? — удивился Сослан. — А зачем в него стрелять? Он трус? Предатель?

— Он воевал храбро, — отмахнулся Руслан.

— И зачем жертвовать его жизнью? — пожал плечами Сослан.

— ЭхI — отвернулся Руслан. — Все у тебя по полочкам разложено: это враг, а это наш; врага уничтожай, а нашего спасай. Верно ты сказал: колпачок у тебя — не голова!

— Зачем же такие странные загадки придумывать? — обиделся Сослан.

— Не я придумываю! — закричал Руслан. — Жизнь!

В комнате стало тихо. Руслан понял, что выдал себя.

И до Сослана дошло, что говорил Руслан о чем-то сокровенном.

— Молод ты, — сказал Руслан. — И не о чем мне с тобой толковать.

Добрая душа Майрам, он попытался развеять размолвку и принялся рассказывать бесконечные смешные истории. Рассказывая взахлеб о дорожных происшествиях, сам же первый заливался смехом. Собеседники слушали его вполуха. Руслан все еще продолжал внутренне спорить с Сосланом, сочинял фразы, которые должны были наповал сразить противника, мысленно рассказывал о мытарствах в войну, о тех днях, что перевернули его представление о мире, заставили задуматься о себе И жизни…

Но вот Сослан не выдержал напряжения, витавшего в комнате, поднялся, кивнул Руслану — по-прежнему непримиримо, будто предупреждая, что спор не окончен, вышел. Дом застонал от его тяжелых шагов. И неудивительно, здание ведь было вчетверо старше Сослана. И еще в ту пору, когда в нем только появился Руслан, оно постанывало.

Когда Сослан вышел, Майрам махнул ему вслед рукой и пояснил:

— Горести у него. С девушкой поссорился…

— Ну и причина! День-два, и все пройдет, наладится, — отвернулся Руслан.

— Нет, — отрицательно покачал головой Майрам. — Серьезнее тут. Отец у нее шишка, и он против Сослана. Ни отец ее, ни мать ни разу не видели Сослана, а уже против. Не пара, говорят, дочери. Отец так и сказал ей: «Рубанул Рубиев, что не бывать этому, — и баста!»

— Рубиев? — встрепенулся Руслан. — Ты сказал: он Рубиев?

— Да, это фамилия ее отца. У него присказка такая: «Раз рубанул Рубиев, — значит, баста, так тому и быть!»

Помнит Руслан эту любимую присказку Рубиева. Хорошо помнит. Руслан вздохнул. Вот и опять судьба столкнула нас с тобой, боевой друг. Ты был последним из отряда, не считая, конечно, Юры, кого я видел. Я больше никогда ни с кем не встречусь. Если повезет. Верю в это. Хочу верить! Нельзя, чтоб я встретился с кем-нибудь из вас. Умер я для вас, боевые соратники, погиб!.. Почему я опять услышал твою фамилию, Рубиев? Неужто судьба готовит мне новое испытание? Учти — ничто не заставит меня встретиться с тобой. Это и к лучшему, что ты разлучаешь дочь с Сосланом. Поженись они, смотришь, — и обмолвился бы как-нибудь Сослан обо мне. Обожжет твое ухо мое имя, и ты спохватишься — из любопытства! — а не тот ли это Руслан Гагаев, что бродил с тобой по белорусским лесам? И начнется для меня новая пытка. А с меня, ей-богу, достаточно!..

Теперь мне известно, откуда ждать беды. Буду остерегаться. Конечно, Рубиевых на свете много, возможно, это и не Андрей, но ведь это его любимая присказка! Выходит, что не стоит себя успокаивать! — это он! И если свадьба состоится, то мне придется покинуть этот дом, даже город и уйти, насовсем уйти в горы.

Мы не имеем права встретиться как бывшие партизаны. Эта встреча чревата опасностью, за нею непременно последуют многие другие. А я умер для них. Погиб тридцать лет назад. И я не должен воскресать. Это противоестественно, когда умерший вновь оказывается среди живых. Мне не выдержать еще раз всего того, что. было. Не выдержать! И не трогайте меня! Не заставляйте объясняться!

Столкнись я с кем-нибудь из них лоб в лоб — и мне не избежать свидания с Екатериной. А зачем? Чтоб сделать ее вконец несчастной? Ведь нам придется объясниться. А я не желаю этого. Я боюсь. Да, боюсь встречи с ней, боюсь ее первого взгляда, первого слова… Боюсь! Боюсь того, что надо будет сказать ей. Как ответить на вопрос, почему я не искал ее, почему никому из отряда не сообщил, что жив и здоров? Рассказать правду? Но какую? Как будет выглядеть в ее глазах то, что для меня сущая правда? Я сам еще не знаю, прав ли я был. Имел ли основание поступать так? Я все время упрекаю себя в том, что поспешил…

Он не был виновен. Ни в чем. Он не совершил ни предательства, ни измены. Он боялся пыток. Но кто не боится их? Суть в том, что другие молчали, не кричали о своей боязни, а он искренне мне признался в этом. Но неизвестно, как бы он повел себя, насколько сильным или слабым оказался. Я знаю случаи, когда человек бил себя в грудь, твердя, что никакие пытки не вырвут у него ни слова, но на поверку оказывался трусом. И помню человека молчаливого, не внушавшего нам доверия, который подвергался самым страшным пыткам, но гестаповцам не удалось сделать из него предателя. И вообще, с точки зрения здравого смысла, человек не должен нести наказание только за то, что не уверен в себе. И если даже ему кажется, что он не выдержит, то и тогда разве можно карать его за сомнение? Человек отвечает перед другими только за совершенные подлые поступки…

Я тоже прошел через это самое страшное испытание — пытку. Я жаждал смерти, а тело противилось ей. Я настаивал, умолял сердце остановиться, я пытался не дышать, но вопреки желанию жадно глотал воздух, я кричал от боли, когда в который раз под ногти загоняли иглы и мерзкий голос звучал где-то рядом: «Я тебе приказывает говорить! Где партизанеи? Ми их фее рафно поймать. А ти говорить, где они… Тогда тебе будет жить! Молчишь?! Почему?! Моя жизнь мне дороже гольд — золота! На другой наплевать! Потумай», — продолжал гитлеровец. И вновь боль, нестерпимая, и слова фашиста: «Ты не молчать! И ти не умирать! Ти будешь мучиться! Семь дней и еще семь дней, а потом еще и еще! И ти будешь говорить! Будешь!!!» — уверял он. Я не помню лица того фашиста, но голос узнаю из тысячи. «Человеку его жизнь дороже всего. Пусть много других убивать — моя жизнь не трогать! Так и ти думать! Так и твоя голова думать!» — твердил он. «Нет! Нет!!!» — кричал я. «Да! Да!» — уверял он. И тогда я кричал: что есть люди: «Разве пятьдесят две жизни не ценнее двух?! Разве не ценнее?!» Этот вопрос я задавал не палачам. Самому себе. Задавал, чтоб заставить себя отыскать внутренние силы, выдержать, не поддаться слабости, потому что я чувствовал ее предательскую успокоительную мысль: они уже ушли из Гнилой балки, они уже далеко, теперь можно сказать… Я даже явственно представлял себе, как отряд покидает укромное место, я даже слышал голос командира, его слова, обращенные ко мне: «Молодец, Гагаев, ты выдержал, спасибо. Теперь ты можешь сказать им про Гнилую балку, пусть перестанут тебя мучить»… И только несшийся из глубины души приказ: «Молчать! Молчать! Не говорить!» — заставлял волю напрячь последние силы, и я кричал себе: «Разве пятьдесят две жизни не ценнее двух?!»

…Сослан не прошел через это. Зачем мне с ним спорить? Через неделю я вновь возвращусь в горы, к своим овцам и буду принимать жизнь такой, как она есть. И опять в моей душе воцарятся мир и покой. Забудутся эти удивленные, косящие взгляды встреченных на улицах города коллег и знакомых, их недоуменные вопросы: «Как ты там?», «Чего это тебя занесло в горы?» — их упорное нежелание понять, что в этом уходе в чабаны нет ничего постыдного. Удрать от цивилизации? В природу? Меня уже не трогают эти вопросы и презрительно-жалостливые взгляды. Вот возвращусь в горы — и все забуду. Когда душа в смятении — они лучшее лекарство для нее. Горы-великаны, горы-спасители… Глядишь на них — и твои повседневные заботы и треволнения кажутся такими мизерными и никчемными. Там забудутся и Рубиев, и его дочь. Должны забыться. Я не допущу, чтобы прошлое возвратилось ко мне вновь…

Глава третья

Война обрушилась внезапно. Никак не ожидал ее и Руслан. Он отправился в дальний путь, к самой границе, чтобы повидаться с двоюродным братом Измаилом, служившим в белорусском городке. Руслан был убежден, что ровно через четыре дня увидит Измаила. Но через четыре дня началась война.

… Поезд стоял за полустанком где-то под Смоленском. Уже раздался гудок паровоза, когда на перроне появилась женщина в темном дождевике — голова закутана в платок, туфли заляпаны запекшейся грязью, — с двумя огромными чемоданами; запыхавшимся от спешки голосом она крикнула, ни к кому конкретно не обращаясь, как это обычно делают красавицы, привыкшие к. постоянному вниманию:

— Где седьмой вагон? — если бы цифры просматривались сквозь запыленные стекла, и в этом случае она не стала бы себя утруждать и самолично отыскивать свой вагон.

Руслан как раз пересекал перрон и, кивнув на вагон, подхватил ее чемоданы. Она сделала ему одолжение, царственно уступив их…

— Тащи в свое купе, — махнула Руслану рукой проводница, по-своему расценив его услужливость.

То ли женщина уловила в лице горца гримасу недовольства, то ли она по натуре своей была насмешлива, но она с тайным вызовом заявила:

— Вот и нашли себе попутчицу.

Стараясь не задеть примостившихся в проходе пассажиров, Руслан понес чемоданы в купе. Они были так набиты — идти затруднительно. Но, благополучно добравшись до места, Руслан стал заталкивать чемоданы на верхнюю полочку, но женщина запротестовала:

— Я не могу ехать в таком виде — мне надо переодеться.

Руслан кивнул ей на нижнее место, жестом показав, что сам переберется на верхнее. Она могла бы запротестовать хотя бы для приличия. Но сразу видно — у нее бывали и посолиднее кавалеры, которые и не такие услуги оказывали. Сворачивая матрас, он вслушался в ее голос.

— Сорок километров на подводе проехала, — говорила она усталому старику, севшему в поезд в Москве. — Пыли наглоталась!..

— Теперича наглотаешься уголька, — пообещал ей старик.

Уложив постель на верхнюю полку, Руслан обернулся — и ему было впору ахнуть от удивления. Она уже была без дождевика и платка, — вглядываясь в стекло вагона, как в зеркало, поправляла прическу. Открытые плечи дразнили своей белизной. Облик ее отдавал царственным спокойствием и уверенностью. Такая красавица конечно же могла принимать знаки внимания как должное. Ей и не такие простаки, как Руслан, услуживали. Она, ничуть не смущаясь, встретила его долгий взгляд, которым он жадно окидывал ее миниатюрную, но броскую фигуру. Короткое — для того времени! — платье едва прикрывало загорелые колени. Глянув вслед за ним на свои ноги, она взмахнула руками:

— А туфли-то, посмотрите, туфли на что похожи! Подвода застряла в низине реки, пришлось перебираться вброд, — она тут же скинула с ног заляпанные грязью туфли и жестом попросила горца открыть один из чемоданов: — Там у меня есть белые…

С той минуты и повелось: не успевала она высказать свои пожелания, как Руслан их моментально выполнял. Он узнавал, сколько оставалось ехать до следующей станции, бегал за чаем, покупал яблоки у старушек, что с ведрами встречали поезда на остановках и не стеснялись запрашивать за еще зеленые, кислые яблоки невиданную цену, Он укоризненно качал головой: «У нас такие не продают. И с земли не поднимают!» Но покупал, потому что она «в этом году еще не пробовала яблок». Он выполнял все ее пожелания, а она не замечала этого, и в ее глазах, когда она их иногда — невзначай?! — останавливала на Руслане, чудились ему насмешка, и любопытство, и затаенное ожидание. Он знал, что надо «действовать», что следует дать понять ей, что он не мальчик, что с ним нельзя так просто и безнаказанно заигрывать. Прежде в подобных ситуациях Руслан так и сыпал остротами, но рядом с этой блондинкой, близкой и одновременно недоступной, он чувствовал себя скованным и немощным. Старик понимающе поглядывал на него, и это тоже выводило из себя. Руслан отгонял смутные надежды, внушал себе, что ему нельзя отвлекаться, он выполняет наказ Урузмага, едет, чтоб увидеться с его сыном Измаилом, сказать ему, что все ждут, когда он отслужит и возвратится домой, и всучить ему мешок, набитый осетинскими пирогами трех видов, вареным мясом в чесночном соусе, сыром, душистой травой. Руслан не хотел брать с собой все это, твердя, что в пути продукты испортятся, но Урузмаг многозначительно сказал: «Подарки везут, не только чтоб порадовать сына, но и для того, чтоб сердце дарящего успокоилось», — и кивнул на жену. Фаризат заявила, что предки осетин бывали в пути не одну неделю, «вон дед твой отправился к болгарам, на войну с турками, и брал с собой телятину в долгую дорогу, и ничего, не жаловался! Следует только умело уложить да залить маслом»… Руслан не стал спорить с Фаризат. Фаризат же добавила, что лучше ехать в гости осенью, потому что можно захватить с собой фрукты, но ей последние дни снились плохие сны, ждать осени невмоготу, и если Руслану неохота увидеть брата, то она сама отправится в дорогу, и пусть тогда всем мужчинам рода будет стыдно… И вот завтра Руслан увидит Измаила, крепко обнимет его, передаст все, что желают ему соседи, родственники, мать, отец, сестренки, брат… Так что он едет по делу и не должен отвлекаться… Руслан успокаивал себя и справился бы с глупыми, недостойными мужчины мыслями, если бы не этот старый хрыч с торчащими усами. Когда блондинка вышла на минуту из купе, старик вдруг заявил горцу:

— Ты, паря, не очень пяль на нее глаза. Отец ее уважаемый в городе человек. А вот у нее у самой жизня не складывается. Не старайся, паря… Не по ней ты. — И кивнул на барашковую шапку, лежавшую на верхней полке: — Ей подавай цилиндр, а не эту лохматую зверюгу.

Проклятый старик! Всегда так у Руслана: как намекнут, что то или иное дело ему не по зубам, — точно бес в него вселяется. Не выносит он обиды. Никакой и ни от кого. Такая уж у него натура, и тут ничего не поделаешь.

Ив поезде Руслан вспылил, хотя чего бы ожидать от отжившего свое старика.

— Туши лампу, дед! — грубо оборвал он его, сразу притихшего, и неожиданно для самого себя горделиво изрек: — Захочу — моей будет.

Несколько минут спустя он стоял в коридоре. И ведь не стоил старик того, чтобы его замечать, такой он был плюгавенький да масленый, со все подмечавшими глазками и бегающим взглядом. Но оттого, что объявилась какая-то нелепая связь между стариком и прекрасной блондинкой, на душе стало муторно. Появилось желание бросить свою затею, перебраться в другое купе, но нет: гордыня брала верх. Почувствовав себя словно на сцене, Руслан сердито задвинул дверь: уставился на посвежевшее после умыванья лицо блондинки. Он еще не знал, что сделает: подойдет ли к ней и прямо там, в проходе вагона, поцелует или положит руку на ее плечо, а может быть, скажет что-то…

Она смотрела в окно, облокотившись на поручни, Руслан решился и положил руку на ее пальцы. Она обернулась, обожгла горца жгучим взглядом, насмешливым и в то же время подзадоривающим, и тотчас же он удивительнейшим образом успокоился. Ее рука вынырнула из-под его ладони и легла сверху.

— Какой вы большой и сильный, — неожиданно серьезно сказала она и резко отвернулась к окну. Волна золотистых волос задела его лицо, обдала запахом нежных духов…

В ресторане Руслан решил поразить ее воображение и дать царский обед. Выслушав длинный перечень блюд, заказанных горцем, она сказала официанту, с понимающей улыбкой писавшему в блокнот:

— Мой кавказец пошутил. — И Руслана порадовало это «мой кавказец»; она развела руками. — Нас только двое, насколько я понимаю, — сказала она с наигранной наивностью. — Или вы пригласили весь вагон?

Руслан было подмигнул официанту, мол, делай свое дело, подавай то, что заказано, но она рассердилась и Строго предупредила:

— Я уйду, — улыбка играла на ее губах, но глаза были строги. Она сама заказала обед и двести граммов коньяка, заявив: — Хватит.

Официант ушел. Они молчали. Руслан смотрел в окно. В стекле отражались лица командира и солдата, сидящих за соседним столом. Первый деликатно отвернулся в сторону, а боец уставился на них огромными глазищами. Руслан собрался рявкнуть на него, но секундой раньше командир наклонился к солдату, и тот, как по команде, мгновенно отвел взгляд. Она притронулась к руке Руслана:

— Я не желала обидеть тебя.

Тебя! Да обижай, блондиночка, обижай! Я не прочь! Обижай, только смотри на меня вот такими глазами.

— Меня обилием еды на столе не удивишь, — улыбнулась она. — И выпивкой тоже. Не один банкет в мою честь давали! И еще одно обстоятельство. Я ведь старше вас, а старшему непростительно терять голову…

Вас? Зачем же так официально? Или я чем-то успел обидеть ее? Минутой раньше было «тебя». И Руслан подвел итог первому тайму: один — один…

— Старики говорят, что не тот старше, у кого за спиной годов больше, а тот, кто больше в жизни видел, — возразил он.

— Мне не хотелось бы тебя разочаровывать… — сказала она, отводя взгляд. Лицо ее стало задумчивым и строгим.

Мысленно исправив счет: два — один и глядя на нее, он вдруг почувствовал, что жизнь у нее была не из легких. Когда блондинка повернулась к Руслану, на лице ее вновь играла шальная улыбка, а глаза кокетливо блестели:

— Ну, пора и познакомиться, Руслан. Я — Зоя.

— А я Руслан, — выпалил он, и ее смех сконфузил его…

… Поезд приближался к городу. В вагоне появился пограничник, следом второй, а потом и офицер. Они попросили всех войти в свои купе и приготовить паспорта. Худенький солдатик развернул документ, посмотрел на фотографию и протянул командиру, Тот поднес бумагу к глазам, придирчиво уставился на печать, перебросил взгляд на Руслана, сердито спросил:

— Почему снимок давний?

Руслан вспомнил рассказ Урузмага о том, как военком не желал брать эту фотографию, требуя другую, но дяде не хотелось терять несколько дней, и он настойчиво доказывал, что этот снимок, на котором племянник был запечатлен в рубашке с распахнутым воротом и в каракулевой шапке, подаренной ему Урузмагом, — точная копия Руслана. Но вряд ли ему удалось бы уговорить военкома, если бы в этот момент в кабинет не заглянул большой приятель Урузмага, который, глянув на снимок, махнул рукой: «А-а, сойдет! Кто там будет приглядываться? Не мучь горца, Николай».

А оказалось, что приглядываются.

Пограничник укоризненно покачал головой:

— Здесь вы совсем молоды, — и показал фотографию солдатику: — Похож?

Тот деловито глянул на снимок, на горца, подтвердил:

— Чернявый.

— Куда едешь? — обратился к Руслану командир.

— Брат здесь у меня. Тоже в такой форме ходит, — кивнул он на его мундир…

… Дверь открыла дородная женщина с явственно проступающими на верхней губе усиками. Руслану не верилось, что это бабушка Зои. Она была из тех женщин, у которых после сорока лет трудно определить возраст. У Елизаветы Григорьевны было такое выражение лица, будто жизнь баловала ее и даже сейчас щедро оделяет ее всеми радостями. Она не удивилась, увидев на пороге, рядом с внучкой, горца в лохматой шапке, нагруженного чемоданами и перекинутым через плечо мешком-хурджином. Она смотрела на них, как на шаловливых детей, напоминавших ей о ее молодости. Она не рассматривала горца, не ахала и не охала. Перво-наперво стащила с его плеч хурджин. Стащила легко и просто, будто хурджин не весил под пятьдесят килограммов, а ей не было и сорока лет.

— Кавказец? — усмехнулась она и повернулась к внучке: — Ты что, в их краях шлялась?

— Бабуля! — укоризненно растянула губы Зоя и посмотрела на Руслана, взглядом сказав: мол, видите, какая она, еще и не такое выкинет. И тут же, как бы подтверждая ее опасения, Елизавета Григорьевна спросила:

— А где ж ты его подцепила? Или и туда дополз слух о твоих проказах? И князь поспешил через всю страну с этими подарками к нам?

Елизавета Григорьевна гнула свою линию, а Руслан с Зоей краснели, но чем сильнее были атаки бабушки, тем слаще было у него на душе.

— В гостинице номеров не оказалось, — пояснила Зоя.

— Иначе вы остановились бы в гостинице, — подхватила Елизавета Григорьевна. — И бедные родственники еще несколько дней не видели бы свою Зою. — И невинно добавила: — А так и нам хорошо, и вы ничего не упустите…

Но угостила она их на славу. Потом погнала Руслана в ванную, куда внесла ведро горячей воды, не обратив никакого внимания на раздетого горца, сконфузившегося от ее неожиданного нашествия.

— Подтянуть ноги! — приказала она и вылила горячую воду, заставившую его подскочить…

Уложила она Руслана в гостиной, предварительно кивнув на одну из трех дверей:

— Баловень судьбы обитает там. — И лукаво пояснила: — Будет храпеть — стучи в дверь! — и трудно было понять, чего, в ее словах было больше: подзадоривания или насмешки; перед тем как погасить свет у себя, она еще раз заглянула в гостиную и громогласно, на весь дом, явно для того чтобы слышала внучка, заявила Руслану: — Тебе повезло: никто не будет мешать спать — ее родители на даче, — и, победоносно глянув на него, плотно прикрыла дверь.

Ои лежал в темноте и прислушивался к звукам в доме. В комнате Елизаветы Григорьевны раздался стук сброшенного с ноги на пол башмака, затем второго, жалобно заскрипели пружины кровати. И все стихло. Руслан напрягал слух. Он ждал. Но чего? Дом спал. Где-то, за стеной, еще продолжало говорить невыключенное радио.

Руслан думал о Зое, он словно ждал какого-то тайного сигнала ее. Но из комнаты ее не доносилось ни звука…

Он лежал в темноте и не мог определить, сколько же прошло времени: пять минут или час? Радио за стеной умолкло. Город уснул. Руслан полежал еще некоторое время. Потом осторожно приподнялся на локоть, прислушался. Тишина. Руслан был убежден, что Зоя не спит, а в темноте вслушивается в шорохи и ждет его. Ждет, он был уверен в этом. Он спустил ноги на пол, осторожно, чтоб не шуметь, поднялся и на цыпочках направился к двери. Прежде чем приоткрыть ее, Руслан приник к ней: изнутри не было слышно ни звука. Сдерживая дыхание, он нащупал ручку, повернул ее. Дверь не открылась. Он нажал плечом. Дверь была заперта. Руслан осмелел — слегка постучал пальцем по двери — и опять в ответ молчание!..

Он долго ворочался в темноте и никак не мог уснуть. Ему мерещились какие-то лица, стук колес поезда, руки Зои, тянущиеся к нему, он гладил их ладонями, но не чувствовал их теплоту…

* * *

Проснулся Руслан от резких толчков. Открыв глаза, увидел склонившуюся над ним Зою. «Сама пришла!» — мелькнула в голове мысль, и он, ухватив ее за руки, потянул к себе. Она вырвалась. В предрассветной мгле ее Лицо казалось озабоченным.

— Очнись! Очнись! — кричала она. — Не слышишь?! — она бросилась к окну и распахнула его.

В комнату ворвался гром взрывов, следовавших один за другим.

— Знаешь, что это?! — в голосе Зои он услышал Страх.

В гостиную вбежала Елизавета Григорьевна — в халате, в домашних тапочках.

— Взорвался склад? — глядя на зарево над домами, высказал Руслан предположение.

— А что еще? Конечно, склад, — и бабушка, вспомнив ночное происшествие, засмеялась и кивнула на дверь, в которую Руслан пытался проникнуть: — Он подбирался к кладовке, рассчитывая, что ты там спишь, Зоя.

Где-то совсем близко ухнуло так, что дом дрогнул, со звоном вылетели стекла. Елизавета Григорьевна ахнула и отчаянно закричала:

— Вставай, князь! Скорее! Это война!!!

Новый страшный удар потряс дом и заглушил ее крик. Руслан лихорадочно натягивал брюки, когда очередной взрыв опрокинул его на спину и он увидел, как стена дома исчезла перед ним, рухнула вниз. Их взору открылся город, объятый пожарами, по улицам бежали люди.

— В бомбоубежище! Скорее! — потребовала Елизавета Григорьевна.

И они бросились из дома. Впереди — Елизавета Григорьевна, оглядывалась на них, подгоняла. Светлое платьице Зои мелькнуло перед Русланом.

На улице была уйма народа. Кто-то выбрасывал из окна вещи, а мальчишка лет двенадцати подбирал подушки, коврики, одеяла и складывал в кучу. Пробегая мимо, Елизавета Григорьевна схватила его за руку и потащила за собой, гневно крикнув кому-то:

— Брось барахло; Вероника! В убежище!

Вход был за углом. Люди устремились к убежищу со всех сторон. Крутые ступени не позволяли быстро спуститься. Руслан видел, как Елизавета Григорьевна с мальчиком исчезли в двери. И Зоя была совсем рядом у входа, когда стена дома, в подвале которого находилось убежище, пошатнулась и вдруг разом ухнула вниз, похоронив под собою людей. Он видел, как исчезала Зоя под обломками: сперва голова, странно запрокинувшись назад, потом туловище… Мгновенье спустя он бросился вперед, желая вытащить Зою из-под руин… И только солдаты, теснящие все еще рвущихся к убежищу людей, заставили его отступить и понять, что там, под обломками, ничего живого быть не может…

Где-то близко упала бомба. Толпа бросилась бежать прочь. И Руслан побежал за ними. Горели и рушились здания, кричали люди, ухали взрывы… А он бросался из стороны в сторону. Страх парализовал его волю, происходящее казалось нереальным. Казалось, что это сон и надо было только проснуться, чтоб все это исчезло.

Из-за машины вынырнула женщина и вцепилась в него.

— Стой, солдат! Стой! Здесь дети, понимаешь?! Их надо спасать! Им надо на вокзал! — и потащила его к кабине: — Садись за руль! — она втиснула его в кабину, сама вскочила на подножку, крикнула в кузов: — Держитесь, держитесь, ребятки, едем! Не подыматься! Не подыматься!

Дети поглядывали по сторонам и на все голоса отчаянно кричали одно и то же слово:

— Мама! Мама! Мама!

— Чего ждешь? — уставилась на Руслана женщина. — Не умеешь водить машину?! — Она ахнула и завопила: — Ты должен, должен отвезти нас на вокзал!!!

И он повез. Он все время просил женщину показывать, куда ехать.

— Вон, вон вокзал! — наконец обрадовано закричала женщина, но тут же осеклась.

Здание вокзала было объято пламенем. Слышались пулеметные очереди и частые винтовочные выстрелы. Волоча по земле винтовку, из-за угла к ним бросился раненый солдат. Морщась от боли, он закричал, кивая в сторону вокзала:

— Там десант. Скорее сматывайтесь отсюда!

Руслан развернул машину. Женщина охнула и поглядела на небо:

— Опять!

В предрассветной мгле виделись вражеские самолеты.

— Надо за город! — крикнула женщина и скомандовала: — Сейчас направо!

Они мчались, не останавливаясь. Бомбы рвались где-то позади. На улицах все больше встречалось солдат. Детвора ревела во весь голос.

— Ой, мне бы их целехонькими доставить!

Солнце уже изрядно припекало, когда машина выбралась из города на проселочную дорогу. Но напрасно они радовались, что вырвались в поле, напрасно женщина твердила, что, добравшись до какого-то поселка, они спасутся от бомб.

Над ними на восток прошли самолеты. На их боках отчетливо были видны зловещие огромные кресты. Один из самолетов пошел на снижение. Его тупоносое рыло стремительно приближалось к ним.

— Неужто не видят, что детишки? — ахнула женщина.

Самолет пролетел над их головами.

— Что они хотят? — испуганно закричала женщина.

Самолет развернулся и стал заходить сзади. Вот он навис над ними, но бомбу сбросил спустя секунду-другую, так, что она взорвалась метрах в ста впереди. Руслан остановил машину. Женщина запричитала:

— Зачем притормозил? Поехали! Поехали же!

Руслан вылез из кабины. Он понимал, что надо спрятаться, но куда? В лес? Он всего в ста метрах от дороги, но свернуть с шоссе не позволяла глубокая канава. Размышлять было некогда. Самолет в третий раз пошел на разворот. Руслан взобрался в кузов и услышал, как рядом будто кто-то энергично прорвал брезент, — это очередь прошила кабину, оставив ровной чередой в ней дырки…

Руслан свесился с кузова и сказал женщине:

— В лес! В лес надо бежать! — и тут заметил, что женщина как-то неестественно уронила голову на грудь. Плачущие дети хватали его за руки. Женщина была мертва.

Самолет вновь развернулся. Дети были так малы, что сами не могли слезть с машины, и Руслан стал лихорадочно вытаскивать их из кузова, крича:

— Бегите в лес! Все бегите! — а сам поглядывал на запад, откуда вот-вот должен был приблизиться самолет.

— Меня! Меня! — тянули к нему руки детишки.

Он подхватил девчушку, поставил ее на землю, и тут показался самолет…

— Бегите! Бегите к лесу! — закричал Руслан малышам, но они, плача, растерянно жались друг к другу…

— В лес! В лес!

Один из ребят, что был постарше, словно бы понял его приказ, сполз быстро по склону канавы и отчаянно стал карабкаться наверх по противоположной стороне.

И разом детишки, точно затеяв игру, кинулись за ним следом. Руслан, таща под мышками двух девчушек, последовал за ними, и в тот же миг от взрыва бомбы, точно угодившей в цель, грузовичок разнесло на части…

… Они пробирались по окраине леса. Руслан решил идти к поселку, о котором ему говорила погибшая женщина. Углубляться он страшился, боясь растерять в пути детишек. Впервые за годы своей жизни Руслан почувствовал, что от него, от его действий зависит чья-то судьба. И то, что он отвечал за жизнь несмышленышей, еще больше пугало его и заставляло быть начеку. По его расчетам до поселка было километров десять. Преодолеть их пешком можно часа за два. Но с детьми марш-броска — увы! — не совершишь! Уже в лесу он сосчитал их. Их было семнадцать: шестеро мальчиков и одиннадцать девочек. Старшему от силы стукнуло лет восемь.

— Как тебя звать? — спросил его Руслан, решив, что в этом тяжком путешествии можно будет опереться на него.

— Севка я, — серьезность его тона убеждала, что он понимает, что к чему, и будет оказывать помощь.

— Ты будешь идти последним и поглядывать, чтоб никто не отстал, — пояснил Руслан.

Севка кивнул.

Самым маленьким — светлоголовому Петрусю и голубоглазой Зинке — было по четыре-пять лет. Их Руслан нес на руках. В лесу дети перестали реветь. Он пообещал скоро привести их к мамам. Сева понимающе усмехнулся и взял за руку пузатого мальчика, который — Руслан это заметил сразу — жался к нему. Присмотревшись, он убедился, что у него такой же вздернутый носик, как и у Севки. Братья, — догадался Руслан.

Над их головами часто проплывали немецкие самолеты. Шли они высоко, стройно, как на параде. Шли на восток, и оттуда, куда они направлялись, вскоре раздавались взрывы сброшенных ими бомб.

— Самолеты, самолеты! — кричали дети, с ужасом поглядывая вверх.

В первый же час пути пришлось сделать столько привалов, что Руслан решил — счастьем будет, если они доберутся до поселка к вечеру.

Руслан был в отчаянии. Уговоры не помогали. Он начал покрикивать и на детишек, которые останавливались, чтобы полюбоваться цветком. Их интересовало все: и бабочки, которых в то лето было пропасть, и муравьиные кучи, и мелькнувшая в траве ящерица. Дети даже перестали обращать внимание на частые гулкие взрывы. Для них появление в лесу было незабываемым событием. Сева понимал озабоченность Руслана и все подталкивал малышей, упрашивая их догонять дяденьку в шапке, и смотрел на него понимающими, сочувствующими глазами…

Руслан поглядывал на дорогу. На ней не было машин. Но он еще верил, что кто-то подберет их и доставит в поселок, где их ждут.

— Я хочу пить, — заявила Зина.

Дети словно ждали этой команды и закричали со всех сторон:

— Я хочу пить! Я хочу водички!

А брат Севы заявил:

— Я хочу кушать!

И тут же все стали требовать еды. Заверения Руслана, что все покушают, как только придут в поселок, выслушивались, но через минуту-вторую все хором начинали кричать вновь:

— Есть хочу! Пить хочу!

Руслан поглядывал по сторонам, но речки поблизости не было. Через два часа ходьбы дети стали усаживаться на землю, твердя, что они устали.

— Пусть поспят, — сказал Руслан Севе. — А то совсем не поднимутся.

Подложив Зине под голову шапку, он углубился в лес. Наткнувшись на дикую грушу, нарвал незрелых плодов. Вернулся и увидел испуганные глаза Севы. Мальчик с облегчением перевел дух — он боялся, что Руслан не возвратится к ним, бросит их в лесу. Гагаеву стало жаль его, и он сказал:

— Поспи и ты. А я покараулю.

Тот привалился к стволу дерева, закрыл глаза, уснуть, видно, боялся, время от времени искал взглядом горца, но наконец головка его склонилась на грудь… Грушу, что дал ему Руслан, он зажал в ручонке — для брата.

Гагаев сидел рядом с измученными ребятишками, слушал их сопение, всхлипывания во сне… Рядом стрекотал кузнечик, шелестели листья деревьев, пели птицы — все привычно и буднично, и казалось, что случившееся в этот день — неправда.

Незаметно для себя он стал подремывать. Но вдруг вздрогнул, прислушался. Так и есть: со стороны шоссе доносился треск мотоциклов. Руслан закричал, вскочил на ноги, бросился к дороге. Ожидая, когда колонна приблизится к ним, Гагаев пересчитал малышей, столпившихся вокруг него: они были все, все семнадцать…

Мотоциклистов было с десяток. Руслан направился, замахал руками. Дети тоже подняли руки, прося остановиться… Подхватив Петруся и Зинку на руки, горец двинулся наперерез мотоциклистам.

Заметив неожиданно вынырнувших из леса людей, первый затормозил так резко, что машину занесло. Она встала поперек дороги. И в тот же момент Руслан с удивлением услышал, как над его головой просвистели пули, и до его слуха донеслась пулеметная очередь. Горец замер у самой канавы. Сидящий в коляске солдат водил вправо-влево стволом пулемета и весело смеялся, наблюдая замешательство Руслана. Водитель, оправившись от испуга, вывел машину на середину дороги и, погрозив Руслану кулаком, нажал на газ. Его напарник, все так же улыбаясь, нажал на гашетку пулемета, и над головой Руслана вновь засвистели пули. Только в этот момент до Гагаева дошло: фашисты! Они были возбуждены той новизной восприятия и веселостью, которые появляются у подлецов, когда они чувствуют силу и безнаказанную власть. Руслан, смешной в своей шапке и грязной рваной нижней рубашке, стоял на обочине дороги с двумя малышами на руках, окруженный сопливой детворой, а мимо мчались один за другим немецкие мотоциклисты, и каждый из них считал нужным что-то весело крикнуть ему, вызывая хохот у остальных, и пустить поверх голов детворы пулеметную очередь… Так они и промчались мимо. Враги словно играли в войну, не ожидая для себя ничего опасного и горестного. Да и как могли солдаты, которые праздничным маршем прошли по странам Европы, думать, что их ждет гибель в этой стране? Руслан молча смотрел им вслед; замыкал отряд мотоцикл без люльки, которым управлял молодой гитлеровец. Шум моторов стих вдали, и детвора явственно услышала тихое журчание…

Это был ручеек, вырвавшийся из леса и стекавший в канаву… Дети бросились к воде. Руслан поил из своих ладоней Петруся, когда услышал треск возвращавшегося мотоцикла. Гитлеровец остановился на дороге напротив) них, поправил ранец на плечах. Гагаев поежился, но тут же застыдился своей трусости. Гитлеровец совсем не был похож на человека, который может причинить боль другому. Был он помоложе Руслана, сухой я стройный.

— Гагаев поднялся, улыбнулся ему, показал на детей, сказал громко, чтобы тот понял:

— Голодные, кушать хотят. Хлеб хотят.

— Клеб? — спросил он.

Руслан обрадовался, что он понял его, кивнул на детей:

— Целый день не ели.

— Клеб? — снова спросил немец и стал медленно поднимать автомат на уровень глаз.

То, что произошло затем, нельзя было понять, как нельзя в это и поверить. Пока горец поил Петруся, Зина спустилась к воде и, войдя в ручеек, стала плескать себе в лицо прохладной влагой. Она не смотрела в сторону гитлеровца, он ей не мешал… Очередь перерезала ее с левого плеча до правого бока. Малышка упала в воду. Руслан сжал пальцы в кулак, закричал гитлеровцу:

— Ты чего?! Ты чего?!

Но мотоциклист деловито и увлеченно занимался своим: прицеливался в белобрысого малыша… Руслан вскочил, прикрыл его собой. Немец не выстрелил в горца. Он стал ловить на мушку Петруся. Руслан в отчаянии сделал бросок влево, встал между немцем и Петрусем. Гитлеровец моментально перевел ствол автомата вправо и, не дожидаясь, пока Руслан повторит свой маневр, нажал на курок, приговаривая зло и жестоко:

— Клеб! Клеб!

В спешке он промазал. Малыш, испугавшись брызг, поднятых пулями, упал на спину.

Гитлеровец ругнулся и вновь прицелился…

Достать до него было невозможно. Камень и тот не долетел бы. Фашист целился, целился, целился… А Руслан прыгал из стороны в сторону, пытаясь прикрыть малышей… Наконец немец уловил момент и нажал на курок… Автомат выпустил короткую очередь и вдруг осекся. Фашист лихорадочно сорвал опустевший магазин, потянулся к сумке, висевшей у него на боку.

— В лес! В кусты! — закричал Руслан отчаянно, подхватил на руки двух малышей, бросился к спасительной чаще: — Скорее, Сева! Бегите все!

Фашист боялся упустить их, он спешил, и от этого руки его дрожали, никак не мог сладить с автоматом. Руслан оставил в кустах детишек, успел возвратиться и схватить еще двоих, Сева утащил за куст брата… Они нырнули в чащу, а вслед им ударили очереди. Напуганные ребята бежали, смешно и неловко огибая кусты…

Фашист стрелял и стрелял им вслед, и пули срывали листья, сбивали ветки метрах в десяти от них… Задыхаясь от быстрого бега, Руслан торопил детей.

И пошли часы, очень похожие друг на друга. Плача не было слышно. Навалилась тоска: жгучая, заставлявшая сжиматься сердце. Гагаев старался не замечать направленных на него не по-детски серьезных взглядов. Но он не мог не слышать детских вздохов и стонов. И удивлялся, как малыши вдруг разом поняли, что все против них: и этот лес, и небо, и голоса на непонятном языке, которые заполнили лес и заслышав которые они замирали… Впрочем, они замирали всегда, когда до них доносился какой-либо подозрительный шум. Летел самолет — и они старались укрыться как можно скорее. Услышав чужой голос, они спешили спрятаться, ступали осторожно, следя, чтоб под ногами не хрустнула ветка.

Они обходили всех, а враги чувствовали себя уверенно и, казалось, совершенно не опасались нападения. Руслан видел, как совсем рядом с ними прошли два связиста, не глядя по сторонам, громко переговариваясь. Один из них тащил огромный моток провода, а второй шел следом и распрямлял кусты и ветки, укладывая среди них провод. Руслан ясно видел даже капли пота, которые выступили на лбу тащившего моток, но фашист не вытирал лица, смотрел себе под ноги, что-то рассказывая напарнику. Детвора видела танки, которые шли по дороге. Видела колонну грозно урчащих машин и слышала песню, которая доносилась сквозь гул.

Они плутали по лесу, чуть не напоролись на отряд гитлеровцев, расположившийся на опушке леса. В дороге жевали дикие яблоки, щавель, какие-то корешки.

На третий день они наткнулись на дома в глубине леса. Вокруг были огороды. Руслан и дети затаились в чаще зелени и поглядывали на двери и окна, ожидая, когда появятся люди… Никто не показывался, и тогда Руслан решился забраться в огород, чтобы нарвать моркови. Набив карманы, спрятав морковь за пазуху, он пробрался через дыру в заборе назад к малышам и сразу почуял, что произошло что-то чрезвычайное. Так оно и было. Сева раздвинул ветки кустов, и страх охватил Руслана… Во дворе на сваленном дереве сидел толстый пожилой гитлеровец и… ел. Перед ним на развернутой газете лежали хлеб, сало, разрезанное дольками, печенье и шоколад. Ножом он вытаскивал из железной банки тушенку, щедро накладывал на хлеб и неторопливо жевал бутерброд… Находился он в каких-то пятнадцати шагах, а маленький брат Севы, не сводя глаз с сала, прижав руки к животу, будто боясь, что они сами, помимо его воли, схватят еду, приближался к фашисту. Малыш был метрах в семи от гитлеровца, когда ноги сами так и понесли его к соблазнительно разложенной пище…

Дальнейшее произошло молниеносно. Услышав шум шагов, гитлеровец, не оглядываясь, ловко и стремительно завалился за бревно, одновременно руки его, отбросив еду, дернули висевший на шее автомат. Прозвучали выстрелы. Это было сделано, как на ученье. Мальчик уже упал, когда немец из-за бревна посмотрел на того, кто пытался приблизиться к нему. Увидев застывшее на земле тело малыша, немец поднялся во весь рост…

Сева дернулся из рук Руслана, побежал к брату. Приказал ли Гагаев себе броситься вперед? Он не помнил. Он только фиксировал то, что делало его тело. Вот он мчится вдоль кустов, теряя падающую из-под полы рубашки морковь. Вот гитлеровец, приблизившись к малышу, сдергивает с шеи автомат. Вот Руслан рвется к нему, хватает его за плечи и сильно бьет головой о ствол дерева… Бьет раз, другой, третий. Рука фашиста потянулась к заднему карману, из которого выглядывает рукоять нагана… Это бесит горца. Руки будто бы сами по себе обхватывают туловище врага. Руслана самого удивляет, как легко он отрывает врага от земли и кидает на землю, вновь приподнимает и бьет головой о корень дерева и наваливается сверху всей тяжестью тела… Этого уже можно было и не делать, потому что гитлеровец сразу: как-то сник, и, когда Руслан отбросил его от себя, глаза его смотрели в небо не мигая. Они не видели ни горца, ни Севу, который плача стоял над телом брата, ни расхватывавших куски еды малышей… Он не слышал всхлипываний Севы, который непрестанно повторял одно и то же: «Как маме скажу, как?..» — не видел, как Гагаев копал могилу, а вокруг сидели детишки.

Руслан пытался вселить в себя надежду. Но шли дни, а ничего не менялось, они все так же бродили по лесу, но всякий раз, как им казалось, что можно выйти, на пути возникали гитлеровцы. Дети ослабели. Последнюю банку консервов из ранца немца они съели два дня назад.

Вечером Руслан с трудом уложил детей спать. Он понял, что больше не в состоянии выносить кошмары. Голоса измученных детей сводили его с ума. Ему надо было убежать от всего этого, если он не хотел стать сумасшедшим. И выход у него был. Один-единственный. И он должен был им воспользоваться… Немецкий автомат не очень подходил для этого. И Руслан вытащил наган. Он постоял над малышами, он понимал, что совершает предательство по отношению к ним. Но он не в состоянии был больше слышать их стоны, чувствовать их голод и боль… Он видел, что дела с каждым днем ухудшаются. Вражеские самолеты все чаще летали над лесом, а взрывов бомб давно уже не было слышно, а это могло означать только то, что наши все дальше и дальше от границы, и догнать их с малышами на руках невозможно… И он должен был решиться. И сейчас, пока дети еще не проснулись.

Руслан, мягко ступая, отошел в сторону. Вспомнив, что забыл оставить свою шапку, возвратился и положил ее в изголовье Севы. И после этого чуть ли не бегом бросился прочь.

Руслан прислонился к дереву, посмотрел на небо. Оно еще было темным. Наган жег руку. Он оттянул курок. Глубоко вздохнул и поднял руку с наганом к виску… И тут он увидел Севу. Малыш стоял перед ним, запыхавшись от бега. Он смотрел на горца во все глаза. Руслан не хотел, чтобы он видел, что произойдет… Но мальчик не уходил, он стоял перед ним — серьезный, упрямый — и едва слышно попросил:

— Не надо, дядя… — Руслан услышал вздох. — Без вас нам не выжить… Не надо.

Глава четвертая

…Кто-то осторожно открывает ставни. Рука его тянется к изголовью кровати, нащупывает ствол автомата, прохлада которого придает ему уверенность. Он приподнимает голову с пуховой подушки. Бледный свет сумерек смутно вырывает из темноты тонкую шею и до неправдоподобия широкие плечи женщины. Облегченно вздохнув и опустив голову, он утопает в перинах. С нежностью поглядывает на женщину. Она тянется вверх, стараясь достать шпингалет. Теплая волна нежности окатывает его, заставляет вспомнить минувшую ночь, испытанное блаженство. И вновь он ощущает ее руки, слышит прерывистое дыханье и притягивает к себе.

Вот уже почти два года, как только здесь, в этой хате, Руслан чувствует, что живет. Только здесь он верит, что будет жить и дальше. В хате у Зоей тихо, тепло, уютно… Здесь не ощущаешь, что идет война, что она за этими стенами и не убежать от нее…

Но смерть ждет там, где нет Зоей. А в этой комнате не грозит опасность. Здесь можно расслабиться, лежать на широкой перине и лениво поглядывать на окошко, и пальцам твоим совсем не обязательно ощущать мертвую прохладу металла. После войны долго еще нам привыкать к перинам. После войны нам нужно будет не только привыкать, но и отвыкать от многого.

Но главное, что нас будет мучить, — это память. Как забыть все то, что пришлось пережить? За два года, проведенных в партизанском отряде, Руслан видел множество раз смерть. Да, можно привыкнуть и к смерти. Но так только кажется. Позавчера Руслан видел изуродованные тела замученных в гестаповских застенках товарищей по отряду. И вновь, в который раз, вспомнились первые дни войны, гибель Зои, детские тела, перерезанные автоматными очередями. Картины прошлого заставили его вновь содрогнуться.

Руслан часто видел перед собой лица измученных голодом и скитаниями детей — и хлеб ему не лез в горло… Он нередко мысленно разговаривал с Севой. Милый, большой человек. Детский взгляд — тот, что спас его, — часто преследовал Руслана. Руслан думал о той минуте, когда без всякого сожаления мог уйти из этого мира. «Тогда я мог, — уточняет он сам для себя. — Мог… Но теперь мне гораздо труднее лишить себя жизни. Будучи в этой мазанке, я тебе благодарен. Подумать только: не догони тогда ты меня, не посмотри этими взрослыми глазами, я бы не встретил Зосю, не испытал бы минуты счастья с нею в этой хате на окраине леса. Нет, Сева, я за все благодарен тебе.

Тогда ты взял у меня из ладони пистолет и повел меня, как маленького, назад к детям… И мы опять — голодные и бесприютные — бродили по лесу, мечтая о встрече с человеком и боясь ее».

А на следующее утро Руслан был разбужен окликом и увидел перед собой веселые озорные глаза солдата в грязной, покрытой какими-то серыми пятнами зеленой рубашке, а вокруг — малышей, тоже улыбавшихся и враз повеселевших, — и он не сразу поверил, что пришло избавление. Сева, захлебываясь, рассказывал солдату о том, как Руслан убил немца. Солдата звали Юрой. Потом, расставаясь с детьми, которых солдаты пристроили в деревушке, Руслан почувствовал, что они все стали ему родными, и захотелось запомнить эту деревушку с замысловатым названием.

Фашисты, на которых они наскочили в тот же день, как расстались с детьми, не давали ни минуты покоя маленькому — всего в пятнадцать человек — отряду и преследовали его неделю. Из пятнадцати в живых осталось всего пятеро, и только благодаря смекалке и отчаянной храбрости Волкова они сумели направить гитлеровцев по ложному следу и, пройдя без привала километров двадцать, оторвались от преследователей… Потом, с партизанами, им еще не раз приходилось петлять и отрываться от карателей, лес стал их другом… Теперь, вместе с другими бойцами партизанского отряда, они умело заманивали гитлеровцев в чащу, устраивали им засады и встречали их огнем там, где те и не ожидали.

Теперь не только лес, но и маленькие деревушки, подобно этой, в которой живет Зося, фашисты стремятся обойти. Впрочем, нет-нет, а и заглянет крупный отряд карателей в такое селение и оставит на его месте обугленные бревна… А потом долго еще ходят по окрестным селам несчастные люди и спрашивают, не видел ли кто мать и детей, живших в деревне, не слышал ли кто, куда они могли податься, и гнал от себя страшную правду, не хотел верить в то, что искать родных бесполезно, ибо похоронены они под крышей своего же обрушившегося дома, в котором их заперли изверги, прежде чем поджечь.

И все же Руслан теперь верил в свою звезду, ибо считал, что не может быть, не должно быть, чтобы в том месте, где человеку так хорошо, как никогда в жизни не было, его подстерегала беда. Как жить человеку без надежды?!

Должен быть у Руслана угол, где он чувствует себя как дома, где он может лежать и наблюдать за той, которую любит и которая его любит. «Спасибо тебе, Зося, что ты мне дала такой уголок на земле, где я дышу полной грудью!..» — мысленно благодарит ее Руслан…

Лицо обдало прохладой ворвавшегося в растворенное окно лесного воздуха. Зося несколько раз глубоко вдохнула его и выглянула в окно.

— Зося, — позвал Руслан, голос прозвучал хрипло…

Она не слышала его, всматриваясь в лес. Там, в лесу, Руслана будут ждать Волков и Нырко. Но сейчас у него еще есть время. Он бесшумно подходит к окну, кладет Зосе руки на плечи, резко поворачивает ее и крепко обнимает.

— Теперь я не скоро приду, — сказал он с сожалением. — Когда еще в ваших краях окажемся?

Потемнело. Руслан представил себе, как через полчаса встретится с товарищами, и вновь бесконечные лесные тропинки, дозоры, сон под жужжание комаров, сухари, сало на завтрак, обед и ужин, заботы о маскировке.

— Не хочешь остаться? — услышал Руслан опять тихий глухой голос Зоей; в нем явственно сквозила грусть, и боль, и еще что-то, трудно уловимое, но заставляющее сжаться сердце. Так бывает, когда человек любит тебя и боится разлуки с тобой.

— Не могу, — поправил он ее…

Он представил себе, как ждут его в лесу, в овраге, у поваленного дерева. Волков молча ковыряет в зубах травинкой и укоризненно смотрит на свои трофейные часы. Но когда появится Руслан, ни слова упрека он от него не услышит.

Он перевел взгляд на окно. Темнело. Надо спешить. Руслан поймал себя на мысли, что ждет, когда по-вечернему запоют петухи. С детства не представлял себе села без петухов. Но там, где прошел фашист, кур и петухов не оставалось.

— Мне пора, — заспешил Руслан.

Зося порывисто повернулась к нему.

— Не уходи! — стала умолять она его. — Чую: больше не увижу тебя! Останься!

— Да что это с тобой? — подивился он. — Никогда тебя такой не видел.

— Не уходи! — просила она, и он видел, что она что-то еще хочет сказать, но не решается. Зося прямо смотрела ему в лицо.

— Ты не должен уходить! — сказала она опять и вдруг добавила: — Нельзя! Понимаешь? Нельзя тебе уходить!

Зося подошла к нему. Ее била дрожь. Руслан не мог понять, что с нею. Он подумал о том, что предчувствие у женщин хорошо развито. Неужто она видит его убитым? Тогда почему он ничего не ощущает? Ведь был же в отряде паренек, который, уходя на дело, вдруг всем сказал: «Прощайте!» Когда его поправили, он улыбнулся и заявил: «Я не оговорился — предчувствие у меня». И не возвратился. Подорвался на мине. У Руслана не было предчувствия скорой гибели. Отчего же Зося так испугана?

Зося прижалась к нему, торопливо заговорила:

— Не ходи к ним. Никто же из них не выживет! Каратели всех перестреляют…

— Поесть дашь? — спросил Руслан.

Она покачала головой, жалея, что он не прислушивается к ее словам, вздохнула, показала на стол:

— Под крышкой…

Руслан поднял крышку с тарелки и увидел блины и кусок мяса.

Она смотрела, как он ел, смотрела напряженно, будто запоминая, потом не выдержала, сказала, чуть не плача:

— Вон и Кувшин живет себе дома — и никто его не трогает… Каждую ночь милуется с Катькой. — В сердцах добавила: — А тебя ждешь месяцами! — и залилась слезами.

Руслан не смотрел ей в глаза. У них никогда не было такого прощания. Видно, и впрямь что-то случится. Нехорошее предчувствие охватило наконец и его. Только откуда ожидать беды? Операция, на которую они пойдут с Волковым и Нырко, глубоко засекречена. О ней знают лишь они да командование.

— Гришка о тебе спрашивал, — услышал он голос Зоей, в нем звучали вкрадчивые нотки. — Говорит, пусть ко мне идет. За ним немцы не гоняются, лишь бы сам на глаза не попался. Да я и сама вижу: немцы — в деревню, он — в лесок, немцы уходят — он ворочается. А ты?

— Ты вот что, — вскипел он. — Ты своему Гришке скажи — пусть обходит меня. Встретимся — ему не поздоровится…

— Ой, какой ты, Руслан… — застонала Зося.

— Он же враг Советской власти.

— А чего это ты молишься на нее? — удивилась она. — Или забыл про отца родного?

— Молчи! — повысил голос Руслан, почувствовав, как гнев закипает в нем. — Молчи… И не вздумай больше меня удерживать.

Как-то раз он поведал ей историю своей жизни. И она сказала, что жила в богатой семье, а после прихода Советской власти их поприжали. Оттого и Гришка новую власть возненавидел. Сидит теперь, выжидает.

Она предлагает мне мстить, тяжело думал Руслан, Она? Да как могла она сказать это?! Кому я должен мстить? Родному брату матери Тотырбеку? Но он, председатель колхоза, не раз краснел из-за того, что муж его родной сестры избегает колхоза, живет как кулак. Да, это он поставил вопрос о том, чтобы судили отца. Тотырбек пошел на это, пошел потому, что Умар забыл о том, за что сражался с деникинцами. И не он ли, Тотырбек, оторвал меня от Урузмага, который пытался сделать из меня спекулянта? Рано или поздно, но я попал бы в колонию. Так мне мстить Тотырбеку? За что? Или, может, Соломону? Или Мисосту? За доброе, заботливое их отношение к себе?.. Молчи, Зося, молчи.

И еще… Я помню, с каким энтузиазмом мы вкалывали, мечтая о том, чтобы подарить стране маисовый комбинат. Мы все бредили веществами, которые так необходимы разным отраслям промышленности. И сейчас еще я, беря в руки конфету, сам себе говорю: и в ней твой труд, и это создано не без твоего участия. И рассказываю к месту и не к месту о том, что в состав карамели входит патока, которую вырабатывают из кукурузы на маисовом комбинате.

И я сам и отец мой — никто из моих родственников и не подозревал, как глубоко в меня вошло то новое, что пришло с Советской властью. Оно было в моей крови уже в то время, когда наша бригада решила доказать Ага-Бала Гулиеву, что мы сами построим такой комбинат, какой ему и во сне не снился. И построили. Ворчал ли я на тяготы и на несправедливость? Да, ворчал и порой очень зло. Иногда, наслушавшись побасенок о том, что кто-то где-то неплохо устроился и попивает чаек, закусывая его бутербродом с икрой и балуясь повидлом, я, бывало, хотел бежать из барака. Порой вдруг начинал замечать, как. душно в бараке, как неспокойно спят работяги, как храпит старик, который один-одинешенек на всем свете и навряд ли доживет до открытия комбината, навряд ли увидит его действующим…

Да, были в моей жизни срывы. Да, я плакал иногда в отчаянии. Но если говорить о том, думал ли я о выборе, когда началась война, то скажу одно: для меня было ясно, раз и навсегда, что на нас пошел войной лютый зверь и не жить мне с ним в мире. Когда мы присоединились к отряду, выходящему, как и мы, из окружения, и мне, и Волкову, каждому из нас думалось об одном, что сегодня мы вынуждены отступить, но придет час, и мы начнем гнать врага и уничтожать его логово… И потом, когда нам не удалось прорваться и догнать своих и мы принялись искать партизан, чтобы объединиться с ними, мысль эта крепла в нас. Вместе с партизанами мы стали бороться с врагом. А некоторым, как Зосиному братцу, казалось, что с Советами покончено, что надо искать новую силу, которая даст тебе право жить так, как ты желаешь. И ее брат связался с националистами.

Меня в эти сети не затянешь. Мне вот хорошо с Зосей, ж ей хорошо со мной, а люди мы разных национальностей, и у народов наших разные и обычаи, и язык… Но почему я не могу любить ее, а она меня? Почему? Глупости все это, что твердит ей Григорий. У всех народов есть хорошие и плохие люди. Волков вот мне дороже брата, и Нырко… Надо — я за них жизнь отдам. И они бросятся в огонь, если вдруг увидят, что людям грозит гибель. Надо, надо ей объяснить, что брат ее ошибается. И ведь волнуется Зося за меня, потому что любит? Но не теперь. Сейчас надо идти.

Пора, там ждут меня. А через два-три дня отпрошусь и вновь навещу ее, чтоб успокоить, поговорить с ней серьезно. Как я люблю эту приземистую хатенку! И ее хозяйку! Ну вот, плачет, отвернулась, не хочет обнять меня. Ну, в глаза хотя бы посмотри! Чего отворачиваешься? Рассердиться? Накричать на нее? Но женщины такие обидчивые! Не поймут, что сердимся мы тогда, когда на них не могут повлиять ни разумные слова, ни крепкие объятия…

Не смотришь в глаза мне. Боишься? Но чего? Или чем-то пригрозил тебе Гришка? Придет день, я с ним рассчитаюсь. Ну, дай мне взглянуть тебе в глаза, Зосенька! Не бойся, со мной не должно ничего плохого случиться. Не должно, пока ты со мной.

Не отворачивайся от меня, не показывай мне свою спину. Вот приду в следующий раз — и обо всем поговорим. Жди меня… Ну, пока, ухожу…

Глава пятая

… Сворачивая с дорожки, ведущей с огорода на едва заметную тропинку, Руслан оглянулся на хату… Зося не стояла в дверях, как обычно, дверь была прикрыта. Но зато окно широко распахнуто, и на подоконнике стояла горящая керосиновая лампа. Чего это она вдруг зажгла лампу? Плачем проводила, тоской обожгла… А впрочем, пойми этих женщин! Они, и поплакав, без всякого перехода могут пуститься в пляску.

Руслан шел поеживаясь. Было свежо. Намокли от вечерней росы брюки. Покидая Зосю, он всегда думал о ней. Только глаза привычно ощупывали кусты, да рука держала наготове автомат.

Гагаев пробирался вдоль плетня к лесу, улыбался сам себе, представляя, как Волков и Нырко встретят его. Они отпустили его в деревню, так как он сказал, что через знакомых разведает обстановку. И, спускаясь в ложбину, за которой начинался лес, Руслан еще раз оглянулся. Отсюда хата Зоей казалась еще неказистее, чем была на самом деле. Лишь свет лампы, видневшийся отсюда, говорил о том, что хата жилая, что в ней есть хозяин. Выстроившиеся следом за Зосиным жилищем дома чернели тусклыми окнами и казались покинутыми. Чудачка Зося, чем это она занялась в такую рань?

По ту сторону ложбины наверх вело засохшее русло речки. Оно было выложено камнями. Руслан внезапно споткнулся о корень дерева, чуть не выронил бидон с жидкостью. И в тот же миг над ухом прожужжала пуля. Тотчас вторая. Руслан, отбросив в сторону ношу, стремительно бросился вниз, на дно ложбинки. Больно стукнувшись, он замер, застыл возле пня… И тотчас же услышал предостерегающий голос:

— Погод ь!

Возглас относился не к нему — это Руслан уловил и, броском достигнув огромного валуна, спрятался за ним. Наверху зашуршали кусты, и он увидел осторожно высунувшуюся голову человека. Он всматривался вниз, выискивая Руслана.

Вскоре показалась голова второго.

— Где ж он? — спросил первый и осторожно стал спускаться, поводя стволом немецкого автомата из стороны в сторону.

Лица его Руслан теперь не видел. Скользя по склону горы, незнакомец стал спускаться в ложбинку. Руслан ждал, когда покажется и второй. Надо бить наверняка, уложить обоих… Они были так близко, что, покажись из своего логовища второй, Гагаев одной очередью уложит их. Но второй не выбирался наружу. Из куста, за которым он прятался, торчала винтовка. И вдруг второй выстрелил. Выстрелил, когда Руслан решил сменить позицию. Конечно, промазать с такого расстояния было не возможно. И то, что Руслан лежал в ложбине невредимым, было случайностью. Иногда спасает и то, что человек споткнулся. Второй выстрелил в тот самый момент, когда Гагаев споткнулся, делая перебежку. Это и помогло ему избежать пули. Но они решили, что он убит. Иначе бы вновь открыли огонь… Надо, быть предельно внимательным. Где же Волков и Нырко? Они должны быть метрах в пятидесяти отсюда. Почему они молчат? Они не из тех, кто скроется, услышав выстрелы. Они знали, что Руслан должен сейчас направляться к ним. И им ясно, что стреляют в него. Надо выждать… Первый спустился еще на несколько метров, он был уже совсем близко. Руслан услышал его дыхание и даже почувствовал, как тот повел носом, учуяв запах из баллона, брошенного Русланом. Потом он нагнулся. Больше нельзя было медлить. Через мгновенье он увидит Руслана…

Кто бы это мог быть? Они явно ждали его. Сразу, без предупреждения открыли огонь. Видимо, знали, в кого стреляли. И теперь каждый миг решал, кому же из них остаться в живых…

Вот незнакомец увидел разбитый баллон, толкнул его ногой и, проследив, как баллон пополз вниз, оставляя за собой свежий след, поднял голову, и взгляды врагов встретились… Оба замерли, и тут же Руслан нажал на курок… И еще не успел застыть навсегда в стекленеющих глазах незнакомца испуг и удивление оттого, что он увидел живым Руслана, еще его тело только начинало сползать на землю, а Гагаев уже поливал свинцом кусты, в которых прятался второй нападавший. И тотчас же над его ухом взвизгнула пуля. Руслан прижался к камню. Сбоку ему была видна голова человека, рухнувшего рядом с ним. Он будто бы смотрел на Руслана, но уже ничего не видел. С ним было покончено, оставался второй. Тот был в более выгодной позиции. Сверху легко просматривалось все пространство ложбины. И он мог прятаться в кустах. А внизу, кроме камня, не было никакого укрытия. Напарник убитого мог осторожно перемещаться, выискивая удобное место для выстрела. А Руслану достаточно было шелохнуться, чтобы получить пулю. Впервые ему стало не по себе из-за того, что он высок, широк в плечах. Разве спрячешься за таким невысоким камнем? Мороз пробежал по коже. Руслану казалось, что тот, второй, уже стоит над ним и целится. Гагаев шелохнулся и нажал на курок автомата. Длинная очередь скосила верхушки кустарника. «Ничего, — сказал он себе. — Еще посмотрим. У меня автомат, а у него винтовка…» Раздался выстрел противника. Пуля отбила кусок от камня, осыпав. Руслана крошками. Он покосился на выбоину, прикидывая, откуда, с какой стороны ударила пуля. Нет, его противник оставался на месте. Чего же он не перебирается влево? Что ему мешает? И тут до Руслана дошло: тому неизвестно, что Гагаеву трудно достать его. «А ведь может догадаться», — подумалось ему. И тотчас еще одна пуля щелкнула по камню. Надо лежать, лежать, лежать. И молиться, чтобы он не стал перебираться влево, оттуда снять Гагаева — плевое дело. Быстро светало. Шансы Руслана на спасение уменьшались с каждой минутой. Ноги затекли, двинуть ими он не мог. В спину упирался корень дерева. Руслан взглянул на мертвеца. Вдруг ему показалось, что он где-то встречался с этим парнем. Руслану видны были только голова и плечи да еще закинутая назад рука с ремнем автомата. Был он наверняка высок и силен. Лицо скуластое. Руслан был убежден, что где-то совсем еще недавно видел его. Но где, вспомнить никак не мог…

А что же Волков и Нырко? Неужто с ними беда? А может быть, эти двое были не одни? Может быть, они убили его друзей? Тогда не от кого ожидать помощи. Противник изредка посылал пулю за пулей в камень. Почему-то он больше ничего не предпринимал. Чем это объяснить? Перевернуться бы на живот. Тогда, может быть, Руслан что-нибудь увидит. А сейчас он словно слепой. Надо рискнуть! Надо обязательно перевернуться. Руслан дождался очередного выстрела, в одно мгновение перевернулся и теперь лежал ничком на земле. Последовавший тут же выстрел оказался на редкость неприцельным, пуля даже не щелкнула по камню.

Теперь Руслан не видел лица мертвеца, зато перед глазами маячила подошва его огромного ботинка. По размеру не трудно было представить гигантский рост мертвеца. Жить бы ему да жить, а вот лежит, распластавшись, и более ему не подняться…

Руслан вдруг почему-то подумал о Зосе. Она же слышит эти выстрелы. Она, наверное, догадывается, что к чему. Все-таки предчувствия не обманывают людей. Неспроста ты, Зосенька, так переживала, неспроста у тебя были черные мысли… Не волнуйся, я еще жив. Я еще вижу — если не небо, то щербатый бок камня, землю, по которой то и дело пробегают муравьи, кого больше всполошили не выстрелы, а мое неожиданное падение рядом с их муравейником. Стать бы мне на миг муравьем, то-то оставил бы я с носом этого типа в кустах… А сейчас лежи и жди. Но я буду лежать, терпения мне не занимать, пусть он сам сорвется с места. Я поймаю его на мушку, как только он обнаружит себя.

Не волнуйся, Зося, я еще жив. Правда, рядом со мной лежит тот, который хотел покончить со мной. Он лежит мертвый, а я вот живой. И все потому, что случайно споткнулся о корень дерева. Надо же, до этого ни разу здесь не спотыкался, а сегодня вдруг споткнулся, и именно это спасло мне жизнь. А может, твоя любовь меня спасла? Вот только бы и на сей раз она меня выручила. Этот с винтовкой следит внимательно и не промахнется, если я оплошаю. Он наверняка до сих пор не может понять, как это с расстояния в двенадцать метров пустил пулю мимо.

Лежи, лежи, Руслан. Ты должен перехитрить того типа в кустах. Лежи и вслушивайся. Не прозевай только момента, когда он вздумает передвигаться.

Тогда надо будет дать длинную очередь из автомата, заставить его согнуться, прилечь, а самому успеть добежать до ближайших деревьев. Руслан лежал и вслушивался в тишину леса. И показалось, что он слышит осторожное дыхание своего противника, который тоже вслушивается в тишину леса и всматривается в камень, за которым прячется Гагаев.

Сколько времени они так пролежали, Руслан определить не мог.

Луна взошла. Руслан мучился в поисках ответа, почему Волкова и Нырко не оказалось вблизи. Он понимал, что задание срывается, что сегодня им не подойти к нужному селу. А перейди они поле, были бы у самого райцентра. И даже могли часа три подремать где-нибудь на берегу речки. И откуда о нем, Руслане, стало известно этим типам? Почему они его здесь дожидались?

Вдруг мысли его прервал шорох. Руслан прислушался. Да, быстрые, удаляющиеся в глубь леса шаги. Да, да, это шаги, и они удалялись. Противник был примерно метрах в двадцати пяти от него. Неужто не выдержал? Неужто ушел? Или это какая-то хитрость? Вдруг их было трое? Но тогда почему третий ни разу не дал знать р себе? Нет, видимо, враг решил уйти восвояси. На всякий случай Руслан осторожно высунул автомат и пустил очередь по кустарнику. Откуда-то издали в ответ раздался выстрел. Теперь было ясно: противник отступал в чащу. Гагаев быстро поднялся по крутому склону, спрятался за дерево и короткими перебежками стал пробираться к месту назначенной встречи с друзьями.

Не доходя еще до него, он понял, что случилась беда; Неподалеку от ложбины сиротливо лежал прислоненный к дереву вещевой мешок Волкова. Он был в крови. Гагаев бросился в чащу.

…Они лежали в нескольких метрах друг от друга: Волков и Нырко. Нырко был ранен ударом ножа в бок. Вокруг Волкова вся трава была примята. Видимо, противники катались по земле. Волков пришел в себя и поднялся. Руслан приказал ему возвратиться в отряд и доставить Нырко, а сам отправился один выполнять задание.

Руслан корил себя и клял Зосю, что заставила его позабыть все на свете.

Перебираясь через ложбину, Руслан наклонился над мертвецом, перевернул его, чтобы вытащить оружие, и ахнул: почувствовал, как земля уходит из-под ног. Перед ним лежал Гришка! Это был он, брат Зоей. Он, который грозил Зосе, что прибьет Руслана, если тот не согласится перейти на его сторону. Только тогда он обещал простить сестру…

Он… Он… Страшное ощущение своей виновности в происшедшем охватило Руслана. Это из-за него Митя и Нырко влипли в засаду. Это Гришка засек их. Не отсюда ли подозрительная интуиция Зоей? Не сказал ли ей брат, что пора кончать с Русланом? Не поэтому ли она так была настойчива в своих словах? Но если она знала, почему же не предупредила? Почему? Руслан ускорил шаги, решив добраться до хаты. Он должен был увидеть Зосю, посмотреть ей в глаза…

То, что произошло затем, Руслан никому не рассказывал. И не потому, что боялся ответственности или стыдился. Все случилось как в страшном, кошмарном сне. Он помнит, как приблизился к хате, как поднялся по ступенькам на крыльцо, как толкнул дверь. В комнате было совсем светло. На кровати животом вниз лежала Зося, и было похоже, что она спит. Помнит, как удивился он этому и обрадовался. Значит, не слышала выстрелов… Из-под одеяла выглядывали ее красивые, полные, не раз целованные им плечи…

Но Зося не спала. Услышав шаги, она приподняла голову с подушки, но не повернула ее. Глухим, страдающим, незнакомым голосом нервно спросила:

— Ну, доволен, братень?! — И с ненавистью бросила: — Подлый ты и жестокий! — Последние слова утонули в подушке, в которую она уткнулась, и плечи ее задергались в плаче.

У Руслана закружилась голова. Он прижался спиной к двери, вцепился рукой в стену, боясь потерять равновесие. Неужели?! Знала?! Нет! Нет! Только не она! Она не могла знать! Но что тогда означают ее слова? Как их понять? Как? Как?! Нет, она не могла предать меня! Тогда все, что было в этой комнате, все неправда! Нет, нет, она не могла поменять меня на брата! Его она ненавидит, сама мне об этом все время твердила… Что же тогда, что?!

Руслан не сводил глаз с ее вздрагивающих плеч. Но всхлипываний не было слышно. Вдруг она опять приподняла голову и жестко приказала:

— Погаси лампу!

Лампа! Да, да, лампа! Руслан перевел взгляд на окно, и чудовищная мысль обожгла его.

Вот она — лампа — зачем! Гришке она нужна была, эта лампа!! Выходит, Зося сама предупредила его обо мне… Сама?! Предупредила брата, что я вышел, что я иду туда, где он засел со своим дружком. Иду к ним, и пусть они будут наготове. Зося предупредила их, чтобы они были наготове. Чудовищно! Не верю! Но ведь они ранили Волкова и Нырко. Откуда они могли знать, что я не. один? Откуда? Я как пришел к ней, так все время Зося была со мной. Не могла она сообщить им. Да и знала ли она? Знала! Я же сам сказал, что меня будут ждать… И она спросила: когда и где. И я ответил, что не надо ей знать о том. А она сказала, усмехнувшись, что до развилки ходьбы минут пятнадцать… Но я, дурень, не придал значения тому, что она знает, где наши всегда меня дожидаются. Я ей только сказал: «Все-то ты знаешь»… И она усмехнулась, а я привлек ее к себе. Нет, она не покидала комнату. Только в сени выходила. И все! Но, может быть, лампа? А что скажешь с помощью лампы? Что можно сказать? Что я вышел? Можно. Что друзья мои тоже здесь, неподалеку?! Но Волков и Нырко к тому времени, как я вышел из хаты, были уже ранены. Неужели я так задремал, что она успела выскочить из дому? О чем я думаю? Как могла поступить так Зося!? Зося, которая не хотела отпускать меня от себя?! Зося, которая… и которую я так люблю? Нет!! Я не верю! Я хочу увидеть ее глаза! Сейчас же! «Встать! Немедленно!» — закричал Руслан, подошел к кровати и сдернул одеяло. Она встрепенулась. Мгновенно села, испуганно глянула. И обмерла… Она не ожидала увидеть Руслана…

Она не вскрикнула, не закричала, не застонала. Она ошеломленно смотрела на него. Глаза ее сказали все..! Она не должна жить. Она не имеет права жить. Ей нет места на этом свете… Земля не может носить ее! Неужто она этого не понимает?! Неужто она думает только о том, уйдет он или нет. «Ты уйдешь, ты! — взбесившись, мысленно закричал он. — Ты должна будешь погибнуть! Тебе отомщу я! Да, я!»

Она прочла в его взгляде приговор и сделала попытку отодвинуться, спрятаться, убежать… Лучше бы она не делала этого движения. Его прошиб озноб. Помогла убить других, а сама боится умереть?! Нет, не избежать тебе смерти. Теперь не избежать. И наступит эта смерть сейчас…

Внезапно она всем телом подалась в его сторону. Она точно хотела броситься в его объятия, спрятаться в них.

Руслан отвернулся, боясь потерять власть над собой. Он почувствовал, как рука подняла автомат. Палец лег на курок… Сейчас… Сейчас… Почему же палец не нажимает на курок? Ну же! Ну же!.. Это она чуть не погубила Нырко и Волкова! Но это и она дарила ему, Руслану, радость?! Он хотел, хотел, хотел нажать на курок… И не мог, не мог, не мог!.. Это было сверх его сил!.. Но ведь это должно произойти!.. Иначе нельзя!.. Почему же молчит она? Не плачет, не просит прощения, не теряет сознания… Почему?!

Руслан с трудом поднимает голову, оборачивается… Что такое? Где же она? Она только что лежала здесь… Платье валяется на спинке стула… Где же она сама?.. Убежала?.. Воспользовалась его замешательством, прыгнула в окно?!

Плечи Руслана содрогнулись… Он знал, что, нажми он вовремя на курок, уничтожь ее, он не получил бы облегчения. А может быть, добавились бы еще новые муки совести при мысли, что он убил ту, что дарила ему ласку… Но почему же и теперь, когда этого не случилось, нет облегчения?! Почему?!

Глава шестая

…Дверь без стука отворилась. На пороге стоял и пронзительно смотрел на Руслана и Майрама возбужденный Тотырбек. Они поспешно, как и положено при появлении старшего, поднялись. Тотырбек прошел к столу, устало опустился на стул и, вытащив клетчатый носовой платок, старательно вытирал им шею, лоб и виски; при этом он внимательно следил за их лицами, вытянувшимися в изумлении от неожиданного появления старца. Тотырбек уже много лет не покидал Ногунала. И вдруг прибыл в Орджоникидзе! Без сопровождающего?!

— Что-нибудь случилось? — осторожно, чтоб не обидеть его, спросил Руслан.

— Захотел тебя увидеть, — усмехнулся Тотырбек и серьезно добавил: — Поговорить с тобой хочу…

Он не стал говорить о том, что после посещения пшеничного поля, а затем и кладбища четыре дня сиднем сидел в хадзаре. Домочадцам он говорил, что у него недомогание. На самом деле ему не хотелось показываться на люди. Особенно он остерегался встречи с Казбеком Дрисовичем Рубиевым — и не потому, что боялся его, — знал, что выскажет ему много суровых и горьких слов о царящей в колхозе бесхозяйственности. Уйдя на пенсию, Тотырбек внутренне поклялся, что никогда не станет вмешиваться в дела председателя колхоза, ибо хорошо знал, как больно ранят нового руководителя замечания прежнего. Но проклятая история с помидорами никак не шла из памяти. Не мог Тотырбек забыть оскорбительных слов, что до сих пор звучали в его ушах. Нет, лучше отсиживаться дома; не лезть на рожон, он свое в жизни сделал, дни, месяцы, годы один за другим прошли в вечных хлопотах и заботах.

Тотырбек целыми днями обдумывал услышанное, вспоминал, какими были его товарищи, друзья, односельчане в те времена. Тотырбеку казалось, что сама земля смотрит с укором на него, не сумевшего людям напомнить, с чего начинался Ногунал, какие трудности пришлось перенести первым переселенцам. Что же случилось? Почему иные так равнодушны к земле-кормилице? Сколько помнит себя Тотырбек, он обращался с землей, как с живым существом, советуясь с нею, благодаря ее за богатый урожай, укоряя за бедный. Ему вспомнились годы войны…

…Не верилось, никак не верилось, что такое может произойти. Не верилось хотя прерывистый, тяжелый гул с каждым днем слышен был все сильнее и сильнее. Не верилось, хотя по дорогам двигались толпы людей со свертками, мешками, чемоданами. Тотырбек не мог оторвать взгляда от женщины, что, роняя слезы в серую придорожную пыль, с трудом передвигала босые ноги с потрескавшимися подошвами. А рядом двигался старик. Сзади шел подросток. Этих людей страшило предстоящее испытание — переход через Кавказский хребет, и они, тревожно поглядывая на белоснежные скалы, тяжко вздыхали, но гул, доносившийся сзади, заставлял их ускорять шаг.

Однажды, оказавшись в потоке беженцев, Тотырбек еще острее почувствовал народное горе и хоть спешил — не мог, не был в состоянии сидеть в седле. Тотырбек соскочил с коня, подхватил с рук крупной крестьянки в испачканной, измятой юбке белобрысого мальчугана, подсадил в седло, но малыш вдруг испуганно закричал, потянулся к матери.

— Посиди, посиди минуточку, Федорка, — попросила она, тяжело уронив руки. — Совсем силенок не стало. — И застыдившись, кольнула большими глазами Тотырбека: — Сынок, конечно, совсем махонький, да дорога все силы вытянула. Кабы хоть харчи были…

Чем Тотырбек мог помочь этим несчастным? Когда появились первые беженцы, горянки выбегали за село с кастрюлями и корзинками, совали в руки беженцам хлеб, яйца, яблоки, пирожки, картофель, редиску, морковь — у кого что; бывало, что и уговаривали иных из них завернуть в Ногунал, чтобы дать отдохнуть денек-другой детям. Да в лучшем случае беженцы задерживались лишь на ночь: не хотели отставать от своих. С рассветом, чуть заалеет восток, матери торопливо тормошили детишек и, горячо благодаря за приют, опять устремлялись к дороге. Вливались в поток, спешили добраться до гор, перевалить их и скрыться от наступающего врага.

По распоряжению Тотырбека старики, из тех, кто еще мог стоять на ногах, каждое утро резали одного-двух баранов и варили целый котел похлебки, которой кормили детей беженцев возле развилки дорог. Котла хватало едва на полчаса, и старики возвращались в село, клянясь, что больше ни за что не возьмутся за это дело, ибо не в силах смотреть, как тянутся к ним руки голодных детей, как жадно заглатывают, обжигаясь, картофелины и кусочки мяса. «Ни за что!» — говорили старики. Но еще задолго до рассвета они уже спешно готовили еду. Богат, очень богат был трудодень в их колхозе. И все, все, что накопилось за последние годы в амбарах, сараях и подвалах, люди щедро раздавали.

Вручив Федорку матери, Тотырбек завернул в село. Конь споткнулся на левую ногу. «Какая еще беда случилась?» — горько усмехнулся Тотырбек. Тогда ему не верилось, что враг может подойти совсем близко. «Этого не может быть», — твердил он себе, хотя до слуха его доносились гулкие и частые взрывы. С каждым днем они становились все явственнее. «Да, придется готовиться к худшему», — однажды нехотя признал Тотырбек. Фашисты оказались в девяти километрах от Ногунала. Надо было сделать так, чтобы врагу ничего не досталось: ни скот, ни зерно, ни картофель, ни даже топливо. Жаль, конечно, было домов, совсем недавно отстроенных. Но разве нашим далеким предкам не было жаль своих полей и лесов, а они подвергали огню все вокруг, оставляя врагам лишь выжженную землю. И победили, выстояли! И нам следует так поступить. Надо поднять людей, пусть скрываются в горах, а здесь оставим голую землю. Ничего, изгоним врага — дни и ночи будем работать, и все у нас снова будет: и богатые урожаи, и дома-хадзары, и тучные отары, и обильный стол… Сегодня же соберу народ, откладывать сборы на завтра нельзя — вон как гремят орудия, враг подступает к селу…; Тотырбек пришпорил коня и поскакал к правлению колхоза. За квартал до усадьбы он увидел Агубе Тотикоева, сидящего на чурбаке, с незапамятных времен лежащем возле плетня, — порой Тотырбеку казалось, что сперва появился чурбак, а изгородь позже. Неделю назад танкист Тотикоев возвратился домой с фронта, возвратился на костылях. Ушел на фронт весельчак Агубе, а возвратился точно другой человек… Казалось, что снаряд, подбивший танк и изуродовавший его лицо, навсегда лишил человека улыбки.

И тем неожиданнее для Тотырбека было то, что, когда он натянул поводья, чтоб поздороваться с прибывшим на излечение домой танкистом, его встретил сияющий взгляд Агубе. И настолько эта перемена в Агубе была разительна, что, слезая с коня, Тотырбек не спускал глаз с Агубе и дивился. Там, на дороге, столько горя, о приближающемся враге ежеминутно напоминают доносящиеся взрывы снарядов, сам Агубе изуродован до неузнаваемости, — а он сидит возле ворот хадзара, как бывало до войны, и улыбается. «Напился, что ли?» — с горечью подумал Тотырбек и подошел к Тотикоеву. Нет, от него запахом араки не отдавало. Агубе не был пьян. Крепко пожав руку председателю, он подвинулся, чтобы и тот мог примоститься на чурбаке.

Из двора выскочил веселый малыш, увидев лошадь, застыл от неожиданности. Агубе озорно глянул на председателя колхоза:

— Позволь сыну посидеть на коне… Да не бойся, не упадет, — он у меня цепкий…

Тотырбек посадил мальчика в седло, и тот, не веря своему счастью, сделал два круга по улице. Маленький Тотикоев осмелел, вцепился ручонками в седло, все громче и громче подавал голос. Тотырбек и не заметил, как улица наполнилась высыпавшими из дворов и домов маленькими горцами. Глядя на горделиво посматривавшего сверху, расхрабрившегося сына, Агубе захохотал, вытирая слезы тыльной стороной руки…

— Пусть забавляется, — попросил он, когда Тотырбек, привязав коня к забору, хотел снять с седла ребенка. — Конь, по всему видать, спокойный…

Они сидели рядком, председатель колхоза и бывший танкист, то и дело покрикивая на ребятишек, отгоняя наиболее смелых, приблизившихся к коню, и неторопливо вели беседу.

— Думаю, всем нам пора уходить в горы, — произнес Тотырбек. — Слышишь? — кивнул он в сторону, откуда доносились выстрелы.

— Уходить? — обезоружил его улыбкой Агубе. — Мы уйдем, а его остановят…

— Но откуда у тебя уверенность, что остановят? — пытался заставить Тотикоева заговорить всерьез Тотырбек.

— Фашист вторые сутки утюжит снарядами нашу оборону, а прорвать не может, — сказал Агубе.

— Так ты что? И не собираешься в путь? — упрекнул Тотырбек.

— У меня жена предусмотрительная, — усмехнулся Агубе. — Меня еще дома не было, а хурджины у нее уже были набиты. Да спешить некуда. Передовая отсюда не так близко. Если немец прорвется, успеем в лесок податься.

— В этот лесок? — вознегодовал Тотырбек. — В нем будешь искать спасение?!

Агубе вдруг посуровел:

— Отсюда я далеко не уйду. Не для того с гор сюда спустился, чтоб так легко оставить эту землю, давшую нам счастье и этот дом. — Помолчав несколько минут, он тихим голосом признался Тотырбеку: — Здесь во сне чаще всего горы видел. А в окопах снилась эта улица, хадзар, поле… Родными они стали, в душу врезались, и никому теперь не оторвать меня от них… В лесок пойду и буду мстить фашистам, мстить, пока не отправятся восвояси… — Прежняя улыбка вновь заиграла на его губах. — Ты, председатель, создавай партизанский отряд и меня не забудь включить в него. — И повернулся к Тотырбеку: — Гадаешь, отчего мне весело?

— Гадаю, — произнес председатель.

— Ни за что не отгадать тебе. Лучше сам расскажу… Ты помнишь день, когда я возвратился домой? Пусть ты и осудишь меня, но я признаюсь: был счастлив! Я вновь был рядом с женой, детишки посапывали во сне… И не думал, что так сладостно будет на душе от ласк жены, которая очень старалась не плакать, глядя на мои раны. Заснула она, а я не мог. Мне не спалось. Я тихо поднялся с кровати, проковылял на кухню напиться холодной воды — опять же своей, горной, ледниковой! — и уселся у окна. Смотрел на пустую улицу, которая мне так часто снилась, — и не мог оторвать взгляда от нее. А чего, кажется, здесь смотреть? И вот поднялся я с табуретки, оперся о подоконник, и в ладонь врезалось что-то. Пригляделся: спица! А рядом уже почти связанный мужской носок и клубок ниток. Прижал я шерстяной носок к лицу и чуть не заплакал. А как же? Я дома, вокруг меня родные люди, и жена так заботлива. Потом увидел на подоконнике второй носок. Резанула боль, что жена зря старалась, долго мне еще не натянуть на раненую ногу носка. Захотелось мне надеть его. Надел и… ахнул: слишком велик он для меня был. По натуре я ревнивый человек. И тут меня ошарашила подлая мысль: пока я там, на фронте, сражался, кто-то вокруг Зины крутился. Ей ведь и в молодости проходу не давали, вы знаете, Тотырбек… Верите, вмиг мир стал не мил. Зубами поскрипел, но думаю: ладно, высмотрю, кто он, и я не я, если не расправлюсь с ним. А утром новая горечь: накрыв стол и наскоро похватав с тарелок картофелины и фасоль, жена тут же, при мне, взялась за спицы. Так и мелькали они в ее руках… — Он помолчал, потом вздохнул: — Мало свободного времени сейчас у женщин, и свою домашнюю работу выполняют, и нашу, мужскую…И вот смотрю я на сверкающие спицы — и боль ревности клокочет в груди. Закончила она вязать пару, гляжу — с ходу приступила ко второй. Меня аж пот прошиб. Ишь, думаю, как для своего соблазнителя старается!.. Глаз не спускал с носков, все ждал, когда жена соберется отнести их. И дождался… — Он весело засмеялся. — Сегодня утром гляжу: заворачивает их в газетку, что с довоенных времен на полке в шкафу была расстелена. Я, конечно, хвать за свой костыль, чтоб проследить незаметно за нею. А Зина оборачивается ко мне и говорит:

«Мечтаю, чтоб храбрецу достались мои носки».

Я, конечно, уже начал догадываться, что к чему, но хотелось убедиться, что не ошибаюсь, и спрашиваю:

«Адрес есть?»

«Откуда? — засмеялась она. — Кому достанутся — тому достанутся».

А я, как дурак, все пытаю ее:

«А чего ж тогда ты такие огромные связала, если не знаешь, какой он из себя, тот, кому вяжешь?»

«А мы, женщины, меж собой так и решили: вязать большие размеры; хуже, если на большую ногу маленькие носки достанутся. Досаду вызовут, — объяснила она и вдруг прижалась ко мне, заглянула в глаза: — Ты не обидишься, узнав, что я твой овчинный полушубок тоже сдала для отправки фронтовикам? Прошлой зимой, как подумаю, в какой мороз солдаты под открытым небом, — слезы наворачиваются на глаза. Все теплое понасобирали женщины в селе, все отправили. Ты понимаешь — я как и все. Твоя овчинка кому-то досталась, смотришь, чья-то тебя согревает…» Пряча слезы, она торопливо пошла к двери.

А я так и застыл посреди комнаты с костылем в руках. Застыл, а в груди потеплело… Чувствую, опять улыбаться могу, радоваться жизни могу, в глаза жене смотреть могу!..

— Так и не сказал ей, что мучило тебя? — спросил Тотырбек.

— И не скажу, — заявил Агубе и насмешливо посмотрел на собеседника: — Может, и тебе зря рассказал?..

«Нет, не зря, не зря, Агубе», — подумал Тотырбек и пожалел, что на фронте не все знают, как тяжко приходится в тылу. Как-то газета сообщила о том, что колхозники Ногунала отправили в город обоз с зерном. В заметке говорилось о том, что на рабочих местах мужчин, ушедших на фронт, заменили женщины, подростки и старики, говорилось, что им нелегко удалось собрать урожай. Но не расскажешь о том, как в бессилии руки роняли серпы и слезы отчаяния бежали по щекам. Жены и матери каждое утро вставали раньше всех, чтоб покормить детей и вместе с ними отправиться в поле. Многие семьи так все вместе и направлялись на работу. Тотырбек заходил в правление, чтоб отдать нужные распоряжения, и, оседлав коня, догонял за селом идущих в поле людей. С каждым месяцем из хадзаров выходило все меньше мужчин — подростки взрослели и спешили в военкомат. Матери и не пытались отговорить своих сыновей-добровольцев. Из многих домов ушли на войну по трое и четверо мужчин. В некоторые семьи пришли первые похоронки. Завидя на улице почтальона, люди невольно замирали в тревожном ожидании — в чей дом постучится беда. Бедный почтальон, старый Бази, кого когда-то встречали в каждом доме наполненным рогом, теперь просил и требовал, чтобы Тотырбек назначил другого на эту должность, и председателю стоило больших трудов уговорить его поработать еще.

Люди стали понимать друг друга с полуслова. Стоило Тотырбеку однажды начать говорить, что на деньги тружеников будет построена танковая колонна «Колхозник Северной Осетии», как горянки не дали ему договорить, закричали: «По скольку рублей надо вносить?» — «Кто сколько может», — ответил Тотырбек, а кто-то из задних рядов его поправил: «Ты хотел сказать, у кого сколько есть, тот столько и вносит!» И гул одобрительных голосов заполнил нихас. Когда узнали, что в госпиталях не хватает подушек, вмиг загрузили целую подводу пуховыми подушками и матрацами и отправили в город. Так же дружно собирали теплые вещи: пальто, полушубки, шарфы, перчатки, носки. Умолкали, лишь когда старик отец приносил одежду погибшего сына и молча укладывал ее в мешок.

Сегодня женщины опять собрали подарки воинам. А что, если направить делегацию? Пусть сами вручат подарки, и бойцам будет приятно, и людям важно.

…Фронт приближался, и надо было быть готовыми к эвакуации людей. Всех лошадей и подводы Тотырбек приказал держать возле дворов.

— Вы помните, Тотырбек, как первый раз сели на коня? — спросил Агубе.

Как забыть, хоть и было это полвека назад? Дед в Хохкау рискнул посадить его, пятилетнего малыша, на гнедого мерина. Тотырбек до сих пор помнит, как дрожал он и эта дрожь передавалась коню.

Он настороженно поводил ушами и косился на ребенка недобрым глазом. Мальчику было и страшно, и интересно, ведь он уже так вырос, что сидит на коне…

— И я помню, — сказал Агубе и кивнул на сына: — И он запомнит на всю жизнь. И детям своим, и их детйм будет рассказывать, как впервые сел на коня, и принадлежал тот конь председателю колхоза.

Тотырбек невольно улыбнулся и готов был обнять и расцеловать Агубе. Он слышит выстрелы вражеской артиллерии, но он думает о жизни. Весь израненный, верит, что его сын выживет, станет отцом и дедом и будет радоваться жизни.

Глава седьмая

…Тотырбек перебирал в памяти прошедшие годы. Неужели забыты все трудности? Неужели земля потеряла свою ценность в глазах людей? Но как это может быть, когда от нее, от того, насколько она щедра, зависит благополучие и само существование человека?.. Тотырбек искал ответа на свои вопросы. Его никуда не тянуло. Он не желал никого видеть, ибо боялся, что ненароком обидит кого-нибудь случайно встретившегося ему по пути… И Тотырбек не выходил со двора, не спешил, как прежде, на нихас, где в тихих спокойных беседах-воспоминаниях проводили свой дни такие же, как он, пенсионеры. Старец не покидал хадзара, но его находили и дома. Сегодня с утра начались визиты. Сперва пришел сын Андрея Кокуева, ныне покойного председателя сельсовета, просил Тотырбека быть тамадой на свадьбе дочери. Старик отказался, хотя уважал эту семью. Внучка Андрея, которую тог так и не увидел, выходила замуж за парня из почтенной семьи… Тотырбек усомнился, сможет ли он вновь обрести то душевное равновесие, что необходимо сидящему во главе стола и без которого нельзя вести свадьбу. Тотырбек; предложил пригласить тамадой старейшего жителя села, но сын Андрея отрицательно покачал головой, признавшись: «Слишком уж он придерживается старинных обычаев: ни гостям покоя, ни радости молодежи; жениха заставит покинуть дом, женщин за столом не терпит». Прежде Тотырбек непременно бы возглавил свадебный кувд в доме Кокуевых, но сейчас он только отрицательно качал головой.

Затем пришла Аза, директор Дома культуры. От нее трудно было избавиться. Она высказала неожиданную просьбу:

— Уважаемый Тотырбек Иналыкович, в следующее воскресенье мы задумали провести вечер под названием «Первый шаг». Представляете: топает малыш по сцене? Это же радость не только для отца и матери. Весь зал станет умиляться. Узнала я: у нас в селе двое детишек только что начали ходить, да в казачьей станице таких трое. Подумала: а что, если отметить это событие совместно, у нас в Доме культуры? Чтоб и осетины, и казаки вместе любовались первыми шагами детворы. Запомнится на всю жизнь. Сейчас мы больше ходом соцсоревнования интересуемся, а надо бы знать все, чем живут соседи. Решили: на сей раз в нашем Доме культуры проведем «Первый шаг», а очередной — у них. Ну, а казаки-родители пожелали, чтоб их приветствовали вы, дорогой Тотырбек Иналыкович.

Старик и на сей раз было отрицательно покачал головой, но Аза то ли сделала вид, что не заметила этого, то ли в мыслях у нее не было, что от такого предложения можно отказаться. Она подсела поближе и заговорщицки зашептала, будто кто-то мог их подслушать:

— Мы такие им сюрпризы придумали! Во-первых: правление колхоза отпустило деньги на подарки, во-вторых, композитор Хаханов сочинит песню о малышах, а наш хор споет ее. Гиго, знаете, лучший наш поэт-песенник, обещал назвать в песне имена мальчишек и девчонок… — Глаза у Азы заблистали. — Мы снимем на пленку первые шаги малышей и голос их запишем. А через пятнадцать лет, когда им будут вручать паспорта здесь же на сцене, на весь зал прозвучат эти записи, а?! Вы, Тотырбек Иналыкович, всегда складно говорите, но уж на сей раз особо постарайтесь…

Тотырбек понял, что ему не избежать этого выступления, — Аза с ее настырностью обязательно добивается своего. И он, глядя на ее разгоряченное лицо, спросил:

— Может, рассказать, как мы, переселенцы, подружились со станичниками?

— Ну, об этом все знают, — решительно отвергла она его предложение. — Об этом случае и в газетах пишут, и в школах на уроках говорят…

— А те через пятнадцать лет будут знать? — поинтересовался Тотырбек, и ей было невдомек, что он ее ответу придавал особое значение.

— Да что вы?! Конечно! — удивилась Аза и подсказала: — Вы что-нибудь из своей семейной жизни вспомните, какой-нибудь поучительный для молодых родителей пример… — И, поняв, что допустила оплошность — ведь Тотырбек так и остался одиноким! — обеими ладонями прикрыла рот.

Но старик простил ее. И тут Тотырбек подумал, что не к лицу ему отсиживаться дома, когда надо шуметь и бить тревогу по поводу черствости, овладевшей отдельными людьми… И он поспешил в правление колхоза…

Каждое посещение конторы было испытанием для Тотырбека — оно вызывало чувство невозвратности ушедшего времени. До семидесяти лет не знал, что это такое — тоска по былому.

Он в это здание спешил на заре каждый день на протяжении сорока лет. Впрочем, вначале здесь было невысокое, покосившееся, невзрачное деревянное строение. Новое было возведено в годы председательства Тотырбека, по его проекту и под его присмотром. Здание получилось добротное. Тотырбек настоял, чтобы стены и фундамент были повышенной прочности, ибо намеревался через пяток лет, когда колхоз разбогатеет, к двум этажам надстроить еще два. Но до этого так и не дошли руки. И средства пришлось направлять вначале на строительство коровника, потом конюшни, затем Дома культуры, мастерских, гаража… Вот правление до сих пор и осталось двухэтажным.

Приближаясь к правлению, Тотырбек замечал, как спина его невольно выпрямляется, в походке появляется уверенность, во взгляде — властность. Да и люди здесь с прежним почтением относились к нему. С Тотырбеком торопились поздороваться. Работники конторы приподнимались с мест, приветствуя свое прежнее начальство. Тотырбек шел, твердо постукивая костылем по полу, и кивал направо и налево. Подойдя к двери председательского кабинета, он переложил костыль из правой в левую руку и привычно потянул на себя медную ручку.

В кабинете шло совещание. Тотырбек увидел уставившиеся на него взгляды членов правления. Монотонно звучавший голос Казбека Дрисовича Рубиева прервался, — увидев старика, председатель колхоза широко повел рукой, предлагая Кетоеву сесть. А Тотырбек хотел было осторожно войти и прикрыть дверь, чтобы не мешать собранию.

— Примите участие в нашем разговоре, дорогой Тотырбек Иналыкович, — Рубиев при всяком удобном случае подчеркивал свое уважительное отношение к предшественнику, хотя слава Тотырбека порой и мешала: нет-нет, а кое-кто из членов правления, чтоб задеть самолюбие Казбека Дрисовича, как бы вскользь упоминал, что Тотырбек Иналыкович в подобном случае поступал иначе. — Ничего секретного у нас нет. Обсуждаем неотложные вопросы. Нам небезынтересно выслушать и ваши суждения…

— Я сперва послушаю тебя, — сказал Тотырбек, прошел к столу и, поздоровавшись со всеми, сел на свободный стул. — Продолжай свою речь, сын Дриса…

Он слушал Рубиева и оглядывал кабинет, подмечая перемены: новая мебель появилась. А вот графин — высокий, с разбитой крышкой — остался, возможно, секретарша так же три раза в день меняет в нем воду… Потом Тотырбек стал всматриваться в знакомые лица членов правления, с сожалением убеждаясь, что возраст берет свое — стареют его товарищи.

А сын Дриса все такой же — самоуверенный, ишь как голос звучит! С годами его могучая фигура стала заплывать жиром. Он, Тотырбек, следил за собой, не позволял себе излишней еды на кувде. Люди привыкли на свои семейные торжества приглашать председателя колхоза. Не идти — неуважение показать семье, обиду нанести ей; посещать же все застолья — своему здоровью во вред. Тотырбек в таких случаях хитрил. В селе все о всех всё знают, и, услышав о том, что у таких-то сын возвратился из армии, а такой-то собирается отпраздновать день рождения внука, Тотырбек назначал на девять-десять часов вечера совещание для обсуждения важнейшего вопроса, которое никоим образом нельзя было отменить. Пообещав после совещания обязательно посетить дом, в котором отмечается такое приятное событие, он приходил к завершению застолья. Пил и ел самую малость, только чтоб не обидеть хозяев. Когда настаивали на том, чтоб он опорожнил преподнесенный ему почетный бокал — рог с аракой или водкой, отказывался, ссылаясь на то, что в пять утра ему надо быть в дальней бригаде.

Казбек же не такой. Не идет на хитрости. Ему явно нравится находиться в центре внимания людей, особенно на кувде, когда выпивка развязывает языки и то один, то второй нет-нет да и обратится со словами приветствия и благодарности к председателю колхоза, полагая, что это может сказаться в дальнейшем на отношении к нему Казбека Дрисовича. Рубиев не отказывался от бокала, а выпитое в свою очередь требует плотной закуски — вот и располнел председатель. Но Казбек умен, ишь какие меры предлагает для производства мяса, шерсти, молока… От него так и веет спокойствием, довольством. Задумывается ли он над тем, что так мучает в эти дни Тотырбека? Не напрасно ли Кетоев пришел к нему? Сможет ли сын Дриса ответить ему на его вопросы? Самому Тотырбеку никак не понять, откуда и когда вдруг у некоторых появилось это непонятное равнодушие к тому, что рождает земля.

Надо, чтобы члены семьи сами отвечали за весь процесс выращивания колхозного урожая, подсчитывая с карандашом в руках, на сколько дней взять трактор, комбайн, молотилку, сколько купить удобрений, с тем чтобы, исходя из размеров будущего урожая, не только рассчитаться за все затраты, но и получить хорошую прибыль. Тотырбек убежден, что то, что выгодно обществу, а значит, и всем, должно внедряться. Как-то на зональном совещании он поделился своими мыслями с выступавшим перед ним профессором. Тот, выслушав его вполуха, небрежно бросил: «Вы правы. Но экономисты возражают. Подсчитав предполагаемые доходы людей, они пришли к выводу, что нет соответствующего товарного покрытия их». Это было произнесено таким тоном, будто бы дано полное объяснение и аргумент настолько серьезен, что его невозможно опровергнуть. Но чем дольше он размышлял об этом, тем сильнее его охватывало недоумение и даже возмущение. Разве обществу, стране может быть хуже оттого, что кто-то на колхозном участке получит урожай вдвое выше? Поработал он? Поработал. Пусть ему и денежки идут как положено. Пусть у него в доме их будет больше, чем у того, кто не смог добиться подобного урожая. Товаров не хватает? Так пусть и те, кто выпускает разные товары, дают вдвое больше. Всем это выгодно! Всем! А значит, и стране!..

И Тотырбек вновь недобрым словом вспомнил экономистов.

— …А теперь давайте послушаем, что скажет уважаемый Тотырбек Иналыкович, — прервал его размышления Казбек Дрисович, и все присутствующие повернулись к Кетоеву.

Тотырбек тяжело поднялся со своего места, оглядел членов правления внимательным взглядом, ну точь-в-точь как когда-то, и сказал:

— Земля может дать достаток людям, если… — он помолчал —…если люди сами бережно отнесутся к ней и соберут все, что она рождает. Если каждый из нас будет хорошим хозяином. Я так понимаю: дать народу то, что требуется для прекрасной жизни, можно, не теряя ни одного колоска; используя каждый клочок земли… Кто это должен делать? Мы! Каждый из нас! Согласны?

Недружный хор поддакнул ему.

— А что у нас получается? Послушайте и ответьте мне: если я сошел с ума, то прямо в глаза мне это скажите. Или объясните, что произошло с нашими односельчанами. — И он, волнуясь и негодуя, рассказал про гибнущие помидоры и про то, как шестеро хозяев хадзаров, в которые он постучался, ответили ему…

Члены правления возмущались, приводили и другие случаи безответственности. Тотырбек слушал их, но ощущение неудовлетворенности все сильнее охватывало его. Люди будто уходили от вопроса. И это раздражение выплеснулось у него на Рубиева, когда тот провожал старика до его дома…

— И я виноват, — каялся председатель колхоза. — До всего не доходят руки. Внедрили специализацию, наш колхоз стал овцеводческим, — вот я в первую очередь и отвечаю за это. В случае плохих показателей в этой отрасли с меня шкуру снимут. За другие дела пожурят, а за овцеводство не избежать взбучки…

— Тебя должно волновать, откуда у иных людей появилось безразличие, — возмутился Тотырбек. — Но я вижу, ты об этом не задумываешься. А спохватишься — не поздно ли будет?.. — И, в отчаянии махнув рукой, пошел к калитке, оставив Казбека Дрисовича в растерянности посреди улицы…

…Тотырбек и не меряя давление знал, что оно у него резко повысилось, оттого и тяжесть такая ощущается в затылке, и он прошел на кухню, но, открыв холодильник, вспомнил, что в трехлитровом баллоне не осталось тыквенного сока, и Тотырбек глотнул целую таблетку адельфана — единственного лекарства, которое еще понижало его давление. Но, сбивая его, адельфан одновременно приносил с собой слабость и потливость. Тотырбек разделся и, прихватив областную газету, прилег. Читая информацию о двойняшках, один из которых родился в двадцать три часа пятьдесят шесть минут тридцать первого декабря, а второй — через восемь минут, то есть уже в следующем году, — старец мысленно представил себе, как могут по-разному сложиться судьбы двух малышей. Вот и у близнецов Руслана и Хаджумара они совершенно несхожие… Перед ним всплыло лицо Руслана. Да, он был явно чем-то озабочен. Он конечно же приехал в Ногунал, чтобы посоветоваться с Тотырбеком. Но старец, расстроенный случившимся, не выслушал Руслана. А, по всему видать, племяннику нужен совет. Очень нужен. Надо помочь ему обрести покой.

Утром, никого не предупредив, Тотырбек отправился на автобусную станцию и взял билет до Орджоникидзе. Он спешил к Руслану. Ему хотелось как можно скорее начать разговор, такой важный и для племянника, и для него самого.

Глава восьмая

— …Дядя Руслан, а у вас была… любовь? — глаза Майрама пытливо уставились в лицо родственнику. — Сильная… Чистая… В общем, настоящая любовь была у вас, а?..

Майрам напряженно ждал, требовал ответа. А что мог сказать ему Руслан? Разве он знает, была ли у него пылкая, чистая, настоящая любовь? Надя? Надя… Надюша… Да! Она и была его первой любовью. Теперь он это ясно и отчетливо понимает. Но почему, когда она была рядом, он не задумывался над тем, любовь ли заставляла его искать встреч с нею? Или не та, о которой спрашивает Майрам…

Любовь, любовь… Много было встреч у Руслана, но что осталось в памяти?

Любовь, любовь… Как дотянуться до тебя? Где ты скрываешься? Почему не всем даешься?..

Любовь, любовь… И все-таки была любовь у него, Руслана! Была! Поразительно сознавать это, но была! И его, несчастного горемыку, не обошла. И имя его любви — Катя!..

…Ступеньки вели вниз, к выходу, завешенному плащ-палаткой. Руслан раздвинул ее и оказался в небольшой землянке. Крючков и его адъютант сидели за столом, срубленным небрежно, из наспех отесанного дерева. Когда командир поднял глаза на Гагаева, тот молча протянул ему папку. Крючков торопливо выхватил ее из рук Руслана, жадно впился в нее глазами, спросил:

— Она?

Гагаев устало кивнул.

— Олег, быстренько сбегай в медсанбат, покажи Вячеславу — тому, что работал в райисполкоме до войны, пусть уточнит: та папка или нет, — приказал Крючков адъютанту и, когда тот выскочил, опять повернулся к Руслану: — О Нырко и Волкове знаю. Вернулись в отряд.

Руслан опять же молча протянул вещмешки и винтовки.

— Дорого же она нам досталась, эта папка!.. — Руслан вздохнул, чтоб рассказать, как было, — так он решил.

— Та-ак! — с удивлением и одновременно восторженно глянул на Руслана Крючков. — Значит, папку из секретного сейфа сам добыл?! Молодец.

Руслан отрицательно покачал головой, лихорадочно провел ладонью по лицу. Надо, надо рассказать. Все, как поклялся. Ничего не утаивать… Только собраться бы с духом…

— Ты чего? Плохо тебе? — участливо спросил командир.

— Скверно, — признался Руслан.

— Устал, — понимающе кивнул ему Крючков. Иль хворь какая?

А может, не говорить? Ведь он, Руслан, выполнил задание. Промолчать? Руслан съежился от этой трусливой мысли… Нет, нет, он не должен умолчать!.. Это подло!.. Это предательство!..

— Не в себе ты, парень, — прищурился командир. — Отчего?

И Руслан решился.

— В том, что случилось с Волковым и Нырко, моя вина, — сказал он, и теперь, когда главное было сказано, он смело поглядел в глаза командиру.

Крючков поморщился, встал напротив разведчика, широко расставив ноги, потребовал:

— Рассказывай!..

— У меня в деревне Нигловка знакомая…

— Ну, — нахмурился командир.

— Я хотел через нее разведать обстановку. Она многое знает. С Нырко и Волковым мы должны были встретиться на опушке, что за оврагом.

— И вас засекли немцы?!

— Не немцы, — возразил Руслан. — Зося, — уточнил Гагаев.

— Зося? Кто она такая?

— Знакомая, о которой я говорил.

Глаза командира сузились. Это был верный признак того, что Крючков в гневе…

— Ты связался с националисткой?..

— Она не из них. Это ее брат. Тот, которого я убил, — Руслан сорвал с плеча автомат Гришки, опустил на пол…

На Крючкова ни сообщение о совершенной мести, ни автомат не произвели никакого впечатления, а ведь Руслан очень рассчитывал на то, что автомат врага и добытая папка с важными документами оправдают его. Но командир в случившемся увидел четко прослеживаемую связь: из-за знакомой Гагаева едва не сорвано задание.

— Пойдешь под суд, — отчеканил он. — Положи оружие!

Руслан покорно приблизился к столу, положил на него свой автомат, отстегнул кобуру и вытащил пистолет… В землянку спустился Олег, радостно сообщил:

— Вячеслав подтвердил: папка та самая… Нужную страницу заложил клочком газеты. Просит срочно отправить папку на Большую землю.

Руслан покосился на командира, Крючков глухо пробормотал:

— Судить Гагаева будем.

Адъютант растерянно перевел взгляд с разведчика на Крючкова и обратно.

— Да-да, — подтвердил командир и кивнул Олегу на Руслана: — Отведи его в землянку и поставь часового. Утром разберемся в этом деле.

Ночью отряд подняли по тревоге. Километрах в пяти от лагеря застава едва сдерживала натиск карателей, выследивших партизанскую стоянку.

— Быстро отходить, — решил Крючков. — Утром нагрянет авиация, от нас останутся щепки…

Когда колонна повозок потянулась в глубь леса, Олег вспомнил о Руслане, подошел к командиру:

— Что делать с Гагаевым?

— С Гагаевым? — Крючков с трудом отрывался от тяжких мыслей. — Перед сном подумал: почему он ничего не скрывает — о вине своей и знакомой женщине? Мог бы и утаить? Как бы мы догадались?

— Мог утаить, — не моргнув, охотно подтвердил адъютант.

— А он все выложил как на духу, — задумался Крючков. — Да и взрывник он классный…

— Классный, — снова поддакнул Олег.

— Ладно, разберемся, — Крючков кивнул на землянку: — Отдай ему оружие… В такой ситуации каждый боец на счету. — И когда адъютант был уже возле землянки, крикнул ему вдогонку: — Все разберем, как полот жено. Расспросим и Волкова, и Нырко.

И Нырко, и Волков, сопровождавший раненого товарища, погибли в ту же ночь, при артобстреле.

…Пошли такие дни, что если спали, то на ходу. Что ни бой — к Крючкову приходили сведения о смелых действиях бойца Гагаева.

Выслушивая донесения и мысленно отмечая, как отважно действует Гагаев, Крючков думал о том, что все равно дело придется разбирать… Но почему-то все откладывал и откладывал. И не только потому, что был занят. Привыкший к самоанализу, Крючков признавался в том, что это не единственная причина — полчасика всегда можно найти… Нерешительность Крючкова таилась и в самом поведении Руслана. Он не избегал командира, но и не лез ему на глаза, не ловил заискивающе взгляда Крючкова, вел себя с достоинством. В общем, не так держат себя люди, которые хотят избежать наказания…

Тут поступило донесение о приближающемся эшелоне с немецкими войсками, и группа взрывников срочно отправилась на важнейшую операцию, и, конечно, в ней оказался Руслан…

По установленному порядку на следующий день после возвращения с задания группа выстроилась возле большого блиндажа, и Крючков подвел итоги; на сей раз он особенно горячо поздравлял партизан. Когда последовала команда разойтись, командир вдруг поманил пальцем Гагаева:

— Ты подожди, — поискал кого-то глазами. — Где Катя?

Группа разошлась по лагерю. Руслан молча стоял с. Крючковым и ждал, когда отыщут Катю. Молчал и Командир, искоса посматривая на него. Казалось, что он хочет сказать ему что-то весьма важное, но не знает, как приступить. В его взгляде было и любопытство, точно узнал он Руслана с совершенно неожиданной стороны.

Наконец из-за деревьев показалась девичья фигурка в полушубке и сапогах. Увидев Гагаева рядом с командиром, девушка резко сбавила шаг. Руслан понял, что Крючкову стало известно о вчерашнем происшествии. И не от кого-нибудь, а именно от этой белокурой девчушки, что с виду такая хрупкая и тихая, но вчера сумела сбить его, верзилу, на землю… И какая муха ее укусила?

— Ну вот что, — сказал командир, глядя на Руслана. — Я буду краток. И вдаваться в подробности не желаю. Не то время, чтобы в психологии копаться. — Он кивнул в сторону Кати и жестко произнес: — Она мне поведала про твои штучки. Знай: мне лихачи не нужны. Мне бойцы нужны, чтобы на них можно было положиться в бою.

— Я еще не подводил в бою, — запротестовал Гагаев. — Можешь! — повысил голос Крючков. — Тот, кто своей жизнью не дорожит, о другой не станет беспокоиться, ясно?

Он ждал ответа. Но Руслан молчал. Катя стояла, опустив голову.

— Не уточняешь, о чем речь идет, — значит, правду в отряде говорят, — сказал командир, не глядя на Руслана. — Если смелость твоя от этого, то… — Он поискал слова и тихо добавил: — Мне жаль тебя…

Катя провела носком сапога по земле.

— Ты иди, — сказал ей Крючков.

Она помедлила, но, не встретив взгляда Гагаева, нехотя отошла… Командир смотрел ей вслед и уже не начальственным тоном сказал:

— Я и сам стал замечать за тобой это… То ни с того ни с сего вскакиваешь посреди боя, прешь вперед, то рискованные пробежки затеешь. Догадываюсь о причине. Казнить ты себя можешь, но… — голос его опять набрал силу: — Ты нам нужен как боец. И не имеешь права так рисковать…

Когда Руслан отошел от Крючкова, его догнала Катя, несмело окликнула.

— Я не для того ему сказала, чтоб он с вас стружку снял, — сказала она волнуясь. — А для того, чтоб вас на операции не посылал.

Он постоял рядом с ней, сколько было положено, чтоб не подумала, что таит на нее обиду, поежился под ее удивленным взглядом, пошел дальше. Но она опять догнала его, сбоку заглянула в глаза: — Вы из-за Волкова и Нырко? — И сочувственно добавила: — Хорошие они были, ваши друзья. — И спохватилась, поняв, что посыпала солью его раны. — Нельзя так.

Руслан ускорил шаг. Она еще несколько метров бежала рядом с ним, но потом отстала… Вчера после взрыва на железной дороге один из вагонов, подталкивыемый другими, неожиданно сполз с рельсов и чудом не опрокинулся; из него высыпали фашисты. С ходу открыли огонь. Оглядываясь на горящие вагоны, они бросились к кустам, считая, что там безопаснее. Они бежали прямо на Руслана. И он поднялся во весь рост и стал поливать их из своего пулемета, заставил залечь. Они открыли ответный огонь. И тут сильный толчок опрокинул партизана на землю. Кто-то сверху навалился на него, больно упершись коленом в спину. «Что вы?! Что вы?!» — зашептал ему в ухо горячо и взволнованно девичий голос.

Руслан до этого случая не выделял эту худенькую девчушку.

Теперь Руслан все время чувствовал на себе ее пристальный взгляд. Привык к нему и без ее внимания словно что-то терял.

Так и повелось. Как только группа возвращалась с заданий, первой, кого взрывники встречали вблизи лагеря, была конечно же она — Катерина. Чаще всего она выскакивала из кустов и бежала навстречу. Она весело улыбалась, здоровалась со всеми, но взгляд ее выискивал знакомую фигуру. Руслан знал, кого она ищет. Он подозревал, что и для других вскоре это не станет секретом. Ибо, встретившись с ним взглядом, Катя вдруг, вспыхнув и точно вспомнив нечто срочное, бежала в голову группы и шла рядом с Рубиевым. С Гагаевым она никогда не заговаривала. Когда она оглядывалась, он хотя и отводил глаза в сторону, но точно знал: ее взгляд обязательно остановится на нем. И что-то необъяснимо враждебное подымалось в душе из-за ее настырности — непонятной и оттого еще более обидной, — так сын дуется на мать, которая старается, чтобы ее повзрослевший отпрыск все время находился у нее на виду.

А вдали от лагеря он задумывался о ней. Катя казалась еще ребенком. Руслан представлял себе, как испуганно вздрогнет она, когда не увидит его. Он даже слышал ее сдавленный крик. И это будет, пожалуй, единственный человек на земле, который будет глубоко переживать, если вдруг Руслана не станет. Дядя и двоюродные братья не скоро узнают о его гибели, а когда узнают — он уверен — крика не будет. В лучшем случае — тихая печаль. Так повелось в доме дяди — у него не бывает ни громких радостей, ни отчаянного горя. Ну, а родители когда еще узнают.

А узнав, вспомнят ли его, ведь он уже давно для них тень того несмышленыша, которого обидело решение отца отправить сына из дома на стройку первенца пятилетки? Конечно, при вести о его гибели мать станет рыдать и биться в истерике. Но это будет плач по несбывшимся надеждам, которые она связывала с сыном.

А кто еще вспомнит Руслана? У кого вздрогнет сердце, услышав печальную весть? У Нади? Но у нее давно уже своя семья, свои заботы…

Надя, Надя… Я сам тебя оттолкнул от себя. И если ты даже узнаешь о моей судьбе, ты будешь вправе не плакать.

Сейчас я не могу рассчитывать на твое сочувствие. И не имею права требовать от тебя верности тем далеким минутам, когда мы были рядом, когда дарили друг другу тепло, согревавшее даже в лютые морозы…

Кто еще может всплакнуть обо мне? Девицы, что весело смеялись над моими остротами? Что ждали меня у парка? Что делили со мной застолья и пикники за городом? Что жались ко мне, когда мы оставались наедине? И если ты показывал им, что это для тебя абсолютно ничего не значит, они тоже делали вид, что и сами на это смотрят именно как на приятное времяпрепровождение, и отбрасывали прочь свою стыдливость, хотя я часто догадывался, что даже самой разболтанной это нелегко давалось — внутренне нелегко, — и подозревал, что потом, у себя в постели, многие из них горько рыдали в подушку, проклиная свою доступность. Но и это не мешало им на следующий день быть опять веселыми, словно им все нипочем, нигде они не пропадут, везде возьмут свое. Нет, они не станут плакать по тому, кто когда-то возил их на машине и рассказывал веселые анекдоты.

Нет, я не хочу, чтобы кто-то из них, с кем мы весело проводили довоенные годы, услышал бы о моей гибели. Не хочу! Пусть все они забудут обо мне!

Ну, а друзья? Руслан сидел и мысленно перебирал своих дружков. Многих из них он даже не знал по имени — только клички, как это было принято в их компании. И вдруг он отчетливо понял, что никто из этих дружков не вспомнит его.

Вот и выходит, что только один человек на земле всерьез будет горевать о нем! Один! И это та, что о нем ничего не знает. Та, с которой у него ничего никогда не было. Несмышленыш. У кого в голове свое представление о жизни, где нет места ни подлости, ни предательству, ни гадости. У кого о людях только одно мнение: все Они хороши, все достойны лучшей судьбы, все красивы в своих помыслах и поступках. А если кто-то и натворит глупостей, то это случайно, не нарочно. А скорбеть-то она будет не по Руслану, а по своей мечте.

И почему это она, именно она должна страдать после его смерти? Руслан возроптал. Он стал думать о том, что должен же прийти этому конец.

Руслан решился рассказать Кате… Рассказать все, чтобы она поняла: человек часто в действительности не таков, как про него порой пишут в книгах. Он поведает ей о Зосе, о том, какую роль она сыграла в судьбе Волкова и Нырко.

И рассказал бы, если бы она оказалась вблизи в эти минуты. Но она оказывалась далеко. Ее редко брали на операции. Она возмущалась, но ей объяснили, что ее время еще не пришло. И она ждала своего времени. А решимость исповедаться приходила к Руслану как раз во время боевых операций, вдали от лагеря. Когда же он возвращался, то исчезало это желание развенчать себя в ее глазах.

Так устроен человек — ему не хочется выглядеть в глазах других плохим. Приукрасить себя, показать свой героизм, щедрость, ум, сноровку, красоту — да.

Руслан и письма никогда никому не писал, потому что заметил, как невольно приукрашиваешь себя, свою жизнь, свои желания и намерения…

Глава девятая

Руслан знал, что больше никогда не сможет чувствовать себя честным человеком, и решил, что должен погибнуть. Но сколько раз бывал он на волоске от гибели, а судьба щадила его. Он хотел умереть, но так, чтобы в глазах других остаться бойцом, погибшим на поле брани. Убитым. Павшим.

В том, в чем не смог убедить Руслана Крюков, убедила тихая большеглазая девчушка. Он и не заметил, как и когда это случилось.

При их разговоре? Не подстроил ли эту встречу земляк и вечный шутник и путаник Казбек Рубиев? Одно время, когда Руслан еще был весельчаком и слыл отчаянным парнем-рубахой, который смотрит на жизнь глазами женолюба и счастливчика, они оба очень подходили друг другу. Весь отряд с упоением наслаждался их пикировками. На каждую придуманную Русланом шутку Рубиев отвечал своей, не менее забавной и веселой. Стоило им только сойтись за одним столом, и хохот разносился по лесу.

Даже Крючков, из любопытства заглянувший к ним как-то, не мог удержаться от смеха, потом уже не сердился, ибо видел, что веселые сборища помогают на время забыть о войне и смертях.

Когда же Руслан вдруг перестал парировать шутки и колкости Казбека Рубиева, он привел в изумление не только друга-остряка. Партизаны решили, что Гагаев переживает гибель друзей и поэтому замкнулся в себе, и, когда Рубиев пробовал по привычке вызвать Руслана на очередную шутливую перепалку, его останавливали. И никто больше не смеялся над его шутками, если они были направлены на Гагаева. Казбек вскоре и сам перелетал пускать в него стрелы, а выбрал объектом Виктора — толстенного коротышку, который и в партизанских буднях ухитрился сохранить свой животик, хотя ел не больше того, что и каждый из партизан. Руслан не смеялся над шутками, которыми так обидно потчевал Виктора Рубиев. Заметив, что его молчание сдерживает партизан, смущает их, он старался поскорее поесть и уйти. Но как далеко бы он ни отошел, его весь вечер преследовал их хохот.

Руслан сидел недалеко от блиндажа, на сваленном дереве. Виктор был в разведке, Рубиев наткнулся на Гагаева и уселся рядом, закурил. Руслан ножом обстругивал веточку. Оба молчали. Лагерь засыпал. Из блиндажа глухо доносились голоса.

— Себя неволишь, земляк, — заявил по-осетински Рубиев и, не дождавшись возражения, добавил: — Не хлюпик ты. Пора бы и отойти. Для хандры у каждого причин хоть отбавляй. Начнут все плакаться на судьбу, тут нам и хана… — И, затянувшись дымом, рассудительно пояснил: — Говорят, от смеха умереть можно. Враки! От хандры помирают, а смех…

Гагаев смолчал, и Рубиев обиделся. Огонек его самокрутки сердито замигал в темноте ночи.

Послышались легкие шаги. Руслан угадал их. Рубиев присмотрелся к приближавшейся фигуре. На фоне деревьев она едва просматривалась. Рубиев спросил:

— Не ты, Кать?

Тень остановилась поодаль, нерешительно замерла на месте.

— Ты, что ль? — повысил голос Рубиев.

— Я, — отозвалась Катя.

— Иди сюда, — пригласил Казбек и отодвинулся от Руслана, уступая место девушке между ними.

Гагаев не думал, что она сядет. Но Катя ничуть не смутилась и села на бревно. Руслан проследил, как она поправила юбку на светлевших в темноте коленях. Рубиев положил ей на плечи свою огромную руку, заглянул в лицо:

— Не спится?

Она не смутилась оттого, что он обнял ее, сказала:

— В лагере спать не могу, а в походе глаза сами закрываются… — И удивленно спросила: — Отчего бы это?

— Усталость сон нагоняет, — ответил Рубиев и обратился к Руслану: — Не так ли, земляк?

Она тотчас повернулась к Гагаеву, ожидая ответа. Руслан смолчал.

— Узнала его? — спросил Катю Рубиев. — Это Руслан.

— Знаю, — просто ответила девушка и невинно добавила: — Он каждый вечер здесь сидит.

— Вот как! — присвистнул Рубиев. — Каждый вечер…

— Когда не на задании, — пояснила Катя…

— И ты здесь каждый вечер? — уточнил Рубиев.

— Не-ет, — смутилась она. — Я каждый вечер здесь прохожу…

— Нашла себе аллею для прогулок, — проворчал Рубиев и предложил ей: — Хочешь, вместе гулять станем?

Она не поняла его намека, сказала:

— Я не всегда одна бываю… Иногда с Серафимой гуляем…

— С Серафимой? — засмеялся Рубиев и шутливо толкнул ее плечом, так что она уперлась другим в Руслана и быстро выпрямилась.

Ее испуганное движение заметил и Рубиев. Заметил и снова рассмеялся.

— Та-ак, — сказал он многозначительно и поднялся. — Я пойду, а вы уж тут вдвоем посидите, помолчите. — Добавил: — Повоздействуй на него, Кать, совсем его тоска заела.

Он ушел, а они остались наедине. Сидя от нее в каких-то десяти сантиметрах, Руслан почувствовал, как напряглась Катя. Она, стараясь не дышать, будто пыталась доказать самой себе, что ничего особенного нет в том, что она рядом с тем, кого спасла несколько дней назад, а потом вдруг на него наговорила командиру… Сидела, будто ничего этого не было. Но сама-то она чувствовала себя виноватой, и эта вина заставляла ее напряженно ждать, что скажет он. Слышно было, как лезвие ножа вонзается в кору ветки… Потом она осмелела, попыталась украдкой рассмотреть выражение лица Руслана в темноте, ей это не удалось. Но его спокойствие подействовало на нее, и, вздохнув, она заговорила:

— Я не думала, что Крючков вам скажет… Я же рассказала ему, потому как поняла, вы не в себе от горя. Я просила его пока не посылать вас на задание. А он мне ничего не ответил, а вам вот так… Некрасиво это. Некрасиво! — горячо заявила она. — В другой раз я не стану с ним откровенничать. Сама я к вам постеснялась подойти, потому что вы стали сердитый. У меня здесь никого близкого нет, кроме него. Он всех нас в деревне знал: и мать мою, и братьев, и сестру, потому как с батей вместе они в райфо работали. Никогда больше ничего ему не скажу! — решительно заявила она.

Так и повелось: каждый вечер Катя появлялась у блиндажа и, не спрашивая разрешения, пристраивалась на бревне, рядом с Гагаевым. Конечно, это невозможно было скрыть от партизан, и вскоре Руслан стал замечать на себе любопытные взгляды. Строго на него поглядывал и командир. Пронизывал его свирепым взглядом, но ничего не говорил. А если бы и сказал, то Руслан мог с чистой совестью ответить ему, что не чувствует за собой в отношении Кати ничего такого, за что мог бы получить нагоняй.

Говорить, что он ухаживал за ней, — значило сказать неправду, ибо у него вначале и в мыслях не было этого. Может, потому, что он никак не мог отойти от своей хандры. Но верно другое: с Катей Руслан не мог вести себя так, как с другими.

Казалось, что она впитывает в себя каждый взгляд, каждое слово и старается запомнить все на всю жизнь.

Надо ли говорить, что Руслан вскоре уже ждал встреч с нею? Он начинал нервничать, если она по какой-либо причине вдруг задерживалась. Ему не хватало ее. Она научилась молчать с ним, и они сидели рядом в темноте друг с другом, порой часами не произнося ни слова. Он стругал, она сидела и думала о чем-то своем. Он уже знал каждый ее жест.

В то время взрывники все чаще уходили из отряда на два-три дня. Возвращаясь, Руслан знал, что вечером не он, а она будет первой на месте их свидания. Однажды, рассказывая о том, как они брали «языка» в деревне, Руслан заметил, что она приблизила к нему свою головку… Он даже чувствовал прикосновение ее светлых кудрей. Она заглядывала ему в глаза, прислушивалась к его дыханию.

Катя склонила к плечу Руслана голову, и он, скорее по привычке, чем желая того сам, положил ей на спину руку. Она сжалась от прикосновения, но промолчала. Так его рука весь вечер и пролежала на ее спине. А в другой раз, провожая ее к женскому блиндажу, Руслан остановился возле сосны. Она тоже замерла. Он ее неожиданно обнял. Для него неожиданно, ибо она этого давно ждала. И когда Руслан ее поцеловал, она инстинктивно прижалась к нему. Ей и в голову не приходило, что он может переступить ту, последнюю грань. Попытайся он — она сочла бы это чудовищным, ибо в ее представлении близость была возможна только после свадьбы…

Через несколько дней их группа попала в засаду. К счастью, по какому-то невиданному наитию Рубиев заметил пулемет в кустах раньше, чем немцы открыли огонь. Он дал очередь из автомата по кустам, сразил наповал пулеметчика, и это их спасло. Не скоро первые автоматные очереди немцев прорезали воздух. Отходить: пришлось короткими перебежками, поочередно… Руслан вдруг поймал себя на мысли, что боится получить порцию свинца в спину. Боится! Он ахнул, ибо давно уже этого страха не испытывал. Боится… Значит, он хочет жить… Боится… Выходит, что с ним что-то произошло. Но что? И тут перед ним всплыло лицо Кати… Катя? Она? Из-за нее это?..

Руслан бежал, потом останавливался, подстраховывал огнем Рубиева, опять бежал и все чаще ловил себя на мысли, что хочет живым выйти из засады. Да, он опять хочет жить и видеть каждый день свою Екатерину. Целовать ее лицо, держать в руках ее руку, видеть, как она слушает его, как за него волнуется… И чувства стали подчиняться разуму. Ослабла боль от выстраданного, ушла отчаянность. Он хотел жить… Он хотел быть рядом с Катей…

И вот ему стало казаться, что теперь все будет хорошо, что все невзгоды позади, наступил тот день, который опять — в который уж раз! — перевернул всю его жизнь.

…Мысли, мысли… Они опять унесли Руслана далеко… Неужто все началось с вопроса о любви?.. Была ли у него, Руслана, настоящая любовь? Была, Майрам, была любовь и у него. И имя ее — Катя, Екатерина… И понял он это, расставшись с девушкой.

Глава десятая

В дверь постучали. Тотырбек недовольно покосился на заглянувшего в комнату Кемала Кадаева.

— Товарищи! Наконец-то к нам прибыл долгожданный гость из домоуправления! — провозгласил сосед и пропустил мимо себя невысокого полного мужчину с одутловатым лицом.

— Я… — начал было он, проворно открывая толстую затрепанную домовую книгу.

— Э-э, нет, — вмешался Кемал. — Я вас представлю. — И он назвал гостя: — Василь Петрович!

— Я, — опять попытался вступить в разговор представитель домоуправления, но Кемал и на сей раз опередил его, выкрикнув:

— Он уточняет состав семей!

Василь Петрович важно кивнул головой.

— Наконец-то приступают к сносу нашего урода-коротышки! — радостно засмеялся Кадаев. — Скоро и мы будем жить по-человечески! С ванными, теплыми туалетами. Скоро! Скоро пойдет на снос этот дом с подгнившими стенами!

Раскрыв на столе домовую книгу, Василь Петрович ткнул в Тотырбека карандашом:

— Сколько вас?

Кемал зашелся в смехе, замахал руками:

— Это не наш! Не наш! И этого вы уже записали, — кивнул он на Майрама. — А в данной конуре проживает вот кто, — показал он на Руслана. — Один-одинешенек! Да-да, всего один жилец в комнате. — И он заохал, похлопал по плечу Руслана. — Жениться надо было, глядишь — и двухкомнатную выделили бы. А теперь все! Опоздал! Теперь, как ни крути, кого из начальства ни подключай на помощь, больше однокомнатной никак не получится!.. Жаль…

Сделав пометку в домовой книге, мужчина опять попытался было вставить фразу, но прервать поток слов Кемала было немыслимо.

— Нет хватки у вас, Руслан! Можно сказать, из-под носа уплыла целая жилая комната!..

Василь Петрович захлопнул книгу, приподнял шляпу и вышел. Кадаев шмыгнул следом за ним, торопливо предупредив:

— Вы не туда направляетесь. Сперва надо сюда, в эту квартиру…

Майрам плотно прикрыл дверь.

— Не жаль дома? — спросил Тотырбек Руслана.

1 — А чего жалеть? — подал голос Майрам. — Дом без удобств. Так пишут о таком жилье в объявлениях. Я бы сам его свалил. Бульдозером!.. Скорее бы перебраться в новый…

— И ты рвешься к удобствам? — уточнил Тотырбек, пристально глядя на Руслана.

Тот посмотрел на ветви вишни, заглядывающие в окно, и понял, что такой близости к природе в районе новостроек невозможно и представить себе, — и грустно признался:

— Скучать буду по этой комнатушке…

— По этой?! — удивился Майрам. — Да что в ней хорошего?! Прав Кемал: конура и есть!..

— В ней моя жизнь прошла, — тихо возразил Руслан.

— И очень жаль, — покачал головой Майрам. — Хоть теперь насладись комфортом… Чего жалеть о старине?

— Ишь ты, как легко все старое отбрасываешь! — возмутился Тотырбек. — Разве по тому, старое это или новое, надо судить о ценности вещи!

— Я же говорю не вообще, а об этом доме, в котором всегда жили такие, как Кемал или горбун, — оправдывался Майрам. — Слышали, как говорят: в новом доме новый быт?

— Знаю я ваш этот новый быт! Понатаскаете в квартиру кресла да стенки, потом вас от них силой не оторвешь, — гневно заявил Тотырбек. — Рядом будет гореть пшеница, а вы и шага не ступите, чтоб спасти урожай… И старое не всегда плохо! Вот я и боюсь умирать. А почему? Стыдно будет оттуда смотреть на то, что сотворят на моих похоронах…

— Живи еще век! — закричал Майрам. — Но как понять твои слова? Неужто не надеешься на нас, своих родных и потомков? Или не в состоянии мы похоронить своих как положено?!

— Не об этом речь, Майрам, — пояснил Тотырбек. — Я списков боюсь!

— Списков? — не понял Руслан.

— Тех бумажек, в которых записывают фамилии, имена, отчества, рядом проставляют цифры…

— Вот ты о чем, — озадаченно произнес Майрам. — Когда в доме горе, разве плохо, если люди приходят на помощь? Разве это не по осетинскому обычаю, оставленному нам далекими предками?

— По обычаю? — сверкнул глазами старик и внезапно обрушился на Майрама: — Почему делаешь ссылку на обычай? Когда горцы организовывали сборы? Когда сочиняли списки? Где ты видел это у наших предков? Обычай, говоришь, а я вот оставлю вам завещание: умру — пусть никто не приносит деньги. Никогда не был побирушкой — и после смерти не желаю!.. Хорошие у нас обычаи. Не все, к сожалению. Что дурного в том, что народ оказывает помощь осиротевшей семье, берет на себя часть ее затрат на похороны? Если кто скажет, что это плохо, — я его сам вот этой палкой огрею! Но что сейчас делается? Люди вносят деньги. Но как? Чтоб непременно в список втиснули его фамилию и рядом указали сумму, какую он пожертвовал. Для напоминания 5кивым: вот, мол, сколько я внес, читай и заруби себе на носу. А забудешь — напомним…

— Но люди, внося деньги, хотят этим показать свое расположение к семье почившего, — развел руками Майрам.

— И какова цена их расположения? — ехидно спросил Тотырбек. — Рубль? Три рубля? Пять? Десять? Мелко же ценят людей!

— Но каждый дает, сколько может, — запротестовал Руслан. — Разве дело в сумме?

— Тогда зачем список? Молчите? А я скажу. Чтоб показать себя. Чтоб в глазах людей выглядеть щедрым и заботливым. А добро делают незаметно. Наши отцы, деды и прадеды не знали списков. И никто не ведал, какова была мера их щедрости. А сейчас важен список. А значит, есть корысть! Не забота о попавшей в беду семье движет некоторыми жертвователями. Список! Не от души все это, не от души! Я знаю таких, что на похороны в дом к начальству, не нуждающемуся в деньгах, тащат три-четыре червонца, а к соседу — от силы трешку. Не потому ли, что к нему потом с просьбой не обратишься и с него взять нечего? бни, эти бумажные доброхоты, оскорбляют наши обычаи.

— Не преувеличиваете ли вы, уважаемый Тотырбек? — спросил Руслан.

— Нет! До чего дошло: жениху перед свадьбой вручают длинный перечень подарков, которые он должен преподнести, невесте и всем ее родственникам.

— Это точно, делают так, — подтвердил Майрам. — Так и пишут: такой-то тетеньке черные лакированные импортные туфли с широкой пряжкой, тридцать восьмого размера, и к ним три пары капроновых чулок с пяткой… Сам читал… А где искать эти туфли?..

— Ага! — кивнул Тотырбек. — Жених никогда не увидит эту дальнюю родственницу жены, но должен достать ей по блату туфли с широкой пряжкой! И требуют от жениха до сорока таких подарков. А то, что потом жених и невеста три-четыре года будут жить, рассчитываясь с долгами, — никого не волнует.

— Правду говоришь, дядя Тотырбек! — воскликнул от души Майрам.

— И опять кивают на осетинские обычаи! Но мы-то знаем, что в наше время полагалось всего три подарка преподносить, самым-самым близким невесты. Не делали мы из всего, как говорят лекторы, бизнеса. — Тотырбек огорченно покачал головой. — Ой, как много дурного появилось из-за жадных людей. Кувды разные придумали, стучат в каждую дверь, называют сумму, какую требуется внести: десять или двадцать рублей… Есть они в семье, нет их — а давай!

— Согласен, дядя Тотырбек! Устали уже от всего этого! Где брать деньги на все сборы? — зашумел Майрам.

— Обидно, что на нас, своих старших, кивают: раньше, мол, так было. Разве, мол, мы не осетины? Осетины мы, но мы всегда были врагами показухи. Для нас страшнее оскорбления не было. А сейчас развелось любителей покрасоваться на людях. Душам людей несут вред — вот что страшно, — уточнил старик. — Все им становится нипочем. Мол, чего стараться, землю обрабатывать, умасливать ее, чтоб побольше урожай дала. Посмотрел я на кладбище. И там желание выпятиться, превзойти другого по размеру памятника и по отхваченному участку земли. Откуда это? Никогда не слышал, что можно на кладбище соревноваться.

Майрам прыснул в кулак.

— Да не смеяться надо, а плакать, — рассердился Тотырбек. — Я было стал веру в людей терять на старости лет. Но вчера я опять приобрел ее, свою веру. И помог мне в этом Асланбек Тотикоев, прадед Агубе. Вспомнил я о нем. Тот все мечтал жить для людей, старался, а жадность затягивала его в сети, заставляла грести в одну сторону — к себе. А сейчас сама жизнь поднимает на гребень волны тех, кто породнился с трудом, кто живет не для одного себя. Вот как Агубе. Передовик труда, фронтовик Агубе и на старости лет не усидел дома, — узнав, что некому ходить за отарой, пошел в чабаны. А ведь Агубе из фамилии богатеев Тотикоевых, тех, кто не просто не принимал новую власть, но и яростно сопротивлялся ей. А Агубе порвал со своей средой и воспитан новой жизнью. Стал героем, сражался, защищая новую жизнь, прославляет ее трудом. Да понимаете ли вы, что это значит? Тут как ни крути, а смысл этого один: победа! Победа! Победа в большом и в малом!.. Смотрю я на тебя, Майрам, и на твоих сверстников и думаю: вы наше дело дальше понесете. Вы дадите бой делягам и ворюгам. Все вас поддержат. Что я заметил? Люди хотят свято относиться к делу дедов и отцов. Вспоминаю прошлое — тогда тоже немало было хапуг и бездельников. А жизнь шагнула вперед. Шагнула, смяв их, отбросив в сторону. Но мучает меня мысль: не будь ныне иных дармоедов — мы много большего добились бы. И вы проучите лодырей и ворюг, неповадно им станет нарушать и сегодняшние законы, и наши старые обычаи. Но надо быстрее браться за них. Каждому браться.

Тотырбек вдруг нагнулся к Руслану, заглянул ему в глаза и произнес:

— И тебе давно пора заговорить. Во весь гагаевский голос. Тебя тяготит не только память. Она над каждым из нас властвует. Тебя мучает, что ты не поделился своим горем с людьми. Не сказать людям правду — это ничуть не лучше, чем солгать. Все, что случилось, должно иметь продолжение… И ты, Руслан, подумай, как тебе жить дальше. Горы вылечивают, но человек сам себе иной раз крылья подрубает…

Вот и все, что он сказал Руслану. Но эти слова потрясли Гагаева. Старец оказался проницательнее многих.

Но как рассказать эту правду? Где найти силы, чтоб поведать правду о том бое?!

Отряд действовал активно. Летели под откос фашистские поезда с техникой. Партизаны постоянно держали в страхе гитлеровские гарнизоны. Фашистское командование решило во что бы то ни стало уничтожить партизанский отряд.

И хотя партизаны были начеку, но первый удар карателей был чувствителен. Они бросили против партизан авиацию и танки. Партизаны отступили к болотам, куда танки не могли пройти. Но от авиации скрыться было тяжелее. Самолеты снижались до предела и поливали из пулеметов. Эх, одну бы зенитку!

На рассвете, выйдя на дорогу, отряд наткнулся на засаду. Их встретили шквальным огнем. Надо было отходить — и немедленно. Но куда? От болот нельзя отдаляться, против танков не устоять.

— Отходим влево, в сторону балок, — передали по цепочке приказ командира. Это была невероятно тяжелая дорога, если учесть, что у них было девять раненых…

— Гляди! Атакуют!! — закричал Рубиев.

В самом деле — Руслан увидел сквозь реденький лесок цепочку гитлеровских солдат, стремительно приближающихся к ним.

— Огонь! — услышал он приказ Крючкова.

Первая атака врагов была отбита с трудом, потому что не всем партизанам удалось занять удобные позиции. Фашисты залегли, но как только отряд попытался отойти, они открыли шквальный огонь. Пришлось принять бой. Это не входило в расчеты Крючкова, разрушало его план. Он знал: если не удастся оторваться сейчас, потом будет поздно. Сейчас или никогда! Надо было успеть добраться до балок, пока не перерезали дорогу. Это понимали все, и, едва немцы поползли назад, отряд поднялся и побежал по направлению к балкам. И тут же фашисты поднялись. Они должны были удерживать партизан до тех пор, пока с тыла к русским не подойдут преследующие их части.

Рядом с. Русланом плюхнулся на землю Юрий.

— Не меньше полка бросили, сволочи! — ругнулся он и пустил очередь в фашистов. Автомат его щелкнул и утих. Юра вытащил диск из мешка, взвешивая его на руке, заявил: — Черт! Последний, — и стал заряжать автомат.

— Бей короткими — наверняка, — посоветовал Руслан…

Отбивая третью атаку карателей, они услышали за спиной у себя выстрелы.

— Догнали! — с горечью высказал страшную догадку Юрий.

Теперь дело решали секунды. Сзади к ним подбежал Рубиев и с размаху бросился на землю. Он тяжело дышал.

— Засекли они, братцы, — наконец произнес он. — Вот что… Отходить нам нужно… влево, пока не окружили. А кому-то задержаться придется, — он посмотрел на Руслана, — тебе.

Тот молча кивнул головой. Рубиев посмотрел в сторону Юры:

— И ты оставайся…

— Ясно, — сказал Юра и вспомнил: — Патронов не хватит.

— Полчасика продержитесь, — сказал Рубиев, хотя им и ему самому было ясно, что десять минут — вот красная цена двум автоматчикам, на которых будет идти цепь врагов. Ну, а на отход нужно полчаса — не меньше, это точно. Потому Рубиев и просил полчаса.

Он понимал, конечно, что у Руслана и Юры мало шансов выбраться, но не говорить же об этом. Зачем? Он бы хотел, чтобы все вырвались из этого пекла. Но как?

Рубиев снял диск со своего автомата.

— Я вам свой пирожок оставлю, — попытался он пошутить, потом, поколебавшись мгновенье, вытащил из кармана гранату: — И вот еще лимоночка… Последнее отдаю…

Он мог бы об этом не говорить. Если бы у него был запасной диск, он не стал бы снимать этот с автомата.

— За вами будет должок, — попытался вновь скрасить прощанье Рубиев.

— Выберемся — бутылочку поставим, — улыбнулся ему в ответ Юрий.

Рубиев пополз назад, крикнул:

— Отходим к Гнилой балке, ищите нас там…

Он вскочил и побежал. Меж деревьев мелькнули фигуры партизан. Отряд отходил.

…Стоп! Замри, память! До этого момента ты еще смеешь восстанавливать тот несчастный день. Но дальше — нельзя! То, что было дальше, должно умереть во мне. Это никогда не станет достоянием никого другого. Руслан давно пришел к выводу, что никто не оправдает его. Тем более не дано это молодежи, что родилась после войны. Как понять Руслана Сослану с его прямолинейным мышлением? Все у него по полочкам разложено. Рассказать Майраму? А стоит ли забивать его голову чужими заботами и страданиями? Весело живет, пусть и дальше наслаждается каждым днем. Руслан ни с кем не станет делиться своим прошлым. Незачем!

Сослан смел бросить упрек военному поколению с таким убеждением в своей правоте, что Руслан почувствовал себя виноватым. Но в чем? И почему родившийся после войны смеет обвинять старших в забывчивости? Из-за Казбека Рубиева? Но разве Руслан должен отвечать за всех? У него самого забот хватает. Он сам себя похлестче сечет. Нет, не за то, что забывчив он. Как раз наоборот: за то, что память у него крепкая. Многое Руслан мог бы рассказать Сослану, многое. И любопытно поглядеть, как он воспринял бы его историю. Понял бы Руслана? Нет. Сослан верхогляд. Он не посмел ответить на вопрос, который Руслан бросил ему в лицо. Хотя ответ на него должен быть один, и Сослан это знает. Знает, но трусит. Руслан не спрашивал у всевышнего или соседа, почему именно на него, а не на спутника обрушилась скала, потому что он всегда принимал жизнь такой, какая она есть. Радость — так радоваться, горе — так крепиться, стараясь выстоять… Вот и сейчас ему надо выстоять. Ему пора возвращаться в горы. Его там ждут. Отарам предстоит дальний путь. Одному Агубе с овцами не управиться. За эти годы он очень постарел. Руслан так и видит озабоченное лицо чабана, грустный взгляд, что он то и дело бросает на дорогу, извилистой змейкой сбегающую в долину. Он ждет, а Руслан никак не может собраться. Сегодня с утра засунул в рюкзак теплое белье, затолкал миски, кружку, две книги, бритву, кирзовые сапоги… Но опять остался.

Чем больше Руслан вдумывался в то, что ему сказал Тотырбек, тем сильнее убеждался в правоте старика… Мудрый Тотырбек видел больше, чем говорил. И если он так при Майраме сказал, — значит, и другие осуждают Руслана. А он-то думал, что это его личное дело: говорить людям или нет. Оказывается, это не так. Неужели Руслан в ловушке? Он был убежден, что поступил справедливо и мужественно, решив не давать о себе знать никому из тех, с кем воевал бок о бок. Но Тотырбек прав, говоря, что молчание — тоже ложь, что ложь так просто не исчезает из жизни, она передается по цепи. Не нанес ли своим поступком Руслан вред не только себе, но и другим? Не страдает ли Сослан из-за молчания Руслана? Знай Рубиев то, что скрыл от партизан Гагаев, разве он жил бы так, как сейчас?

Да, Руслану тяжко возвращаться к прошлому. Он проклинает свою память!

…Руслан хочет забыть последний бой, но имеет ли он право? Не подлость ли это и по отношению к Юре и по отношению к партизанам? Он обязан заговорить, он должен вмешаться в историю Сослана и Лены. Он не смеет щадить и Рубиева. Нельзя унести в небытие событие, которое затронуло весь отряд. Только ли отряд? Все, что случилось в годы войны, касается не только тех, кто был на войне. Оно затрагивает и тех, кто родился после войны и знает о ней лишь по книгам и рассказам очевидцев…

Значит, Руслан должен рассказать своим боевым товарищам правду о последнем бое. А это означает, что ему предстоит неприятное, тягостное объяснение. Значит, надо идти и на это… Надо!..

Глава одиннадцатая

…Особняк Рубиевых стоит на берегу реки, что, сбежав с гор на равнину, сохранила свою живость и напористость. Раньше на этом месте ютилась кузня и полуразвалившаяся халупка, там жила семья кузнеца. Когда же ему колхоз дал новый участок под хадзар, сараюшки снесли, освободив землю под строительство, но чего именно — так и осталось невыясненным. Именно в это время появился в Ногунале прославленный партизан, которому врачи посоветовали сменить климат, чтобы избавиться от аллергии. Ему понравилось место на берегу реки, и правление колхоза, учитывая заслуги Рубиева, отдало ему облюбованный участок.

Чистота воздуха, река поправили пошатнувшееся было здоровье Казбека Дрисовича. Соседи видели его моложавую, крепкую фигуру вечно в движении и хлопотах; приезжал он сюда на персональной машине каждый вечер, дотемна возился в саду и на стройке, ночевал у соседей, а наутро уезжал на службу в город Орджоникидзе, где занимал солидную должность директора химзавода. Семья его: жена Наталья и дочь Лена — приезжали в выходные дни, и тогда они втроем с утра до ночи работали на берегу реки. Казбек Дрисович не чурался и ногунальцев: не пропускал ни одного торжественного собрания, на котором непременно выступал.

Прошли годы, и на месте халупки вырос особняк с вместительной прихожей и верандой, нависшей над раскинувшимся обширным садом с выстроившимися в ряд яблонями, грушами, вишней и даже алычой; тут же разрослись кусты, дарящие хозяевам яркие ягоды — мечту соседских ребятишек, но полакомиться ими не каждому удавалось, потому что хозяйка постоянно была начеку. И сад и особняк были огорожены дощатым забором. Наталья, наезжая на дачу, большую часть времени проводила теперь не в саду, а на веранде, откуда открывался красивый вид на село: стирала ли она, стряпала, шила ли, читала, смотрела телевизор — отсюда ей удавалось одновременно наблюдать за жизнью улицы и соседей. Она настолько привыкла к шуму реки, что перестала слышать его.

Теперь рабочую неделю семья Казбека проводила здесь, а в выходные дни выезжала в город, где за ними сохранилась трехкомнатная квартира. Рубиеву очень хотелось стать своим среди селян, которые поглядывали на него как на человека, который сюда, в Ногунал, наведывается только для отдыха. И тем неожиданнее была весть о том, что, когда Тотырбек Иналыкович Кетоев ушел на пенсию, именно его, Казбека Дрисовича Рубиева, рекомендовали колхозникам избрать на должность председателя. Доводы приводились убедительные: он видный человек, вхож к начальству, обратись он к кому-нибудь с просьбой — никто не посмеет отказать, значит, ему легко будет решать многие вопросы, особенно по снабжению. Тотырбеку в этом деле многое удавалось, но Рубиеву с его именем тоже двери нужных людей открыты… В общем, убедили колхозников, и они избрали председателем бывшего партизана…

Дни и месяцы у нового председателя текли размеренно, были похожи чем-то друг на друга. Может быть, своими хлопотами и заботами. И тем сильнее было изумление Казбека и Натальи, когда вдруг Рубиевы стали пачками получать телеграммы с выражением благодарности за приглашение на сбор и с сообщением о дне приезда. Их единственная дочь Лена видела, как, прочитав текст первой из телеграмм: «Это ты здорово придумал зпт буду как штык тчк Виктор», отец и мать уставились друг на друга.

— «Буду как штык», — повторила Наталья и заявила: — Этот Виктор из Магадана далеко не интеллигент. — И, едва сдерживая гнев, сурово глянула на мужа. — Кто он? И что ты придумал?

И никакие заверения Рубиева, что он не знает Виктора из Магадана и ничего не придумывал, не могли ее убедить. Следующая пачка телеграмм привела ее в отчаяние. «Спасибо за приглашение зпт вылетаем тчк Катя Володя». «Не дают отпуск тчк принимаю экзамены тчк партизанский салам Нузмитдинов». «Прилечу на один день тчк Академик Дмитров». «Большой привет всем тчк душой вами зпт буду международном съезде кооператоров тчк Кирилин». «Прибуду с супругой и четырьмя детьми тчк Волошин…» Прочитав телеграммы, Наталья решительно заявила:

— Иди, Казбек, на почту и телеграфируй всем: «Съезд партизан отменяется. Из-за отсутствия жилья». Все! В другой раз будешь знать, как приглашать в дом, не советуясь с хозяйкой! Надо же: весь отряд поднять в дорогу, да еще с детьми.

Рубиев только руками развел, ибо эти телеграммы и для него были полной неожиданностью. Но на почту он, конечно, и не думал отправляться…

…Если ты прошел с другом страшные дороги войны, делил с ним все тяготы военной жизни, если вместе с ним испытал радость победы, а потом тридцать с лишним лет не виделся, то можешь себе представить, какой волнующей будет встреча. Мужество отказывает тебе, и ты рыдаешь, не замечая слез, не стыдясь ни себя, ни близких, ни посторонних.

Лена, глядя на этих взволнованных встречей, плачущих и смеющихся, обнимающих и кричащих друг другу что-то людей, испытывала смешанное чувство: она и жалела их, и завидовала им. Она никогда еще не видела, чтобы люди так радовались встрече, и понимала: ей, наверно, никогда не испытать то, что испытывают эти люди. Ни родство, ни общая кровь не сплачивают так людей, как сообща выстраданная победа. Их радость окатила и Лену, и она с удивлением заметила, что в душе матери [клокотали другие страсти, и она, кивнув на нежданных гостей, заявила:

— Жаль, что не всех белорусских партизан пригласил твой отец. Это в Сибирь не поехали бы, а на Кавказ…

— Много еще приедет? — озадаченная настроением матери, спросила Лена.

— Про гостя, если даже он один, всегда можно сказать — много, — зло ответила Наталья.

Товарищей по отряду не трудно было сорвать с насиженного места: бывшие партизаны остались людьми мобильными.

В полдень прибыли Крючков и Катя, и Казбек потащил всех к столу.

— За встречу! — кричал он. — Наталья, а где мой дарственный коньяк? Тащи сюда! Знаете, братцы, кто мне его преподнес?

— Может, подождете? — спросила Наталья. — Сейчас еще один к вам присоединится.

— Кто?! — заорали все разом.

— Придет — увидите, — поморщилась на крик Наталья.

— Откуда терпения запастись, пока придет? — закричал на нее муж. — Говори, кто он.

— Гагаева знаете? — помедлив, спросила она.

— Гагаева? — удивился Рубиев. — Да кто его не знал? Фашисты и те хорошо знали — каждый день им о себе напоминал. А весельчак какой был!

Крючков бросил тревожный взгляд на Катю, поспешно сказал Наталье:

— Погиб он. Когда уходили от карателей к Гнилой балке. — И поднял рюмку: — Выпьем за погибших!

— Жив он, ваш Гагаев, — коротко бросила Наталья.

На веранде воцарилось молчание. Крючков приблизился к жене, но не смел посмотреть ей в глаза. А она, казалось, забыла, где находится, и пристально изучала свою рюмку.

— Ты что-то путаешь, — серьезно сказал Рубиев.

— Я с ним только что по телефону разговаривала, — пожала плечами Наталья.

— Это невозможно! Он погиб! — в ярости закричал Крючков и, ища поддержки, обернулся к Казбеку..

— Погиб, — подтвердил тот.

— Обещал быть здесь, — наливая коньяк в свою рюмку, заявила Наталья.

Екатерина, точно слепая, шарила рукой по столу, ставя рюмку, пошатнулась и упала бы, если бы не Крючков, зорко следивший за ней и вовремя подхвативший ее, обмякшую и побледневшую. Казбек бросился на помощь, крича жене, спокойно взиравшей на потерявшую сознание гостью и не подозревавшей, что кроется за ее утверждением:

— Ты говоришь чушь! Чушь! Он мертв!

— Мертвые по телефону не разговаривают, — жестко отпарировала Наталья, кивнув на Катю, спросила: — Отчего это с ней?

Екатерина открыла глаза, слабо улыбнулась им.

— Прошло! — обрадовался Корытин — бывший боец отряда.

— Ленусь, валидол тащи! — закричал Рубиев.

— Не надо, — сказал Крючков, — я отведу ее под дерево… Кто мог так подшутить? — он усадил жену на скамейку, прилаженную возле забора, в кустах сирени…

… Руслан и Сослан подходили к особняку. Сослан спросил, глядя, как Руслан ладонью вытирает пот со лба:

— Тебе не по себе?

— Тридцать с лишним лет не видались, — прошептал Руслан.

И тут они услышали голоса, доносившиеся из-за забора. Беседовали двое: мужчина и женщина. Говорили тихо, но сколько страсти и сколько горечи каждый из них вкладывал в этот шепот. Руслан побледнел. Поразительно, но он узнал, кому принадлежали эти голоса…

— Нет, ты ждешь, — твердил мужчина.

— А ты боишься, что он появится? — спрашивала она. — Боишься?

— Почему я должен бояться? — вопрошал он. — Ты так твердишь, будто я виноват в чем-то и перед ним, и перед тобой… Но в чем?

Наступила пауза. Сослан было двинулся к калитке. Но Руслан схватил его за руку, удержал…

— Если тебе легче, то пошли в дом, — услышали они мужской голос. — Неудобно как-то… Нескладно…

— Ты иди, а я… подожду.

— Подожду? Ты все-таки ждешь его?

— Да, жду, — твердо сказала она и еще раз повторила: — Жду.

— Думаешь, обманул я? Казбеку официально ответили.

— Не надо, Вова, — попросила она.

— Ты не можешь его забыть, — с горечью промолвил он.

— Я поспешила, — уронила она сиротливо.

Это возмутило его.

— Ты ждала его восемь лет, — заговорил он возбужденно, — и я эти же восемь лет ждал! Не чувствую себя виноватым. Ни перед кем!

— Неправда, — спокойно возразила она. — И ты и я — мы оба чувствуем себя виноватыми…

— Почему? Мы ждали. Мы искали его. А он? Если он жив и молчал… Это тебе ни о чем не говорит? Почему молчал? Почему не искал? Никаких оправданий быть не может. Молчал, — значит, предал тебя. Да, предал! Он предатель! Предатель!

— Нет! Нет!

— Да! — настаивал он. — Почему скрывал, что жив?

— Видишь, и ты теперь уверен, что он жив.

— Нет, я рассуждаю так, только предполагая, что он жив… Если он жив…

— Но ты, ты убеждал, что он погиб, — в ее голосе послышались слезы. — И я поверила… Какая же я дура…

От внимания Сослана не ускользнуло, что с каждой фразой, доносившейся из-за забора, Руслан приходил во все большее возбуждение. Он попятился назад, казалось, еще секунда — и он побежит, лишь бы не слышать эти пререкания. Только мысль, что назад хода нет, что он уже выдал себя, удерживала его. К тому же ему стоило большого труда уговорить Сослана прибыть сюда, и вот теперь, когда они у ворот дома Рубиевых, вдруг отступить — и опять все останется по-прежнему? Нет, нет, он должен пересилить себя, он обязан войти в этот дом! Сейчас соберется с духом и толкнет калитку…

— Успокойся, Катя, — попросил Крючков. — Еще ничего не известно… Но почему он не искал тебя? Или ему было наплевать, ждут его или нет? Да, ему было все равно, потому и молчал!..

Она всхлипнула. Ему стало жаль ее, и он сказал:

— Но так не могло быть! Это звонил не он. Наталья напутала…

— Ты знаешь, что это звонил ОН!.. Я чувствую… Я всегда знала, что он жив…

— У нас двое детей, Катя… Они ждут… Поедем, нет, полетим к ним! — предложил он. — Сейчас… Я заберу вещи, и на автобусную.

— Я должна разобраться во всем… Я должна его видеть, — твердо заявила она. — Должна встретиться с ним. Хуже будете Володя, если я не увижу его… Буду знать, что жив, но не увижу. Понимаешь?

— Понимаю, в том-то и беда, что понимаю. А вот ты не можешь понять: он должен был тебя разыскать. Должен был! А он скрывался от тебя, от всех нас!

— Не надо, Вова, прошу тебя, не надо… Ты иди. Иди. Я сейчас…

Руслан все еще колебался. Он знал, что нельзя не встретиться с ними, своими боевыми друзьями. Но он только тут ясно понял, что у всех людей, собравшихся сейчас в особняке Рубиева, уже сложилась своя жизнь, в которой нет места ему. Его появление многое нарушит в их гармонии и покое. Имел ли он право так поступать?

— Что ж, мы так и будем стоять возле калитки? — нетерпеливо спросил Сослан.

Руслан глубоко вздохнул и шагнул вперед. У калитки они помедлили. Пока пальцы руки отодвигали засов, глаза Руслана предательски рыскали по двору и впились в одинокую фигуру в кустах сирени. Женщина смотрела на него! Руслан еще мог уйти, еще можно было притвориться, что не узнал ее, что он случайно подошел к этой калитке. Возможно, она пока не узнала его. Руслан нерешительно возился с засовом. И вдруг она узнала его. Он оцепенел. И она боялась пошевелиться, чтоб не исчезло видение, она явно не верила своим глазам. Явно! А Руслан, он такой мужественный, твердый, — он не мог решиться ни войти в калитку, ни уйти. Сослан нетерпеливо отодвинул засов, толкнул калитку, и они оказались внутри двора. И тут Екатерина сорвалась с места. Она бросилась им навстречу. Она не бежала. Она летела, точно боясь, что ему вдруг взбредет в голову такая мысль — вновь исчезнуть…

Они встретились на тропинке. Они не обнялись, не протянули друг другу руки. Она наконец поверила, что это Руслан. Она всматривалась, в него и, увидев, как он изменился, внутренне ахнула.

С веранды до них донесся спор Рубиева с женой.

— А голос какой был? — допытывался он.

— Спроси еще, каков он собой: рыжий, курносый, лысый, — рассердилась она, — по телефону все видать.

Это был просчет Руслана. Когда она подняла трубку телефона, он назвал себя по привычке, тотчас же спохватился, но было поздно…

— Подшутил кто-то, — все еще не верил в чудо Рубиев.

— И про телеграммы так говорил, — язвительно напомнила Наталья. — А гости вот они, тут…

— Наталья, — с укоризной сказал Казбек, — это же мои боевые товарищи!

— Тебя уважают — пусть и меня уважают, — потребовала она. — Смотрят на меня, будто выдумала про звонок! Скажи, чтоб калитку на засов закрывали. Ведут себя, как на постоялом дворе.

Руслан и Катя пристально смотрели друг на друга и не знали, что сказать. За спиной послышались шаги Сослана — он пошел закрывать калитку. А они? Каждый из них выжидал, что скажет и сделает другой. Наконец она медленно приблизилась и молча прижалась головой к его груди. Она делала это не один раз, не одну сотню раз. Тысячу раз. Во сне. Вот почему она так покойно положила ему голову на грудь, не замечая ни солнца, ни людей… Не заметила и мужа, который так и замер.

Руслан с трудом осознавал, что прижавшаяся к нему солидная, слегка уставшая и взволнованная женщина и есть Катя.

Это движение, это безграничное доверие, с которым она приблизилась к нему, сделали ее родной и желанной, и Руслан почувствовал, как прежний образ ее расплывается, а его место в душе занимает облик этой уставшей от долгого ожидания и несбывшихся надежд женщины…

— Постарел, — сказала Екатерина.

— Постарел, — вымолвил Руслан.

Услышав его голос, она встрепенулась, обхватила его руками, выплеснула из себя крик, который — он догадался — жил в ней все эти годы, что прошли с того времени, когда они виделись в последний раз; крик радостный и одновременно горестный, про такой крик говорят — отчаянный.

— Это ты?! Ты?! Живой?! — она оглянулась на мужа, счастливо закричала — сообщила ему: — Живой!

— Уцелел, — поправил ее Руслан.

— Уцелел, — сказал сам себе Крючков.

В его голосе Гагаеву почудилась радость. Не поверив, он всмотрелся в глаза Крючкова и понял: он счастлив, что Руслан жив, и рад встрече, хотя чует, что она может обернуться ему горем.

— Я знала, — убеждала Гагаева Екатерина. — Я все время верила… Он, — ткнула она в Крючкова пальцем, — твой командир, не верил, а я верила!

И тут Крючков не выдержал, заорал в комнату:

— Ребята, Гагаев! — и бросился к Руслану.

Когда Наталья, Рубиев, Корытин, Леночка выскочили из комнаты, они увидели трех обнявшихся людей. Казбек приподнял над землей Руслана:

— Он! Ей-богу, он!!!

— Смотри, а?! — бегал вокруг них изумленный Корытин. — Похоронили столько лет назад, а он как сохранился! — И, уловив в словах неожиданную остроту, засмеялся и с удовольствием повторил: — Как сохранился!

Вдруг Казбек отступил на шаг назад, еще раз окинул внимательным взглядом Руслана и заявил:

— А я ведь тебя недавно встречал. — И тут же вспомнил: — Чабан?!

— Да, чабан, — не стал отнекиваться Руслан.

— Но почему ты мне не признался?! — ахнул, Рубиев. — Так и жил рядом, скрывая от меня, кто ты?!

— А ты не интересовался, кто я… — просто сказал Руслан.

— Но фамилию-то ты, Казбек, его слышал, — недоуменно произнес Крючков.

— Ха! Так у нас в Осетии Гагаевых столько, сколько Ивановых на Руси! — закричал Рубиев. — И как я мог подумать, что Руслан жив и даже в одном колхозе со мной?! — И он пригрозил: — Нет, я тебе этого не прощу!..

Подбоченившись, Наталья оценивающе посмотрела на Руслана:

— Так это и есть ваш Гагаев? — И пожаловалась ему: — А они мне не верили. Не верили — и все!

— И сейчас не верится, — заявил Корытин и похлопал Гагаева по плечу: — Как удалось уцелеть?

Он все еще шутил, но Руслан, нахмурив брови, ответил с болью в сердце:

— Пули не хватило.

Корытин захохотал, замахал руками:

— Ни на меня, ни на него, ни на них пуль не хватило! Летало вокруг много, а не хватило!

— Остряки, — усмехнулся Рубиев.

Руслан не поддался общему веселью. Он упрямо с самым серьезным видом повторил:

— На меня пули не хватило. — И внезапно повернулся к Крючкову и отрапортовал: — Командир, твой последний приказ мы с Юрой выполнили. Выполнили, хотя доложить об этом не смогли.

— Знаю, — кивнул головой Крючков и взглянул на лица бывших партизан. — Не выполни вы тогда приказа, не встретились бы мы сейчас.

— А надо было встречаться? — внезапно, будто не по своей воле выпалил Руслан и обвел всех лихорадочным горящим взглядом: — Надо было?

От его слов, а главное от тона — вызывающего, требовательного, не сулящего ничего приятного, — на всех повеяло холодком. С оживленных от радостной встречи лиц исчезли улыбки. Людям стало неловко от пронзительного взгляда Руслана.

— Ладно, не будем об этом, — заявил Рубиев. — Не затем собрались…

— Нет, будем! — закричал Руслан. — И собрались затем, чтоб говорить об этом!

Назревал скандал. И тогда Крючков шагнул вперед и встал между Русланом и Рубиевым:

— Ребята, дайте наглядеться нам друг на друга. Ну что вы, в самом деле?

— Хозяйка, приглашай всех к столу, — спохватился Рубиев и слегка заплетающимся языком заявил, требовательно вытянув указательный палец: — Только чур, поскольку этого подпольщика со стажем последним из отряда видел я, постольку сегодня я буду провозглашать тост. — И, торопливо подняв воображаемый бокал, закричал: — Человечеству известны две попытки воскрешения из мертвых: Христос и… Гагаев! Но Христос сколько веков пытается доказать, что он жив, — и все безуспешно. А Руслану и доказывать не надо: вот он стоит перед нами, живой и здоровый!

Катя вряд ли заметила, как они поднялись по ступенькам, пересекли веранду, прошли в гостиную. Глаза ее безотрывно смотрели на Руслана, ее рука покоилась в его ладони. Бледная и взволнованная, она не видела никого вокруг себя, и мужа словно не было здесь, — перед ее глазами был только он, ее Руслан.

И Руслан был рад, что ее рука в его ладони. Теперь, когда Руслан видел ее рядом с собой, постоянно чувствовал ее взгляд и тепло руки, — эта встреча не казалась ему такой страшной и нежеланной.

— Выпьем за счастливое возвращение Руслана на бренную землю! — услышал Руслан тост, провозглашенный Казбеком.

— За тебя, Руслан! — закричал Корытин.

— И я за него выпью, — заявила Екатерина и попросила: — Налейте мне.

И тут Руслан опять сорвался.

— Нет! — резко вырвалось у него. — Нет!

— Мы поднимаем бокалы за то, что ты жив, — пояснил ему Крючков.

— Не-ет! — отчаянно закричал Руслан. — За это не надо!

— А я хочу за это! Мы все выпьем за это! — непреклонно заявила Екатерина.

— Не-ет!!! — отмахнулся рукой Руслан…

В комнате воцарилась тишина, и длилась она с минуту. Потом Руслан услыхал глухой, страдающий голос и с усилием понял, что этот голос принадлежит ему самому.

— Я только за одно могу сейчас выпить, только за одно… — едва слышно вымолвил Руслан.

— Хорошо, пусть будет так, как ты желаешь, — заявил Крючков. — Говори, Руслан, за что поднимаешь тост.

Гагаев выпрямился, успокаиваясь, три раза глубоко вздохнул и, медленно роняя слова, произнес:

— За тех, кого не дождались матери и жены, дети и друзья. За павших! За память, что свято хранит их!

…Он боялся предстоящего объяснения, которого нельзя было избежать. Но то, как Катя повела себя в первый момент встречи, облегчило его состояние. Но он понимал, что если она ни в чем не упрекнула его, это еще не значит, что ее не интересует, почему он скрывался… Поймет ли его Екатерина? Поймет ли то, почему он ушел в чабаны, а главное — почему он не отыскал ее? Руслану предстояло ответить на этот вопрос, и всю предыдущую ночь его не покидали кошмары, он то впадал в забытье, то просыпался весь в поту — и все искал, искал нужные слова, выстраивал их в целые фразы… готовился к объяснению…

И конечно же в эту ночь он опять посетил Руслана. Заявился он не легкой тенью, как это положено привидениям. Руслан отчетливо слышал стон половиц под его тяжелым шагом. Он появился в комнате, в которой спал Руслан, таким, каким запомнился ему в тот последний тяжелый день его жизни, — молодым, сильным, возбужденным. Он приблизился к кровати. Остановился. Не выдержав молчания, Гагаев спросил с укоризной:

— Ты опять?

— Нас называли братьями, — сказал он тихо и, вытянув руку в сторону двери, потребовал: — Ты им скажешь!

— Ни за что! Нет! Нет!

— Об этом все должны знать! Скажешь ты, ибо я мертв. Ты жив, а я мертв. Мертв! — И перешел на шепот: — Умереть, когда хочется жить! Ты не знаешь, что это такое. И виноват в том, что я мертв, ты, ты!

— Ты не хотел, чтобы тебя убили эсэсовцы! — закричал Гагаев.

— Они — враги. Умри я от их рук — понятно. И я не стал бы предателем! — он пытался схватить Руслана за грудь.

— Ты мог не выдержать пыток. Ты мог выдать своих, — кивнул Руслан на дверь.

— Я мог и выдержать. И может быть, и мне повезло бы, как тебе.

— Я не щадил себя, я мстил за тебя! — отвел его руки от себя Гагаев. — Тебя убили они, фашисты! Если бы ты не выдержал, весь отряд они бы уничтожили. Всех до одного!

— Но я хотел жить не меньше любого из них, — убежденно заявил Юрий.

— Но что ценнее: одна или пятьдесят две жизни? — выложил Руслан свой козырь, после чего Юра обычно ретировался. На сей раз он не смолчал, не исчез…

— Чем они лучше меня? Чем? — спросил он.

Чем? В этом была суть. Руслан замотал головой и проснулся… Возле кровати сидела Екатерина и теребила его за плечо… Увидев, что Руслан открыл глаза, спокойно сказала:

— Еле дождалась, когда поднимется солнце. Хотелось увидеть тебя, убедиться, что вчерашнее не сон…

Она не спала всю ночь. И ей было все равно, что скажут о ней там, за дверью.

Вслед ей Наталья зло стрельнула глазами, и Катя видела это, но ничто не остановило ее. Да и что плохого в том, что она идет в комнату к тому, кто был ее любимым? И теперь еще сильное чувство не остыло в ней, и, что бы ни думали другие, как бы ни страдал ее муж, она не находила в своем поступке ничего предосудительного, потому что знала: не позволит себе постыдного.

От вчерашней встречи у нее оставалось чувство некоторой досады. Встречи после долгой разлуки тем и опасны, что они убивают прежний образ любимого и никак не Могут примириться с нынешним.

— Убедилась, что это не сон? — спросил Гагаев и с ужасом уловил в голосе фальшивую ноту.

— Убедилась, — сказала она серьезно.

Она посмотрела на него теплым взглядом, который не упрекал его, не взывал к нему, не просил пощады, но требовал откровенности, прямого ответа на было сорвавшийся с ее уст вопрос.

— Теперь хочу послушать голос твоей совести, — сказала она.

Горечь в ее словах прозвучала с такой силой, что он невольно отвел взгляд. Но она заставила повернуться к ней. И опять его поразило, что эти едва узнаваемые черты лица вдруг мгновенно стали близкими и родными благодаря этому трогательному, до боли знакомому жесту, и явно вспомнились прогулки по лесу, долгие счастливые часы, проведенные вместе.

— Скрываться ты и много лет тому назад умел. Но в мирной-то жизни — какую операцию провел! — сказала она с болью.

«Зря ты так, зря, Катя!» — мысленно возразил он.

— Я ждала тебя, — заявила она. — Ждала, — твердо повторила она так, будто, кроме этого, ничего не надо было ему объяснять. — А ты? Вспоминал ли ты меня?

Вспоминал ли он Екатерину? И она еще сомневается! Да, вспоминал. Вспоминал постоянно, быстро убедившись, что разлука, тяжкие испытания сделали ее образ еще более близким, желанным. Она и только она была тем человеком, которому он мог бы раскрыться и поведать все без утайки. И он, возвратившись с Севера в Осетию, собирался искать Катю и немедленно приступил бы к делу, если бы не одно внезапно пришедшее к нему соображение. Руслан посмотрел на себя как бы ее глазами и увидел, что у него нет ни денег, ни солидной профессии, ни нормальной квартиры. И это испугало Руслана.

Руслан понял, что не в состоянии предложить ей ехать жить в свою каморку. К тому же сможет ли он видеть кого-либо из отряда без боли, которую ощущал всякий раз, когда вспоминал Юру? Руслан навел справки о Крючкове и дважды приезжал в Саратов, где тот тогда жил, приближался к его дому и даже дважды видел его самого, но так и не осмелился подойти к нему. Для боевых друзей он, Руслан, умер. Так решил Руслан и не стал сообщать о себе ни Кате, ни кому-либо другому из отряда…

Годы летят. Только в природе все остается так, будто она неподвластна времени. В окно Руслана все-таки заглядывает корявая ветка вишни, которая как и тогда, в дни его молодости, дарила ему свои плоды. И калитка скрипит по-прежнему, хотя ее уже не раз меняли. Но скрип, скрип прежний. И комната, где Руслан обитает, та самая, в которую когда-то его ввел дядя Урузмаг. Правда, вторая, посреди которой в тот день валялась кучка барахла, уже не принадлежит Руслану. После завершения войны, не дождавшись весточки от племянника, Урузмаг решил, что Руслан пропал без вести, и пробил туда дверь из своей квартиры, так что комнаты стали смежными. Неведомо ему было, что племянник жив, и живет где-то на Севере, и не подает весточку о себе ни родным, ни друзьям потому, что мечтает о том, чтобы о нем все забыли.

Он тогда, впервые всерьез засомневавшись, прав ли он был, решив не давать знать о себе ни в Осетию, ни друзьям по партизанскому отряду, затосковал и видел горы во сне и наяву. И вот спустя много лет он вновь оказался в Осетии.

Урузмаг был настолько потрясен воскресением племянника, что весь день приезда Руслана каждую фразу начинал с извинения за то, что занял его квартиру. Он тут же освободил одну из комнат и самолично выволок из нее кровати сыновей и всерьез собирался возвратить и ту, в которой была пробита дверь. Он даже решительно произнес: «Завтра вынесем вещи, и ты, дорогой Руслан, пользуйся и второй комнатой». Но шли дни, а дверь, соединяющая комнаты Руслана, по-прежнему была заколочена. Молчал Урузмаг о ней, молчал и Руслан. Будто так и полагалась ему одна комната. А спустя полгода Руслан, придя домой, с удивлением увидел, что дверь, ведущая из комнаты, где он обитал, в захваченную Урузмагом, оштукатурена и побелена. И опять Руслан смолчал. Пятерым членам семьи Урузмага было нелегко разместиться в своих двух комнатушках. К тому же Измаил, за полгода до возвращения Руслана женившийся, вот-вот должен был стать отцом. Так что Руслан не сказал ни слова, хотя сильно оскорбила наглость, с которой Урузмаг, не говоря ни слова, отхватил не принадлежавшую ему жилплощадь. Есть такие люди, что рассчитывают на чужую деликатность и не стесняются попытаться урвать лишний кусок. Но Руслану было не жаль — живите в трех комнатах, он не против. Ему и эта нужна в году два-три месяца, не больше. Руслан иначе смотрит на все эти ценности: квартиру, мебель, машины, дачи…

К счастью для Руслана, как-то в город приехал Тотырбек и, заглянув к нему в гости, коротко обронил:

— В горы тебе надо, парень… Горы вылечивают…

В горы? Совет старика запал ему в душу. Утром он проснулся с этой мыслью: в горы! Поскорее в горы! Горы! Как ему самому не пришло в голову, что только в горах, только там, в дикой природе, он сможет найти утешение? И Руслан на удивление соседям, родственникам, друзьям и девицам отправился в Ногунал проситься в чабаны!..

Тотырбек, услышав о просьбе Руслана, подумал о том, что как ни складывайся судьба у человека, как ни носи его судьба по земле, а связь ъ родным местом у человека постоянная. Нерасторжима она. Казалось бы, Умар и его сыновья навеки распрощались с ущельем, а вот возвращается сюда Руслан и просит его, Тотырбека, определить на работу. И кем? Чабаном! И где?

В том самом ущелье, где притаился их аул Хохкау! Председателя колхоза порой так и подмывало задать Руслану вопрос: «Не для того ли ты воспользовался моим советом, чтоб постоянно торчать передо мной?»

— Ты будешь чабанить в самой дальней отаре, — насупив брови, сказал Тотырбек. — И тебе не удастся навещать Ногунал чаще, чем раз в три месяца.

— Вот и хорошо! — искренне обрадовался Руслан, мечтавший поскорее углубиться в горы.

Уход в природу был верным шагом. Там, в горах, все кажется простым и понятным. Горы, земля, река, воздух — все взывает к одному: ЖИВИ! Это то истинно ценное, что есть на земле; цени жизнь, делай то, что необходимо, чтобы жизнь продолжалась.

Руслан стал суровым и молчаливым. Тело его огрубело, он не боялся попасть под дождь, мог за день сделать два-три десятка километров. Он проще смотрел и на жизнь, и на смерть.

Размеренная, заполненная с утра до ночи заботами чабанская жизнь постепенно вылечивала Руслана. Он все чаще смотрел на голубое небо, любовался облаками, горами. По утрам Руслан просыпался от щебета птиц и, ежась от утренней прохлады, подолгу вслушивался в их веселый гомон. При одном из посещений отары Тотырбек заметил перемены.

— Пора тебе, племянник, подумать, как дальше жить, — сказал он. — Не вечно же тебе бегать за отарой. Дед твой чабанил, отец чабанил, неужто другого занятия не найти?

— Кому-то и с отарой ходить надо, — пробормотал Руслан.

Тотырбек испытующе посмотрел на племянника:

— Пора тебе определиться. Если собираешься избрать этот путь, то берись основательно, без оглядки; семью заводи…

В самом деле, Руслан вскоре стал тяготиться неопределенностью своего будущего. Он все чаще подумывал о возвращении в город. Но Руслан чувствовал, что не сможет больше жить мелкими заботами и страстями, в окружении приятелей и подруг, с их вечными разговорами о том, как веселее провести вечер.

Отсюда, с высоты гор, где каждый день — тяжкий и обязательный труд, его прежняя городская жизнь виделась ему в истинном свете.

Будни чабанов, как никакое другое занятие, подходят любителям чтения. Только бы по пути чаще встречались библиотеки, где можно набрать новых книг. Тотырбек эту заботу взял на себя. Собираясь к чабанам, он специально для Руслана брал в газик с десяток книг. А однажды привез ему… учебники.

— Пора и тебе подумать о техникуме, — сказал он. — Из тебя выйдет хороший зоотехник.

Учебники в бездействии пролежали не один месяц в подсумке, путешествуя по горам. Тотырбек не раз при своих наездах спрашивал Руслана:

— Не пора ли заменить учебники?

— Нет еще, — нехотя отвечал Руслан.

Как-то Тотырбек задержал доставку книг, и у Руслана день прошел без чтения, второй, а на третий руки сами потянулись к подсумку. И потом уже многие месяцы Руслан чередовал чтение романов с изучением учебников. Дзамболат при каждом появлении Руслана в Хохкау окидывал внука испытующим взглядом, и тот понимал, что рано или поздно, но дед спросит у него, что же надумал внук.

Когда Руслан появился в правлении колхоза с заявлением об отпуске, в связи с подготовкой к сдаче вступительных экзаменов, Тотырбек, забыв о суровости, заулыбался:

— Молодец! Трудно будет работать и одновременно учиться, но зато станешь дипломированным специалистом.

Руслан не стал тогда разочаровывать председателя колхоза. Лишь когда экзамены остались позади, выяснилось, что Руслан выбрал — увы! — не профессию зоотехника.

Он поступил в педагогическое училище, хотя и с трудом мог представить себя учителем. Учеба давалась ему легко, если не считать трудностей с английским языком, но и с ним он справился.

Пролетели годы, успешно сданы экзамены, и вот Руслан учитель. Заботы первых лет работы в школе заслонили собой мучительные мысли о прошлом. Его надоумили поступить заочно в институт. Он выбрал факультет иностранных языков, а именно английский…

Прошлое помнилось отчетливо. И однажды он решил, что обязан отыскать Екатерину. Не скоро, но он разузнал ее адрес. Узнал и то, что она стала Крючковой, выйдя замуж за бывшего командира партизанского отряда. Жили они на Урале, в маленьком городе. Узнав о некоторых подробностях из их послевоенной жизни, Руслан был потрясен. Кто, кроме него и Крючкова, мог отгадать, почему Катя так долго не выходила замуж? Еще и тогда, когда он оканчивал учебу в училище, она не была замужем, и Руслан мог соединить судьбу с ней.

Руслан неплохо освоил английский язык. Когда в республику заезжали английские или американские туристы, «Интурист» вспоминал о Руслане Гагаеве. Как-то его попросили дать в газету статью о делах в школе. Настрочил. Приняли, напечатали, только статью назвали очерком, потому что, по словам секретаря редакции, материал получился «живой». Так и пошло. Просили написать то об одном, то о другом, под фамилией Гагаева стали писать «внештатный корреспондент». Руслан удивлялся, откуда у него появилась эта жилка — писать? Приглашали его и на постоянную работу в газету… Время шло, все было как будто прекрасно. Работа гидом, сотрудничество в газете давали солидную прибавку к скромной зарплате учителя.

В школе преподавательницей биологии была Елена Каурбековна. Ей было двадцать два года, но отличить ее от старшеклассниц было нелегко. Выросшая среди книг, почерпнувшая свои сведения о мире и жизни из литературы, она и о людях судила своеобразно, видя в каждом честнейшего и чистейшего человека. Узнав, что Руслан Умарович Гагаев был строителем известного комбината, партизанил, потом чабанил, но нашел в себе силы учиться и стал преподавателем, она увидела в нем чуть ли не идеал человека-борца, вся жизнь которого полна глубочайшего смысла. Она потянулась к нему, инстинктивно чувствуя себя рядом с Гагаевым увереннее и бодрее. Выступления Елены Каурбековны на педсоветах превращались в монолог, обращенный к Гагаеву.

Преподаватели незаметно улыбались друг другу, Руслан краснел, а она ничего не замечала. Он не оказывал ей никаких знаков внимания, он всячески избегал ее, но Елена Каурбековна, входя в учительскую, деликатно здоровалась со всеми еще от порога, а глаза ее искали Гагаева; и, увидев его, она спешила к столу, за которым он сидел. Руслан злился на нее за то, что она не умеет скрывать свои чувства, за то, что она ставит его в неудобное положение. Весь коллектив мягко подтрунивал над ними. Руслан был готов уйти из школы, лишь бы прекратилось все это…

И вдруг ситуация резко обострилась. К родителям Елены Каурбековны пришли сваты — на их дочери хотел жениться известный художник. Родители были склонны дать согласие. Но дочь наотрез отказалась выходить замуж. Более того, она заявила, что любит другого. Родители потребовали, чтобы она назвала своего избранника…

— …Я сказала, — бледная и испуганная, она едва дождалась направлявшегося утром в школу Гагаева и плача стала извиняться: — Я сказала им… про вас!.. Я знаю, я не имела права, но они вырвали у меня признание. Я назвала ваше имя. И теперь они грозятся, что придут в школу, к директору… Я вас подвела. Подвела! Но я не хотела этого! Я поступила гадко! Но они тоже плохо вели себя! Я уйду, уйду из дома!..

Руслан слушал ее бессвязный лепет, видел, как она дрожит от негодования и горечи, и понял, что может стать причиной еще одной трагедии. И он внезапно произнес:

— Мы поженимся, Елена Каурбековна, — и все уладится…

Пожениться Руслан Умарович и Елена Каурбековна поженились, но вот насчет того, что все уладится, — тут Гагаев ошибся. Он знал, что Елена любит его. Тихая, смирная, она места себе не находила, если вдруг он, по неизвестной для нее причине, отсутствовал час-другой. Ее так и тянуло к нему. Казалось, она перестала видеть и слышать своих коллег — педагогов. В перерывах между уроками она не отходила от мужа. Неожиданное прикосновение к его руке обжигало ее — щеки мгновенно розовели, глаза вспыхивали. Она любила так, как только могла любить. И казалось, всем, кому надо и кому не надо, ей хотелось говорить об этом. Руслан поеживался, оглядываясь по сторонам, опасаясь насмешек. В коллективе конечно же все замечали, но каждый был рад за них и не позволял себе ни усмешек, ни разговоров на эту тему. Лишь преподаватель литературы, тощая и суровая Нинель Викторовна, как-то провозгласила на всю учительскую:

— Расцвела Елена Каурбековна, расцвела…

Но ее никто не поддержал, и она больше не позволяла себе подобных реплик.

В первые дни после свадьбы Руслану казалось, что он наконец обрел тихую семейную гавань. В самом деле, о чем еще можно мечтать? Жена — красавица, ласкова, нежна, точно облачко передвигается по комнате, чистоту навела, готовит осетинские и русские блюда, каждый день заставляет мужа менять сорочки. Комнатушка у него не ахти какая, но Елена переставила мебель, и стало свободнее, появился угол, в который она хотела поставить дорогой трельяж.

— Без него женщине невозможно, — говорила она продавцам.

Но мебельные магазины пустовали, и Руслану пришлось обратиться к своему бывшему начальнику, который смотрел на него свысока, явно считая его недотепой, ибо кто еще мог бы догадаться сменить место работника базы на место учителя средней школы. Он снисходительно пообещал ему доставить трельяж. И он бы сдержал слово, но… но к тому времени необходимость в трельяже отпала, потому что произошло нечто неожиданное и для коллектива педагогов, и для родителей Елены Каурбековны, и для родственников Руслана, и для самих молодоженов. На все расспросы, что же произошло, почему они разошлись, он так толком и не мог ничего ответить. Он и для себя самого не мог уяснить, что послужило причиной. В самом деле, молодая жена так же восторженно смотрела на него, готовила его любимые блюда, обстирывала, ластилась к нему, любую его просьбу выполняла мгновенно, ни ссор, ни споров ни по какому поводу. При самом сильном желании придраться было не к чему. Что же случилось? Почему они прожили друг с другом всего три месяца? Не будешь же всерьез говорить о том, что вдруг у Руслана необъяснимо стало появляться чувство раздражения. Внешне — мелочи. Вот он берет в руки тюбик с зубной пастой и замечает, что он весь измят. Сам-то Руслан надавливает на край, чтоб форма тюбика оставалась прежней, а Елене все равно, как выгнать пасту и как после этого выглядит тюбик. Мелочь? Конечно, но почему-то в груди возникает раздражение, так, едва заметное… Руслан входит в комнату и натыкается на ее тапочки. Сама Елена босая стоит посреди комнаты спиной к окну и всматривается в два зеркала, оценивая прическу сзади. И это почему-то усиливает раздражение. Вот он, одевшись, направляется к двери, но жена просит его подождать еще одну минутку.

— Но у тебя же первый час свободен, — напоминает он ей.

— Я хочу пройтись с тобой, Русланчик, — беспомощно улыбается она, не замечая, как невольно поджимаются у него губы.

Она догоняет его на площадке лестницы, обеими руками обхватывает его локоть, заглядывает ему снизу вверх в лицо, счастливо смеется… Идет по улице, подлаживаясь под его шаг. Каждый взгляд прохожих, брошенный на них, для нее бальзам. Она гордится и мужем, и собой, кажется, от жизни она ничего больше и не требует. А у него на душе кошки скребут… Отчего? Сам не знает. Он долгое время скрывал от нее свое недовольство. Но потом вдруг прорвалось. Видя, как она съежилась, он пожалел ее, постарался обуздать себя, — но от этого голос его стал еще жестче.

Елена, неопытная в жизненных невзгодах, сердцем почуяла неладное. Быстро поняла она, что это не преходящее настроение. И когда он, внезапно решившись, заявил, что отправляется в горы, она спокойно сказала:

— Тебе не надо бежать от меня в горы. Я сама ухожу от тебя. Сегодня же…

В классе Руслан почувствовал, что вновь потерял душевное равновесие. Отношение к нему в коллективе резко изменилось. Елена Каурбековна была сама кротость. Люди догадывались: вина в нем. Никто не посмел упрекнуть его, никто не вызывал его на откровенный разговор, но атмосфера вокруг него стала такой, что он понимал — долго ему не выдержать. И Руслан вспомнил о приглашении в газету.

Журналистская работа тем хороша, что не дает ни минуты покоя. Она отправляет тебя в дальние дороги, сталкивает со многими интересными людьми, заставляет жить в таком темпе, когда некогда, кажется, передохнуть и надо думать только о подготавливаемом материале. Ты вечно в поисках темы, новых встреч с интересными людьми. И ты крутишься целыми днями, забыв порой об отдыхе.

Сказать, что у него полегчало на душе, было бы неверно. Вначале, в сутолоке журналистской работы, он забылся. Но затем стал замечать, что его больше интересуют не цифры, не трудовые показатели, а жизненные ситуации, в которые попадали его герои, их судьбы. Ему доставляло удовольствие часами выслушивать их рассказы о жизни. Он внимательно слушал рассказчика, интересуясь подробностями его жизни.

Спустя три месяца после ухода на пенсию Тотырбек посетил Руслана. Вид у старика был измученный, гораздо хуже, чем тогда, когда он еще работал. На расспросы племянника о делах старик печально махнул рукой:

— А-а! Маюсь. С утра до ночи маюсь. Не нахожу себе места. Всю жизнь подымался в четыре утра и теперь, чуть начинает рассветать, просыпаюсь, быстро натягиваю на себя рубашку, брюки, сапоги, прикидываю, с какой бригады начну обход… На пороге окончательно спохватываюсь: куда это меня нелегкая несет? Пенсионер я, пенсионер… Мне бы отсыпаться за все годы — сон не идет… Я и к врачу обращался. «Отучили вы, говорит, свой организм от сна…» Веришь — целый день толкаюсь из угла в угол, ищу себе занятие… — И он вдруг отчаянно взревел: — И не нахожу!..

— А вы займитесь садом и огородом, — посоветовал ему Руслан.

— Садом? Огородом? — поморщился Тотырбек. — Разве сад и огород дают успокоение душе? Прислушиваюсь к каждому слову односельчан, спешу узнать, как там, в колхозе, идут дела… Поброжу по селу, выйду за околицу, увижу, что где-то что-то не так, всего передергивает. Успокаиваю себя, мол, теперь это не твоя забота, пусть новый председатель беспокоится, а другой голос во мне кричит: не обманывай себя, и тебя это касается, не жди, что Рубиев все предусмотрит, другой закваски он человек… А вчера услышал, что он надумал, едва удержал себя, чтоб не отправиться в правление… Я ведь понимаю, как плохо, когда старый руководитель лезет в дела нового…

— Да что тут плохого? Опытом поделитесь… — возразил Руслан.

— Э-э, не говори так. Люди по-своему все расценивают. Вмешался, — значит, показываешь, что ты умнее, хозяйствовал лучше… Пусть сам через все пройдет…

Руслан с нетерпением ждал продолжения рассказа Тотырбека, но старик умолк. Откуда ему было знать, что Руслан все эти годы внимательно следил за жизнью Рубиева, стараясь не попадаться ему на глаза, избегая посещений сперва химкомбината, потом Ногунала. Руслан ловил каждое слово о Казбеке Дрисовиче. Знал все о нем: и о его делах на работе, и о происходящем в семье. Видное положение Рубиева, частые интервью, которые он щедро давал корреспондентам радио, телевидения, газет, разговоры, то и дело возникавшие, когда речь заходила о взаимоотношениях коллектива и руководителя, о роли авторитета в создании микроклимата на производстве, в которых непременно упоминалось имя Рубиева, давали возможность Руслану четко представить себе его нынешний облик. Доходили слухи и о просчетах и даже ошибках, но чувствовалось, что многое прощается ему, ведь предприятие числилось в передовых. Руслан часто задумывался о том, важно ли быть специалистом директору химкомбината или нет. Ему напоминали, что там главный инженер — крепкий специалист, с большим опытом работы, в общем, есть кому последить за технологией… И все-таки не давала покоя мысль: откуда у Рубиева взялась смелость согласиться руководить специалистами, не зная специфики производства?

Еще поразительнее было то, что Рубиев решился возглавить такой крупный колхоз, как ногунальский. А ведь Казбек Дрисович не был ни агрономом, ни зоотехником. Но и тут у него нашлись защитники…

И вот теперь Руслану не терпелось узнать, как же идут дела у Рубиева в колхозе. Но Тотырбек молчал, и Руслан спросил сам:

— А что надумал Рубиев?

— Что, спрашиваешь? — старик сердито выпалил: — Задумал эксперимент…

— Что он хочет?

— Рубиев хочет на правлении заявить, что желает облегчить жизнь колхозников. Посмотрите, мол, как дни наши проходят. В заботах и хлопотах. Никакой, мол, разницы нет в жизни хозяйки: что раньше, что теперь. Конечно, богаче живем, достаток у всех, но будни те же самые: чуть свет хозяйка просыпайся, дои корову, выгоняй пастись, в обед спеши за околицу второй раз доить, вечером ни тебе кино, ни заглянуть в гости, потому что опять же нужно встретить корову, напоить ее, подоить… И у мужчин сколько хлопот, связанных с коровой: сено на зиму — заготовь, навоз ежедневно — убирай, крышу на коровнике — перекрой… Так кто, говорит, на кого работает: корова на людей или люди на корову? По его словам выходило, что корова виновата во всех бедах людей на селе. И не только людей, но и… колхоза?! — нервно пожал плечами Тотырбек. — Представляешь?

— Непонятно, — согласился Руслан.

— Он и базу подвел. Мол, корова в личном хозяйстве отвлекает людей от колхозных дел. С кормами, говорит, туго будет.

— И что же он предлагает? — попытался выяснить Руслан.

— О-о, он рисует красивую картину. Вставать в восемь, приходить на работу в девять, уходить в шесть.

— А как же быть с коровами? — не понял Руслан.

— Рубиев хочет предложить сдать их колхозу.

— А кому выгода?

— Рубиеву. Отрапортует, что план выполнен, что колхозное стадо выросло.

Руслан смотрел на дядю с недоверием: неужто Рубиев пойдет на подобную пакость?

Тотырбек по глазам уловил, о чем думает племянник, и сказал:

— Посмотрим, что получится, тогда и поговорим… — Тотырбек вздохнул и, покачав головой, признался: — Не могу я больше без дела, не могу! Завидую Агубе. Он пошел в чабаны. Ему говорят: «Отдыхай, пенсионер», а он взвалил хурджун на плечо и отправился в горы. Если бы не мои больные ноги, я сегодня не к тебе бы направился, а к нему, пусть бы брал меня напарником. Там, в горах, не думал бы я ни о чем таком, что тревожит душу.

… Вскоре Руслан положил на стол редактора районной газеты материал.

— О ком? — поинтересовался тот.

— Критическая статья, — заявил Руслан.

Редактор посмотрел на него сквозь толстые стекла очков.

— Сдам полосу — возьмусь за вашу статью.

Вызвал Гагаева он через час. Встретил возбужденно.

— Вы отыскали интереснейший факт! Это в самом деле начинание Рубиева? Молодец он! Толковый председатель колхоза из него выйдет.

— Но я критикую его, — подал голос Руслан. — Его предложение может привести к тому, что у сельских жителей не станет молока.

— Вы не поняли, какой клад попал в ваши руки. Этот материальчик — да кому-нибудь из центральной прессы!.. Вмиг бы почин стал известен на всю страну! Неопытны вы еще, Руслан Умарович, неопытны… Ваши рассуждения выдают вас с головой. Вы не справились с материалом. Статью следует переделать в корне!..

— Но идея Рубиева нанесет вред людям, — ответил Руслан.

— Нет, — возразил редактор. — Вы профан в экономике. Рубиев находит убедительный способ избавления от влияния частника на село, — а вы, работник газеты, идете на поводу у тех, кто держится за старое.

— Это ошибка!

— Пусть это будет моей ошибкой! — заявил редактор. — Не обижайтесь. Я поручу сделать материал более опытному сотруднику, — заявил он. — А вам спасибо за интересный факт.

… Руслан охладел к работе. Редактор несколько раз вызывал к себе Гагаева, беседовал с ним. Однажды Руслан принес заявление об увольнении…

… Чего же ему не хватало? Почему он вдруг сорвался с места и отправился опять чабанить? Кого могла обмануть его отговорка, что он якобы задумал написать книгу о чабанах и это причина его отъезда?

… Руслан посмотрел на Екатерину.

— Я рад за тебя и Володю, — сказал он, впервые в жизни, кажется, назвав командира по имени, и сделал это не без умысла, почему-то уверовав, что если ты называешь по имени человека, даже перешедшего тебе дорожку, то это звучит искренне — и самому тебе кажется, что ты уже простил его. Но Руслан-то знал, что простить Крючкова он никогда не сможет — хотя в чем он виноват? В том, что обратил внимание на девушку, на которую нельзя было не обратить внимания.

— Мы поженились не сразу после окончания войны, — сообщила она.

— Знаю! — вырвалось у Руслана, и, поняв, что выдал себя, он замолчал.

Ее руки, гладившие скатерть, задрожали…

— Я вышла не по любви, — вдруг заявила она.

Что-то комом стало у него в горле. Что она хотела этим сказать? Опять упрекнуть Руслана? Или как-то отделить себя от его бывшего командира? Инстинктивно чувствуя, что Руслану больно от сложившейся ситуации, она этой фразой пыталась облегчить его страдания.

— Я не думал, что мы когда-нибудь встретимся, — сказал он.

— Ты всегда плохо вел себя, — произнесла Катя. — И в отряде, — попыталась она пошутить.

— Не надо, Катя, — поморщился он и признался: — Я все эти годы помнил тебя…

Она удивленно и недоверчиво посмотрела на него и, что-то мысленно уточнив и взвесив, отрицательно покачала головой:

— Не верю! Не верю! Мы тридцать с лишним лет считали, что ты погиб. Тридцать с лишним!.. А ты молчал.

— Я недостоин тебя, — заявил Руслан.

— В отряде ты мне этого не говорил, — усмехнулась она. — Там ты был другим!

— Да, другим! — резко оборвал ее Гагаев.

— Совсем другим… — подтвердила она и тихо произнесла: — Ты должен был, обязан был дать мне знать о себе… Хотя бы для того, чтобы я не ждала тебя… Помнишь? Но ты… — она не выдержала чуждого ей холодного, рассудительного тона и гневно бросила ему в лицо: — Ты предал меня!

Он с трудом взял себя в руки, энергично потер лоб, стараясь сдержаться, не бросить ей в лицо жестокие слова.

— Я не должен был ехать сюда… Мне хотелось, но я боялся… И вот я здесь… Потому что хотел видеть тебя, Катя…

Кто скажет, что надо и что не надо говорить любимой женщине после долгой разлуки? Кто знает, как она ответит на твой, даже невинный, вопрос? Для Руслана поведение Екатерины было неожиданным. Она улыбнулась. Да, улыбнулась. Не кротко, не сквозь слезы.

— Хочу верить тебе, — сказала она, глядя на него, как могут смотреть только женщины на любимого человека.

И он испугался глубины ее глаз, в которых ясно прочитывалась верность, многолетняя верность ему, их любви. И он сказал поспешно:

— Нет, не надо верить. Я… пошутил. Я даже не знал, что ты приедешь, что ты будешь здесь…

— Женат? — вдруг спросила она.

— Три месяца был женат…

— Что так?

— Она хорошая, — заторопился он, горячо убеждая Катю. — И хозяйка расторопная, и обо мне беспокоилась… И умница…

По тому, как Гагаев говорил о своей бывшей жене, Екатерина поняла, что его с ней ничего не связывало.

— Мечта — не женщина, — усмехнулась она.

— А я вот не оценил, — развел он руками. — По моей вине разошлись.

— Стара я уже… Повстречайся с тобой мы лет десять назад, ушла бы я к тебе, ушла… — задумчиво сказала она.

— А дети? — спросил Руслан с жестокой откровенностью.

— А ты? — спросила она и прямо посмотрела на него.

И он понял, что женское чутье не обманывает ее.

Она догадывалась, что у него неладно на душе.

— Не надо, Катя, — сказал Руслан хрипло. — Не надо…

Он не мог оставаться рядом с нею. Он должен был скрыться от ее пристального взгляда. И он поднялся и направился к двери. Он уже был на пороге, когда ее голос настиг его, заставил замереть…

— Опять бежишь… — сказала она. Не спросила, не укоряла, а просто сказала: — Бежишь… От меня бежишь… — И жестко добавила: — Но не обманешь меня. На сей раз не выйдет. — Она не сказала вслух того, что поняла: он любит ее!

И, видит бог, она была совершенно права. Она не ошибалась. Он бежал от нее. Он выскочил за дверь, оставив ее, готовую зарыдать. В висках стучало от назойливой мысли: она могла уйти от мужа и детей ради него, Руслана…

В коридоре Гагаеву встретилась Наталья, удивленно глянула вслед. Пробегая по тропинке к реке, он услышал голоса из окна. Первый принадлежал жене Рубиева:

— Не знала я, что у вас была любовь… Приставал?

— Вспоминали, — ответила Екатерина.

— Для женского сердца это самое опасное — прошлое вспоминать, — заявила Наталья. — Старый жук!

— Не такой он, — возразила Екатерина.

— Все не такие, — игриво засмеялась жена Рубиева. — Потом оказывается — такие… Вы с ним поосторожнее, остерегайтесь его.

Глава двенадцатая

…Руслан рассчитывал, что объяснение с боевыми друзьями произойдет не раньше чем через два-три дня; По его подсчетам, к этому времени должны были прибыть еще несколько человек. Но уже во второй день ему было суждено открыть им тяжкую тайну.

Сослан и Лена были на берегу реки.

— Запомни: я отсюда не уеду без тебя, — сказал Сослан.

— И сколько лет ты собираешься прожить здесь? — шутливо спросила она.

— Всю жизнь! — Он пододвинулся к ней.

Корытин и Наталья завтракали в беседке под деревом. Пили кофе, когда из сада возвратились Катя и Крючков. Они шли порознь, и это бросалось в глаза. Приблизившись к беседке, Крючков изобразил улыбку.

— Злое у вас солнце, — произнес он. — Спину жжет.

— Я тебе, Катерина, мазь дам, — предложила Наталья. — Натри ему, да посильней. Небось пройдет. — И, вспомнив, что между супругами словно кошка черная пробежала, замолчала.

Катя, казалось, не замечала многозначительного молчания. Не поймешь, то ли делает вид, что ничего не уловила, то ли не видит в этом ничего предосудительного. Подошедший к ним Руслан готов был сквозь землю провалиться.

Он чувствовал себя, как человек, который получает приглашение прибыть в гости, а посетив дом, убеждается, что его здесь не ждали. Впрочем, он единственный здесь, кто не получил приглашения, ибо сам послал их. И догадайся Наталья потребовать от него телеграмму, тут бы все и прояснилось. Это по его милости партизаны собрались на берегу реки, но, вместо того чтобы наслаждаться прелестями кавказского лета, с недоумением смотрели друг на друга и ждали, когда же и чем завершится та неопределенная ситуация, в которой все оказались…

Только стали забывать об оплошности с мазью, как на дорожке показались возвращавшиеся с реки Сослан и Лена. Все с любопытством наблюдали за влюбленными. Не подозревая, что за ними наблюдают, Сослан привлек к себе Лену и поцеловал ее в щеку. Она вырвалась от него и, взбежав на веранду, погрозила шутливо пальцем.

— Племянник ваш не промах, — хмуро посмотрела на Гагаева Наталья и закричала: — Молодой человек!

Сослан и Лена вздрогнули, испуганно оглянулись.

— В моем доме — и такое! — ужаснулась Наталья.

Лена озабоченно посмотрела на лицо Сослана, поспешно подошла, успокаивающе взяла егоза локоть, ободряюще улыбнулась, и они вдвоем направились к беседке.

— Жаль, что нет у меня сына, он бы показал, как вольничать! — грозно уставилась на Сослана Наталья.

Пересилив себя и вспомнив наставления Лены, Сослан одарил улыбкой Наталью:

— Это поправимо. И хлопотать не надо.

Она покраснела от негодования, возмущенно махнула рукой:

— Ну и ну! Такое осмелиться сказать мне? Я тебе в матери гожусь!

— Вот и я хотел сказать: выдайте за меня замуж Леночку — и будет у вас сын! — улыбался ей Сослан.

Лена бросилась к матери, повисла у нее на шее:

— И правда! Вот он, готовенький! Двадцатидвухлетний!

— Да очень уж шустрый! — через плечо дочери изучающе оглядела Сослана Наталья.

Услышав в ее голосе нотки заинтересованности, подали свои голоса Крючков, Катя, Корытин, которым Сослан явно нравился. Казалось, гроза, не разразившись, пройдет мимо. Пошел более спокойный разговор. Наталья оторвала от себя дочь, спросила Сослана:

— Кем будешь, когда с учебой покончишь?

— О-о, тогда я буду… — Сослан покосился на Лену, увидел, что она прижала палец к губам, и перевел взгляд на небо: — Тогда я буду…

— А-а, — по-своему поняла его Наталья и, облегченно вздохнув, произнесла: — Связан с этим… Слышите? Будущую профессию вслух запрещено произносить. Шустрый жених, прямо космический!

— Раз поцеловались — уже и жених? — засомневался Крючков.

— Важно как… — хитро улыбнулась Наталья: — Он ее в щеку, — значит, не в первый раз…

— Мама! — ахнула Лена.

— Вот так и разоблачают нашего брата, — озорно блеснул глазами Корытин.

Так и продвигался этот смешной, увиливающий от острых углов разговор. И вдруг точно в грозовом небе сверкнула молния, звука которой еще не было слышно. Это Наталья доверительно сообщила Сослану:

— Есть у тебя соперник. — И, заметив, что Сослан напряженно прислушался, торопливо успокоила его: — Но… не жених. Еще чего: принимать в семью агронома!

— А чем плох агроном? — вспыхнул Сослан.

И тогда Лена решительно поднялась, весомо заявила:

— Да это же и есть мой Сослан!

— Это он?! — Наталья едва устояла на ногах.

— Он приехал за мной.

— Не бывать этому! Нет, нет, нет!!!

У ворот особняка затормозила «Волга». В калитку вошел улыбающийся Рубиев, пробасил:

— Поздновато вы встаете, поздновато. Я уже на четырех фермах побывал…

Наталья метнулась к мужу:

— Казбек! Казбек! Я догадалась! — Круто повернувшись, она указала пальцем на Гагаева: — Это он! Он послал телеграммы от твоего имени! Он ворвался сюда, чтобы разрушить нашу семью!

— Да, я послал телеграммы, — сознался Руслан.

— Слышали?! Он!!! — запричитала Наталья. — Обманщик! — Она налетела на него: — Уймите племянничка! Вы будете во всем виноваты! Вы! Лучше бы вы не воскресали!!!

Вот и наступил тот момент, когда Гагаев должен был раскрыться. Сослан выжидающе смотрел на него. Он догадывался, что Руслан неспроста затеял эту поездку, что ему есть что сказать этим людям. Гагаев еще раз обдумал слова матери. Она со своей точки зрения кажется правой, ибо не желает отдавать свою дочь — единственную и любимую — человеку, который не внушает ей доверия, ибо у него — по ее мнению — нет трамплина для будущего. А Лена должна выбрать в мужья человека, который уже определился в жизни и старше ее лет на шесть-семь, что тоже условие для счастливой жизни: он будет верной опорой для молодой жены, опытность не позволит совершить ему глупость. Сослан молод, и хотя красив и хорош собой, но этого недостаточно для того, чтобы сделать дочь счастливой, и с годами внешность перестает играть определяющую роль. Она мать, и она вырастила Леночку и не желает видеть ее несчастливой и живущей в нужде, а потому возражает против этого скоропалительного брака. Вот правда Натальи. Материнская правда. Эгоистичная? Может быть, но это ЕЕ ПРАВДА.

А разве у Лены нет своей правды? Ей жить с Сосланом — почему дочь должна приноравливаться к вкусам и привычкам матери? Почему ей должны указывать, на кого ей обратить внимание, с кем встречаться? Разве стремление навязать другому человеку свои принципы и вкусы не ограничивает его свободу? Нет, человек, если даже он и молод, должен сам устраивать свою судьбу. Может допустить ошибку? А разве родители не допускают ошибок? Еще как! И родители родителей! Так можно выстроить лесенку в глубь веков.

Дети не могут и не будут вечно жить за спиной у родителей, ибо это ведет к потери индивидуальности. Это правда ее, Лены. Правда, основанная на желании человека самому отвечать перед обществом за свои поступки и решения, за сложившуюся судьбу.

Правда дочери приходит в столкновение с правдой матери. Но не может же она уступить матери только потому, что та родила ее. В конце концов, родители не должны забывать, что их дети не всегда будут детьми.

Итак, пришли в столкновение правда матери и правда дочери. И тут раздался вопрос Руслана:

— Что ценнее: одна жизнь или пятьдесят две? — спросил он.

Казбеку вопрос показался бессмысленным и не к месту:

— К чему ты это? У нас другой разговор.

— Оставьте на время в покое их, — кивнул Гагаев на Лену и Сослана. — Поговорим о нас… Так что важнее: одна или…

— Только эгоист может сказать — одна, — заявил Крючков.

— А если все они недостойны этой одной? — Руслан почувствовал, что начинает горячиться. — Если врут, изворачиваются, жадничают?..

Крючков, Корытин, Катя, Лена, Сослан изумленно смотрели на него.

— Тебе узнать это очень важно, — тихо сказала Екатерина.

— Важно, — признался Руслан. — Потому что мы живы, а он, ОН погиб.

— Кто он? — спросил Рубиев.

— Он тоже был из нашего отряда, — уклонился Гагаев от ответа.

— Многие погибли, не только тот, о ком ты говоришь, — возразил Казбек. — На их месте могли оказаться и я, и он, и она! Случись так — и перед тобой вместо меня сидел бы тот, о ком ты вспомнил.

— Живых нельзя обвинять в том, что они живы, — задумчиво подтвердил Крючков.

— Не скажи! — неожиданно вмешалась Наталья, словно ждавшая этого момента давно. — Кое-кого можно!

Выпад был против Гагаева, и он прозвучал зло и беспощадно. Настолько жестоко, что Рубиев встрепенулся:

— Не то говоришь, Наталья.

— Почему не то? Почему это он с нас снимает допрос? — она сделала упор на слове нас и встала напротив Руслана. — А кому по-настоящему отвечать следует, так это вам! Вас окружили каратели. Они с партизанами не чикались… А вы вот живы!..

— Наталья, — еще раз попытался успокоить супругу Казбек, но чувствовалось, что и его волнует эта загадка — поэтому и упрек в его тоне прозвучал приглушенно…

Гагаев все еще колебался, понимая, что, пока он скрывал от них свою тайну, они могли жить как все, не чуя, что кому-то ОСОБО обязаны не только достатком и покоем, но и самим существованием. Посети их лишь однажды Юрий — и от их покоя останутся одни воспоминания…

— Чего же молчите? — настаивала Наталья. — Осветите некоторые строчки своей биографии… Где пропадали в послевоенные годы?

— Работал на Севере.

— Ты был на Севере, а нам сказали… — Екатерина поискала глазами виновника. — Кто нам сказал, что он погиб?

— Казбек, это ты мне сообщил, — напомнил Крючков.

— Так мне заявили, — кивнул головой Рубиев. — Я принялся искать и получил такой ответ…

— Так что привело вас в тундру? — повторила Наталья, обращаясь к Руслану.

— Ну, это ушло, — отмахнулся Казбек. — Теперь это не звучит.

— Хорошо, — вздохнул Руслан. — Я расскажу свою биографию. Но прежде задам несколько вопросов тебе, Казбек. Не пугайся — тебе на них ответить легко.

— Будем заново знакомиться, — кисло улыбнулся Рубиев.

— Как живешь, Казбек? — спросил Руслан тихо.

Рубиев растерялся. Не такого вопроса он ждал от Гагаева. Он не знал какого, но явно не этого. И дружеского тона не ожидал.

— Сам видишь, — замялся он и пошутил: — Толстею.

— Директором химкомбината был. Вуз окончил? — допытывался Руслан.

— Практик я, — сказал Рубиев с досадой.

— Разбирался в химии?

— А чего там? — бодрился Казбек. — Дело не такое уж хитрое. Да и техотдел был… на всякий житейский случай.

— Теперь председателем колхоза трудишься. Тоже приметили как практика?

— С детства видел, как и что растет, — усмехнулся Казбек.

— Лучшей кандидатуры не было, что тебя предложили?

— Смотря с какой стороны на это взглянуть, — старался быть спокойным Рубиев. — Таких, что диплом имеют, много. И в зоологии получше меня разбираются. А вот в жизни я — похлеще их. В случае чего — не растеряюсь!

— В отряде ты в начальники не напрашивался, — напомнил Руслан.

— Не было соответствующей подготовки, а без нее не накомандуешь…

— А здесь можно? — уточнил Руслан.

— Что-то я тебя не пойму…

— Не твое дело — руководить колхозом.

— А вот посчитали, что его, — вмешалась Наталья.

— В анкетах все ордена и медали перечисляешь? — игнорируя ее, спросил Гагаев Казбека. — В газетах воспоминания печатают? По телевидению выступаешь?

— Бывает, — согласился Рубиев.

— Кто ж тебя с должности снимет, если и завалишь дело? — дошел до главного Гагаев. — Не посмеют. А молодые специалисты на задворках?

— Фронтовики — это, брат, тебе — фронтовики. На каждом из нас фашисты отметины оставили. И мы ничего не забыли. И если есть у тебя на примете подонок, что замарал имя фронтовика, то ты всех нас с ним не мешай! — возвысил голос Рубиев.

— Встать бы погибшим из могил! На часок — больше не надо! Чтоб живых в стыд вогнать! — закричал Руслан. — Чтоб задать этот самый вопрос: что ценнее — одна жизнь или пятьдесят две?

— Пятьдесят две! Таков мой ответ тебе!

— А если не все пятьдесят две достойны той одной? — спросил Руслан.

— Есть у нас тут один, учитель, тоже любит пофилософствовать — поспешила на помощь мужу кипевшая от гнева Наталья. — Познакомить? — И вдруг спросила: — Нравится вам у нас?

— Нравится, — признался Руслан.

— А у вас дачи нет? — допытывалась Наталья.

— Нет.

— Машины?

— Тоже отсутствует.

— А квартира какая?

— Одна комната.

— На одиночку больше не дают, если не шишка, — подвела она итог.

— Законы для всех одни, — напомнил Руслан.

— Солнце тоже для всех одинаково светит, а люди по-разному им пользуются. И если Казбек живет в достатке, то он заслужил это. Не все у тебя, дружок, в порядке. Не все! Неспроста столько лет прятался от своих.

— Не все в порядке, — согласился Руслан.

— Вот видишь! — возликовала Наталья. — И жизнь не сложилась — бобыль. Мы вот сумели после войны устроиться, семьей обзавелись, мебелишкой, а вы? Летом… в бостоновом костюме! Вот нервы у вас пошаливают! «За что воевали? За что кровь проливали?» Увидели, как Казбек живет, еще пуще взволновались… Не так ли?.

— Не так, — покачал головой Руслан и спросил Рубиева: — Помнишь, как ты отдал нам с Юрой диск и гранату? Последние!

— Да, последние, — вспомнил Казбек.

— А сейчас способен на такое?

— Не тронь это, — посуровел Рубиев.

— Помню, Казбек, ты был смел, не трусил идти в бой.

— Нужно будет — и сейчас один против дюжины пойду, — сказал Казбек жестко и добавил просто: — Но сейчас не нужно…

— Нет, и сейчас нужно, — загорячился Руслан. — Нужно! Но ты другим стал, Казбек Рубиев… Вспомни, с чего начал свое председательство в колхозе. Наобещал молочные реки, убедил людей сдать коров, а потом что? Слово свое ты не сдержал. Зато показатели в колхозе резко улучшились, — ив конце года орден тебе вручили. С того времени тем и меришь каждый свой шаг — что он добавит к твоему имени, к твоему облику. Не о людях думаешь — об успехе. Любой ценой успех — вот что для тебя самое важное. Тем и живешь… А в зятья как выбираешь? Атомщик? Пожалуйста! А кто другой — не по адресу зашел. Разве это не предательство?

— Как повернул?! — ахнула Наталья. — Ради племянничка старается.

— Отчего ты забыл, за что воевали? За что мы в атаку шли? Когда мы видели фашистов, мы не рассуждали. Мы знали, что нужно делать. Так, командир? — спросил Руслан Крючкова.

— Не рассуждали, — подтвердил, невольно подтягиваясь, тот.

— Нужно было идти в атаку — шли! — махнул рукой Гагаев. — Пули косили — а мы шли! Падали, умирали, но шли! А сейчас? Всегда ли мы теперь ходим в атаку, когда видим расхлябанность, равнодушие? И сами всегда ли мы на высоте?

— По-твоему выходит, что мы хуже других? — возмутился Казбек.

— Мы должны быть лучше! — возразил Руслан. — Лучше! И не забывать о партизанском отряде. Разве мы там думали о машинах, дачах, должностях?

Это было прямое попадание в него, Рубиева, и он закричал в неистовстве:

— Мне нельзя дачу, а другим можно?! Ты, Гагаев, на земле или в облаках витаешь? Протри глаза! Люди строят дачи, покупают машины — ничего! И заслуг у них, может быть, меньше. А мы должны жить, как велит Гагаев?! Ты, дружище, их стыди, их перевоспитывай! За ними следи — не за нами!

— Их ловите! — крикнула и Наталья.

— Мы на преступление не пойдем, а если захотелось нам иметь дачу, то построили ее на полном законном основании. Где, мать, наше разрешение? — потребовал Рубиев у жены. — Подать сюда! И квитанции! Все оплатил: и материалы, и рабочим сполна! — Он встал перед Гагаевым, свирепо пронзил его взглядом: — Или ты хочешь, чтоб мы жили, как в партизанском отряде? Мало мы там намучились?

— Стройте дачи, покупайте машины, но пусть это не заслоняет главного. Мы знали: в бою трусость и подлость ведут к гибели людей.

— Надо было выстоять. Нужна была победа, — сказал Крючков.

— А сейчас не нужна победа? — оглядел Руслан всех. — Жадность иных, воровство разве не крадут у нас победу? Кому бороться с этим, если не нам? — Руслан тихо добавил: — Хочу, чтоб мы жили так, как жил бы Юра, останься он жив. Хочу, чтоб люди прикрывали людей грудью, делились последним сухарем. Чтоб не оставляли на поле раненого. Не лгали ради тепленького местечка ни другим, ни самим себе.

Он умолк, провел ладонями по лицу, как делает человек, когда проснется. Он никогда так не выходил из себя. Долгие годы молчал, но вот не выдержал, прорвало его, выхлестнуло то, что горело в нем огнем. Руслан боялся увидеть в глазах собеседников насмешку — она убила бы его наповал, ибо в минуту, когда человек распахивает свое нутро и выдает самые сокровенные мысли, такая усмешка губительна. Пусть злятся, пусть бьют, пусть обижаются — только не насмехаются. Он беспомощно посмотрел на всех по очереди. В глазах Рубиева и Натальи были ярость и обида, Корытина — изумление, а Екатерина была сама боль и страдание. Первой ринулась на него та, что гитлеровцев видела только на экране кино…

— Вы что, сами чистюля? Праведник? Ни в чем себя не обвиняете?! — выпалила Наталья в лицо Руслану.

Он тяжело посмотрел на нее. Знала бы она, как он сам себя казнит…

— Я сам для себя самый строгий судья, — с трудом произнес он. — Есть за что мне себя ругать, есть… И я не праведник… И за моей душой много грехов. Разве возвратится то время, когда рядом со мной была сама нежность, чья любовь высвечивала все лучшее, что было во мне? И как же я отблагодарил судьбу за подаренное мне счастье? Убедил себя, что впереди еще много наверняка даже еще более волнующих встреч и объятий.

Сам заляпал душу грязными желаниями.

Из-за моей животной страсти погибли два хороших человека. Да, да, из-за этого я и искал смерть, лез под автоматные очереди, чем приводил тебя, Катя, в ужас. Я уже тогда был недостоин тебя. Но благодаря тебе я вновь поверил в жизнь, дав мысленно себе и тебе клятву, что теперь уже больше никогда не споткнусь, что все отсчитанные мне дни буду жить только по совести, не идя ни на какие сделки. Я был уверен, что смогу подлецу сказать в лицо, что он подлец, вору — что он вор, трусу — что он трус… Верил, что, увидев несправедливо обиженного, тотчас протяну ему руку и дам бой подонкам… Но легко давать клятву — трудно сдержать ее. И сегодня я каюсь перед вами: спасовал я, не стал таким, каким клялся быть. И уползал назад в свою скорлупу, когда этого не надо было делать. А встретившись вновь с чистой любовью — испугался. Не за себя — за нее. Испугался, что загрязню ее, потому и разошелся с женой… Не себя — ее пощадил. Так мне казалось тогда. А теперь вижу: человека сделал несчастным… С Еленой Каурбековной повторилось то же, что было с Надей. А я не хотел этого! Не хотел! И я намеревался возвратиться к ней, но испугался: не будет ли ей хуже? Еще хуже?.. Почему так, а? — взмолился Руслан, словно упрашивая их помочь ему разобраться в случившемся с ним. — Хочу человеку хорошо сделать — а боль доставляю? Или такой уродился я?! Может, я и смог бы пересилить себя, если бы… не гибель Юры!

Он отвернулся к окну. Наталья нарушила молчание, заявив:

— Жизнь у вас не удалась — вы и злитесь на всех… Женился — жена через три месяца ушла.

— Наталья Павловна! — закричала Екатерина. — Не надо!

— А что вы все вокруг да около?! — рассердилась Наталья. — Он нам правду — и мы ему!

На веранде воцарилась недобрая тишина. Но всё смотрели на Руслана, все ждали его слов. Руслан должен был ответить. Весомо. Но — ох! как ему не хотелось говорить! Тогда сбежать? Опять сбежать с позором? Опять скрываться от них в горах?! Нет, он больше не мог молчать… И он заговорил:

— Жизнь, может, и не удалась у меня. Но не об этом речь. О совести спрашиваете? Да, есть у меня это право — говорить правду… Потому что жизнь твоего мужа, Наталья Павловна, жизнь всех их… — обвел он пальцем Крючкова, Екатерину, Корытина, — жизнь целого отряда была в наших руках — моих и Юриных…

— Жалеешь, что не выдал? — не выдержала Наталья.

— Жалею, что тридцать восемь лет назад не сказал всем, как погиб Юрий! — решительно заявил Руслан и вдруг увидел, каким изумленным взглядом смотрят на него Лена и Сослан, словно от того, что они сейчас услышат, может перевернуться все их представление о жизни и людях. Руслан заколебался…

— Как он погиб? — властно прогремел в комнате голос Крючкова.

— Потом… — нерешительно глянул Руслан на Лену.

— Сейчас! — потребовал и Корытин.

— Я тоже хочу знать, — заявил Рубиев. — Правду хочу!

— Правду? — прищурился Руслан. — А не пожалеешь, что узнал ее? Не пожалеешь?! — Теперь, даже если бы они все вместе сговорились и попытались повернуть разговор вспять — не получилось бы!

— Говори, — тихо попросила Екатерина.

И Руслан начал свой рассказ. Говорил горячо. Он дошел до той минуты, когда Юрий понял, что каратели решили взять их живьем; тут Руслан прервал рассказ, покосился на Лену и Сослана:

— Дальше не для вашего слуха, ребята! — И вдруг взревел: — А может быть, наоборот: именно для вашего! Чтоб знали, как было на войне!..

Руслан не подбирал слова. Картина давнего боя миг за мигом, с беспощадной правдивостью возникала перед ними…

* * *

— …Побыстрее бы отряд отошел! — прислушиваясь к шуму стрельбы сзади, сказал Юра.

— С ранеными на плечах не побежишь, — напомнил Руслан.

— Оставили нас с тобой, кавказец.

— Не погибать же всем, — вслух подумал Гагаев.

— Опять пошли! — закричал Юра и прицелился: — Эсэсовцы. Пощады не жди…

Им удалось прижать немцев к земле. Но эсэсовцы конечно же поняли, что русских осталось мало. Фашисты не стали отползать. Они залегли и открыли сквозной огонь по лесу. Пулеметы не переставали строчить, подрезая ветки… Нет, не уйти Руслану и Юре…

— А может, удастся? — спросил вдруг Юра: — А? Ускользнуть удастся?

Руслан не стал разочаровывать его. Теперь не следует думать ни о чем. Все внимание надо сосредоточить на действиях фашистов, которые обходят их. Через несколько минут они окажутся в кольце. Нет, Рубиев, прости, но они не смогут выстоять здесь полчасика. Минут через десять с ними будет покончено.

— Сколько их! — воскликнул Юра.

Руслан уловил в его голосе возбуждение.

— От черных одеяний в глазах рябит! — опять крикнул Юра и нажал на курок.

Руслан посмотрел на приближающиеся вражеские фигуры. Фашисты были в черной форме, на что он вначале даже не обратил внимания. Знать, сильно партизаны им досадили, если бросили на них эсэсовские части.

— Руслан! Они обошли нас! — закричал Юрий.

Руслан быстро оглянулся. Так и есть. Из-за стволов деревьев выглядывали немецкие каски. Эсэсовцы стреляли, но не в них. А в кого же? Руслан присмотрелся и увидел синий берет Сергея, выглядывающий поверх кустов. Видимо, оттуда, со стороны эсэсовцев, зашедших им в тыл, казалось, что это Сергей ведет огонь по немцам. Но Сергей давно уж не стрелял. Он лежал на кустах. Видимо, пуля попала в него в тот момент, когда он приподнялся, и отбросила его назад. И он так и замер, рухнув на кусты. И случилось это наверняка тогда, когда партизаны только еще занимали эту позицию.

— В мертвеца стреляют, — с ненавистью сказал Юрий и открыл огонь по немцам, зашедшим с тыла.

Те разом бросились к земле. Теперь пули защелкали и вокруг Руслана с Юрой.

— Не давай им подняться! — крикнул Руслан, асам продолжал брать на прицел тех, кто шел прямо на них. — Береги патроны!

— Все! Не уйти нам, — взволнованно заявил Юра и закричал: — Бей этих, Руслан! Мне перезарядить надо! — и он схватил диск, оставленный Рубиевым.

Эх, прижать бы эсэсовцев к земле. Руслан бил наверняка. Но остановить врагов двое партизан были не в состоянии. Немцы с каждой минутой приближались. Руслан уже разглядел у одного из них малюсенькие усики. Не тот ли это фашист, что стрелял в детишек?

— Бросай гранату! — крикнул он Юрию.

Лимонка упала рядом с двумя немцами, и оба они больше не поднялись.

— Молодец! — похвалил Руслан.

Автомат его заговорил. Немцы залегли, вновь открыли сплошной огонь. Руслан и Юра прижались к земле.

— Мне сына жаль, — сказал Юра тихо, повернувшись к Руслану. — Даже не видел его… Знать бы, хоть похож он на меня?

У Руслана кончились патроны в автомате. На всякий случай он отвел затвор…

— Ни одного, — сказал он сам себе и отбросил автомат в сторону. — Пришла пора тебе, трофейный, — вытащил он из кармана пистолет…

Немцы опять поднялись. Автомат Юры застрекотал и умолк.

— И у меня кончились! — яростно заорал Юра.

Руслан старался стрелять наверняка, в злости шепча себе под нос:

— Посмотрите на этого дубину… Крестика захотелось ему… Железного. А мы ему дубовый! — И, прицел лившись, выстрелил. Здоровенный немец споткнулся и вытянулся на земле. — Посмотри, — оглянулся Руслан на Юру. — Готов… Свалился.

Юра сидел на земле, глаза его бессмысленно уставились на верхушку дерева.

— Похож или нет? — шептали его губы…

Раздалась громкая команда на немецком языке, и стрельба разом прекратилась. Мгновенно в лесу воцарилась тишина. Слышно было, как где-то вдали раздавались размеренные, ровные автоматные очереди. Так стреляют, когда прочесывают местность. Видимо, фашисты потеряли отряд из виду.

Молодец, Крючков! Сумел выкарабкаться. Сейчас они уже приближаются к балке. Интересно, сколько времени прошло? Руслан посмотрел на часы. Почти тридцать минут! Ай да мы, Юра!

Чего немцы притихли? Неужто опять в атаку собираются?

— Нет! — услышал Руслан вдруг отчаянный крик Юры: — Нет! Только не это!!! Нет! — он вскочил на ноги, разорвал на груди рубашку, отчаянно закричал: — Стреляйте, гады! Убивайте!!! Стреляйте!!!

Руслан бросился к нему, рванул на себя, опрокинул на землю.

— Ты что делаешь?!

— Пусти! Пусти! — рвался из его рук Юрий. — Пусть убивают. Попасть в руки эсэсовцев?! Ты забыл те трупы, что мы видели в селе? Пусти! Чего держишь?! Пусть стреляют! Я хочу умереть!!!

— Брось психовать, Юра, — пытался Руслан образумить друга, а сам внезапно понял, что неспроста эсэсовцы умолкли, прекратили стрелять. Значит, они хотят взять их в плен? Не к этому Руслан готовился.

— Партизанен! — услышали они крик, казалось, немец находился метрах в десяти. — Партизанен! — неслось отовсюду, — Сдавайсь! Сдавайсь!

— Слышишь? — задрожал Юра в объятиях Руслана. — Они хотят… живьем! Пусти! — он стал вырываться. — Я не выдержу! Не выдержу!!! Зачем Рубиев сказал, куда они уходят? Зачем?!

Руслан отпустил Юру. Он вскочил на ноги.

— Стреляйте, гады! Стреляйте!!!

Выстрелов не было. Умолкшие было на миг эсэсовцы вновь стали кричать со всех сторон:

— Сдавайсь! Сдавайсь! Партизанен, сдавайсь!

Юра бросился на землю, бил кулаками по траве:

— Я не выдержу!! Ему не надо было говорить, куда они пошли!!! Не надо было!!!

Руслан встал, поднял Юру на ноги. Теперь они оба были на виду у врага. Но эсэсовцы не стреляли.

— Ты должен выдержать, — Руслан стал убеждать Юру. — Должен!

— Я боюсь, боюсь! — стонал Юра.

— Ты выдержишь, выдержишь! — уверял Руслан. — Ты был отличным партизаном и останешься им.

— Я боюсь пыток, — тихо признался Юра. — Всегда боялся.

— Ты будешь молчать про Гнилую балку, — настаивал Гагаев. — Сболтнешь — и пятьдесят два человека погибнут.

Он видел, как мелькнули за деревьями черные мундиры, немцы приближались к ним.

— Почему они не стреляют? Почему? — закричал в отчаянии Юра. — Эй вы, гады! Нате! Убивайте! Стреляйте!

Нет, немцы поняли, что партизаны в их руках. Они и не собирались стрелять. Им нужны были «языки».

— Рус, сдавайсь, — раздалось совсем близко.

Осторожно высунув голову из-за ствола дерева, смотрел на них худой немец.

Руслан направил в его сторону пистолет, и голова тотчас же исчезла…

— Не стреляют, — опустил руки Юра. — Они будут пытать!

И тогда Руслан понял, что надо делать. Собственно, эта мысль давно уже сверлила его мозг, но он гнал ее от себя. Гнал инстинктивно, опасаясь представить себе такую возможность. Но теперь он знал, что это единственный выход. Он ни о ком не думал из родных и близких. Только о себе и о Юре. И почему-то ему отчаянно Хотелось, чтобы Юра понял его. И Руслан спросил:

— Юра, что ценнее: две жизни или пятьдесят две?

Юре больших усилий стоило вдуматься в заданный вопрос. Он никак не мог понять, что Руслан хочет узнать.

— Две… Пятьдесят две… — повторял он неустанно.

Ждать дальше было нельзя. Немцы находились в десяти-двенадцати метрах от них.

— Ты прав, Юрий, — сказал Руслан и порывисто обнял его. — У нас есть еще выход, — он показал пистолет. — Здесь два патрона.

Друг не сразу понял его, удивленно глянул на него.

— Мы себя не опозорим, — сказал Руслан и, видя, что несколько фашистов, уже не таясь, шагали к ним, он поднял пистолет: — Прощай, Юра, прощай, брат мой…

Руслан почувствовал, как дуло пистолета уперлось ему в висок. Он ожидал, что прикосновение металла будет отдавать холодом, но оно было теплым. Мелькнула мысль, что другого и нельзя было ожидать, ведь он только что стрелял из пистолета. Он удивленно подумал, какая чепуха лезет в голову в последние секунды жизни…

— В нем два патрона, — сказал Руслан.

Гагаев не успел нажать на курок.

— Погоди! — Юра бросился к нему, схватив за руку, дернул вниз, простонал: — Погоди… Прошу тебя… — он обезумевшими глазами глядел на пистолет: — Сперва я… Позже тебя — не смогу… Первым должен я…

Руслан разжал пальцы. Юра потянул пистолет к своему виску.

— Будьте вы прокляты! — закричал Юра в сторону карателей.

Он закрыл глаза, он хотел, он заставлял себя нажать на курок. Но рука дрожала все сильнее и сильнее. Палец точно окоченел, никак не нажимал на курок.

Вдруг пистолет выпал из рук Юры.

— Не могу… — беспомощно произнес он. — Не могу!!!

Немцы бежали к ним, не таясь. Руслан подхватил с земли пистолет. Выстрела Руслан не слышал. Но он был, этот проклятый выстрел. Он прозвучал. Это он бросил Юру на землю…

Руслан направил пистолет себе в висок. Фашист, что был ближе к нему — всего в четырех шагах, крикнул, но Гагаеву было все равно… Он нажал на курок и опять не услышал выстрела. Он знал, что должен упасть на землю… Но не падал! Не падал! И боли не было… И тут до него дошло: выстрела не было! Неужели осечка? Он вновь нажал на курок… Немец был в двух шагах от него… Но выстрела НЕТ! Руслан лихорадочно двинул затвором… В пистолете патрона… нет! Эсэсовец бросился на Гагаева. Руслан сделал бросок в сторону. Он побежал, увертываясь от одного, второго, третьего фашиста… Он увидел труп немца, а рядом автомат… Скорее! Скорее!!! Достать!

Сильный удар обрушился на Руслана, опрокинул на землю. На него навалились эсэсовцы, и он ощутил страшную боль и потерял сознание.

… — Струсил? — не поверила Наталья.

— В пистолете не оказалось патрона! — в неистовстве закричал Сослан.

— Так ты… — В мертвой тишине послышался вздох Екатерины. — Какой ужас! Какой ужас!!!

Вот что эти годы, каждый час, каждую минуту, каждое мгновенье мучило Руслана. Вот от чего искал он забвенья в горах. Он хотел убежать от этого — и не мог. Разве убежишь от самого себя? Руслан видел, как побледнел Сослан, видел, как страдальчески смотрела на него Екатерина, как торопливо отвернулся Рубиев…

— Так уж получилось, что я… — глухо промолвил Руслан. — Пистолет был мой, и я должен был стрелять в себя. А потом пусть Юра сам решал бы… Каждый должен выбирать смерть сам.

— Пытали? — глухо спросил Крючков.

— За двоих, — едва слышно произнесли губы Руслана.

— Почему скрывался? — зло спросил Рубиев.

— Та пуля была предназначена мне, — сказал Руслан. — Мне! Не я — Юра должен быть сейчас здесь, среди вас.

И опять наступила пауза, которая жгла каждого на медленном огне. Руслан обвел их взглядом. Они… молчали! В эту минуту они были жестоки и чувствовали это. Каждому было ясно, что надо успокоить совесть Руслана. В конце концов, кто знает, как бы все обернулось для них, не поступи Гагаев так. Надо было что-то сказать… Сказать!.. Но что-то сдерживало, мешало произнести успокаивающую фразу. Или их просто ошарашил рассказ Руслана? Почему глаза их невольно опускаются вниз? Почему они чувствуют себя неловко под пристальным, вопрошающим взглядом Руслана?

Он рассказал все. Все как было. Руслан еще раз обвел всех взглядом, желая определить, как они восприняли то страшное, что тридцать с лишним лет он хранил в себе. Они хмуро смотрели, кто в пол, кто себе на ладони, кто в открытое окно… Будто не понимали, что Руслану необходимо услышать от них ответ на вопрос, что мучил его со дня гибели Юры. А может, они не желали, чтоб он знал, что творится в их душах!

Когда-то Руслану пришлось присутствовать на операции. Крупный осколок снаряда попал партизану в грудь. Операцию проводили срочно, ночью, посреди леса, при керосиновых лампах. Две из них приказали держать Руслану, да так, чтоб хорошо освещалась рана. При взгляде на грудь он пошатнулся. Не от крови — ее за годы войны он повидал много, к ее тошнотворному запаху притерпелся. Пронзил Руслана вид обнаженного сердца. Оно билось трепетно, с лихорадочностью. Когда же оно, судорожно вздрогнув, дало первый сбой, это было невыносимо и тягостно… И опять сердце напрягалось. Но с каждым мгновением силы его истощались; все труднее было набирать привычный ритм. Паузы становились длительнее. И вот сердце несколько раз сжалось и вдруг разом… замерло… Хирург долго, очень долго боролся за жизнь солдата, но не мог больше помочь ему, выпрямился и сорвал с себя марлевую повязку…

Кто и в чем мог упрекнуть партизанского врача? Не он ли в тяжелейших условиях поспешного — под напором карателей — отхода отряда, рискуя демаскировать себя, решился на операцию, желая спасти раненого? Но, понимая, что врач не виноват, Руслан тем не менее не был в состоянии посмотреть ему в глаза.

Сейчас он, Гагаев, не оказался ли в той ситуации, в какой был партизанский врач?

Как ни тяжело было чувствовать отчуждение однополчан, Руслан вдруг явственно ощутил, что давно должен был поведать им о том, как погиб Юра. Он не имел права утаивать от них того, что случилось тогда. Он хорошо узнал, как у кого из них сложилась жизнь. Он видел, что большинство из его боевых друзей воздвигли дом счастья праведными путями, не забывая, ради чего бродили лесными тропами, устраивали засады, пускали под откос поезда… Ни одного из них Руслан не мог назвать подонком. Они были чисты и в помыслах, и в делах, и в поступках. Среди них есть лауреат, член-корреспондент Академии наук, Герой Социалистического Труда. Пожелай Руслан обвинить Корытина, Крючкова, Рубиева, Екатерину в нечестности или в корысти, — какие факты он смог бы им предъявить?

И все-таки он обвинял их. Обвинял в том, что они, сами не допуская подлостей, зачастую не давали настоящего боя тем, кто рядом ловчил, выгадывал, работал локтями. Быть самому чистым — этого мало. И виноват в том, что не все однополчане помнили клятвы под огнем врага и не шли врукопашную на подлость, и он, Руслан Гагаев. Поведай он раньше о гибели Юры своим друзьям, они не были бы столь беспринципны в отношении с людьми и были бы менее снисходительны к чужим и, что еще более важно, к своим слабостям. Руслан нутром почуял, что теперь так и будет.

Он мог бы многое им поведать из того, о чем думал и передумывал долгие годы; он мог бы им доказать со ссылкой на свой печальный опыт, что выбор пути происходит не только на развилке, в решающие моменты жизни. Выбор — он во всем. И в том, как ты прожил день, чем отметил его: трудом или леностью духа; и в том, о чем человек мечтает и к чему стремится; и в том, равнодушно ли он взирает на проделки хапуг, стяжателей, очковтирателей или дает им бой.

Ему не терпелось сказать им хотя бы часть того, что накопилось в душе. Но он молчал. Нужны ли еще слова? Не много ли мы в своей жизни говорим — пусть правильно и убедительно? Разве не все люди понимают, что такое хорошо и что такое плохо? И как следует поступать в тех или иных ситуациях? Нет, не нужно больше слов. И без разъяснений каждому из сидящих в комнате ясно, что значит для них смерть Юры.

Вот и Лена подняла голову, смело посмотрела ему в глаза. И ты поняла, что к чему? Да, да, это счастье, что вы с Сосланом встретились. И вам нельзя, никак нельзя быть друг без друга. И вы никогда, никогда не расстанетесь! И ты теперь знаешь, Лена, что для этого надо: почаще спрашивать себя, строишь ли ты свою судьбу так, чтобы не было стыдно перед теми, кому мы обязаны счастьем жить на этой земле… Ты сделала для себя этот вывод. Будь счастлива! Пожалуйста, будь счастлива…

Руслан еще раз обвел всех тяжелым, пронзительным взглядом… Все… Больше ему здесь делать нечего. Надо уходить. Нужно дать им возможность подумать, взвесить все. Пусть каждый сам решит, как жить дальше… Ему же следует уйти…

Руслан повернулся и медленно направился к двери. Никто не смотрел ему вслед, но каждый слышал, как жалобно застонали под его сапогами дощатые ступеньки лесенки, и все вместе вздрогнули, когда щелкнул засов.

Сколько времени они сидели так — молча, не глядя друг на друга, низко опустив головы, — они не могли определить. Их ошеломил рассказ Руслана. Картина смерти Юры стояла перед глазами.

— Разум говорит одно, но сердцу… больно! больно! — застонал Крючков.

— Бедный Руслан, — прошептала Екатерина.

— Все не так, — тихо подал голос Рубиев. — Все не так… что-то… Вползло в нас помимо воли…

Вроде бы все было ясно и как сложно! И больно. Они понимали, что не должны были так отпускать Руслана, что следовало дать ему понять, что он прав, что никто не смеет его ни в чем упрекнуть. Нужно было задержать его. И теперь они мучились, что не остановили Руслана. И когда вновь скрипнула калитка и явно послышались торопливые шаги, они с облегчением вздохнули: еще не поздно и поправить дело…

Дверь резко распахнулась. Но на пороге появился не Руслан. Екатерина громко ахнула: в дверях стоял… Юра! Те же прищуренные, в веселых искорках, карие глаза! Тот же задорно вздернутый нос!..

— Не опоздал? — взволнованно закричал он.

И голос был Юрин, такой же басистый… Теперь и Рубиев, Крючков, Корытин во все глаза смотрели на пришельца. Перед ними был Юрий, Юрий, только повзрослевший, потяжелевший фигурой…

— Юра? — тихо, застенчиво от неверия в то, что видят глаза, спросила Екатерина.

— Юрий Юрьевич, — широкой улыбкой отозвался он. — Похож? Мне и мамаша все уши прожужжала о том, что я как две капли воды похож на отца. Вот и вы подтвердили.

Он, резко встряхивая, крепко пожал каждому из них руку, ну точь-в-точь как это делал его отец. Они смотрели на него как завороженные, их удивленные взгляды веселили Юрия Юрьевича; общительный по натуре, шумный, он, не замечая охватившего их напряжения, легко и откровенно делился с ними:

— Меня не отпускали с работы. С полей поступают овощи, — а конвейер на нашем заводе одряхлел и требует усиленного внимания, — разве главному инженеру дозволено в такие дни покидать предприятие? Но мать и Люда — жена моя, — пояснил он охотно, — заявили: хоть на часик, но слетать тебе надо. Когда еще тебе удастся их увидеть? И вот тут я. В самоволке! — задорно захохотал он и вдруг прервал смех, серьезно и проникновенно произнес: — Я горд, что у отца такие добрые и заботливые боевые товарищи! И такие скромные! Каждый месяц, как почтальон заворачивал к нам, мать, прижимая извещение о денежном переводе к груди, ударялась в слезы. И не потому, что без вашей помощи нам пришлось бы тяжко. Благодаря вам я выучился. У матери никакой профессии, всю жизнь работала уборщицей. Замуж так и не вышла. Я было хотел после седьмого класса податься работать, но мамаша не позволила, не того, мол, ждут от тебя товарищи твоего отца, ты должен стать инженером.

Он заметил, как переглянулись между собой Рубиев, Крючков, Корытин, Екатерина, пожали плечами, мол, к переводам не имеют никакого отношения, — заметил и громко засмеялся:

— Мать так и знала, что вы не признаетесь о переводах. Но ты поблагодари их, говорила она. Ее поражало, что вы не писали обратного адреса — и когда с севера шли переводы, и когда с юга. Ее трогало до слез, что вы делали добро от души. Мы пытались по штампам городов определить, кто отправитель, но на все запросы приходил одинаковый ответ: адресат не оставил данных. Но вот сегодня наконец я могу вам от имени матери, жены, Кима и Женьки — детишек моих, от себя лично низко поклониться и сказать вам: «Спасибо!»

И тут Рубиев не выдержал — взревев, как, бывало, в партизанском отряде, он махнул рукой Лене и Сослану, приказав:

— Догнать его! Он не мог уйти далеко!..

Примечания

1

Бедарка — двухколесная повозка.

2

3иу — коллективная помощь соседу.

3

Кувд — пиршество.

4

Арчита — обувь из сыромятной кожи.

Content

Черчесов Георгий Ефимович Прикосновение

Георгий Черчесов Прикосновение

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Примечания