Анатолий Тосс

Фантазии мужчины средних лет

Часть первая

Трансформация

Я не уверен, в какой именно момент я обратил на Него внимание. Уже позже, заново прокручивая в голове, словно короткометражный фильм, кадры недавно произошедшего, я понял, что Он поджидал меня недалеко от подъезда. Когда я вышел из дома во двор, Он стоял у щита для объявлений, на котором на легком ветру трепыхались небрежно приколотые, полинявшие бумажные лоскутки, и делал вид, что внимательно их читает. Повторяю, я не обратил на Него внимания и потому, беспечно пройдя арку насквозь, вышел на бульвар.

Был весенний полдень, мягко светило солнце, прибавляя неспешному людскому потоку чуточку беспечности и лености. Только приблизившись к Тверской, я ощутил непривычную скованность собственного шага. Не знаю, как правильно объяснить, но ноги будто отяжелели, стали неуклюжими, походка сбилась – из легкой, привычной выродилась в несуразную, принадлежащую кому-то другому, не мне. И вообще возникло ощущение беспокойства, будто я стою под струей в душе и чувствую, что за мной подглядывают. Не знаю кто, не знаю откуда, через какую щель, но точно понимаю, что подглядывают.

Что мое личное, только мне принадлежащее пространство взломано, лишено целостности.

Я непроизвольно оглянулся. На бульваре было не так уж много народу, метров двадцать позади и чуть в стороне молодой мужчина, невысокий, крепко сбитый, в легкой спортивной куртке, джинсах, кроссовках, как-то слишком быстро отвел взгляд и сосредоточенно стал разглядывать проезжающие мимо автомашины. Я даже успел заметить, что он нечисто выбрит, рыжеватая щетина пачкала щеки грязноватой накипью. Наконец я оторвал от него взгляд и двинулся дальше. Дойдя до Тверской, я повернул направо в сторону Охотного Ряда и, прошагав еще метров тридцать, снова неожиданно, резко обернулся – оказалось, что мужчина свернул с бульвара вслед за мной. Это было подозрительно.

Хотя, с другой стороны, никаких доказательств, что за мной следят, у меня не было – подумаешь, человек свернул с бульвара на Тверскую? Мало ли кто сворачивает на Тверскую.

Проще всего было проголосовать, остановить первую попавшуюся машину и укатить, оставив незнакомца на перенасыщенной яркостью апрельской улице. Я подошел к парапету, поднял было руку, но тут заметил, что шнурок на моем левом ботинке развязан. Пришлось присесть на корточки, повозиться, смастерить аккуратные бантики.

И в этот момент боковым зрением я заметил медленно ползущую вдоль тротуара машину, недалеко, метрах в сорока – она слишком резко контрастировала с мчащимся без разбора, удалым автомобильным потоком. Небольшую потрепанную иномарку можно было принять за ищущую очередного клиента «левую тачку», если бы тут же без всякой очевидной причины тачка не затормозила и не остановилась, не доезжая до меня метров пятнадцать. Я скосил глаза и обнаружил, что спортивный парень с рыжеватой щетиной тоже задержался у витрины какого-то женского, совершенно не подходящего для него магазина. И хотя он стоял к проезжей части спиной, я вдруг почувствовал, что они между собой связаны – парень в короткой куртке и подозрительная машина с сильно, теперь я разглядел и это, затемненными окнами. Будто какая-то незримая, но прочная нематериальная нить протянулась между ними.

Я снова скосил глаза, пригляделся. И вправду, человек у витрины поднес руку к лицу, будто загораживал глаза от навязчивого солнца, но так, что оттопырившийся рукав короткой куртки оказался как раз на уровне его губ. И они – губы его, я готов был побиться об заклад, шевелились, и получалось, что он наговаривает что-то внутрь оттопыренного рукава. Я такой прием видел не раз в детективных скороспелых сериалах, когда вездесущий детектив отдает приказания своим подручным через спрятанный в рукаве передатчик. В данном случае и догадываться было ни к чему – детектив ли следовал за мной или нет – значения не имело, главное, что он действительно передавал какие-то указания шоферу притормозившей у тротуара иномарки. И указания эти, без сомнения, имели отношение ко мне.

Я впервые попал в подобную ситуацию – никто за мной никогда не следил, не преследовал, мне никогда прежде не приходилось уходить от погони. Может, разве, мальчишкой убегал от великовозрастной шпаны, когда опасность полномасштабного избиения нависала над моей детской фигуркой тяжело и отчетливо. Да и всего пару раз убегал, не больше. Так что ни привычки, ни навыка уходить от слежки, тем более натренированной, профессиональной, у меня не было.

Но тут, на Тверской, под пристальным прицелом следящих за мной глаз, я не почувствовал ни страха, ни растерянности. Наоборот – азарт. Как будто мне предложили сыграть в какую-то увлекательную игру из детства, современные «казаки-разбойники» – ты убегаешь, они догоняют. Убежал – выиграл, поймали – проиграл. Вот только непонятно, какой приз за победу. Свобода, а может быть, жизнь? Я не собирался узнавать. План созрел мгновенно, простой, но отчетливый.

Я затянул потуже узел на шнурке одного ботинка, не спеша перевязал шнурок на другом. Потом так же, не спеша, поднялся на ноги и, как ни в чем не бывало, побрел вниз по улице, вразвалочку, возможно, даже утрированно беспечно, показывая всем своим видом, что ничего я не заметил, никакой слежки, никакой опасности. Краем глаза я все же успел заметить, что подозрительный мужик с рыжеватой щетиной и спортивной фигурой моментально оторвался от витрины магазина и снова двинулся за мной. Да и машина с затемненными окнами тоже отъехала от тротуара и неторопливо завертела всеми своими четырьмя потертыми колесами.

План был такой: метрах в двухстах ниже по улице находился подземный переход, ведущий, как переходу и полагается, на противоположную сторону Тверской. В него я и собирался заскочить на всей скорости и, промчавшись по его темному, сырому от не высохших луж нутру, выскочить прямо у книжного магазина «Москва». Для тех, кто не знает, поясню: магазин «Москва» расположен на первом этаже длинного, растянувшегося на целый квартал здания, несколько входных дверей ведут в разные отделы магазина, самая левая дверь находится на расстоянии ста метров от самой правой двери. А может быть, и ста пятидесяти. Расположение залов в магазине я знаю отлично, я часто бываю в нем, с удовольствием роюсь в художке, да и в букинистический отдел нередко заглядываю.

Итак, я рванул. Ноги несли меня сами, я давно не бежал так прытко, отдаваясь полностью бегу, наверное, со студенческих времен, когда бегал кроссы, сдавая зачет по физкультуре. Только добежав до перехода, мне удалось оглянуться, всего на секунду, на мгновение, но и его хватило, чтобы разглядеть, как спортивный парень в короткой куртке, яростно отрабатывая локтями, пробивает в негустой толпе дорогу к подземному переходу. Тут же боковым зрением я уловил, что иномарка с затемненными стеклами, стремительно набирая скорость, рискованно сманеврировала из самой правой полосы в самую левую. Я сразу догадался: там, напротив памятника Долгорукому, находится разворот, вот иномарка и заспешила к нему, чтобы в тот момент, как я добегу до противоположной стороны Тверской, снова оказаться рядом со мной. Надо было спешить, не дать ни рыжеватому мужику, ни иномарке догнать меня, ноги застучали по ступенькам так, словно я отплясывал «ривер-дэнс» – есть такой ирландский национальный танец, где основная задача: как можно стремительнее перебирать ногами.

Переход показался необычно темным и длинным, сдавленным, зловещим. Я пронесся по нему на одном дыхании, правда, добежав почти до конца, услышал громкие торопливые шлепки ботинок по асфальту – видимо, преследовавший меня мужик как раз в этот момент вбежал в переход. Прыгая через две ступеньки на третью, через три на четвертую, я взлетел по лестнице к свету, к неспешным прохожим, к стеклянным дверям магазина «Москва». Я оттянул ближайшую дверь, скользнул внутрь, она плавно, послушно замкнулась за мной.

Хотя людей в магазине было немного, все же первая половина буднего дня, но потолкаться пришлось все равно. Повторю, магазин длинный и узкий с бесконечными стеллажами вдоль стен, как ни старайся, так или иначе постоянно натыкаешься на кого-нибудь. Моя задача заключалась в том, чтобы как можно быстрее пробраться от одного края магазина к другому, затеряться среди книжных полок, выйти из-под наблюдения моих явно профессиональных преследователей. В конце концов, они не видели, как я влетел в магазин, наверное, рыщут сейчас по всей Тверской и отходящим от нее переулкам.

Я выбрал стратегическое для наблюдения место – с одной стороны, как бы в закутке, между двумя высокими, почти полностью ограждающими от чужих глаз стеллажами. Но в то же время, чуть выглянув из-за стеллажа, я легко мог просматривать всю длину растянувшегося вдоль улицы магазина. Если бы мои преследователи заскочили в него через ту же дверь, что и я, я бы их наверняка увидел намного раньше, чем они меня. Так и случилось. Я стоял у полки, делая вид, что просматриваю книжные новинки, когда у противоположного конца коридора возникло замешательство, этакий людской водоворот, впрочем, он вскоре рассосался, выделив из себя уже знакомого мужчину со спортивной фигурой.

«Надо же, – процедил я себе под нос и выругался. – Похоже, на самом деле профессионалы. Чего я им дался? Видимо, дело нешуточное, раз они так настойчиво рыскают за мной по пятам».

Прятаться за стеллажами больше не имело смысла, понятно было, что настырный парень меня извлечет отовсюду, даже если я вдруг превращусь в увесистый книжный том и схоронюсь на полке в ряду других книжных томов. Выскакивать на улицу тоже было бессмысленно, на Тверской у тротуара уже наверняка дежурила, поджидая меня, потрепанная иномарка. Я отступил назад, в глубь зала, огляделся по сторонам. Взгляд мой привлекла небольшая дверца в стене, она едва выделялась светло-серым, почти металлическим цветом. Как раз в эту секунду дверь неожиданно отворилась, и из нее вышла девушка в фирменном магазинном жакетике, на груди висела скромная пластиковая табличка. «Елена – товаровед. Отдел Худ. Лит.» было выведено на ней крупными буквами. Не мешкая ни секунды, я подскочил к товароведу.

– Лена, – обратился я к ней, как к старой знакомой. Она посмотрела на меня с удивлением. – Не узнаете? Вадим из издательства «Ангара». Мы с вами встречались на презентации в прошлом году.

Я нес что попало, первое, что приходило в голову, мешкать было нельзя, но, как ни странно, моя импровизация удалась. Ленины глаза сначала сузились, в них читалось напряженное усилие, но недолго, почти сразу усилие отступило, глаза округлились вновь, расслабились.

– А, Вадим, здравствуйте, – произнесла она вполне доброжелательным голосом. – Что вас к нам привело?

– Вот хочу с кем-нибудь из художественного отдела поговорить о новинках нашего издательства. Но не знаю: с кем лучше?

Елена задумалась.

– Наверное, с Юлией Анатольевной. Она у нас по новинкам. Она сейчас у себя в кабинете, вот только не уверена, свободна ли. Вы к ней поднимитесь, вы знаете, по лестнице наверх и там вторая комната направо.

– Да, конечно, – закивал я, улыбаясь, – с Юлией Анатольевной, как я сразу не догадался.

Елена улыбнулась мне в ответ, приоткрыла дверь пошире, я тут же нырнул в проем, подождал секунду-другую, пока дверь со сдержанным стуком не затворится у меня за спиной и железный цифровой замок не щелкнет своим характерным металлическим щелчком.

Вверх по лестнице я подниматься не стал, рассказывать Юлии Анатольевне о новинках издательства «Ангара» мне было совершенно нечего. Вместо этого я остановился, огляделся по сторонам, пытаясь сообразить, что делать дальше.

Долго ждать мне не пришлось, почти сразу по покрытому линолеумом полу застучали быстрые, спешащие каблучки, и стройная, высокая женщина, уткнувшись взглядом в разрозненные бумажные листки, похожие на накладные, поравнялась со мной.

– Простите, – попытался я остановить ее, и она, оторвавшись от бумаг, подняла на меня глаза. – Я, похоже, заблудился. Здесь у вас целый лабиринт. Вы не подскажете, как выбраться на улицу?

Взгляд ее оставался совершенно безразличным, видимо, она витала в цифрах бухгалтерских накладных.

– Пройдите дальше по коридору, первая дверь направо. Она на улицу выходит.

– На улицу со стороны Тверской? Или со стороны двора? – на всякий случай поинтересовался я.

– На Тверскую вы только через торговый зал сможете попасть. А отсюда только во двор. Если вам надо в зал, то… – Но я ее прервал:

– Нет, не надо. Я через двор пройду. Спасибо большое. – Она пожала плечами, и каблучки снова застучали по линолеуму; она тут же забыла обо мне, погрузившись в свои накладные.

Я отжал дверную ручку вниз, налег телом на обитую железом дверь, она поддалась легко. После электрического, без окон коридора яркий день прыснул в глаза ослепляющим, крупитчатым, таким, каким он бывает только весной, воздухом. Я зажмурился, потребовалось секунд пять-семь, чтобы приспособиться к яркости, обвел взглядом двор. Дома стояли буквой «П». Посередине, как и полагается московским дворам, находился маленький скверик – детская площадка в середине, качели, горка, в общем, привычный набор.

Оставаться в скверике было глупо, спортивный парень с натренированной сыскной интуицией мог появиться здесь в любую минуту. Я снова огляделся. Ничего примечательного: вдоль проезжей части буквы «П» – ряд припаркованных разноцветных автомобилей; к одному из них – небольшому, красненькому «фордику» – быстрым, деловым шагом подходила женщина. До меня сначала донеслось позвякивание ключей, потом почти сразу высокочастотный звуковой «клик» – это она откупорила двери «фордика» дистанционной кнопкой.

План возник сразу, возможно, я нечто подобное видел в старых западных фильмах. В них герой, за которым ведется охота, берет в заложницы одинокую женщину вместе с ее автомобилем и угоняет их обоих подальше от кровожадных, как правило, наемных убийц. Но это на Западе… Я же ни в заложницы, ни в наложницы (простите за плоский каламбур) брать никого не собирался. Наоборот, подойдя к женщине, которая уже приоткрыла дверцу автомашины, я обратился максимально вежливо, чтобы она сразу по голосу и по построению фраз различила во мне человека с интеллигентной начинкой, совсем не агрессивного, не опасного.

– Простите, – начал я и улыбнулся, – совершенно идиотская просьба. Чувствую себя крайне неудобно, но обстоятельства такие, что должен просить вас об одолжении.

Она подняла на меня глаза. В них сразу проскользнуло удивление, а еще… мне трудно это объяснить, какая-то прозрачная цепкость, будто глаза выстреливали липкой, наитончайшей пластиковой пленкой, которая окутывает, пристает к коже, врастает в нее, так что уже больше не оторвать.

– Каком именно? – Голос ее тоже необычный, как бы воздушный, словно я ловил его не слухом, а дыханием.

– Не могли бы вы меня увести отсюда? Все равно куда. В любой район Москвы, мне безразлично… – Я понимал, что звучу неубедительно, просто глупо. Помялся, пытаясь придумать хоть какое-нибудь объяснение, но ничего придумать не смог. Пришлось говорить правду: – Похоже, меня преследуют. Совершенно не знаю почему, не знаю кто, зачем я им нужен, но уверен, что преследуют. Я только что от них оторвался, и теперь мне надо исчезнуть отсюда. Не важно куда, главное – подальше. Я заплачу, – вдруг вспомнил я про деньги. – Любую сумму.

Она снова окинула меня взглядом демонстративно оценивающим, без стеснения – с головы до ног. Мне почудилось, как вязкая прозрачная микронная пленка, отделившись от ее взгляда, вязала руки, ноги, вообще, казалось, сковывала движения.

– Садитесь, – кивнула она наконец.

Я распахнул дверцу «фордика», кое-как запихнул свое тело в тесное пассажирское сиденье. Женщина завела мотор, плавно отчалила от тротуара, машина проплыла вдоль подножия буквы «П», выкатила в переулок.

– По Тверской поедем? – поинтересовался мой водитель.

– Все равно, – решил я, медленно сползая вниз по сиденью, так, чтобы моя башка не высовывалась и не была видна снаружи.

Она посмотрела на меня, поняла, усмехнулась, подъехала к Тверской, потом, пропустив череду мчащихся машин, свернула в сторону Пушкинской площади. Я подался еще ниже и все же через боковое заднее зеркало успел разглядеть потрепанную иномарку с затемненными стеклами, жавшуюся у тротуара, у самых дверей книжного магазина «Москва». Она так и осталась стоять, не обратив внимания на выехавший из переулка «фордик», а потом ее заслонили другие автомобили, вычеркнув, тем самым, из моего взгляда.

Я снова скользнул по сиденью, на сей раз вверх, по возможности удобнее устраиваясь на нем.

– Так кто за вами увязался? – Водяной голос хлынул и растекся по мне холодящим потоком.

– Понятия не имею, – честно признался я. – Когда вышел из дома, я сначала на парня внимания обратил, на то, что он идет за мной следом. А потом на Тверской еще и машину заметил. Она тоже ехала за мной. Парень по тротуару, а машина, понятное дело, по проезжей части. Ну, я от них по подземному переходу дернул, забежал в магазин, а выскочил через служебный вход со стороны двора. И вас увидел. Вот и все. Если честно, ума не приложу: почему они за мной следили? Зачем?

– Надо же, молодец какой. Здорово вы их. Я бы так не смогла. Похоже, вы мужик… – Она бросила на меня быстрый, скользящий взгляд. – Настоящий мужик… – Как-то это прозвучало необычно, не то утверждение, не то вопрос.

Я пожал плечами, ответил на всякий случай:

– Ну да, мужик.

– Надо же. – В ее влажном голосе проступило удивление. – Настоящий?

– Вроде бы, – постарался пошутить я.

– Надо же, – повторила она. – Я сразу догадалась. По глазам, по взгляду. – Она как бы в неверии покачала головой. Потом усмехнулась: – Вот наконец и встретила настоящего мужика.

– А что, настоящие мужики в дефиците? – спросил я по инерции, просто для поддержания этого глупого разговора. Все лучше, чем сидеть и молчать.

– Еще бы. На вес золота. – Она снова бросила на меня взгляд, словно обволокла влажной, холодноватой пленкой, и замолчала. До Маяковки мы доехали молча.

– Как вас зовут? – наконец спросила она.

– Иван. Иван Гольдин, – сообщил я ей свое имя. Вернее, не имя, а псевдоним, один из нескольких, которыми я пользуюсь. В любом случае, я не очень рисковал, найти меня по псевдониму было бы непросто. Не то чтобы я пытался отгородиться, обезопасить себя от этой женщины, совсем нет… Просто, когда за тобой следят, а ты даже не знаешь почему, по какой причине, паранойя начинает сглатывать тебя своими медленными, засасывающими щупальцами.

– Надо же, и имя самое мужицкое, – как бы про себя заметила женщина. – Немного мягковатое, конечно, но это даже хорошо, даже добавляет. «Ваня», «Ванечка». – Она как бы пробовала его на вкус, игралась губами, языком.

Ее интонации, голос, да и пристальный взгляд, слишком проникновенный, демонстративно оценивающий, – все это выходило за стандартные рамки отношений: «водитель – пассажир». И получалось, что я вновь попадал в однообразный стандарт голливудского фильма. Я даже вспомнил один – «Три дня Конкорда» назывался, старый, с артистом Редфордом.

– А вас как зовут? – в свою очередь поинтересовался я.

– Аркадия, – ответила она, не отрывая взгляд от дороги. Мы попали в пробку и теперь плелись в потоке едва-едва.

– Необычное имя, – удивился я. Она промолчала в ответ, кажется, лишь слегка пожала плечами.

Теперь я тоже всмотрелся в нее. Безусловно, любой мог выявить в Аркадии определенную необычность – не только в имени, не только в голосе, во взгляде, но и вообще… в фигуре, в посадке. Ничего, конечно, патологического, из ряда вон выходящего, но какой-то общий диссонанс тем не менее присутствовал.

Например, слишком длинные, слишком гибкие руки. Такое ощущение, что они могли сгибаться не только в локте и в кисти, а где угодно. Как будто составлены из сросшихся хрящевых суставов, как позвоночник составлен из позвонков, и могли заламываться в любой своей части и в любую сторону. Аналогичную иллюзию создавала и шея, вытянутая, гладкая, а груди, я пригляделся, небольшие, острые были слишком близко посажены одна к другой, будто касались у основания.

Мы снова встали в пробке.

– Куда вас везти? – спросила Аркадия, скосив на меня глаза.

– Даже не знаю, – покачал я головой. – Вообще не понятно, что сейчас делать, куда двинуться, к кому обращаться. Ведь неизвестно, как давно они за мной следят. А что, если давно? Что, если они про меня все разузнали? Где я живу, понятное дело, им известно. Но вдруг выяснили, кто мои друзья, куда я хожу, с кем общаюсь, где встречаюсь. Я где-то читал, что киллеры всякие, они сначала тщательно изучают клиента, его привычки, поведение, круг общения и все остальное прочее. А что, если они меня тоже изучили? Тогда меня везде найдут. Вот и получается, что мне совершенно некуда податься. Можно гостиницу снять, но там тоже документы надо предъявлять.

– Да, – согласилась Аркадия с моими нехитрыми рассуждениями. И вдруг резко подрулила к тротуару. – Мобильник… – только и сказала она.

Я не понял:

– Что мобильник?

– У вас мобильник при себе? Они вас могут запеленговать по мобильнику. В некоторых моделях есть что-то типа gps, и по нему можно определить местонахождение владельца.

Она была права. О мобильнике я не подумал.

– Выбросьте его в урну, – посоветовала Аркадия, притирая машину к тротуару.

Но моя идея оказалась лучше. Сначала я стер из памяти телефона всю контактную информацию и историю входящих и исходящих звонков. А потом просто положил телефон на тротуар.

– Пусть его кто-нибудь подберет и таскает с собой. Тогда они начнут искать того человека, у которого мой мобильник.

– Правильно, и мы выиграем время, – кивнула Аркадия.

– Мы? – удивился я.

– А как же. Не брошу же я вас, Ваня, в такой двусмысленной ситуации. Как там перефразировано: мы в ответе за тех, кого спасаем.

– Да? Неожиданная вариация, – зачем-то вставил я.

– К тому же все так таинственно, увлекательно. А я, как все плевриты, ужасно любопытна. – Она улыбнулась, коротко взглянула на меня и вырулила снова в самую гущу пробки.

Про «плеврит» я, конечно, не понял, даже спрашивать не стал, что это такое. Голова была занята совершенно иным. Конечно, хорошо, что она не собирается высаживать меня у соседнего переулка, оставаться сейчас одному мне совсем не хотелось. К тому же она на машине, хотя бы с передвижением проблем не будет, пусть и медленным, перегруженным в этой долбаной, пробковой Москве.

– Слушайте, Аркадия, раз вы меня решили не бросать, давайте свернем в переулок, чтобы от телефона подальше, и зайдем куда-нибудь, кофеек попьем или чаек с пирожным. В зависимости от того, что вы пьете. Посидим, обмозгуем, глядишь, чего-нибудь придумаем.

– Я кофе пью, – откликнулась девушка. – И против пирожного ничего не имею.

– Вот и отлично, – кивнул я. – Тогда здесь направо сверните.

Мы покружились немного по узким, запруженным улицам и где-то в районе 4-й Тверской-Ямской приземлились за столиком неброского, но вполне симпатичного кафе. Я заказал Аркадии капуччино, себе эспрессо, пару пирожных, она выбирала их долго, тщательно. Я предложил взять что-нибудь еще, что-нибудь, помимо сладкого, но Аркадия отказалась. «За фигурой следит» – догадался я.

– Итак, – сказал я, сделав первый бодрящий глоток крепкой, чуть густоватой жидкости. – Надо разобраться в ситуации. Начнем с самого простого: что им от меня надо, почему они ко мне привязались? В чем их цель: убить, похитить, шантажировать или просто набрать обо мне больше информации?

– Мне кажется, нам следует начать с ваших личных контактов, – после задумчивой паузы произнесла Аркадия. – Любовных, деловых, даже дружеских. Ведь по статистике около девяноста процентов всех преступлений совершаются близкими людьми. Они либо сами их совершают, либо наводят.

Я задумался. Меня поразило, как логически точно развивалась мысль Аркадии. Без ненужных эмоциональных всплесков, вдумчиво. Совсем не по-женски.

– А можно и с другой стороны к ситуации подойти. С причинной, так сказать, – продолжила Аркадия. – Какая может быть причина? – Она задумалась и сама ответила на вопрос: – Или деньги, или любовь. Вообще основная первопричина всей уголовщины: либо деньги, либо любовь.

– Вы правы, – согласился я, – любовь и деньги всегда правили миром. Как там у Верди: «Люди гибнут за металл». А у Бизе наоборот: «Любовь дитя природы. Она всех нас сильней». Да, любовь и деньги вечно борются за первенство. Кто из них в большей степени доминирует над людьми? – извечный вопрос.

– Надо же. – Аркадия приподняла брови. – Я не раз слышала, что настоящие мужики отличаются от остальных не только своей механикой, у них еще склад ума иной. Не застоявшийся, не то что у каких-нибудь придурков или троглодитов. Верди, Бизе… от кого еще услышишь эти забытые имена, как не от вас, раритетных настоящих мужиков?

– Почему раритетных? – Я ничего не понял, возможно, она хотела сказать «рафинированных», просто оговорилась. В принципе мне было все равно, раритетный я или рафинированный, у меня сейчас дела поважнее, чем терминологией заниматься. Например, мое благополучие, а кто знает, может быть, и моя свобода, моя жизнь. – Хорошо, – вернулся я к основной теме. – Давайте начнем с первопричины, либо с денег, либо с любви. Начнем с денег.

– Замечательно, – кивнула она. – Как у вас с ними?

– Нормально. – Я снова пожал плечами.

– Ни у кого крупных сумм не занимали?

– Да нет. Мне и своих, заработанных хватает.

– Значит, вы никому не должны? – Я снова отрицательно покачал головой. – Тогда подойдем с другого конца, – продолжила выстраивать логическую цепочку Аркадия. – Вы богаты?

– Я вполне обеспечен, – постарался уклониться я от ответа.

– Нет, я имею в виду, вы случайно не сумасшедше богаты? Настолько богаты, чтобы вас могли шантажировать, взять, например, в заложники ради выкупа… Или еще что-нибудь.

Я развел руками.

– Нет. Я вообще-то писатель. Придумываю всякое-разное. А последние полтора года из дома почти не вылезал. Книгу писал. Я, когда пишу, совсем нелюдимым становлюсь. А сегодня как раз книгу закончил, вышел из дома, а они меня караулят.

– Вы писатель?! Как я не догадалась сразу. Я не раз слышала, что настоящие мужики либо писатели, либо ученые. А да, еще юмористы бывают. У моей подруги пару лет назад были отношения с настоящим мужиком, так он юмористом был… так говорил смешно. Она сама-то пчелка, а он мужик… такой, надо сказать, рудиментик, не дай бог.

– Чего? – До меня снова не дошло. Ладно, пчелка – это понятно, суетится, наверное, много, заботится, есть такой тип женщин. А вот рудимент при чем?

– Рудиментик? – переспросил я.

– Ну да, рудик. Подруга рассказывала, что он ее совсем измотал.

– Имя, что ли, такое? – наконец дошло до меня. – От Рудольфа или Родиона?

Теперь Аркадия пожала плечами.

– Вроде того. Мы его называли так.

– Ясно, – кивнул я. – Ладно, давайте о наших делах.

– Конечно. – Аркадия кивнула, отхлебнула из чашки кофейку, закусила деликатным пирожным. Взглянула на меня, взгляд снова пеленал, окутывал влажной, холодящей пленкой. – Значит, шантаж ради выкупа отметаем в сторону. Идем дальше. Если вы никому особенно насолить не успели и если не занимаетесь политикой, то остается только одно… – она выдержала паузу, развела руками: – …любовь!

– Какая там любовь. – Я усмехнулся. – Я же говорю, я последнее время из дома носу не высовывал. Никаких новых знакомств, никаких женщин. То есть, если честно, одна ко мне забегала иногда, но она уже давно, года два. Я с ней…

– А вы что, только с женщинами? – перебила меня Аркадия, удивленно приподняв брови. И сразу ее лицо преобразилось, прохлада пленки испарилась из взгляда, влага подсохла.

– А с кем еще? Я что, на голубого похож? – Нет, я не обиделся, даже смешно немного стало.

– Нет, не похожи. – Она взглянула на меня внимательно, по-прежнему удивленно. – Никакой голубизны я в вас не вижу. Вы вообще светленький, пепельный немного. – Ее голос звучал искренне, непосредственно, я даже улыбнулся. Она улыбнулась мне в ответ. – А вас что, только механический секс привлекает?

– Почему только механический? – ответил я не совсем уверенно. – Хорошо, чтобы еще чувства были подмешены. Без чувств как-то упрощенно выходит, когда все на одной механике держится, когда голова не кружится.

– А у вас кружится?

– Бывает, – признался я. Я почувствовал, что краснею, все-таки мы были едва знакомы.

– Надо же… столько слышала про настоящих мужиков, а вот надо же… – Аркадия покачала головой и так и не закончила фразу.

– Что? – Мне стало любопытно, что она имела в виду.

– Нет, ничего. – Она снова улыбнулась, но теперь и в улыбке проскользнуло нечто непривычное, будто улыбка через пленку, будто на губы натянута пленка и оттого они чуть сместились, создав асимметрию. – Значит, вы думаете, что с любовью это тоже не связано?

Я не сразу понял, о чем она:

– Что, секс?

– Да нет, я про тех, кто гнался за вами. Слежка, значит, с любовью не связана?

– Не думаю, не похоже.

Мы помолчали. Аркадия снова сделала глоток из кофейного стаканчика, гибкая, длинная рука, описав изящный полукруг, потянулась к пирожному, утащила очередной кусок в утробную норку рта, по-прежнему подернутому асимметричной улыбкой.

– Похоже, мы сейчас, с ходу, не разберемся, что происходит. Ясно одно, вам дома появляться нельзя. До тех пор, пока мы не разберемся, пока не убедимся, что там безопасно.

Как ни странно, только в данную секунду, после этих слов Аркадии я до конца осознал, в какой неприятной ситуации нахожусь. Действительно, куда мне деваться? Ну, хорошо, поброжу часа три-четыре по городу, а что потом?

– Да, дела, – задумчиво проговорил я. – Если они про меня на самом деле навели справки, то сейчас везде поджидают. Близких людей всего-то два-три человека.

– А всякие секретные квартиры? Конспиративные? О которых никто не знает? Случаем, не заготавливали?

Я развел руками:

– Я революционной борьбой никогда не занимался. Она подхватила вилочкой кокетливую вишенку, венчающую вершину пирожного, долго, с явным удовольствием раскусывала ее.

– С конспиративной квартирой проблем нет, – наконец проговорила Аркадия. – Можете остановиться у меня. Если хотите, конечно.

В принципе для меня это был наилучший из всех возможных вариантов. Во-первых, у нее, конечно, меня никто не найдет. А во-вторых, что тоже немаловажно, она мне нравилась. Ее влажный, пленочный взгляд, гибкие, позвонковые руки, чуть асимметричная усмешка – все как-то неожиданно возбуждало, будто внутри меня закручивался часовой пружинный механизм. Был ли он присоединен к взрывному устройству? Этого я пока не знал.

– А это удобно? – на всякий случай переспросил я.

– Вполне. Никаких проблем. Вы, Вань, даже не думайте. Поживете у меня, пока не разберетесь, что к чему. Я одна живу. Тут недалеко, на Баррикадной. Квартира большая, удобная, я вас стеснять не буду. Днем я вообще на работе, да и вечером тоже.

– А чем вы занимаетесь, где работаете? – скорее для приличия поинтересовался я.

– Я в театре служу. Актрисой. Вы, может быть, слышали, Аркадия Аркадьева, это мои имя и фамилия. Сценические, конечно.

Я пожал плечами:

– Увы, я не часто в театре бываю, даже телевизор не включаю, – развел я руками. – Я уединенный по сути своей человек. Знаете, мое ремесло уединения требует, я ведь миры создаю, вот в них находиться и должен, жить в них. Такое требование ремесла. Поэтому из этого, окружающего нас мира многое упускаю. Похоже, и театр упустил, – постарался сгладить я свою неосведомленность.

– Не грустите, не самое большое упущение, – улыбнулась она, промокнула свои искаженные губки салфеткой, поднялась со стула. – Ну что, поехали?

Я кивнул и поднялся вслед за ней.

Квартира на самом деле оказалась большой и просторной в современной VIP-шной многоэтажке. Аркадия жила на шестнадцатом этаже, из широкого во всю стену окна бесконечная Москва застилала взгляд до горизонта. На выкрашенной светло-серой стене висели часы, я посмотрел, они показывали около двух пополудни.

– Вот, располагайтесь. – Аркадия развела гибкими руками в гостеприимном жесте. – Еда в холодильнике, захотите выпить, там много всего, на кухне. Если будете принимать душ, полотенца в ванной, в шкафчике. Вы увидите.

Я кивнул.

– А вы что, собрались куда-то? – удивился я.

Она подошла, губы снова сдвинулись в чуть скошенной улыбке, ивовый прут выгнулся в мою сторону, скользнул по лицу, задержался на щеке, я почувствовал прохладу, приятную, успокаивающую. Будто в жаркий, изнуряющий день лицо накрыли тонким, пропитанным холодной влагой полотном.

– Не все же писатели. Не все в своих мирах живут. Кому-то надо и на службу ходить, – ответила она и отняла ладонь от моей щеки.

– Так вы в театр? – задал я ненужный вопрос.

Она кивнула, ничего не ответила. И добавила только из коридора:

– Не скучайте. У меня сейчас репетиция, но вечером я дома, я сегодня в спектакле не участвую. Постараюсь вернуться пораньше.

Я хотел было ей ответить, но дверь уже захлопнулась. И тут же резкий поворот ключа в замке. Похоже, мне теперь отсюда не выбраться, из этой квартиры, даже если бы я и хотел.

Если честно, я был рад, что остался один. Нужно было переварить впечатления, собраться с мыслями – слишком много неожиданного произошло за последние несколько часов. Снова постараться понять: кто преследует меня, для чего, с какой целью?

Часы на стене уже показывали полпятого, но я ничего не придумал. Хотел позвонить друзьям, попросить подойти к дому, проверить, не дежурит ли кто-нибудь у подъезда, но передумал. Во-первых, глупо распускать слухи, даже не распускать, а самому создавать их. Пугать друзей, посвящать их в свою детективную историю, вовлекать в нее – тоже глупо. Но главное, я побоялся того, что телефоны друзей могли прослушиваться. Тогда мои преследователи запросто запеленгуют этот номер и без труда найдут меня в квартире на Баррикадной.

Так ничего и не придумав, я растянулся на диване, положив ступни на валик, уставился остановившимся взглядом на московский урбанистический пейзаж за окном. А потом, по-видимому, задремал.

Когда я открыл глаза, лицо Аркадии находилось близко-близко, в каких-нибудь нескольких несущественных сантиметрах. Она молчала и вот так, молча, глядела на меня. Словно изучала.

Скорее инстинктивно, на одном полусонном рефлексе я протянул руку, положил ладонь на ее шею и, словно так и полагалось, пригнул к себе. Она легко поддалась, несчастные сантиметры растворились, ее губы оказались сверху над моими, я сдавил, смял их, язык попытался пробиться внутрь, но наткнулся на бастион плотно сжатых зубов.

– Ты чего? – Она отпрянула, ошарашенная, удивленная.

Я ничего не понял.

– А что?

– Ты зачем это в рот?

– Я поцеловать тебя хотел. – Я не оправдывался, но, наверное, мой лепет выглядел со стороны как оправдание.

– Чего? Зачем? – бормотала она.

– Не знаю. Мне показалось, ты хочешь. Она задумалась.

– Ну да, ты же мужик. У вас, наверное, так полагается. Хорошо, пойдем в спальню.

Я не стал возражать.

Одежда слетела в секунды, ее – даже быстрее, чем моя. Она осталась лишь в трусиках, я подумал: раздеться ли мне полностью, и решил, что лучше не форсировать. Хотя, если честно, были на мне трусы или нет, это уже большого значения не имело.

– Приоткрой рот, – неровно выдохнул я в ее чуть приоткрытые губы.

– Зачем? – дыхнула она обратно в меня.

– Ты чего, сразу хочешь, без прелюдий? – Я немного смутился, как-то я ее плохо читал. Ее мысли, желания.

Снова пауза.

– Нет, давай, как ты привык.

– Тогда разожми зубы.

Я обхватил ладонью ее подбородок и нажал двумя пальцами на скулы с двух сторон, разжимая их, несильно, не причиняя боли, но настойчиво. Рот открылся. Даже не открылся, а распахнулся, так широко, будто попытался заглотить меня всего с потрохами. Мой язык почувствовал себя маленьким, неумелым, нелепым, он беспомощно затрепыхался, не находя опоры, и, осознав свое полное бессилие, вернулся в родные рубежи.

– Как странно, – прошептала Аркадия. – Какая удивительная механика…

Но я не дал ей договорить.

– Ты чего, не целовалась никогда?

– Целовалась… – Голос был пропитан удивлением, удивление просто сочилось из него. – Значит, это мы целуемся? Обалдеть…

Я не мог понять, шутит ли она, издевается? Но выяснять это сейчас, именно в данный перенапряженный момент, было не время и не место.

– Ты рот приоткрой, но не широко, – распорядился я. Мы снова сошлись в поцелуе, на сей раз более удачном, более полном. Я постепенно стал заводиться, руки поползли вниз по телу Аркадии, нащупывая, обыскивая, не пропуская ни сантиметра необычно гладкой, скользящей, как будто отполированной кожи, пытаясь запомнить округлости, выступы, впадины.

Как ни странно, запоминать было особенно нечего – талия не сильно контрастировала с шириной грудной клетки, бедра не отделялись от талии, все казалось ровненько, сглаженно, как будто какой-то мастер умело стесал выступы и закругления рубанком. Груди тоже особенно не было, я имею в виду, привычной женской груди, скорее мальчишеская, неразвитая.

«Ну, ничего, – подумал я про себя, – девочка с мальчишеской фигурой, бывают и такие. Просто у меня ничего подобного не было, вот только сейчас, в первый раз. Можно сказать, повезло. Можно сказать, экзотика. Такие на глянцевых страницах модных журналов рекламируют с трудом прикрывающую одежду. Мальчиковость добавляет им загадочной привлекательности, особенно на черно-белых фотографиях».

– Обними меня, – прошептал я на выдохе, улучив мгновение между поцелуями.

– Зачем?

Надо сказать, что от секса, особенно от прелюдий, я немного зверею. Контроль над собой полностью, конечно, не теряю, но человеческая стержневая суть все же чуть отступает, оголяя животность. Не в том смысле, что я становлюсь опасным для окружающих, но отвечать на идиотские вопросы, вдаваться в объяснения обычно не расположен.

– Обними. – В моем голосе, я сам различил, проступила хриплая несдержанность.

– Хорошо, – согласилась она, как будто выполняла приказ.

Ее бескостные руки оплелись вокруг моей спины, шеи. Но оплелись как-то вяло, без порыва.

– Сильнее, – выдал я новое приказание. – Крепче. При всей необъяснимой неумелости Аркадии она меня заводила не на шутку. Тело ее было прохладное, освежающее, с невероятно гладкой, скользящей кожей. Я плыл по нему, словно по поверхности озера. Нет не озера, моря – Мертвого, израильского пересоленного моря. Кто плавал в нем, тот помнит ни с чем не сравнимое ощущение – скользишь, а внутрь погрузиться не можешь. Даже не хочешь.

Так было и сейчас, скольжение по телу Аркадии отменяло законы ньютоновской механики, например, силу трения. Она исчезла, и я своими несдержанными движениями, пусть и подсознательно, пытался вернуть ее в свод привычных земных законов, чтобы восстановить хоть какой-то разумный порядок в расшатанном, разболтанном мире.

– Ой, – вырвалось из нее высокой, зашкаливающей нотой. – Ой… Как же хорошо. Какая чудесная механика! Я и не знала, что так бывает! От простой механики. Подруга рассказывала, но я не верила. – И она снова вскрикнула, потом еще раз. Потом промежутки между криками сузились, сжались, пока вообще не сошли на нет, замешивая воздух одним непрерывным, взвинченным криком.

Вот так между поцелуями, скольжениями, колыхаясь на ее мелодичной какофонии, я кое-как ухитрился стянуть с себя трусы, тут же почувствовал, как она вздрогнула, забилась, словно в ошарашенном испуге, но коротко, я мгновенно придавил ее тяжестью своего тела.

– Ой, надо же… Надо же… Ой… – Собственно, теперь ее непрекращающийся крик состоял из двух коротких фраз: «Ой» и «Надо же». И между ними иногда затесывалось длинное, неестественно протяжное «мамочки…».

Это беззащитное «мамочки» раззадоривало меня более всего. Уже не очень контролируя себя, я потянулся руками вдоль Аркадиного тела, зацепил с обеих сторон ее трусики, потянул вниз, к ногам, к забившимся в волнении коленкам.

Непрерывная звуковая волна вдруг прервалась.

– Что ты делаешь? Зачем? – Она схватила крепкими пальцами мои руки в попытке их остановить, но остановить их было уже невозможно.

– Как зачем? Ты чего? Ты девственница, что ли? Не может быть? Ты чего? – бормотал я ненужные слова, которые сам не слышал, в которые сам не верил. Она еще пыталась что-то сказать в ответ, руки еще пытались меня удержать, по вскоре, осознав всю обреченность, ослабли, обессилели, словно опали.

– Зачем тебе… Ни к чему… Не надо… – пробились последние звуки, а потом затихли вообще. Я стащил бессмысленные трусики вниз, сначала к коленкам, затем к ступням, в конце концов они соскочили и с них.

Я разжал ногами ее ноги, кое-как устроился между них.

– Согни ноги в коленках, – потребовал я, и она послушалась.

– Ты, главное, не останавливайся, двигайся. Добавь механики. Она фантастическая, обалденная. Ой, мамочки… Надо же… – в свою очередь простонала Аркадия, хотя в ее голосе, в отличие от моего, доминировала лишь одна просьба.

– Ну что, голова закружилась? – на всякий случай поинтересовался я.

– Еще как, – простонала Аркадия. – Такого никогда не было.

– Ты не представляешь, как она сейчас поплывет, – пообещал я и двинулся рукой к ее животу, ниже, в промежуток между двух широко растащенных в стороны ног.

Я уже предвкушал ощущение сочащейся влаги и ждущей раскрытой готовности, и потребности принять, слиться. Мне они были сейчас необходимы – и влага, и готовность, и потребность. Но их не было. Я плохо соображал, словно в тумане, но меня все равно пробила испарина. Я провел пальцами вверх, вниз, двинулся в одну сторону, другую – ничего. Будто сначала зашито, потом запаяно, потом все зажило, заросло новой, свежей, гладкой, непроницаемой кожей. Ни шрама, ни намека, ни предположения. Я же говорю – вообще ничего. Пусто.

Мне стало не по себе, как будто я провалился в другой мир, в кроличью нору, в зазеркалье. Испугался ли я? Нет, не испугался, скорее был ошарашен.

– А где же… – только успел произнести я.

– Где что? – прошептала она сквозь стоны.

– Где она? – пояснил я. – В смысле, оно. Где влагалище? – пояснил я уже конкретнее.

– Какое? – раздался очередной стон. – Откуда оно у меня? Ой, мамочки, ой… Я же плеврита… – Потом снова пошло: – Ой, мамочки, надо же. Какая механика! Ой, мамочки…

– Кто ты?!

– Плеврита, – повторила Аркадия. – У тебя что, никогда плеврит не было? Нас же много, мы на четвертом месте по количеству после пчелок, энергетиков и химиков. Не то что вы, мужики. Вас-то по пальцам можно пересчитать.

– Нет, не было, – признался я.

– Не может быть! – Теперь она казалась изумленной. – Неужели не одной плевриты? Не может быть!

– Ни одной, – повторил я.

– Ты такой чистый, такой невинный. Ты первый мой плевритный девственник. Да еще мужик… Не могу поверить! Как мне повезло с тобой! Ты только двигайся, продолжай двигаться! Я просто умираю от твоей механики. Особенно от рудимента. Ах, какой он у тебя! Сейчас я его оплету, покрою.

– А что это такое, плеврита? Как вы ухитряетесь… – стал было допытываться я, но тут же замолк.

Я вдруг почувствовал… Да, я сперва почувствовал, а уж затем пригляделся. Сначала стало прохладно и, как бы это сказать, сыровато, что ли. Будто между нашими по-прежнему скользящими телами плеснули загустевшей смазкой, чем-то плотным, но при этом эфирным, быстро испаряющимся и оттого освежающим. Потом я ощутил прикосновение. Нет, не в одном каком-то месте, а повсюду, по всей поверхности тела. Я оторвался от губ Аркадии и посмотрел вниз… И не поверил своим глазам.

Мне показалось, что поры на теле Аркадии открылись, все бессчетные миллионы пор, и из них словно маленькие прозрачные змейки проступили… Я не знал, что это такое… Пленка, не пленка, слизь, не слизь, смазка, не смазка. Нет, скорее все же пленка. Она не была ни липкой, ни мокрой, что-то вроде тончайшего, почти прозрачного целлулоида. Множество растекающихся целлулоидных струй. Они тут же на глазах застывали, образовывая тонкую, едва заметную на коже прозрачную пленку.

– Что это? – вырвалось несдержанно у меня.

– Милый мой, – прошептала лежащая передо мной Аркадия. – Ты такой милый, такой нетронутый, чистый, девственный.

– Я? – удивился я собственной нетронутости.

– Конечно, ты. Я же у тебя первая плеврита. Правда? Скажи еще раз. Правда, первая? Ну, сознайся, ты не шутишь?

– Если бы я знал, кто такие плевриты, я бы сознался.

– Вот видишь. Ты вообще птенчик, ничего не знаешь. Потому что мужик. Настоящий! Надо же, как мне повезло. Дотронься до нее, – прошептала запекшимися губами Аркадия.

– До кого? – не понял я.

– До плевры, – едва выдохнула Аркадия.

Я дотронулся до пленки пальцем – она была не липкая, но какая-то вязкая, все еще немного влажная, не холодная, но холодящая. Как голос Аркадии, подумал я. Пленка приклеилась, прикрепилась к пальцу, обволокла его и стала расходиться, распространяться – вот она уже облепила всю ладонь, вот захватила запястье, начала подниматься к локтю. Я опустил глаза вниз, все тело Аркадии оказалось покрыто целлулоидной, прозрачной пленкой, и она, разрастаясь, обволакивала и мое тело, открывала поры и на моей коже, проникая в них, создавая неисчислимое количество связей. Связей между мной и Аркадией.

Я должен был испугаться, я уже был готов испугаться. Отпрянуть, отстраниться, оторваться от нее, вскочить, разорвать связующие нас пленочные сети, убежать. Но я не успел. Я вдруг почувствовал поток. Не мощный, не подавляющий, скорее осторожный, деликатный, он пульсировал, перетекал, от Аркадии ко мне, из каждой ее клетки в каждую мою. Я явно чувствовал его подрагивающую теплую энергию. Он наполнял меня мягкостью, будто размягчал, разжижал, делал аморфным, податливым. Пленка трепетала, чуть раздувалась, потом опадала на секунду и снова наполнялась. Чем? – я понятия не имел. Но мне уже было все равно. Какая разница из чего, из какой внутренней энергии состоял движущийся в обе стороны поток? Главное, что вместе с ним пришло успокоение. Полное, наркотическое, облегчающее настолько… что оно показалось счастьем. Невероятным, неведомым мне прежде, дробящим на части, на мельчайшие органические элементы, на элементарные, нуклеиновые частицы. И я, видимо, отключился, выпал из реальности, из окружающей обычно затвердевшей среды.

Когда я пришел в себя, в комнате было совсем темно. Я посмотрел на настенные часы, они показывали пол-одиннадцатого вечера, значит, я находился в забытьи часа четыре, даже дольше. Аркадия лежала рядом, тихо, недвижимо – ресницы прикрыты, тело чуть подрагивало, будто там, в своем опутывающем сне, она зашлась в мелком трясучем шаманском танце. Я попытался отстраниться, но не тут-то было – связывающая нас застывшая пленка тут же натянулась, попыталась подтащить назад, я повел плечами, раздалась череда негромких шлепков, будто умело открыли одну за другой несколько бутылок шампанского. В нескольких местах пленка лопнула, разошлась, оголила пустыри чистой, освободившейся от прозрачного целлулоида кожи.

Видимо, именно от того, что связь оказалась нарушенной, Аркадия открыла глаза. Сначала в них ничего нельзя было прочесть – ни мысли, ни сознания, даже намека на него. Но постепенно их стекловидность растворилась в густоте зрачка, она вздохнула чуть глубже, затем еще раз, повернула голову, увидела меня, улыбнулась.

– Надо же, – проговорила она и замолчала. Потом все же продолжила: – Я даже не ожидала такого. Такой энергазм… я такого никогда не испытывала. Подруга говорила, что от вас, мужиков, так и прет, что ваша механика сшибает с ног, но я и представить не могла… – Она сбилась на полуслове, я воспользовался паузой.

– Энергазм? – переспросил я. – Что это за животное такое?

Аркадия улыбнулась.

– Я же говорю, ты совсем наивный. Ты даже не знаешь, что такое энергазм. Энергетический оргазм – вот что это такое. Такой силы и частоты, как с тобой, у меня никогда не было.

И тут реальность вернулась ко мне, я все вспомнил, все составилось в общую, единую картину.

– Слушай, – сказал я, – ты должна мне объяснить. Я ничего не понимаю. Ты сказала, что ты плеврита. Что это такое? У тебя даже влагалища нет. Ты что, не женщина?

Теперь она уже не улыбалась, просто смеялась, звонко, беззастенчиво, чуть перекашивая узкие, растянутые губы.

– Конечно, не женщина. Ах да, ты говорил, что у тебя только женщины были? То-то ты мне между ног полез, – хохотала она в полный голос. – А там ничего… Представляю, как ты удивился.

– Удивился, не то слово, – вставил я.

– Конечно, ты прав. Мы, плевриты, действительно внешне на женщин чем-то похожи. Кто совсем не разбирается, вполне перепутать может.

– Я ничего не понимаю, – повторил я, чуть отстраняясь. – Ты должна мне все объяснить. Что происходит? Какие плевриты, откуда вы взялись?

– Ты вообще с какой планеты спустился? – в свою очередь спросила Аркадия. Смех все еще разбирал ее, но она уже взяла себя в руки.

– Я отсюда, с Земли. Правда, я давно из квартиры не выбирался. Я же говорю, книгу писал. Может, за это время какие-то изменения в человеческой природе произошли.

– Знаешь что, давай сперва плевру разорвем. А то она застывать стала, потом не отмоешь. Кто первым в душ?

– Можно, я сначала? – решил я. – Чем ее отмывать, мылом? – Кожа под пленкой стала чуть почесываться. Видимо, с непривычки.

– Ага, там губка специальная, голубая. Ты увидишь. Я встал, пошел в сторону ванной.

– А тебе понравилось? – В ее вопросе я расслышал осторожную неуверенность. Остановился, обернулся, взглянул на нее, она чуть приподнялась на кровати.

– Это фантастика какая-то. Обморочное состояние, – сознался я и открыл дверь ванной.

Потом мы сидели на кухне, Аркадия приготовила что-то перекусить. На скорую руку, конечно, но было вкусно. Хотя, наверное, я просто сильно проголодался.

– Значит, ты плеврита? – вернул я разговор к единственно интересующей меня теме. – А плевриты – они не женщины. Кто же они тогда такие?

– Ты и вправду не знаешь? Не придуриваешься? Как ты живешь и не знаешь самого простого? – спросила Аркадия, взгляд ее и не пытался скрыть ласку.

– Да нет, честно. Ты должна мне объяснить, что происходит. А почему я не знаю, это уже второй вопрос. Он меня самого интересует. Но мы с ним позже разбираться будем. Сначала ты должна мне объяснить.

– Ну, хорошо. Конечно, плевриты не женщины. И не мужики. Это совершенно отдельный, независимый пол.

– Какой пол? Откуда? – Я совершенно ничего не понимал.

– Как откуда… Ниоткуда. Мир так устроен… Есть мужской пол, есть женский, а есть плевритный.

– Это что, промежуточный между мужским и женским? – задал я следующий вопрос.

– Никакой не промежуточный. Совершенно отдельный пол. Просто существует он на совершенно иных принципах, чем, например, вы, мужики. Ты же видел. Вы механические, рецепторные, вам трение необходимо, хотя рудимент ваш, конечно, многого стоит… А у нас плевритная связь, ты же видел.

– Да, – кивнул я. – И чувствовал.

– Вот видишь! – Она улыбнулась, будто радуясь моей сообразительности.

И тут до меня дошло:

– Значит, если вы независимый пол, то вы не только с мужчинами можете… Но и женщинами?

– Конечно. – Аркадия пожала плечами. – А почему ты спрашиваешь?

– Да так, – пожал я плечами.

– Ну да, можем, запросто. Я, например, встречалась с четырьмя женщинами. – Она задумалась, вспоминая. – Таня, Алена, Галина и еще одна… Я забыла, давно дело было. К тому же мне с ней не особенно понравилось, она на себе слишком сконцентрирована была.

– И как с ними? – поинтересовался я.

– Ничего. Не плохо, конечно. Но не так, как с тобой. С тобой вообще полный улет. Оно и понятно, ты же раритетный. Один рудимент чего стоит.

Насчет своей раритетности я тоже не понял, но решил сейчас не узнавать. Были вопросы и поважнее.

– Значит, существует три пола: мужчины, женщины и плевриты. Правильно? – Я развел руками. – Невероятно, похоже, мир перевернулся. Я ничего не… – Но тут поймал на себе взгляд Аркадии. Более внимательный, чем обычно, он заставил меня замолчать.

– Ты дурачишь меня? – предположила она. – Разыгрываешь. Или издеваешься. Да? Я права?

– Нет, не разыгрываю. – Я снова ничего не понимал. – А почему? Я что-то не то сказал?

– Какие три пола? Ты что, смеешься? – Но я не смеялся. – Всего шестнадцать полов. Как ты можешь этого не знать? Ты что, действительно с неба свалился? С другой планеты? Ты что, внеземной пришелец?

Теперь пришла моя очередь разволноваться. Я встал, в волнении прошелся по кухне, в голове ничего не укладывалось. Да и как могло уложиться?

– Это ты разыгрываешь меня! Это ты издеваешься! – Похоже, я стал говорить ее словами. – Откуда шестнадцать полов? Откуда они взялись?

– Всегда были, все шестнадцать. – Аркадия развела руками. – Только вас, мужиков, очень мало, почти вообще не осталось. Вы редкость, на гране исчезновения, раритет, можно сказать. А вот энергетиков, психов или пчелок завались. Куда ни плюнь, то пчелка, то энергетик.

– Подожди, – подумал я вслух. – Мы, вероятно, о разных вещах говорим. Они, наверное, какие-то другие особи. На людей-то они хотя бы похожи?

– Ты чего? Конечно, все люди. Как это называется, Гомо Сапиенс. Просто разнополые.

– И их шестнадцать разновидностей? – переспросил я.

– Конечно, – утвердительно кивнула Аркадия.

– И все могут заниматься сексом со всеми?

– Ну, как со всеми… Внутри своего пола – это извращение, конечно. Гомосексуализм называется. Хотя исключительно редкое явление, в жизни почти не случается, только в учебниках описано. Да и кому этот гомосексуализм нужен, когда с остальными пятнадцатью полами можно сексом заниматься. Без труда. Как мы с тобой. – Она потянулась ко мне, заглянула в глаза.

– Действительно, кому он нужен, если разнообразие? – согласился я.

Она кивнула, я помолчал, потом продолжил:

– И как это многополье работает? В смысле, с технической точки зрения? У кого-то два члена? У кого-то три? Или, как ты их называешь, рудимента… Так, что ли?

Аркадия снова прыснула, видимо, я ее сильно рассмешил.

– Скажешь тоже! Не зря ты писатель. Я себе такое раритетное чудище даже представить не могу. Если от одного твоего рудимента такой энергазм, представляю, сколько от двух наберется. Убивать будет наповал. – Она засмеялась, видимо, все-таки представила. – Да нет, у всех совершенно разные принципы секса. Рудименты только у вас, у мужиков, остались. Оттого и называются рудиментами. Если строго говорить, то женские влагалища тоже рудименты, но их так называть почему-то не принято. Наверное, потому что женщин все же значительно больше, чем вас, мужиков. Хотя, если разобраться, тоже античные штучки, тоже на сплошной механике построены.

– Хорошо, если мужики «раритеты», то как женщин принято называть? – поинтересовался я в основном из любопытства.

– Женщины вообще-то как «пещерные» классифицируются, – ответила Аркадия. – А в разговорном сленге их как только не называют: и «пещерки», и «норки», и даже «домашний уют». Или еще «гормонки», «гармошки» – это от гормональной их природы. Но прозвища для всех полов имеются, ну, ты понимаешь, разговорные такие разные названия. С ними проще, да и прикольные встречаются. Все привыкли к ним.

– А мужики, значит, «раритеты»? Или по-другому их тоже называют? – поинтересовался я.

– Конечно, называют, сколько угодно. Например, антиками или рудиками.

– Антики? Рудики? Что это означает? – Я развел руками. При других обстоятельствах я наверняка бы догадался сам, но под этим стрессом голова соображала плохо.

– Что непонятого? «Антики» – от слова антиквариат. Это потому что вы устаревшие и вас очень мало. И потому что вы ценные. «Рудики» – от слова рудимент. Да много еще есть названий. Вас, мужиков, все любят, вот и придумывают прозвища, кто на что горазд.

– Значит, «рудики». Хорошо, пусть я буду «рудиком». – Я пожал плечами. – Так получается, что только мужчины и женщины построены на механических принципах? – уточнил я.

– Только они, – подтвердила Аркадия.

– А остальные на других принципах?

– Да ты сам подумай: механика, трение, это же примитивно. Это же на доисторическом каком-то, первобытном уровне. Это как огонь трением добывать, камнем о камень стучать. Когда уже давно спички есть. Когда уже и спички устарели, когда даже зажигалками почти никто не пользуется. А вы все чиркаете и чиркаете по старинке.

– А что не первобытный уровень? Что тогда является уровнем современным?

– У каждого свое. Полов-то шестнадцать, и у каждого свой принцип, – пожала плечами плеврита.

Я снова присел за стол. Конечно, я мог не верить ни одному ее слову, но как тут не поверишь, когда я только что вынырнул из четырехчасового плевритного секса. Тогда лучше вообще перестать доверять реальности окружающего мира. Перестать доверять реальности всех своих органов чувств: зрения, слуха, осязания. Но не доверять своим органам чувств мне не хотелось.

– Давай, рассказывай. Какие это шестнадцать полов? Давай по порядку, один за другим. Итак, какой из них самый популярный?

– Не знаю. Кому что нравится. У всех ведь разные предпочтения.

– Тогда давай по многочисленности. Какой пол самый распространенный?

– Я точный порядок для всех шестнадцати не помню. – Аркадия задумалась. – Больше всего, конечно, пчелок. Они практически везде. У нас их тоже немало, но в Азии, если на статистику посмотреть, там вообще почти одни пчелки. Особенно в Китае.

– И какой принцип совокупления у пчелок? – задал я очередной вопрос.

– «Совокупления». – Губы Аркадии сдвинулись в уже привычную асимметричную улыбку. – Слово-то какое смешное. – Она помедлила: – У них волосики по всему телу, типа пчелиного хоботка. Только у пчелки один хоботок, а у них – не сосчитать. Везде, повсюду. Вот они и проникают внутрь. Там они выделяют что-то, я точно не знаю, но можно в справочнике посмотреть. В общем, – она снова помедлила, замялась, – это не расскажешь. Это увидеть надо, а еще лучше попробовать. А на словах как-то упрощенно получается. И сухо к тому же.

– Хорошо, – кивнул я. – Давай дальше. Ты говорила, что на втором месте психи идут.

– Да, психи, по-моему. Они на энергетическом принципе построены. Вообще несколько полов на энергетике построены. Только энергетика у них разная.

– Ты не обобщай, ты перечисляй всех по порядку.

– Ладно. – Аркадия сосредоточилась, губы утратили асимметрию, выровнялись. – Значит, психи, потом энергетики, лунатики, придурки. Наверное, еще биг-бэнов можно к этой категории причислить.

– Подожди, не спеши, – снова остановил я ее. Голова моя плыла и не успевала за новой информацией. Да и как можно было за такой информацией успеть? – Чего-то я не поспеваю. Я совсем запутался. Давай, я записывать стану, а то совсем собьюсь.

Она принесла лист бумаги, ручку. Я нарисовал простую табличку. В левом столбце название пола, в правом – сленговое сокращение и принцип действия. Первыми номерами я поставил «мужик» и «женщина», то, что мне было понятно. Затем уже со слов Аркадии добавил новые, незнакомые для меня половые принадлежности. В результате лист выглядел таким образом:

1. Мужик – рудимент, рудик, раритет.

2. Женщина – пещерка, гормонка, гармошка.

3. Плеврита – пленочная, плевая, пластиковая.

4. Пчелки – хоботки, работяги.

5. Психи – психотропная энергетика.

6. Энергетики – другая (не понял какая) энергетика.

7. Большой взрыв. От аналога с термином, означающим «Создание Вселенной». Сокращенно: «биг-бэн» – бьет какой-то энергией, как ударом. Тоже не понял, какой именно.

8. Релятивисты. Они же «эйнштейны» – смещение в пространстве и во времени. (Вообще не понял, как это работает.)

9. 4-измерения. Сокращенно «4-дэшники» – вроде бы открывается четвертое измерение. Не ясно какое.

10. Химики. Они же слизняки. Или гусеницы – выделяют слизь. Наверное, химия какая-то.

11. Паучковые – паучки, обволакивают паутиной.

12. Лунатики – как-то связано с приливами и отливами. С циклами, одним словом. Но Аркадия внятно объяснить не может.

13. Электромагнитные. Они же «буравчики» – воздействуют на молекулярном и атомном уровне. Что-то с электронами делают. Может, ток пускают? Или электромагнитные волны?

14. Придурки. От слова «дурь». – «Дурь» вырабатывают. Что-то типа наркотика, но не вредного, без сильной зависимости.

15. Огородники. Они же «картошки». Или «вербы» – секс происходит не то на уровне спор, не то на уровне почек. Они как-то засеивают партнера.

16. Троглодиты. Они же «водовороты» – засасывание разных частей тела, создавая из этой части новоявленный эротический орган. Хотя совершенно непонятно, что это означает.

К концу нашего разговора я совершенно выбился из сил. Видимо, стресс от умопомрачительной ситуации, в которой я оказался, совсем подточил меня. Запихнув в себя какую-то еду, которую смастерила Аркадия – даже не ощутив вкуса, – я с трудом добрался до кровати.

– Слушай, я совсем без сил, – признался я, когда Аркадия оказалась рядом, прижалась ко мне своим глянцевым, прохладным телом. – Я бы хотел попробовать еще раз… в смысле, сексом заняться… но боюсь, у меня не получится. Боюсь, как бы ты не обиделась.

Почему-то я продолжал обращаться к ней в женском роде – хотя не понятно почему. Наверное, по инерции. Ведь она женщиной не была. Впрочем, а как иначе? В русском языке лишь три рода: мужской, женский и средний. А плевритного рода нет. Во всяком случае, я его не знал.

– Как это не получится? – удивилась Аркадия. – А что у тебя должно получиться?

Я подумал: а действительно, что?! В принципе от меня ничего не требовалось. Я кивнул:

– Хорошо, если ты хочешь, то давай.

– Конечно, хочу. Зачем ты спрашиваешь?

И мы с Аркадией снова занялись любовью. Хотя, лучше сказать, сексом, потому что, если честно, я ее пока еще не любил. Даже не был уверен, полюблю ли когда-нибудь.

Тем не менее улет был полным, без остатка, как и во время предыдущей, первой попытки. Даже превзошел ее: я уже ничего не боялся, не удивлялся ничему и, когда ощутил захватывающий всего меня поток, принял его сознательно, с нетерпением, полностью раскрывшись для него. Оттого, наверное, наша связь продолжалась долго, почти всю ночь, уже светало, когда я открыл глаза. Как ни странно, я чувствовал себя совершенно свежим и полным сил.

– А почему секс должен утомлять? Не работа ведь, – откликнулась Аркадия, когда я поделился своим открытием. – Наоборот, он заряжает. Энергия, она и должна заряжать. А что, бывает по-другому?

Я задумался и не стал ей рассказывать, как бывает. Зачем переносить на малознакомого человека свой негативный опыт.

После того как мы по очереди побывали в душе, смыли, оттерли плевричную накипь, мы снова оказались на кухне. Аркадия заварила кофе, смастерила завтрак.

– Я сейчас на репетицию, – начала она строить планы. – А потом, перед спектаклем, у меня перерыв большой будет. Тогда я к тебе и прибегу. Ты только никуда не выходи и никому не звони. Мы же не знаем, может, они тебя по всему городу разыскивают.

– Кто они? – не сразу понял я.

– Как кто? Те, кто за тобой следил. От кого ты вчера убегал.

Надо же, я совсем оторвался, полностью позабыл о вчерашних перипетиях, о подстерегающей меня опасности. Надо же, как меня плевритная Аркадия прозомбировала!

– Главный вопрос теперь даже не тот, кто и почему за мной охотится, – ответил я после длительной паузы. – Главный вопрос: где я сейчас нахожусь?

Аркадия взглянула на меня с удивлением.

– Как где? В России, в Москве.

– Я понимаю, – отозвался я. – А кстати, какой сейчас год. Да ладно год, какой век хотя бы?

– Ну, ты даешь. Двадцать первый, конечно.

– Значит, во времени я, похоже, не переместился. В пространстве тоже. Тогда где же я нахожусь? Куда я попал? Как попал?

Чашка кофе застыла в руке плевриты. Она даже жевать перестала, так и окаменела с непрожеванным куском во рту.

– Пойми же ты, произошло что-то совершенно невероятное: либо я брежу последние сутки, причем брежу по полной программе, со всеми полагающимися спецэффектами. Либо вся моя предыдущая жизнь, с детством, юностью, знакомыми, любовными связями и прочее… вся она оказалась бредом. Хотя тоже очень реальным.

– Я ничего не понимаю – покачала головой сидящая напротив Аркадия. – Ты о чем?

– Что неясно? – Несмотря на свежее спокойствие утра, я, похоже, разволновался. – Я же говорю, я вчера утром вышел из дома, и с того момента все изменилось. Это идиотское преследование… затем ты. Я до вчерашнего утра не подозревал, что на свете существуют плевриты. Не говоря уже про остальные шестнадцать полов. Пойми, я жил в мире, в котором было только два пола: мужчины и женщины. И их было примерно поровну. То есть женщин побольше, конечно, но не намного. И я представления не имею, как я ухитрился оказаться… – Но она меня перебила.

– Только два пола?! – пробормотала она с непрожеванным куском во рту. Потом рассмеялась. – Как такое может быть? Вы же должны были с тоски помереть.

– А что, похоже, так и получилось: мужики и повымерли. Ты же сама говорила, что их, в смысле, нас, совсем мало осталось. От скуки или не от скуки, не знаю. Но вполне возможно, что и от скуки.

Я замолчал, Аркадия тоже перестала смеяться, все же о печальном разговор зашел, о почти полном исчезновении целого пола. Я собрался с мыслями и продолжил:

– Видишь, тебе теперь кажется, что я брежу. Но я клянусь, там, откуда я, всего два пола: мужчины и женщины. И больше никого. Поверь мне, я там жил много лет. Если бы были, я бы знал. Нет там больше никого. Ни плеврит, ни пчелок, ни психов… То есть психи имеются, но к сексу это никакого отношения не имеет. Обычные клинические психи из обычного двухполого мира.

– Поэтому ты меня за женщину принял? – наконец догадалась Аркадия. – И между ног полез.

– Ну да, – согласился я. – Я же никого другого не встречал, не знал, что иные принципы существуют. – Но главное, понимаешь, я из другого измерения. Я, своего рода, пришелец. И теперь основная задача разобраться, что произошло: где я сейчас нахожусь, как я очутился в этом шестнадцатиполовом мире и куда исчез мой двуполый? В котором я провел столько лет.

Я замолчал. Плеврита молчала тоже. Мы так и доели завтрак в полной тишине.

– Знаешь что, я все же побегу, я уже на репетицию опаздываю, – поднялась с кухонного стула Аркадия. – А главреж у нас не любит, когда актеры на репетицию опаздывают. Жутко ругается. А потом, после репетиции, сразу к тебе. Ладно? И все обсудим.

– Конечно, – вяло произнес я, заново погружаясь в свои мысли.

Я промучился несколько часов: ну, действительно, где я нахожусь? Как я сюда попал? Ведь на самом деле ничего, кроме многополости, не изменилось. Москва такая же – шумная, хаотичная, завлекающая. Архитектурный облик тоже, похоже, не изменился. Даже на улицах ездили знакомые, привычные машины, в основном иномарки – «форды», «тойоты», «мерседесы», но и наши отечественные тоже попадались. В общем, никаких существенных отличий. А это означало, что я в том же времени, в том же городе… И тем не менее он другой, принципиально другой, ломающий мои устоявшиеся представления о жизни, о генетике, вообще о биологическом устройстве природы.

Конечно, я полтора года находился в полном добровольном заточении – роман писал. Из дома почти не выходил, только по вечерам, да и то раза два в неделю, не чаще, в магазин за продуктами набег делал. С людьми не общался. Только Люба ко мне иногда заскакивала, тоже по вечерам, мы с ней любовью занимались, а потом она уходила, я ее на ночь не оставлял. По опыту знал: оставишь – потеряешь для работы следующий день, а может быть, и еще пару. Захочет позавтракать вместе, придется вести ее куда-нибудь в кафе, затем еще один сеанс любви, полуденный, я расслаблюсь, потеряю концентрацию, выйду из режима, из правильного писательского состояния – он ведь требует погружения, отрыва от реальности. И все, прощай недописанная книга. Люба захочет в кино, в магазины, на вечеринку, и пошло, поехало – разлом, катастрофа, полная подмена меня. Кто придумал, что за каждым великим мужчиной стоит женщина? Полная чушь. Мужчина становится великим только вопреки женщине. А сколько мужчин не стали великими из-за того, что попали под женский пресс?

Стоп, ты отвлекся, перебил я себя. Основная, главная мысль заключается в том, что за эти полтора года мир настолько измениться не мог, чтобы в нем появились новые человеческие существа неведомых мне полов. Да еще взрослые, успевшие вырасти, пройти детство, отрочество. Значит, существуют два варианта: либо мне это снится, либо я куда-то все же переместился. Если снится, то рано или поздно я проснусь, и выяснится, что Аркадии не существует, а плевритная любовь – плод моей фантазии. Тогда о ней можно будет написать новую книгу. Потому что такого сюжетного поворота, по-моему, еще не было. Во всяком случае, я ничего подобного не читал.

А если я переместился, трансформировался… Тогда надо постараться понять, как такое могло случиться. С помощью какого механизма трансформация произошла? И куда именно? Где я нахожусь?

И тут меня осенило. Простая, сама по себе напрашивающаяся мысль. А есть ли в этом многополом мире люди, которые меня знают по прежней, двуполой жизни? Не переместились ли они вместе со мной? В принципе почему бы и нет? Если перемещение возможно, то почему только для меня? И главное, если они переместились, как они устроились? Не узнали ли они что-либо такое, что даст ответ на основной вопрос: где я нахожусь? И откуда взялся этот мир?

Конечно, я помнил телефоны моих друзей и знакомых. Из всех из них я выбрал двоих – во-первых, Любу, ту самую женщину, с которой у меня была любовная связь. Впрочем, насчет «любовной» я всегда сомневался. Дело в том, что после посещения моей скромной, холостяцкой квартиры она всегда спешила домой, где ее ждал добропорядочный, но требовательный муж. Ему Люба плела что-то свое, женское – про подружек, магазины, театры, а когда поначалу пыталась остаться у меня на ночь, то еще про «подругу на даче», у которой собирается заночевать. Если признаться, я ее посещения приветствовал, потому что проводить два года в полном, хоть и добровольном заточении все-таки немалая нагрузка. Которая к тому же нехорошим образом влияет на здоровье. Вот мне и требовалась разрядка. Хотя бы два раза в неделю, хотя бы на два часа.

Вторым я отобрал кинорежиссера Сашу Рейна, моего хорошего товарища, которого я знал давно и неплохо. Саню я отобрал не только оттого, что он был жизнерадостный, веселый, полный плотоядной любви к жизни, но и оттого, что он был абсолютный ловелас, бонвиван, сладострастник, иными словами. Он бил все известные мне рекорды по количеству соблазненных женщин. Вернее, не так: никого он особенно не соблазнял, просто благодаря его популярности, а главное, природной, неотразимой харизме женщины сами, как говорится, ложились перед ним штабелями. А некоторые, особенно настойчивые, готовы были на все, чтобы добиться его внимания. Всего он, конечно, не требовал, но кое-чем мог попользоваться. Я подумал, что если Саня тоже перемещен в этот мир, то было бы интересно узнать, как он со всем своим жизнелюбием к нему адаптировался. И не только интересно, но и поучительно.

Звонить из дома я не решился. Да и вообще, неплохо было бы прогуляться, подышать свежим воздухом. И посмотреть на Москву в многополом ее варианте тоже было бы занятно. Я оделся, привел себя в порядок – в смысле, причесался, почистил ботинки – и вышел из дома.

Что сказать, меня сразу обволокла, окутала, вовлекла в себя привычная, будничная Москва. Толпы туда-сюда снующих людей, поток газующих автомобилей, киоски, магазины, все хаотично, беспорядочно суетится, сжимается вокруг тебя плотными тисками.

Я стал приглядываться к прохожим – ничего подозрительного в глаза не бросалось: мужчины в джинсах и рубашках, иногда в костюмах, если спешили на службу после обеденного перерыва. Женщины в платьях, юбках, часто тоже в джинсах, кто в туфлях на высоком каблуке, кто в чем-то поудобнее, менее притязательном. Я снова засомневался и в Аркадии, и в многопольной реальности, но главное – в самом себе. Не в бреду ли я, не померещилось ли мне все?

Я зашел в небольшой скверик, сел на скамейку, не спеша, внимательно начал присматриваться к прохожим. И медленно, постепенно стал примечать мелкие, едва выделяющиеся, едва заметные для моего ненатренированного взгляда несоответствия. Вот прошла женщина (вернее, это вчера я сказал бы, что она «женщина»), но что-то неправильное было у нее в фигуре, как будто она сконструирована чуть по-другому, с использованием нестандартных частей – слишком высокие, вплотную сдвинутые крупные груди, словно склеенные между собой. Да и бедра казались чересчур крутыми, они явно выходили за рамки обыкновенных, типично женских бедер.

Вот прошел вроде бы мужчина, но костюм сидит на нем, словно на вешалке с узкими плечиками, совсем не по-мужски. Вот тренировочной рысью пробежал по тенистой дорожке бегун в обтягивающем синтетическом спортивном костюме, я пригляделся: в том месте, где должно было хоть что-то обтягиваться, похоже, не обтягивалось ничего. Затем я обратил внимание на то, что некоторые прохожие как бы не попадали внутрь рамок ни женского, ни мужского пола. В основном находились где-то посередине (а иногда и в стороне), казалось, что если их раздеть, то непонятно станет, куда, собственно, их причислять. Нет, они были безусловными людьми, все надлежащие признаки присутствовали, и ноги, и руки, уши, носы, все выглядело разумно, по-человечески, но при этом – не до конца мужчины и не совсем женщины. Хотя и не гермафродиты. Что-то немного другое, повторю, едва уловимое. Настолько «едва уловимое», что если не знать про многополость, то и не поймешь, в чем дело.

Потом я вспомнил, что и Аркадию я принял за женщину, хотя странность в ее охлаждающем, будто окутывающем пленкой взгляде подметил сразу. Подгоняемый свежей мыслью, я поднялся, вышел из скверика, двинулся вдоль улицы, зашел в первую же попавшуюся кофейню. Несмотря на середину рабочего дня, в помещении находились человек шесть-семь, я сел за столик посередине зала, начал заглядывать в глаза посетителей.

Ну как объяснить… Если я скажу, что глаза у всех были разные, ясно не будет. Нет, они не просто были разные – вот два маленьких ядерных реактора, в них постоянно что-то взрывается, потом утихает и взрывается снова. А в этих глазах завихрились водовороты, что-то они втягивали, засасывали, а затем выбрасывали на поверхность, чтобы втянуть снова. Еще одни глаза вспыхивали отдаленными зарницами, как будто глубоко внутри происходили электрические разряды.

Подошла официантка, пока я заказывал кофе и круассан, я осмотрел ее немного непропорциональную, но по-прежнему привлекательную фигуру, заглянул в глаза. Волнообразность, вот что проступало в них. Природу этих волн различить было сложно, не то водяные, не то воздушные, но мечущиеся, беспокойные. Я вдохнул поглубже, выдохнул, снова вдохнул и все-таки решился:

– Простите, – сказал я как можно вежливее, хотя все равно рисковал схлопотать по морде прямо сейчас, без промедления. – Я учусь определять половую принадлежность по внешнему виду. Вы не подскажете: какого вы пола?

Что меня ожидало? Пощечина, полиция, могучие вышибалы? Я был готов ко всему.

– Я буравчик, – к моему величайшему удивлению, совершенно спокойно отреагировала официантка. – Я знаю, нас не так-то просто отличить. Я тоже раньше пыталась научиться определять, но потом бросила это занятие, постоянно ошибалась. Однажды думала, с лунатиком встречаюсь, а оказалось, что с паучком. А у меня на паучковых аллергия. Пару раз такой неприятный конфуз вышел. А психов от энергетиков, как вы знаете, тех вообще отличить почти невозможно. Вот я и бросила разбираться, решила, что спрашивать надежнее. Во всяком случае, не напорешься на то, чего не ожидаешь. А вы кто?

– Я мужик, – ответил я не без гордости и заметил, как волны в ее глазах (или «в его глазах», пойди тут, разберись в родах) всколыхнулись свежим электромагнитным зарядом.

– Ой, правда, вы не шутите?

Я покачал головой, я не шутил.

– Я о вас только в журналах читала. Знала, что вы существуете, но не видела никогда. Надо же… – затараторила она и в задумчивой растерянности пошла за моим заказом.

«Вот оно, значит, что, – подумал я про себя, – оказывается, один пол от другого не так легко отличить. Даже для тех, кто здесь живет постоянно».

Выйдя из кафе, я оглядел улицу, мне нужен был телефон-автомат – самое время позвонить Сане Рейну. Но автомата поблизости я не обнаружил, поэтому, наверное, мой взгляд остановился на газетном киоске. Мне в любом случае требовалось купить телефонный жетон, и я подошел к киоску, он, как мозаикой, был выложен обложками модных глянцевых журналов. Я пробежал по ним взглядом, почитал заголовки – многополость вовсю перла из них наружу.

Например, вот заголовок, набранный крупным шрифтом на обложке журнала, называющегося по-английски «Big Bang»: «Как растянуть Большой Взрыв на полторы минуты». И ниже: «А вы можете создать Вселенную?».

Или журнал с названием «Мы – Паучки». На нем заголовок передовой статьи гласил: «Как окутать любимого теплом и заботой».

Журнал «Псих Дом» блестел гламурной обложкой с надписью «Не путайте Психа с Энергетиком. Наши энергазмы заковыристее».

Были журналы и еще более узкой направленности. Например: «Придурки и Лунатики – десять путей соприкосновения. Секреты счастливой семьи».

Или: «Гороскопы на неделю. От Эйнштейнов до Химиков». Эти журналы выглядели не такими яркими, не такими глянцевыми, видимо, выпускались меньшими тиражами. Но тоже наверняка рентабельными.

– Дайте мне, пожалуйста, телефонную карточку и еще журнал «Мужское Братство», – попросил я сонную киоскершу. (Или киоскера. Я совсем запутался в этих трех родах родного языка.) Услышав про «братство», она оживилась.

– Последний экземпляр остался, – поделилась она со мной новостью. – Всегда расхватывали пуще других. Понятное дело – о раритетиках всем почитать интересно. Жизнь у них эксклюзивная, сотня-другая на всю Москву осталась. К тому же все они заметные: ученые, писатели, режиссеры – вот людям и интересно, чего они в следующий раз учудят. Так что всегда журнал разбирали. А последнее время просто сметают с полок. Когда это дело с пропажами началось.

– Какое дело с пропажами? – поинтересовался я.

– Ну как же. – Лицо киоскерши выразило удивление. – Вы чего, не знает? Пропадать стали. Вон, вчера Алексей Рубинштейн исчез, вы слышали наверняка, врач-кардиолог. Он какую-то новую методику изобрел, об нем много писали год тому назад. А тут исчез. Жена домой пришла, она у него релятивистка, а его в квартире нет. Так и не объявился. Это уже восьмой мужик за последний месяц пропадает. – Она наклонилась ко мне и проговорила, будто с опаской, заговорщицким голосом: – Тут ко мне один подходил, рассказывал, похоже, разбирается… Говорил, что на мужиков охота пошла. Кто, зачем – неизвестно. Уже и ФСБ этим делом заинтересовалась. Ясное дело, мужики у нас народное достояние. В Красную книгу внесены.

– И какие версии? – проявил я заинтересованность. – Что говорят, кому их похищать надо?

– Да кто его знает, – еще более осторожно прошептала киоскерша. – Может, это их ЦРУ выкрадывает. Они мужиков со всего света к себе всегда свозили. Они у них в почете. Помните, атомную бомбу в свое время разработали. Голливуд создали, ихний Вол-стрит, Лас-Вегас, да и много чего. У них вообще вся экономика и культура на мужиках построена. У них там считают, чем в стране мужиков больше, тем страна больше процветает. А где их нет, такой стране кранты. В Африке, например, я сама читала, вообще мужиков нема, одни биг-бэны. Вот у них сплошной «бэн» и происходит. Плодятся, как кролики, а толку никакого. А еще на Востоке…

Но я ее перебил:

– Чего-то я не уверен, что ЦРУ насильно их в Штаты привозит. Похищать, перевозить через границы, и не одного-двух, десятки, а то и сотни. – Я в сомнении покачал головой. – Маловероятно.

– То-то и оно, – поддакнула мне киоскерша. – Этот человек говорил, что это наши сами мужиков воруют. – Тут я изобразил изумление на своем лице. – Он сказал, что это силовые органы их похищают, чтобы потом на черных свалить.

– На черных? – переспросил я.

– Ну да, на всяких горных, – пояснила киоскерша. – Что это, мол, их работа. Чтобы повод был… Понимаете?

Но я не понимал:

– И куда же их тогда девают? Неужели убивают?

– Ты что, – замахала она на меня руками. – Как это можно мужиков убивать? Нет, свозят их в специальный центр, и они там разрабатывают для страны всякое-разное: оружие, компьютеры, телевизионные передачи.

– А где этот центр, на Колыме, что ли? – вспомнил я недалекое печальное прошлое.

– Ты чего, сынок. На какой Колыме? Под Москвой специальный центр строят. Не то Сколково, не то Пулково называется. Вот туда их и свозят. Да и то, пусть работают на благо отчизне.

– Плохо в это верится, – покачал я головой. – Чтобы насильно свозили. Рано или поздно все равно откроется. Да и зачем насильно? Предложили бы хорошие условия, зарплату, свободу для творчества, мы бы сами туда переехали. Недалеко ведь, под Москвой.

– Ну, не знаю, – согласилась со мной киоскерша. И тут до нее дошло: – А чего, ты тоже мужик, что ли?

Я понял, что проговорился. А напрасно. Ситуация, похоже, для нас, мужиков, ненадежная. В памяти сразу возник человек в спортивной куртке с рыжеватой щетиной, иномарка с затемненными окнами, от которых меня увезла прочь моя плеврита.

– Нет, какой я мужик, – пожал я беспечно плечами. – Я лунатик. Нас, лунатиков, всегда с мужиками путают.

– Ну да, ну да, – закивала головой киоскерша. Ее интерес ко мне сразу остыл.

Я шел вдоль по улице в поисках телефона-автомата, на ходу перелистывая журнал «Мужское Братство».

«Механические часы ручной сборки всегда надежнее и точнее. Да и стоят дороже», – гласил заголовок на первой странице.

«Рудимент или атавизм?» – задавал вопрос доктор философских наук Нихфраузен, сам, судя по фотографии, мужик.

Я пролистал несколько страниц. Ага, а вот и интервью с моим дружком Саней Рейном. Значит, я сразу могу сделать два важных вывода. Во-первых, он либо переместился вместе со мной, либо находился здесь всегда, в своей другой, параллельной жизни. Это и надо узнать, если удастся с ним встретиться.

Во-вторых, он по-прежнему мужик, раз печатается в глянце «Мужское Братство». В-третьих, он по-прежнему занимается телевидением и кино, режиссер или продюсер, я точно не знал, главное, что его судьба здесь не изменилась – кем он должен быть, тем и стал.

Впрочем, хватит догадок и предположений, пора было почитать интервью. Называлась статья достаточно двусмысленно:

«На каждый вкус не угодишь. Или все-таки угодишь?».

Первый вопрос журналистки:

«Александр, вечный вопрос для человека, посвятившего жизнь искусству: должны ли вы ориентироваться на большинство, то есть на пчелок и психов, или должны подключать все многопольные слои зрителей?»

«Как известно, – отвечал мой товарищ по старой, упрощенной, двупольной жизни, – потребности отдельных полов могут весьма сильно различаться. Это означает, что и вкусы различаются тоже. Конечно, можно ориентироваться на подавляющую часть аудитории, на большинство, иными словами. А для половых меньшинств создавать параллельные спутниковые программы. Но мы пошли по иному пути. Мы в студии «Мотор 16» считаем, что настоящее искусство выходит за рамки отдельного пола. Мы считаем, что настоящее искусство всегда многопольно.

Возьмите, например, Толстого. Да, Анна Каренина выведена, безусловно, как «пещерный», «гормональный» образ, но это не означает, что ее судьба может оставить кого-либо равнодушным. Независимо от половой принадлежности читателя. А Достоевский, например, вообще не определял пол своих героев. И думаю, умышленно. Пойдите, догадайтесь: кем был князь Мышкин? Не понятно, не известно, автор этого не уточнил. Наверняка умышленно. Псих он, или придурок, или лунатик? А может быть, и химик? Или энергетик? Но, как выясняется, это и не важно. Главное, чтобы искусство трогало за душу, чтобы читатель, а в нашем случае зритель, ассоциировал себя с героем, стал его частью.

Вообще, если воспринимать жизнь творчески, 16-полье – не преграда для настоящего художника, а наоборот, возможность для еще более полного самовыражения. Выйти за границы конкретного, узкого, стать и психом, и буравчиком, и придурком, и даже релятивистом – всеми одновременно… Да, я не оговорился, и релятивистом в том числе. И при этом оставаться мужиком – вот задача истинного творца».

Где-то я уже читал подобное, – подумал я, – и про аудиторию, и про выход за рамки, про настоящего художника. Похоже, независимо от количества полов в мире, тематика не особенно меняется. Впрочем, про князя Мышкина подмечено метко, я никогда в таком неожиданном ракурсе о нем не думал.

Я перевернул страницу. На целом развороте была размещена яркая реклама: «Любая механика требует профилактики – Виагра по самым низким ценам!» – прошивали разворот красочные, наборные буквы. А потом ниже: «Смазывай, чтобы не заржавело». Я поморщился: как-то после рассуждений об искусстве и творчестве – слишком резкий переход.

Я подошел к большому торговому центру, здесь уж наверняка должен был находиться телефон-автомат. И действительно, я нашел его на первом этаже, чуть правее входа в магазин игрушек. Интересно бы посмотреть: в какие игры играют многопольные дети? – подумал я. В те же, привычные, в какие я играл, или у них для каждого пола свои игрушки. У нас ведь тоже куклы были для девочек, пистолеты и машинки – для мальчиков. Впрочем, времени на магазин сейчас не оставалось. Как-нибудь в другой раз, решил я.

Я пошел к телефону, вставил в прорезь карточку, набрал Сашин номер, я помнил его по памяти. Вскоре в трубке раздался его жизнерадостный голос с характерной неброской хрипотцой. Я сразу узнал его: конечно, этот голос никому другому принадлежать не мог, только ветреному, неразборчивому в связях, любимчику женщин Сане Рейну.

– Привет, Сань, – проговорил я на правах старого товарища. – Как дела, старикашка? Как поживаешь?

Небольшая пауза в ответ, потом немного неуверенное:

– Чего-то я с ходу не врубаюсь. Не узнаю. Ты кто?

– Иван. Иван Гольдин, – представился я. Хотя в принципе мог и не представляться, обычно он меня узнавал по голосу так же безошибочно, как и я его.

– Иван? Какой Иван? Мы знакомы?

Вот я и попал впросак. Оказывается, он меня не знает. Выходит, он не перемещался вместе со мной, он всегда здесь находился. И при этом был все тем же Саней Рейном, с той же самой кинематографической профессией, с тем же самым голосом, даже с тем же номером телефона. Впрочем, времени для рассуждений у меня не оставалось, надо было выпутываться из создавшейся деликатной ситуации.

– Мы знакомы, но заочно, – сделал я первый обманный ход. – Я редактор журнала «Мужское Братство». Мы только что поместили интервью с вами, я его прочитал и хотел бы с вами встретиться.

– Зачем? – В Санином голосе по-прежнему звучала настороженность.

– Понимаете, мне очень понравились ваши мысли. Рассуждения об искусстве, о кинематографе, о выборе аудитории, о том, что художник не должен от нее зависеть, не должен идти на поводу… Глубоко вы проникли в тему. Вот я читаю и думаю: а не устроить ли нам целую серию интервью, скажем, на двенадцать номеров? Чтобы вы имели возможность поговорить не только о творчестве, а рассмотреть и другие аспекты нашей жизни. Уверен, читателю «Мужского Братства» будет интересно. А тиражи нашего журнала, как вы знаете, растут как на дрожжах. Всех интересует наш мужицкий взгляд на жизнь.

Саша молчал, не возражал, и я подвел черту:

– Обычно интервью журналисты проводят, а затем материалы для меня готовят. Но у нас проект непростой: передать ваше мировоззрение, ваше видение мира требует большего, чем просто вопросы задавать. Поэтому я и думаю, а не взяться ли мне самому.

– Значит, на двенадцать номеров, говорите, – повторил за мной Рейн уже успокоенным голосом. – Что же, это интересно. И когда начнем?

– Да хоть сейчас. Чего тянуть. Я могу подъехать к вам в течение получаса. Сядем где-нибудь в кафе, побеседуем. А через три дня я вам материалы передам для вычитки.

– Прямо сейчас? – повторил за мной Саня. – Вообще-то у меня дела, встреча. Ну, хорошо, я смогу ее перенести ради такого дела. Знаете «Кофеманию» у Консерватории? Давайте в ней через сорок минут.

Конечно, я знал «Кофеманию». Мы в ней сиживали с Саней не раз в двупольном нашем мире, рассматривая всяких гламурных девушек, которые туда по вечерам залетали. Некоторые из них оказывались ближе к ночи в постели все того же Саши Рейна.

Дорога до Консерватории как раз заняла около получаса. Я дошел до Садового, перешел по подземному переходу на противоположную сторону, завернул направо до Никитской, до нее оставалось метров триста, не больше. А по Никитской дойти до Консерватории еще минут пятнадцать, двадцать. Эта многопольная Москва полностью повторяла Москву из моего прежнего, двуполого мира – те же опрятные, покрашенные либо в светло-голубое, либо в светло-желтое особнячки, скромные, будто специально забившиеся в самые укромные уголки церквушки. Видимо, от этого мне стало привычно, комфортно и даже спокойно на душе. Конечно, я не забыл об опасности – в принципе мой собственный дом находился совсем недалеко. Но почему-то я был уверен, что мне повезет и я не наткнусь на недавних моих преследователей.

Сашу Рейна я заметил издалека – он расположился на улице за столиком, возвышаясь своей пышной кучерявой шевелюрой. Я подошел, представился:

– Иван, из «Братства…», главный редактор.

– Самый главный? – пошутил Саша.

Нет, он не узнавал меня. Значит, теперь можно было сказать с полной уверенностью: он не переместился вместе со мной, он находился в этом многополом мире всегда. А в том, двуполом мире существовал другой Саша Рейн, параллельный, так сказать, – точно такой же, но другой.

И вдруг меня пронзило: я и попал в самый настоящий параллельный мир. Я ведь читал, что современная физика предполагает наличие параллельных миров, у них даже несколько теорий на эту тему имеется. Впрочем, сейчас было не время и не место для отвлеченных рассуждений, сейчас надо было концентрироваться на Сане.

– Главнее не бывает, – ответил я игривостью на игривость, и Саша, как ему и полагалось, заржал обаятельным, зажигательным смехом.

Я заказал себе кофе, от Сашиного же стакана, несмотря на ранний еще день, исходил дымный, душный запах заморского скотча, я склонился над столом, расчленив разделяющее нас расстояние пополам, заглянул ему в глаза.

– Александр, сначала, как говорится, без протокола, чтобы нащупать общую для нас территорию. – Он закивал, соглашаясь. – Вот скажите, за вами, как вы наверняка слышали, укрепилась репутация… – я чуть было не сказал «бабника». «Двупольное» слово уже почти выпорхнуло, я удержал его на самом выдохе. – …Репутация ловеласа. Вы знаете, конечно, что о вас пишут порой, говорят. У меня даже сложилось впечатление, что вы умышленно поддерживаете это представление. Работаете, так сказать, на образ.

Я заметил, как Сашины глаза чуть сузились, теперь они вглядывались в меня более внимательно.

– А вы, я смотрю, перед нашей встречей поработали на совесть. Материалом владеете.

Я лишь скромно кивнул. Не объяснять же ему, что в том, другом, двуполом мире у меня было много месяцев и лет, чтобы овладеть материалом.

– Вот я и хочу спросить: исходя из вашего опыта, кто из полов вам в большей степени симпатичен? У вас есть предпочтения? Или вы какой-то пол все-таки дискриминируете? – И я первым засмеялся, пытаясь растопить, расслабить атмосферу.

– В каком смысле? – не понял Саша или сделал вид, что не понял.

– Как в каком? В том самом, в сексуальном, конечно, – уточнил я и тут же оговорился: – Обещаю, что ничего из сказанного сегодня без вашего одобрения напечатано не будет.

Теперь уже густой Сашин смех разлетелся по улице.

– Никого я не дискриминирую, ни сексуально, ни не сексуально. Если найти правильный подход к человеку, то любой, независимо от половой принадлежности, может оказаться абсолютно восхитительным.

– Александр, – я протянул руку, дотронулся до его предплечья, это движение, как известно, предполагает доверительность, – мы же договорились, что без протокола… Оставьте политическую корректность для другого, более официального случая… Мы с вами мужики, мы отлично понимаем, что все одинаковыми быть не могут, что это противоречит природе, именно для того она и создала нас разными, чтобы мы отличались. В различии наша сила и заключается. В различии, а не в однообразии.

– А вы не похожи на обычного журналиста, – после паузы сделал вывод Саша. – Что-то в вас есть особенное, не типичное. Почему-то вы вызываете доверие. Даже не знаю почему, но мне, например, вообще хочется вас звать на «ты».

– И замечательно, – подхватил я. – Давай перейдем на «ты». Кто знает, может быть, в другой, параллельной жизни мы уже давно на «ты».

Он улыбнулся вслед за мной, закачал головой, поддакивая. А я подумал, что симпатия, видимо, не ограничена рамками одного мира. Симпатия, как и любовь, фатальна, она предопределена и тоже может успешно перекочевывать из одного пространства в другое.

– Значит, ты, Вань, интересуешься, с кем трахаться лучше всего? – сразу сменил тон и терминологию мой собеседник, теперь он полностью совпадал с тем, другим Саней Рейном. – А сам, что ли, для себя еще не решил? Они же на нас, на мужиков, как пчелки на нектар слетаются. Все слетаются, без исключения. А ты мужик отчетливый, от тебя за версту мужиковатостью несет. Сам наверняка не хуже моего в вопросе разбираешься.

– Конечно, у меня есть собственное мнение, – снова соврал я. – Но меня твое интересует. К тому же у тебя, Саш, наверняка выборка больше. В смысле, сексуальный опыт. Смотри, как ты быстро во мне мужиковатость разглядел. А я, например, не всегда с ходу могу половую принадлежность определить.

Рейн вылупил на меня глаза:

– Ты шутишь?

– Нисколько, – покачал я головой. – А ты чего, сразу можешь отличить психа от энергетика?

– Конечно. Вообще без проблем. Я их всех с пол-оборота отличаю. А как их можно спутать? Они же такие разные.

Теперь вслед за Саней удивился я:

– И как ты их различаешь? По каким признакам? Мой новоявленный товарищ (он же староявленный товарищ) задумался. Потом начал, но не совсем уверенно:

– Да ни по каким признакам. Чувство у меня такое шестое. Веет от них по-разному. Понимаешь, вайб от всех отчетливо разный идет. Неужели сам не чувствуешь?

– Не всегда, – сознался я. – Вот, например, я точно не знаю, какого пола эти ребята… там… на самом верху. – Я крутанул глазами, указывая ими наверх. – Слухи, конечно, всякие ходят, но точно не знаю.

Сашина физиономия чуть скисла, из нее тотчас улетучился налет нахрапистой самоуверенности.

– Тебе же известно, что об этом открыто не принято говорить. Не поощряется. Особенно с вами, журналистами.

– Но у нас же строго конфиденциально, – заверил я. – Ты же понимаешь, что дальше меня никуда не пойдет. Я обещаю.

Я знал, что Саня свои мысли, даже самые сокровенные, удерживает с трудом. Особенно от меня. Вот и сейчас он не удержал.

– Ладно, тебе, Вань, скажу. Эти, конечно, настойчиво под мужиков косят… Но все нормальные люди-то понимают… Ты ведь тоже наверняка сам догадываешься. Не можешь не догадываться.

Тут я подумал, что совсем не разбираюсь в текущей политической ситуации в их многопольном мире: запараллелился ли руководящий состав государства, как, например, сам Саня Рейн, или нет? Да и вообще, соответствует ли их государственное устройство тому самому, из которого я вышел? Может, у них здесь по-другому? В любом случае я решил политическую тему не развивать. В конце концов, кого она волнует? Вместо политической я вернулся к единственно важной теме – сексуальной.

– Так с кем, Саш, секс самый лучший? Как ты считаешь? Он откинулся на спинку стула, задумался, не спеша с ответом.

– Непростой вопрос. Я сам себе его часто задаю. И честно говоря, каждый раз по-разному отвечаю. В зависимости от ситуации, от жизненных обстоятельств. И знаешь, к какому выводу я в результате пришел? – Саша навис над столом, придвинул ко мне лицо, как будто хотел сказать что-то очень важное. – Самый большой кайф именно в разнообразии. Понимаешь, в смене ощущений, в череде. А с точки зрения техники… это совсем несложно. Главное, к каждому полу правильный подход найти. Чтобы и партнеру в удовольствие, и тебе самому. С биг-бэном, например, что важно? Важно не бояться, принять удар по полной, не отражать его. А то, если начнешь отражать, сам знаешь, что может случиться. – Я не знал, но все равно кивнул на всякий случай. – Потом проблем не оберешься, да и на здоровье плохо действует. А если расслабиться и принять, не отвергая, – где еще до такой нирваны дойдешь?

Я снова кивнул. Рейн помолчал, подумал, затем продолжил:

– А релятивисты, эйнштейники эти. Тех совсем по-другому надо воспринимать. С ними вопрос в большей степени философский – в такую черную дыру могут загнать, так накрутить, потом и назад выбираться не захочешь. Нет, с ними открытым надо быть, не зашориваться. Зашоренность – она всегда нехороша. Ну а про 4D-эшников и так понятно. Там главное – органы чувств суметь открыть пошире: слух, осязание, обоняние, ну и прочее.

Короче, к чему я это веду… К тому, что ко всем подход надо разный иметь. И если имеешь, тогда у тебя все козыри на руках. Тогда скучать не придется.

– А с женщинами как? – решил задать я Саше каверзный вопрос. То есть это он мне всегда казался каверзным.

– С гормонками-то… А что с гормонками? С ними проще всего. Они же тоже механические. Подстраиваться под них, конечно, непросто бывает, пещерки у них расположены достаточно неудобно, но это даже забавно. Хотя, конечно, что там говорить… Механика у них простоватая, на основе трения организована, примитивно выглядит, если, скажем, с теми же лунатиками или с химиками сравнивать. Но с другой стороны… – Он помедлил и обобщил философски: – После изыска нас порой к простоте тянет. К базовым, вечным ценностям.

– А к ним какой подход нужно иметь? – поинтересовался я. – Чтобы в полной степени оценить?

Рейн покачал головой, как бы удивляясь моим наивным вопросам.

– К женщинам какой подход? – повторил он за мной. – Искренним с ними надо быть и откровенным, и причастным. И еще душевным. Они за причастность и искренность на все готовы. Так отзываются, душу готовы отдать. А вот лукавство, всякое лицемерие очень четко интуичат. И тогда от них ничего не добьешься. В смысле, никакого отклика. А если отклика глубинного нет, тогда с ними вообще бессмысленно… Это с пчелками можно как угодно, любую лапшу навешивать, им ведь главное – наша пыльца нужна, а душевные, глубинные рефлексии им совершенно по барабану. Они будто по поверхности ползают, нектар собирают. Нет, с пчелками все просто и непритязательно, у меня от них всегда настроение хорошее, послевкусие такое сладкое.

– А плевриты? Как с ними? – на всякий случай поинтересовался я у более опытного товарища.

– Чего там говорить, плевриты клевые. Они от нашей механики балдеют по полной. Остальные, конечно, тоже балдеют, но плевриты больше других. Устроены они так, энергию нашу мужицкую лучше всего улавливают и впитывают. А когда впитают, такое у них начинается… – Он засмеялся, махнул рукой. – Я один раз двадцать три часа будто в коматозе пролежал, вообще вырубился на сутки, представляешь? Когда очухался, долго ничего понять не мог: где, когда, для чего? – Он опять засмеялся, казалось, что его бархатистый смех покрывает все кафе, его столики, зонтики над ними, посетителей, под ними сидящих. – Только осторожно с ними надо, с плевритами. Зацикливает их быстро. Поэтому с ними все уравновешено должно быть, в меру. А то недолго и проблем нажить с ними.

Я хотел было спросить, что означает «зацикленность», но вовремя удержался – наверняка это здесь привычный термин. Вот я бы и сел в лужу. Саня сразу бы почувствовал, что со мной что-то неправильно, и насторожился бы. В результате я так и не узнал, почему от «зацикленности» плеврит проблемы возникают. А как выяснилось впоследствии, узнать бы не помешало.

Образовалась пауза. Элитный режиссер Саша Рейн потягивал свой крепкий напиток, я свой, некрепкий. Но пауза не давила, она являлась разумной передышкой перед новым откровением Рейна.

– Конечно, шестнадцать полов маловато, – наконец продолжил Саня, – особенно не разбежишься. Вот если, скажем, хотя бы тридцать два было, тогда можно было бы попытаться скорость набрать. А тут, на шестнадцати, пойди разбегись… Но привередничать тоже не надо, довольствуйся тем, что есть, во многих местах люди куда как хуже живут. Я недавно в Голливуд ездил, так у них один сплошной мрак – артисты все, как на подбор, либо психи, либо лунатики. Очень редко, когда энергетики попадаются. Такая скукотища – живут друг с другом годами, зацикливаются по полной, вообще никакого выбора. Оттого и фильмы у них один на другой похожи, ни разнообразия, ни фантазии, ни полета мысли. Они, как узнали, что я мужик, упрашивать стали, чтобы я им материальчик свеженький подкинул. Золотые горы сулили. Но где я им найду? У нас, конечно, жизнь повеселее, выбора больше, да и сюжетов навалом, главное – уметь приглядеться повнимательнее… Но кто их для Голливуда разрабатывать будет? У нас у самих мужиков наперечет, и те все при деле. Никто на эту голливудскую дребедень размениваться не будет. А если каких-нибудь релятивистов взять или огородников, они тебе такого напортачат, такое окучат. Нет, лучше с ними не связываться, менеджеры из них неплохие, конечно, администраторы разные, но творчество им противопоказано. Поверь мне, я давно это понял. Пока он говорил, меня вдруг осенило.

– А давай я им чего-нибудь смастерю, твоим друзьям из Голливуда. Я ведь как раз по литературному делу. Я им запросто чего-нибудь изобрету. Платят-то они хорошо?

– Да с деньгами проблем нет, – заверил меня мой товарищ. – Главное, чтобы идея хорошая была.

– Идей сколько угодно. Вот, например… Представь себе мир, в котором существуют только два пола. Не шестнадцать, как у нас, а всего два.

– Как это всего два? – не понял Саня.

– Вот так, сплошное двуполье. Только механические: мужчины и женщины. И их почти поровну. Ну, мужиков, может, чуть меньше, как всегда. Но ненамного. Не как здесь, у нас.

Рейн сразу сосредоточился – бравурная, поверхностная накипь тут же соскочила, и передо мной оказался вдумчивый, внимательный киношник-профессионал. Впрочем, я-то знал, что Саня серьезный, крепкий режиссер, он к делу всегда относился серьезно.

– Так, так, интересно. Это что-то новенькое. Такое, по-моему, никому еще в голову не приходило. Оригинально.

– Ага, что-то типа научной фантастики, – подхватил я.

– Научного здесь мало, конечно, – не согласился Саня. – Если по науке, так они давно вымереть должны были от скудности вариантов. Сколько можно друг дружку трахать, кто такую скукотищу выдержит, это любому оскомину набьет. Секс бы вскоре на нет сошел, а вместе с ним и рождаемость.

– Теоретически что-то подобное и должно было бы произойти. Но они приспособились. Человеки ведь существа выживаемые. В этом, собственно, изюминка всего сюжета и заключается: чего они только не придумывают, как только не изощряются, чтобы свое двуполое однообразие скрасить. Вот, например, такая история…

Историй у меня легко хватило часа на два. В моей прошлой жизни их было не сосчитать – я бы мог не два часа рассказывать, а два года. Саша хохотал искренне, не сдерживаясь, на нас оглядывались люди с соседних столиков, улыбались, глядя на Сашу, а я только подбрасывал дровишки в нехитрую печурку своей недавней двуполой жизни.

В принципе это было делом техники: в живые истории я вставлял расхожие анекдоты из серии «муж возвращается из командировки» (я вычислил, что в их многополой жизни подобной тематики быть не может). Потом подмешал немного драмы, эмоциональных всплесков, в общем, на глазах у восторженного Рейна смастерил такой многослойный пирог, который хотелось слизывать и пробовать на вкус и вообще зарыться в него всей мордой. Наконец я закончил рассказ, выждал, пока мой собеседник успокоится, промокнет глаза салфеткой, снова сможет серьезно говорить.

– Знаешь что, Вань, – сказал он и утвердительно качнул головой. – Давай, фигачь. Пиши. А я пристрою. Может, сам возьмусь за съемки. Сделаем с тобой заметное кино. Ты как напишешь, звони мне сразу. А интервью для твоего журнала мы тогда отложим. Чтобы не отвлекаться. Лады?

Я пожал его большую, широкую лапу и отправился домой. Аркадия наверняка уже вернулась с работы и поджидала меня. Может быть, и волновалась даже, что меня долго нет.

Моя плеврита действительно меня ждала. Сначала мы пообедали, Аркадия приготовила что-то такое, чего я никогда прежде не ел, – насыщенное, но легкое одновременно.

Потом мы снова занимались любовью, снова долго, я очнулся только под утро. Уже рассвело, голова Аркадии покоилась у меня на плече – легкая, почти невесомая. Гибкая, бескостная рука была переброшена через мою грудь, она тоже ничего не весила.

– Ты не спишь? – зачем-то спросил я, отлично зная, что она пристально разглядывает меня. Наверное, от ее взгляда я и проснулся.

– Нет, смотрю на тебя, – ответила Аркадия. – Думаю: как же так получилось? Откуда ты взялся в моей жизни? Как будто с неба свалился.

– Похоже, откуда и свалился. – Я потерся щекой о ее лоб. – Может быть, и с неба. Ведь это какая-то абсолютная фантастика. Где я нахожусь? Как я попал в ваш многополый мир. И откуда он взялся? Не бред ли это какой-то? Может быть, я в забытьи? И брежу? Что со мной произошло?

– Или это я брежу, – повторила за мной Аркадия. – Постоянно думаю, что засну, потом проснусь, а тебя не будет. Что ты сон. Оттого и гляжу на тебя, сторожу, чтобы ты не улетучился.

Я покачал головой, снова притерся щекой к ее коже.

– А самое странное, что ты выглядишь совершенно реальной, – промолвил я в ответ. – Все в тебе материально, реально. Проще было бы, если бы тебя не было, если бы всего вашего мира не было. Но ты есть. Вот я трогаю тебя, целую, слышу тебя – ты точно есть. И мир есть. Я вчера его изучал, все в нем тоже разумно устроено. Но если ты и твой мир – реальность, то где же он был раньше? И где мой мир, тот, в котором я жил? Не понимаю. И мне страшно от того, что не понимаю.

Она тихо счастливо засмеялась.

– Глупенький, ты так говоришь смешно. Со мной еще никто так не говорил. Да оно и понятно, я в жизни ни одного мужика до тебя не встречала. – Она помолчала немного, а потом попросила: – Расскажи лучше о своей жизни в том мире, откуда ты пришел. Как ты жил? Чем жил? О чем думал? Мечтал?

Я задумался.

– Даже не знаю, что рассказывать. Я ведь писатель. Жил своими книгами, сюжетами. Чтобы написать хорошую книгу, надо внедриться в нее, самому стать ее героями, всеми сразу и каждым в отдельности, прожить с ними их жизни. Тут отвлекаться невозможно. Отвлечешься, выйдешь из этого состояния – и сразу упустишь что-то важное. И не получится у тебя уже больше. Какая-нибудь поделка получится, конечно, просто на мастерстве выстроенная, но ни глубины, ни чувства, ни души в ней не будет. Понимаешь, прожить надо книгу, вдохнуть в нее душу… Чтобы ворота сверху открылись, которые обычно закрытыми бывают, и часть тебя туда, наверх, просочилась. Но и сверху что-то должно спуститься, снизойти на тебя, что-то должно запасть в тебя и закрепиться. Часть чего-то нового, что тебе прежде было незнакомо, несвойственно.

– Куда, откуда? – тихонько спросила Аркадия.

– Не знаю, – признался я. – Может быть, на небеса. Ты же сказала, что я с неба спустился.

И вдруг меня пронзило. Остро, больно. Кажется, я даже вскрикнул от этой неожиданной остроты.

– Что с тобой? – Аркадия приподняла голову, обеспокоенно взглянула на меня.

Но я не стал ей объяснять. Я не мог больше спокойно лежать на кровати, резким движением высвободился из-под ее руки, соскочил, натянул на себя трусы. Мне нужно было движение, просто необходимо – я потер руки, затем запустил пальцы в волосы, затем стал мерить комнату скорыми, нервно торопливыми шагами, от одной стенки к другой. И назад.

Аркадия приподнялась на подушках, оперлась рукой о кровать.

– Что-то случилось? – обеспокоенно спросила она.

– Видишь ли… – начал я взволнованно, не переставая измерять шагами расстояние от одной стены до другой. – Я книгу писал. Полтора года из дома не выходил. Я же объяснял: максимальная изоляция от внешнего мира, чтобы создать свой собственный… Чтобы ворота эти, о которых я только что говорил, открылись… И видишь, что получается… получается, мне удалось… – Я осознавал, что говорю сбивчиво, несвязно, что она меня, скорее всего, не понимает. Но это было не важно. Главное, чтобы я сам себя понял. – Я создал мир. И создавая, я погрузился в него с головой. Понимаешь, я открыл ворота! А когда закончил писать и вышел на улицу, они не успели закрыться. И, по-видимому, я в них провалился. И провалившись, попал к вам, в ваш, параллельный мир. Который только тем и отличается, что он многополый.

Я снова сбился. Слишком нелепое было предположение, почти невероятное… Но другого ведь и быть не могло. Аркадия смотрела на меня, ее глаза стали серьезными, казалось, что она думает о чем-то.

– Расскажи, о чем твоя книга?

Я присел на краешек кровати, задумался – не так-то легко несколькими фразами описать сложный, многослойный сюжет, изложенный на более чем пятистах страницах.

– Там про мужчину, он доктор, известный врач. Не очень молодой, уже за сорок, зовут его Макс Теллер. Ему приходит в голову мысль, что мир, который его окружает – люди, дома, машины, деревья, небо, океан, вообще весь земной мир с его ощущениями, звуками, запахами… что этот мир нереален. Что это вообще чья-то шутка. Понимаешь? А мы думаем, что эта шутка – и есть единственная объективная реальность. Потому что мы не можем представить себе никакую другую реальность. Потому что человеческий ум ограничен, он не может создать того, что не видел прежде. Это научно доказанный факт.

Я сбился, задержался в паузе, снова попытался сосредоточиться, чтобы не растекаться, не уходить в сторону.

– Он, этот Макс Теллер, не сразу приходит к такой мысли. Многое его наводило на нее и прежде. Всякие совпадения, кажущиеся случайности, необъяснимая, словно предопределенная череда событий. Но он же врач, ученый, он их мимо себя не пропускал, как мы в основном пропускаем, он их фиксировал, набирал статистику, анализировал и в конце концов пришел к выводу, что мир, в котором мы живем, нереальный. Что его вообще нет, что он не существует. В общем, там идут достаточно сложные размышления, я их сейчас приводить не буду, хорошо? – поднял я глаза на Аркадию. Она смотрела на меня не отрываясь. – Но тогда возникает вопрос: а кто именно создал этот мир? Чья, собственно, это шутка? А что, если его самого, Макса Теллера? А что, если он и есть создатель мира? А все остальное – плод его воображения: люди, деревья, небо, океан, города. Может быть, он создал мир для самого себя и построил его именно так, как ему это захотелось. Ведь согласись, он полностью может быть уверен в реальности только одного человека – себя самого. А остальные – возможно, лишь призраки, видения, результат активной работы его органов чувств. Иными словами, человек видит, слышит, осязает, обоняет и при этом думает, что все то, что он осязает и обоняет, – и есть реальность. Но тот факт, что ты видишь и осязаешь объект, еще не означает, что объект существует. Бывают же миражи. И получается, что реальность – это всего лишь результат работы наших органов чувств. А органы чувств могут обманываться. А значит, нет доказательства, что реальность – реальна. Я прервал монолог, перевел дыхание, продолжил: – Вот, доктор Теллер и решает, что он и есть истинный создатель нашего мира. Что мир – его эксперимент, его «научный проект». Да и он сам, Макс Теллер, врач и ученый, он сам тоже не существует. Во всяком случае, в том виде, в котором он себя ощущает и видит, например, в зеркале. Потому что он – истинный, реальный создатель мира – он имеет совсем иную природу, совсем иное физическое построение. А то, что он видит в зеркале, – это тоже обман органов чувств. Понимаешь?

Она кивнула, по ее глазам, серьезным, внимательным, я прочитал, что она понимает, что ей интересно.

– Но он же ученый. Он ничему не верит, во всяком случае, безусловно, не проверив экспериментом, не доказав. Вот и его собственная мысль, она для него только гипотеза, еще одна теоретическая модель. И он начинает думать, как ему эту гипотезу доказать. Либо если она не доказуема, то как ее опровергнуть. В результате он решает, что единственный путь доказательства – попробовать сломать законы мира. Потому что если это его собственный мир, им же и построенный, то тогда он должен существовать по его законам. А значит, если он, Макс Теллер, начнет свои собственные законы прогибать, то они должны прогнуться.

Начинает он с малого, ну, мелочь всякая, типа, в магазине украл. Не оттого что ему нужно краденое, он-то человек обеспеченный, а просто интересно посмотреть, какой результат будет. Затем банк грабанул, так, мимоходом, даже без подготовки. Затем все больше и больше. Ему одна девчонка помогает, намного моложе его, странная совсем. Она даже не знает, кто он, имени его. Да и про нее из его окружения никто не знает. Он на всякий случай ее держит: если мир под ним все же не прогнется и окажется реальным, чтобы ему тогда было куда скрыться и где отсидеться. Лечь на дно, иными словами.

А она на самом деле странная, эта девчонка, от одиночества, от однообразия и обреченности жизни… Но он-то считает, что она тоже его создание, что, когда она ему потребовалась, она и появилась. Иными словами, еще один прогиб мира. Но раз она нереальна, так зачем о ней беспокоиться? Да и вообще, если люди вокруг нереальны, если они созданы им самим, Максом Теллером, то зачем о них беспокоиться? Они вполне могут быть принесены в жертву ради его эксперимента. Ведь даже он сам, Макс Теллер, – его собственная выдумка, а значит, о нем тоже беспокоиться ни к чему. В общем, чувак полностью увязает, и ментально, и психически. И чем дальше он увязает, тем глубже ему хочется увязнуть. Потому что решить поставленную им задачу, найти точное доказательство его теории – невозможно. Понимаешь?

– И чем все закончилось? – Голос Аркадии стал серьезным.

– Там много чего накручено. Говорю, я полтора года внутри книги жил, вернее, внутри сюжета книги. Рассказывать сейчас не буду, а то тебе читать не интересно станет, если, конечно, до вашего, многопольного мира она дойдет. – Я хотел пошутить, но не получилось, Аркадия даже не улыбнулась.

– А как книга называется? – спросила она.

– Фантазии мужчины средних лет. Версия 1.

– Почему «версия один»?

– Это же понятно. – Я пожал плечами. – Версий может быть много, сколько угодно. Моя – лишь одна из них.

– Но почему «один»? – повторила Аркадия. Я задумался, я не мог найти ответ.

– Может быть, это какая-нибудь версия сто восемнадцатая? Или три тысячи семьсот сорок вторая? – предположила плеврита. – Или у нее вообще числа нет, потому что таких больших чисел не существует.

– Может быть, – согласился я. – Я не знаю.

– Значит, ты думаешь, что сейчас ты попал в одну из версий реальности. А тот мир, в котором ты находился, как ты его называешь, двуполый, – это другая версия реальности. И этих версий может быть много.

Я снова пожал плечами. Она была очень логична, моя плеврита, я давно уже понял, безусловно, логичнее всех женщин, которых я когда-либо знал. Даже логичнее многих мужчин.

– А как могло произойти иначе? Это единственное хоть и фантастическое, но объяснение. Когда я писал, ворота открылись. А когда я закончил писать и вышел из дома в первый раз, они закрыться до конца не успели… и вот я встретил тебя.

– Сначала ты встретил тех двоих, которые следили за тобой, – напомнила мне Аркадия.

– Да, сначала я встретил их, – согласился я.

– Мне надо подумать над всем этим, – сказала она и поднялась с постели.

Я кивнул, мне тоже надо было подумать. Уже одеваясь, она спросила:

– Ты думаешь, ворота еще открыты? И ты снова можешь проникнуть в свой старый мир?

– Не знаю, – ответил я. Мне показалось, что в ее голос закрался испуг.

Потом мы сидели на кухне. У Аркадии выдался свободный день, ни на репетицию, ни на спектакль она не спешила. Я тоже никуда не спешил, да и куда мне было спешить?

Мы неторопливо пили кофе, заедали его чем-то, как всегда, очень вкусным, необычным, «плевритским», пошутил я, и Аркадия рассмеялась. Мы оба чувствовали себя томными, расслабленными, заостренными на любовь – она нас ждала буквально за углом, мы оба догадывались, что вот сейчас допьем, доедим, договорим, насмотримся друг на друга и попадем в нее, погрузимся с головой. Любовь была неизбежна, неотвратима, и потому мы растягивали сладкую предлюбовную паузу, наслаждаясь ею, смакуя ее и одновременно томясь ею – этакий самопроизвольный мазохизм.

– Знаешь, Вань, я с тобой поговорить хотела, – Аркадия подняла глаза, – ты только не беспокойся. Если ты не захочешь, то ничего не надо.

– Не буду беспокоиться, – пообещал я.

– У меня друзья есть. Как у любого нормального человека. В гости часто ходим друг к другу, по телефону болтаем, все как полагается. Компания у нас небольшая, но дружная.

– И все плевриты? – задал я глупый вопрос, наивно полагая, что плевритам друг с другом должно быть интереснее, чем с другими полами. Все-таки больше точек соприкосновения: общие проблемы, общие заботы, радости.

– Нет, конечно. – Аркадия улыбнулась. – О чем мне с плевритами разговаривать? Я сама плеврита. Я про плеврит и так все знаю, мне с ними не интересно. У нас вообще разнополая дружба распространена – от другого пола много чего интересного можно узнать, все мыслят немного по-другому, на жизнь по-разному смотрят. С другими полами интереснее, да и конкуренции никакой, ревности, зависти. Именно оттого, что разные. А значит, дружба долгая и крепкая получается. Только мужики, говорят, друг к другу по-прежнему тянутся. Хотя в принципе понятно, мало вас, вот вы и кучкуетесь. Да и то сказать, вы же самый древний пол, у вас традиции долгие, поэтому вы и держитесь друг за друга. Наверное, вам так выживать легче.

– А может, наоборот, – вдруг сообразил я. – Может, оттого, что мы друг на друге замкнуты, зациклены на своих привычках, интересах, на своих догматических установках, от этого мы и не видим целого мира, не принимаем его полностью… Может, именно поэтому все наши проблемы и возникают? И кто знает, возможно, по этой причине мы и остались в меньшинстве? – Аркадия пожала плечами.

– Я не знаю, – призналась она. – Но суть в том, что в нашей компании все разные: есть релятивистка, псих один, биг-бэновец, химик, лунатик, пчелка. Ну, пчелки везде есть, их такое количество, что они везде.

Я кивнул, про пчелок я уже понял.

– Ты только не обижайся, – продолжила Аркадия, – но я Гане о тебе рассказала. Не смогла утерпеть. Все-таки мужик… Такое событие, раз в жизни. Многие никогда даже не видели мужиков живьем, а я вот сижу с тобой, разговариваю, любовью занимаюсь… Я и не удержалась, рассказала про тебя.

– Похвасталась, – добавил я.

– Что-то типа того. – Аркадия чуть покраснела. Краска легко оттенила ее матовые, глянцевые щеки. – Но ты не волнуйся, только Гане. А Гана никому не скажет.

– Гана? – удивился я. – Кто такая Гана? Или кто такой?

– Гана – это биг-бэн. А биг-бэны, если слово дали, никогда его не нарушат. Они же биг-бэны. В общем, я рассказала. – Аркадия выждала паузу, посмотрела на меня. Я не знал, что ответить, и потому не ответил ничего. – Ты не очень огорчился?

– Огорчился? – удивился я. – А чего мне огорчаться. Рассказала – и рассказала. Тоже мне проблема…

С лица Аркадии прямо на глазах сошло напряжение.

– Конечно, никакой проблемы нет, – закивала она. – Так вот, Гана попросила узнать у тебя: не можешь ли ты с ней тоже сексом заняться?

Меня как дубинкой по голове огрели. Чего от Аркадии не ожидал, того не ожидал. Я застыл, ошарашенный, не зная, что ответить. Но она, видимо, расценила мое молчание по-своему.

– Ты только не нервничай. Ты ничего не должен. Вообще ничего. Ни ради Ганы, ни ради меня. Я ей так и скажу, что тебе этого не надо. Просто ты пойми, ты же редкость, всем хочется хоть раз в жизни такое испытать. Ведь тогда получается, что не зря живем. Хоть раз в жизни. А мы с Ганой хорошие друзья, вот я и подумала, почему бы Гане праздник не устроить. Такой, чтобы на всю жизнь… Чтобы счастливой Гану сделать. – Она сбилась, потом продолжила: – Но ты не должен. Особенно с биг-бэном. С учетом того, что с ними не очень безопасно. Я понимаю твою озабоченность. Любой бы понял. Хотя Гана отличный биг-бэн, очень аккуратный, никогда ни децибела, ни Рихтера не превысит, все у Ганы выверено на миллиграмм тротилового эквивалента. Я много раз на себе проверяла. С другим биг-бэном еще бы подумала, но с Ганой совершенно безопасно. Гана партнера очень чутко чувствует, как ни один биг-бэн. Она даже специальные курсы заканчивала, у нее и сертификат есть.

Из ее длинного монолога я мало что понял. Но постепенно обрел дар речи:

– То есть ты хочешь, чтобы я занялся сексом с Ганой? – переспросил я.

– Но ты не обязан, не должен… Поверь мне, Гана и не обидится совсем. Она же понимает, что ты не можешь на всех размениваться. Ты же один, а нас вон сколько…

Но я поднял руку и остановил словесный поток, изливающийся из уст моей филантропической, можно сказать, жертвенной, плевриты.

– А ты ревновать не будешь? – задал я естественный вопрос, но, похоже, Аркадия его не поняла. Мне пришлось пояснять. – Все же получится, что я тебе изменяю. Пусть не по своему желанию, скорее по твоему, но изменяю. Тебе обидно не будет, что я с другими людьми сексом занимаюсь?

Теперь наступила очередь Аркадии изумляться:

– Какая же это измена, если с другим полом? У них же все по-другому устроено, у биг-бэнов. Да и у всех остальных по-другому. Вот если бы ты с другой плевритой… Если бы она тебя своей плеврой облеплять начала. – Аркадия поморщилась. – Фу, какая гадость. Я себе даже представить не могу, что ты мог бы с другой плевритой. От одной мысли выворачивает.

– Значит, пчелки или огородники, или психи, или химики… это тебя бы не беспокоило? – задал я еще один каверзный вопрос.

– Конечно нет, – улыбнулась она. Подошла, провела рукой по моей щеке, с лаской, с нежностью. – Глупенький ты какой. Если они могут тебе дать то, чего я не могу? При чем здесь ревность? А то, что я могу тебе дать, они не смогут. Да и энергазм от них от всех совершенно разный. Это все равно что сравнивать несравнимое. Скажем, музыку и литературу. От кого ты больше наслаждаешься, от Чайковского или от Пушкина? Ну как можно сравнивать? А главное, ревновал ли Чайковский, если кто-нибудь читал томик Пушкина? Ревность и зависть можно ощущать от вещей, которые можно соизмерить… – Аркадия помолчала, а потом зачем-то повторила: – Главное, чтобы плеврита у тебя была только одна я.

– Это я тебе обещаю, – легко согласился я.

Она снова протянула свою ивовую руку, снова провела пальцами по лицу, нежно, легко. От ее ладони исходили влага и легкость, одно ее прикосновение облегчало. В смысле, делало легче.

– Хорошо, – согласился я. – Давай попробуем с твоей Ганой. Мне, конечно, тоже интересно. У меня ведь биг-бэнов никогда не было. Да и никого другого не было. Так что я для себя, если честно, тоже целый мир открываю. Потом я подумал и добавил:

– Если у вас так работает, без ревности и обид, тогда я могу вообще со всеми твоими друзьями сексом заняться. Не сразу со всеми, конечно, а по очереди.

Почему-то Аркадия вдруг стала хохотать. Я совсем растерялся.

– Что? Что такого я сказал смешного? Чего ты смеешься? – теребил ее я.

– Сразу со всеми… Ой, не могу… Надо же, сказал… Со всеми…

Постепенно она успокоилась.

– А что такого? – снова спросил я.

– А как ты представляешь одновременно со всеми? Скажем, со мной и с биг-бэном. А если еще паучки подключатся или 4-дэшники. Ой, не могу… – Она снова покатилась от смеха. – Это же невозможно. Мы ведь не сочетаемся совершенно. Как ты это представляешь?

– Я никак не представляю, – согласился я. А про себя сделал вывод, что с оргиями всякими и с прочими групповыми глупостями здесь у них не развито. Что, конечно же, было хорошо. Потому что если бы все возможные сочетания еще утраивались, учетверялись и ушестнадцатирялись, то тогда вообще голову можно было бы от всех возможных вариантов сломать. Просто одна сплошная теория вероятностей тогда бы получилась.

Мы помолчали, я переваривал только что сказанное Аркадией. Странно как-то получалось, непривычно. Но это для меня непривычно, а я ведь сам непривычен для окружающего мира. Что я в нем понимаю? Ничего! Поэтому надо делать то, что она мне советует. Она наверняка добра мне желает. Как говорится: со своим уставом в чужой монастырь не ходят. Хотя здесь, похоже, совсем не монастырь. Я еще поразмышлял немного, а потом решил, что не надо мелочиться.

– Если у вас настолько просто, по этическим меркам, в смысле… Тогда я не против попробовать со всеми. Со всеми полами. Если ты на самом деле не против. И если ты организуешь.

Она лишь развела руками.

– Конечно, я не против. Я только рада буду, если тебе хочется. Да и друзей осчастливлю. А что тут организовывать? Проще простого. Только намекни, что мужик сексом хочет позаниматься, представляешь, сколько народу сбежится. – Она помолчала, затем добавила уже другим, более нервным голосом: – Только никаких плеврит, договорились?

– Конечно, договорились, – легко согласился я. А потом подумал и добавил: – Знаешь что, женщин тоже не надо приводить.

– Почему? – удивилась Аркадия.

– Как почему? Перенасыщен я ими. У меня в той, другой жизни, кроме них, и не было никого, как ты понимаешь. Если мне женщины нужны, то мне надо в прежний мир возвращаться. А если здесь с ними… – я замялся, – …боюсь, у меня ностальгия может возникнуть. По прошлому. Знаешь, щемящее такое, тоскливое чувство.

Она ничего не ответила, только кивнула.

К вечеру Аркадия созвонилась с Ганой, ее знакомым биг-бэном. Договорились на завтра. Конечно, я нервничал все это время. На ночь меня, правда, Аркадия полностью вырубила своими плевритными ласками (я уже стал к ним привыкать), но все равно очнулся в беспокойном состоянии. Сначала спросонья не мог разобраться, откуда волнение взялось, в чем дело? – но потом вспомнил про назначенный биг-бэн и понял, что меня даже в длительном плевритном энергазме полностью не отпустило.

Днем я тоже нервничал, вспоминал слова Аркадии, что энергазм с биг-бэном может быть опасным. Боязни я не чувствовал, но тем не менее состояние было возбужденное.

Гана оказалась существом очень симпатичным. Если бы я мыслил в рамках прежнего двуполого мира, я бы предположил, что Гана мужчина, только с заметной «голубоватой» поволокой. Но я старался мыслить в расширенных рамках многополости и потому не судил о людях с позиций прежних, урезанных стереотипов. И тем не менее я предпочел называть Гану в женском роде – не мог же я заниматься сексом с существом (человеком), обращаясь к нему в мужском роде. Стереотипы стереотипами, может, они мир и урезают, но от них нелегко отделаться.

Мы сначала пообедали, сидели за столом, пили вино, разговаривали – мне, например, было не с руки просто так, с пол-оборота, по-деловому заняться сексом. Аркадия меня предупредила, что Гана биг-бэн очень приличный, ни с кем себе особенно не позволяет, только если влюбится, и встреча со мной абсолютное исключение (только потому, что я мужик), а совсем не правило. И действительно, в приличности Ганы можно было не сомневаться – деликатная, скромная, она не задавала никаких двусмысленных вопросов, сидела с опущенными глазами, лишь изредка, как бы исподтишка вскидывая их на меня. Тогда в них появлялось любопытство, перемешанное с восторженностью, а еще некоторое озорство. Озорство мне, кстати, особенно показалось симпатичным.

Мы говорили о разных пустяках, то, что по-английски называется «small-talk»: я спрашивал ее о работе, о том, о сем, она поинтересовалась, какие книги я пишу.

– Значит, у вас никогда не было биг-бэна? Мне Аркадия сказала, – наконец проговорила Гана и еще ниже опустила глаза.

– У меня никого особенно не было, – сознался я.

– А у меня никогда не было мужчины, – в свою очередь созналась Гана. И замолчала, явно смущенная собственным признанием. Я тоже молчал, не находя, что сказать, чувствуя неловкость ситуации, не зная, как ее разрешить. Аркадия взяла меня за руку, провела по запястью пальцами.

– Милый, а ты покажи Гане несколько своих мужицких приемов. Только разденься сначала. – И обернувшись к Гане: – От его рудимента такой напор идет, закачаешься. В буквальном смысле закачаешься.

Но я не понял.

– Только мне раздеться? – переспросил я. – А ей не надо?

– А ей ни к чему. Гана, как и любой биг-бэн, дальнобойный. Ей соприкосновение не требуется. Хотя, если ты хочешь, она тоже разденется, если тебе так сподручнее. Да, Ган? – И снова ко мне: – Только там ничего нет. Вообще ничего.

Но мне уже было все равно. Я чувствовал себя весьма неуверенно, обсуждая предстоящий секс, и чем больше мы его обсуждали, тем сильнее неуверенность нарастала во мне. Проще было начать.

Я встал, обогнул стол, приблизился к Гане (она, встречая меня взглядом, тоже приподнялась из-за стола), взял ее рукой за подбородок, дотронулся губами до ее губ. По одному лишь прикосновению стало понятно, что Гана никогда не целовалась, настолько изумленно беспомощными оказались ее губы. Так и не отпуская ее, второй рукой я расстегнул пуговицы на своей рубашке, распахнул ее. Затем тоже на ощупь расстегнул пуговки на ее кофточке – никакого бюстгальтера под ней, конечно же, не было, – прижал ее оголенное тело к своему, вдавил, потерся грудью о ее грудь (я на ней даже сосков не заметил). Гана не шевелилась, замерла, как неживая, в какой-то момент мне показалось, что она не устоит на ногах, что они подкашиваются, я подхватил ее еще крепче, еще сильнее втянул в себя.

Краем глаза я заметил, что Аркадия улыбалась, как всегда, глаза ее светились нежностью и лаской. Если бы она была женщиной, я бы подумал, что она любит меня. Но про то, как проявляют любовь плевриты, я не знал. Поэтому никаких далеко идущих выводов делать не мог.

Наконец мне удалось стащить с себя штаны, трусы, упереться в Гану нижней частью тела, всем тем, что они называли «рудиментом». В этот момент мне уже казалось, что она без сознания и удерживается на ногах только благодаря мне. И вдруг я почувствовал толчок, несильный, где-то внутри ее тела, будто разорвался какой-то орган. Я не успел испугаться, как сразу же ощутил другой толчок, уже в другой части ее тела. Гана чуть дернулась, простонала, ее губы прошептали что-то, я не разобрал, но мне показалось что-то безотчетное, но ласковое.

Потом последовали еще два толчка, вернее, не толчка, а разрыва. А потом случилось то, что заставило меня выпустить Гану из рук. Внутри меня тоже произошел взрыв. Хотя и точечный, но мощный, будто разорвалась небольшая бомбочка. Я отступил назад, словно меня отбросило взрывной волной. И тут же меня настиг другой взрыв, новый, но теперь в совсем другой части моего тела. Если бы я не был так сильно ошеломлен, я бы сообразил, что это я резонирую на взрывы, происходящие внутри Ганиного тела. Но я не мог соображать. Потому что в этот момент меня накрыл еще один взрыв, он добавился к предыдущим, наложился на них.

Вскоре взрывы внутри меня участились, возникая в разных частях тела. В каждом органе в отдельности. Как объяснить… Будто я «кончаю», как прежде, с женщиной, но теперь только всеми частями сразу. Но не всеми одновременно, а по отдельности. Нет, скорее вперемешку.

Взрывы во мне множились, отдавались эхом, рикошетили, вызывая другие взрывы, – будто одна затянувшаяся цепная реакция. Затем бомбардировка стала накаляться, расширяться, казалось, взрывы объединяются друг с другом, сходятся в единое целое, в единый резонансный взрыв…

В общем, меня в результате шарахнуло по-настоящему. Похоже, даже откинуло на несколько метров, прижало к стенке. И уже через ускользающий мир я смог только различить Ганин протяжный, словно мучительный стон и перекрывающий его крик Аркадии: «Гана, очнись, приди в себя, не увлекайся! Не забывай, он же девственник! Держи себя хоть как-то в руках. Ну, хоть как-то!»

И тут меня шарахнуло снова, с новой небывалой силой, и я забылся. Теперь уже полностью. Единственное, что оставалось, – это непрекращающиеся, рушащие, но вместе с тем и зарождающие новую жизнь взрывы. Биг-Бэн, одним словом. Создание новой Вселенной.

– Что это было? – спросил я, когда очнулся. Тело тянуло, мяло, но внутри возникло ощущение полного и физического, и эмоционального обновления. Будто меня всего вычистили скребками, продули в центрифуге и вместо старой, ненужной, вынутой породы наполнили новой, живительной, свежей, плодородной. Вернее, не «породой», а жизненной, оживляющей энергией. Казалось, что сейчас я могу абсолютно все: создавать галактики, звезды, планеты, устанавливать их в нужном порядке, приводить к единой, разумной системе. Но я себя сдержал.

– А что с Ганой? – спросил я – и не зря спросил. Потому что Гана лежала на полу в странной, неуклюжей позе: руки бессильно раскинуты в стороны, шея вывернута наружу, будто свернута, глаза закатаны. Перед ней, стоя на коленях, хлопотала Аркадия, прыскала на нее водой, хлопала ладошкой по щекам.

– Там в медицинском шкафчике, в туалете, нашатырь стоит. Я специально вчера к Ганиному приходу купила, знала, что всякие эксцессы могут произойти. Сходи, принеси, а то она что-то долго в себя не приходит.

Я поднялся, пошел в туалет, нашел пузырек с нашатырем, принес, передал его Аркадии, окинул Гану взглядом – исходя из ее внешнего вида, ситуация мне не особенно понравилась.

– Что с ней? Она очнется? – забеспокоился я.

– Конечно, – успокоила меня плеврита. – Думаешь, легко биг-бэнить с такой отдачей? Они теряют много во время секса. Посмотри, как исхудала. Но когда она придет в себя, поверь мне, сил у нее утроится. Она ведь и от тебя немало набралась. Только вот что-то долго не приходит. Обычно забытье так долго не продолжается.

Наконец Гана открыла глаза. Повращала ими неосознанно какое-то время, вскоре в них появилась хоть какая-то осмысленность, она остановила их сначала на мне, затем на Аркадии.

– Это что-то небывалое, – пролепетала она едва шевелящимися губами. – Вот, оказывается, они какие, настоящие мужики. – Она покачала головой, словно не веря самой себе. – Счастливая ты, Аркашка. И я теперь счастливая, на всю оставшуюся жизнь счастливая. – Потом снова посмотрела на меня. – И тебе, Ваня, спасибо. Какая она чудесная, оказывается, мужицкая сила. Такого со мной никогда не было.

– Я же тебе говорила, – поддакнула Аркадия. – Поэтому их мало и осталось, мужиков-то, что переиспользовали их, выжали без остатка, вот они и не выдержали. Но ты, Ганка, молодец, ты бережно. Посмотри на него, он как новенький, как едва созданное небесное светило.

Я подумал, что никто меня прежде «небесным светилом» не называл, подумал, что вообще-то ситуация попахивает идолопоклонничеством. Вспомнил, что во второй заповеди, из тех десяти, которые Бог дал Моисею на горе Синай, сказано: «Не создай идола себе». Но грех ли это, когда не ты, а из тебя его создают? – этому заповеди не учили. Во всяком случае, я не читал.

Потом мы долго пили чай с тортом, который приготовила гостеприимная Аркадия, и с конфетками, которые принесла предусмотрительная Гана. Снова говорили о том, о сем, о пустяках, одним словом. К щечкам Ганы вновь вернулась краска, невольная улыбка удлинила и сузила губы. Впрочем, глаза она снова стыдливо опускала вниз, лишь изредка вскидывая на меня. И только перед самым уходом, когда мы стояли в коридоре, провожая Гану, она снова взглянула на меня и пролепетала тихим, неуверенным голосом:

– А можно, я еще раз приду? В любое время, когда вы скажете, когда позовете. – И застенчиво улыбнулась.

Ночью мы занимались сексом (или любовью, я уже перестал различать) с Аркадией, и почему-то на этот раз она меня настолько плотно обволокла, что я вырубился часов на двенадцать, не меньше. Впрочем, когда я пришел в себя, лежащая рядом плеврита была еще в трансе – похоже, я воздействовал на нее не в меньшей степени, чем она воздействовала на меня.

Я лежал в кровати, вставать не хотелось, тело размякло от непрекращающейся любви, и думал, что вон оказывается, как у них здесь… вот что имел в виду мой старый товарищ Саша Рейн. Похоже, действительно от разнообразия сила только увеличивается: и сила ощущений, и сила притяжения. Главное, надо научиться комбинировать и правильно сочетать. И конечно, подход к каждому полу должен быть особенный, специфичный. Рейн и в этом был прав.

Следующей в Аркадином многопольном списке шла Месла. Мы ее пригласили на выходные, потому что после сеанса с Ганой мне с непривычки требовалось время, чтобы прийти в себя и накопить сил.

Месла была пчелкой, об этом меня заранее предупредила Аркадия. Но даже если бы и не предупреждала, я бы все равно с первого взгляда узнал бы в Месле пчелку. Если знать, что «пчелки» существуют, что это отдельно взятый пол, то при одном только взгляде на Меслу сразу можно было догадаться, что она типичная пчелка. Во-первых, она выглядела очень женственной… ну вот, я опять использую устаревшие термины. Нет, правильнее сказать по-другому: если бы я не знал о существовании пчелок, я бы принял Меслу за женщину. И не просто за женщину, а за азиатскую женщину.

Уже позже, на следующий день я поинтересовался у Аркадии, все ли пчелки имеют азиатские внешние признаки. Но Аркадия не разбиралась в «азиатских внешних признаках», и мне пришлось объяснять ей про раскосость глаз и прочие приметы. В конце концов я пришел к выводу, что действительно большинство пчелок (хотя и не абсолютное большинство) напоминают монголоидную расу. Сразу нашлось объяснение многочисленности пчелок: как говорила Аркадия, в Москве их еще не много, но есть целые регионы, состоящие практически из одних пчелок – и вот там им по-настоящему тяжело и одиноко. Потому что истинно счастливой пчелка становится только тогда, когда регулярно занимается сексом. Ассоциативно мне это, конечно, напомнило город Иваново с его ткацкой мануфактурой и подавляющим преобладанием женского населения.

Секс с Меслой совершенно не походил на секс с Ганой. Нам пришлось раздеться и лечь в постель. Аркадия тоже находилась здесь же, но только на краешке кровати, давала советы то мне, то Месле, чтобы мы не натворили чего-нибудь не то с перепугу и по необразованности.

Поначалу, как только я взглянул на Меслино тело, мне стало не по себе – всюду, по всей поверхности росли… как бы это объяснить… Раньше я сказал бы… волосы. Но сейчас, зная со слов Аркадии про устройство пчелок, я, приглядевшись, понял, что это не волосы, а некое подобие хоботков – тоненьких, гибких, как, скажем, у комаров. Конечно, я испытал определенное чувство брезгливости, ведь сильно волосатая женщина в прежней жизни мало у кого могла вызвать прилив энтузиазма (разве что у некоторых особенных перекрученных изощренцев) – а от устоявшихся предрассудков не так легко избавиться. Но я был подготовлен Аркадией и потому принял волосяной (а лучше сказать, хоботковый) покров как должное.

В тот момент, когда я обнял Меслу, и особенно потом, когда поцеловал в губы, волоски, я заметил, разом, как по команде поднялись, напряглись, чуть прогнулись, как тропический лес перед ураганом, и я сразу же почувствовал легкое покалывание. Впрочем, оно не вызывало никакого неприятного ощущения (как это бывает, когда хоботок комара забирается под кожу), наоборот, что-то наподобие легкой, необременительной, вызывающей улыбку щекотки. Я оторвался на мгновение от губ Меслы и бросил взгляд вниз, туда, где соприкасались наши тела, – бессчетное количество волосков-хоботков, все так же напряженно выгибаясь, легко входили в поры моей кожи и, войдя, начинали слегка, едва заметно вибрировать.

Я снова прильнул ртом к губам азиатской пчелки – она, в отличие от Ганы и Аркадии, к удивлению, легко и с желанием приняла меня внутрь, даже подыгрывала легким, озорным язычком. И тут я почувствовал, как хоботковая вибрация проникает внутрь моего тела, каждой его ячейки, настолько полно и насыщенно, насколько это возможно. Но она не была хаотичной вибрацией массажера – совсем нет. В повсеместном подкожном колебании заключался свой смысл, пусть закодированный, но определенно системный, словно разумный инопланетянин пытался передать на своем языке специальное, важное сообщение. Хотя нет, неверное сравнение. Скорее песня… Не знаю, имелся ли в ней логический смысл, но эмоционального, чувственного натяжения – сколько угодно. И я прислушался к ней, к этой песни, и оценил ее радость и наслаждение, и заслушался, проникая в нее все глубже и глубже.

Ощущение возникло совершенно новое, несравнимое с тем, которое я испытал с Аркадией или с Ганой. С сексуальными же ощущениями из прежней моей жизни даже параллелей провести невозможно. Не то что с Меслой было лучше… просто ее нельзя было сравнить ни с многочасовыми медленными энергазмами, которые мне даровала Аркадия, ни с полным, почти фатальным вырубом, который случился у меня с биг-бэном Ганой. Нет, с пчелкой я не потерялся, не забылся, не испытал шока… Просто если в сексуальном акте с женщиной ты ощущаешь ее в основном одной, специально для этого предназначенной частью тела и достигаешь оргазма (если достигаешь) этой же самой частью, то Меслу я ощущал всем телом, каждой его молекулой, каждой самой потаенной ячейкой. Мне было сладко с ней и головокружительно одновременно, будто я скольжу по бесконечной вертикальной накатанной спирали и не могу, не хочу остановиться и даже не пытаюсь достигнуть дна. В таких случаях говорят: дух захватывает.

Я обнимал пчелку все сильнее, она обвивала меня своими тонкими руками, ногами, мы сходились теснее и теснее, практически становясь неразрывными. Месла шептала мне что-то опухшими своими губами, когда я давал им кратковременную свободу, когда с моих шальных губ срывались тоже плохо контролируемые слова. Волосяные хоботки вибрировали во мне все сильнее, вот они дошли до небывалого перенапряжения, а затем вдруг, не выдержав его, лопнули – разом, все одновременно. И пока они лопались, скорость падения по спирали достигла нестерпимого предела…

Когда мне снова удалось взглянуть вниз, хоботки уже вышли из моих кожных пор, они сжались, скукожились, потеряли напряжение, увяли, словно ураган беспощадно потрепал их и оставил лишь вялые, безжизненные трупики.

Позже, ближе к ночи, мы вместе пили чай, как за неделю до этого с Ганой, и ели пирожные, только, в отличие от биг-бэна, пчелка смотрела мне глаза в глаза, и из них сочилась тихая ласка и радость. Впрочем, радость сочилась и из глаз Аркадии.

С ней, с Аркадией, мы снова занимались любовью после ухода пчелки (лучше сказать «улета»), и надо признаться, это было долгое и всепоглощающее состояние.

Не имеет смысла описывать сеансы секса со всеми оставшимися одиннадцатью полами (с тремя я уже описал, также остаются за кадром женщины, ну и, естественно, мужики – вот и остается одиннадцать полов), иначе вся моя рукопись станет чем-то вроде пособия по многопольному образованию и займет не триста, как предполагается, а три тысячи страниц.

Вкратце только опишу принципы совокупления некоторых полов. Хотя даже их названия (в основном сленговые, конечно) достаточно точно выражают основную идею. Например, «энергетики» создают энергетическое поле, попадая в которое я ощущал сильный дурман и повышенное сексуальное встречное влечение. «Психи», как справедливо заметил Саша Рейн, немногим отличаются от «энергетиков», разница только в том, что одурманивание приобретает привкус безумства – тоже определенный кайф – на какой-то момент теряется самоконтроль и понимание разумности обычных вещей и событий.

«Релятивисты» – еще один энергетический пол – работают на уровне времени и пространства и разных пространственных измерений. Мне, например, знающие люди рассказывали, что похожим образом воздействует знаменитый наркотик LCD, хотя сам я никогда его не пробовал и теперь уже вряд ли соберусь.

Есть еще «химики», от которых тоже возникает всякий «балдеж» и одурманивание, но они функционируют не на энергетическом, а на химическом принципе. Они выделяют некую субстанцию, которая впитывается через кожу. Помимо впитывания кожей, можно еще дышать ее парами либо лизнуть пару раз, и тогда тебя тоже уносит в далекие «райские кущи».

Надо заметить, что ощущения от занятия сексом с разными, даже похожими полами весьма отличаются – от самой техники секса до энергазмов – и, попробовав хотя бы по одному разу, сразу начинаешь понимать принципиальную разницу между теми же «психами» и «энергетиками».

Если идти дальше по списку, то «паучки», понятное дело, окутывают чем-то, что можно спутать с паутиной, и поэтому у многих на них аллергия. Хотя у меня с ними все проходило без сучка и задоринки. 4-дэшники – помимо осязания, зрения и слуха подключают еще обоняние и даже вкус, и, занимаясь сексом с 4-дэшником, ты еще каким-то образом и дышишь им, и даже ощущаешь на вкус. «Огородники» перекапывают тебя, что-то типа эротического массажа, но только перманентного по всему телу. Да еще отрабатывают множеством таких маленьких штучек, расположенных на их теле, – всякими примочками, сосущими отростками, вяжущими, ласкающими, смазывающими. В общем, чтобы представить весь этот комплекс, надо хорошо поломать голову.

Есть еще «троглодиты», или иначе «водоворотики», тела которых (конечно, только в специальных местах) могут всосать в себя части твоего тела и из каждой создать нечто вроде полового органа. Забавное, надо сказать, ощущение, когда как бы кончаешь рукой или ухом, или языком. Наиболее ценятся «троглодиты» большого размера (выше метра восьмидесяти и широкие в кости), которые могут засасывать крупные части тела. Но мне, наоборот, нравились маленькие особи – они, чтобы компенсировать нехватку в размере, оказались более изощренными и старательными.

Осталось упомянуть «электромагнитов», «лунатиков» и «придурков» (от слова «дурь»). Но принцип их сексуальной техники в основном понятен из названий, поэтому я не буду здесь детально расписывать их функционирование. Повторю лишь то, что мне в свое время посоветовал Саша Рейн: к ним ко всем надо уметь приспособиться и пристроиться безо всякой задней, дискриминационной мысли, не предпочитая и не отвергая никого. И тогда радость, получаемая от каждого пола, множится почти в геометрической прогрессии, особенно если умело чередовать и разнообразить секс с разными полами.

Самое странное, что, несмотря на такое непривычное разнообразие, меня все больше притягивала Аркадия. Каждый раз после очередной сексуальной акции она укутывала меня своей прохладной, поглощающей плеврой, и я растекался в ней и растворялся на много часов. Наши взаимные энергазмы становились более затяжными, глубокими и насыщающими, и в какой-то момент я начал сомневаться: а нужно ли мне продолжать изыскания в области многополого секса? Но отказаться от разнообразия тоже было невозможно – оно ведь, кроме прочего, было связано с процессом познания мира.

Постепенно я втянулся, вошел в рутинный, привычный режим, принял его, перестал удивляться. И все-таки однажды днем, когда Аркадии не было дома, я стоял у окна, смотрел на раскинувшуюся перед взором Москву и вдруг ощутил грусть. Но не острую, пронзительную, а наоборот, тихую, легкую, задевавшую меня не изнутри, а только по поверхности. Почему-то я стал вспоминать мою прежнюю жизнь, в прежнем, уже почти забытом двуполом мире, вспоминать женщин, с которыми у меня были связи и любовь, и даже длительные, близкие отношения.

Странно, подумал, я, они мне не казались тогда одинаковыми, однообразными. Тогда даже в однополом однообразии я мог ухитриться найти разнообразие и индивидуальные, каждый раз по-новому возбуждающие особенности. Как мне удавалось?

Я стоял у окна, вспоминал каждую из своих прежних женщин – их не было, кстати, подавляюще много – и в результате остановился на Любе, на той самой женщине, которая в последние два-три года забегала ко мне два-три раза в неделю на два-три часа после работы. Ну да, когда я писал последнюю свою книгу, она регулярно меня навещала.

Не то что я любил ее, я понимал, что наши отношения временны, она была крепко замужем, и я ей нужен был только для разрядки, иными словами, для того же самого, для чего она была нужна мне. И тем не менее я, конечно, успел привязаться, как привяжется любой к женщине, с которой занимается регулярной любовью на протяжении многих месяцев.

Вот так, вспоминая Любу, я почувствовал грусть, легкую, ностальгическую. И вскоре, пропитанный грустью, я незаметно сам для себя оказался на улице. Был чудесный осенний денек (не означает ли это, что я прожил у Аркадии все лето?), я шел в полной задумчивости, не особенно разбирая дорогу, скорее по инерции. И только когда остановился и огляделся, понял, что, сам того не сознавая, я подошел именно к тому зданию на Воздвиженке, в котором работала Люба. То есть Люба работала в нем в прошлой жизни, и я даже не знал, существует ли она (вернее, ее прообраз) в жизни настоящей. Впрочем, Рейн ведь задублировался… почему бы и Любе не совершить подобный трюк? Кроме того, если Саша и здесь лепил кинематографию, то почему бы Любе не работать в той же самой конторе, в том же самом здании?

Я посмотрел на часы, было около пяти часов вечера. Это означало, что рабочий день скоро закончится и Люба должна выйти из главного парадного подъезда – она никогда не задерживалась на работе, всегда спешила либо домой к мужу, либо ко мне. Я присел на низкий заборчик, окружающий дворовый газон от тротуара, и стал ждать.

И действительно, скоро из подъезда стали выпархивать одна за другой стайки работников, покидая служебные свои заведения, спеша тоже кто домой, кто к любовнику, кто по другим, более прозаичным делам. Я был уверен, большинство из них не оставляли на своем служебном месте ни кусочка себя – ни души, ни памяти, ни усердия. А вот в череде незнакомых лиц мелькнуло лицо знакомое, я пригляделся: не ошибся ли? Сердце предательски екнуло: нет, не ошибся!

Люба прошла мимо, взгляд безразлично лишь скользнул по моему лицу – ничего его не удержало, не остановило. Было очевидно, что она, эта текущая, задублированная Люба, меня не знала. Я не спеша поднялся с низкого заборчика, двинулся за ней, вглядываясь в знакомую, торопящуюся фигуру, придумывая на ходу, как бы, какими словами остановить ее, завести разговор.

Я так ничего и не придумал. Дело в том, что за последнее время мое «мужичество» само по себе являлось достаточной приманкой для многочисленных полов, и никаких других достоинств от меня не требовалось: ни остроумия, ни кругозора, ни оригинальности суждения. И получалось, что изобилие, к которому я не прикладывал никакого усилия, избаловало меня, обленило не только душу, но и ум. Аналогичным образом, теплая погода и обилие растущей на деревьях еды обленяет живущих в Африке (да и не только в Африке) жителей.

Я, конечно, мог напрячься и, как прежде, стать игривым, попытаться навешать Любе лапши на уши, увлечь ее напором, остроумием, как когда-то мне удалось увлечь ее в другой, параллельной жизни. Но навешивать и увлекать почему-то совсем не хотелось. Хотелось быть честным и откровенным и не юлить, не выкручиваться перед ней.

Я догнал ее уже перед самым входом в метро:

– Простите, – начал я осторожно. – Вы же Люба, Люба Остроумова?

Она окинула меня взглядом с ног до головы, в нем легко читалось удивление. Может быть, еще и любопытство… но вот заинтересованности я не заметил.

– Вы меня не узнаете? – на всякий случай спросил я. Она покачала головой, нет, она, без сомнения, видела меня впервые. – А вот мне про вас известно многое.

– Например? – Я же говорю: и во взгляде, и в голосе любопытства было хоть отбавляй.

– Мне известно, что вы живете на Сиреневом бульваре в доме номер 26, корпус 4, кв. 35. Что у вас есть младшая сестра Катя, которая два года встречается с Митей, но он никак не сделает ей предложения. Но это если скользить по поверхности, а если копнуть глубже, то я знаю про вас практически все. Вплоть до интимных подробностей, о которых здесь, стоя на улице, даже как-то неудобно упоминать.

– Откуда? – Видно было, что она ошарашена. Да и кто смог бы остаться безучастным?

– Я вам с удовольствием расскажу. Никаких секретов. Но не здесь, не на улице же. Пойдемте, попьем кофейку, – я указал на расположившуюся рядом кофейню, – и я обещаю, я отвечу на любые ваши вопросы.

– И что вы еще обо мне знаете? – задала законный вопрос Люба, когда мы приземлились за столиком и я заказал кофе и пирожное.

– Да много всего. Но давайте сначала договоримся: вы не будете удивляться, это не розыгрыш, все на самом деле достаточно сложно и запутанно.

– Как тут не удивляться? Вы меня полностью заинтриговали.

Вот сейчас заинтересованность проскользнула: и чуть шальная, чуть размытая улыбка на губах, и залп сразу раскрывшихся, повлажневших глаз, и это плавное, грациозное движение рукой – мне ли не знать всех Любиных женских приемчиков? У нее еще в голове ничего не возникло, никаких планов, намерений, но природные инстинкты брали свое – она, несомненно, кокетничала со мной.

– Начнем с самого простого. Сначала приведу несколько доказательств того, что мне про вас многое известно, а уж потом попытаюсь объяснить, как это получилось. Итак. Любимый ваш поэт – Есенин, особенно «Не жалею, не зову, не плачу». Писатель, конечно же, Достоевский, хотя вы ничего особенно у него не читали, лишь пару вещей. В детстве у вас порой возникали проблемы с мамой, вам казалось, что она больше любит вашу младшую сестру. Отец с мамой не жил, и вы видели его лишь изредка. Поэтому у вас развилась тяга к старшим мужчинам.

Я хотел сказать «например, ко мне», но передумал. Да я и не был намного ее старше, всего на каких-нибудь восемь-девять лет.

– Теперь более сложное, – продолжил я. – В детстве, когда вам было лет шесть и вы, засыпая, лежали в своей кроватке, вас преследовал страх, что по спускающемуся с кровати одеялу может забраться змея и спрятаться в ногах. Поэтому вы тщательно затаскивали одеяло на кровать и укутывали им себя, чтобы ни в коем случае даже кончик его не свешивался. И все же иногда вы просыпались в истерике, вам снилось, как что-то холодное и скользкое дотрагивается до ног. Тогда вы вскакивали с постели и, включив свет, перерывали всю кровать. И только убедившись, что в ней ничего нет, никаких змей, могли успокоиться и постепенно заснуть.

По мере того как я говорил, кокетливое выражение сходило с Любиного лица, оставляя его изумленным, немного испуганным, незащищенным, одним словом. Именно это выражение я любил более всего – когда с женщины сходят маски и лицо становится естественным: легко ранимым, полным не притворных, а настоящих искренних чувств. Только в такие моменты мужику удается добраться до сокровенной, чистой, не замутненной поверхностным осадком женской глубины.

– Откуда вы знаете про одеяло? – пролепетали Любины губы. – Я ведь никому не рассказывала. Вообще никому.

Но я не ответил на ее вопрос. Не сознаваться же мне, что часто, особенно после любви, усталая и расслабленная, лежа со мной в постели, перебирая по инерции пальцами пряди волос на моей голове, Люба предавалась воспоминаниям, которыми не делилась ни с кем.

Женщине важно быть откровенной. Хоть с кем-нибудь. Истинно откровенной, до промытых начисто тканей души – исповедоваться, иным словом, чтобы вынести из себя накопившиеся переживания, обиды, разочарования. А исповедоваться искренне, без утайки женщина может только перед тем, с кем она, с одной стороны, близка, а с другой стороны, от кого никак не зависит. Ни материально, ни морально, ни даже эмоционально. Потому что именно независимость дает возможность не утаивать, не хитрить, а раскрыться до предела. Какой смысл хитрить, если ты от этого человека ничего не хочешь, если тебе ничего не нужно от него, а ему от тебя. Если ты знаешь, что он тебя не осудит, даже не попытается, а поймет и примет именно такой, как ты есть.

Вот и для той Любы, из прежней моей жизни, я являлся лишь отдушиной, она и забегала ко мне именно для того, чтобы очиститься и стряхнуть с себя отягощающий налет повседневности. Как физический налет, так и духовный.

Я выдержал паузу, поколебался немного и решил все-таки сделать еще один заход.

– Да это ерунда. Я же говорю, я знаю про вас все. Например, когда вы занимаетесь любовью, на вашем лице появляется выражение полной растерянности и вам необходимы слова… в смысле, чтобы вам что-нибудь говорили, вы хотите слышать голос. А когда возникает оргазм… – я вовремя осекся и поправился, – в смысле, энергазм, у вас сморщивается лобик, будто вы думаете над чем-то очень важным и никак не можете найти решения, и вам необходимо замереть и не двигаться на несколько мгновений.

Пока я говорил, не спеша, растягивая слова и фразы, во мне вдруг стало подниматься желание – и к привычному когда-то сексу с привычными женщинами, и к Любе, в частности. Видимо, я все же соскучился по ней, с удивлением признался я самому себе. «Надо же! – проговорил я про себя, подавляя распиравшее грудь возбуждение. – Надо же!»

А вот у Любы мои последние слова вызвали совершенно иные чувства, противоположные. Сначала она нервно, короткими быстрыми глотками влила в себя кофе, попыталась поставить чашку на стол, но не смогла, рука так и замерла на весу. На лице сначала отобразился испуг, потом негодование, она приподнялась, я не совсем понял зачем – либо чтобы уйти, либо чтобы дать мне пощечину. Видимо, стоя во весь рост, пощечину давать удобнее. Но я перехватил ее руку у запястья.

– И вам не интересно узнать, откуда мне известно это? – Наверное, мой спокойный голос и простой, разумный вопрос вернули ее в уравновешенное состояние. Она села, глубоко вдохнула, выдохнула.

– Почему? Конечно, интересно. Откуда же? – Откинулась на спинку кресла, снова попыталась улыбнуться, но теперь улыбка получилась вымученной.

Я не отпускал ее запястья, но и она не пыталась его освободить.

– Вы мне рассказывали. Долго, многими долгими вечерами.

Любина ладонь дернулась в моей руке, требуя свободу, но свободу не получила.

– Я знаю, в это трудно поверить, но придется… – Я задумался, я по-прежнему не решил, как ей объяснить. – Понимаете, Люба, существует еще один мир, как бы параллельный этому. И они, эти два мира, почти полностью совпадают, по сути, никакой разницы: та же Москва, те же дома, улицы, машины, люди. И в том, другом мире вы тоже существуете. Ну, в смысле, ваш двойник. Так вот… – Я выдержал недолгую паузу. – Я из того, другого мира, и у нас там с вами отношения, можно сказать, любовь. Поэтому я и знаю про вас многое. Значительно больше, чем то, что сейчас рассказал. Могу продолжить, рассказ займет оставшийся день и всю ночь как минимум.

Я ожидал, что ладонь снова постарается вырваться из моих пальцев, но она осталась тихой, спокойной.

– Вы шутите? – только и сказала она.

– Наверное, было бы проще, если бы я шутил, но я не шучу, я говорю правду.

– И как же вы перенеслись из одного мира в другой? И почему только вы? Почему я не перенеслась с вами? – Звучала ли в ее голосе ирония? Возможно. Но если и звучала, то не только одна ирония. Еще больше ее голос был пропитан любопытством.

– Я сам не понимаю, как это происходит… Есть одно предположение. – Я не был уверен, надо ли рассказывать, вдаваться в детали, но все же решил пояснить: – Дело в том, что я писатель. Я книги пишу. Последний роман я писал…

Я сразу заметил, как ее глаза расширились и снова повлажнели.

– Вы мужик, что ли?

– Ну да, конечно.

– Ой… – только и вырвалось у нее. И она замерла. Как будто мы играли в детскую игру. Как только скажешь «мужик», сразу надо замереть.

– В том мире, где я жил, где мы с вами долго и счастливо знакомы… В нем существуют только два пола: мужчины и женщины. И их приблизительно поровну.

– Только два. И их поровну? – Она хохотнула, но коротко и чуть нервно.

– Да, только два. В этом и есть единственное различие между мирами. А в остальном они совпадают. И мы в том самом двуполом мире уже два года с вами встречаемся. То есть с тобой встречаемся. Потому что мне как-то непривычно называть тебя на «вы».

Мы просидели с Любой в кафе часа два. Она спрашивала, я отвечал, порой вдаваясь в такие подробности, что самому становилась неудобно. Рассказывал ей про нее саму, вернее, про ее двойника, клона из двуполого мира. Добавил несколько комичных историй, которые с нами происходили, которые происходят с каждой «долгоиграющей» парой. Люба смеялась задорно, заразительно, искренне. В общем, мне показалось, что она мне поверила. Или начала верить…

В какой-то момент я сам почувствовал легкость и уверенность, ту, забытую, из старой, прежней моей жизни, когда любая ситуация ясна и легко читается, легко прогнозируется – никаких сюрпризов, никаких неожиданностей. От этого на душе стало уютно и, как я уже сказал, уверенно.

– Видишь ли, Любушка, то, что я сейчас скажу, для тебя, конечно, новость, неожиданность… Но для меня заняться с тобой любовью, знаешь… – я попытался подобрать сравнение, – …как вернуться домой. Где давно не был, но где даже запахи знакомы, где тебя давно заждались. Понимаешь, ты для меня родная и привычная, и почему-то после всего этого многополого разнообразия я хочу только тебя.

Она покраснела, но лишь слегка. Говорил ли я правду? Я сам не знал. Хотя нет, знал: сейчас, в данную минуту, я говорил чистую правду.

Теперь ее рука скользнула по столу, накрыла мою.

– Чудно… то, что ты рассказал. Я хочу поверить, но боюсь даже… Но дело не в этом. Ты мужик, и я бы с тобой, конечно, пошла бы. Если честно… даже без разговоров, без колебаний. Про вас такое рассказывают, небывалое. К тому же говорят, что со всеми этими исчезновениями, похищениями вас скоро совсем не станет. Поэтому меня и уговаривать не надо. К тому же мы оба механические, рудиментные, мы друг к другу лучше всего притереться можем. Я бы с удовольствием… – Меня сразу насторожило сослагательное наклонение. – Но пойми, я не могу… Я зациклена.

Так… Про зацикленность я уже слышал, и не раз, но не удосужился узнать, что это такое. А надо бы. Получалось, что теперь наступил мой черед расспрашивать. Сначала она, конечно, удивилась, что я не знаю простых вещей, но потом стала объяснять. Хотя ее ладонь по-прежнему покоилась на моей, будто успокаивала.

– Понимаешь, это внутри, на физическом уровне. – Люба положила вторую ладонь себе на живот, нет, чуть ниже живота. – Я не врач, я не могу тебе объяснить на анатомическом уровне, но там, внутри, – она снова указала глазами на живот, – что-то зацикливается, замыкается. Не знаю, как по-латыни, но медики это еще «окольцовкой» называют. Термин такой.

Я молчал, слушал. Вопросов было много, но я решил с ними повременить. Пусть сначала все расскажет сама.

– Я ведь замужем. Муж у меня лунатик. Мы уже как четыре года живем. Хорошо живем, дружно, он меня уважает, хорошо относится. Хотя по гороскопу «лунатики» и «женщины» не очень удачное сочетание. Но кто серьезно к гороскопам относится? В общем, у нас все нормально. Но это даже не важно. Если бы даже было по-другому, скажем, плохо бы было… Я все равно бы зациклилась. Меня все равно бы замкнуло. Пойми, это не на моральном уровне, не на эмоциональном даже. Это на физическом что-то там замыкает, какие-то не то нервы, не то химическая реакция какая-то. И ты не можешь больше ни с кем. Только с ним.

– Почему не можешь? Не понимаю. Что тебя не пускает? – Я пожал плечами, я и вправду не понимал.

– Я же говорю, мне не известно, как это на физиологическом уровне работает. Посмотри сам в Интернете. А у вас что, в двуполом мире не замыкает друг на друге?

– Бывает, что и замыкает, – согласился я. – Но только эмоционально. И то немногих и на короткое время.

Люба удивилась, затем снова попыталась объяснить:

– А у нас физически. Знаешь, как алкоголикам капсулу зашивают. Если они потом выпьют, даже немного, то им очень плохо становится, даже умереть могут. У нас, конечно, ничего такого не происходит, никто не умирает, просто не получается.

– Что значит «не получается»? – снова не понял я. – Ты пробовала изменять мужу? Почему ты уверена, что тебя замкнуло?

Люба покраснела, потом сказала чуть ли не с вызовом:

– Конечно, пробовала. Когда мы прожили с ним года два, скучно стало немного. А жизнь-то одна. Ну, ты сам понимаешь… – Я понимал. Моей Любе тоже в какой-то момент стало с мужем скучно. – И я попробовать решила. Но ничего не получилось.

– Что, энергазма не добилась? – дошло до меня.

– Да вообще ничего. Будто с пустым местом общаюсь. Хотя он «троглодит» был еще какой… Тогда я и поняла, что зациклена. А после со знакомыми поговорила, они все кто пчелки, кто энергетики, кто паучки – у всех одинаково. Если у тебя отношения долгие, то хочешь, не хочешь, а наступает зацикленность, и ни с кем другим больше не получается. Только с тем, на ком зациклился.

Я задумался. Это была для меня новость. Важная, серьезная, меняющая ситуацию. Я сразу вспомнил про Аркадию. Необъяснимое беспокойство разом охватило меня.

– И сколько времени должно пройти, чтобы зацикленность наступила?

– У всех по-разному бывает. В основном от комбинаций зависит. В среднем месяцев трех-четырех хватает. Но может и дольше занять.

– И потом уже все? Если зациклился, уже ни с кем и никогда? – задал я новый, очень важный вопрос.

– Почему никогда? Как говорится, «никогда не говори “никогда”». – Люба улыбнулась. – Когда-нибудь может и разомкнуть. Просто с этим человеком, на которого замкнуло, надо перестать общаться.

Я выдохнул с облегчением.

– И что, сразу размыкает?

– Как же… Размечтался! – Люба снова рассмеялась. – Такое же время и занимает.

– Какое «такое же»? – не понял я.

– Сколько заняло на замыкание, ровно столько же требуется и на размыкание. Если это три месяца, то три месяца надо с этим человеком не жить. Если полгода – то полгода. Если год – то год. Только потом размыкает. Ну и тогда уже снова можно с другими.

– То есть, чтобы забыть одну жизнь, надо прожить другую жизнь, равную ей, – вспомнил я строчки знаменитого стихотворения.

– Откуда ты знаешь формулу? – удивилась Люба.

– Формулу, какую формулу?

– Это же и есть формула по размыканию. Чтобы забыть одну жизнь, надо прожить другую жизнь, равную ей, – повторила она за мной слово в слово. – Общеизвестная формула, все ее знают. Ты что, разыгрываешь меня?

– Нет, вовсе я тебя не разыгрываю, – успокоил я девушку. – Просто вмастил, угадал случайно. Бывает.

– Да, бывает, – кивнула Люба и замолчала.

– Может, все-таки попробуем? – еще раз попытался я.

– Я ведь мужик, у меня ведь рудимент, а ты пещерная, – перешел я на знакомый Любе лексикон. – Как у нас может не получиться?

Люба только усмехнулась и покачала головой.

– Я бы с радостью. Но поверь мне, пустое это. Я же говорю, зацикленность, она на физиологическом уровне происходит. Как-нибудь, а не получится. Только одно разочарование останется и у меня, и у тебя.

Она улыбнулась, но улыбка теперь получилась с налетом печали. Провела пальцами по внешней стороне моей ладони.

– Но ты приходи как-нибудь. Через несколько месяцев. Кто знает, как жизнь сложится. Он ведь у меня «лунатик».

Домой я брел долго. Ноги сами тащили меня, как чуткая лошадь раненого бойца – я не видел, какие улицы пересекаю, не обращал внимания на потоки машин, на людей, снующих вокруг. Я был погружен в свои мысли: «Что со мной? Что делать дальше? Как можно так прозябать? Ведь в моей жизни нет, по сути, ничего, кроме секса со всем этим многополым Содомом. Есть ли в моей жизни хоть какой-то смысл? Ладно, смысл, хотя бы цель? Сколько можно трахаться, в конце концов?»

Аркадия сразу заметила мое мрачное настроение.

– Что с тобой? Что-то случилось? – обеспокоенно спросила она, ее гибкая, ивовая рука скользнула по моей. Но я не ощутил прикосновения, совсем ничего не ощутил.

– Послушай, – начал я угрюмо, – а ты на мне, случаем не зациклилась?

– Что?! – Ее брови удивленно приподнялись, она, очевидно, не ожидала вопроса.

– Ну как? Мы же с тобой уже долго вместе. Когда мы встретились? В мае. А сейчас август. Значит, месяца три. Тебя вполне уже могло замкнуть. Я читал, плевриты вообще быстро циклятся на мужиках.

– Где ты читал? – Аркадия опустила глаза, так и смотрела куда-то вниз.

– В журнале «Мужское Братство», где еще, – сказал я первое пришедшее в голову.

– А ты хотел бы? – Голос ее стал тихим и проникновенным. Но мне было все равно.

– Хотел что?

– Чтобы я замкнулась на тебе? – Наконец она приподняла глаза, взглянула на меня. В них читался испуг и даже страдание, отчетливо прописанное страдание. «Надо же, – подумал я, – похоже, для них зацикливание серьезное дело». Мне сразу стало жалко ее, захотелось смягчить, сгладить ситуацию.

– Не знаю… Ведь ничего не известно… Как долго я здесь буду, в этом мире? На какое время я здесь задержусь? Если я сюда попал совершенно непредвиденно, я наверняка могу попасть и назад. И тоже непредвиденно. А ты здесь останешься одна. Зацикленная, замкнутая на мне. Нет, я сейчас не могу взять на себя такую ответственность. Это же ответственность? – закончил я монолог вопросом.

– Наверное, – произнесла Аркадия тихо. – Есть даже известное выражение… – Она выдержала паузу, похоже, вспоминая: – «Мы в ответе за тех, кого зацикливаем».

– Вот видишь, – произнес я глухо. И мы больше к вопросу не возвращались.

Это была первая ночь, когда мы не занимались любовью. Аркадия повернулась ко мне спиной, явно давая понять, что она не настроена. Впрочем, я не настаивал.

С утра, позавтракав, я сел за компьютер и стал писать. Книгу про двуполый мир, которую обещал Рейну. Ну, действительно, сколько можно сидеть на шее у зацикленной на тебе плевриты? Пора было заняться делом.

Собственно, мне ничего не требовалось выдумывать, я просто описывал то, что со мной произошло, только в обратную сторону. Начиналось так: главный герой, который, естественно, живет в многополом мире, выходит из своего дома и вскоре замечает за собой слежку. Удирая от преследователей, он забегает в книжный магазин «Москва», тот, что на Тверской, и, выйдя из него через служебный вход, просит незнакомую, как ему кажется, плевриту отвезти его отсюда куда-нибудь подальше. Вскоре выясняется, что он ошибся – плеврита и не плеврита вовсе, а женщина. И вообще, оказалось, что он непонятным образом переместился в альтернативный, зеркальный мир, где все живущие либо мужчины, либо женщины. И никогда здесь никаких других полов не существовало вовсе. Ни пчелок, ни лунатиков – вообще никого. То есть книга начиналась, как анекдот с налетом научной (или ненаучной) фантастики.

В дальнейшем, впрочем, я разбавил ироничность повествования некой драмой – любовным треугольником, ревностью, накаленной эмоцией, романтикой двуполых отношений, всем, чем полагается. В результате на свет появлялся замес из серьезной литературы с юморными, даже сатирическими вкраплениями. Повторю, мне ничего не надо было выдумывать: расставить несколько живых историй из моей прежней жизни, скомбинировать их, свести в единую нить. Персонажей тоже было хоть отбавляй – я отобрал самых колоритных, того же Саню Рейна, Любу, конечно, не забыл, еще несколько хорошо мне известных личностей.

В общем, писалось легко и естественно, я ощущал теплую, тихую радость в груди – и от того, что занят делом, и от того, что пишу легко и с удовольствием. А еще от того, что хотя бы через слова и предложения, через образы, которые вставали у меня перед глазами – лишь успевай записывать, – я снова окунулся в мой старый, милый, наивный мир, который хорошо знал и по которому, похоже, скучал.

Писал я быстро, текст сначала вышел за рамки рассказа, затем повести и стал претендовать на роман. В результате я погрузился в него, день переходил в следующий день, неделя сменяла неделю, я и не замечал времени. Я перестал выходить на улицу, утром и днем писал часов пять, шесть, прерываясь только на короткие физические упражнения, чтобы не засидеться. Потом приходила с репетиций Аркадия, она радовалась тому, что я потихоньку нахожу себя, что вновь выполняю свое мужицкое предназначение, и ближе к вечеру мы, если в этот день она не участвовала в спектакле, снова занимались любовью – отрешенно, самозабвенно, с длительной, до утра, отключкой. Утром я просыпался, когда Аркадии уже не было дома, и, приняв душ и позавтракав, снова садился к письменному столу за работу.

Аркадия больше не приводила своих знакомых к нам домой – ни для секса, ни просто в гости. Это я ее попросил, сказав, что дополнительный секс будет отвлекать меня от работы, да и к тому же я уже насытился разнообразием. Вернее, не насытился, а изведал его в достаточной степени, и пора сделать передышку.

Лишь однажды Аркадия пришла домой не одна – невысокий смуглый человек, похожий не то на индуса, не то на аборигена-островитянина с какого-нибудь затерянного в Индийском океане острова, представился как Сцигма. Я вгляделся в него (или нее), пытаясь определить пол, но у меня не получилось – то ли я еще не достаточно хорошо натренировался, то ли у Сцигмы половые признаки были размыты. Улучив момент, когда Аркадия отлучилась на кухню похозяйничать, я, извинившись перед Сцигмой, последовал за моей плевритой.

– Я же просил никого больше не приводить. Я не хочу ни с кем секса. Я ведь книгу пишу и не раз тебе объяснял, что, когда пишешь, сексуальная энергия уменьшается, она в творческую переходит. Во всяком случае, у нас, у мужиков.

– Сложные вы какие-то, – пожала плечами Аркадия. – В вас столько всего наворочено. Даже не разобраться.

– Зачем ты привела его?

Она подошла ко мне, положила руки на плечи, заглянула в глаза.

– Можешь это сделать для меня?

– Что «это»? – Я и не пытался сдерживать раздражение.

– Я хочу, чтобы мы сегодня занялись сексом втроем.

– Оргия, что ли, групповик… Но ты же говорила, что у вас здесь, в смысле, у нас здесь, такое не принято. Что разные полы не могут больше двоих…

– Конечно, не могут, – согласилась Аркадия, не убирая рук с моих плеч. – Но Сцигма ведь бесполое существо. Так что у нас получится.

– Как это, бесполое? – не понял я.

– Сцигма катализатор, – проговорила Аркадия и замолчала. – Я уже с ним расплатилась.

– Чего? Какой катализатор. Я о катализаторах только на уроках химии слышал. Зачем он нам… в смысле, «оно» нам, если оно бесполое? Мне и тебя одной достаточно. И зачем надо было платить?

– Сделай это для меня. – Она не отрывалась взглядом от моих глаз. – Пожалуйста.

Я задумался. В принципе мне было безразлично. Конечно, я мог и с двумя, особенно если «одно» из двух – бесполое существо. Правда, не совсем ясно, что с ним делать. Но я уже привык не понимать, привык оценивать ситуацию по ходу ее развития, поэтому и не стал возражать.

– Ну, если ты хочешь, – пожал я плечами. – Катализатор так катализатор. Чего оно, кстати, катализирует? – спросил я скорее для порядка. Если честно, мне было все равно.

– Да, не важно… – как-то небрежно произнесла Аркадия и замолчала. Я кивнул и вышел из кухни. В конце концов, перед Сцигмой тоже было неудобно: если ты бесполый, это еще не означает, что тебя можно не уважать, оставляя одного в гостиной на целых полчаса.

После обеда мы занялись сексом. В принципе роль Сцигмы была мне не совсем понятной. Похоже, оно (Сцигма) ничего и не делало. Оно примостилось на кровати чуть сбоку, таким образом, что наши тела даже не соприкасались. Единственное, что было для меня вновь, – это то, что пленочные нити Аркадии (не все, а только их часть) прошли вдоль тела бесполого индусоподобного существа, как бы цепляясь за него, а потом уже устремлялись ко мне, обхватывая, притягивая, приклеивая. В самый последний момент я заметил, что по ним что-то перетекает, то ли от меня к Аркадии, то ли от нее ко мне, что-то густое, матово-бледное. И сразу меня накрыл энергазм – сильный, такого еще не происходило никогда, и я выпал на очень длительное время.

Когда я очнулся, Аркадия, почти что бездыханная, лежала рядом, распластав свои бескостные руки по простыне; никаких бесполых островитянских существ рядом не наблюдалось. Вот и поди – гадай: было оно или не было? Или померещилось от сильного энергазма – глюк такой необычный.

Последующие два месяца прошли без каких-либо заметных событий – я писал книгу, не отвлекаясь, не выходя из дома. Аркадия стала все дольше задерживаться в театре, порой даже не приходя в перерывы между репетициями и спектаклями. Но меня это устраивало – главное, что никто меня не отвлекал от работы.

Конечно, я заметил, что она немного замкнулась, ушла в себя, в глазах притупился огонек счастья – она по-прежнему любила меня, в этом я не сомневался, но теперь как-то по-другому, более глубинно, сдержанно, что ли. В принципе меня и это устраивало, я был доволен собой, текст рождался сам, казалось, без моего участия, казалось, я был только передатчиком, который формулировал и записывал на бумагу давно готовый сюжет.

И вот однажды днем выяснилось, что книга закончена. Просто нечего было больше писать – все, что должно быть сказано, было сказано, я и сам удивился. Встал, подошел к окну: там, снаружи, ветер подметал с улиц сухую желтую листву, вернее, то, что от нее осталось. Надо же, я и не заметил, как наступила поздняя осень.

На душе было празднично, ведь написанная, законченная книга – это еще одна пусть маленькая, но победа. Захотелось тут же отпраздновать ее, не дожидаясь Аркадии, просто выйти на улицу, прогуляться по ней, подышать резким, крутым, почти забытым осенним воздухом, прочистить им легкие, голову, тело. Может быть, зайти в кафе, выпить кофе, разговориться с какой-нибудь молоденькой официанткой. Иными словами, после нескольких месяцев добровольного заточения захотелось активности и действия. И я набросил на себя легкую куртку, ту самую, в которую был одет, когда попал из моего старого мира в мой новый мир, и вышел на улицу.

Так и получилось: я погулял по улицам, размял ноги, надышался осенним, терпким, с резким запахом пожухлой листвы воздухом, а потом зашел в кафе, сел за барную стойку, заказал виски.

Бармен, которого я приблизительно определил как «огородника» (а может быть, и «4-дэшника», я до конца не понял – какие-то расплывчатые и неопределенные были у него признаки), плеснул мне в стакан коричневатой жидкости, поинтересовался:

– Отмечаете что-нибудь?

Мне не хотелось отмалчиваться, наоборот, хотелось поболтать, поделиться радостью. И потому я ответил откровенно:

– Да вот, роман закончил. – И так как бармен округлил глаза, я пояснил: – Я писатель и сегодня закончил очередной роман. Большое дело для меня, месяца четыре сидел, как прикованный. И это еще быстро, просто шло у меня на сей раз спорно, легко и с настроением.

Бармен наклонился над стойкой, спросил заинтересованно:

– А о чем книга-то?

Я помедлил, колеблясь, рассказывать – не рассказывать, и решил вкратце рассказать. Видимо, после многомесячного одиночества (Аркадию можно не считать) мне просто хотелось отвести душу, выговориться.

– Сюжет простой: главный герой попадает в альтернативный мир. Идея такая, что у нашего мира имеется что-то типа зеркального отражения. В нем вроде бы все то же самое, только в нем не много полов…

– Один попадает или с друзьями? – перебил меня бармен.

– В том-то и дело… Попадает-то он один, но в зеркальном мире находятся его друзья по старому миру. Хотя они не те самые друзья, а как бы их отражения, копии. И они ничего не знают о мире, в котором раньше жил главный герой.

– Ну да, дубликаты, – закивал бармен. – Понимаю, двойники такие.

– Точно, двойники. И получается, что главный герой, он…

– Тогда и у него самого, у вашего главного героя, тоже должен быть двойник в этом зеркальном мире. Его собственная копия, – снова перебил меня бармен. И замолчал.

Замолчал и я. Более того, меня словно молнией пронзило. Как же я сам не догадался! Ведь так просто! Ведь если Рейн оказался в этом мире самим собой – мужиком и кинорежиссером. И Люба тоже оказалась женщиной и даже работает в том же здании, где работала в моем старом мире… То почему не может быть двойника меня самого?! Я тоже должен быть! И жить мой двойник, мой дубль, должен в своей (моей) квартире в Гнездниковском переулке недалеко от бульвара. И получается, что он понятия не имеет о моем существовании. И что будет, если мы встретимся?..

Мысль возбудила меня, захватила полностью. Я выпил залпом остаток виски, бросил на стойку несколько купюр и, не дожидаясь сдачи, вышел из кафе. У меня не было сомнения, ноги сами несли меня в сторону Тверской, в сторону Бульварного кольца, к моему дому в Гнездниковском переулке.

Как я представлюсь? Как объясню ему наше сходство? Поверит ли он мне? Не подумает ли, что это розыгрыш? – мысли бушевали во мне, я не успевал справиться с ними, найти ответы на все вопросы.

И тем не менее, когда я подходил к своему дому, я притормозил шаг. А вдруг те двое, которые преследовали меня, по-прежнему дежурят у подъезда? Хотя вряд ли. Прошло много месяцев – не могут же они поджидать меня денно и нощно. И все же осторожность не помешает, решил я. Прижался к стенке дома, осторожно выглянул из-за угла. Двор был пуст, ничего подозрительного. Во всяком случае, я не заметил.

Я втянул голову в плечи, сгорбился немного и, сменив походку, семеня ногами, быстро двинулся к подъезду. Оказалось, что код подъездного замка все тот же, я быстренько набрал комбинацию, запор щелкнул, и я вошел внутрь. Вызвал лифт, поднялся на шестой этаж, помялся у двери своей квартиры, нажал на звонок, пронзительный звук проник через обитую дерматином дверь, разнесся по лестничной площадке. Я ожидал услышать шаги за дверью, потом вопросительное «кто там?». Но не услышал.

Похоже, в квартире никого не было. Я нажал на звонок еще раз, так, на всякий случай. Опять никакого ответа. Постоял, помялся… Что было делать? Рука нащупала в кармане связку ключей, я не вынимал ее с того самого раза, как вышел из своей квартиры в двуполом мире несколько месяцев назад. А вдруг ключ от моей прежней квартиры подойдет и к этой двери? Рассуждать было бессмысленно, проще было проверить. Я вставил ключ в витиеватую замочную скважину, тот легко скользнул в нее, затем так же легко сделал два оборота. Дверь скрипнула, открылась.

В принципе в квартире меня могла подстерегать засада, но я рискнул, вошел, и оказалось, что никакой засады в ней нет. Я прошелся по гостиной, заглянул в спальню, вернулся в гостиную – здесь было в точности так же, как в той квартире, из которой я вышел семь месяцев назад. Но тогда я вышел из дома, который находился в старом, двуполом мире!!! Неужели зеркальная квартира моего двойника даже обставлена абсолютно зеркально моей? Это было бы уже слишком.

Толстая стопка отпечатанных листов лежала на письменном столе, я подошел, вытащил несколько страниц, пробежался глазами по ровным печатным строчкам… И не смог поверить глазам… Передо мной лежал тот самый роман, который я закончил после полутора лет работы в прежней моей жизни. Тогда я распечатал его полностью, сложил листы в стопку на столе и придавил пепельницей. А потом, когда вышел из дома прогуляться, наткнулся на двух мужиков, следящих за мной. А вот и пепельница, старая, хрустальная, она по-прежнему придавливает страницы, не давая им разлететься.

Меня пробил пот. Неужели мой двойник написал тот же самый роман, который написал я, придавив его точно такой же пепельницей. И более того, написал его в той же стилистике, слово в слово – мне ли не знать своей манеры письма? Я заволновался, опустился на рабочее кресло, стоявшее тут же у стола. Спружинив подо мной, оно отозвалось привычным, знакомым скрипом.

«Что происходит? – подумал я. – Либо мой двойник повторяет меня полностью, во всех нюансах, либо…»

Я просидел в полной прострации минут пятнадцать, а может быть, и двадцать, а может быть, и все полчаса. Надо было что-то делать, что-то предпринимать, но я не знал, что именно. Вдруг раздался звонок в дверь, резкий, нетерпеливый, нервный. Я встал, тихонько, на цыпочках вышел в коридор, подумал, что надо бы спросить «кто там», но не успел, руки сами отодвинули защелку замка, дверь распахнулась. Навстречу мне ворвался запах духов, аромат косметики вперемешку с ароматом осенней, уже чуть морозной улицы.

– Как хорошо, что ты дома. – Люба влетела в коридор, от нее разило женским обаянием, женскими флюидами, всеми сразу… самой различимой из них была флюида «желания». – Я тебе звонила, и на домашний, и на мобильный, но ты не подходил. – Не дожидаясь ответа, она на ходу чмокнула меня, я почувствовал холод уличных губ на моей разгоряченной щеке, тут же повернулась спиной, стала снимать плащ. – Ты чего не подходил? Мобильник вообще, похоже, выключен.

Я инстинктивно хлопнул себя по карману, там обычно лежал телефон. Но сейчас карман был пуст.

– Я, наверное, его потерял, – пожал я плечами.

Она повернулась, платье обтягивало ее налитое тело, прижалась, сплела руки у меня на шее.

– Потерял, потерял… – передразнила она меня. – Ну конечно, потерял. Мямля… Писатель ты мой… Как ты вообще живешь в этом мире… Такой неприспособленный. Впрочем, все вы мужики такие. Как дети, честное слово. – Снова прижалась ко мне губами. – Пойдем, я безумно соскучилась. Целый день только о тебе и думала, даже с работы на два часа раньше отпросилась. Думаю, забегу к нему. Будет дома, так будет. Не будет, к своему быстрее попаду.

Я стоял ошарашенный, не зная, что подумать, что сказать. Что произошло? Что со мной? Откуда она взялась, эта Люба? Она же зациклена на своем лунатике. Что все это значит?! Или… опять трансформация?.. или со мной что-то неправильно? А что, если я брежу? Мне требовалось время, чтобы разобраться, но времени у меня не было, Люба мне его не давала. Она увлекала меня в спальню, там, сев на кровать, стала чуть нервно, но деловито расстегивать молнии на сапогах.

– У меня всего два часа. У моего сегодня день рождения. Гости придут. Немного, человек десять. Но все равно надо выглядеть хорошо. А мне еще на стол накрывать. Второй день думаю: надо к Ванечке заскочить, кто меня еще такой красивой сделает? – Она засмеялась своей шутке, протянула руку. – Ну, иди ко мне, я ужасно истосковалась.

Я стоял в полной растерянности, нет, заниматься любовью с Любой – это последнее, чего мне сейчас хотелось.

– Подожди, – сказал я, – не спеши. Давай поговорим, чай попьем. Я же не машина, я не могу вот так, с ходу.

– Какой чай, я же говорю, у меня всего два часа. Мне еще дома надо хозяйничать. И с каких это пор ты перестал быть машиной?.. Всегда был, а сейчас перестал? Ладно, иди ко мне, если в моей любимой машине что-нибудь испортилось, я сейчас подправлю. Маслицем смажу, притру все детальки… – Она опять смеялась, опять тянула ко мне руки.

– Подожди, – снова повторил я. – Не дави. Я узнать хочу…

Я задумался: была ли это Люба из многополого мира или из двуполого? Если из многополого, то почему она ко мне сейчас прибежала? Начнем с простого: откуда она знает, где я живу? Да и ведет она себя так, будто мы занимались сексом два дня назад. Или три дня. Нет, она больше похоже на Любу из двуполого мира. Но если она из двуполого… То опять тот же самый вопрос: как я в нем оказался?! Я покачал головой, пытаясь разобраться, найти хоть какое-то логическое объяснение. Но Люба расценила покачивание головы по-своему:

– Ты что, не хочешь? Ты не соскучился, что ли? А чего же я, дура, спешила тогда?

– Не в этом дело, – попытался смягчить я. – Я просто давно хотел тебя спросить: ты сколько времени замужем?

– При чем тут это? – не поняла Люба. Похоже, и вправду не поняла.

– Да ни при чем. Просто интересно. Ты за все это время не зациклилась на муже? Все-таки живете вместе несколько лет.

Она снова засмеялась, как будто я сказал что-то очень смешное.

– Конечно, зациклилась. Еще как. А ты думал, дом, хозяйство, работа, все эти его прихоти, он же сам ничего не может, не хочет. Как тут не зациклиться? Ты – единственная отдушина. Чего ты думаешь, я к тебе спешу всегда? Чтобы эту постылую зацикленность прервать. А то за бытом и не заметишь, как постареешь, как жизнь мимо пройдет. Ни памяти, ни впечатлений.

Она не понимала меня, совсем не понимала. Я присел на кровать рядом с ней.

– Но ты же замужем? Уже давно, несколько лет, много месяцев. Неужели что-то внутри не замкнулось? Неужели нет никакого различия: я или он, или кто-то еще?

Смех снова слетел с ее губок, она покачала головой.

– Что-то тебя на лирику потянуло. Раньше никогда не тянуло, а вот сейчас… Конечно, есть различие. Еще какое различие… А почему ты думаешь, я к тебе бегаю? Он же у меня среднестатистический, обыкновенный, скучный, иногда мне вообще кажется, что полный придурок… лунатик какой-то. А ты какой-никакой, а все-таки мужик. – Она хохотнула.

Потом оплела меня руками, притянула к себе, навалилась плотным, упругим телом. Я не удержал напора, откинулся на матрац и перед тем, как ее губы сошлись на моих, успел прошептать:

– Придурок и лунатик – это совершенно разные люди. У них и принципы полностью разно…

Но Люба меня уже не слышала, да и произнести я больше ничего уже не мог.

Часть вторая

Еще одна трансформация

После того как Люба ушла, я еще часа два просидел дома, пытался понять, как я снова очутился в двуполом мире. Куда делся тот – многополый? Потом до меня дошло, что надо позвонить Аркадии, я набрал ее телефон, но он не отвечал. Тогда я набросил куртку и вышел из дома – а что, если она пришла с работы и ждет меня? Что, если миры пересеклись, перемешались? Ведь после того, что со мной произошло, я уже ничему не удивлюсь.

На улице я снова стал приглядываться к прохожим, пытаясь определить по внешнему виду их половую принадлежность, но у меня ничего не получалось – то ли признаков не было, то ли я потерял квалификацию. Так ничего и не определив, я подошел к газетному киоску, я не был полностью уверен, но мне показалось, что киоскерша в нем сидела именно та, с которой я разговаривал много месяцев назад, когда в первый раз купил журнал «Мужское Братство». Я постоял, помялся, разглядывая красочные обложки глянца.

– А «Мужского Братства» у вас нет? – наконец поинтересовался я.

– Это что такое? – не поняла она.

– Журнал, говорят, такой есть, – пояснил я. – Где всякие мужские темы обсуждаются. Не слышали, что ли?

– Не-а. – Она помотала головой. – Читала когда-то в детстве о мужском братстве в «Трех мушкетерах», в «Трех товарищах», но в жизни встречать не приходилось. Байки все это про братство, какое там братство, баб друг у дружки уводят, деньгами не делятся, каждый по себе, за себя. А ты чего, не замечал?

Похоже, киоскерша попалась не только с чувством юмора, но и начитанная. А еще она не прочь была поболтать. Поболтать я тоже не возражал.

– По-разному бывает, – ушел от ответа я.

– Ага, ага, – закивала киоскерша. – На верху, вот где братство искать надо. Похоже, там только и осталось. Вот они-то точно друг дружку как раз поддерживают, деньгами-то уж точно. Рука руку моет, как говорится.

Похоже, она была не только начитанной, но еще и оппозиционеркой. Значит, я точно угодил в свой бывший двуполый мир, потому что в многополом политика никого особенно не интересовала. Вот и я не готов говорить о политике, меня интересовала иная тема.

– Послушайте, – придвинулся я к киоскерше поближе, – вы, я смотрю, человек начитанный, интересующийся. Вам никогда не казалось, что мир был бы куда разнообразнее, если бы в нем было не два пола, а, скажем, несколько.

Мой расчет был прост: по ее ответу я смог бы окончательно определить, где нахожусь: «в дву-» или «много-» полом мире.

– Чего… – не поняла с ходу киоскерша. – Чего тебе, паркета с линолеумом не хватает? Какой тебе еще пол нужен?

В данном вопросе я с ней не мог не согласиться: действительно, неудачное какое-то слово «пол». Действительно, сразу паркет в голову приходит. Или линолеум. Особенно тем, кто в данный момент ремонтом занимается. А ремонтами у нас в стране занимаются многие. Надо было бы давно другое слово придумать.

– Нет, я имею в виду не половые покрытия, а физиологический пол. Не казалось ли вам, что жизнь была бы разнообразнее, если бы в нашем мире имелось не два гендера… – попробовал подобрать я иное слово, – в смысле, не две половые принадлежности, а, скажем, несколько? В смысле, что не только мужчины и женщины существовали бы, но и еще кто-нибудь? Кто-нибудь отличный? Отличающийся?

– Надо же, – удивилась киоскерша, – какие заботы тебя мучают. – Она покачала головой. – Нет, меня они не мучают. Я и о втором поле совсем позабыла – о вас, о мужиках. Вы мне даже уже во сне не снитесь. Я вообще забыла, что вы существуете в природе. А ты говоришь несколько… Да зачем нам несколько, когда с одним противоположным полом разобраться никак не удается?

Я взглянул на нее повнимательнее. В принципе она была совсем еще нестарая и даже вполне симпатичная в какой-то степени. Не девочка, конечно, но если подкрасить и приодеть… Впрочем, сейчас это были ненужные мысли. Выяснилось главное: похоже, трансформация на самом деле произошла, похоже, я снова переместился в свой старый, привычный двуполый мир.

– А что касается «Братства», – поменяла тему тетка (теперь я уже точно мог сказать, что «тетка») – так у нас только женское братство осталось. – Она махнула рукой на журнальный стенд позади. – Вон, посмотри, сколько журналов на эту тему. Женского братства хоть отбавляй. Ты возьмешь чего-нибудь или нет?

Я купил пару журналов, на ходу пролистал, нет, было совершенно очевидно, что там, где я сейчас находился, большого разнообразия в «гендерных» вариантах не наблюдалось – всего лишь мужчины и женщины. И больше никого. Я шел по улице, скорее по инерции, и размышлял. Получалось, что мое давнее предположение (причем единственное предположение) оказалось правильным: каждый раз, когда я писал об альтернативном мире, я в него и попадал. Видимо, настолько глубоко погружался за время составления книги, что происходила трансформация. Сначала так произошло с моим предыдущим романом, и я попал в мир многополый. А теперь, когда писал книгу для Саши Рейна о мире двуполом, снова в него и угодил.

Конечно, как такое могло произойти с точки зрения физических явлений, я представления не имел. Но факт оставался фактом, механизм был мной открыт и опробован – в принципе двух трансформаций вполне достаточно, чтобы делать более-менее уверенные выводы.

Получалось, что и к Аркадии теперь идти не обязательно. Даже если она существует, то наверняка меня не узнает. Конечно, оставались вопросы, например: кем она стала здесь у нас, мужчиной или женщиной? Я все же очень надеялся, что женщиной.

Вахтер, очевидный мужичонка предпенсионного возраста, сидевший в вестибюле дома на Баррикадной, даже не приподнялся, когда я к нему подошел, – все-таки в двуполом мире массовый вахтер плохо вымуштрован. Но вот поболтать, как и киоскерша до него, он был не прочь. Я спросил его про жильцов из квартиры 1601.

– Вас, наверное, Аркадия Аркадьева интересует. Вы из газеты? – Он посмотрел на меня с таким доверием, что я не смог его доверия не оправдать.

– Почти. Я из журнала «Мужское Братство». Я материал на Аркадьеву собираю. Хотел с ней встретиться, поговорить.

– Ну да, интервью, значит, – закивал вахтер. – Конечно, она женщина видная, интересная, с ней сейчас каждый свидеться хочет. Оно и понятно, одно слово, известная актриса… – При слове «женщина» я облегченно выдохнул. – Но ее сейчас нет в городе, она на гастролях, сказала, что только через месяц приедет.

Я еще раз облегченно вздохнул, встречаться с женским вариантом Аркадии я сейчас не был готов. Может быть, как-нибудь потом, когда приду в себя от трансформации, но не сейчас. Да и что я ей скажу? Что я знаю ее как плевриту? Она подумает, что я из психушки сбежал. Нет, если я решу с ней когда-нибудь встретиться, то к встрече надо будет подготовиться и эмоционально, и тематически. Я попрощался с вахтером, вышел из подъезда и направился домой.

Следующие два дня я пролежал на диване, размышляя: что мне делать с трансформациями? Все-таки исключительное событие произошло со мной. Событие такого крупного калибра, которое легко могло бы перевернуть человеческие представления о земном нашем устройстве, о реальности, о космосе, о времени, пространстве и о прочих, устоявшихся и привычных понятиях. Конечно, можно было бы оповестить научное сообщество, чтобы оно занялось проблемой, изучило ее.

Но к вечеру второго дня я понял, что если я их оповещу, то к научному сообществу сразу же подключится и сообщество медицинское. И изучать они начнут прежде всего меня самого. А я им ничего доказать не смогу, потому что никаких вещественных доказательств существования альтернативного мира у меня нет. А без доказательств они мне не поверят, и ничего, кроме неприятностей, мои признания мне не принесут. К тому же вскоре забежала Люба, и вопрос о количестве измерений в космосе нашел свое естественное решение.

Последующие несколько недель я постепенно приходил в себя, все-таки это большая нагрузка – переход из одного мира в другой. Знающие люди говорят, что даже перелет через океан, скажем, из Америки в Россию, из-за разницы во времени требует нескольких дней перестройки. А тут из одного мира в другой… пойди, перестройся.

Например, на улице я ловил себя на мысли, что внимательно оглядываю прохожих, пытаясь по привычке определить их половую разновидность. И, надо сказать, иногда я узнавал признаки то химика, то энергетика, то пчелки, то троглодита. Неявные признаки, неразвитые, плохо выраженные, но все же… Хотя подойти, разговориться, поинтересоваться я так и не решился. В общем, голова плыла от всей этой бестолковщины. К тому же надо было заново привыкать к холостой, самостоятельной жизни – оказалось, за время жизни с Аркадией я частично утратил навык индивидуального выживания. Ночью мне снились глубокие энергазмы, настолько обостренные, что я просыпался в поту и с пересохшим от долгих тяжелых вздохов горлом.

Но постепенно жизнь начала входить в привычное русло. Я обвыкся, снова подстроился к одиночному существованию, даже пристрастился к нему. Отнес свой роман (тот, который закончил перед трансформацией в многополый мир) в издательство, он им понравился, через какой-то месяц свежеиспеченные кирпичики бумажной книги уже лежали на самых привлекательных местах в книжных магазинах. Иногда я заходил в магазин «Москва» и, прячась за стеллажами, с вожделением наблюдал, как стопка моих книг уменьшалась буквально на глазах. Директор издательства сам позвонил мне и, озвучив впечатляющие цифры продаж, попросил поскорее засесть за новый роман.

К довершению всего Люба тоже не забывала меня – в конце концов, кому еще она могла без утайки, не стесняясь, рассказать обо всех проблемах, возникающих у нее дома с мужем?

Я снова начал общаться со своими старыми, проверенными годами товарищами. Они, привыкшие к моим исчезновениям, каждый раз, когда я писал новую книгу, вновь безоговорочно приняли меня, радуясь, что я возродился из пепла литературного самосожжения. В общем, жизнь входила в прежнее, привычное, вполне устраивающее меня русло.

Однажды ранним субботним вечером я подсел к столику, за которым примостился мой давнишний друг и соратник Саша Рейн. Я не видел его давно и не мог не заметить перемены, происшедшей в его лице. Оно осунулось, помрачнело, из глаз исчез озорной огонек, с губ пропала всегда неунывающая улыбка.

– Саня, – спросил я не без участия, – у тебя все в порядке?

Он махнул рукой, вздохнул, затем добавил усталым, потускневшим голосом:

– Как может быть в порядке? У кого сейчас в порядке? Ты хоть кого-то знаешь, у кого в порядке?

Я, конечно, мог возразить, что у меня самого, похоже, дела не так уж и плохи, но не стал перебивать, наоборот, приготовился слушать Санины откровения.

– Вообще мы все в пропасть катимся, – продолжил Рейн. – Похоже, полная жопа наступила. Я тебе говорю, Апокалипсис просто за углом, за поворотом, весь мир в него со всего разгона упрется в результате. Но мы первые.

– Ты чего так мрачно? – удивился я Саниному пессимизму.

– А ты сам не понимаешь? Все дело в коррупции. Не в денежной даже, не во взятках и откатах, хотя они, конечно, ситуацию не улучшают. И даже не в государственной коррупции. Хотя и она усугубляет. Дело в коррупции идеи. Понимаешь, в глобальных идеях по всем направлениям?

– Ты что, за идеологию? – удивился я. Удивился, потому что знаком был со Рейном давно и знал, что никакой идеологией он никогда не увлекался.

– Нет, конечно, при чем здесь идеология, – успокоил он меня. – Просто идей больше нет. Ни у кого. Ни в чем. А без свежих идей любое общество обречено на загнивание. Ты сам посуди. Ты когда последний раз что-нибудь хорошее по телику смотрел? – Я пожал плечами, я действительно не помнил. – Вот видишь, не крутят по нему ничего хорошего. А кино какое-нибудь запоминающееся видел недавно? Такое, чтобы за душу по-настоящему взяло. – Я снова пожал плечами. – Вот видишь… А все от того, что идеи выродились. От того, что настало время поголовной упрощенки и усредниловки, чтобы всем и каждому одинаково подходило. Я почему о кино, я же в нем всю жизнь варюсь и откровенно тебе заявляю: все, приехали, кранты!

– Прямо уж и кранты? – не поверил я.

– Смотри, у них там, в верхах, теория определилась, как искусство надо делать. И кино, и не только кино, и литературу твою, кстати, в том числе. Книги с инструкциями на эту тему вышли, лекции читаются, у них теперь все по полочкам разложено. – Я придвинулся к Сане, мне и вправду становилось интересно. – Они утверждают, что если по их формулам искусство клепать начнешь, то успех гарантирован.

– Каждому гарантирован? – переспросил я.

– Каждому, кто формулу применит, – подтвердил Саня. – А формула для всех одна и та же.

– Давай, рассказывай формулу, – заинтересовался я разговором.

– Да несложная она совсем. Все дело в конфликтах. Чем больше они на один квадратный метр конфликтов налепят, тем круче результат. Вот они теперь в конфликтности и соревнуются.

– И все? – удивился я.

– Все! Я же говорю, несложная формула.

– А идея как же? – усомнился я. – А фантазия? А оригинальность? А многослойность? А психология, знание жизни, открытие глубин? Мастерство, в конечном счете?!

– Ничего не нужно, – развел руками Саня. – Утрамбовывай все в конфликт и процветай, заодно со своим «искусством».

– Но жизнь не только из конфликтов состоит. Жизнь-то богаче, глубже, сложнее, – запротестовал я.

– А я что говорю… – Саня снова развел руками. – Но кто меня слушает? Мнение художника никого больше не интересует. Идея в том, что зрителю ничего, кроме конфликтов, не интересно, без конфликтов действие, как они говорят, «провисает». Вот они в вечном поиске конфликтов и находятся, даже гипотетических, главное, чтобы раздуть их можно было.

– А что, если они правы? – предположил я.

– Смотри-ка, ты тоже уже подписался. Быстро, однако. Да ты сам посуди, конфликтов ведь ограниченное количество. Даже если их классифицировать по порядку. Смотри, с личной жизнью понятно, там основной конфликт – любовный треугольник. И всякие его разновидности. Он ее. Она другого. Или наоборот: это он другую, а она его. Ну, и все вытекающие последствия типа внебрачных детей, измен и прочих банальностей, в которых мы и без того уже по уши погрязли. И которые такую оскомину набили, что рот вяжет. Сколько можно об одном и том же? Ведь все без исключения сериалы, мелодрамы на одной-единственной идее построены. – Я кивнул, мне нечего было возразить. – А дальше, что остается? Конфликты про бандитские разборки. Или милицейско-полицейские разборки. На этом построена вторая половина фильмов. С вытекающими перестрелками, драками, погонями. Тоже всегда одно и то же. Тошнит уже. Ну, еще небольшая часть рабочих конфликтов и конфликтов между родителями и детьми. И все! Понимаешь, все исчерпано! Больше не о чем говорить, нечего показывать. Поэтому и лепим поделки, которые, как матрешки, одна на другую похожи. И ничего другое нас не интересует. Ни мысли, ни чувств, ни новизны, ни полета, как ты сказал, фантазии.

– Значит, получается, что конфликтов не хватает? Не в смысле их количества, а в смысле их разнообразия.

– То-то и оно, в самую суть попал, – подхватил Саня. – Дело не в том, что конфликтов не хватает, дело в том, что таланта не хватает. Измельчал талант. Если в глубину вглядеться, то выясняется, что не формула с инструкциями виновата, а наша человеческая суть. Понимаешь, – теперь он придвинулся ко мне, – вырождаемся мы как человеки. Я же говорю, Апокалипсис.

– Вырождаемся? – не поверил я.

– Конечно. Ведь искусство есть отражение жизни. А это означает, что если жизнь однообразна и ущербна, то и искусство ущербно. Короче, тут дело в первопричине, в самой нашей жизни, иными словами. Мне, например, она вот как надоела. – Он рубанул ребром ладони по шее.

– Неужели? – не поверил я.

– А тебе что, не надоела? – ответил он вопросом на вопрос. – Тебя разве однообразность эта не достала? Представь самое простое: встретил девушку, влюбился, она в тебя. Проходит время, чувства притупляются, начинаешь заглядываться на других женщин, а она на мужчин. Правильно? – Он не требовал одобрения, но я все равно кивнул. – Конфликт? Еще какой конфликт! Он разрастается. Она начинает изменять тебе, ты – ей. Потом конфликт прорывается. Ты от нее уходишь. Или она от тебя. И ты встречаешь новую девушку. И снова в нее влюбляешься. А она, если повезет, в тебя. И ты проходишь еще один цикл. А потом через какое-то время – еще один. И так без конца. Пока они тебе, эти циклы, полностью не осточертеют. Ну, сколько можно циклиться?! Сколько можно кругами ходить? Тебе самому-то не надоело?

– Да, разнообразия маловато, здесь ты прав, – поддакнул я.

– В том-то и дело, – подхватил Рейн. – Да и эти девушки, если разобраться, не многим одна от другой отличаются. Разве что нюансами. Скажем, одна блондинка, а другая брюнетка. Но брюнетка тоже перекраситься запросто может. А если вглубь взглянуть, то построены они по одному и тому же принципу. Я даже не физиологию имею в виду, с физиологией и так понятно, сюрпризы исключены. Я про женскую сущность, про их природу, про внутреннюю психологию. Тоже, если разобраться, вариации небольшие. Знаешь, где лучше всего она описана? – Я пожал плечами. – У Пушкина в «Золотой рыбке». Помнишь, там старуха у разбитого корыта. Старая-то она лишь по тем далеким временам. А по нашим вполне молодуха, лет тридцать пять, не больше. Не зря владычицей морскою хотела стать, сил, видать, хоть отбавляй было. Пушкин-то он гений, в маленькой книжке полностью разъяснил женскую сущность. – Саня выдержал паузу, придвинулся еще ближе и продолжил: – Понимаешь, газ они сжатый, все отведенное пространство сразу занимают. А как займут, стенки начинают отжимать, чтобы еще большее пространство отвоевать. Перманентное такое состояние отжатия стенок. Вот тебе и детская книжка. Хотя почему «детская»? Очень даже для взрослых. Просто наше школьное начальство в суть ее не вникло, вот и стало как детскую пиарить.

– Получается, что ты в женщинах разочаровался, – подытожил я.

– Да не то чтобы разочаровался, – не согласился Саня, – а просто как-то надоело. Я же говорю: одно и то же. Сколько можно дублей делать, в конце концов? Сколько можно одну и ту же ленту прокручивать? Ведь не кинотеатр все-таки, а собственная жизнь.

– Я согласен, разнообразия маловато, конечно. И что же делать?

– А что тут сделаешь, если только женщины и существуют? Ну и мы, мужики, конечно, еще. – Он скосил на меня глаза. – Вот я и думаю, а не попробовать ли…

– Что не попробовать? – не понял я.

– Перейти на другую сторону баррикад. Может быть, на той стороне лучше. А если и не лучше, то, во всяком случае, как-то по-другому. Хоть какие-то новые впечатления.

Я молчал, я не мог поверить: кто это передо мной, неужели до последней клетки мною изученный и просвеченный Саня Рейн, человек-бабник, неиссякаемый источник любвеобилия и искреннего, неудержимого похотливого влечения к женщине? Неужели и он собрался дезертировать? Изменник! Перебежчик!

Видимо, я не смог скрыть своего изумления, и оно явно отпечаталось у меня на лице.

– Ты пойми, – попытался успокоить меня Саня. – Не то что меня тянет в их команду. Наоборот, не тянет совершенно. Но получается, что выхода нет. Ведь если бабы в горле завязли, если уже тошнить стало, а больше никого нет, вообще никого… Тогда команда на противоположной стороне – единственный выход, который хоть как-то может спасти ситуацию.

Вот так получилось, что мы подошли к теме, которую я мог легко поддержать и даже углубить и расширить.

– Послушай, Сань, а что, если бы в нашем мире было не два пола, не только мужчины и женщины, а много полов, – закинул я удочку. – Все остальное то же самое, ничего не меняется, единственная разница, что не два пола, а, скажем, шестнадцать. И отличаются они не количеством половых признаков, каких-нибудь там вагинальных и фаллических принадлежностей, а совершенно различными принципами построения.

– Чего? Не понял… а чем они тогда отличаются? – изумился Саня, но голос его сразу приободрился, да и в глазах сверкнула когда-то привычная блестка.

– Видишь ли, у них совершенно разные принципы построения, – повторил я. – Например… – И я начал приводить примеры. Примеров было много, если отбросить мужиков и женщин, то оставалось четырнадцать, и о каждом из них я мог рассказывать подробно и со знанием дела.

По мере рассказа лицо Рейна сбрасывало с себя мрачность и напряжение, в потухшие глаза возвращалась жизнь, на губах появилась светлая улыбка, без которой Саню еще недавно невозможно было представить. Он преображался на глазах, лишь изредка прерывая меня вопросами: «И как, ты говоришь, пчелки устроены?». Или: «В чем же отличие энергетиков и психов?». А потом еще: «А биг-бэны, значит, на расстоянии шуруют?» Вопросов было много, но они моему рассказу не мешали, только направляли его. Когда я наконец ответил на них на все и закончил рассказ, откинувшись на спинку стула, Саню нельзя было узнать – это был совсем не тот человек, которого я застал сидящим за кофейным столиком два часа назад. Нет, передо мной находился прежний, оживший, влюбленный в жизнь Александр Рейн.

– Ну что, – заключил он, потирая руки, – будем кино делать. Конечно, мне надо кое с кем переговорить, но я уверен, что дело в шляпе. Свежо, старикашка, очень свежо, просто разит свежестью. Да и продумал ты детально, такое ощущение, что сам побывал в этом мире. Все же ты, старикашка, талантище, так увидеть, прочувствовать, как будто жизнь там прожил.

– Жизнь, не жизнь, а месяцев семь побыть в нем удалось, – вдруг вырвалось у меня. Но Саня моему откровению не удивился.

– Понятно, что время требуется, чтобы все так детально придумать, сложить, расставить по полочкам. Много времени. – Он откинулся на спинку стула. – Я уже даже вижу, как снимать. Ты сам сценарий писать будешь или мне своих ребят подключить?

– Сам справлюсь. Только у меня одно предложение, Сань. Ты Аркадию Аркадьеву знаешь? Актрису? Давай ее задействуем. На роль плевриты возьмем. Я ее на сцене видел, мне кажется, она отлично подойдет.

– Аркадию? – Рейн засмеялся. – Конечно, знаю, у кого еще такое имя? Интересная женщина. Я сам давно хотел поухаживать за нею, но все как-то время и место не совпадали. Значит, ты на нее глаз положил? Конечно, выделим ей роль, она в любом случае справится.

На том и порешили: я начинаю писать сценарий, а Саня организует встречу с артисткой Аркадьевой. Все-таки ей предназначалась одна из главных ролей в новом фильме. Уже собираясь уходить, я заглянул Рейну в глаза и поинтересовался:

– Как насчет другой стороны баррикад? Все еще тянет?

– На фиг она мне теперь, их сторона, – откликнулся Саня, – когда дело настоящее появилось. Ведь наши мужские метания от безысходности возникают, от того, что ни душой, ни умом приложиться не к чему. Ведь без настоящего дела истинный мужик страдает, сомнения у него в себе появляются, вот и мечешься, сам не зная, куда приткнуться. А с твоими психами и химиками теперь не заскучаешь. Великое искусство будем творить. Кстати об искусстве, ты, когда сценарий составлять будешь, ты все же парочку конфликтов заверни в него. Так, для порядка, чтобы действие не провисало.

– Сань, если надо, я этих конфликтов налеплю, не сосчитать. Их между шестнадцатью полами сколько угодно можно настругать, – заверил я Рейна. – А основной конфликт в том, что за главным героем охотятся. И только потому, что он мужик. И никто не знает, кто охотится, зачем и для чего.

– Но в конце концов ситуация прояснится? – поинтересовался режиссер.

– Как скажешь. Если должно проясниться, то проясним. А если «саспенс» надо поддержать подольше, скажем, на следующие серии, то и это запросто. Говорю же, как скажешь…

Вот так, обнадеживая друг друга, мы и расстались. А уже на следующее утро я засел за написание сценария.

Дело двигалось споро, тема была понятная и прозрачная – получалось, что две последние книги я писал, основываясь на автобиографическом материале. А ведь даже кто-то из великих сказал, что любой человек может написать хотя бы один роман, тот, который описывает его собственную жизнь.

Конечно, я опасался, что работа над сценарием помимо моей воли снова перенесет меня в многополый мир, и поэтому каждый раз, выходя на улицу, внимательно приглядывался, не произошло ли трансформации. Но написание сценария, по-видимому, не требует погружения на такую глубину, такого эмоционального перевоплощения, как того требует книга, и небеса надо мной не разверзлись, и трансформации не произошло.

Каждый вечер я сбрасывал Рейну очередные написанные странички, получая в ответ не только одобрительный отклик, но и краткий отчет о его продюсерской работе – фразы типа: «деньги достал» или: «подписал еще одного спонсора», или: «госкомитет выделил 45 процентов бюджета, но 30 процентов надо будет откатить им обратно». Вскоре финансовый вопрос был решен, и Рейн перешел к решению профессионально-технических вопросов: выбор производственной компании, оператора, художника и, конечно же, артистов. А еще через неделю пришло уведомление, что назначена встреча с артисткой Аркадьевой, возможной исполнительницей главной роли. Так и произошла наша новая встреча с Аркадией, но теперь в мире двуполом.

Что сказать, она пугающе походила на мою плевриту, у меня даже изморозь пробежала по позвоночнику. Те же влажные с поволокой глаза, то же, казалось бы, бескостное, гнущееся тело, те же ивовые, гибкие руки. Очень хотелось, чтобы они оплетали именно тебя.

Нельзя сказать, что она была красива с точки зрения наших привычных, земных стандартов. Нет… Она была интересна именно отходом от стандартна и оттого завораживала – и театральных зрителей, и киноаудиторию, и всех остальных, кто оказывался рядом с ней. На меня сразу нахлынули воспоминания о днях и ночах, проведенных с Аркадией, да настолько сильные, что защемило в груди. Мне захотелось вернуться к ней, перешагнуть вновь через разделяющие измерения (или что-то иное, что нас разделяло). Но тут я подумал, что никуда перешагивать не надо – вот она, моя Аркадия, сидит передо мной, протяни лишь руку – дотянешься.

Рейн нас представил, глаза актрисы на мгновение раскрылись, повлажнели, подернулись прозрачной пленкой, а еще почему-то смущенная улыбка слегка растянула чуть асимметричные губы.

– Ой, неужели это вы? Не может быть… Неужели? – Оказывается, и голос ее был знакомым, родным, теплым, согревающим. – Я ваша искренняя почитательница. Все ваши книги зачитала до дыр. Всегда мечтала с вами познакомиться. Но вы же нигде не бываете, ни на каких тусовках.

– Он вообще затворник, – прокомментировал меня Рейн. – Сидит, кропает чего-то, создает свои миры. Сколько я ни пытался его вытянуть, он ни в какую.

– Но ведь настоящий творец именно таким и должен быть, – заступилась за меня Аркадия. – Отстраненным от суеты. Правда? – Это она уже спросила у меня.

– Не знаю, – пожал я плечами. – Наверное, у всех по-разному. Мне просто такая стилистика жизни больше подходит. Сглаженная, без перепадов, без особых подъемов, но и без падений.

Я протянул руку, пожал ее, прикосновение получилось наэлектризованным, она не могла не почувствовать. Я даже заметил, как она вздрогнула.

Потом мы долго сидели в кабинете Рейна, обсуждали идею будущего фильма, вернее, не обсуждали даже, а я подробно рассказывал им о многополом мире, обо всех его нюансах, подробностях. Мне хотелось, чтобы не только я с Саней, но прежде всего Аркадия увлеклась им, разделила его со мной, захотела бы в нем остаться, пожить. Думаю, мне удалось – взгляд ее становился все более влажным, будто покрывался прозрачной слюдяной пленкой, липкой, клеящей. Наконец мы вышли из офиса на улицу.

– Хотите, я вас подвезу? – предложила Аркадия. Я был без машины, я вообще предпочитаю передвигаться по городу на общественном транспорте.

Я покачал головой и отказался:

– Спасибо, но я лучше прогуляюсь. Я, знаете, люблю бродить по Москве.

А отказался я по той причине, что не хотел форсировать… К чему спешить? Все, что должно произойти, произойдет, так или иначе.

– Давайте лучше встретимся завтра… или не завтра, а когда вам будет удобно. Пойдем куда-нибудь, попьем кофейку. Мне хочется вам еще кое-что рассказать.

– Еще? – делано удивилась Аркадия. – Вы и без того меня полностью заинтриговали вашим миром. Я уже знаю, что буду постоянно о нем думать, и днем, и ночью, до самого окончания съемок.

– Поверьте, в следующий раз я вас заинтригую еще сильнее.

На этой двусмысленной моей фразе мы и расстались. Только лишь для того, чтобы встретиться через два дня.

Конечно, я рисковал. Она могла принять меня за сумасшедшего, за сдвинувшегося на своих рукописях писателя-неврастеника – а таких, надо заметить, вполне хватает. Но все же я рискнул. И риск оправдался, она мне поверила.

– Значит, у нас с вами отношения в том мире, из которого вы вернулись? – удивилась она, и я не понял, чего в ее голосе больше: удивления или кокетства.

– Да, – ответил я, – мы прожили вместе несколько месяцев. – Я знаю, как вы вздрагиваете от прикосновения, знаю, как пахнет ваше тело, как ритмично ваше дыхание, когда вы спите у меня на плече.

– И как же мы занимались сексом? Как был устроен сам процесс, каков механизм? Да, конечно, – она чуть сбилась, – я читала в сценарии, но тем не менее расскажите подробнее. Я понимаю, я плеврита, и контакт происходит на уровне пленки… Но мне не совсем ясно: откуда она берется, как происходит переход энергии.

Я стал объяснять, подробно, в деталях. Особенно долго рассказывал про энергазмы. Пока я говорил, Аркадия отпивала капуччино маленькими глоточками, пристально смотрела на меня, но я ничего не мог разобрать в ее глазах, только то, что они все сильнее покрывались пленочной поволокой. Когда я наконец закончил, она протянула руку, вложила свою ладонь в мою.

– Знаете, я вам поверила, – призналась она. – Каким бы ваш рассказ ни выглядел невероятным, но я поверила. И знаете почему? – Я пожал плечами. – Только это очень частный момент… Очень личностный. Вы никому не говорите… Хорошо?

Я пообещал.

– Дело в том… – немного нараспев, как бы сомневаясь, как бы с трудом начала проговаривать Аркадия. – Дело в том, что я никогда не была любительницей вагинального секса. Что-то всегда меня в нем смущало. Будто я делаю что-то для себя неправильное, противоестественное. Как заноза… – Она передернула плечами, словно попыталась сбросить незримую тяжесть. – В какой-то момент решила, что я лесбиянка, просто родилась такой. Попробовала несколько раз с женщиной, даже отношения возникли, ну, вы слышали слухи, наверное… с Эмирой.

Имя я действительно слышал. Кажется, певица, исполнительница собственных песен. Но вот про «отношения» между Аркадией и Эмирой – нет, обычно подобные гламурные слухи до меня не доходят. А может, и доходят, просто я их не замечаю, пропускаю мимо.

– Да, попробовали… – растягивала слова Аркадия. – Но тоже как-то не то было. Подстроиться я, конечно, могла, приноровиться, но сколько подстраиваться можно? – Аркадия помолчала, снова отпила кофе, кисть руки вильнула, будто дунул ветер и согнул упругую ветвь. – А вас послушала и поняла, в чем дело. Я просто не принадлежу этому миру. Я из другого, и в нем я – плеврита. Но я и здесь должна быть плевритой, просто недоразумение вышло… Я просто не знала… Не представляла, как должно быть… А сейчас, когда вы рассказали, все сразу стало на свои места. Сразу ясно стало. Вы мне глаза открыли. Знаете что, поехали сейчас ко мне. Попробуем. Вам же известно, как должно происходить на самом деле. У вас ведь опыт.

Я кивнул. Я готов был ей все показать, всем поделиться. А вдруг и получилось бы как-то.

Квартира Аркадии в доме на Баррикадной ничем не отличалась от другой, хорошо мне знакомой. Даже обставлена была в похожем стиле, даже запах жилого, уютного жилища совпадал. Мы не спешили, времени было предостаточно – целовались, трогали друг друга, обнимали, пили вино, разговаривали, снова целовались. Наконец я расстегнул несколько пуговок на ее модной блузке, двинулся рукой по жестким, плотным колготкам вглубь, под обрез и без того не очень длинной юбки.

– Подожди, – попросила Аркадия и чуть отстранилась. – Давай сначала вот это выпьем. Она бросила что-то в бокал с вином, сначала в свой, потом в мой.

– Зачем? – не понял я. – Что это вообще такое?

– Да, не важно. – Она сделала глоток, затем еще один, откинулась на подушки софы, на которой мы сидели. – Сейчас, две минуты – и начнет действовать.

– Зачем?

– Я почему-то волнуюсь немного, даже нервничаю, вдруг у меня не получится ничего. А так проще будет. Ты же знаешь.

– Нет, не знаю, – признался я.

– Ты что, ни разу не пробовал? – удивилась Аркадия.

– А для чего? – в свою очередь удивился я.

– Ну, как… – Она замялась, видимо, ни разу не задавала себе этого вопроса. – Лучше будет.

– И без того все будет хорошо, – предположил я.

– Откуда тебе известно, мы же никогда не пробовали. Постепенно ее зрачки стали расширяться, рука выгнулась вслед за всем телом, пальцы, едва касаясь бокала, придвинули его к моим губам. И я сдался. Я тоже сделал глоток, затем другой, потом полностью осушил бокал. Тоже, как и она, откинулся на подушки софы, и минуты через три-четыре меня накрыло.

В результате я ничего не запомнил, только общие ощущения. Чем-то они, хоть и отдаленно, напоминали секс с плевритой – такой же надсадный порыв, перманентный, всепоглощающий, растянутый, казалось, он не закончится никогда.

Очнулись мы уже под утро. Когда я открыл глаза, ее лицо было рядом, она смотрела на меня вопрошающе, будто что-то пыталась понять, в чем-то разобраться. И не могла.

– Надо же, – промолвила она, не отрываясь от моих глаз. – Я и не знала, что так бывает. Так долго и улетно. Как будто мы вдвоем скользили в бесконечность. И без какого-либо проникновения. Ты ведь не проникал в меня?

– Нет, по-моему, – постарался припомнить я. – А зачем? И без того, похоже, мы с тобой оба вошли в энергазм.

– Да, – произнесла Аркадия задумчиво, – такого со мной еще не было. Чтобы настолько сильно и долго. Будто я выплывала из бесконечности. И никаких этих примитивных вагинальных штучек. Если бы я знала раньше… Сколько лет ушло впустую. Хотя я всегда подозревала, еще девочкой. – Она провела пальцами по своей груди, животу, будто хотела разобраться, те же ли они самые, какими были всегда. – Какая-то я вся липкая. Откуда такая липкость? – Она потерла пальцем о палец. – Откуда липкость? Как будто я склеиваюсь.

– Не знаю, – пожал я плечами. – Может быть, у тебя пленка выделилась из пор кожи. Может, ты и вправду плеврита. А всякие женские половые признаки – это просто ошибка природы, ошибка нашего мира. А в том, другом мире эти ошибки устранены. И получается, что они действительно рудименты. А мы ими пользуемся по привычке.

Я задумался, мысль мне показалась неожиданной. Я придержал Аркадию, она постаралась было выскользнуть из постели, пойти в ванную, смыть липкость. Но я ее придержал:

– Подожди… Смотри, что выходит. Выходит, что мы все здесь, в этом мире, тоже разбиты на эти шестнадцать полов. Просто у нас половые органы одинаковые. В смысле, либо одни, либо другие. Хотя многим, возможно, они вообще не нужны. Только мешают. Рудименты, одним словом. Сама посуди, ведь каким-то людям этот двуполый секс вообще не в радость, они всю жизнь стараются, но он все равно не для них. Просто признаться самому себе тяжело, потому что ничего другого нет. Вернее, ничего другое не известно. А если бы каждый знал, что он принадлежит к своему отдельному полу и в нем он король и королева, царь и бог… Представляешь, как бы у всех людей жизнь сразу улучшилась?

– Да, – задумчиво проговорила Аркадия, – а ведь правда… Ты бы не сказал, я никогда бы не додумалась до такого. А сейчас сразу понятно стало, и про меня, и про многих других. – Она больше не спешила в ванную, наоборот, приподнялась на подушках, уперла локоток в матрац, подперла подбородок ладошкой. – Ты знаешь, сколько мужиков, которые не могут? А я знаю. Даже не то что они импотенты, а просто сразу видно, что не их это дело. Что они чужим делом заняты. А они пытаются… И не так что у них не получается, нет… просто получается неправильно как-то. Хотя порой и не получается тоже. И они от неудач, от негативных ощущений сильно страдают. Потому что они-то думают, что они мужики. А они, как мы теперь понимаем, совсем не мужики, они другие, как ты говоришь: огородники, энергетики, лунатики. А из-за своих рудиментов и от того, что общество им этот двуполый секс навязывает, они все стараются и стараются наподобие мужиков. И сами продолжают мучиться, и жены, и подруги их мучаются.

– Подумаешь… стоит плохо… Тоже мне, беда. Ты представить не можешь, что с женщинами происходит, – решил поделиться я своим опытом. – Особенно когда они молодые, еще не родившие. Три четверти из них абсолютно фригидные, не меньше. А какому проценту этот секс вообще по фигу, по барабану? И занимаются они им только оттого, что вроде как полагается им заниматься.

– Какому проценту? – поинтересовалась конкретная Аркадия.

– Не знаю точно, – засомневался я. – На моем личном опыте статистики, конечно, не выведешь… Но уверяю, большой процент. Потом они, может, в какой-то степени входят во вкус, привыкают как-то. Как к куреву: сначала противно, горло дерет, кашляешь, но если долго пытаться, то привыкаешь. Курить тоже начинают, потому что это считается модным и красивым, а совсем не потому, что понравилось сразу. Так и с сексом. А если разобраться, то многие из так называемых женщин к женскому сексу совершенно не предназначены. Я имею в виду, к вагинальному. Мне сами многие рассказывали, жаловались. Мы порой вместе разные пути искали. Но как я мог предположить, что они к другой половой системе принадлежат?

– Да, – снова задумчиво произнесла Аркадия, – я тоже как-то к сексологу ходила. Давно, когда еще почти девчонкой была. Я же говорю, я всегда чувствовала, что стандарт не для меня, всегда сомневалась… Так этот сексолог тоже говорил, что мне вагинальный секс не подходит. Всякие варианты предлагал. Но что он мог предложить? Он же не знал, что я плеврита. Он же вообще не догадывался, что плевриты существуют.

Мы замолчали. Только что сделанное открытие переполняло меня. И, похоже, Аркадию тоже. Впрочем, это была только гипотеза, догадка. Ведь ничего еще не было доказано. Значит, надо было доказать.

– А ты говорил, что в том своем многополом мире ты умел половую принадлежность по внешнему виду отличать, – наконец произнесла Аркадия. Я сразу догадался, к чему она ведет.

– Иногда получалось, – согласился я. – Но задача непростая, далеко не у всех выходит. Очень внимательно к людям надо уметь приглядываться, чувствовать их. И конечно, глаз натренированный нужно иметь.

– А что, если тебе и здесь к людям начать приглядываться? Ты ведь там семь месяцев тренировался. Вдруг ты всех нас тоже по шестнадцати полам сможешь распределить. Представляешь, какой переворот будет в мире. Во-первых, ты сам прославишься. Какие сценарии?.. Какие книги?.. Ты же порядок во всем мироздании изменишь. Но главное, представляешь, сколько народа счастливыми сделаешь? Сколько страдания с земли исчезнет. Когда каждый на своем месте будет находиться и своим делом заниматься. Подумай, может, стоит попробовать.

Она встала и все-таки пошла в ванную, я ее больше не удерживал – кто знает, может, эта липкость у нее с непривычки кожное раздражение начнет вызывать.

Пока она пропадала за закрытой дверью, за занавесью шумно хлопающейся о ванную воды, я думал.

«А действительно, дело-то серьезное может получиться. Ведь если удастся идею многополости в народ вывести, то многое чего произойти может. И с миром вокруг, и со мной тоже. Во-первых, если думать о мирском и бренном, то в случае успеха я заполучу все возможные дивиденды – и славу, и деньги, и страничку в википедии, и добрую память потомков, и место в истории. Хотя пустое все это, конечно. Суета сует, томленье духа и ловля ветра. Нет, я не тщеславный, меня эти блестки не тешат. А вот о людях подумать действительно стоит. На самом деле, сколько из них маются, пытаются приноровиться к тому, что им не подходит совсем. А если будут знать, что они в полном порядке, просто у них другая половая принадлежность, – тогда они счастливыми могут стать. Не это ли истинная задача писателя: попытаться улучшить мир, чтобы простым людям в нем стало жить лучше? Ведь и Толстой, и Гоголь пытались, и даже Достоевский, просто они не дошли до сути вещей. И я бы не дошел, если бы мне не повезло и я не трансформировался в многополый мир и не увидел, в чем она, истинная суть».

В этот момент из ванной комнаты вернулась Аркадия, и я продолжил свои рассуждения, но уже вслух:

– Но ведь рудименты останутся, у тех, кто к другим полам принадлежит. Понимаешь, в чем загвоздка? В многополом мире рудименты только у мужиков и женщин остались, а остальные четырнадцать полов от них успешно отделались. А у нас… Ведь обычного человека фаллический или вагинальный орган отвлекать будут. Не легко от них отказаться, если к ним приучен с детства. Да и зачем они нужны, ради украшения, что ли? Сложно будет обычному человеку от них полностью отречься, рано или поздно применить захочет. А в результате переход в «истинный» пол окажется неполным. Люди отвлекаться начнут, размениваться, в двойной половой системе жить. Так у них, глядишь, и двойная идентификация может развиться. А кто знает, к чему она приведет? К каким неприятным осложнениям? К какой беде?

– Можно операции делать, – предложила сообразительная Аркадия. – Несложные операции получатся, где-то подшить, где-то подрезать, дел-то. Вон иудеев обрезают с древних времен, когда еще анестезии не было, говорят, полезно во всех отношениях. Кстати, этот пример с иудеями еще раз подтверждает, что природа может ошибаться. И тогда человек должен ее подправлять хирургически.

– Сложно такое количество людей убедить под нож пойти. Сама знаешь, как нашей медицине доверяют.

– Можно в Германии клиники организовать. Самолеты чартерные пустим. Заодно и бизнес, глядишь, наладим.

– Нет, – заспорил я, – на людях, которые к тебе за помощью пришли, наживаться грех. Да и кто сможет позволить себе в Германию на операцию летать? Опять же только богатые. А мы всем безоговорочно хотим помочь. Даже бомжам. Может, он и бомжом стал оттого, что к своему истинному полу дорогу не нашел. Я вот в многополом мире, кстати, ни одного бомжа не нашел. И бедных тоже не видел. А все от того, что жители там в согласии с собой жили, стрессов половых избегали.

Аркадия кивнула, согласилась.

– А ведь правда, вся социальная палитра общества изменится. Как говорится: «бытие определяет сознание». Возможно, мы к коммунизму придем, только не тоталитарным путем, а просто каждый человек на своем месте окажется. В конце концов, Россия – колыбель революций.

Мысль мне понравилась. Я всегда выступал за свободу и равенство. Как у французов: либерте, эгалите и третье, которое я забыл.

– А что с рудиментами делать? – напомнил я Аркадии о проблеме.

– Да ничего, – легко решила проблему Аркадия. – Вот ты сказал, что они не украшения. А почему? Пусть будут украшениями. Мне, например, они с эстетической точки зрения всегда были симпатичны, хотя лично я пользоваться ими не любила никогда. Но они вообще-то приятные. Не зря голая натура всегда ценилась, микеланджеловского Давида вспомни хотя бы или Маху обнаженную. Они в музеях стоят, висят, а мы на них смотреть ходим. Потому что обнаженная натура – и есть искусство, она красива сама по себе. Вот ради красоты пусть и остается. Ради украшения.

Я подумал и согласился, а затем добавил: – Интересно, а если ими долго не пользоваться, я имею в виду, многими поколениями, они постепенно сами исчезнут? Ведь если верить эволюции, то должны в результате исчезнуть. И тогда мы станем точным, зеркальным отражением многополого мира. Того самого, в котором я побывал.

Мы с Аркадией еще поговорили, помечтали и потихоньку заснули, утомленные и любовью, и фантазией. А когда я проснулся утром, ее уже не было – то ли у нее репетиция, то ли съемки были, я точно не знал.

Поняв, что в квартире один, я немного понежился в постели, потом все же поднялся и залез в душ. Под теплыми струями я отчетливо вспомнил нашу вчерашнюю беседу, и, как ни странно, сейчас, утром, на свежую голову многополая мысль мне понравилась еще больше.

На кухне на столе меня ждала записка от Аркадии, последними словами в которой были: «Уже соскучилась. Целую». Я позавтракал – кофе, два слегка поджаренных ломтика белого хлеба с медом, а затем нашел листок чистой бумаги и ручку. Надо было составить план, который бы определил последовательность действий, необходимых для практической реализации идеи. Задача была непростая. Одно дело убедить Аркадию в том, что она чистокровная плеврита, а другое дело – заразить многополостью широкие массы.

Я просидел с час, а то и полтора, листок по-прежнему белел девственной белизной, единственная строчка одиноко жалась к самому верхнему краю: «Звезды шоу-бизнеса, политики, спортсмены… и все остальные известные люди». Прошел еще час, второй, но эта строчка так и осталась единственной, больше ничего мне в голову не пришло.

Когда вечером вдвоем с Аркадией мы спустились в соседнее кафе (оказалось, что она не готовила дома), я поделился с ней своей простой мыслью:

– Для того чтобы народ узнал о наличии многополости, надо, прежде всего, подключить известных, публичных людей, тех, которые постоянно, днем и ночью мелькают в телевизоре, – развивал я мысль. – А как их подключить? Только одним способом: для каждого надо определить его истинную половую принадлежность. Иными словами, идентифицировать. А определив, попробовать перевести их в эту принадлежность. Понимаешь, если после идентификации кто-нибудь из «звезд» почувствует себя счастливым, тогда они, вольно или невольно, начнут нести идею идентификации в массы. Вот, кстати, и термин появился: «идентификация», – заключил я.

Аркадия задумалась, глаза ее, как всегда в такие минуты, еще плотнее укутались прозрачной, слезящейся пленкой.

– А в чем твоя задача будет заключаться? – спросила она тихо. – Ты ведь единственный, кто сможет их идентифицировать. Кто еще откроет им глаза? Никто не знает, как функционируют разные полы. – Она помолчала. Молчал и я. – Ты готов с ними со всеми заниматься сексом? Ты представляешь, какое это количество?

Я не ответил сразу. Пришлось дождаться, когда принесут еду, утолить первый приступ голода. Ведь известно, что сытый человек лучше реагирует на новации.

– Давай вместе разбираться, – начал я. – Как ты знаешь, в многопольном сексе отсутствует традиционное проникновение, такое, которое случается между мужчиной и женщиной. Поэтому вероятность венерического заболевания практически равна нулю. Я вообще не слышал, чтобы в том мире люди хватали всякие плохие болезни.

Я думал, я ее успокоил, но оказалось, что она заволновалась еще сильнее.

– А как же я? – снова повернула она разговор в неожиданную для меня сторону.

Получалось, что она ревнует меня. Пришлось объяснять то, что мне казалось и без того понятным.

– Видишь ли, в том мире нет ревности. Вернее, не так. Никто не ревнует к другим полам. В смысле, что… – и я стал пояснять этой, сегодняшней Аркадии, то, что мне в свое время объяснила другая Аркадия вчерашняя. И про невозможность ревности к другим полам, и про то, что от долгих отношений люди зацикливаются и больше уже не могут ни с кем, кроме своего постоянного партнера.

Не могу сказать, что Аркадия приняла мою мысль сразу, но ближе к ночи мы уже обсуждали детали нашего плана. Решено было начать с Эмиры, той самой певицы, с которой у Аркадии возникли небольшие, как они сами думали, лесбийские отношения. Теперь-то ясно, что никаких «лесбийских» отношений между ними возникнуть не могло. Ведь даже если бы Эмира и оказалась женщиной (в чем я, впрочем, всегда сомневался), то с учетом того, что Аркадия женщиной не являлась, ни «лесбийскими», ни «однополыми» эти отношения назвать было нельзя. Обычные, нормальные многополовые отношения многополового мира.

– Ты хочешь сказать, что тоже не будешь ревновать, если я иногда буду с Эми? («Эми» – это так Аркадия называла Эмиру.) – спросила она меня еще раз, перед тем как набрать телефонный номер.

– Конечно, нет. Кем бы Эмира ни оказалась, обещаю: никакой ревности. Не может же она оказаться мужиком. А если она не мужик, значит, чего мне переживать?

Аркадия покраснела немного, потом все же сказала смущенно:

– В наших отношениях она обычно вела себя как мужик.

Я кивнул, распределение ролей мне и без объяснений было понятно. Достаточно хоть раз побывать на выступлении Эми.

– Это потому, что она не знала, кто она на самом деле, – пояснил я и без того очевидное. – Вот и занималась ролевыми, суррогатными играми. Если нам удастся правильно ее идентифицировать, зачем ей тогда под чужеродный пол подстраиваться?

Видимо, мой последний аргумент убедил Аркадию окончательно, и она позвонила Эми и пригласила ее на завтрашний вечер. Пригласила будто бы на обычную, очередную их встречу – не объяснять же Эмире по телефону все тонкости нашей сложной теории.

Ночью мы снова занимались любовью, на сей раз обошлись без таблеток. У Аркадии сначала не получалось впасть в нужное плевритное состояние, но когда она перестала себя контролировать, уже почти под утро, наверное, от усталости она забылась и сама по себе вошла в него… Тогда мы поплыли по общему нашему энергазму, и пленка на этот раз оказалась более обильной, плотной, крепче связывающей.

Не могу сказать, что энергазм был такой же продолжительный и глубокий, как с многополой Аркадией, но тут ведь дело в практике и опыте. Ясно было одно: Аркадия заново обретала себя и становилась естественной плевритой, которой всегда и являлась. Утром она выглядела совершенно счастливой, просто расцвела на глазах, смеялась, болтала милые глупости. Да оно и понятно: что может быть приятнее, когда после стольких лет растерянности и неопределенности вдруг удается разобраться в себе?

Тем не менее вечером следующего дня я чувствовал себя немного взволнованным, да и Аркадия, похоже, нервничала. Ведь неясно было, как Эмира отреагирует на нашу идею. Может, она воспримет мое предложение в штыки? Может, заподозрит во мне соперника, пытающегося отобрать, увести у нее подругу?

Когда Эмира вошла в гостиную, мне впервые удалось разглядеть ее вблизи. При личной встрече она выглядела совсем иначе, чем по телевизору. Одета Эми была в толстые, бесформенные джинсы, в такой же толстый, бесформенный свитер. И все же, несмотря на этот привычный набор, который используют все запутавшиеся, стремящиеся походить на мужиков гендерные странники, несмотря на сглаженные, размытые одеждой линии тела, я сразу определил в Эмире чистейшего энергетика. Конечно, если бы она сняла свитер, ее «энергетичность» стала бы еще более очевидной. Но даже несмотря на мешковатость одежды, ее глаза, голос, рукопожатие, когда при знакомстве она вложила свою ладонь в мою, – все говорило о том, что передо мной отчетливый энергетик.

Только сейчас, сидя за столом (Аркадия притащила кучу продуктов из соседней дорогой и вкусной кулинарии), я вдруг понял, насколько непростая стояла передо мной задача. Во-первых, если говорить привычным языком, без всяких экивоков, мне надо было примитивно соблазнить Эмиру. Иными словами, уговорить заняться со мной сексом, причем прямо сегодня, без промедления и без всякого ухаживания. Во-вторых, очевидно было, что для нее идея заниматься со мной сексом была абсолютно чуждой – я был для нее не просто незнакомцем, но еще и незнакомцем-мужчиной. А так как она считала себя гомосексуальной женщиной (пусть и ошибочно считала), понятно, что перспектива гетеросексуальных отношений ей претила. Кроме того, в ее искаженном представлении наша совместная встреча выглядела так, будто я пытаюсь увести у нее подругу, поэтому она с самого начала, когда поднимала глаза, глазела на меня волком. А в довершение всего, я не только должен был банально соблазнить ее, но еще и попытаться раскрыть в ней энергетика – качество (или назовем это «даром»), о котором она и слыхом не слыхивала.

Я не спешил, дал всем наесться, расслабиться, немного опьянеть, я надеялся, что Эмирина подозрительность и недоброжелательность по отношению ко мне со временем сгладятся. Но время шло, я ловил на себе тревожные взгляды Аркадии, Эмира ловила их тоже, а я по-прежнему не мог решиться начать разговор. Поэтому Аркадии ничего не оставалось, как взять инициативу в свои руки.

– Знаешь, – обратилась она к Эми, пока я разливал вино по бокалам, – Иван утверждает, что мы все принадлежим к разным… – И Аркадия вкратце, но очень точно, как и полагается истинной плеврите, объяснила идею многополости.

Я следил за выражением лица Эмиры. Что сказать, оно не стало ни более добродушным, ни более расслабленным; настороженность и связанная с ней агрессия – вот единственное, что в нем читалось. Не по отношению к Аркадии, а по отношению ко мне. Эми еще сдерживалась какое-то время, но потом ее все-таки прорвало.

– Вы чего, сдурели? Совсем тронулись! По-вашему, я с этим *censored*ом должна в постель лечь? И он меня трахать будет? Да я сама его трахну! Мало ему не покажется! Не хватает того, что он тебя, Арка, обмудохал, еще и меня собирается. Да я этому козлу все…

Она еще громыхала в том же духе минуты две-три, не стесняясь выражений. Но в какой-то момент запал все же немного поутих, и я попытался вклиниться в ее эмоциональный монолог.

– Послушайте, Эми, вам не надо делать поспешных выводов, – постарался я своим спокойствием сбалансировать ее порывистость. – К тому же я не предлагаю вам заниматься сексом в традиционном, привычном смысле. Понимаете, мне кажется, что вы энергетик. И я надеюсь, что смогу вас раскрыть. Вы обретете себя, и для вас мир станет…

Но тут резкий, не без хрипотцы, заведенный до предела крик Эмиры оборвал меня:

– Меня раскрыть!!! Меня!!! Да я тебя, паразит, самого сейчас раскрою… чтобы твои потроха…

Помните концовку фильма Тарантино «Убить Билла 2», когда Ума Турман и ее бывший муж… забыл, как зовут актера, игравшего его… Ну, тот, который повесился в стенном шкафу в попытке добиться оргазма… Тоже оттого, что свою половую сущность перепутал – думал, что мужик, а на самом деле, похоже, паучком был. Но откуда ему было знать это, вот и удавился на подсознательном аналоге своей собственной паутинки. Прямо по Фрейду.

Помните, в конце фильма Ума с мужем начинают драться, сидя за столом, и долго дерутся, не вставая со стульев. Вот и у нас поначалу вышла аналогичная дуэль – если бы я не успел отклониться, Эмира своим небольшим, но крепким и быстрым кулачком наверняка опрокинула бы меня навзничь. Но я успел, оттолкнулся ногами от пола, стул встал на дыбы, на задние ножки, и, едва эквилибрируя, я пропустил Эмирин кулак прямо перед моим носом. Я вскочил на ноги – и правильно сделал, иначе бы Эми сотворила со мной то же самое, что Ума сотворила с тем самым актером, который, не зная, что он паучок, так неудачно кончил. Поэтому я спрыгнул со стула первый, но проворная Эмира тоже вскочила и снова напала на меня.

Я и не пытался принять бой, моя задача была аналогичной задачи Кутузова в давней отечественной войне – избегать соперника и незаметно подогревать его изнутри. Эмира была быстрая и ловкая, но я был быстрее и ловчее. Я порхал по гостиной, как бабочка, уворачиваясь от Эмириных наскоков: вот она снова попыталась поддеть меня в челюсть, но я нырнул вниз под ее руку, и опять ее кулачок просвистел над моей головой. От каждого своего промаха Эми заводилась еще сильнее, я видел, как кровь закипает в ней, щеки зарделись, ноздри раздувались, как у породистого арабского скакуна – сейчас она находилась в крайне энергетическом состоянии. Что, как раз, и входило в мой план. И когда Эмира замахнулась на меня в очередной раз, я решил, что пора…

На сей раз ее кулак встретился с моей ладонью. Ладонь смягчила удар, амортизировала его, свела к нулю. Я обхватил кулак пальцами, сжал, не выпуская, не давая вырваться, он потрепыхался у меня в руке и наконец сдался. Теперь Эмира целилась в меня своей левой. Она ударила наотмашь ладонью, что-то наподобие пощечины, размашистой, крепкой. Но и левая рука не достигла цели, я снова перехватил ее на лету – ладонь в ладонь, пальцы переплелись, сжали друг друга. Эмира попыталась вытащить завязшую руку, но было поздно: так мы и стояли несколько секунд, каждая ее рука зажата в моей, ее лицо прямо перед моим, распахнутые, мечущие молнии глаза, в сантиметрах от моих глаз.

Вот так одна небольшая, несильная молния в меня и залетела. Я был готов к ней, более того, ждал ее, и именно от ожидания, от готовности я ощутил то, что должен ощущать мужик от близкого контакта с энергетиком. Несильное головокружение, легкое «покачивание» в голове, реальность чуть отступила в сторону, а на смену ей пришло возбуждение – явное сексуальное возбуждение. Я не один его почувствовал, я увидел, как глаза Эмиры сначала дрогнули, а потом удивленно раскрылись, в них вдруг стало меньше примитивной агрессии, она оказалась вытесненной чем-то новым, чем-то совершенно для Эмиры непонятным, неожиданным. Настал именно тот момент, которого я ждал, – я отвел голову чуть назад и ударил (даже не ударил, а скорее коснулся) своим лбом лба опешившего энергетика. Этот последний, третий контакт ошеломил нас обоих. Словно через замкнутую цепь – через руки, через сомкнутые наши головы поднялась энергетическая волна, этакий девятый вал, готовый сокрушить и разрушить все на своем пути.

Мое сознание поплыло, отъехало, потеряло привычные ориентации: пространство отступило, время забилось бесприютным, заблудшим сиротой. Руки дрогнули раз, другой, дрожь перенеслась на тело – ей невозможно было противостоять, да и не было нужды. И это для меня, для человека, готового к такому повороту событий.

А с Эмирой произошел настоящий шок, словно ее бил припадок эпилепсии: глаза закатились, еще недавно напряженные руки бессильно обмякли в моих ладонях, ноги едва держали ее, с губ слетали тяжелые, плохо разбираемые стоны. Я воспользовался моментом и прижался к ней всем телом, потому что, в отличие от биг-бэна, энергетикам контакт только способствует. От увеличения площади соприкосновения Эмира забилась у меня в руках, мне пришлось ее подхватить, хотя я уже и сам плохо соображал, плохо держался на ногах – энергия прошивала нас обоих насквозь. Я впитывал ее в себя, как губка впитывает разлитую влагу, и сам выплескивал энергию, но уже другую, мужицкую, которая сначала упиралась, а потом пронизывала Эмиру до костей.

Наконец силы у меня закончились. Понимая, что мне не удержать повисшее на мне тело, я медленно опустил его на пол и сам скользнул вместе с ним вниз. Там мы и впали в долгий, поглощающий энергазм. Лишь краем глаза я успел ухватить встревоженное и одновременно взволнованное лицо Аркадии, которая сама была ошарашена происходящим. Вскоре я забылся, и в забытьи меня охватило спокойствие и блаженство.

Когда мы с Эмирой пришли в себя, было уже совсем поздно, просто глубокая ночь. Мы привели себя в порядок, Эмира попросилась в душ, Аркадия снабдила ее полотенцем и домашним махровым халатом, и мы еще с полчаса ждали ее появления.

– Знаешь, – тихо проговорила Аркадия, – а я совсем не ревновала, ни тебя, ни Эми. У вас получилось совершенно по-другому, словно в фантастическом кино, совсем не как у меня с тобой. Или… – она чуть сбилась, – или как у меня с ней. Я сама удивилась. Я постоянно себя спрашивала: неужели я не ревную? И каждый раз отвечала: нет, не ревную.

Я лишь кивнул и обнял Аркадию.

– Они там говорят, что нельзя ревновать к тому, чего сам не можешь дать. Не в том смысле, что у тебя потенции не хватает… а в смысле, что ты построен на других принципах. Ведь тот, другой, тоже не может дать того, что даешь ты.

Когда Эмира вернулась, домашняя, в махровом уютном халатике, совсем не агрессивная, а наоборот, тихая, с опущенными, задумчивыми глазами, мы снова сели за стол – и мне, и прежде всего Эмире необходимо было подкрепиться.

Мы мало говорили, а к чему слова, и без них все ясно. Лишь позже, когда уже начало светать, Эмира подняла глаза и произнесла тихим, полным теплоты голосом:

– Я всегда предполагала, что я другая. Просто не знала, какая именно. А теперь мне открылось. И это не только про секс, это намного глубже. Теперь я понимаю, кто я есть на самом деле. А еще я понимаю, в чем моя сила. Совсем не в том, чтобы имитировать кого-то другого, кем я не являюсь. Я теперь и песни смогу писать совсем иные, по-настоящему собственные, такие, которые еще никто не писал. И исполнять их буду по-другому.

– В том-то и дело, – согласился я. – Поэтому моя задача – раскрыть глаза людям, которым нужна моя помощь. Которые сейчас мечутся и не могут определиться со своей жизнью, именно оттого, что не могут определить самих себя.

И я быстро объяснил Эми, в чем, собственно, заключается наш с Аркадией план.

– Конечно, я помогу, – согласился вновь обретший себя энергетик. – У меня большие связи, и многие доверяют мне. А те, которые даже не доверяют, все равно попробуют, просто из любопытства. – Потом она снова опустила глаза к столу и спросила тихо, я едва расслышал: – А можно нам еще раз… как сегодня?

– Разумеется, – развел я руками. – Сколько угодно. И вообще, я Аркадию могу научить, глядишь, у вас вдвоем еще сильнее энергазмы получатся. Я слышал, что энергетик с плевритой вообще хорошее сочетание. Наверное, поэтому вас двоих всегда друг к другу и тянуло.

– Правда, – воскликнула Аркадия, – мы теперь все сможем по-разному. К тому же, – обратилась она к Эмире, указывая на меня, – Ваня теперь очень занят будет. Ему стольким людям надо будет глаза открыть. Он ведь единственный, кто знает, кто может, кто умеет. Ты теперь для нас для всех Учитель, Гуру, Мастер, Гроссмейстер, Сэнсэй, Великий Идентификатор!

Потом Аркадия достала списочек, который мы с ней заблаговременно подготовили. Он состоял из имен известных шоуменов и шоувуменов, кроме того, самых экстравагантных, самых громкоголосых членов Государственной думы, нефтяных и газовых олигархов, прочих заметных людей государства.

– Понимаешь, – продолжала пояснять Аркадия своей подруге (или теперь уже другу) энергетику, – если подключить знаменитостей и им идентификация подойдет, то таким путем она быстрее достигнет широких масс.

Эмира взяла список, пробежала его глазами, одобрительно кивнула, пообещав с ним поработать.

Вскоре мы легли спать, ни о каком сексе и речи быть не могло – и Эмира, и я сам – мы просто валились с ног. А наша плеврита оказалась с большим пониманием, ей подождать до следующего дня не составляло никакого труда.

Первым из списка откликнулся Кир Улетофф (это его сценическое имя, настоящего я обещал не раскрывать), да и неудивительно – высокий, яркий, с горящими подведенными глазами, певец и артист, он ни на сцене, ни вне ее даже не пытался выдавать себя за мужика. Будучи одаренным и чутким от природы, он всегда догадывался о своем несоответствии, но как ни пытался сам разрешить его, конечно же, не мог. Поэтому он сразу откликнулся на предложение Эмиры.

Он и со мной был предельно деликатен и внимателен, понимал меня с полуслова и вообще всячески шел навстречу. Впрочем, много времени процесс определения его сексуальной принадлежности не занял: для меня сразу стало ясно, что Кир – ярко выраженная пчелка. И это несмотря на то, что в моем представлении пчелки ассоциировались с более женскими, я бы сказал, восточными образами. Но, как известно, опасно оказываться в плену у собственных догм – жизнь еще раз доказала, что она разнообразнее любого нашего представления о ней.

Вот и сексуальная принадлежность Кира, едва он сверкнул своими выразительными глазами, не оставила у меня никакого сомнения. И действительно, когда он (она) снял (сняла) рубашку и я смог приглядеться, выяснилось, что под обычным волосяным покровом находился маленький подшерсток, который, если не знать его истинного предназначения, можно легко принять за молодую волосяную поросль. Но я-то знал предназначение этих маленьких, никогда не использованных отростков. Хоботки – вялые, неразвитые, практически атрофированные от бездействия, они тем не менее были готовы ожить, откликнуться на мою чуткую мужицкую силу.

Конечно, в какой-то момент возникла определенная неловкость, во всяком случае, с моей стороны. Все-таки Улетофф общенародно считался мужчиной, хотя, конечно, специфическим, не без странностей. Хочешь, не хочешь, но двуполые предубеждения жили и во мне – ведь сложно сразу отделаться от стереотипов, даже когда понимаешь, что они ошибочные. Вот и мне пришлось преодолевать себя, что я в результате и сделал.

Не буду описывать заново, как происходит сексуальный процесс с пчелками. Скажу только, что Улетофф неожиданно быстро вошел в нужное состояние, хоботки реанимировались, зажили своей сложной пчелиной жизнью, вводя их владельца в глубокий энергазм. Когда Кир пришел в себя, он сознался, что ощущает и себя, и мир вокруг совершенно по-новому:

– Как будто сняли пелену с глаз, – заключил он. – Мир стал ярче, отчетливей, зримей. Словно родился заново. – И глаза его вспыхнули с новой силой.

На следующий день мой телефон не замолкал. В результате две ближайшие недели были полностью расписаны – никаких выходных, никаких праздников.

Кто только не приходил. Начиная с самых заметных, самых почетных людей страны и заканчивая начинающими, только подающими надежды старлетками. Я никому не мог отказать и трудился на совесть, идентифицируя, выявляя истинную половую сущность каждого из них. А приблизительно через месяц стало очевидно, что если так будет продолжаться и впредь – я не выдержу. От немилосердной сексуальной нагрузки я был полностью измотан, высосан, переутомлен и физически, и эмоционально. А все оттого, что не научился сдерживаться и беречь себя. Нет, каждый раз я отдавал себя полностью, без остатка, помогая новому клиенту заново обрести себя.

Интересно, что настоящих мужиков из всей валившей ко мне толпы практически не попадалось. Видимо, и без моего вмешательства мужики комфортно чувствовали себя в жизни, и ничего нового им про себя узнавать не требовалось. А вот женщины попадались. Хотя тоже немного – три-четыре, не больше. Естественно, конвертировать их ни в какой другой пол нужды не было, и сексом я с ними не занимался. Не потому что не хотелось – одна из них попалась прехорошенькая, – а просто сил на романтические порывы не осталось. А те силы, которые еще сохранились, требовалось беречь на более нуждающихся в моей помощи клиентов. Поэтому я отсылал женщин к Сане Рейну, ведь если кто-то им и мог открыть глаза на их женское начало, то это был, несомненно, Рейн.

К тому же ко мне по-прежнему иногда забегала Люба. Она-то как раз оказалась истинной женщиной и по-прежнему скрывала меня от мужа, с которым, насколько я понимал, пыталась заниматься сексом как с мужиком. Однажды я попросил ее принести несколько семейных фотографий, и, когда я вгляделся в его лицо, фигуру, мои предположения оправдались – конечно же, Любин муж был чистокровным «придурком». Я поделился своим открытием с Любой и посоветовал привести мужа ко мне на прием, чтобы я смог его конвертировать. Но Люба заартачилась, как истинная женщина, прожившая всю свою жизнь в двуполом мире, она не готова была заниматься сексом ни с кем, кроме мужиков. Даже когда мужик в действительности был не мужиком, а «придурком».

Конечно, я рассказал Аркадии о Любе, спросил, не возражает ли она. Но она не возражала – секс с женщиной настолько отличался от секса с плевритой, что вызывал у Аркадии только улыбку.

Саня Рейн сначала возмущался новой многопольной эпопеей, в которую я погрузился, ведь получалось, что работа над фильмом практически приостановилась. Но когда я подробно ему объяснил нашу цель, а главное, когда он побывал на нескольких моих сеансах, он сам заразился идеей и стал ее с энтузиазмом поддерживать. Он не только присылал клиентов, но еще и взвалил на себя работу со средствами массовой информации. Вскоре в Интернете создалась социальная сеть с двусмысленным названием «Многополость спасет мир». Популярность сети увеличивалась с каждым днем, и через какой-нибудь месяц количество ее членов составляло уже десятки тысяч. А значит, росла и моя собственная личная популярность.

В результате росла и очередь. Стали появляться первые отклики в прессе. Например, популярный глянцевый журнал (его главного редактора я идентифицировал как «огородника») поместил большую статью с моим портретом на обложке. Хорошо, что они подретушировали фото и я не выглядел на нем таким изнуренным и измученным, как в жизни. Вскоре «медийный» интерес и ко мне, и к моему «многопольному движению» превзошел любые ожидания: журналы, газеты, телевидение, радио, всевозможные общества – я не успевал отбиваться от них. Даже из-за рубежа стали наведываться падкие на сенсацию новостные варяги.

Аркадия мне во всем помогала и вообще вела себя преданно в эти непростые для меня времена, даже ее встречи с Эмирой стали происходить все реже и реже. Впрочем, вскоре я узнал, что у Эми появилось новое увлечение – известный гитарист «релятивист», которого я сам «идентифицировал» недели три тому назад.

Наконец-то я решился взять отгул, первый за последние месяцы. Пока Аркадия была занята на дневной репетиции, я лежал, отмокал в ванне, читал интернет, что обо мне и о моем учении пишут в официальной прессе, в популярных блогах. Затем выпил немного скотчика, в общем, позволил себе расслабиться по полной. И только вечером, когда Аркадия вернулась после спектакля, мы с ней смогли выбраться из дома, сели в небольшом ресторанчике недалеко от дома. Я взял плеврите бокал мерло, сам продолжил все тем же скотчем.

– Ты плохо выглядишь. – Она провела своими гибкими, бескостными пальцами по моей щеке. – Ты работаешь на износ. Если будешь продолжать в таком же темпе, тебя надолго не хватит.

Я кивнул. Я знал, что она права, я и сам чувствовал, что бесконечные энергазмы подточили меня.

– Нужен другой подход, принципиально другой, – рассуждала вслух Аркадия. – Я последние дни постоянно думаю над этим. И вот к чему пришла… Нужна школа. Своя собственная школа. Инфраструктура, иными словами. Центры многопольности. Везде, всюду. Как, скажем, «Макдоналдс», у них же тоже инфраструктура. Или как поликлиники. Да, поликлиники, самый лучший пример. Но не многопрофильные, а отдельные центры. Где работают профессиональные специалисты и куда каждый может обратиться, если захочет узнать свою истинную сексуальную принадлежность. А рано или поздно ее захотят узнать все.

Я слушал и не мог не удивляться своей плеврите: насколько логичны ее мысли, насколько математически выверены.

– Таким образом, – продолжала Аркадия, – наша задача на ближайшее время должна заключаться в подготовке профессиональных кадров для наших центров, а также в непосредственной организации самих центров. Я наметила семь мест для начала. Вот смотри, – она вытащила из сумочки маленькую книжечку, развернула, оказалось, что это карта Москвы, – красными кружочками помечены станции метро, у которых центры будут располагаться.

– Семь центров?! – удивился я. – Но это же куча денег. Аренда помещений, зарплата сотрудникам и прочее разное. У нас нет таких средств.

– Да, да, – закивала Аркадия, соглашаясь. – Нам пора переходить с любительства на серьезные коммерческие рельсы. Смотри, – она положила руку мне на ладонь, – будем считать, что первые два исходных пункта нашего плана мы выполнили. Прежде всего, мы доказали, что идея многопольности верная. Доказали, что до тебя наш мир со всей его многотысячной историей лишь плутал в сексуальных потемках. Ведь людей, нашедших свою сексуальную идентификацию, уже около трех сотен, а значит, ошибки быть не может. Правильно?

Я кивнул. Теория действительно была проверена и обкатана всеобъемлемо, по всей мыслимой и немыслимой программе.

– Второй пункт в нашей программе – это пиар, – продолжила Аркадия. – Но мы и его выполнили, довели нашу идею до широкой общественности, заинтересовали ее. Правильно?

Я снова кивнул.

– Вот и отлично. А теперь пора двинуться в сторону работы с массами. Но широкие массы удастся подключить только в том случае, если мы начнем работать на коммерческой основе.

– Брать за идентификацию деньги? – засомневался я. – Как-то это по-жлобски. Мы же не жлобы.

– Иначе не получится. Пойми, возникает парадокс: если мы не берем денег, значит, мы помогаем только известным и богатым, а простые люди по-прежнему будут ходить в потемках. Но наша задача: помочь всем. Всем, кто нуждается в помощи. Правильно?

Я же говорю, с плевритами совершенно невозможно спорить, настолько их аргументы логичны и продуманы. И я согласился. А как иначе, конечно, она права: я в одиночку многомиллионное население страны не потяну. А если тянуть, то тянуть надо всех.

– Значит, план следующий, – подвела черту Аркадия. – Надо начать тренировать специалистов по определению половой принадлежности. Иными словами, по идентификации. Тоже дело непростое. Начнем с четырнадцати человек, по двое на центр. Я займусь организационной частью, ты преподавательской. Если захочешь продолжать практиковать сам, то пожалуйста. Но только сделай себе разумный график, взвешенный, чтобы не перетруждаться, чтобы все в меру. Работа не должна быть на износ, она должна быть в удовольствие. И назначь прейскурант. Сейчас, когда к тебе звезды ходят, можешь побольше брать, а как только центры по обслуживанию населения наладим, тогда установим разумные расценки, доступные всем.

Я снова кивнул, снова соглашаясь.

– А еще… – Аркадия замялась, снова протянула руку, придвинулась ко мне, приблизила лицо и только потом промолвила тихим, притягательным голосом: – Оставь немного себя и для меня тоже. Я по тебе соскучилась. Сил нет. А? – И она заглянула мне в глаза.

План оказался правильным. Мы отобрали четырнадцать самых способных учеников, таких, у которых чуткость и внимание к жизни были повышенными. В их присутствии я продолжал вести ежедневный прием, мы стали зарабатывать неплохие деньги, позволившие оборудовать вполне приличные «Центры Многопольной Идентификации» (сокращенно ЦМИ). Аркадия успешно занималась организационными вопросами, Саня Рейн – пиаром и связями с общественностью. Популярность росла, обо мне уже говорили везде и повсюду, даже появились несколько шарлатанов, которые пытались заниматься идентификацией, выдавая себя за Ивана Гольдина – основной признак, что ты на верном пути. Впрочем, их деятельность быстро была пресечена соответствующими органами.

Тренировка учеников заняла около трех месяцев, и постепенно центры начали работать в полном объеме – вскоре их уже было не семь, а больше тридцати. На банковском счету компании «Многополость в Массы» стали накапливаться суммы, поражающие длинными, многоразрядными цифрами. Аркадия оставила театр, съемки и стала заниматься только ведением бизнеса. Моя собственная сексуальная нагрузка резко упала, я теперь вел прием лишь в исключительных случаях, когда клиника того или иного пациента представлялась мне интересной с научной точки зрения. А в основном я занимался либо углублением и детализацией методик по идентификации, либо научными вопросами – писал статьи для солидных журналов, выступал на престижных конференциях. Мой тур по европейским столицам и по Америке был назначен на середину следующего года.

Иными словами, жизнь вошла в приятную колею – я был счастлив и с Аркадией, и даже в те часы, которые проводил с Любой. И кроме всего, я получал большое удовлетворение от того, что дело, которое я создал, процветает и набирает обороты.

А вскоре раздался звонок с самого вверху, можно сказать, с Вершины. Если честно, я ожидал нечто подобное – и Аркадия, и Рейн не раз заводили разговор на эту тему. Наши мнения сходились: дело приобрело настолько крупный масштаб, что не может оставаться незамеченным. Особенно с учетом нашего руководства… Хотя почему только нашего? Любое руководство пытается держать под контролем все крупные события, происходящие в стране.

Конечно, ожидать можно было всего, что угодно. Но ничего плохого не произошло – со мной вежливо поговорил вполне доброжелательный человек с мягким, интеллигентным голосом и под конец осведомился, когда бы он мог прислать за мной машину.

– Планируйте, что с учетом дороги, того, сего… вам придется потратить на нас часа три-четыре, – предупредил он. – Ничего? Не страшно? Сможете выделить?

– Да, сколько угодно. И когда угодно, – легко согласился я, думая про себя, что, если бы мне грозили неприятности, они, эти «Вершинные» ребята не утруждались бы простым телефонным звонком. Вполне могли бы забрать меня во время или после какого-нибудь выступления. И вообще, мало, что ли, у них возможностей? – я не скрывался, я даже охраны себе не завел (хотя Аркадия настаивала на охране), я по-прежнему любил по вечерам побродить в одиночестве по погруженной в сумерки Москве. Меня ночная, затемненная Москва всегда привлекала сильнее, чем дневная, слишком светлая и суетливая.

В результате мы договорились, что машина подъедет завтра к одиннадцати часам утра и я уделю встрече столько времени, сколько потребуется. Я попытался было узнать, о чем будет разговор. С кем он будет? Но безрезультатно – «Вершинный» посланник юркнул и легко ушел от ответа.

Волновался ли я? Нет, по сути, не волновался. В конце концов, не арестуют же они меня прямо во время встречи. Все-таки у нас правовое государство, и ничего противозаконного я не делаю. К тому же они не из тех, кто сразу, без предупреждения, да в кутузку. Они, похоже, ребята практические, рациональные, у них наверняка относительно моего многопольного проекта свой план выработался.

Обсудив нюансы предстоящей встречи с Аркадией, мы занялись сексом и энергазмировали почти всю ночь, потому что у Аркадии за последние месяцы от более-менее регулярных тренировок навык вырабатывать обильную плевру резко усилился. Она теперь не очень уступала своему аналогу из того, уже далекого многополого мира, о котором я стал понемногу забывать.

Итак, назавтра в назначенное время подъехал государственный «ауди» и покатил меня на «Вершину», на которой, надо сказать, я никогда прежде не бывал.

Ступая по ковровой коридорной дорожке, я все-таки почувствовал волнение – во-первых, для тех, кто по ней не ходил, скажу: мало на земле мест, которые поражают великолепием и величественностью наподобие нашей российской «Вершины». Впрочем, оно и понятно, денег в нее угрохано во все времена – на сотню-другую вашингтонских Белых домов хватит. К тому же не каждый день меня, простого смертного, еще недавно не самого заметного в стране писателя, вызывают в это головокружительно высокое место.

Потом распахнулись двери, и я вошел в просторный кабинет, который тоже поражал величием и великолепием. Хорошо одетый, хорошо подстриженный и причесанный человек поднялся со стула, сделал несколько шагов навстречу, доброжелательно улыбнулся, протянул руку. Его лицо показалось мне знакомым, возможно, я видел его по телевизору (хотя телевизор я включаю крайне редко – я человек, мало обращающий внимание на политику, тем более на политику сиюминутную).

– Здравствуйте, спасибо, что приехали. Вы Иван Гольдин, не правда ли? Очень приятно. Кстати, как вас по отчеству?

– Достаточно просто Иван. Я, видите ли, в офисах никогда прежде не работал и к обращению по отчеству не привык. К тому же у нас, у писателей, оно не в ходу. Старит оно. А мы пытаемся оставаться молодыми как можно дольше, вот и обходимся одними именами до старости. А многие вообще за псевдонимами прячутся. Ведь всегда хорошо разделять реальную жизнь от жизни выдуманной.

Мой собеседник усмехнулся, закивал, соглашаясь.

– Хорошая мысль, надо и мне принять ее на вооружение. Знаете что, давайте, я себе тоже псевдоним придумаю. Чтобы мы были на равных. Прямо сейчас, а вы мне поможете. Ну, скажем… – он задумался на минутку, – как вы считаете, ЧК2 подойдет?

Я пожал плечами:

– Как-то «ЧК» двусмысленно звучит.

– Ах да, я и не подумал, простите. Я просто сократил «Член Команды», вот и получилось. Мы же все здесь «Члены одной Команды», занимающейся одним важным делом. А вы что думаете, какой мне псевдоним взять?

Теперь задумался я.

– А что, если просто Ч2? И легко запомнить, и ассоциаций никаких.

– А что, мне нравится. Чисто, и даже немного загадочно. Мне очень нравится, – повторил он. – Так и зовите меня в дальнейшем, Ч2. Я буду откликаться, мне ведь преждевременно стареть тоже как-то не хочется. – Он коротко усмехнулся, я вслед за ним, показывая, что оценил шутку.

Он указал рукой на кресло, которое стояло тут же, у кофейного столика. Мы присели. Помимо кофейного, столик еще оказался конфетным, вафельным, фруктовым и вареньевым. Потому что был заставлен баночками, вазочками, розетками, чашками и блюдцами.

– Значит, вы отгораживаетесь от мира псевдонимом? – покачал головой Ч2. – Да, читал я ваш… – Он назвал один из моих романов. – Но больше всего мне понравился… – и он назвал еще один.

– Надо же, – удивился я. – У вас на такую ерунду, как мои книги, времени хватает?

– Да что вы, как вы можете, – возмутился он. – Получил огромное удовольствие. Особенно вот эта фраза мне запомнилась. «Мораль – это дистанция между желанием и исполнением этого желания». Как точно подмечено и хорошо сформулировано. Я ее даже жене не раз цитировал.

Я удивленно поднял брови. И оттого, что он действительно запомнил фразу, и оттого, что фраза была про мораль, и оттого, что он жене ее цитировал. Впрочем, я тоже считал, что фраза удачная, я всегда был горд за нее.

– Мне вообще ваш подход к действительности симпатичен, – продолжил Ч2. – Вы жизнь под другим углом рассматриваете, непривычным немного. И оставляете нас, читателей, как бы на грани реальности и нереальности. Как будто «так», в принципе, может случиться, но обычно не случается. Я бы еще что-нибудь из вашего почитал, но вы, увы, не так много пишете.

– Не конвейер же, – пожал я плечами. – Я же не уголь на-гора выдаю. Тут товар штучный, вымученный.

– И то правда, – закивал Ч2. – Писательский труд тяжелый, изматывающий. Я знаю. Даже если Пушкина взять. Ведь по откликам современников, легкий человек был, с легким искрящимся талантом. Веселый, позитивный. А тоже из депрессий не вылезал. Особенно в зрелые года. Я читал письма его жены к родственникам, в них она его психическое состояние очень подробно описывает. Точная клиника депрессии. Писать не мог, злой, раздражительный, целыми днями на диване лежал, из дома не выходил. Она жалуется, что к нему даже подойти боязно было… И это искрометный весельчак Пушкин!!! Что тогда про других говорить.

Он помолчал, я не перебивал, слушал, тема мне и самому была интересна.

– Я вот что думаю, – продолжил «Член Команды 2». – Я думаю, он не случайно под пулю шагнул. Такие вещи вообще случайно не происходят, чтобы человек добровольно на смерть шел. Надо хотеть этого, желать. Пусть подсознательно, но желать. Думаю, у него был позыв к самоубийству. Смерти он желал. Тоже типичный признак депрессии.

– Ему жена, похоже, изменяла, – проявил я эрудицию. – Точных доказательств нет, но известно, что они с Дантесом несколько раз встречались наедине. По несколько часов каждый раз. Сестра Гончаровой им эти встречи организовывала у себя дома втихомолку. Так что, наверное, все-таки изменяла. Что им было делать несколько часов в пустом доме? Вот тебе и причина для депрессии, для поиска смерти – жена изменяет. И кому? Ему, Пушкину, который все знает, все давно описал, у которого самого баб было невпроворот. А тут прилюдно рога наставляют. Тоже, надо сказать, обида… А у нас так называемые историки-литературоведы, как всегда, факты подтасовали. Конечно, свалить на какого-то несчастного французика проще всего…

Я осекся, потому что вспомнил, где сижу, а здесь, наверное, официальную точку зрения нельзя было ставить под сомнение. Никакую нельзя, даже литературную. Но Ч2, похоже, совершенно не обиделся.

– Возможно, что и с женой связано, – согласился он. А потом чуть сместил тему. – Здесь вот что интересно… Вы правильно заметили, что он все понимал… а в результате попал в ловушку, аналогичную той, которую сам же и описал. Странно, не правда ли? Вроде бы знаешь, где мины расставлены, вроде бы даже сам их расставлял, сам даже карту минного поля составил, а все равно наступил…

– Ваше наблюдение приводит к другой мысли, – подхватил я. – Похоже, что это разные вещи: одно дело – знать природу возможных ошибок. А другое дело – эти ошибки не совершать. Получается, что знание еще не гарантирует безошибочного исполнения, особенно когда дело касается личной жизни. И, увы, это к каждому из нас относится.

– Точно, – поддержал меня Ч2. – Вы просто с языка у меня сняли. Я всегда то же самое говорю. Сколько ошибок можно было бы избежать? Но мы на них не учимся. Даже самые мудрые из нас, которые все понимают. Даже они не учатся. Нашу человеческую природу сложно переделать.

Так мы сидели, попивали кофе, заедали сладостями и вели разговор на странные для этого кабинета темы. А я смотрел на него и удивлялся: ну, откуда у Ч2, наверняка занятого по горло человека, такие разнообразные интересы и широкий кругозор мысли?

Потом он снова перевел тему:

– А сейчас мы всей командой с интересом наблюдаем за вашим свежим начинанием. Мы его называем «многопольем». В шутку, как вы понимаете. В противовес «подполью» у вас – «многополье».

Он рассмеялся, я вслед за ним; этот Ч2 и вправду мне нравился все больше и больше. Тонкий, умный человек, я бы мог с ним подружиться.

– Расскажите, как вы пришли к такой идее? Я понимаю, до этого непросто додуматься, что мы, человеки земные, не на два пола делимся, как мы всегда считали… А на шестнадцать. Как вам удалось?

Я сосредоточился. Ведь если я ему начну всю правду рассказывать про параллельные миры, про трансформацию, он меня либо за сумасшедшего примет… Либо, если поверит, что еще хуже, упечет меня для последующего всестороннего изучения и исследования. На благо отчизне… Такие варианты тоже хорошо известны, даже описаны. И хотя, если пользоваться недавней аналогией, не я эти мины расставлял, подрываться на них я не собирался. Пришлось выкручиваться, придумывать с ходу:

– Все, как всегда, с литературной идеи началось, – пожал я плечами. – Новую книгу начал писать. А потом думаю: а что, если в идее есть реальный смысл? Мы с моей подругой, с Аркадией… вы знаете, она актриса…

– Замечательная притом, – вставил Ч2 и замолчал.

– Так вот, мы с ней попробовали, ну, чтобы по-другому. Я имею в виду, принципиально по-другому… Не буду сейчас в подробностях. Но в результате у нас получилось. Выяснилось, что она плеврита. Настоящая плеврита.

– Аркадия – плеврита!!! – удивился Ч2. – Надо же! – Он покачал головой и повторил: – Надо же… – Затем добавил: – И не обидно вам?

Пришло время удивляться мне:

– А почему мне должно быть обидно?

– Ну как, не женщина все же…

– Так у нас все полы равны, один ничем не лучше другого. Просто от ошибочной идентификации люди страдают. Вот мы и помогаем им сбросить оковы. Аркадия сейчас совершенно счастлива, да и я тоже. У нас отношения совершенно замечательные. – Я приподнял брови. – Ну, вы понимаете. У нас вообще статистика уже набралась: подавляющее большинство наших клиентов после перехода в свой истинный пол обретают себя заново. В полной мере. И живут теперь совершенно иной, совершенно счастливой жизнью.

– Это замечательно, – подхватил Ч2. – Мы для того вас и позвали. Мы считаем, что вы улучшаете климат в стране. Ведь когда человек нашел себя, когда он счастлив и ему живется лучше, тогда всякие мелкие социальные недоразумения его больше не смущают.

Ч2 прервал свою речь, задумался, возникла пауза, я ее не стремился прерывать.

– Видите ли, – произнес он наконец, но каким-то другим голосом, более сжатым, сдержанным, что ли, более интимным. – У нас вот какое видение ситуации. – Он склонился над столом, немного при этом придвинувшись ко мне. – Аналитический такой взгляд. Мы считаем, что ситуацию в стране изменить невозможно. И вот почему: нам сверху невероятно сложно что-либо сдвинуть, если тяги к преобразованиям нет у народных масс. Поэтому мы и…

– Вы что имеете в виду? – не понял я, ошарашенный неожиданным поворотом в разговоре.

– Да по сути все. – Ч2 пожал плечами. – Экономические реформы, демократические, борьбу с коррупцией. Вообще любые радикальные преобразования… Ну как их можно производить, когда «низы» их на самом деле не хотят? Более того, противодействуют им.

– Не хотят? – снова удивился я.

– Конечно. Вы сами подумайте, возможности-то существовали. В начале двадцатого века, когда демократические силы наконец пришли к власти. Я про Февральскую революцию 1917 года и про период правления Временного правительства. Ведь был шанс, хороший шанс. А что в результате получилось? Октябрьский, большевистский переворот. С анархией, массовыми убийствами и прочими безобразиями. А он, в свою очередь, привел к все тому же самодержавию – ленинизм, сталинизм и последующий генсекретаризм, если так можно выразиться. То есть такой круг по спирали получился. Только спираль не вверх увела, а вниз. Потому что народ опять запрягли в крепостное право. Всякой коллективизацией, колхозами, лагерями, трудовыми сменами и прочей повинностью. И обратите внимание, самому народу там было хорошо, в этих колхозах и лагерях, он до сих пор ностальгирует по тому времени.

Я молчал, мне было интересно. Я никогда не слышал подобных откровений от людей, находящихся на «Вершине». Впрочем, я от них вообще никаких откровений прежде не слышал.

– А в конце двадцатого и в начале этого, нашего века, – продолжал Ч2. – Еще один шанс выпал. И к чему он привел? Опять же к полной анархии, к дезинтеграции. В точности к такой же ситуации, которая сложилась после семнадцатого года – еще одна спираль. Бандитские формирования захватывали целые районы и области, сажали в губернаторские кресла своих ставленников… да чего говорить… известное дело. И это при полной поддержке народа. Потому что… – Ч2 еще ближе склонился ко мне, как будто хотел рассказать страшную тайну. – Потому что народ у нас такой. Ему никаких свобод и демократий не надо, он со свободами не справляется никак.

– Почему? – только и смог вымолвить я.

– Такой народ… – повторил «Член Команды» под номером 2, а затем добавил: – Свобода ответственности требует, самоответственности. В свободном обществе не похалявничаешь и не поворуешь бесконтрольно, там разнообразные контрольные механизмы выставлены. Самим обществом выставлены. А у нас? Что у нас общество выставляет? Бандитов? Мздоимцев? – Он махнул рукой. – Во всем, конечно, крепостное право виновато. Рабство, иными словами. А у раба и сознание, и психология, и принцип мышления – особенные, специфические. И тремя-четырьмя поколениями их не вытравишь. Они ведь формировались тысячелетиями. Вот смотрите, в Штатах рабство было отменено почти в те же самые года, что и у нас. И они до сих пор с его последствиями мучаются. Более того, есть шанс, что именно из-за этих последствий им вообще недолго мучиться осталось.

– Штатам? – переспросил я. Ч2 кивнул.

– Но у них-то количество рабов на тот момент не превышало пяти процентов населения. А у нас около пятидесяти процентов. А после череды эмиграций прошлого века, репрессий, войн – и того больше. При большевиках еще как-то на евреях продержались – искусство, конечно, наука, здравоохранение, образование, ну и прочее. А сейчас и их почти не осталось. Вот мы и оказались прижатыми к стенке. Выходов нет.

– Совсем нет? – переспросил я. Не знаю, заметил ли он в моих интонациях иронию?

– Нет, никаких… Возьмем для примера эту компанию с коррупцией. Хорошо, пересажаем мы их всех… как раньше говорили, проведем чистку. Но им на смену такие же придут. Из народа. Ничем не отличающиеся. Если культура в народе такая. Вы спросите: какая возможная альтернатива? Только одна, возвращаться назад: гайки закручивать, снова всех сажать, опять из страны лагерь делать. Но мы не хотим лагеря. Более того, мы его не допустим.

Он замолчал. Молчал и я. А что я мог сказать? Возражать ему, спорить, доказывать? Нет, спорить и доказывать я не хотел.

– Тогда что нам остается в результате? – продолжил Ч2 после паузы.

– Что? – из вежливости переспросил я.

– Строить страну в рамках наших объективных обстоятельств. Где коррупция – есть часть формулы. Еще одна дополнительная переменная, без которой формула не будет работать. И подобных переменных много, просто сейчас их все перечислять нет смысла. Но главное, если все эти специфические переменные не учитывать, то любые наши благие начинания тут же распадутся. Вот нам и приходится подстраиваться, балансировать, чтобы, с одной стороны, к ГУЛАГу не скатиться, а с другой, анархию снова не породить. Которая, кстати, так или иначе тоже приводит к ГУЛАГу. И поверьте мне… ох, как нелегко держать этот баланс, значительно проще было бы руководить страной без всяких этих переменных. Но нам эта страна досталась. Другой нет.

Он замолчал. Я тоже. Конечно, у меня имелось свое мнение, но я не чувствовал, стоит ли мне его высказывать. Правильное ли место, время, правильный ли человек передо мной, да и нужно ли ему мое мнение в принципе?

– Но знаете, – все-таки осторожно начал я. – Там, за забором… – я указал пальцем за окно, на высокую кирпичную кладку, – там порой другие мнения бытуют. Если с людьми поговорить, они часто иные точки зрения высказывают. – Я подумал, надо ли конкретно о точках зрения, и решил, что не надо, он наверняка и без меня хорошо осведомлен. – Все же демонстрации на улицах тоже неслучайны. И оппозиция…

Ч2 посмотрел на меня, но я не смог прочитать его взгляда. Кого он во мне видел: единомышленника, противника, просто собеседника для разговора? Может быть, ему самому надо было выговориться, может быть, у него у самого внутри накипело.

– Смотрите, Иван… – Он первый раз назвал меня по имени. Хорошо ли это было, плохо ли или вообще никакого значения не имело? Я понятия не имел. – Давайте не мелкими, сиюминутными аргументами обмениваться, а все-таки постараемся поглубже на проблему взглянуть. Опять же, аналитически. Три, ну максимум, четыре процента… – произнес Ч2 и остановился.

Когда пауза стала значительной, я развел руками, в смысле: что эти проценты означают?

– Хорошо, скажем, четыре процента населения… Они всегда существовали. При царе, при большевиках, сейчас. Каким-то образом страна умеет регенерировать и восстанавливать их, несмотря на все потери. Четыре процента населения – те, что читают книги, ходят в театры, консерватории. Те, кто мыслит, умеет мыслить, хочет мыслить. Которые задают вопросы. Которые сомневаются. Тех, кого раньше принято было называть интеллигенцией, хотя сейчас само слово, сам термин устарел, конечно, и уже не звучит и популярностью не пользуется. В четыре процента для нашей большой страны, если подсчитать, входит большое количество людей. Скажем, шесть-восемь миллионов человек. Получается колоссальная аудитория для тех же консерваторий, театров, книжных тиражей. Многие европейские страны могли бы позавидовать.

Ч2 задумался, помолчал. Я тоже не сбивал паузу, и ему пришлось продолжить:

– Но ведь не надо забывать, что четыре процента – это ничтожная часть от ста процентов. Не надо забывать, что есть другие девяносто шесть. И они – очень другие. Они сильно отличаются. Между этими четырьмя и остальными девяносто шестью процентами – разрыв. Пропасть, понимаете? Непреодолимая. Вот в чем проблема. В других странах, скажем, в Европе, Америке, там народ немного приподнят, а интеллигенция немного приспущена. И разрыв между ними небольшой. В Штатах, например, вообще разницы почти не чувствуешь. Не знаешь порой, с кем говоришь, профессором университета или водопроводчиком. А у нас – пропасть. В которую, кстати, при разных неблагоприятных обстоятельствах эти четыре процента запросто могут кануть.

– Каких неблагоприятных обстоятельствах? – решил уточнить я.

– Да каких угодно, – пожал плечами Ч2. – Экономические кризисы, социальные волнения, революции, неурожай, стихийные бедствия… много всего может произойти. Достаточно в историю недалекую взглянуть. Количество примеров поражает. И от каждого примера страшно становится. С этими четырьмя процентами как только не разбирались, какими только путями их в землю не втаптывали. Ссылали в лагеря, из страны выдавливали, голодом морили, просто примитивно убивали… И вот что поразительно. Казалось бы, колоссальное количество людей – миллионы. А следующее поколение о них уже не помнит. Удивительно, правда? Да, сколько раз происходило, что сталкивали их в пропасть и они в ней исчезали навеки… Бесследно, заметьте. И никто не гарантирован, что так снова не произойдет. Вот в чем основная угроза.

Я кивнул, а что я мог возразить? Меня вообще сюда позвали не для того, чтобы я возражал.

– Парадокс заключается в том, что именно эти четыре процента, которые всегда приносятся в жертву, – и есть наша с вами уважаемая оппозиция. Те, кто на демонстрации выходит, те, кто подталкивает страну сначала к анархии, потом к лагерю. И не догадываются они, что первыми же пойдут на заклание. Потому что для истории четыре процента – это малая малость, практическое ничего. Для генофонда нации они, возможно, и имеют значение, но для истории – никакого. Вот мы и предохраняем их от той ямы, которую они сами себе упорно пытаются вырыть. Наши усилия на их же благополучие и безопасность направлены. И на безопасность их детей. Понимаете?

Я не хотел возражать, но все же не сдержался, даже немного усмешки в интонации добавил:

– Что же получается? Эти, как вы их назвали, четыре процента, они, выходит, сами ситуации не осознают? Не понимают, что вы за их здравие ратуете? Что они, слепые, что ли? Сами не разумеют ничего, как дети малые?

Конечно, он услышал иронию в моем голосе, ее нельзя было не услышать, но виду не подал.

– Слепые? – повторил он за мной. – Можно и так сформулировать. Тут в чем проблема: слои не пересекаются. Четыре процента и остальные девяноста шесть. В разных местах обедают, в разных районах живут, по разным дорогам ездят, в разных кабинетах работают. Вы поймите, четыре процента – большая прослойка, миллионы людей, средняя европейская страна. Вот они внутри своей прослойки и вращаются, в пузыре таком. Там им есть с кем дружить, с кем бизнес вести, с кем любовь крутить. Им за рамки этого пузыря и не требуется выходить, им в нем комфортно вполне, они в нем самодостаточны. Оттого и нет у них панорамного, глобального видения, они даже не представляют, что происходит за пределами пузыря. А мы знаем, потому что мы сверху и наша задача все прослойки отслеживать и мониторить без исключения. А еще мы знаем, что пузыри имеют тенденцию лопаться. Всегда. Вопрос времени и обстоятельств. И если наш лопнет, то это к серьезным катаклизмам может привести. Мало никому не покажется.

Я кивнул, я его понимал. Разделял ли я его точку зрения? Нет, не разделял, но понимал ее вполне. Конечно, мне снова захотелось возразить, поспорить. Но я не решился, я же говорил уже, я с сиюминутной политикой себя не ассоциирую.

– И что в результате? – спросил я, чувствуя, что разговору требуется логическое завершение.

– А в результате безысходность. У нас нет никаких инструментов, никаких решений. Как бы мы ни хотели улучшить ситуацию, народ нам ее улучшить не позволит. Единственный выход – это стараться по возможности дольше сохранять статус-кво. Балансировать. Политика вообще не живет в перспективе на столетия, она живет сегодняшним днем, ну, годом, шестилетием максимум. Вот мы и заботимся о своем шестилетии, стараемся, как можем. И стараемся делать все, что улучшает общее самочувствие в народе. Любыми способами. У нас уже много чего в арсенале накопилось. Но мы и для новых веяний открыты. Ищем, приглядываемся. Вот и ваша деятельность тоже нам приглянулась.

Тут я, конечно, насторожился – немного резко получилось: от четырех процентов и бездны, в которую они в любой момент могут провалиться, непосредственно ко мне. А я даже не представлял, вхожу ли я в эти четыре процента? Или за обочиной остался?

– Мы приветствуем все то, что отвлекает общество от ежедневных забот, что улучшает общее самочувствие населения. А ваша многопольная платформа, кажется, именно так и воздействует на массы. Мы свой собственный мониторинг тоже проводим и видим, как ваша деятельность позитивно влияет на общество. В смысле, на тех, кто себя нашел, кто идентифицировался. Поэтому мы пришли к решению, что вас необходимо поддержать. И административным ресурсом, а если надо, то и материально.

У меня камень с плеч свалился. Нет, не камень, целая гора камней. Ведь они могли к любому решению прийти, а пришли к… «поддержать». Замечательно! Великолепно! Что может быть лучше!

– Поэтому мы для вас подготовили пакет предложений. Начнем с самого главного: мы хотели бы…

И вдруг Ч2 осекся. Потому что в эту секунду двери широко раскрылись и моложавый человек в отлично подогнанном под его фигуру костюме быстрым, решительным шагом вошел в кабинет. Конечно, я узнал его, нельзя было не узнать, он выглядел именно так, как на новостных телевизионных сводках. Я поднялся, оправил пиджак, пожал руку в ответ на его энергичное рукопожатие.

– Как тут у вас? Общаетесь? Разговариваете? – доброжелательно спросил он и улыбнулся.

– Да вот, псевдоним мне придумали, – поделился новостью Ч2. – Иван помог. Мы вдвоем решили, что раз он под псевдонимом живет, то нам тоже полагается. Чтобы на паритетных началах было, на равных.

– Правда? И какой выбрали?

– Мне сначала ЧК2 приглянулось. От «Члена Команды», если сокращенно, – пояснил Ч2. – Мы же все из одной команды. Но Иван заметил, что двусмыслица получается…

– Правильно заметил. Нам двусмыслицы не нужны, – закивал вновь пришедший.

– Вот мы и остановились просто на Ч2. Такой у меня теперь псевдоним, неброский, но хорошо запоминающийся, – и он громко и жизнерадостно захохотал.

– Тогда получается, что я Ч1, – в ответ ему захохотал Ч1. – Значит, это теперь мой псевдоним. Тоже неброский и запоминающийся… – И они оба покатились от смеха. Я тоже заулыбался, но скорее для порядка, если честно, я не совсем понял, что их развеселило.

– Итак, на чем вы остановились? – наконец смог выговорить Ч1, когда утер платком слезы с раскрасневшихся и повлажневших щек.

– Мы как раз и подошли к вопросу о поддержке Ивановой инициативы, – отчитался Ч2 перед старшим товарищем. – Я только начал пояснять нашу позицию о том, что мы обеими руками за те программы, которые повышают общий эмоциональный климат в стране.

– Совершенно верно, – легко взял в свои руки ниточку разговора Ч1. И потом сразу ко мне: – Вам, Иван, наверняка уже известно, что всем Членам нашей Команды пришлась по душе ваша идея, и мы решили ее поддержать. И вот в каком виде…

Он замолчал и выдержал театральную паузу. Но она здесь как раз и подразумевалась, любой бы ее выдержал.

– Как вы думаете, на каких условиях мы решили вас поддержать? – вдруг ошарашил меня Ч1 вопросом.

Вопрос застал меня врасплох.

– На условии, чтобы я в политику не вмешивался? – предположил я неуверенно. – Чтобы моя деятельность не выходила за рамки…

И тут они оба, и Ч1, и Ч2, снова покатились от хохота. Я сидел, смотрел на них и ничего не мог понять – может, в их команде всегда так весело?

Наконец они отсмеялись, пришли в себя.

– Да нет, Иван, наоборот, – начал Ч1, – мы хотим, чтобы вы создали политическую партию. И мы вас в этом поддержим. Потому что во всем другом у вас, похоже, и без нас хорошо получается.

Я был готов к чему угодно, но не к такому повороту. Опять в комнате повисла пауза, но теперь она не показалась театральной. Скорее напряженной, подавляющей.

– Как партию? Как политическую? – только и смог проговорить я.

По-видимому, они ожидали, что их предложение произведет подобный сокрушающий эффект. Да и мой беспомощный вопрос они ожидали тоже.

– Именно партию. И именно политическую, – подтвердил Ч1. – Мы долго думали, рассуждали и решили пойти по принципиально новому пути. Ну, действительно, почему наши партии должны обязательно строиться на базе только экономической платформы? Или на платформе внешней политики? Мир шагнул вперед. Посмотрите, в Европе и зеленые партии, и экологические, и партии защиты животных, и каких только нет. А мы пойдем еще дальше. Партия «Всеобщей Многопольности», или как вы ее захотите назвать. Чем плохо? – Я только развел руками. – Войдете в думу, в местные структуры власти, будете понемногу улучшать атмосферу в стране, делать народ чуть счастливее. А значит, добрее, значит, спокойнее, меньше от него всяких неожиданностей будет исходить… Качество жизни будете поднимать. Чем плохо?

Я был совсем сбит с толку. Конечно, я понимал, что меня не зря пригласили на эту «Вершинную» встречу, что у них наверняка наработаны какие-то идеи, какие-то планы относительно меня. Но создание собственной партии!!! Нет, ничего подобного мне в голову не могло прийти. Впрочем, подумал я, мне же не обязательно принимать решение сейчас, они наверняка дадут мне время подумать.

– Вы знаете, вы меня совершенно ошеломили, – признался я. – Вообще-то я всего лишь писатель. Я никогда политикой не занимался. И кроме того…

– Но вы же гражданин, – перебил меня Ч1.

– Гражданин, – согласился я. И замолчал.

– Вы же хотите стране помочь? Исходя из вашей гражданской совести?

Я продолжал молчать. А что я мог сказать? Что не уверен, хочу ли я помочь? Готов ли полностью изменить свою жизнь ради этой помощи? А вдруг она до добра не доведет? Ведь играться в политику, как известно из истории, небезопасно. Правила в игре не определены, да и конечный результат непредсказуем.

– Знаете, что, – я заглянул в глаза сначала Ч1, затем в глаза Ч2. – Прежде всего, спасибо вам. Большую честь вы мне оказали и тем, что пригласили, и тем, что время на меня потратили, и предложением вашим. Я правда тронут, от всего сердца вам говорю. Но вот относительно партии мне все-таки надо подумать. Серьезное решение, надо его всесторонне взвесить, – закончил я и снова заглянул к Ч1 в глаза. Они улыбались.

– Конечно, иного ответа мы и не ждали. Если бы вы сразу согласились, легкомысленно выглядело бы. Но мы в вас не зря поверили, все сведения, которые мы собрали, говорят о том, что вы подходящий человек. Правда, коллега? – Он взглянул на Ч2, тот кивнул, согласился, мол, конечно, не зря. – Взвешенный вы человек, вдумчивый, нам именно такие и нужны. Да и как хороший писатель может не быть вдумчивым?

Я пожал плечами, мол, не знаю, вам виднее.

– Ну что, недельку мы вам дадим. А через неделю свяжемся. Конечно, надеемся на положительный ответ, надеемся, что вы решитесь. – И Ч1 замолчал.

Мне показалось, что тема аудиенции исчерпана и что мне, похоже, пора встать и раскланяться. Я начал было приподниматься с кресла, но Ч1 меня остановил.

– А все же, Иван, расскажите, как вы додумались до этой своей идеи многопольности? Честно, мне самому интересно. Как вам такое в голову пришло?

– Я же говорю… Литературная тема возникла. Казалось, что оригинальная… – стал повторять я, как по заученному.

– А как вы ее в жизнь начали претворять? – снова спросил Ч1 и теперь уже сам заглянул мне в глаза. Интересно, порой от его взгляда становилось тепло, а порой холодно. Вот как сейчас.

– Как-то само получилось, – начал я заново. – У меня подруга, женщина была… в смысле, есть… в смысле, была… Была, потому что она больше не женщина, она плевритой оказалась. Она поверила мне, и мы решили поэкспериментировать. Разные пути искали, и в результате получилось. И чем дольше мы практиковали, тем лучше получалось, потому что осознание своего истинного пола времени требует и привычки. Ведь из заблуждения тоже нелегко выйти, если долго заблуждался.

– Эту историю мы слышали, – кивнул Ч1. Он по-прежнему не отрываясь заглядывал мне в глаза, будто хотел ухватить что-то оттуда и унести с собой. – Но до нас дошла и другая история: что-то про трансформацию, про какие-то параллельные миры?

От слов «параллельные миры» меня, конечно, пробила испарина. Во-первых, стало ясно, что им известно намного больше, чем я предполагал, что они готовились к встрече, собирали материал. И кто знает, сколько и чего они насобирали? А во-вторых, совершенно непонятно: кто им про трансформацию сообщил? Я ведь никому не рассказывал. Только Аркадии… Неужели она проболталась? Но когда, кому?

Впрочем, я постарался и вида не показать, что волнуюсь. Наоборот, постарался улыбнуться.

– А, вы это тоже слышали? Да нет, это такой пиар ход. Рискованно, конечно, могло и не отработать, но отработало. Тоже своего рода литературный сюжет, авторская фантазия.

Наконец Ч1 оторвал от меня взгляд, заговорил:

– Мы так и думали. И полагаю, что мы не ошиблись, предлагая вам сначала создать, а потом и возглавить партию. Похоже, вы человек подходящий.

Я кивнул и, полагая, что аудиенция закончена, опять стал подниматься. Но тут Ч1 снова огорошил меня вопросом:

– А все-таки расскажите, Иван, как вам так ловко удается? Хотел я того или нет, но снова пришлось осесть.

– Что именно? – проговорил я, чувствуя, что испарина вновь покрывает мой лоб.

– Как что… Убеждать всех, что они принадлежат к другому полу. Я понимаю, придумать эти многочисленные полы, конечно, тоже непросто. Но убедить конкретного человека, что он всю жизнь прожил не в той половой принадлежности, в которой ему полагается? Да еще добиться того, чтобы он принял эту принадлежность! Безоговорочно принял. Хорошо, я могу представить, как это произошло с вашей подругой. Она артистка, перевоплотилась, вошла в роль, я понимаю. К тому же и вас наверняка любит, вот и решила подыграть. Но как всех других? Их же много, их тысячи? Вы же не массовый гипнотизер. Как вам удалось всех так ловко оболванить? Конечно, народ у нас доверчивый. Кто с жиру бесится, кто по невежеству. Но такое количество! Как? Расскажите…

– Я никого не дурачил и не оболванивал, – тихо произнес я. – Я просто открыл людям глаза, подсказал направление, больше ничего.&lt;

&gt;– Иван, мы с вами взрослые, разумные люди. С нами в эти игры играть необязательно. Право же. – Его взгляд снова заострился на мне, пытаясь пролезть внутрь моих глаз, но я выстроил тяжелые баррикадные укрепления, и они его внутрь не пропустили. – Мы понимаем, умелая мистификация, хорошо построенная и удачно примененная гипнотическая техника. У нас, в нашем аппарате, что-то подобное тоже используется, но не в таком масштабе и не с таким успехом. Раскройте секреты. Я вам обещаю, за пределы этого кабинета ничего не выйдет. Мне-то вы можете доверять.

И вдруг меня осенило. К чему бездоказательные увещевания? Как говорится: лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. А еще лучше почувствовать.

– Вы не могли бы снять пиджак? – попросил я Ч1. Было видно, что я удивил его просьбой.

– Зачем?

– Снимите, снимите, – повторил я.

Он нехотя послушался. Неспешным, но расчетливым спортивным движением скинул пиджак, повесил его на спинку стула, снова опустился в кресло.

– А теперь за*censored*те рукав рубашки до локтя, – попросил я снова.

Он покачал головой, посмотрел на Ч2, усмехнулся, как бы говоря: ну надо же, как парень чудит, но в результате расстегнул пуговицу на рукаве, стал за*censored*вать его. Под рубашкой, как я и ожидал, оказалась сильная, натренированная, жилистая рука.

– Сначала я должен предупредить об одной важной детали, – начал я осторожно. Потому что в последующие десять-пятнадцать минут я, как сапер, не имел права на ошибку. – Я порой сталкиваюсь с тем, что у людей неподготовленных резкое раскрытие себя может изначально вызвать легкий шок, неприятие, даже агрессию. Тут что самое главное? Самое главное заключается в понимании того, что все полы абсолютно равны и совместно создают общий земной баланс. «Энергетик» не хуже и не лучше «лунатика». А тот, в свою очередь, не превосходит, но и не уступает, например, «пчелке». А «пчелка» не хуже и не лучше «мужика», который, в свою очередь, не имеет никаких преимуществ по отношению к «придурку». И так далее.

Я почему вставил «мужика»? Потому что для некоторых пациентов то обстоятельство, что они всю жизнь заблуждались, считая себя «мужиками», вызывало поначалу всякие нежелательные побочные эффекты. Для тех, кто себя считал «женщинами», переход происходил более гладко, они в большей степени были открыты для идентификации. А вот среди мнимых «мужиков» попадались закостеневшие, внутренне сопротивляющиеся субъекты. Особенно это относилось к типажу, который мы назвали профессиональным термином: «демонстративный мачо». Для них идентификация требовала времени, а иногда и вмешательства психолога.

Вот и сейчас я предполагал, что у Ч1 переход может вызвать шок и начальное неприятие. А значит, вся доброжелательность и по отношению ко мне, и по отношению к «многопольности» могут полностью улетучиться. И кто знает, что появится взамен?

– Я это к тому, – продолжил я, – что нет ни доминантных сексуальных гендеров, ни гендеров второго плана. Все равны. Например, как разные знаки зодиака. – Я развел руками. – Скажем, Водолей и Весы, они, конечно, разные, но один не лучше другого. Или Овен…

Но тут он меня перебил:

– Да, понятно… Все равны, как на подбор, с ними дядька Черномор. – Он усмехнулся. – Мы так про Организацию Объединенных Наций шутим. – Я тоже улыбнулся, раз шутят, значит, надо улыбнуться. – В общем, хватит этой политической корректности, давайте к делу.

– Еще один момент, – остановил я его. – Я понимаю, что… – я указал на Ч2, – …ваш коллега наверняка является вашим другом и доверенным лицом, но… – я замялся. – Но дело, тем не менее, сугубо личностное, и у вас еще будет время решить: афишировать результаты нашего сегодняшнего сеанса или нет. Поэтому, возможно, вы захотите, чтобы сейчас мы с вами остались наедине.

Ч1 задумался на мгновение, затем кивнул Ч2, тот поднялся и вышел из кабинета. Я встал, тоже подошел к двери, проверил, закрыта ли она плотно. Оказалось, что плотно. Затем вернулся к столику, тоже снял пиджак, тоже расстегнул и закатал рукав рубашки. Сел, улыбнулся, сказал:

– Все будет в порядке. Не волнуйтесь. Обещаю вам. Он улыбнулся мне в ответ:

– Я и не волнуюсь. Что мне волноваться? Вы же ничего плохого не сделаете.

– Конечно, не сделаю, – кивнул я. – Только хорошее. Знал ли я заранее, к какому полу он принадлежит? Нет, точно не знал. Но предполагал.

Я крепко взял его за запястье, чуть ниже запястья. А когда я почувствовал его руку в своей руке, тут уже сказались месяцы напряженной работы и сотни прошедших через меня пациентов – теперь я не мог ошибиться. Пальцами я нащупал специальные точки-рецепторы, моя задача заключалась в том, чтобы активировать их, заставить заработать с первого раза. Методика активации была известна, я сам ее разработал. Я сосредоточился и стал делать свое дело, то, которое в этом мире никто не умел делать лучше меня.

Постепенно скептическая улыбка сползла с лица Ч1. Сначала в нем появилось удивление, затем легкий испуг, но вскоре и он прошел. Я работал над его рецепторами, вкачивал в них свою механическую энергию, меня самого захватила и увлекла работа, я уже начал чувствовать легкое головокружение, как будто голова поплыла вдоль скользкой, немного шаткой, протянутой и устремленной в никуда нити. Видимо, то же самое начал чувствовать и Ч1. Только если меня подобное ощущение охватывало далеко не в первый раз, то для него оно было в новинку и потому завладело им без остатка. Он впился взглядом в оголенную по локоть руку, глаза расширились, на высоком, гладком лбу выступили крупинки пота, дыхание стало тяжелее, отрывистее.

Из руки, из всех доселе потайных пор выделялись тонкие, легкие, беловатые, почти прозрачные нити, бессчетное количество невесомых нитей. Они будто кружево соединялись друг с другом, составляя хоть и витиеватый, но цельный рисунок, окутывая, запеленывая и его запястье, и мое, сцепляя их вместе, стягивая. Постепенно наши соединенные руки стали похожи на большой фантастический кокон, нити, перемешавшись, подрагивали от сильного напряжения, чуть вспучивались, прогибались, словно от порывов ветра, – это по ним пробегали импульсы «паучковой» энергии.

Я уже с трудом владел собой – его энергии оказалось избыточно много. В моей практике подобное случалось и прежде: иногда с непривычки пациент мог выделить застоявшуюся энергию с опасным переизбытком. В такие моменты я пытался совпасть с энергией пациента, взять ее под разумный контроль, добавить ей импульс, перемешать со своей… Вот и сейчас я попытался… Но вскоре энергетический поток захватил меня всего, и я рухнул головой на поверхность стола, сильно стукнувшись лбом и носом. Впрочем, я не почувствовал боли. Я вообще ничего не чувствовал, кроме острого, немного колющего, чуть химического заряда, проникающего и растекающегося по телу, – я знал, такие ощущения возникают только от энергазма с «паучками». Когда тебе кажется, что ты полностью отравлен, кажется, что сейчас отлетишь, уснешь, погрузишься в небытие и больше уже никогда не вернешься.

И все же мне удалось пересилить подступающий энергазм и открыть глаза… Прямо перед собой, буквально в сантиметрах, я увидел глаза Ч1, очевидно, он тоже рухнул головой на стол. Удивление и отрешенность – вот единственное, что выпукло проступало в них.

– Ну как? – невзирая на распространяющееся по телу отравление, успел спросить я.

– Ооооо… – раздался выдох.

– Это займет минут пятнадцать-двадцать, – выдавил я из себя последние слова.

– Да, сколько надо, – произнес Ч1, и его глаза закатились.

Так мы стали близкими друзьями, если не сказать больше, на долгое время.

Партия «Многопольное Возрождение» и курируемая ею молодежная организация «Союз Юных Многопольцев» создавались быстро и успешно. Да и что могло быть проще: офисы по «идентификации» множились, как грибы, и все равно на прием надо было записываться за месяц вперед. Офисы одновременно становились партийными пунктами, там, на специально оборудованных стендах, лежали афишки, брошюры и прочий иллюстративный, агитационный материал. И, как правило, после третьего-четвертого сеанса пациент сам добровольно вступал в ряды «многопольной» партии. Лозунг мы выбрали старый, проверенный: «Многопольная свобода, Многопольное равенство, Многопольное братство» – мало отличающийся от старого французского революционного, разве что словом «многопольный». Казалось бы, одно слово, а разница получалась разительной: если французская революция, как и все революции до и после нее, тонули в крови, то у нас происходили совершенно иные, совершенно бескровные процессы.

Начнем с самого главного: оказалось, что люди, когда они счастливы, добры, доброжелательны и стараются, чтобы мир вокруг них становился лучше. Потому что счастливому человеку хочется, чтобы и остальные вокруг него были счастливы, так как индивидуальное счастье воспринимается полнее, когда оно становится частицей счастья коллективного. Это как с вкусной едой: можно, конечно, быстренько сжевать ее в одиночку. Но намного большее удовольствие получаешь, когда можешь разделить радость вкусной еды с ближним. Не потому ли мы и любим общие застолья? Аналогично и со счастьем – хочется, чтобы все вокруг разделяли твое чувство. Тогда счастье входит в резонанс и усиливается в каждом из нас непропорционально.

В результате начались социальные преобразования. Причем начались естественным путем, не по приказу сверху, а, так сказать, по приказу многочисленных сердец. Счастливые, расслабленные начальники захотели видеть вокруг себя счастливых подчиненных. В результате увеличились зарплаты и, как следствие, общий уровень жизни населения. При этом, вопреки экономическим законам, инфляция не поднялась. Дело в том, что коррупция если не исчезла полностью, то, во всяком случае, резко сократилась: счастливые, расслабленные чиновники (с повышенной зарплатой) не хотели рисковать явным, осязаемым счастьем ради сомнительных откатов. Да и забивать свои головы разнообразными коррупционными схемами теперь было как-то не с руки. Зачем идти на ненужные риски, когда ты и без того счастлив?

В качестве еще одного позитивного изменения в жизни народа следует отметить стремительное падение наркомании, алкоголизма и прочих социальных зол, разъедающих современный мир. И действительно, зачем нужны вредные привычки, когда вокруг тебя большое количество привычек полезных? Кроме того, чтобы регулярно заниматься сексом с остальными пятнадцатью полами, нужно хорошее здоровье. А значит, резко увеличилась средняя продолжительность жизни в целом. Многие болезни (в том числе передаваемые половым путем) отступили, что еще больше улучшило общее безоблачное настроение в стране.

На ближайших выборах партия «Многопольное Возрождение» заняла второе место в думе (после «Партии Власти», разумеется). Хотя многие горячие головы утверждали, что в процессе выборов имели место злоупотребления и подтасовки, которые не позволили «Многопольному Возрождению» вырваться вперед. Но кому охота заморачиваться такой мелочью, как первое место или второе, когда по сути это не имеет никакого значения?

Вообще волна оппозиционных процессов спала. Последние полуманиакальные революционеры попытались было пройти по проспекту Сахарова. Но сидящие за столиками многочисленных кафе расслабленные люди с непониманием провожали взглядами кучку демонстрантов с лихорадочно горящими глазами, задаваясь законным вопросом: а кто они, эти плохо вымытые и плохо одетые люди? Неужели все они лунатики, релятивисты и психи?

Впрочем, вскоре и эти, последние из Могикан, в душах которых еще потрескивали поленца революционных костров, поостыли и поутихли. Они тоже постепенно нашли себя, идентифицировались и забыли о своих мятежных порывах.

Два года прошли незаметно. Аркадия бросила театр и кино окончательно и теперь полностью взяла на себя руководство «многопольным» бизнесом.

Мы жили с ней душа в душу, работал я немного, только когда появлялся интересный клинический случай и мои специалисты на местах не могли сами наладить полную идентификацию у пациента. Или когда меня о сеансе просили знаменитые люди страны, те, кому отказывать было неудобно. Впрочем, происходило это достаточно редко – один, два раза в месяц, ведь если вокруг тебя присутствует столько разнообразия, нет никакого смысла концентрироваться на одном, пусть и хорошо натренированном «мужике».

Поэтому я мог проводить с Аркадией столько времени, сколько хотел. Моя плеврита подходила для меня идеально, я все сильнее привязывался к ней. Порой мне казалось, что, если бы я полностью закончил практиковать «идентификацию», я смог бы зациклиться на ней.

Александр Рейн тоже позабыл об искусстве и с головой ушел в политику – занялся руководством партии «Многопольное Возрождение». Мы часто встречались, то на заседании президиума, то, как в старые времена, в кафе, где за стаканчиком скотча Рейн давал мне отчет о проделанной работе – все-таки номинально руководителем партии оставался я. Наша дружба окрепла пуще прежнего, ведь хорошо известно, что людей скрепляет не только общее прошлое, но и общие интересы, общее дело. К тому же где я еще мог отвести душу – кто лучше поймет мужика, чем другой мужик? В конце концов, у нас одни заботы, схожий взгляд на мир. Что ни говори, а общий гендер сближает.

Периодически я посещал «Вершину», я говорил уже, что наши отношения с Ч1 переросли в крепкую дружбу. Надо сказать, что после той памятной встречи, после того, как он полностью «идентифицировался» и обрел себя, Ч1 тоже не избежал внутренних преобразований: взгляд его потерял прежнюю резкость, да и выражение лица стало теплее и задушевнее, что ли. Наши сексуальные сеансы постепенно свелись «на нет» – но об этом я уже упоминал: при таком разнообразии нет необходимости ориентироваться только на один пол и на одного человека. Естественно, что после идентификации, после сексуального раскрепощения людям хочется поэкспериментировать, попробовать и испытать разное. Ведь только основываясь на собственном личном опыте, человек может определить, с представителем какого пола он хочет связать свою будущую жизнь.

Что касается Ч1, то выяснилось, что некоторые другие полы его притягивают сильнее, чем «мужики». Впрочем, оно и понятно: с точки зрения грации и гибкости, «мужики» не самые продвинутые особи, а для «паучков» грация является одним из наиболее определяющих факторов.

Хотя, если разобраться, кому грация не нравится? Всем она нравится.

Однажды мы сидели с Ч1 на его даче, болтали о том, о сем, сыграли пару партий в шахматы – словом, приятно проводили время.

– Послушай, – сказал он, отрываясь от сложного миттельшпиля. – Тут вот какой вопрос возник. У нас в стране народ, конечно, стал намного лучше жить: дороги, жилье, школы, прочая инфраструктура растет, как грибы. И все довольны. Казалось бы, хорошо. А тем не менее… – Наконец он передвинул чернопольного слона с g4 на d7. – Мы не в изоляции живем. На нас другие страны тоже смотрят, завидуют порой, ищут слабинку. А слабинка у нас появилась. Армия у нас уменьшилась, да и вся военная мощь. Кому собой рисковать хочется, когда каждый доволен жизнью и цена жизни повысилась настолько?

Я кивнул, обдумал ход и двинул пешку с d4 на d5.

– Конечно, никому не хочется, – согласился я после паузы.

– Вот и получается, что если они нас обидеть захотят, то мы им помешать не сможем. – Он взглянул на меня мягким, добродушным взглядом.

– И что делать? – поинтересовался я.

– В том-то и дело, что особенно нечего. – Он дотронулся до ферзя, потом оторвал руку. Но мы не придерживались строгих правил, типа «взялся – ходи». – Какие у нас выходы? Возврат в двупольность невозможен, да и никто в нее добровольно не вернется. Ты джинна из бутылки выпустил, и назад его в бутылку не вогнать.

Я согласился, кивнул, действительно, возврата не было.

– Остается лишь один путь: выровнять наши с ними позиции. Иными словами, заразить их многопольностью. Сделать весь мир счастливым, чтобы ему не повадно было на нас агрессивно зариться. – Наконец он решился и пошел ферзем с c4 на h4. – Вот тебе новое задание, Ваня: внедряйся со своей многополостью за рубеж. Чтобы их ястребов и прочие горячие головы успокоить. Чтобы подорвать их агрессивную политику. Особенно на Ближнем Востоке. Надо подразделение организовать из самых надежных твоих инструкторов. Дополнительно они пройдут специальную подготовку в наших структурах.

Я снова кивнул, я понял и сам пошел ферзем с a3 на a7.

– В общем, такая теперь у нас задача: помочь отстающему от нас Западу подтянуться немного. Потому что именно слабые, недостаточно развитые страны представляют, как известно, максимальную угрозу. Особенно когда они вооружены до зубов. – Он двинул коня c с3 на с5 и поставил мне вилку. Я и не заметил ее.

– А вдруг не получится? – засомневался я и, отыграв ферзем, сам поставил шах белому королю. – Что, если у них реакция на многополость будет другая? Все-таки культуры разные, исторические традиции иные. Может, стоит сначала на какой-то отдельной, экспериментальной зоне процесс отработать? Перед тем, как во всем мире его применять.

Он сдвинул короля c d1 на c1 и снова посмотрел на меня.

– Правильно мыслишь. Я и сам об этом думал. Надо постепенно внедряться. Сначала хорошо бы нашим кавказским соседям помочь. А то уж больно горячие они. Пусть тоже идентифицируются. Потому что наши исследования показывают, что все их проблемы от одного: плохо у них с удачным сексом. Никак они сексуально реализоваться не могут, оттого и бурлит у них повсюду – сначала сам знаешь, где бурлит… а потом бурление до головы поднимается. И в головы же и ударяет. На Ближнем Востоке, кстати, аналогичная проблема. Это двуполье им совсем не подходит. Если у нас двуполье более-менее сглаженно проходило, если мы приспособиться к нему пытались… То у них приспособиться вообще никак не получилось. Они вязли в нем и вязли, и под конец завязли совсем. А все от неудовлетворенности, от того, что неправильно себя идентифицируют. Подумать только: сколько проблем всем создавали! И в первую очередь самим себе.

Я кивнул. С такой оценкой сложно было не согласиться.

– Вот и начнем с горячих точек, – закончил тему Ч1 и предложил мне ничью, которую я с радостью принял.

Моих ребят мы, конечно, в кавказские горячие точки забросили, самых лучших, прошедших специальную подготовку в специальных подразделениях, но дело шло плохо. Дело в том, что горные люди совершенно не хотели идентифицироваться, держались за свое двуполье двумя руками. Особенно те, которые считали себя «мужиками» – вот что средневековые предрассудки и племенная ограниченность делает с людьми. Не обошлось и без жертв. Двое из моих сотрудников: один – «пчелка», другой – «огородник» погибли от взрывов в своих офисах, можно сказать, при исполнении. Как мы впоследствии выяснили, подрывные пояса были надеты прямо на животы пациентов-самоубийц.

Мы, конечно, собрали специалистов по Кавказу, стали обсуждать ситуацию. И выход нашелся: решено было каждому потенциальному пациенту приплачивать за прохождение сеанса по идентификации. Деньги тоже нашлись. Идея была простая: главное, создать стимул для местных жителей пройти хотя бы один сеанс. А дальше, глядишь, они и сами войдут во вкус. И дело пошло. А вскоре даже не пошло, а полетело.

Ведь почему они считались людьми необузданными, плохо контролируемыми? Да потому что у них половая идентификация была полностью перекручена, более того, исковеркана. Мы даже послали туда ученую экспедицию из научно-исследовательского института по «Патологии Идентификации» (среди многих научных институтов возник и такой). Потому что подобный всплеск редких клинических случаев мы нигде не наблюдали прежде – просто богатейшее научное Эльдорадо нам открылось, мечта ученого.

Но когда мы потихоньку стали выправлять половые искажения, выяснилось, что нашедшие себя горцы стали самыми горячими поклонниками идентификации и стали поддерживать и распространять ее в каждый аул и каждую саклю.

Вскоре, к сожалению, ситуация осложнилась по мере того, как «идентификация» стала распространяться на мусульманский Восток. Насколько одни люди с горячей кровью принимали ее, настолько другие (наиболее ретивые хранители традиционных устоев) – ее не принимали. Регион оказался на грани теперь уже гражданской войны.

Пришлось снова собирать комитет. Решено было, во-первых, увеличить сумму выплаты за прохождение первого сеанса по идентификации. А во-вторых, ударить многопольем по основным центрам поддержки ортодоксальных ориентаций. Поэтому мы высадили десанты в дальние районы Афганистана, Пакистана, Турции и Ирана. Конечно, операции проводились в крайней секретности, и мы совместно с Ч1 лично курировали их.

Естественно, не обошлось без осложнений, но постепенно ситуация урегулировалась. Наши инструкторы внедрились в государственные и армейские структуры разных мусульманских стран и, прежде всего, с успехом идентифицировали высшие эшелоны власти. В конце концов, люди в них оказались более-менее образованными и открытыми, а как известно, после того, как человек находит свою истинную половую принадлежность, заниматься саботажем и политическими интригами ему уже ни к чему.

Постепенно поставки оружия и денег радикалам стали сходить на нет, военные действия прекратились, и даже самые ярые противники решили испытать на себе хотя бы один сеанс идентификации. Ну а испытавши, они с такой же яростной энергией стали поддерживать естественные процессы многополья, как еще недавно пытались бороться с ними. Не прошло и года, как горячие точки военных действий превратились в горячие точки любовных действий, и разделение людей по цвету кожи или по вероисповеданию полностью прекратилось.

Это вообще стало общей тенденцией – все болезни прошлых десятилетий и столетий, такие как: национальные, социальные, религиозные распри, и связанные с ними междоусобицы вскоре остались лишь в истории. Парадокс заключался в том, что, разделившись по половому признаку, люди объединились по всем остальным признакам. И наконец-то зажили счастливо и безмятежно.

Вскоре мы приступили ко второму этапу нашей программы – закинули наши многопольные сети сначала в Европу, а потом, недолго мешкая, и в Америку. В Европе процесс идентификации прошел на редкость гладко. Более того, оказалось, что нас там уже давно и с нетерпением ждали, и как только мы поставили теорию многополья на практические рельсы, просвещенные и декадентствующие народы Старого Света распахнули для нас свои теплые объятия.

А вот со Штатами пришлось немного повозиться. В Вашингтоне, конечно, с беспокойством следили за нашим, как они его называли, «Russian Multigender Experiment» и конечно, как всегда, ошибочно сравнивали его и с большевистской революцией начала двадцатого века, и с последующей холодной войной. Правые средства массовой информации стали пугать жителей ползучей угрозой «мультиполового коммунизма», захватившей мир. Но в то же время прогрессивная общественность, а именно: профессура университетов, либеральный Голливуд, левоориентированное телевидение, студенчество и вообще большинство жителей крупных городов легко разделили и приняли новое течение и сами ломились во вновь организованные идентификационные центры.

Конечно, в горных районах Вирджинии, в Аппалачах, на просторах Техаса, Кентукки и Луизианы многие восприняли «multigender» реформы как заговор либералов и как угрозу суверенитету страны, посягательство на ее основные свободы, гарантируемые конституцией. Фермеры и прочие упрямые работяги сдернули с заржавевших гвоздей свежесмазанные винчестеры, Конгресс США разделился, и представители юга покинули Вашингтон. Возникла угроза разделения страны на Южную и Северную части.

Мы у себя в комитете тоже не сразу пришли к общему мнению. Многие аналитики, преимущественно из департаментов, которые курировал Ч1, считали, что раздробление и ослабление нашего исторического противника пойдет нам на руку. Они утверждали, что таким образом мы возьмем реванш за поражение в холодной войне. Да еще какой реванш!

Если говорить честно, то эмоционально мы все чувствовали нечто подобное. Но ведь основное правило в политике: не быть подверженным чувствам и эмоциям, а руководствоваться логикой и здравым смыслом. А исходя из здравого смысла, ликвидация агрессивного соперника путем трансформации его в мирного союзника является самым надежным и стратегически правильным путем. Выступая перед комитетом, я привел хорошо известную позицию бородача Маркса (по портретам – явного «троглодита»), который тоже считал, что революция победит полностью только тогда, когда она победит во всем мире. Вот и для нас было важно, чтобы в мире не оставалось ни одного агрессивного анклава двуполья.

Мой аргумент подействовал, но не на всех. Тогда прошлось привести последний аргумент, экономический. Дело в том, что доходы от наших зарубежных «центров по идентификации» (и прежде всего поступающие из США) превысили доходы, приносимые от продажи энергетических ресурсов. Конечно, в отличие от нефтегазового комплекса, «Многопольность в Массы» являлась компанией частной – большая часть пакета акций принадлежала мне и Аркадии. Но я пообещал добровольно передать двадцать процентов акций государству (а еще двадцать процентов – разным управляющим этим государством людям). Компромиссный путь, как обычно бывает, урегулировал и эту проблему: комитет принял решение не расчленять Соединенные Штаты на Южные и Северные и не позволить им начать новую междоусобную гражданскую войну.

С Юго-Восточной Азией оказалось проще простого. Китай вскоре сам попросился под наше многопольное крыло. Впрочем, этот шаг легко можно было предвидеть заранее. Ведь какая основная проблема Китая? Воровство западных и наших нанотехнологий. Сначала они их воруют, потом осваивают, а вскоре без них уже и жить не могут. Так же произошло и с «многопольными» технологиями. Они их сначала у нас умыкнули, затем попытались освоить своими силами, а вскоре пристрастились настолько, что обратились к нам за неотложной помощью.

Дело в том, что, как известно, подавляющее население Китая составляют «пчелки». Вот им срочно и понадобилось разбавить свой «пчелиный улей» представителями других полов. А кто может разбавить лучше, чем отзывчивый северо-западный сосед? А значит, в Хабаровске, Благовещенске и прочих пограничных городах и селах мы наладили дополнительные центры по разбавлению «пчелиной популяции».

Ну а в Малайзии, Индонезии, Таиланде, Сингапуре и прочих Вьетнамах и Камбоджиях идентификация прошла как по маслу, без сучка и задоринки. У меня даже сложилось ощущение, что, если бы мы не пришли к ним с «многопольностью», они бы, рано или поздно, додумались до нее сами.

Последним оплотом двуполья оставался арабский Ближний Восток с его фундаменталистскими традициями. Поначалу дело казалось неподъемным, но опираясь на Израиль (там многополье приняли с энтузиазмом даже пейсатые ортодоксы), на их спецслужбы и знание региона, а также на наше прежнее влияние, мы постепенно, но уверенно распространили опыт на самые радикальные элементы ближневосточных обществ. Которые, как только переняли опыт, радикальными быть перестали.

Вот так и получилось, что не прошло и нескольких коротких лет, как мир погрузился в пору полного благоденствия.

Конечно, иногда то тут, то там возникали вспышки двупольных восстаний, но они происходили в совсем удаленных, богом забытых уголках. Например, в Шри-Ланке, где «Тигры Ворсистого Фаллоса» (как они себя называли) взорвали многопольные государственные военные бараки.

Да еще на Окинаве часть населения ушла в леса и вела оттуда подрывную деятельность. С этими окинавцами было особенно тяжело: будучи абсолютно бескомпромиссными, они при угрозе пленения вспарывали себе *censored*ы. Впрочем, от этого извращенного «харакири» они не умирали, особенно если им вовремя оказывалась медицинская помощь. Наоборот, в дальнейшем для поврежденных самураев процесс идентификации происходил более естественно и безболезненно, так как им уже не за что было бороться и не за что держаться – ни за идею, ни за собственный *censored*.

Но подобные разовые и отдаленные вспышки нас не беспокоили. Во-первых, мы их ожидали. Во-вторых, они происходили на удаленной и неприметной периферии цивилизации. А в-третьих, их удавалось быстро погасить – методы были наработаны и многократно проверены.

В результате впервые в истории мировое сообщество процветало. Можно сказать, что наступила общемировая многопольная нирвана, или, по-другому, общемировой многопольный коммунизм. Маркс с Энгельсом с радостью бы пожали мне руку, а может быть, даже и облобызали.

Что касается меня самого, моей личной жизни, то она почти никак не изменилась. На удивление, я оказался человеком с устоявшимися пристрастиями и ценностями и ни уникальная личная слава, ни зашкаливающие цифры на счетах в отечественных и зарубежных банках, ни, по сути, мое личное мировое господство меня не изменили. Я по-прежнему жил с Аркадией, мы по-прежнему погружались в длительные, глубокие энергазмы, наша привязанность друг к другу только возрастала.

При этом я хоть и редко, но все же вел прием посетителей, в основном старых и верных своих клиентов, прежде всего для того, чтобы не потерять квалификацию, да и чтобы жизнь не казалась пресной. Надо сказать, что и Люба по-прежнему иногда забегала ко мне, отрываясь от своего мужа-придурка – она так ему ничего и не рассказала о наших отношениях. Надо сознаться: даже во мне еще тлели традиционные пристрастия и занятия любовью с женщиной вызывали у меня, может быть, не самые сильные, но ностальгически милые и нежные чувства.

Порой во время вечерней прогулки я захаживал на «Вершину», где мы по-прежнему с Ч1 играли в шахматы и болтали на всякие забавные темы – надо сказать, что наше чувство юмора весьма удачно совпадало, хотя обычно подобное наложение встречается редко среди «мужиков» и «паучков». О делах мы почти не говорили: когда процесс сам протекает без трения и шероховатостей, его достаточно лишь контролировать, по сути, не вмешиваясь в него.

С Рейном я тоже часто встречался, в основном по привычке, в каком-нибудь из многочисленных московских кафешек. Саня чуть обрюзг, потяжелел, но все так же бросал искрящиеся взгляды на многополых посетителей, сидящих за соседними столиками. И вот в одну из наших встреч он сообщил мне нечто такое… на что я, увы, не сразу обратил внимание… но что впоследствии повернуло вспять весь процесс мирового процветания и прогресса.

Мы сидели с ним в тот субботний вечер на веранде привычной «Кофемании», из залов Консерватории приглушенно, но все же вырывались камерные звуки, стайки нарядной, праздничной публики скользили по маленькому, уютному, будто домашнему дворику.

– Слушай, – спросил меня Саня, медленно потягивая из стакана традиционный скотч, – тебе не бывает обидно?

– Обидно? За что? – не понял я.

– Ну как же… Что жизнь проходит… Что мы стареем, что уже не те, какими были прежде… А что сделано? Разве для этого мы родились.

– Ладно тебе, не рефлексируй, – перебил его я. – Не умаляй. Сделано совсем немало. Весь мир, можно сказать, преобразовали. Лучшим людям во все времена такие преобразования и присниться не могли.

– Брось ты… Делов-то… Подумаешь, мир. Тебе от него горячо, что ли? Он тебя греет? Да и когда преобразовали? Сколько времени прошло! А что дальше? Сколько можно на засохших лаврах почивать? Скучно ведь почивать. А дела больше нет. Когда везде хорошо, что делать остается? В том-то и дело, что нечего. Только прозябать. Доживать остается, – ответил он за меня.

– У тебя кризис среднего возраста, – поставил я быстрый диагноз.

– Какой кризис? Какого среднего возраста? Мне уже за полсотни, – отмахнулся от меня Рейн.

– Надо же, – удивился я, – а выглядишь значительно моложе. Я и не подозревал.

– Ты пойми, выхода нет никакого. И не будет уже никогда. Динамика закончилась. Впереди одна печальная статика. Нам осталось одно – жить на удержание. Но ты сам подумай, это же трагедия, когда на удержание.

– Да перестань, не усугубляй, – постарался я успокоить Рейна. – Ты же режиссер, забыл, что ли? А уныние от того, что ты по искусству истосковался. Все-таки искусство твое истинное призвание, а ты последние годы в политику полностью погрузился. Вот и затосковал. Я вот что предлагаю, пора тебе в кино возвращаться.

Мне казалось, что я попал в точку, что одним махом решил все Рейновские проблемы. А оказалось, что ошибся – он лишь отмахнулся от меня рукой.

– Ты чего, белены объелся, что ли? Какое искусство? Откуда искусство? Что это вообще такое? В обществе абсолютно счастливых людей существование искусства невозможно. Оно от всеобщего счастья дохнет. Ведь его предназначение: задавать вопросы, искать ответы, облагораживать, наконец-то. А если все вокруг и без того поголовно облагорожены? Если вопросов больше нет и никому ответы не нужны? Откуда искусству взяться? Остается одна тупая, примитивная попса. Ты телевизор давно включал? Или в кинотеатр захаживал?

– Давно, – признался.

– То-то и оно. Там не то что искусства, там даже его тени не осталось. Одна развлекаловка, да и то которая не развлекает.

– Хорошо, предположим… но сути проблемы это не меняет. Твоя беда в том, что достойного дела у тебя нет.

Давай найдем тебе дело, если ты деятельный такой, – снова постарался решить я вопрос позитивно.

Он отвел от меня взгляд, рассеянно пробежался по лицам разных людей, сидевших за столиками на веранде, оценил кое-кого, кое-кем даже не заинтересовался, и в результате вернулся ко мне. Его взгляд по-прежнему искрился, но теперь искорки были не радостные, скорее зловещие.

– Дело-то имеется. Хорошее дело, мощное, – проговорил Рейн и придвинулся ко мне.

– Отлично, давай, излагай, – согласился я.

– Ты никогда не задумывался, что нас мало? Меньше, чем всех других? – начал он непонятно.

– Кого это, нас?

– Как кого? Нас, мужиков! Статистически мало. Всего одна шестнадцатая часть населения. Даже меньше, чем одна шестнадцатая.

– Конечно, – пожал я плечами. – Это всем известно. Достаточно последнюю перепись населения посмотреть. Графу «половая принадлежность».

Но Саня, казалось, и не слушал меня.

– А если взять любую примечательную область человеческой деятельности, то получается, что нас много. Очень много. Получается, что на нас вообще мир держится.

– Не понял, – признался я. – Поясни.

– Ну как же… Возьми, например, науку. Она практически вся из нас, из мужиков состоит. Кому последние годы Нобеля вручают? Одни сплошные мужики. А если покопаться, то тем, кому до многополья вручали, тоже наверняка мужиками окажутся.

– А Мари Кюри? – вспомнил я одного явного не мужика из прошлого.

– Да ладно, – махнул Саня рукой. – У нее муж мужиком был, и они вместе работали. Он помер не вовремя, вот ей вместо него и дали. Но хорошо, хрен с ней, с наукой. Возьмем искусство. Ладно? Куда ни плюнь, только на мужика и попадешь. Писатели, кинематографисты, театральные режиссеры, музыканты… да кого ни возьми. Я уж про юмористов не говорю, с этими и без того все понятно.

Тут мне пришлось развести руками, про юмористов возразить было нечего.

– А финансы? А бизнес? А всякое изобретательство? Конструкторы и прочее? Даже философы одни мужики. Даже революционеры. И в медицине, и в просвещении. – Он усмехнулся. – Даже среди мошенников и комбинаторов… везде одно и то же ощущение, что нас, мужиков, большинство. Хотя, как ты сказал, по статистике, нас абсолютное меньшинство.

– И что с того? Что ты всем этим хочешь сказать? – спросил я, чувствуя, как внутри меня начинает закручиваться подлая пружина волнения. Почему-то мне этот разговор не нравился. Только мы добились всеобщего равноправия, всеобщего благоденствия… и сразу начинать отделять одни половые группы от других? Нет, это было неправильно. Более того, преступно.

– Я хочу сказать только одно… Мы в опасности. – Саня пододвинулся ко мне еще ближе. – Ты пойми, рано или поздно на этот парадокс… ну, что нас как бы мало… но и как бы много… рано или поздно на него обратят внимание. Те, остальные. И им он не понравится. И они начнут действовать.

Я ничего не понял.

– Как действовать?

– Ты что, малограмотный? – искренне удивился Саня. – Истории не знаешь? Не знаешь, как действуют? Да как угодно. Способов много известно, любых, вплоть до физического уничтожения.

Наконец я не выдержал и вскипел:

– Саня, ты совсем головой поехал! Почему надо нас уничтожать? Кому мы мешаем? Мы же только помогаем. Что за бредовые мысли?! Да и люди изменились: после того, как каждый нашел себя, идентифицировался, никого ни на какие зверства не тянет.

– Пока не тянет. Но подожди, как только эта многопольная вакханалия закончится, когда не только мне, но и многим другим станет скучно, тогда и начнется. Перекос ведь реально существует?

– Ну, существует, – нехотя согласился я.

– Вот его и захотят исправить. А что значит исправить? Либо надо будет мужиков отстранить, либо устранить. Другого выхода нет. Но, видишь ли, – Рейн выдержал паузу, – нам, мужикам, во всяком случае, некоторым из нас, такая перспектива не подходит. Не знаю, как тебе, конечно…

Но я его перебил:

– Подожди… Но это же только предположения, домыслы. А что, если ты не прав? Если у тебя паранойя и больная фантазия? Больное воображение?

Он снова усмехнулся:

– Знаешь, в чем сходство между политиком и режиссером? – Я пожал плечами. – И тот и другой даром предвидения должен обладать. – Он похлопал меня по руке. – А если я прав? Когда мы разберемся в моей правоте, уже поздно будет. История многому учит.

– И что делать? – растерянно спросил я.

– Ты сначала реши, с нами ты или с ними. А потом поговорим.

– С вами? С ними? – в ужасе воскликнул я. – Кто такие «вами»? Кто такие «вы»? Неужели уже есть «вы»?

– Ты подумай, подумай. Если надумаешь, нам еще не раз говорить на эту тему придется. Слышишь, не раз.

Всю дорогу до дома я действительно думал над словами Рейна.

А потом вспомнил: почему в параллельном мире было мало мужиков? Их можно было по пальцам пересчитать. Что же с ними произошло, отчего они иссякли в количестве? Ведь очевидно, что когда-то они составляли полноценные 1/16 всего населения. А осталась мизерная доля одного процента. Почему они повымирали, как динозавры? Динозавры-то, как мы знаем, от ледникового периода. А мужики от чего? Или им еще один ледниковый период кто-то устроил? – Я снова задумался: – Неужели Саня прав? Получается, что и в параллельном мире в какой-то момент его истории произошли события, резко сократившие количество мужиков? Вполне вероятно, что трагические события…»

Мысль поразила меня. Я начал забывать параллельный мир – не потому что времени прошло много с тех пор, как я его покинул. Просто мне удалось воссоздать его здесь, в мире сегодняшнем, и оттого как бы подменить его в сознании. Зачем мне тот далекий, параллельный мир, когда точно такой же существует здесь, рядом, под рукой? Вот и получилось, что вчерашний, почти уже нереальный мир стал для меня скорее фантазией, сном, моей собственной очередной выдумкой.

Придя домой, я завалился на диван и лежал с закрытыми глазами, стараясь ни на что не отвлекаться, – раньше, вот так лежа, я думал над сюжетами своих книг, мне всегда требовалась тишина, уют дома и полная концентрация. Впрочем, сейчас я размышлял не над выдуманным сюжетом, а над вполне реальным: «Почему в параллельном мире было мало мужиков?» Я лежал и не мог найти ответа, ведь, находясь в нем, я, увы, никогда не интересовался его историей.

Аркадия вернулась поздно вечером, почти ночью, за окном, да и в комнате было темно – свет я так и не включил. Она подсела ко мне на диван, положила свою гибкую, прохладную руку мне на лоб.

– Все в порядке? Ты не простудился? – спросила она. Я покачал головой.

– А в чем тогда дело? – В голосе ее прозвучала забота.

– Скажи, – начал я медленно, – ты никогда не задумывалась над тем, что, разделяя людей на различные половые категории, мы создаем дополнительные бреши? Опасные бреши, которые впоследствии могут привести к катастрофе.

Она оторвала руку ото лба, прохлада исчезла.

– Какие бреши?

– Мы людей разделяем, – сформулировал я по-другому. – По новому признаку. Получается, что мы объединили национальности, расы, даже классовую напряженность сгладили. Но одновременно с этим создали новое разделение. Половое. Когда существовали только мужчины и женщины, всего два пола, то они притерлись друг к другу. В основном от взаимозависимости, как раз оттого, что выбора не было. Хочешь, не хочешь, а сосуществовать приходилось. Хотя тоже не без трений. Вспомни хотя бы Синюю Бороду или Кармен. Не говоря уже про Фаню Каплан и всех последующих феминисток.

Я помолчал, подумал.

– Сейчас по-другому. Сейчас выбора хоть отбавляй. А в результате может произойти катастрофа. Не сегодня, конечно, сегодня люди еще отвлечены, тешатся разнообразием. Но когда они угомонятся, успокоятся, то тогда… Могут начаться межполовые трения, даже межполовые междоусобицы. Года два-три – и мы запросто сможем в эту перепалку угодить.

Аркадия молчала. В темноте ее почти не было видно, лишь слегка очерченный силуэт. Почти что тень.

– Меньше, чем два, – наконец-то раздался ее голос, сейчас, в темной комнате он звучал глуховато. Я не сразу сообразил, о чем это она, переспросил. – Меньше, чем два года, – повторила плеврита и снова замолчала. Я тоже молчал, я ждал от нее пояснений, и она, наконец, заговорила.

– Я не хотела тебе рассказывать, не могла, я слово дала… Но ты ведь не чужой мне… – Она сбилась, потом снова продолжила: – Ты знаешь, у меня много друзей, подруг. В основном плевриты, так само как-то получилось. Из мира искусства, конечно, в основном из театров, многие, кроме того, в балете. Сам понимаешь, гибкость тела у нас особенная, руки, ноги, все остальное… – Я кивнул, я понимал. – Так вот, они мне рассказывают, что угнетают их всюду, эксплуатируют и вообще наживаются на них. И что везде одна несправедливость, которая требует действия. Решительного действия.

– Я ничего не понял, – признался я, хотя сердце у меня замерло. Я уже заранее знал, что этот разговор ничего хорошего не предвещает.

– Ты и вправду не понимаешь или притворяешься? – В ее голосе прозвучало раздражение. Первый раз за все время, что мы были вместе. Никогда прежде.

– Вправду, – честно сознался я.

– Ну, смотри, скажем, театр Станиславского. Девяносто процентов балетных – плевриты. А кто художественный руководитель балетной труппы?

– Кто? – ответил я вопросом на вопрос.

– Мужик, конечно. Из самого танцора, конечно, не получилось, а в худруки пролез. И директор – мужик. И главный хореограф. И везде так. И в Большом. И в драматических такая же ситуация. Ты на рожи главных режиссеров посмотри, противно станет, ведь одни типичные мужики.

– Почему противно? – удивился я.

Но Аркадию остановить уже было невозможно. Она разгорячилась, да так, что от ее прохлады ничего не осталось, хорошо, что в комнате был погашен свет и я не видел ее пылающих щек.

– Потому что везде одни мужики. Во всем искусстве. Ты телевизор включи, послушай, кто на сцене, поет, играет… про юмористов всяких я вообще не говорю.

Я кивнул, про юмористов я согласился, но она, похоже, в темноте моего немого согласия не разглядела. Поэтому пришлось ее перебить.

– Подожди, послушай, ты сама говоришь, что балетные в основном плевриты. Потому что у них фактура тела особенная, гибкость и прочее. Талант, иными словами. Но никто их за талант не упрекает, не завидует. Почему же тот факт, что мужики в юморном цехе хозяйничают, всех раздражает?

– Нашел что сравнивать – возмутилась Аркадия. – Наши балетные вкалывают до изнеможения, знаешь, какой труд тяжелый, сколько потов должно сойти, чтобы на хлеб заработать? Зря, что ли, в сорок лет на пенсию? Это тебе не анекдотики со сцены сбалтывать до старости.

В ее словах звучала ожесточенность.

– В тебе ожесточенности много. Откуда? Когда появилась? – удивился я.

– Ты не представляешь. – Она чуть сбавила напор. – Я каждый день жалобы слышу в нашем комитете. Я от каждой плев…

– Постой, – перебил я ее, я даже приподнялся на подушках от удивления. – В каком комитете?

Она замялась, сбилась.

– Ну, в общем, я не должна говорить… Это пока секрет… Но тебе, так и быть, скажу. Мы организовали комитет по защите прав плеврит. Ведь кругом несправедливости. Ты только посмотри. Вы, мужики, заполонили искусство, науку, бизнес, телевидение, газеты и прочее остальное. Практически все заполнили. Паучки, те, ясное дело, – государственные органы власти. Ты сам подумай, они всем распоряжаются. Силовые структуры тоже под их контролем. А возьми пчелок. Они где? Они вкалывают, тяжелым трудом занимаются. Именно, как пчелки. Хотя нас, плеврит, они тоже не любят, потому что завидуют сильно. Но они же тупые, потому что пчелки. А релятивисты… У них, знаешь, на буравчиков какие обиды? А огородники… А психи…

– А что психи?! – воскликнул я, уже сам с трудом сдерживаясь. – Психам-то чего? Им-то на что жаловаться!

– Да вот, видать, есть на что, – отмахнулась от меня Аркадия.

– Получается, что ты нас, мужиков, ненавидишь? Всех? – выдохнул я с ужасом.

Она помолчала, потом ее контуры приблизились, очертились.

– Почему всех? Не всех. Тебя, например, я люблю. Ты же мой, родной, любимый мужичонка. Мой собственный, мой хороший. И запомни, если что-нибудь начнет происходить плохое… ну, там, с остальными мужиками, я тебя в обиду не дам. Никому не дам. Ты же знаешь, у меня много возможностей. – Контуры приближались, потом склонились надо мной. – Хотя остальные мужики, конечно, душегубы и кровопийцы. Пока они мир под контролем держат, справедливости не жди.

– Значит, ты думаешь, что беды избежать не удастся? – переспросил я.

– Сейчас тебе не удастся избежать совсем другого… Сейчас тебе не избежать энергазма. – Она придвинулась совсем близко, я снова ощутил прохладу. – Я тебя сейчас так плотно оплевричу… ты все на свете позабудешь. Тебе неделю отходить придется. – И она сомкнулась надо мной.

Но обещаний своих Аркадия не сдержала. Энергазм получился слабенький, никудышный, я едва в него погрузился – я и не подозревал, что с плевритами может быть настолько безразлично и пустынно. А еще я не мог позабыть всего того, что она мне сегодня наговорила.

На следующий день я заглянул на «Вершину». Мы сели у Ч1 в кабинете, он отменил все встречи, даже телефон отключил. Я заранее его предупредил, что дело экстренное и чрезвычайно важное.

– Слушай, – начал я без всякого вступления, – ты знаешь, что наше общество дезинтегрируется? Что люди объединяются по половым свойствам и разъединяются по человеческим? Что началось размежевание? Которое грозит всем нам…

Как ни странно, Ч1 не удивился. Более того, довольная улыбка появилась на его лице.

– А как же? Мы для того и государство, чтобы нам было все известно. Для этого у нас соответствующие структуры имеются. С хорошими, крепкими традициями. Они нас не только информируют своевременно, но через них мы стараемся управлять процессом. А иногда и организовываем его.

Я не мог поверить своим ушам.

– То есть ты не только знаешь… но и управляешь этим, как ты говоришь, процессом?

– Управляем, контролируем, создаем, организуем – все как полагается.

– Зачем? – Наверное, в моем голосе звучала растерянность, недоумение. Ч1 опять усмехнулся, опять довольно.

– Рано или поздно все равно к размежеванию придем. Ты что, истории не изучал, человеческая натура неизлечима… Перед нами неизбежная динамика… И лучше, чтобы под нашим контролем, чем стихийно. – Он развел руками, мол, что здесь непонятного?

Я выдержал паузу, постарался взять себя в руки.

– А почему ты мне ничего об этом не говорил?

– Зачем тебя тревожить? Я же говорю, мы отлично справляемся. К тому же ты, как известно, «Отец-Преобразователь», «Отец-Идентификатор», зачем тебя расстраивать? Ты же идеалист, а тут дело… – он помялся, – …ну, если не грязное, то в любом случае не для твоих чистых рук. Отец-Идентификатор должен оставаться непогрешим. Как жена цезаря. – Ч1 по-дружески усмехнулся.

– Ладно тебе, – махнул я рукой. – Не такой уж я идеалист. Вполне могу принять реальность и справиться с ней. Давай, рассказывай, какова общая картина, только не приукрашивай ничего, рассказывай как есть.

Он потер руки сдержанным движением, тоже довольным.

– В целом, ничего плохого пока не произошло, каждый пол занял в обществе свою роль, именно ту, которая ему больше всего подходит. Например, пчелки, как ты знаешь, – работяги. Плевриты – артисты, балетные, всякие гимнасты, циркачи. Про вас, мужиков, и так понятно. Биг-бэны в армии в основном, отличные солдаты. Из лунатиков хорошие спортсмены получаются. Релятивисты – бухгалтеры и кабинетные работники. Женщины – в медицине: сиделки, сестры, еще в библиотеках их много. Буравчики – менеджеры среднего звена. В общем, более-менее все себя нашли. А мы, паучки, сам понимаешь, контролирующие органы составляем, государственный аппарат и другие ответственные инстанции. С данной точки зрения все как раз хорошо.

– Ну да, как в муравейнике, – скептически добавил я. – Каждый в своем отряде. Ладно, если это хорошо, то что тогда плохо?

– Ничего особенно плохого нет. Так, разные издержки, которые всегда присутствуют. Например, пчелки сильно недовольны своим положением, создали тайную организацию.

– Тайную? – зачем-то повторил я.

– И не только они. Остальные тоже создали. Мы первые, конечно. Впрочем, она у нас всегда существовала, сам понимаешь.

– Не понимал, но теперь начинаю, – кивнул я.

– Только у вас, у мужиков, пока никакой организации нет. Но это потому, что вы слишком самоуверенные, жизнью не наученные. Всегда были самоуверенными, а это нехорошее качество, от реальности отвлекает. Вам бы на землю спуститься.

– Так, так, – кивнул я. – И что еще происходит?

– Да много чего, – покачал головой Ч1. – Пчелки объединились с релятивистами. Психи с энергетиками, троглодиты с огородниками… ну, в общем, всего я тебе за полчаса не доложу. Но ты не волнуйся, мы ситуацию контролируем, ввели во все эти тайные общества своих людей, они тоже паучки, конечно, мы другим не доверяем. Но они специальное обучение прошли, так что легко под всяких химиков и лунатиков косят. И вообще, под кого угодно. Они внедрились, зачастую процессом руководят. Ведь что главное? Главное, чтобы процесс не забурлил и не выплеснулся наружу. Потому что если бесконтрольно, то он вполне может выплеснуться. Ч1 замолчал. Молчал и я.

– Может, в шахматы? – предложил он. Я отрицательно покачал головой. – Тут вот какое дело… – Он помялся, покачал головой. – Многие вас не любят. – И он снова замолчал.

– Кого это «вас»? – спросил я.

– Вас, мужиков. Порой крепко не любят. Да оно и понятно, все лучшие места вами заняты. И не только у нас в стране, по всему миру. Даже в Китае, где вообще одни сплошные пчелки. Так что их гнев вполне можно понять. А теперь сам посуди… с учетом этих обстоятельств, всякие эксцессы возможны. Даже мы бессильными можем оказаться.

Я почувствовал, как лоб покрывается испариной, я провел по нему рукой, он был абсолютно холодным. И вдруг до меня дошло.

– Подожди, – сказал я, – ты же говорил, что вы процесс контролируете, даже направляете. Получается, что все происходит с вашего ведома?

Похоже, он смутился, или мне показалось?

– А что нам остается? Я же говорю, если накипь не контролировать, то она на кого угодно может выплеснуться. Вообще на всех. Выходит, что кого-то надо принести в жертву. Чтобы общего катаклизма избежать. Ты сам подумай на досуге: что лучше, все потерять? Или принести небольшую жертву и все сохранить?

– Но почему именно нас в жертву?

– Да ты сам наверняка понимаешь. – Но я покачал головой, нет, я ничего не понимал. – Потому что вы, мужики, для нас опаснее всего.

– Для кого, для вас? – на всякий случай спросил я.

– Зачем ненужные вопросы задавать? И без них очевидно. Вы же почти все захватили. Если так будет продолжаться, наступит полная доминация мужиков. А мы на это пойти не можем.

– «Мы», это паучки? – предположил я за него. Он только развел руками. Жест был красноречив.

– Значит, вы нас и подставили под удар?

– Почему, не только мы. Я же говорю, вас никто не любит. Разве только 4-дэшники. Они к вам пока еще хорошо относятся. Ну и женщины, конечно, к вам с придыханием. Но это по старой памяти, оттого что и вы, и они механические, родство душ, иными словами. Получается, что всего два пола из пятнадцати. А остальные тринадцать – к вам не очень. Я тебе больше скажу: если бы «Отец-Преобразователь» сам мужиком не был… это я тебя имею в виду, – он улыбнулся мне, я кивнул, я догадался. – Если бы не ты… все уже бы началось.

– Что началось бы? – Я старался выглядеть хладнокровным, хотя не был уверен, получается ли у меня.

– Точно мы еще не решили… Но думаем… если вас с основных позиций повышибать… если мужики постоянно светиться перестанут… то народный гнев поутихнет немного. Ты пойми, мы ради вас эти меры готовим, чтобы вас обезопасить.

Я снова кивнул. Я понял.

– Но ты не волнуйся, тебя лично данная ситуация вообще не касается. Ты наше достояние. Ты один-единственный, наша реликвия. Не только для страны, для всего прогрессивного человечества. Даже для огородников. Одно слово – «Отец-Идентификатор». Ты, кстати, сам можешь выступить, поддержать нашу программу, популярно разъяснить, что всем от нее лучше будет. Был бы очень правильный шаг. Мы тебе и речь приготовили. Ч2 с тобой свяжется, речь передаст. Помнишь Ч2?

– Конечно, – согласился я.

– И отлично. Ну что, может, все же партию в шахматы?

Звонить Рейну я не решился, не исключено, что он уже давно находился под паучковым наблюдением. Тем не менее мы встретились с ним и медленно пошли по улице; сидеть в кафе было небезопасно, кто знает, может, они и в столики вмонтировали «жучки».

Я вкратце передал ему разговор с Аркадией, но самое главное, разговор с Ч1.

– Теперь ты видишь, что иного выхода нет. Надо объединяться. Иначе покосят нас по одному под корень. К тому же они сами-то все уже объединились.

– Ты прав, надо, – согласился я. – И поскорее.

– Вообще-то все готово. Встреча назначена на следующую неделю, на выходные.

– Где назначена?

– Как где? В Женеве, в Швейцарии, конечно. Так что в среду отбываем. Отдельными рейсами. Я через Берлин. А ты через северную границу, сначала в Финляндию, затем в Швейцарию. Паспорт на другое имя мы тебе подготовили. На время станешь релятивистом.

– Когда ты успел сорганизовать? – спросил я Саню.

– Давно уже. Все делегаты оповещены. Только тебя и ждали. Без тебя конгресс достаточного веса не имел бы. А теперь, когда сам «Отец-Идентификатор» будет присутствовать, совсем другое дело. Мы тебя почетным председателем сделаем.

Не буду рассказывать, как я добирался до Швейцарии. Меня сопровождал финский рабочий по имени Рийкке Неппанен. Хотя сам он и был биг-бэном, но почему-то очень ценил мужиков и искренне поддерживал наше дело. Скажу только, что без Рийкке мне пришлось бы непросто, но так или иначе к пятнице я добрался до Женевы.

Когда Рейн привел меня в зал, в котором проходил конгресс, меня охватили противоречивые чувства. Во-первых, я никогда не видел такое количество мужиков в одном месте. Откуда только они не понаехали. Понятно, что прибывших из Штатов оказалось особенно много – из Голливуда, с Уолл-стрит, хотя попадались и всякие интеллектуалы из Гарварда и Йеля. Европа тоже была представлена широко. Но вот мужики из горных районов, например, Черногории, меня сильно поразили, я таких и не встречал никогда. Приехало несколько мужиков из Китая, как континентального, так и островного. Латинская Америка тоже не поскупилась, прислала делегатов почти из каждой страны. Присутствовали и индийские, и африканские мужики, почему-то в основном из Кении и Эфиопии, и арабские, и даже с острова Фиджи – понятия не имею, как они туда забрались? В целом, следовало признать, что Рейн проделал огромную организаторскую работу.

Первые минуты я чувствовал себя не совсем ловко – слишком много незнакомого народа, разного и по культуре, и по поведению. Но вскоре ощутил неожиданную легкость, оказалось, что это очень комфортно и приятно – находиться внутри своего собственного пола. Несмотря на явные культурные различия, нас объединяли общие интересы, общий опыт, общие заботы. Например, анекдоты… В другой компании еще подумаешь: рассказывать или нет? А здесь не существовало ни рамок, ни ограничений, мы понимали друг друга с полуслова, смеялись над одними и теми же шутками, озадачивались одними и теми же проблемами. В общем, я чувствовал себя легко и душевно.

Рейн председательствовал. Он представил меня, даже сказал маленькую речь об «Отце-Идентификаторе». Зал долго аплодировал, пока я раскланивался, потом меня выбрали в президиум и назначили почетным председателем.

Насколько я понял из выступлений докладчиков, ситуация создалась в мире угрожающая. Делегация из Йемена, например, продемонстрировала местные газеты, где карикатуры на мужиков были напечатаны практически на каждой странице. Щетинистые рожи с бесстыдно свисающими оголенными, длинными, загнутыми, словно горбатыми, фаллическими отростками… они словно укороченные слоновьи хоботы должны были (с точки зрения художников-карикатуристов) вызывать у читателя чувство омерзения. Хотя у меня лично они вызывали только чувство жалости по поводу скудных дарований йеменских газетчиков.

«Вот если бы, – пошутил я, – в редакторских креслах этих газет сидели настоящие мужики, такого низкого, желтого уровня легко удалось бы избежать».

Самое настораживающее заключалось в том, что газеты с аналогичными позорными, ущербными рисунками были продемонстрированы делегациями Венгрии, Германии, Зимбабве и даже Индонезии. Складывалось ощущение, будто издатели разных стран, словно по команде, копируют эти карикатуры друг у друга.

Конгресс продолжался три дня. Решено было запротоколировать основные выводы и решения. Вызвали стенографиста. Перед тем как начать работу, он спросил у Рейна, как озаглавить протокол.

– «Протокол мировых мужиков», – предложил Саня. Потом обернулся ко мне. – Как ты считаешь, нормальное название? Подходит?

Я поморщился немного.

– Плавности не хватает, гладкости. Думаю, слово «мировых» неудачное, ломает построение.

– Хорошо, придумай другое. Ты же писатель, в конце концов. Ты по словам мастер, – нисколько не обиделся Саня.

– Был писателем когда-то, – пожал я плечами. – Ну, ладно. Что, если: «Протокол Вселенских Мужиков».

– По-моему, здорово, – согласился Рейн и теперь обратился к стенографисту: – Так и озаглавь: «Протокол Вселенских Мужиков», пусть под этим названием войдет в историю.

Так и озаглавили. Так и вошло.

Постановлений было принято много, но я на них подробно останавливаться не буду. Если вкратце, то в основном предлагались различные меры по выживанию нашего «мужицкого» пола в случае надвигающихся репрессий. Ведь когда выживание целого пола стоит под вопросом, то любые методы хороши. Не стыдно и мимикрировать – «косить» под другие гендерные группы. Для этого потребовалось разработать целые пособия с подробными инструкциями.

Кроме того, обсуждались возможности создания альянсов с другими репрессируемыми полами. Также рассматривались пути внедрения в армии и в силовые структуры разных стран (для армий надо было уметь «косить» под биг-бэнов, а для силовых структур – все под тех же паучков).

В последний день конгресса решено было создать отряды самообороны с командным центром, расположенным в горных районах Боливии. Ими командовал человек с коротким именем «Коменданте Бэ». Если бы Рейн мне не сказал, что он истинный мужик, даже я со всем своим опытом принял бы его за биг-бэна – настолько искусно он камуфлировался под «бэнов». Видимо, именно по этой причине он и получил свое короткое имя.

В итоге конгресс оказался весьма полезным: программа была выработана, цели намечены, пути их достижения – определены. Моя роль заключалась в том, чтобы воздействовать на общественное мнение, так как я по-прежнему пользовался большим авторитетом среди многополовой мировой общественности.

Возвращался я домой без приключений. Но, к моему удивлению, в аэропорту меня встретил Ч2 в сопровождении нескольких своих коллег. Он обнял меня, как будто сильно соскучился, даже подарил букет цветов, сопровождающие тоже держались крайне доброжелательно. Уже в машине я поинтересовался, откуда они знали, что я приезжаю именно этим рейсом? Я, кроме Аркадии, никому о своем прибытии не сообщал. Ч2 только развел руками, затем ответил:

– У нас везде свои сети раскинуты, – и рассмеялся.

Я кивнул, в принципе, я удовлетворился ответом.

Пока мы ехали, Ч2 ввел меня в курс изменившейся ситуации. По его словам, пчелки все же объединились с релятивистами и психами и начали акции протеста. К ним присоединились всевозможные дополнительные силы, Ч2 назвал их маргинальными, но не уточнил конкретно. В результате центр Москвы был перекрыт, вечером наступал комендантский час, не прекращались стычки с полицией, произошло несколько, как сказал Ч2, «неприятных инцидентов».

Я поинтересовался: каких именно? Ч2 только махнул рукой:

– Вы наверняка, Иван, сами догадываетесь?

Я не стал домогаться, я действительно догадывался.

– В общем, мы решили вас оградить от этих безобразий. Вы наше достояние, мы не можем, не имеем права вами рисковать.

– Что это значит? – спросил я, хотя неприятный холодок зигзагообразной молнией разбежался у меня по спине.

– Мы вам выделили домик, небольшой, но вам в нем удобно будет. На Бронной, рядом с бульваром. Он огорожен, мы и внутри, и снаружи охрану выставили. Так что вам будет комфортно и безопасно.

– Зачем мне домик, загородка, охрана? – спросил я, чувствуя свою полную беспомощность.

– Ну как же? – улыбнулся Ч2, и ребята из его команды, сидящие по обе от меня стороны, чуть плотнее прижались ко мне боками. – И вам меньше волнений, и нам. Представляете, если с вами что-нибудь произойдет, какой конфуз выйдет. На весь мир. А у нас ситуация под контролем: вы и в безопасности, и в полном удобстве, – повторил он.

– А Аркадию предупредили? – зачем-то спросил я.

– Конечно, как полагается. И плевриту вашу предупредили, и вещи перевезли, дом полностью меблировали. В итоге, все готово к вашему переезду.

– А Ч1 об этом знает?

– А как вы думаете? Кто деньги выделил?

– При чем тут деньги? – удивился я, помня о моих собственных счетах в банках.

– Как при чем? Вы теперь на государственном обеспечении. – Он улыбнулся. – На хорошем государственном обеспечении. На дорогом.

– Означает ли это, что мои счета арестованы? – пошел я ва-банк.

– Почему арестованы? – снова улыбнулся Ч2. – Просто не потребуются они вам в ближайшее время. Мы вам все предоставим. Все, что нужно, будет.

Ч2 поскромничал, сказав, что домик маленький. Если честно, это был небольшой дворец, три очень дорого обставленных этажа, комнат пятнадцать или двадцать – я даже не пытался сосчитать. Вокруг дома высокий чугунный забор, камеры слежения, один человек открыл ворота, другой вынырнул откуда-то из тени, распахнул парадную дверь.

Симпатичная горничная, насколько я мог различить, буравчик, провела по комнатам. Но меня лишь интересовали спальня, кабинет, гостиная, ну, может быть, еще тренажерный зал.

– Ах да, Ч1 просил передать, что завтра вечером заедет, – добавил перед расставанием Ч2. – Хотел сегодня, но потом решил дать вам отдохнуть с дороги. Так что устраивайтесь, располагайтесь. И еще, за ворота вам лучше не выходить, ну так, на всякий случай. Опять же, как говорится: береженого бог бережет.

К вечеру я выяснил, что кабельные каналы телевизора были представлены в весьма ограниченном виде – одни лишь развлекательные: фильмы, концерты с разных московских площадок, иногда опера или балет. Конечно, еще и спортивные каналы. Но вот новостные или аналитические программы были отфильтрованы, словно в мире нет ни политики, ни новостей. Аналогичная ситуация сложилась и с Интернетом, он тоже оказался обрезан практически до полной бесполезности.

Аркадия приехала к вечеру – веселая, довольная, она сегодня старалась быть особенно нежной со мной. Ее сопровождали несколько человек, подруги из прошлой театральной жизни. Мы поужинали, выпили, откуда-то появилась гитара, кто-то сел за стоявший в гостиной рояль. Все были возбуждены, чуть пьяны, вечер перешел в ночь.

На следующий день история повторилась – опять артисты, симпатичные, открытые, готовые исполнить любой мой каприз. Впоследствии к вечеринкам подключились и другие известные люди страны, кого-то я знал раньше, кто-то взлетел совсем недавно, на волне новых веяний. Настораживало то, что среди гостей совсем не встречались мужики. Впрочем, я не удивился, это можно было предвидеть.

Порой появлялась телевизионная бригада «первого канала», и я, заранее ознакомившись с вопросами, давал на них ответы, с которыми меня тоже заранее ознакомляли. Пару раз под разными предлогами я пытался выйти за чугунные ворота, но меня останавливала охрана, ссылаясь на меры безопасности и постановления Думы. Если я хотел поехать в театр или в ресторан, меня вывозили на бронированном автомобиле, за которым следовала целая кавалькада охраны. Меня ли они охраняли от народа или народ от меня? – оставалось только догадываться.

Так продолжалось достаточно долго, месяца четыре, а то и пять – веселье, беззаботность, развлечения, красивые люди вокруг, ласковая, нежная, как всегда, прохладная Аркадия, Ч1, заезжающий регулярно сыграть партию-другую в шахматы, осведомиться, все ли в порядке, не нужно ли чего. В общем, становилось ясно, что рано или поздно они меня прикончат. Вопрос был только во времени и в подходящих обстоятельствах. Отравят или уколют чем-то. Необходимо было сваливать. Но как? Требовался план. Но откуда ему взяться?

Несмотря на практически полную изоляцию, сведения ко мне все же просачивались: то кто-то из приезжающих неудачно обмолвится в подпитии, то я подслушаю чей-то, не предназначенный для моих ушей разговор, то завладею на короткое время смартфоном, по рассеянности оставленным в одной из комнат.

Например, я узнал, что энергетики создали 4-й Интернационал под лозунгом: «Энергетики всех стран, объединяйтесь». Вскоре к ним присоединились придурки и тоже создали 4-й Интернационал, но уже с лозунгом: «Придурки всех стран, объединяйтесь». Потом к коалиции присоединились лунатики с аналогичным лозунгом: «Лунатики всех стран, объединяйтесь». Понятно, что ситуация не сулила ничего хорошего, потому что, когда кто-то начинает во всем мире объединяться, это означает, что от кого-то они начинают отъединяться. При этом процесс объединения происходит совместно с процессом вооружения.

Вскоре так и получилось. Испания была выбрана в качестве «слабого звена», где придурки, лунатики и энергетики больше «не хотели», а паучки и поддерживающие их биг-бэны уже особенно «не могли». Начались боевые действия, в которых, в соответствии с разными 4-ми Интернационалами, приняли участие батальоны международных добровольцев. Вскоре пчелки со своим собственным 4-м Интернационалом подняли восстание в африканском государстве Мали. Но потому, что это сугубо африканское государство, никому особенно не было дела, победят они или нет.

В общем, мир полыхал. Как ни странно, в этих случайно попадавшихся мне сводках все реже и реже упоминались мужики, будто они просто перестали существовать. Правда, информационные сайты пестрили фотографиями Коменданте Бэ, который, как оказалось, руководил коалиционными войсками придурков и энергетиков в Испании. Но никаких сведений о том, что он имеет отношение к мужикам, естественно, не появлялось.

Однажды, когда у меня в руках оказался чей-то забытый смартфон, я на одной фотографии рядом с Коменданте Бэ увидел знакомое лицо. Вернее, оно мне показалось знакомым. Я бы принял его за лицо Рейна, но череп человека на фотографии был гладко выбрит, а щеки и подбородок, наоборот, покрывала густая щетина. В тексте, сопровождающем фотографию, говорилось, что человек, которого называют «Коменданте Рэ», является главной идеологической опорой борющейся коалиции. Поэтому я стал склоняться к выводу, что наше, мужицкое, дело окончательно не потеряно.

Как-то у одной уже не очень молодой, но вполне моложавой киноактрисы я поинтересовался про кинорежиссера Рейна, мол, вы должны помнить такого, он когда-то фильмы снимал. Она захохотала в ответ:

– Конечно, помню. Я у него снималась. Да и не только снималась, у нас романчик маленький произошел, тогда еще, в двупольном мире. Впрочем, с кем у него романчика не происходило? – захохотала она еще громче.

– Что он сейчас снимает? – прикинулся я «чайником».

– Ах, что вы. Он давно из искусства ушел. Его и в Москве нет. – Она была пьяна и готова болтать, забыв об инструкции, с которой ее, насколько я догадывался, ознакомили и дали подписать. – Его и в стране, говорят, нет.

– Правда? А где же он?

– Не знаю, кто-то говорит, что в Латинской Америке. А кто-то – что в Цюрихе. В подполье, говорят, ушел. Да и понятно. После того, что с вами, мужиками, сотворили… – Она качнула головой, слеза соскользнула на щеку. – Хотя не понимаю, почему именно с вами? Вы ведь ничего плохого не сделали. Только хорошее. У меня муж тоже мужиком был… – Она махнула рукой и выбежала из комнаты. Возможно, от эмоционального порыва, а возможно, от того, что вспомнила об инструкции.

Вскоре тучи надо мной стали сгущаться. Как-то в очередной раз заехал Ч1. После ужина мы сыграли два блица в шахматы, которые он легко выиграл (как легко выигрывал у меня все партии в последнее время), он довольно потер руки, улыбнулся и почему-то осведомился о моем здоровье.

– Нормальное, – пожал я плечами. – Все в порядке, от пола жму около сотни, на перекладине подтягиваться стал. Сначала вообще не мог, а сейчас уже раз пятнадцать без напряжения. Времени по горло, заняться нечем, вот и качаюсь.

– Это хорошо, что следишь за собой, – порадовался Ч1 за меня. – Но мы у себя подумали и решили, что хорошо бы тебе обследоваться. – Я почувствовал, как холодный пот опять проступил по всему телу. И это от одного только слова «обследоваться». – Ты когда последний раз врачу показывался?

– Не помню, давно уже, – признался я.

– Видишь… А я раз в полгода проверяюсь, анализы сдаю. Профилактика, понимаешь ли. Тебе тоже необходимо. Мы за тебя беспокоимся, ты же наше достояние. Не всенародное даже, а всемирное. Нам беречь тебя необходимо.

Он старался казаться обычным – человечным, знакомым, привычным, но влажность уже тонкими струйками сбегала у меня по спине. Мне стало совершенно очевидно: песочные часы перевернули, и время неумолимо стало отсчитывать последние выделенные мне песчинки. На сколько могло растянуться их неизбежное, сыпучее движение? На дни, недели, может быть, два-три месяца? Я понял: мне надо сделать попытку… Сейчас или никогда.

– Послушай, – начал я. – Ты же знаешь, я абсолютно лоялен. Я верный, на меня можно положиться. В конце концов, у меня заслуги. Мы же соратники, много хорошего сделали вместе. – Он молчал. – Отпустил бы ты меня. А? Сколько я могу сидеть в клетке? Это же заточение, ты сам отлично понимаешь. Я здесь чахну. Отпусти, а?

Ч1 усмехнулся.

– Я бы отпустил, но сам посуди, какие у тебя варианты? Ты ведь абсолютная ценность для любой половой коалиции. Не мы, так кто-то другой тебя тут же упечет, заставит петь их песню, плясать под их дудку. Ты – «Отец-Идентификатор», самый известный и почитаемый человек в мире. Да без нашей поддержки ты, Вань, и дня не продержишься, тебя сразу кто-нибудь в оборот возьмет. И представь, что они с тобой сделают, если ты откажешься их поддержать. – Он развел руками. – У тебя иного нет выхода, если мы тебя за ограду выпустим, ты обречен. Сам виноват, засветился ты по полной. А теперь уже поздно, теперь ничего не сделаешь.

– Но я же хотел, чтобы все счастливыми стали, – попытался оправдаться я.

– Благими намерениями сам знаешь, куда дорога вымощена, – снова улыбнулся Ч1.

– А если косметическую операцию сделать? Если изменить внешность настолько, чтобы узнать не смогли? – почти взмолился я.

Он задумался. На секунду мне показалось, что я заронил в его душе сомнение. Показалось, что сейчас он поднимет на меня свои голубые глаза, легко, жизнерадостно рассмеется и согласится. Но он не рассмеялся… лишь усмехнулся.

– И что ты будешь делать тогда? В Испании окажешься или в Мали? Станешь еще одним Коменданте Гэ? И поднимешь за собой всяких троглодитов и прочих угнетенных. Нет, по мне, лучше сиди здесь, и нам спокойнее, и тебе самому. Пойми, ты теперь перед собой не отвечаешь, ты перед всем человечеством отвечаешь. – Он снова обвел взглядом комнату. – И чем тебе здесь не живется? Чем ты недоволен? Другие бы мечтали о такой жизни.

Я понял, что у меня не получится уговорить его, вздохнул:

– Да какая это жизнь без свободы?

– Ладно, не хандри. – Он потрепал меня дружески по плечу. – У тебя же творческой свободы полно. Ты прежде сочинительством занимался. Вот и пиши, возвращайся к своим корням, к истокам. Порадуй себя, да и заодно весь мир талантом. Представляешь, каким тиражом новая книга разойдется? Миллиардным. Роллинг с ее Поттером и не снилось.

Я помолчал и кивнул. А что мне оставалось, в том, что он говорил, был хоть и извращенный, но смысл.

– И давай о здоровье не забывать. Искусство искусством, а здоровьем пренебрегать ни к чему. Когда к тебе врача прислать?

– Недели через три-четыре, – попытался я оттянуть время. Спешки ведь нет. Месячишко можно подождать.

Он снова задумался, затем улыбнулся:

– Месячишко, наверное, можно. Но не больше. Больше не смогу. Ты давай, готовься к обследованию. Со здоровьем, как известно, не шутят. Надо будет провести полное, всестороннее обследование.

Мы распрощались. Он ушел, а я еще часа два пролежал на диване, думал. Ясно было, что так называемое «медицинское обследование» ни к чему хорошему не приведет. Да и вообще, ни к чему больше не приведет. Потому что – тупик. Тупик, в который они загоняют мою жизнь.

И вправду, для чего я им? Для чего эти хлопоты со мной, расходы, постоянная опасность, что я вольно или невольно присоединюсь к оппозиционерам? Намного проще меня ликвидировать и, таким образом, увековечить в качестве верного друга и соратника. В истории тьма подобных примеров.

Итак, они решили со мной покончить, размышлял я. Но это если ничего не предпринимать. А что я могу предпринять?

Над этим я и думал, лежа на диване. Так на диване и заснул – последнее время я часто на нем засыпал.

Утром следующего дня я заперся в кабинете, включил лэптоп и начал писать книгу.

Тема была простая: параллельный мир и параллельное время. Ведь что такое время? Совершенно не определенное для науки физическое понятие. Некоторые ученые (Эйнштейн, например, и прочие) считают, что время – это еще один вид пространства, только иначе организованное. Например, его можно представить как пространство, свернутое в трубочку. Поэтому оно становится цикличным и по нему невозможно двигаться в разные стороны, как в привычном для нас пространстве. А только вперед.

Но если кому-нибудь удалось бы развернуть эту трубочку, тогда по ее поверхности можно было бы скользить не только вперед, но и назад. Да и не только назад, а еще и влево, и вправо. Иными словами, двигаться по времени в любом направлении. А значит, появляется множество альтернативных пространств. Именно об этом я и собирался писать.

Мой главный герой обладал уникальным свойством: он видел трубочку, это свернутое время, он даже мог до него дотронуться, пощупать его. Точно так же, как мы видим трехмерное пространство – длину улицы с многоэтажными домами или долину с высокими горами у горизонта, или, например, море, вдали переходящее в небо. А раз есть возможность что-то видеть и ощущать, значит, появляется возможность это «что-то» преобразовать – можно вскопать долину, взорвать горы, провести сквозь них дорогу.

Вот моему герою и удалось чуть развернуть трубочку времени, не всю, конечно, лишь кусочек. Неожиданно выяснилось, что, в отличие от долины и от гор, время – величина индивидуальная, личностная, и оно не предназначено для всех в равной, одинаковой степени. Иными словами, для каждого человека существует свое собственное время, своя собственная трубочка. И если удается ее развернуть, то по времени можно перемещаться. По своему собственному, только для тебя одного предназначенному времени.

В этом и заключалась основная идея книги. Я, конечно, снабдил ее литературной конвой – сюжетом, интригой, саспенсом, все как полагается, и героя подобрал замысловатого, неочевидного. Как наставлял меня в свое время Рейн, напичкал текст конфликтами – внутренними, личными, коллективными, разными.

Поразительно, но выяснилось, что я ужасно соскучился по своей работе. Выяснилось, что сидеть и писать, уходить в создаваемый мир, в котором ты одновременно и бог (так как ты мир создаешь), и раб (так как полностью зависишь от него) – и есть самое волнующее, самое радостное ощущение, приводящее к восторгу. Во всяком случае, меня.

В какой-то момент я понял, что все то ненужное, мелочное, ни к чему не приводящее, что произошло со мной за годы многополья, – это чья-то чужая, злая шутка, тоже своего рода сюжет, в который я неудачным образом угодил. Но как влюбленный «улетает» во время любви, тая и растворяясь в глубоком энергазме, так и я сейчас «улетал» от своей работы, тоже попадая в своего рода энергазм. Но в данном случае в энергазм творческий. Ведь еще Фрейд писал о сублимации (переходе) сексуальной энергетики в творческую и наоборот.

Я не выходил из кабинета ни днем, ни ночью – хорошо, что в нем находились туалет с ванной. Поднос с едой мне оставляли у двери, и я, убедившись, что за дверью никто не прячется, быстренько поднос забирал, оставляя взамен грязную посуду от предыдущей кормежки. Я даже к Ч1 не выходил, когда он приезжал, я даже думать о нем перестал, как перестал думать об оставшемся мне для жизни месяце, как перестал думать о реальности вообще.

Так продолжалось… Я точно не знаю, как долго это продолжалось – три недели, четыре, шесть, я потерял счет времени, я даже не очень отличал день от ночи, солнечный свет лишь едва пробивался через плотные шторы. Я оброс волосами, щетиной, ногтями, я наверняка выглядел пугающим сейчас, не причастным к реальному миру. А зачем мне реальный мир, когда взамен у меня появился мир собственный, единоличный, принадлежащий лишь мне, в котором мне только и хотелось жить.

А потом оказалось, что книга закончилась. Словно сама по себе оборвалась… я и не ожидал, что она настолько внезапно оборвется. Просто подошла к концу совершенно неожиданно для меня, будто не я ее вел, а она меня. Я удивился, даже не осознавая полностью, что именно со мной произошло, только смог дотащиться до дивана, поправить под головой подушку, укрыться пледом и тут же провалиться в глубокий сон – видимо, я долго не спал.

Пробудился я от голода, острого, почти животного. Попытался вспомнить, когда я ел в последний раз, и не смог, похоже, что давно. Медленно повернул ключ в замке, приоткрыл дверь, как ни странно, поднос с привычными супницами, салатницами, тарелками за дверью не стоял. Я осторожно двинулся вдоль коридора, добрался до лестницы – кабинет, в котором я жил затворником последнее время, располагался на втором этаже. В доме было тихо, лишь внизу, видимо, в гостиной, раздавалась приглушенная музыка, ритмично раскачивающийся джазовый мотивчик.

Первым делом я постарался вспомнить, где здесь у них кухня, – я и в прежние времена не часто туда заходил. Чтобы отыскать кухню, мне пришлось пройти по всему первому этажу, всюду было чисто и прибрано, как всегда, и все же… Складывалось ощущение, что дом уже какое-то время пустовал, на это указывал легкий сероватый налет пыли на красиво полированной мебели. В холодильнике лежали кое-какие продукты, по их свежести (или несвежести) я предположил, что они куплены пять-шесть дней тому назад.

Я сварил кофе, достал ломтик хлеба из целлофанового пакета, такой хлеб не черствеет неделю, а то и две. Чуть поджарил его в тостере, намазал маслом, гусиным паштетом – мне показалось, что он еще вполне съедобный, – и с большим удовольствием съел, запивая кофе.

Перекусив, я снова прошелся по дому, снова в попытке кого-нибудь застать, но безрезультатно – дом был пуст. Я вышел на улицу, по глазам ударило яркое летнее солнце, синее небо, я давно отвык от такой яркости. Как ни странно, дворик тоже пустовал, ни охраны, ни прислуги. Впрочем, почему странно? – я именно этого и ожидал. Я подошел к воротам, дверь легко поддалась, я потянул за рукоятку, вышел на улицу. Первый раз за много месяцев.

Часть третья

Третья трансформация

Я брел по улицам и не встречал ни разрушений, ни баррикад, ни демонстрантов, ни злых, раздраженных революцией лиц. Все вокруг выглядело мирным, спокойным, пешеходы не спеша шагали по улицам, по проезжей части размеренно двигались автомобили. Вдоль тротуара, то тут, то там, расположились кафе, за столиками сидели люди, перекусывали, пили кофе, беседовали – доброжелательные, радостные, можно сказать, счастливые. Ни войны, ни волнений, ни распри.

Я тоже сел за столик, заказал капуччино, кусок чизкейка. Откинулся на спинку стула, почувствовал, как широкая улыбка растянула губы. Мой план удался! Мне захотелось вскинуть руки в победном жесте, выкрикнуть во всю силу голосовых связок: План удался!!! Я спасен!!! Я избежал!!! Я всех их оставил позади! Там, в их темном, тяжелом времени, в их гнилом мире, в котором они обречены.

Потому что ни история, ни жизнь их ничему не научила, потому что природа их неизменна и переделать ее они не смогут никогда. А если и попытаются, то для этого потребуются столетия. Я принес счастье, идентификацию, самовыражение, возможность разнообразно любить и быть разнообразно любимым, возможность жить в согласии с собой. А что они из этого сделали? И самое страшное заключается в том… что ничего другого они сделать не могли! Единственный их возможный путь, оказывается, был предопределен!

Но теперь мне все равно. Я их избежал! И мир их избежал! И Ч1 вместе с его Ч2 избежал! И междоусобные разборки!

Но интересно, куда я попал на сей раз? В какой мир: параллельный в пространстве или параллельный во времени?

Подошла официантка, принесла капуччино и чизкейк. Я поднял на нее глаза, она была симпатичная, улыбчивая пчелка, мне показалось ее лицо странно знакомым.

– Ваше кофе, тортик, – произнесла она приятным голосом. – Давно вы к нам не захаживали. Я смотрю, у вас новая прическа, такой дикий, мужицкий вид… Но вам очень идет.

Меня как ошпарило. Сердце забилось, я сглотнул раз, другой, с трудом сдержал волнение.

– Как давно? – спросил я, понимая, что говорю глупость.

– Уж не знаю. Очень давно, – повторила она. – Мы боялись, не украли ли вас. Ну, как многих других мужиков крадут. Боялись, что и вас также.

Неужели я снова попал туда же? В то же пространство, в то же время? Похоже, так и есть. У меня пересохло горло, и даже глоток кофе не помог, наоборот, осушил еще сильнее. Я допил его залпом, к тортику даже не притронулся, поднялся и зашагал по улице. Теперь я точно знал, куда мне идти.

Неужели я сейчас увижу ее, ту мою Аркадию, о которой давно забыл, подменив ее суррогатом, неудачным дублем. Интересно, вспомнит ли она меня? Должна вспомнить, если официантка вспомнила, то Аркадия точно должна. Я попытался представить ее лицо, ее руки и почему-то зашагал еще быстрее.

А что, если она не одна? Если у нее кто-нибудь появился и она зациклена? Ведь я не знаю, в какое точно время попал. Официантка сказала, что я давно не заходил в кафе. Что означает «давно»? Месяц? Несколько месяцев? Год, два? Все могло измениться.

Я вышел на Садовое кольцо, прошел немного по его внутренней стороне, потом перешел на внешнюю. До хорошо знакомой башни на Баррикадной оставалось всего-то хода минут пятнадцать. К тому же мне нравилось идти по улицам, я давно по ним не ходил.

Когда я зашел в привычный подъезд, вахтер не спросил, к кому я иду, даже кивнул, видимо, тоже узнал. Я поднялся на шестнадцатый этаж, подошел к двери, постоял немного перед ней, пытаясь сдержать волнение, затем все же позвонил.

Мне открыла незнакомый мне «буравчик», удивленно взглянула на меня. «Вы к кому?» – как бы спрашивал ее взгляд.

– Здесь живет Аркадия? Она дома? – спросил я.

– Конечно, здесь, – ответила буравчик. – Но ее сейчас нет. Она будет часа через три.

– Я ее старый приятель, хороший приятель, – представился я. – Можно, я ее здесь подожду?

Видно было, что она поначалу растерялась, но потом почти сразу спохватилась, чуть отступила, пропуская меня в квартиру.

– Конечно, – сказала она и улыбнулась, у нее была хорошая улыбка доброго буравчика.

Я зашел в гостиную, прошелся по комнате, здесь почти ничего не изменилось – та же мебель, те же картины на стенах, даже запах знакомый, он веял ностальгией, упорным напоминанием, что когда-то я был здесь счастлив. Не зная, куда себя деть, я опустился на диван, приветливый буравчик присела в кресло у журнального столика. Она и вправду была симпатичной.

– Вы живете вместе, вы и Аркадия? – предположил я самое неприятное, но вполне возможное.

Она улыбнулась, мне показалось, смущенно.

– Вы тоже, скажете… Аркадия и я. Она же известная актриса… Мне до нее, знаете, как до неба.

– Не принижайте себя, – вставил я скорее для порядка. – В любви профессия не существенна, на любовь другие факторы влияют.

– Да, да, – согласилась буравчик, затем добавила: – Но с Аркадией бесполезно. К ней многие клеятся, как вы понимаете, но она всех отшивает.

– Почему?

– Так, она зациклена. Она в любом случае ни с кем не может больше.

– И кто этот счастливчик? – спросил я, предвкушая беду.

– Да нашелся один. Зациклил ее и бросил. Взял да исчез. Такую плевриту бросить, ума не приложу, как такое возможно.

– А кто он? – Я почувствовал, как волнение снова поднимается и уже плещет в голову мутящим раствором.

– Понятное дело, мужик, настоящий такой. Видный, таких сейчас почти нема. Я только фотографию видела.

– И чем он занимался? – задал я следующий вопрос.

– Не знаю точно. Сама хозяйка не любит об этом говорить. Не то ученый какой, не то врач. Или юморист, кем еще ему быть?

– И что с ним случилось? Просто взял и исчез?

– Так я не знаю точно. Никто не знает. У нас в Бердянске, это на Украине… – подсказала она. – Я вообще-то с Украины, а сюда, в Москву, работать приехала. Вот у Аркадии устроилась. У нас в Бердянске писали, что мужики повсеместно пропадают, явление такое. У нас в городе тоже один был и тоже пропал. И у вас в Москве, похоже, не лучше.

– А где фотография? Нельзя ли посмотреть на фотографию? – схватился я за спасительную соломинку.

– Конечно, можно. Но она в спальне стоит, а там Мик спит, не хочу входить, боюсь разбудить его.

– Мик? – удивился я. – Кто такой Мик? Вы же говорили, что Аркадия зациклена на этом, который исчез. Откуда же Мик взялся?

Буравчик не выдержала и прыснула смехом.

– Конечно, зациклена. Мик – это же дитя, ребеночек Аркадии.

– Ребенок?! – вскрикнул я, словно ужаленный. – У Аркадии ребенок?

– Ну да, от того самого мужика. Симпатяга такой, просто куколка, я к нему всей душой привязалась. Вот он проснется, я вам фотографию и покажу.

Мы еще посидели, поболтали о том, о сем, хотя мне было не по себе, я с трудом следовал нити разговора. Наконец за стенкой раздался детский плач.

– А вот и Мик проснулся, – обрадовалась украинская буравчик. – Пойдемте, посмотрите на него.

Мы встали, вошли в комнату, в ней пахло младенческими запахами – прежде всего нежностью и беззащитностью. Симпатичный малыш лет двух (я плохо различаю возраст младенцев) стоял в маленькой своей кроватке, держась за перила, чуть подпрыгивая на упругом матраце.

Увидев меня, он перестал прыгать, вдруг протянул ко мне ручки и пропищал: «Папа».

– Папа?! – вслед за младенцем повторила буравчик и осеклась, прикрыв рот ладошкой. – Ой, а я бачу и не могу зрозумить, – перешла она частично на родной, бердянский язык. Потом молча подошла к трельяжному столику, взяла фотографию, стоявшую на нем, без слов передала мне.

Я помнил эту фотографию, нас сфотографировали на одной из вечеринок, мы с Аркадией обнимались и смотрели друг другу в глаза, можно сказать, с обоюдной любовью смотрели. А утром Аркадия вложила ее в рамку и поставила на этот самый трельяжный столик.

– Так это и есть вы! – почти шепотом произнесла буравчик.

– Да, я изменился. Оброс, не брился давно, – сказал я и провел ладонью по щетинистым щекам, будто оправдываясь. Затем подошел к кроватке, подхватил малыша, прижал к себе. Запах нежности и беззащитности вошел в меня, проник в нос, рот, в каждую пору.

– А Мик-то узнал. Надо же, сразу узнал. Аркадия ему каждый день фотографию показывает, рассказывает о папе, вот и узнал. А я сплоховала…

– Кто он? – только и смог спросить я, прижимая Мика к себе. Он тоже обнял меня своими ручками, тоже прижался маленьким тельцем.

– Мужичок, а кто же еще. В папку пошел. Такой фалик у него смешной, – затараторила электромагнитик.

– Конечно, конечно, – закивал я.

Я бы грохнулся сейчас, свалился без сознания, настолько был взволнован, ошарашен, потрясен. И зацикленностью Аркадии, и ребенком, вообще всем… но особенно предвкушением будущего. Но я не мог падать, у меня в руках покоилось маленькое тельце, почти что мое собственное. Вернее, оно сразу стало намного важнее моего собственного.

Не буду описывать встречу с Аркадией. Скажу только, что украинский буравчик тут же засуетилась, заторопилась домой, и никто ее не пытался удержать.

Уже под утро, придя в себя от сильнейшего энергазма, лежа неподвижно на кровати, боясь пошевелиться, боясь потревожить забывшуюся сном Аркадию, я задумался над простым вопросом: были ли две Аркадии двумя разными людьми? Или все же одна являлась проекцией другой, а другая, соответственно, проекцией первой?

Чисто эмоционально особенно сейчас, после ночи любви, мне хотелось считать, что они совершенно разные. Одна, вон, легко предала меня после всего того, что между нами было. А другая – сохранила, и осталась верна, и даже продолжила меня в Мике. Даже не зная, увидит ли еще когда-нибудь. Такое дорогого стоит.

Но с другой стороны, снова подумал я, может, они не столько разные, сколько живут в совершенно разных условиях – одна умеет зацикливаться, потому что зацикливание здесь у всех в крови, в культуре, и для них оно естественно, норма, необходимость. А в том, другом мире они не умеют ни зацикливаться, ни быть верными, ни быть постоянными, преданными. Не только любимому, а вообще никому не могут – тоже культура такая, тоже в крови. Никто из них даже не представляет, что «зацикливание» может существовать – само понятие им неведомо, и оттого возникают неверности, предательства, идущие вслед за ними подлости. Не только по поводу любви и секса, нет, вообще по любому человеческому поводу. Оттуда же войны, смерти и прочие преступления.

А значит, получается, что виноват не сам человек, а мир, в который он погружен, виновата мораль этого мира, культура мира, система ценностей, система порядочности. И если система подпорчена, то и люди в такой подпорченной системе подпорчены. И ничего с этим не поделать. Но если перенести человека в систему правильных ценностей, то глядишь, он через какое-то время изменится и тоже приобретет умение зацикливаться если не физически, то хотя бы эмоционально, морально. А если даже не он сам – то дети его. Вот и получается, что система ценностей первична и общество, в которое помещен человек, определяет моральную шкалу.

– Я знала, что ты вернешься. – Я повернул голову, Аркадия смотрела на меня, я и не заметил, как она проснулась. – Когда ты ушел и пропал, я сначала испугалась, что тебя украли, а потом нашла рукопись на твоем столе. А когда ее прочитала, сразу поняла, что ты опять трансформировался, перешел в тот мир, откуда пришел. Вот я и перестала волноваться и стала ждать.

– А когда ты решила зачать ребенка? Я ведь не предполагал ничего.

– Я думала, ты догадался. Помнишь, я привела «катализатора». У нас без «катализатора» не вышло бы, я имею в виду, у плевриты с мужиком. Мне показалось, ты понял.

– Тебе неправильно показалось, – произнес я. – Если бы я знал, разве бы я трансформировался?

Мы помолчали, потом я снова спросил:

– А не боялась рожать без меня?

– Нет, не боялась. Просто… я знала, что когда ты захочешь вернуться, ты вернешься. Тебе ведь известно как. Дело в желании. – Она помедлила, затем продолжила: – А если бы не вернулся, значит, тебе не надо. Значит, ни к чему.

Я молчал, в голове была полная каша. Что сказать ей в ответ? Она была права. Все оказалось просто и ясно. Такой простой и ясной бывает только правда.

Постепенно жизнь входила в норму, появилась рутина, череда ежедневных обязанностей, они наполняли, радовали и не обделяли, а, наоборот, заряжали энергией. Мик засыпал с улыбкой и просыпался с улыбкой и тянул руки, завидев меня, и по одному его взгляду я понимал, что он любит меня на каком-то особом генетическом уровне, что чувство это заложено в него с рождения.

Я долго думал над этим и в результате пришел к тоже простому, ясному выводу: «От людей, которые тебя искренне любят, рождаются любящие тебя дети. Иными словами, любовь передается по наследству». Эта мысль мне показалась очень важной.

Конечно, по прошествии времени, когда жизнь упорядочилась и стала размеренной, я встретился с Сашей Рейном. Этот Рейн казался все таким же жизнерадостным, глаза брызгали задором и неистребимым интересом к жизни. Похоже, он искренне обрадовался мне.

– Стариканище! – Он поднялся из-за кофейного столика, на котором, как всегда, стоял стакан со скотчем. – Где ты пропадал? Я тебя обыскался, звонил твоей плеврите тысячу раз. Но она словно воды в рот набрала: нет его да нет, а где и когда вернется, ни гугу. Хорошо еще, что рукопись твою мне передала.

– Я уезжал, – ответил я уклончиво. – Далеко, туда, где цивилизации нет. Ни телевизора, ни даже Интернета.

– Такие места еще есть? – засмеялся Саня.

– Да, всякие маленькие острова в океане, которые цивилизация еще не испортила. Помнишь, как у Хэма, тот тоже про «острова в океане» писал.

– Ну, ты, экстремал, – обрадовался за меня Рейн. – Когда ты вернулся?

– Совсем недавно.

– Получается, ты ничего не знаешь? Вообще ничего?

– А что я должен знать? – насторожился я.

– Про наш фильм. Про двуполый мир… Ты чего, позабыл все? Острова всю память отшибли, или ты, лежа на пляже, перекурил сильно? – Он засмеялся, я лишь пожал плечами. – Короче, полнейший успех, я тебе, кстати, кучу денег должен, роилтис, в смысле. Не откажешься?

– Нет, не откажусь, – принял я его легкий и чуть развязный тон.

– Короче, после того как я прочитал твою рукопись, никаким америкосам я ее предлагать не стал. Сам решил кино делать, тема ведь богатейшая. Сценарий мы, конечно, своими силами написали, но в титрах ты на первом месте, все как полагается. Снял я быстро, полгода, не больше. Ты не представляешь, какой успех! Он у нас прокатывался несколько месяцев на всех площадках, потом мы его продали повсюду. В Штатах вообще полный фурор. Я же говорю, тонны денег. Все о тебе спрашивают, а я им ничего ответить не могу, отмалчиваюсь. Где этот гениальный сценарист, который придумал про двуполье? А я, типа, в творческом отпуске, просил не беспокоить. Короче, они продолжения хотят, сиквал, иными словами. Ну что, осилим, завинтим им сиквал по самые кое-чего?

И вдруг меня осенило. Кажется, простая мысль, но как раз к месту пришлась.

– Я над ним как раз работал, над продолжением, – признался я. – Что, ты думаешь, я на островах столько времени делал?

– Так я и знал, – заискрился Рейн, потирая руки. – Отлично, давай, рассказывай сюжет.

И я начал рассказывать. Собственно сюжет, как известно, оказался на редкость прост: главный герой пытается переделать двуполье на многополье. А дальше – известно, что получилось. Сам он с трудом спасается, оставляя позади себя мир в огне и дыме.

Когда я закончил, Саня молчал минуту-другую, отглатывая из стакана остатки скотча. Затем подозвал официанта, заказал новую порцию.

– То есть решил в социальную плоскость тему двинуть. Философией обволочь… Ну что же, есть над чем подумать, материал богатый. Молоток, не зря на острове своем отшельничал.

– Вот только одна нестыковка, Сань… никак объяснения придумать не могу… Почему у них в результате такой бардак получился? В этом двупольном мире, который главный герой в многопольный пытается переделать? Почему все шиворот-навыворот? И такое ощущение, будто иного результата и быть не могло. Что они заведомо обречены. У нас-то нормально, а у них не по-людски? Почему? А объяснение нам дать необходимо, чтобы зритель поверил.

– Как почему? – удивился Рейн. – Они же от своих фаллических и вагинальных приспособлений не отделались еще. Вот у них неразрешимые противоречия и возникли. Двойная идентификация. А внутренние противоречия только в агрессии и в ненависти выход могут найти. Сам представь, скажем, паучок, и с фаликом? Ты чувствуешь, какая гремучая смесь? Коктейль Молотова по сравнению с ней ничто. Жуткие химические реакции могут возникать, никому мало не покажется. Вот их и повело на всякие патологии. Или плеврита, и с влагаликом. Тоже боевое сочетание. Или химики, кто с фалами, а кто с влагами. Просто монстры, Франкенштейны сплошные. – Он захохотал, искренне, задорно. Я тоже не удержался, засмеялся вслед за ним. – Представляешь, чего они понаделают, каких дров наломают? Вот они у тебя и наломали. А твой главный герой сразу не въехал, в чем проблема, и оставлял их с рудиментами. В результате напоролся на то, за что боролся.

Официант поднес новый стакан со скотчем, Саня отпил, слегка поморщился от крепости, но с удовольствием поморщился.

– Но это даже хорошо, что у тебя проблематика возникла. Дополнительный конфликт только добавляет напряжения. А тут не просто конфликт, а конфликтище. До полного трагикомизма. Ты представь, как на экране будет выглядеть: скажем, псих и с членом? Любой обхохочется. Как говорится, над вымыслом слезами обольюсь. А какие льются слезы: от сопереживания или от смеха, не так важно. К тому же открытый финал оставляем, – продолжал размышлять вслух Рейн. – Ведь герою нерешенную проблему с рудиментами рано или поздно надо будет решать. Вот он в третьей серии и займется ею. Ликвидировать начнет рудименты для тех полов, где они не нужны.

– Как ликвидировать? – зачем-то спросил я.

– Это уж тебе решать, как ликвидировать. Но ты же наверняка придумаешь что-нибудь оригинальное, какой-нибудь нестандартный ход. Хотя можно, конечно, хирургическими методами: резать, зашивать и прочее…

– Но это же нереально. Пойди, соперируй 14/16 всего населения, – перебил я Рейна. – Скальпелей и ниток не хватит.

– Ты прав, – согласился Саня. – Я и говорю, придумать тебе надо будет что-нибудь нестандартное. Впрочем, времени до следующего сиквала полно, так что не спеши. А сейчас материала хоть отбавляй.

Мы помолчали, каждый задумавшись о своем: Рейн, наверное, о том, как будет снимать фильм. А я думал совсем о другом:

«Как же я сам не догадался?! Почему?! Ведь сколько людей обрек на горе и страдания?! Как я мог оставить их всех с *censored*ами и влагалищами? Теперь понятно, что они сначала должны атрофироваться, чтобы человеческая натура поменялась. А у всех этих пчелок и паучков, лунатиков и психов, троглодитов и буравчиков оставались либо члены, либо влагалища. Что создало психическое противоречие, психический конфликт, который не позволил привести к полной идентификации. А раз проблема идентификации решена половинчато, то и психика этих людей и их сознание оказались разделенными. А разделенные психика и сознание приводят к мизантропии и патологической агрессии – любой психиатр скажет».

Тут же возникла еще одна мысль, которая показалась даже важнее предыдущей:

«И на кого агрессия оказалась направленной? На мужиков! На тех, кто только и был полностью идентифицирован. На тех единственных, у которых не возникло противоречия! Кто находился в согласии и с собой, и с миром. Ну и на женщин, конечно, тоже. Хотя на женщин в меньшей степени, безусловно, они более нежные создания, умеют казаться беззащитными. И приспосабливаются лучше. А мы, мужики, – наивные, как дети, приспосабливаемся с трудом, вот на нас и наехали. Как я сам до этого не догадался? Не понимаю! Непростительная ошибка».

А потом меня пронзила еще одна мысль: «Получается, что те причины, о которых говорила суррогатная Аркадия… ну, что мужики захватили искусство, науку и прочее… это полная чушь? Лишь предлог. На самом деле дело во внутреннем балансе, в равновесии. А отсутствие равновесия приводит к жертвоприношениям. К крови и распри. Вот, оказывается, в чем дело!»

– Послушай, – спросил я у Сани, выводя его из задумчивости. – А кто у нас сейчас во главе страны? Не паучки, случаем?

Это был важный вопрос, ответ на него помог бы мне разобраться в сути вещей, в происходящих процессах.

– Ты, я смотрю, совсем от жизни оторвался на своих островах, – усмехнулся Рейн. – Почему паучки? Нет, совсем не паучки. Сейчас 4-дэшник во главе. Но его срок скоро проходит, а следующим, похоже, псих будет. Психи, они обычно хорошие лидеры, они о людях волнуются и заботятся. Энергетика у них такая, заботливая.

– Вот и хорошо, – кивнул я успокоенно.

Жизнь текла в симпатичной неспешности – я радовался Мику, радовался Аркадии, размеренному, привычному городу. Что еще требуется человеку после того, как он прошел через потери, потрясения, разочарования? Но однажды меня потянуло в свою старую квартиру на бульваре, я и не помнил, когда заглядывал туда в последний раз.

Если честно, я подходил к дому с трепетом. Последний раз, когда я посетил его, я переместился из многопольного мира в двупольный. А что, если свидание с домом и сейчас принесет что-то новое, какой-нибудь неожиданный сюрприз?

От этой мысли я немного разволновался. Но ничего странного или неожиданного не произошло. Лифт неспешно поднял меня на шестой этаж, ключ по привычке легко нырнул в замочную скважину, дверь поначалу чуть напряглась и сразу послушно отворилась.

Я прошел в комнату, в ней по-прежнему все было знакомо, привычно, будто время отлетело на несколько лет назад… Интересно, можно ли самому сбросить несколько лет, возвращаясь в любимые места прошлого? Я посидел в кресле возле письменного стола, пролистал свою старую записную книжку – всегда интересно вспомнить: о чем ты думал когда-то давно? Бывает, что и удивишься: надо же, какие забавные мысли приходили в голову? И непонятно, почему со временем их позабыл?

Потом я переместился на диван, старый, привычный, годами подстроенный под мое тело. Наверное, я задремал, мне снилось что-то хорошее, плавное, то, что обычно после пробуждения невозможно вспомнить, но что оставляет доброе настроение и беспричинную улыбку на губах.

Я поднялся, решил пойти на кухню, сварить кофе, натягивать ботинки было лень, я сбросил их перед тем, как улечься на диван. Так в носках и потопал на кухню.

На кухне тоже все было знакомо, привычно: чайник на плите, я вылил из него старую, застоявшуюся воду, всполоснул, налил свежей воды, поставил на плиту, повернул ручку конфорки. Красно-синее пламя взметнулось, затрепыхалось, и в тот же момент что-то оплело мои ступни, захлестнуло, дернуло сначала вбок, резко, сильно, подсекло ноги, я потерял равновесие, взмахнул руками, нелепо, растерянно…

А потом что-то случилось… слишком быстро, стремительно, я ничего не успел разобрать – все перевернулось, то ли у меня в голове, то ли в пространстве, под ногами уже не чувствовалось опоры, опоры не было нигде, абсолютно ненадежное, ничем не поддерживаемое пространство. Прошло несколько мгновений, и я понял: я повис в воздухе вверх ногами посередине кухни и, как маятник, головой вниз раскачиваюсь взад-вперед в воздухе. Когда колебания затихли, я ухитрился приподнять голову – мои ступни были крепко перехвачены толстой петлей, веревка поднималась куда-то к потолку, к люстре, в ней и терялась.

Конечно, я сначала подергал ногами, затем начал трястись всем телом, попытался дотянуться руками до веревки, попытался ослабить узел – но все бесполезно. Я бился, стараясь освободиться, казалось, целую вечность, но в конце концов силы оставили меня, и я затих. Висеть было крайне неприятно, кровь притекала к голове, я где-то читал, что человек может выдержать в таком положении час-два, не больше.

«Надо же, – пришла в голову первая мысль, – видимо, зайдя в квартиру, я опять трансформировался, опять попал в параллельный мир, вот они меня в капкан и поймали». Я еще раз попытался приподняться, высвободиться, но опять безуспешно.

Постепенно сознание начало оставлять меня. Уже через пелену, как будто во сне, я услышал сначала шаги, потом увидел откуда-то появившихся людей – двое, один рыжий, плохо выбритый, в спортивной куртке, его лицо показалось мне почему-то знакомым. Но почему, откуда? – вспомнить сейчас было совершенно невозможно.

– Помогите, освободите меня, – постарался проговорить я, но то ли у меня не получилось членораздельно, то ли они не обратили внимания.

– Попался, наконец-то, – услышал я голос. Оттого, что моя голова находилась низко над землей, я не видел, чей именно. – Сколько мы за ним охотились, сколько времени потратили, а все же отловили. А ты говорил, что уже не отловим. А выходит, что я был прав, главное – терпение и упорство.

– Выходит, что прав, – раздался другой, чуть хрипловатый голос. – А все потому, что мужиков всегда домой тянет, рано или поздно.

– А как же иначе, они же сентиментальные в нутре своем, – подхватил первый голос. – Вот сентиментальность и берет в верх над предосторожностью. Раньше, позже, но берет.

– Ты просто психолог, тебе бы диссертации про мужиков составлять. – Они оба рассмеялись, а потом первый добавил:

– А чего, в нашем деле психологизм самая главная штука. – И они рассмеялись снова.

– А вообще отличный экземпляр, – снова сказал тот, что с хрипотцой, тыкая пальцем в мой живот. – Крупный, ухоженный, холеный. Настоящий мужик.

– Да, такой на большие деньги потянет.

Они еще постояли, я чувствовал, что они щупают мои икры, задницу, живот, но неясно чувствовал, неотчетливо, будто через вату.

– Давай снимать, а то еще окочурится, не дай бог, – предложил тот, что с хрипотцой. – Давай сюда шприц.

Услышав про шприц, я дернулся ногами, всем телом, сделав последнюю, отчаянную попытку. Но в этот момент что-то кольнуло меня в спину, под лопатку, но несильно, совсем не больно.

– Смотри-ка, какой свободолюбивый, – услышал я снова голос, но не смог разобрать, чей именно, того, что с хрипотцой, или другого. Потому что уже не мог разобрать ничего.

Очнулся я от того, что промерз, будто меня посадили в холодильник и заперли дверь, я трясся, как в эпилепсии. И тем не менее, несмотря на не совсем отчетливое сознание, я сумел сообразить: раз мне холодно, значит, я еще могу чувствовать. А раз могу чувствовать, значит, существую, значит, я жив. Мысль меня немного успокоила, и я стал оглядываться, пытаясь понять, где именно нахожусь.

Какая-то комната, темная и, конечно же, холодная. Хотя не исключено, что озноб был связан не с температурой в комнате, а с температурой моего тела. Похоже, меня лихорадило – либо от нервного стресса, либо такая остаточная реакция на их наркотик, которым они меня укололи.

Постепенно я стал привыкать к темноте. Выяснилось, что в комнате имеется окошко, совсем маленькое, квадратное, сантиметров пятнадцать, не больше, в него бы даже моя голова не пролезла. Я попробовал встать, ноги не держали меня, дрожали, подгибались, я снова опустился на колени и на карачках дополз до окна. Оно было занавешено плотной тряпкой, и тряпка колыхалась, будто от ветра. Я отодвинул занавеску, выглянул наружу. Полная, кромешная темнота – это единственное, что я увидел за окном. Я простоял в такой позе, наверное, с полчаса, пока суставы на коленках не стали ныть. Тогда я полез по стенке вверх, упираясь в нее, держась за нее, но она тоже дрожала, дергалась и не особенно придавала устойчивости моим подгибающимся ногам.

И только тогда я понял: мы движемся – комната, в которой я нахожусь, я сам в этой комнате. Я сощурился, попытался сфокусировать зрение, снова вгляделся в темноту за окном. И вправду, я наконец заметил мелькание, вроде бы тяжелые стволы, развесистые лапы елок, ветви других деревьев… И хотя я не мог различить, каких именно, главное стало очевидным: меня везут, комната эта совсем не комната, а фургон машины – исходя из размеров, небольшого крытого грузовика. Значит, мы ехали по какой-то заброшенной дороге через плотный, дремучий лес. Иначе как объяснить, что я не видел ни одного огонька. Мы не проезжали ни одного селения, ни одной деревни.

Я снова опустился на дно фургона, теперь понятно стало, отчего меня трясло – машину то и дело подбрасывало, видимо, поверхность дороги вся была в рытвинах и ухабах. Потом я стал ползать вдоль стен фургона, пытаясь на ощупь найти дверь. В результате дверь я нащупал, но о том, чтобы ее отпереть, и речи быть не могло – я упирался в нее ногами, пытаясь выдавить, но все оказалось бесполезно. Обессиленный, я в результате свалился на пол и погрузился в забытье и так, в забытьи, трясся вместе с грузовиком на неровном дорожном полотне.

Я пришел в себя от того, что тряска прекратилась, значит, грузовик остановился. Я огляделся, за окошком уже светало, пространство фургона замесилось серым, еще хрупким рассветом. Вскоре я услышал голоса, я не мог различить слов, но по интонациям догадался, что они о чем-то раздраженно, недовольно спорят. Вдруг машина дернулась, сдвинулась, проехала совсем немного и снова остановилась.

Я поднялся на ноги, подошел к окошку, выглянул наружу. Дорога действительно была узкая, самого, что ни на есть, местного значения, буквально в одну полосу – двум встречным машинам пришлось бы сбавить скорость, чтобы разминуться. Вдоль дороги стеной стоял лес, плотный, непроницаемый, дремучий. Очевидно было, что мы находимся далеко от Москвы, а возможно, что и от других городов тоже. Я знал, что мы ехали всю ночь, но сколько мы ехали до этого, когда я был в наркотической отключке? Несколько часов, день, два? – я понятия не имел.

Я снова осмотрелся. Поперек дороги лежало поваленное дерево, смятые широкие ветви разбросаны в стороны – словно пуля остановила солдата во время атаки и тот, раскинув руки, рухнул наземь. Ствол дерева полностью перекрывал ухабистый накат дороги, машина тоже стояла поперек дороги, параллельно поваленному дереву. Видимо, водитель пытался как-то объехать его, но не получилось.

Вскоре показались два человека, один из них крепкий, спортивный, с рыжеватыми волосами, короткая куртка расстегнута на груди. Они постояли у дерева, затем взялись руками за ствол, поднатужились, попытались приподнять, сдвинуть. Но у них ничего не получилось, видимо, ствол оказался не под силу тяжелый.

Они снова стали переговариваться между собой, возбужденно, нервно жестикулируя. Потом рыжий что-то крикнул, показался еще один человек, тоже крепкий, высокого роста. Он нес пилу, а еще автоматическое ружье вполне боевого образца. При виде огнестрельного оружия мне стало не по себе, было ясно, что эти люди настроены решительно.

В результате двое из них пристроились к дереву, стали пилить ствол посередине. А третий, взяв автомат на изготовку, внимательно осматривал край леса, то с одной, то с другой стороны дороги. Пилящие то и дело злобно сплевывали, и понятно было, что еще минут десять – и ствол они распилят, сдвинут половинки дерева в сторону и повезут меня дальше. И хотя я не знал куда, я не ожидал от этой поездки ничего хорошего.

Но тут мизансцена резко изменилась – на дорогу из леса вышли три человека, три новых персонажа. Кто они такие – этого, похоже, не знал не только я, но и мои похитители. Потому что те двое, которые пилили, пилить перестали и замерли на мгновение в настороженно-удивленных позах. А третий, который держал автомат, вскинул его к плечу, прицелился.

И вдруг произошло нечто совершенно удивительное, а главное, стремительное – мои глаза едва успевали за действием. Один из тех, кто только что появился из леса, протянул руки ладонями вперед, как будто пытался остановить кого-то; они были совершенно пустыми, его ладони, я отчетливо видел это. Тут же раздался негромкий хлопок, словно откупорили бутылку с шампанским, и стрелок, неловко взмахнув руками, грохнулся навзничь; его автоматическое оружие, перевернувшись в воздухе, глухо упало на землю.

Один из пилящих успел отпрыгнуть от поваленного дерева, быстрым, наработанным движением выдернул из-под куртки пистолет. Только по одной его сконцентрированной, напряженно застывшей фигуре было ясно, что прямо сейчас раздастся выстрел.

Но выстрел не раздался. Второй незнакомец лишь взмахнул рукой, да и то лишь едва. Человек с пистолетом вдруг оступился, потерял равновесие, грохнулся на землю, попытался было вскочить, но у него не получилось, он вновь упал на колени, тут же, словно по чужому велению, опрокинулся на спину, дернулся раз-другой и затих. Мне показалось, что его тело укутано тонкими, почти прозрачными нитями.

А потом произошло нечто совсем странное. Последний из моих похитителей схватился сначала за грудь, затем за живот и забился в конвульсиях. Казалось, он совсем потерял контроль над собой, даже до меня долетало его нечленораздельное мычание, тело тряслось, будто с ним случился эпилептический припадок. Так продолжалось несколько секунд, наконец он рухнул на землю, все еще продолжая подрагивать всем телом.

Я не знал, радоваться мне или пугаться. Понятно, что мои недобрые похитители повержены, побеждены… Но кто те, другие, которые их повергли? Освобождение ли они мне принесут или новые, еще худшие испытания?

Я замер, беспокойно ожидая, что же произойдет дальше. Не обращая никакого внимания на поверженных противников, троица направилась к фургону. Я не видел, что они сделали с дверью, но не прошло и нескольких секунд, как она распахнулась, наполнив пространство все еще нездоровым, рассеянным светом. Они смотрели на меня, я на них, что они читали в моем взгляде: Страх? Надежду? Наверное, и то и другое.

– Что, Иван, – наконец воскликнул один из них, – свобода! Твоя черная полоса закончилась! Можешь выходить. Впереди полоса белая.

Я встал, не доверяя затекшим ногам, но, как ни странно, они не подвели. Один, тот, что повыше, подал мне руку, я оперся, выпрыгнул на дорожный настил.

– Ну что, пора домой, – сказал тот (или та), руку которого я по-прежнему держал в своей. – А то Аркадия заждалась.

Я взглянул в его (ее) лицо и вдруг узнал. Передо мной стоял биг-бэн, тот самый, которую Аркадия привела к нам домой еще тогда, в первый раз. Как было его/ее имя? Гана, кажется.

– Мы ведь знакомы, не правда ли? – спросил я.

– Конечно, – засмеялся Гана. Я думал, вы меня сразу узнаете. Все-таки первый ваш биг-бэн. Я-то вас никогда не забуду.

Я развел руками, мол, а что вы тут делаете?

– Может быть, вы тогда объясните, что со мной произошло? Кто эти люди, куда они меня везли? Кто вы? Что вы с ними сделали?

Они засмеялись, все трое.

– Его, похоже, кололи слишком часто. И слишком большой дозировкой, он в себя еще не пришел, – заметил один из моих освободителей, тот, который поменьше ростом.

Если я не ошибался… моя голова действительно по-прежнему кружилась, мешая соображать… Если я не ошибался, он был паучком. И если я снова не ошибался – очень знакомым паучком… А еще один, третий… я вгляделся в третьего, самого невысокого из них, – либо энергетик, либо лунатик. А может, тоже паучок, только нестандартный какой-то, будто замаскированный, мимикрирующий, сразу я точно определить не смог.

– Конечно, позвольте представить моих коллег, – начал(а) Гана. – Настоящие их имена я, увы, раскрывать не могу, только рабочие. У нас у каждого рабочие имена имеются, типа как у вас, у писателей, псевдонимы. Чтобы отделять рабочую жизнь от личной. Все же работа у нас сложная, порой опасная. Вот мы и прячемся за псевдонимы, чтобы спокойнее было. И нам самим, и нашим семьям. – Я кивнул, соглашаясь, я отлично понимал Гану. – Мое имя вы уже знаете. А вот командир нашей группы, – она указала на паучка. – Вы можете называть его Ч1. Такое рабочее имя, псевдоним, иными словами. А это, познакомьтесь, Ч2. – Гана указала на третьего, того, который поменьше ростом. Того, который не то энергетик, не то лунатик, не то модифицированный паучок. – А вместе мы команда специального назначения ГРУЭЗ.

– Что, какой «груз»? – переспросил я.

– Не «груз», а ГРУЭЗ. Аббревиатура от названия нашей группы. «Группа энергазмического захвата», – усмехаясь, расшифровал мне аббревиатуру Ч1. Голос у него был немного обрывистый, немного резковатый, но приятный. В общем, весьма знакомый голос. Хотя как он сюда ухитрился попасть, что это за группа, которой он командует? – я все равно не понял.

– Что? Чего? Какого захвата? – так и не мог сообразить я. Видимо, меня действительно передозировали, слишком много наркотика влили.

– Мы вам позже, по дороге подробнее объясним, – успокоил меня командир группы. – А сейчас пора вертолет вызывать. А то на машине отсюда не меньше суток выбираться.

– А что с этими делать? Кто они вообще такие? – указал я на три валяющихся на земле, все еще мелко подрагивающих тела.

– С ними? – Ч1 обвел взглядом поваленное дерево, двуручную пилу, острыми зубьями вогнанную в свежую древесину, неловко разбросанные тела на ухабистой, затерянной в лесу дороге. – Да, ничего. У каждого из них энергазм только часа через четыре пройдет. К этому моменту они уже давно будут в нашем следственном изоляторе сидеть.

– Энергазм?! – не поверил я своим ушам.

– Ну да, – теперь ответил Ч2 тоже знакомым из прошлого голосом. Только сейчас я смог определить его половую принадлежность. – Мы же группа энергазмического захвата. Мы используем технику энергазма в военных целях. То есть мы-то не в военных используем, а по борьбе с преступностью.

– Это что получается… Получается, что каждый паучок может энергазмом легко обезоружить преступника? И парализовать его на несколько часов? – не поверил я. – И не только паучок. Биг-бэн, например, тоже. – Я указал на Гану.

– Что вы, Ваня, конечно, не каждый, – ответила за всех за них Гана. – Годы специального обучения, тренировок. Чтобы научиться использовать энергазмы в боевых целях. Ведь на расстоянии порой приходится работать и мгновенно, без всяких там прелюдий вводить соперника в глубокий энергазм. Вот, как сейчас. Большой навык надо иметь, годы тренировок, – повторил Гана.

– Мы же из элитной организации. И даже в ней мы отборный отряд, – подхватил Ч2.

– К тому же наши методы самые гуманные, – подвел черту Ч1. – Мы нейтрализуем противника энергазмами. В принципе они и не страдают совсем, никаких травм не получают, наоборот, одно удовольствие. Так что никаких издержек, никаких побочных эффектов. И берем мы их тепленькими. Кстати, с помощью энергазмов мы им и язык легко развязываем. У нас разные технологии имеются. Они «колются» мгновенно.

– И что с ними будет? – снова поинтересовался я. Не потому, что я о них беспокоился, скорее наоборот. Просто было интересно.

– Сейчас ребята подъедут, перевезут их в местную КПЗ. Там с ними и начнем разбираться. Но самое главное, что мы ядро банды замочили.

– Банды? – изумился я. – И чем же они промышляли? Зачем они меня похитили? Куда везли?

Они переглянулись между собой.

– Это длинная история, – ответил за всех Ч1. – Ну, хорошо, вкратце. Вы, наверное, слышали, что наши мужики исчезали последнее время. В большом количестве исчезали. – Я кивнул. – Просто национальным бедствием стало. Ведь мужики – наше достояние. А тут мы его лишались. Прямо на глазах. И ничего сделать не могли, никак на главарей банды выйти не удавалось. Если бы не ваша помощь, возможно, так и не вышли бы.

– При чем здесь я? – перебил я начальника группы энергазмического захвата.

– Еще как при чем. Вы нам очень помогли. Сначала мы Гану вплотную к вам внедрили. А потом уже, извините, тотальный контроль. Вот вы нас, таким образом, на банду и вывели. Не подозревая ничего, конечно. – Он помолчал, затем продолжил: – Всего на сегодняшний день в Москве восемнадцать мужиков осталось: вы, Рейн, его вы знаете.

И еще шестнадцать. Потому что за последние годы около полутора сотен мужиков пропало.

– Сто шестьдесят семь, если быть точным, – добавил Ч2. Командир кивнул.

– Какие только схемы мы не разрабатывали, чтобы выйти на преступников. Прежде всего, нам было неясно: для каких целей они мужиков похищали? В чем заключается преступная схема?

– Действительно, в чем? – подхватил я. – Не в Америку же их вывозили насильно, в конце концов?

– Насильно в Америку… – Все трое рассмеялись. – Нет, не в Америку. А в Китай.

– В Китай??? – воскликнул я в изумлении.

– Ну да, в Китай, – продолжал Ч1. – Нам два года потребовалось, чтобы докопаться до этого. А как докопались, сразу понятно стало, как за дело браться.

– Но зачем в Китай? – удивился я.

– Долгая история, она корнями уходит в китайскую культуру. В их поверья, в сказания, легенды…

– И еще в китайскую, восточную медицину, – добавила Гана.

– Да, и в медицину. Дело в том, что они считают, что мужики чрезвычайно полезны для здоровья. От всех болезней излечивают, жизнь продлевают. И вообще, делают людей счастливыми и успешными. Вот они их и скупают. Ведь все деньги сейчас, как вы знаете, в Китае. Огромные суммы платят, а там у них на черном рынке мужики вообще на вес золото. Да что я говорю… дороже золота. На одном мужике целое состояние можно сколотить. Вот эти, – он указал на все еще корчащихся в энергазмах похитителей, – и занялись преступным сбытом наших российских мужиков в Китай.

– Как уссурийских тигров, – нашел я параллель.

– Вот именно. Как уссурийских, – кивнул командир.

– И как в Китае ими пользуются, мужиками? Как они с их помощью здоровье улучшают? – задал я вопрос, но он оказался лишним.

– По-разному, – расплывчато ответил Ч2 и переглянулся со своим старшим товарищем. Я заметил, как тот поморщился. – Со всеми их восточными извращениями. У них много рецептов. Вам об этом даже знать ни к чему. Чтобы нервы не портить. Главное, что больше ничего подобного не повторится, что нам пресечь удалось, вот что главное.

И я согласился: мне действительно натуралистические подробности китайской медицины знать было ни к чему.

Потом, как и обещал Ч1, прилетел вертолет, перевез нас всех в Москву. Встреча с Аркадией была трогательной и эмоциональной, она-то думала, что я опять трансформировался. А тут я в буквальном смысле с неба свалился. Конечно же, привычная пленочная поволока в ее глазах сразу заметно повлажнела.

Вечером, подождав, когда Мик уснет, мы тоже легли в кровать. Аркадия положила голову мне на плечо, перебросила свою длинную ивовую руку через мою грудь, уютно примостилась рядышком.

– Послушай, – спросил я. – А ты никогда не задумывалась, почему в русском языке только три рода: «мужской», «женский» и «средний». «Он», «она» и «оно». Да и не только в русском, в других, иностранных языках, насколько мне известно, тоже только три. А в некоторых и среднего рода нет, только мужской и женский. Но это ущербность какая-то… Ведь если полов шестнадцать, то и родов должно быть шестнадцать. Или семнадцать, если средний род учитывать. Я вот сегодня, например, совсем запутался, не знал, как к Гане обращаться – в мужском роде или в женском. Неловко получилось, она заметила, по-моему.

Я помолчал, подумал, затем продолжил:

– Ты, случаем, не знаешь, как получилось, что языки не сумели подстроиться под реальность? Не смогли адаптироваться?

– Нет, – покачала головой Аркадия, и ее щека щекотно притерлась к моей шее. – Никогда не задумывалась. Да и какая разница? Ты такой странный, о странных вещах думаешь, мне бы в голову никогда не пришло. – И она счастливо засмеялась.

– Меня эта мысль давно мучает, – продолжал я, не обращая внимания на ее смех. – Мне кажется, что неслучайно это. Вполне вероятно, что когда-то мир состоял из двух полов, поэтому только два рода и образовались во всех языках. А потом, когда люди эволюционировали в шестнадцать половых разновидностей, язык почему-то остался прежним, не изменился, не подстроился. И если я сейчас прав, то получается, что двуполый мир, из которого я пришел, он как бы предтеча этому. Понимаешь?

– Это важно? – спросила Аркадия. – Для тебя важно? Потому что мне как-то все равно.

– Конечно, важно. Разобраться в сути вещей, понять, откуда мы произошли. Откуда я взялся, в конце концов.

– А… – протянула моя плеврита, затем помолчала, добавила: – Хорошо, раз для тебя важно… Я что-то подобное уже читала в Интернете, или нет, наверное, смотрела в передаче какой-то по телевизору, не помню. В общем, имеется гипотеза, похожая на ту, которую ты сейчас рассказал. Якобы мы сэволюционировали из двуполого мира, аналогично тому, как человек произошел от обезьяны. Они даже документы какие-то нашли, ученые, в смысле. В них речь идет о каком-то человеке, они его отцом-преобразователем вроде бы называли или отцом-идентификатором, не помню. Он их и двинул к многопольности. Вроде бы погиб в результате, но никто точно не знает.

– Да нет, не погиб, – едва смог прошептать я. Но Аркадия либо не расслышала, либо не обратила внимания.

Мы еще полежали, она снова потерлась щекой, на сей раз о мое плечо.

– Ну что, будем заниматься любовью или ты устал? – спросила она, и я расслышал нетерпение в ее голосе.

– Подожди, еще один вопрос: а почему мужиков у вас мало? А пчелок, например, много? Ведь когда разделение произошло, всех равное количество должно было оказаться.

– Ну и вопросики ты задаешь, – после небольшого промедления откликнулась Аркадия. – Не знаю точно. Одни говорят, что просто выживаемость среди мужиков меньше, потому что, сам понимаешь, раритеты они, да и размножаться с ними сложно, катализатор нужен. Но я слышала, что когда-то давно их сильно дискриминировали, притесняли, говорят, даже случаи массовых преследований были. Даже здесь, у нас, каких-нибудь пятьдесят лет назад, я сама читала, половые меньшинства притеснялись обществом. В институты их не принимали, на работу. Где-то даже в общественные места не пускали, в рестораны или в автобусы. В общем, полное безобразие, мне об этом даже говорить противно.

– А что потом произошло?

– А потом началось движение за права половых меньшинств. Общественное движение. Сначала в Штатах началось, затем на весь мир перекинулось. Называлось «полинизм», чтобы всем равные права дать, и половым меньшинствам в том числе. В результате мы все вместе отвоевали права. И сейчас все равны. – Она помолчала и добавила чуть капризным голосом: – Мы будем любовью заниматься или я засыпаю? Мик завтра рано разбудит.

Я не ответил ей. Я лежал и думал, что, похоже, мои миры не только параллельны. Еще они сдвинуты по времени. И когда я трансформировался, я перемещался не только в измерениях, но и во времени.

Ведь в современной физической науке есть такая теория, что количество вселенных – как пузырьков в гейзере, то есть, по сути, бесконечно. И кто знает, где, в каком из параллельных миров, ты сейчас находишься? Никак это определить нельзя, и не исключено, что мы постоянно скользим из одной параллели в другую. Оттого все нестыковки в нашей реальности и происходят. А мы, от неумения их объяснить, считаем, что они «случайные совпадения». Непрекращающаяся череда «случайных совпадений».

Я думал на эту тему минут пятнадцать, а то и двадцать. Пока не вспомнил об Аркадии.

– Ну что, займемся любовью? – спросил я.

– Я уже сплю, – недовольно ответила она притворным сонным голосом. Но потом все же повернулась ко мне.

Дня через три-четыре мне позвонил Ч1, тот самый из ГРУЭЗа (Группы Энергазмического Захвата), предложил встретиться.

– Да, разные формальности. Акты подписать, свидетельские показания и прочее… Недолго, часа два-три, и вы свободны.

Он назвал адрес, я записал и в назначенное время прибыл на место.

В кабинете, помимо Ч1, находился и Ч2. Теперь, когда я был в незамутненном состоянии, когда с меня окончательно соскочили остатки наркотического дурмана, я легко признал и того и другого и, конечно, ничего им не сказал, никак не выказал своего удивления. Только подумал про себя: «Как все-таки хорошо, что парни в результате нашли себя. Что служат теперь хорошему, нужному делу. Вон, меня из беды выручили».

Они дали мне какие-то бумаги, я, не вникая особенно, их подписал. Потом мы поговорили о том, о сем, снова о китайских извращениях, о бешеных деньгах, которые они платили за каждого мужика, о судьбах проданных на чужбину людей – конечно, теперь их будет сложно вернуть. Пойди, разыщи их в постоянно множащемся «пчелином гнезде».

– Но из нас, из мужиков, я надеюсь, суп не варили? Суши не делали? – задал я вопрос, который, если честно, боялся задавать. Потому что при одной только мысли о подобном зверстве у меня волосы дыбом вставали.

– По-разному бывало, – снова уклончиво ответил Ч1. – Но в основном мужиков на сексуальной каторге использовали. Исходя из древних восточных поверий, сексуальная связь с мужиком очень полезна для здоровья. Всем без исключения. Но особенно пчелкам. Вот их и эксплуатировали до предела. Как на урановых рудниках. Многие не выдерживали, конечно, испытаний, нагрузки ведь нешуточные, пчелок там пруд пруди. Но кое-кто справлялся, выживал, а некоторым везло, их в отдельные семьи помещали. В таких случаях с ними обращались относительно неплохо. Но это когда семьи с деньгами и могли такую роскошь, как целого мужика, себе позволить. Хотя в Китае сейчас денег немерено. В общем, по-всякому с нашими мужиками случалось.

Я покачал головой, информация, конечно, была неутешительной. Одно хорошо, что силами ГРУЭЗа этот кошмар закончился. А главное, остается надежда, что тех, кому посчастливилось выжить на чужбине, удастся вызволить.

– У нас, кстати, к вам предложение имеется, – неожиданно сменил тему Ч1. – Поступайте к нам на работу. Нам мужик очень по штатному расписанию требуется.

Это было неожиданно. Я постарался представить себя членом «Группы Энергазмического Захвата» – и не смог. Ни в каком качестве не смог. Но спросил скорее из любопытства:

– А в каком качестве? Что мне надо будет делать?

– Поначалу в нашем учебном центре методистом будете работать. Улучшать методики тренировок по энергазмизму. А потом посмотрим, может быть, и на оперативную работу перейдете.

Я снова задумался над предложением. На сей раз более глубоко.

– Ведь если разобраться, энергазм – серьезное оружие в умелых, натренированных руках. – Подключился Ч2. – С помощью правильно рассчитанного энергазма можно противника обезоружить, ввести в транс, лишить сознания. Да многое, чего можно. А в разведке… С помощью энергазма любую информацию можно получить. Ни пыток не требуется, вообще ничего. Под воздействием энергазма человек все сам выложит. А у нас и совесть чиста, и всякие правозащитные организации бочек не катят. В общем, замечательная технология.

– Главное, только правильными дозировками пользоваться, не перебарщивать, – продолжил экскурс в «боевой энергазм» Ч1. – Если не рассчитаешь, можно ненароком полностью человека вырубить. Поэтому мы тренировочному процессу особое внимание уделяем. Важный этап очень. Здесь вы нам и понадобитесь. Дело в том, что для развития у курсантов боевых энергазмических способностей лучше всего мужики подходят. Поэтому нам мужик, хотя бы один, ну просто позарез нужен.

– А как вы научились так энергазмом пользоваться, что противник в отключке, а вам самим хоть бы что? Такое ощущение, что на вас вообще никакого воздействия, – спросил я. Этот вопрос меня сразу заинтересовал, но я сам не смог найти на него ответ.

– Я же говорю, тренировочный процесс у нас сложный. Специальные люди для него требуются. Не каждый подойдет. Вы понимаете, какой отбор курсантов жесткий?

Я кивнул, я понимал.

– Ну что, пойдете к нам? Работа очень интересная, скучно не будет, я вам обещаю, – пообещал мне Ч1 и, заглянув мне в глаза, добавил: – Или хотите подумать?

– Конечно, подумать надо, – уклонился я.

– А что, у вас другие планы? Опять с литературой связанные? Не надоело сочинительством заниматься? Мы вам реальное дело предлагаем, а не выдуманное. Не в фантазиях витать.

– Нет, не сочинительством. У меня совсем другие планы, – признался я. – Я вот о чем в последнее время думаю: полов у нас шестнадцать, а родов в языке всего три. И как-то это неправильно, порой и не знаешь, кого в мужском, а кого в женском роде называть. А кого в среднем. Вот, если бы каждому полу свой уникальный род соответствовал, тогда бы всем удобнее было. И путаницы никакой.

Они уважительно покачали головами, соглашаясь, и Ч1, и Ч2.

– Я с русского языка хочу начать. Он ведь родной. А потом, если получится, на английский, французский, испанский перейти. Тоже большая работа, если разобраться. И важная.

– И как вы планируете начать? Мысли какие-либо имеются? – поинтересовался Ч1, похоже, моя идея его увлекла.

– Пока только наметки, – сознался я. – Например, у нас сейчас что имеется: «он», «она», «оно» и еще «они» для множественного числа. То есть сочетание букв «о» и «н», а потом гласная идет. Но всего три гласных задействовано. А как насчет остальных? Например, «оню» или «онэ», или «оне», или «ону». А еще «оня». Или «оны».

– А согласование слов, с ним как быть? Мы же говорим, «он приехал», но «она приехала». Или «оно приехало». А как с другими родами? – снова спросил Ч1. Я же говорю, моя идея его зацепила.

– Да, сложная задача, – согласился я. – Много работы требует. Конечно, можно по аналогии с мужским и женским родом. Например, «оню приехалю», скажем, для пчелок. Или «оне приехале» для, скажем, огородников. Или «оня приехаля» – для плеврит. Или «оны приехалы» – для троглодитов. В общем, есть наметки, Хотя вопросов много остается. Самый главный вопрос в том, что гласных не хватит, в русском их всего, как известно, десять, а нам минимум шестнадцать надо. А то и семнадцать, если средний род использовать. Так что новые, новаторские пути придется искать.

Мы все замолчали. Ч1 и Ч2 переглянулись, долго, красноречиво. Наконец Ч1 встал, протянул мне руку.

– Ну что ж, Иван, – сказал он, улыбаясь. – Хорошее дело задумали. Нужное. Но если решите пойти работать к нам, мы будем рады. Вы подумайте, мы вам месяц-другой дадим для решения.

Я пообещал серьезно отнестись к их предложению, попрощался и вышел из кабинета. Я шел по улице и говорил себе: какие же хорошие ребята они оба. И Ч1, и Ч2. Сердечные, надежные ребята. Вот что длительное, правильно налаженное многополье делает с людьми. Когда нет половинчатой половой идентификации, когда с фаллическими и вагинальными механизмами вопрос вовремя решен. Когда нет разделения сознания и нет разделения психики. Какие же люди тогда замечательные получаются!

Часть четвертая

Незаконченная трансформация

Следующие несколько дней меня мучили угрызения совести. Ведь я бросил пылающий от междоусобиц, разваливающийся на части параллельный мир, бросил людей, запутавшихся в нем, запутавшихся в себе. Они, как малые, неразумные дети даже не понимали, что с ними происходит, какая опасность им угрожает. И медленно, но верно двигались к самоуничтожению.

Но парадокс заключается в том, что их и винить нельзя! Как можно винить тех, кто не ведает, в чем корень зла, кто не в состоянии распознать источник беды? Они же не представляли, какой непоправимый вред наносит двойная идентификация, к какой необратимой катастрофе она может привести.

Только я один во всем виноват! Потому что обратной стороной знания является ответственность. Только я мог их предостеречь, уберечь. Но я их бросил, я дезертировал! И это при том, что я сам подбил их на идентификацию! Выходит, что я несу двойную ответственность. Получается, что я вдвойне виноват.

«Хотя с другой стороны, – пытался оправдаться, – когда я покинул тот мир, я сам не догадывался об угрозе двойной идентификации. Но сейчас-то я знаю о ней! – отвечал я себе. – Сейчас я бы смог остановить безумное саморазрушение! И как я могу спокойно спать, кушать, заниматься любовью с Аркадией, работать над модификацией русского языка, понимая, что где-то в недалеком параллельном мире происходит междоусобица и самораспад. Что страдают и гибнут ни в чем не повинные люди?

Эти мысли не давали мне покоя. От постоянных терзаний у меня пропал аппетит, замучила бессонница.

В эту ночь после любви с Аркадией я наконец заснул, и мне приснился сон – он впервые пробился в мое сознание через толщу глубокого плевритского энергазма. Обычно мне ничего не снится, но на этот раз, когда я проснулся и лежал на белой, чистой простыне с открытыми глазами, сон яркими, живыми красками заново прокручивался перед моими глазами. Он казался абсолютно нереальным, сюрреалистическим, но почему же тогда я запомнил его до мельчайших подробностей?

Мне чудилось, что я в Боливии. Наш лагерь разбит в горах. Отсюда, с труднодоступных лесных склонов, мы отправляем отряды революционных мужиков, присоединившихся к ним 4-дэшников и других борющихся за справедливость бойцов в горячие точки – в Испанию, Мали, на многие другие фронта революции. Местное население нас уважает, заботится, поддерживает. Крестьяне приносят молоко, яйца, часто петухов, коз, баранов. И конечно же, со всех сторон к нам стекаются новые силы, те, кому надоело засилие паучков, биг-бэнов и прочих половых кланов, захвативших власть, эксплуатирующих всех остальных – пчелок, психов, энергетиков… Мы призываем тех, кто по-прежнему живет идеалами равноправия, кто мечтает вернуться к гуманитарным принципам любви и равенства, вступать в наши ряды. Но мы реалисты, мы понимаем, что за наши принципы придется побороться.

Я живу в одной палатке вместе с Коменданте Бэ и Коменданте Рэ. Не каждый, конечно, знает, что Коменданте Рэ в старой жизни носил вполне мирное имя Александр Рейн. Да и немногие знают, что я в старой жизни – Иван Гольдин, «Отец-Идентификатор». На революционных фронтах я известен под именем Коменданте Гэ, я член реввоенсовета и отвечаю за идеологическое сознание бойцов. В довершение ко всему я кошу под придурка и даже, когда требуется, могу пыльнуть «дурью» – в нашем отряде все бойцы проходят тренинг по половому камуфляжу.

Сегодня днем во время обеденного перерыва я, налив себе стаканчик текилы, залез в гамак с томиком Фолкнера. У нас в отрядном клубе собралась неплохая библиотека – крестьяне, помимо молока и коз, притаскивают порой и книги. Притаскивают они их, конечно, на растопку, но я отбираю то, что представляет интерес для моего идеологического, агитационного дела.

Итак, потягивая текилу и едва покачиваясь на упругих нитях гамака, я погружался и в словесную вязь фолкнеровских рассказов, и в колоритную вязь американского юга позапрошлого столетия. Пробираться через обе вязи было непросто – рабовладельческий американский юг остался далеко в прошлом; а через вязь фолкнеровских предложений пойди пробейся, каждое из них длиной на страницу, а то и две.

Но меня тешил чудесный день боливийской осени, да и один рассказ, надо сказать, увлек. В нем описывалось психологическое состояние беглого раба, который, скрываясь от погони, заплутал в лесу. Голодный и отчаявшийся, он попытался поймать змею, чтобы, съев ее, хоть как-то утолить голод. К сожалению, змея успела укусить его в руку, когда он сворачивал ей голову. Змею он все-таки съел, но вот рука начала отсыхать и к утру отсохла полностью.

Я отложил книгу, вгляделся в глубокое, синее латиноамериканское небо над головой, задумался. Судьба беглого негра меня больше не занимала. План родился мгновенно, я выпрыгнул из гамака, вошел в палатку.

– Бэ, – обратился я к соратнику по революционной борьбе, – мне надо, чтобы сегодня же твои ребята отловили в лесах сотню-другую змей, отсосали у них яд в отдельные баночки и доставили мне. – Бэ посмотрел на меня с удивлением. – Это важно, – только и добавил я. Он кивнул и вышел из палатки – мы жили по правилу: Коменданте никогда не ставит под сомнение решение другого Коменданте.

На следующий день я начал эксперименты с ядом различных змей. Я составлял из них разные комбинации, разные дозировки. Потом колол доставленную на убой домашнюю живность – козлов, баранов, петухов. В определенные места колол.

Результаты появились не сразу – три барана и с десяток петухов сдохли в течение нескольких часов – видимо, я их передозировал. Козлы держались – наверное, у них лучше развит иммунитет на змеиный яд. Я поменял дозировки, комбинации ядов и продолжил опыты.

Через неделю появились первые обнадеживающие результаты. Уколотые фаллосы сначала быстро подсыхали, скукоживались, а потом по большей части вообще отпадали. Так происходило и с петухами, и с баранами, и с козлами. Даже с двумя попугаями, которых мои боевые друзья отловили в лесу. И при этом подопытные, лабораторные животные не только не умирали, но даже не болели, вообще отлично себя чувствовали: блеяли, кукарекали, а попугаи… те по-прежнему пытались передразнивать наших хорошо вооруженных бойцов. Которые с интересом наблюдали за моими исследованиями, не понимая, для чего идеологический Коменданте пристает к рогато-копытным.

Вскоре мне доставили группу пленных. Среди них были и пчелки, и биг-бэны, и паучки, да кого там только не было. В прошлой, двупольной жизни они все считались мужчинами, иными словами, они все имели фаллосы и, соответственно, двойную идентификацию.

Конечно, проводить эксперименты на людях, пусть даже и на врагах, – большая ответственность. Но я пошел на риск. Во-первых, у меня набралась достаточная статистика по козлам и баранам, а во-вторых, все же на карте стояла судьба всей густонаселенной нашей планеты.

Через неделю я понял, что я на правильном пути. *censored*ы пленных отпадали, не оставляя ни ран, ни следов. Я подождал еще несколько недель и обнаружил, что изменился и характер пленных. Если совсем недавно они представляли из себя безжалостных, потерявших человеческие ориентиры карателей, то после фаллического отпада они повеселели, подобрели, стали улыбаться, шутить, некоторые подружились и со мной, и с другими бойцами. Я не возражал, я понимал, что у них камень с плеч свалился. Ведь жить в двойной идентификации – тяжелейшая обуза.

Я поделился результатами с обоими Коменданте – Бэ и Рэ. И мы выработали план. Дерзкий, опасный, но единственно возможный, дающий последний шанс остановить сползающий в бездонную пропасть обезумевший мир.

– Только будь осторожен, – крепко пожал мне руку Коменданте Бэ на прощание. – Ты нужен человечеству. Не рискуй собой напрасно.

А с Коменданте Рэ мы даже обнялись.

А еще через неделю невзрачный человек, придурок с венесуэльским паспортом, прошел по трапу самолета Каракас-Москва.

Москва выглядела как блокадный город. Нет смысла здесь описывать подробно, как выглядят блокадные города, достаточно посмотреть видеохронику Бейрута или Белграда в плохие для них времена. Нет, конечно, далеко не все было разрушено, скорее опустошено – от поблекших зданий, пустынных, заваленных мусором улиц, перекрытых баррикадами бульваров исходило ощущение тоски, всепоглощающей безрадостности и подстерегающей опасности. Тем не менее, насколько я мог понять, город приспособился, и люди в нем приспособились тоже и худо-бедно жили своими ежедневными радостями и заботами. Хотя забот, похоже, было куда как больше, чем радостей.

В знакомой башне на Баррикадной квартир в аренду предлагалось предостаточно – многие жильцы покинули столицу, предпочитая переждать тяжелые времена в глубинке. Мне повезло, я снял студию прямо над квартирой Аркадии. Оформив документы и заплатив вперед за три месяца, я быстро получил ключи.

Передо мной стояли две задачи. Во-первых, не попадаться на глаза Аркадии. Хотя я и был закамуфлирован под придурка, но наметанный плевритный взгляд все равно мог без труда меня распознать. А во-вторых, я поджидал, когда «дорогой гость» посетит апартаменты моей бывшей пассии. А в том, что он рано или поздно их посетит, можно было не сомневаться – даже до горной Боливии доходили слухи об отношениях между всесильным Ч1 и знаменитой в прошлом артисткой Аркадьевой.

Ждать пришлось долго, почти целую неделю. Впрочем, времени я не терял. Улучив момент, когда Аркадия ушла из дома, я проник в ее квартиру и установил там «жучки», да так, что обнаружить их было практически невозможно – помимо прочих военных хитростей, я был изощрен в искусстве разведывательного подслушивания.

И вот однажды вечером к нашей башенке подкатил внушительный кортеж. А еще через несколько минут в моем радиоприемнике, принимающем сигналы «жучка», раздались знакомые голоса.

Сначала Ч1 и Аркадия обедали, болтая о разной ерунде, но вскоре в разговоре стали проскакивать хорошо известные мне темы и имена.

– Что-нибудь слышно про нашего друга? – проговорила плавным голосом плеврита.

– В Боливии он, в горах прячется, – ответил другой голос, поинтенсивнее и порезче.

– Ты не скучаешь по нему? – спросила Аркадия.

– Есть немного, – вздохнул Ч1. – Все-таки близкий для меня человек. Целый мир открыл. А ты?

– Зачем ты спрашиваешь? И так понятно. Он же цельным мужиком был, не половинчатым, как все остальные.

Сейчас таких почти не осталось. – Она выдержала паузу и добавила: – Извини, я тебя не имела в виду.

– Ничего, я понимаю, – согласился Ч1.

– Как же он тогда из дома на Бронной все-таки ухитрился исчезнуть? – снова задала вопрос Аркадия.

– Непонятно. Заперся у себя в кабинете, никого не пускал. А через четыре недели еду перестал забирать. Мы ее под дверью оставляли. Каждый день забирал, а тут перестал. Пару дней мы подождали, а потом волноваться стали, дверь взломали, а в комнате никого. Пусто. Только рукопись осталась. Я читал потом, хорошая книга получилась. Про параллельные миры. Рукопись осталась, а автор исчез. Будто испарился.

– А через окно он выпрыгнуть не мог?

– Исключено. На них чугунные решетки установлены. Да и охрана днем и ночью следила. И видеонаблюдение к тому же. Я же говорю, бесследно исчез, словно Гудини какой-нибудь, – снова вздохнул Ч1. Что-то часто он стал вздыхать, подумал я. Видимо, все же двойная идентификация давит на человека непомерным грузом.

– Но ведь в Боливию как-то попал, – промолвила Аркадия.

– Да, загадка, – раздался еще один вздох.

Они помолчали, я слышал только, как они прожевывают пищу, запивая ее, наверное, вином.

– А зря я тебе все-таки рассказала про его поездку в Швейцарию на Конгресс Вселенских Мужиков. Если бы не рассказала, если бы вы его на Бронную не упрятали, глядишь, все бы обошлось. Ни войны, ни репрессий, глядишь, он бы ситуацию, как всегда, распутал.

Теперь вздохнула она. Нет, подумал я, она тоже не звучит счастливой. А еще я подумал, что мои предположения оказались верны: у этих двоих отношения сложились еще задолго до моего исчезновения. И она ему докладывала обо мне. Все без исключения. Вот пойди, доверяй людям с раздвоенной идентификацией.

– Возможно, ты права, – вздохнул Ч1. Я думал, он станет возражать, но он не стал, он согласился. – Впрочем, Иван сам виноват. Всегда идеалистом был. Оттого и подход к идентификации выработал идеалистический. Не работающий в реальной жизни.

– Ты думаешь? – спросила Аркадия после паузы. Голос у нее был вялым, лишенным жизни. Совсем не такой голос, как прежде.

– Ну да, ведь что получилось… Он надеялся, что, получив новую идентификацию, мы о старой забудем. Но как можно забыть о том, с чем ты родился, детство прожил, юность? Понимаешь, в чем разница: мы получили новую идентификацию не взамен старой, как считал Иван… А в дополнение к ней! Впрочем, ты сама знаешь, как это восхитительно: быть и плевритой и женщиной одновременно.

– Да, – вздохнула Аркадия. – У нас с Ваней был разговор на эту тему в самом начале. Он уже тогда предполагал, что могут возникнуть проблемы в связи с поголовным наличием мужских и женских половых органов. Хотел искать пути по их нейтрализации, чтобы разделение личности не наступило. Но я его отговорила. По твоему, кстати, совету.

– И правильно сделала, – вздохнул Ч1.

– Кто знает… Если бы мы тогда Ивана послушались, может быть, ничего плохого бы не произошло. Жили бы счастливо, зацикливались друг на дружке, не раздваивались. Ваня был бы вместе с нами.

– Не рефлексируй, – вздохнул Ч1. – Зато мы теперь можем заниматься любовью так изощренно, как он и представить себе не мог. Правильно?

– Правильно, – согласилась Аркадия. Но в ее голосе я не услышал ни радости, ни энтузиазма, она опять вздохнула.

– Ну что, пойдем тогда? – предложил Ч1. По звуку отодвигаемых стульев я понял, что они встали из-за стола.

Они перешли в спальню, я настроил аппаратуру, намереваясь слушать продолжение разговора. Но, если честно, слушать особенно было нечего. Вздохи, постанывания, иногда мелькали ласковые слова, которыми они называли друг друга, – в общем, обычный звуковой фон, сопровождающий акт любви. Было ли мне неприятно, обидно? Наверное, должно было быть. Но обиды я не чувствовал. Я давно свыкся с мыслью, что потерял и эту Аркадию, и этого Ч1. Я уже давно пережил эти утраты.

К тому же у меня не было времени ни на ревность, ни на ностальгию. Настало время действовать. Я быстро влез в темный, эластичный, обтягивающий костюм, взял небольшой, заранее приготовленный чемоданчик, нечто вроде докторского саквояжа, вышел на балкон.

Спуститься на этаж ниже было делом техники, мое закаленное боливийскими тренировками тело было готово к любым трудностям. Мягко, бесшумно, как ниндзя, я приземлился на широкий и длинный балкон. На цыпочках подошел к окну, осторожно одним глазом заглянул в него – в спальне горел ночничок, я присмотрелся… меня пробил пот, я не мог поверить своим глазам…

На кровати Ч1 с Аркадией занимались любовью и как паучок с плевритой, и при этом как мужчина с женщиной. Сцена легко могла ужаснуть любого, в ней было что-то из фантасмагорических картин Босха, что-то ненормальное, нечеловеческое: перемешенные паутина с плеврой, и та и другая хаотично взбитые, влажные, раздувающиеся… И одновременно – широко раздвинутые ноги женщины-плевриты, напряженная в ритмичном движении спина паучка-мужика. Это выглядело отвратительно, противоестественно, патологически болезненно – я и не подозревал, что два человека могут устроить настоящую оргию с помощью всего лишь двух собственных тел. Сомнений больше не оставалось: раздвоение было налицо, и оно имело уродливые формы. Я представил, какие неизлечимые противоречия возникают у них в сознании, психике – и у женщины-плевриты, и у мужика-паучка. «Человеку-пауку» из голливудской сказки такого мучительного, разрывающего надвое раздвоения в самых кошмарных снах не снилось.

Мне следовало дождаться, когда они оба впадут в энергазм. И действительно, через полчаса Ч1 затих, перевернулся на спину, он бы одновременно покрыт и плеврой, и паутиной, он слегка напоминал свежеиспеченную мумию, только на губах запеклась блаженная улыбка. По ней, по улыбке, я сделал вывод, что энергазм глубокий и продолжительный. А вот на губах Аркадии улыбки я не видел. Впрочем, мне было все равно – главное, чтобы она тоже была погружена в энергазм.

Настало время действовать. Открыть балконную дверь, неслышно проникнуть внутрь спальни – это тривиальная задача для ниндзя, натренированного в боливийских горах. Бесшумно щелкнув замочками медицинского саквояжа, я разложил инструменты. Собственно, инструментов было всего два: скальпель и небольшой одноразовый шприц.

Я склонился над Ч1, скальпелем осторожно взрезал паутину, плевру, подступился к незащищенной плоти, именно к той, куда надо было сделать укол змеиной сыворотки. Я уже приготовил шприц, уже брызнул в воздух первой, пробной каплей, уже выбрал место для вкалывания, протер его для стерильности проспиртованной ваткой.

– Правильно, давно пора. – Я вздрогнул и непроизвольно отступил назад, на меня внимательно смотрели пристальные глаза Аркадии.

– Ты не в энергазме? – Почему-то это было единственное, что мне пришло в голову.

– Я давно уже не впадаю в энергазм, – произнесла она, так и не пошевелившись, – с того самого момента, как ты исчез. Я и позабыла, что это такое. Просто лежу, думаю, вспоминаю.

– Выходит, ты имитируешь энергазм? Притворяешься? Обманываешь его? – Я указал глазами на Ч1. – Несмотря на двойной, групповой секс? Разве энергазмы можно имитировать?

– Именно из-за группового секса я и имитирую. Не могу ни на чем конкретном сконцентрироваться. Ни на плевритной своей части, ни на женской. Такое ощущение, что они борются друг с другом. – Она помолчала. – Я виновата перед тобой, – произнесла она и замолчала снова.

– Забудь об этом, – посоветовал я. – Я давно простил.

– Где ты был все время? Как ты попал сюда? Как тебе удалось исчезнуть с Бронной? Никто понять не может.

– Это сложно. К тому же сейчас не время для объяснений, – уклонился я от ответа.

– Да, – она чуть кивнула головой. – Ты пришел, чтобы убить его. Чтобы отомстить. И ты прав. У тебя достаточно оснований для мщения, ты заслужил мщение. Давно пора…

Но я перебил ее:

– Никого я убивать не собираюсь. Я только исправлю то, что мы с тобой упустили тогда, несколько лет назад, когда только изобретали идентификацию. Я сниму с него раздвоение, сброшу с его плеч двойной груз. Раз природа создала его чистым паучком, то он и должен жить чистым паучком, без всяких примесей. И ему станет легче, и всем остальным.

Аркадия не ответила, только смотрела, не отрываясь, на меня. Так под ее пристальным взглядом я и уколол Ч1. Игла была тонкая, рука у меня легкая, натренированная, Ч1 ничего и не почувствовал.

Я убрал шприц и скальпель обратно в саквояж, стал его запирать.

– А меня? – вдруг тихо произнесла Аркадия.

– Что тебя? – не понял я.

– Я тоже не хочу жить в двойной идентификации. Я тоже устала. Знаешь, как тяжело… Уколи и меня.

Я развел руками:

– Сейчас не могу. Для тебя нет сыворотки. Только для тех, кто в двуполом мире ошибочно считал себя мужиком. Для тех, кто считал себя женщиной, нужен другой состав, я его еще не разработал. Но скоро я его найду и тогда помогу и тебе. Всем вам помогу. Обещаю.

Она кивнула, потом промолвила:

– Возьми меня с собой. Пожалуйста.

– Не могу, – признался я. – Там, где я скоро окажусь, уже есть Аркадия. А вас не может быть две одновременно. Но не волнуйся, не пройдет и месяца, как и здесь, у вас, жизнь наладится, станет значительно лучше. Просто очень хорошей станет.

– Я понимаю, – кивнула она, провожая глазами мою ускользающую в сторону окна фигуру. – Я буду ждать.

Я просидел в своей студии до утра, до того самого момента, пока не услышал душераздирающий крик снизу. Значит, Ч1 пробудился, решил я и заспешил поскорее выбраться из дома.

Я умышленно не воспользовался лифтом, а сбежал вниз по ступеням. На нижнем этаже стояли смятение и переполох: бегали охранники, куда-то звонили, кого-то вызывали. Все шумы перекрывал доведенный до самой высокой ноты крик Ч1:

– Скукоживается… Уже ску-ко-ко-кожился… Отпадает… Отпал…

В нем слышалось отчаяние, в этом крике, но… как ни странно, и облегчение тоже.

Я больше не слушал, я спустился вниз, вышел из подъезда и быстро двинулся в сторону Садового кольца. Я не опасался погони, я знал, что на сей раз Аркадия меня не выдаст.

Последующие недели я прожил на конспиративной квартире в районе Покровки. Ситуация в городе, в стране, да и во всем мире менялась прямо на глазах.

Сначала Ч1 выступил по телевидению. Лицо его было свежо, расслабленно, он помолодел, скинув лет пятнадцать, без всяких искусственных ботоксов и прочих подтяжек. Во время выступления он объявил о перемирии со всеми оппозиционным партиями, о законе, запрещающем преследование и дискриминацию на основе половой принадлежности, и о прочих демократических законах. Один из них, «Закон о мужиках», гарантировал мужикам (тем немногим, кто еще остался) безопасность, свободу слова, свободу передвижения, свободу трудоустройства и прочие общечеловеческие свободы.

«Вот и хорошо, – решил я для себя. – Похоже, ему сильно полегчало. Похоже, теперь он в согласии с собой. И дай ему бог. А значит, скоро все уладится, утрясется, встанет на свои места…»

С этими мыслями я двинулся в сторону Шереметьева, я спешил на самолет Москва-Каракас. Пора было и в горной Боливии наводить порядок, сворачивать военный лагерь.

И уже когда я находился в самолете на высоте девяти километров над землей… Я проснулся.

Я долго думал над своим сном, анализировал его – бывают же пророческие сны. К концу третьего дня понял окончательно: он мне приснился не случайно, я обязан действовать.

Я сказал Аркадии, что начинаю писать текст для Рейна, для сиквала (продолжения) к нашему фильму. Не знаю, догадалась ли она обо всех последствиях моего решения, наверное, догадалась, но ничего не сказала. Я тоже не стал объяснять. Да и как объяснить, что у тебя ответственность не только перед ней, Миком и перед новыми родами в русском языке… но еще и перед всем, не таким уж далеким, зеркально отраженным миром.

Вот я и начал писать новую книгу о параллельных мирах…

И писал шесть месяцев.

И вот прямо сейчас я ее и закончил!!!

Теперь осталось только выйти на улицу, оглянуться, приглядеться, чтобы понять: где именно я нахожусь? В каком из всех возможных миров?

Content

Анатолий Тосс
Фантазии мужчины средних лет

Часть первая Трансформация

Часть вторая Еще одна трансформация

Часть третья Третья трансформация

Часть четвертая Незаконченная трансформация