Роллан Сейсенбаев

День, когда рухнул мир

THE DAY THE WORLD COLLAPSED The story

Translated by Alexandra Nadezhdina

To the victims of nuclear tests and ecological catastrophes.

The Author

THE BOOK IS THE MOST PATIENT TEACHER

There are three global tasks standing before the mankind today. They are: defence of peace, safeguarding spirituality and nature protection. These are the fundamental conditions for our further existence. Each of them is incomplete without another. The future of not only Kazakhstan but whole the world depends on these three elements.

We will be ever facing Hamlet’s question «To be or not to be» concerning tomorrow’s mankind, if we do not listen to the voice of prudence.

The technical development of the world has progressed leaps and bounds. Thereby the man became a spendthrift wasting natural resources. His creative energy is spent in vain, and he loses the ability to embrace the richest ocean of the culture and the thought, collected by the previous generations drop by drop.

Unfortunately, we are far from realising this fully. The intellectual and ideological vacuum leads people to avoiding reality and casts them down into the abyss of spiritual, moral and physical decadency.

The third millennium demands our pledge to establishing harmony at our common home – the Planet Earth.

The only meaning of the book is its pristine, lofty, sacred and exalted one which has served as man’s most powerful weapon in protecting culture and spirituality.

It is the book that brings knowledge and culture to the mankind.

The book keeps the mystery of the human race’s being.

The book is the fruit of human thought dowered with the breath of time and space.

The mankind has entrusted its sacred insights and soul revelations to the book. It is the book only that can teach marching ahead, avoiding cataclysms and climbing up the apogees of humanity.

The book is the most patient teacher.

It is the book only that can unmistakably teach us good from evil, truth from falsity.
There is nothing dearer to an intellectual than the book!
The 200-volume Library of Magazine «AMANAT» published by Abay International Club is dedicated to the 10th Anniversary of the Independent Kazakstan. We are bequeathing our only and most complete will to the youth as the future of our country. It is the Book.

I do support this noble action of the Abay Club.

I am genuinely glad of this endeavour by Mr. Rollan Seisenbaev, a prominent writer, – the foundation of the Magazine «AMANAT» and 200-volume Library of the Magazine. I am sure that true patriots of the country will support and assist his aspirations to serve the culture and the spirituality of the Fatherland.

I wish the attentive and grateful reader to the new edition.

I congratulate Kazakstanis upon issuing the first volumes of the «AMANAT Magazine Library – Literature, Art, History, Philosophy, Education and Religions of the peoples of the world».
Love the book, protect it, and be devoted to it.
Nursultan Nazarbayev,

The President of the Republic of Kazakstan

14 March 2001
Astana

And then he heard a distant familiar voice.

«I can’t breathe… Son…»

He muttered in his sleep:

«Father, Father, don’t go away, Father. I beg you. I loved you so much. I love you so. We must talk. We have so much to talk about now.»

«Can you hear how our eternal land trembles, my son?»

«I can’t hear, I feel nothing… I live far from my native land; I live in Moscow. All 1 can see from my window are the serrated blocks of newly erected concrete buildings stretching to the horizon.»

«It heaves and shifts, it moans and weeps. Are you, the living, not aware of this?»

«Do you think the earth can weep?…»

«Have the living become totally deaf? The moans which tear at the depths of one’s soul, the weeping which rends the Universe, have they fallen on deaf ears? Once again atomic experiments are being carried out in your homeland! Once again a Satanic fire gnaws at the inner bowels of the earth! And the earth! The earth rages once more in search of mercy and protection. Have you forgotten how, many years ago, a hydrogen bomb was exploded in the Genghiz Hills?»

«I remember, Father, I remember… I can never forget that day of hell. My dreams are pervaded with the discordant, multi-voiced horror of that day. I wake up in the middle of the night in a sweat, with unseeing eyes…»

«Even now I often tremble at the sound of underground explosions! Suffering and pain! Suffering and pain! In the interests of science! In the interests of the national economy! One hundred and fifty kilotons! The atom! The atom!»

«Father,» I shouted. «Father, are you alive? Weren’t you buried in the old Kazakh cemetery near the pine forest on the steep bank of the Irtysh?»

Silence. Quiet. Nothingness.

IN THE INTERESTS OF SCIENCE.

IN THE INTERESTS OF THE NATIONAL ECONOMY.

TO DEVELOP MILITARY TECHNOLOGY.

In Semipalatinsk the earth trembled, the windows shattered and in a shepherd’s hut at the foot of the Genghiztau a young woman trembled in the pangs of birth. The child, a boy, did not wish to leave his mother’s womb, did not want to set foot in this turbulent, grinding world. More than its mother, the foetus seemed to sense what would be happening on the earth at the moment of his birth. The soundless, gaping mouth, the distorted face, the wild eyes intently followed the actions of the old neighbour who had taken charge of the birth – catching sight of this expression the old mid-wife gave a cry of surprise – just then, a two kilogram baby boy emerged onto the soft felt mat…

«The day when the world collapsed…» I muttered the long-forgotten but suddenly remembered lines from my childish poem and a misty, grey cloud concealed my father’s face and concealed his grave…

«Father, where are you?» I called hesitantly, but my voice disappeared into the threatening silence, a void enveloped my soul and with a shiver, I awoke.
It was quiet… the only sound was the dripping of a tap somewhere in the-kitchen. I drew back the curtains and saw the twilight of a Moscow dawn, creeping in through the window.
This is called «jogging», running at a trot, «fleeing from a heart attack». I ran in the direction of Sokolniki Park. A tram noisily clattered by. It was damp, cold and the streets were empty. My head was like a lead weight, my legs like cotton wool… No, today I would not get anywhere. I found myself amongst some trees. I stopped and slowly began to sway doing my exercises. The listlessness and apathy I felt would not leave me even after a cold shower and a coffee as strong as coal-tar. Only when I sat down at my desk, did something begin to stir inside me – my fatigue disappeared and my thoughts and words became clear.

The sharp, long-distance call made me start. I picked up the receiver and heard a distant, familiar voice – the voice of my mother.

«Aman, esenbisin, balam?… Hello, son…»

«Hello, Mother.»

I glanced at the clock. It was six in the morning. In Semipalatinsk it was already nine. Well, at least I wake up at the same time as my countrymen…

«Son, on the fourth of August it will be five years since your father’s death. But I’ve invited friends and relatives over on the day after. I think this way it will be more convenient for everybody.»

«OK, Mum, don’t worry, I’ll be there.»

«We’ll be expecting you, son… I hope I haven’t disturbed you, son. You’re probably as busy as always, aren’t you? Don’t overdo it, I beg you. Don’t forget that your father’s heart did not hold out, so do be careful, be careful…»

«Don’t worry, Mum, don’t worry, I hear you. I’m fine.»

I rang off; there was a short ring. I made a note on the desk calendar – 5th AUGUST, ANNIVERSARY OF FATHER’S DEATH. There was still one and a half weeks till the fifth. I sat down at the desk again, but of course, it was all gone. The words, as fluffy as cotton wool, would not rest on the white paper, and thoughts, what thoughts – where are they? I always breathe heavily, but today – what’s happening to me today?…

«It’s a bad day today,» I explained to myself.

It’s a bad day. I pushed aside the fountain-pen, crossed my hands and put my head on the table, on these hands of mine.

I closed my eyes.

«Father, if it is not given to the living to comprehend the pain of the earth, then how do the dead sense it?»

«The dead are wiser than you, the living…»

I moved forward. I wanted to hold my father for a while, but at that moment I sensed the yawning gulf between us – he in the other world and I in this one… I wanted so much to help him get out of the grave, that I reached out to him with both hands.
«Be careful, you could fall and kill yourself,» warned my father who was wrapped up in a torn white shroud.
… And so disaster came to the people of the Genghiz Hills in the summer of 1953 – it came in a single hour. The children, tending the goats and sheep behind the village, all heard the terrible cries, screams and women weeping. Leaving the sheep and goats on the steppe, jostling each other as they ran, their bare feet flashing, they rushed to the village. What was taking place there was unimaginable – people were embracing each other, saying farewell, making vows and promises, shouting and weeping. Commotion, confusion, chaos – and we young boys were standing with our mouths open, unaware of the misfortune which had befallen the inhabitants of our quiet and cosy village. Perhaps, war had broken out? It dawned upon some of us that it might be a war against the Americans or some other imperialists and we greedily began to examine the enormous military vehicles arid the soldiers rushing everywhere, all of whom seemed to have appeared from under the ground.

«Look, one, two, three. Each of these vehicles has ten wheels,» said Serikbol.

«This is really something… Ten, just like in a story,» we commented as we peered in trying to get into the cabin.

«If this is war, I’m going to join the partisans,» said Serikbol. We became envious, as he was the first to declare this – after all, each of ’ us felt that he was either a soldier or at the very least the «son of a regiment».

«Come on, go home, lads!» shouted a lieutenant-colonel.

«Uncle, tell us – who are we fighting?» I asked him timidly.

«There is no war. Enough of your prattling. Off with you! Home! Your parents are waiting for you. You’re going to be evacuated!» said the lieutenant-colonel angrily.

At that time we did not know what «evacuation» meant, but we immediately had a premonition of foreboding. This misty and mysterious word emanated fear and uncertainty.

Grandfather was oiling the wheels of the bullock cart in the yard.

«Give me a hand, grandson,» he beckoned to me.

I found out what was happening from him.

«We are being evicted,» he replied morosely.

«But, where to, why?» I said in amazement, secretly rejoicing at the unexpected turn of event – I, a seven-year-old, was tired of spending the summer holidays in the village, tending the hateful sheep. I had by that time read Mark Twain and yearned for new experiences with my whole being. I longed to travel and was ready to seek adventure even at the ends of the earth.

«To the town,» answered grandfather, reluctantly.

«Then, why are you preparing the bullock cart, if we are moving to town?» I said in surprise, and this suddenly utterly irritated grandfather.

«The town, the town,» he mimicked someone. «They’ve all pricked up their ears, repeating like parrots, ‘the town, the town’. But what are we supposed to do with the livestock? We can’t take them to the town, can we? Personally, I’m going to the hills. And you, what have you decided to do – are you coming with me or are you going with your mother?» Grandfather grilled me with his eyes and I looked away, without answering. I wanted so much to go to town! Auapa, my grandmother on my mother’s side, lived there. Strict and imperious, she loved me and talked to me as if I was an adult. Thirty-five years have passed but I still can distinctly recall how, in the evenings, we used to sit on a city bench and engage in simple conversations. She spoke about everyone with wisdom – about her daughter, my mother, and her son-in-law, my father. Strangely enough, it seemed to me that she loved her son-in-law more than her daughter. She loved my father and she loved me.

And I did not raise my head, not knowing what to say to grandfather.

«So, it means that you’re going to town, eh?»

It was difficult to judge by grandfather’s voice whether he was really asking or jeering at me.

I blushed and tried to evade his question.

«Let’s wait and see what dad says…»

«What’s there to see? It’s plain enough. You’re no golden eagle, no, no golden eagle,» grandfather cut me short. «Very well, off you go, I’ll get by without you.»

I shuffled about awkwardly near him and then returned home. Mother and grandmother were tying up bundles; there was a real pogrom taking place in the house. My younger brother, hanging on to grandmother’s skirt hem, was hovering under foot, whimpering. My one-year-old little sister was asleep.

«Take him outside and play with him,» said mother, pointing to my brother.

I took him in my arms and stepped into the yard. Grandfather silently looked at us both and then took up where he had left off.

«Not a golden eagle, not a golden eagle! As if he himself is a lion!» I mentally scolded grandfather.

Then we heard loud voices, a woman’s weeping and several people entered our yard.

«What are we to do? We are lost! We are all lost!» wailed our neighbour, Grandmother Bokey.

«They say, this bomb possesses a barbaric strength, it is able to wipe all of Genghiztau off the face of the earth,» old Kabish echoed her.

«This bomb is worse than the American one which annihilated two Japanese cities. That one was atomic, and this one is hydrogen,» said the physics teacher.

«Oh, Moldabergen, what should we do?» walled Grandmother Bokey.

«Prepare for the journey,» snapped grandfather sternly.

«But where’s your son?» Bokey suddenly inquired.

«Where should he be? He’s at work. They’re folding a meeting with army officers at the District Committee,» explained Kabish.

«The authorities will decide what we are to do. A boss’s command is law unto his subordinates,» said the physics teacher.

He had a reputation for being an honest and sober person. And he was «ever a coward – he had left for the front a private and returned from the war a lieutenant…

„What are we going to do with the livestock?“ said Kabish in confusion.

„Why, don’t you know?“ said grandfather, looking at him sneeringly. „We’ll take them to the hills. Or perhaps you want to take your Sheep into town? In that case, the townsfolk will call you a mutton-head.“

„Yes, of course, we can’t take them into town,“ agreed Kabish promptly.

„And anyway, what are you hanging about for? We’re leaving today or tomorrow, you know, and you’re all standing about chattering idly.“ Grandfather suddenly became irritated again.

„Yes, you’re right on all accounts,“ said the old lady, Bokey, blushing and hastily leaving the yard.

Just then the loudspeaker, which was suspended from a pole in the middle of the village, suddenly came to life – a metallic woman’s voice announced:

„Comrades, please assemble in the square in thirty minutes for a meeting with the evacuation organizing committee.“

Soon the whole square was filled with the villagers. Amongst the anxious crowd were my grandfather and I.

On the platform among the military and the leaders of the district, I saw my father. He looked exhausted, his eyes were red with lack of sleep, but he spoke calmly and confidently. I will not attempt to reproduce the exact sense of his speech as I do not recall what was said by him or by the other speaker – a middle-aged officer with two large stars on his shoulders. He was the same lieutenant-colonel who had sent us home. That evening, father brought him and two other officers to our place. During dinner, from their brief remarks, I gathered that the inhabitants would be evacuated to the town of Ayaguz and those who so wished to Semipalatinsk, the regional centre. The old men had been given permission to go to the Genghiz Hills with the livestock. That is why had large military vehicles arrived at our village!

In the morning, the lieutenant-colonel said that we should only take with us what was absolutely necessary, to protect the windows with bales of straw and reassured the inhabitants that in a month’s time they would all safely return home.

„And now, each of you is entitled to an allowance of five hundred roubles for the family from the District Committee Accounts Office,“ he said finally.

Five hundred roubles even in old money was for many a large sum. People signed with dignity the register which the accountant, Talgat, had prepared. Averting their eyes they quickly made their way home.

Only the lonely bachelor, Duisekhan, who had a reputation, in the village for being not all there, flatly refused to accept the unexpected offer of money.

„Duisekhan does not accept hand-outs,“ he shouted in incomprehensible anger, before leaving the meeting.

On the one hand, this stand of his amused the villagers, on the other, they were astonished by it. After all, Duisekhan was as poor as a church mouse and survived on what He earned from digging and cleaning wells and helping with the haymaking.

No one would hire Him permanently. He returned from the war late, about 1947, half out of his wits. Otegen, the NKVD officer, took Duisekhan’s young, shapely wife to be his second wife. Although no one in the village knew on which front Duisekhan had fought, the rumour had it that he had been held prisoner for a long time either by the Germans or by our authorities.

With the coming of spring Duisekhan got excited. At night he would roam about the dark streets of the village, muttering words only comprehensible to himself, laughing for no reason and frightening the passers-by. If money came his way, he would buy cheap, small sugarplums and give away handfuls to the children. The children treated this huge, lonely man with respect and never teased him; each one of us was always ready to help him.

„Huh! What arrogance! If that down-and-out doesn’t want the money, let me have it,“ suggested the retired policeman, Otegen.

„You have no conscience! You’re always ready to grab what does not belong to you! Allah is not with you. At least you should be ashamed before God!“ Grandmother Bokey attacked him.

„Your God doesn’t hand out money!“ Otegen snapped back but nevertheless fell silent. He knew that there was no love lost between himself and the villagers as in his day he had over-zealously waved a revolver around.

At night when everything had quietened down, I went up to my father.

„Father, I will not go to Ayaguz.“

„Do you want to go to Auapa in Semipalatinsk?“ my father asked me.

„No, I’ll go with my grandfather,“ I forced out of myself.

With a strange expression on his face, my father silently looked at me.

„I want to be with my grandfather,“ I repeated.

My father shifted his confused gaze to my mother and I understood that it was easier for him to organize the whole district than to deal with me.

„The Evacuation Organizing Committee will remain behind in the village. There are seven of us and we will stay here… You’ll have to go with the little ones to Ayaguz.“ He fell silent and nodded in my direction. „And what are we going to do with him?“

„If you want him to be expos to radiation, send him with his grandfather,“ mother angrily replied.

„I won’t be exposed to radiation, why should I be?“ I objected.

„Don’t repeat words you don’t understand,“ mother said in a tired voice and muttered, „The bomb won’t ask your permission.“ And then added very quietly, „Ruin has befallen us…“

Father, pretending not to have heard her last words, stared at me intently and said, „Alright. You’ll go with grandfather and grandmother. They need help anyway and you already are an adult dzhigit.“

„Hurray!“ I shouted. „Hurray!“

Mother mournfully rocked her head from side to side.

„We have been told that it is not dangerous,“ father added.
The villagers loaded up at dawn and hastily bid their farewells. Once again there was that terrifying sound of confusion and commotion – the weeping of women, of children, the roar of vehicles, the bleeting of sheep and the barking of soldiers’ commands.
My grandfather and I also set off. Behind the village gathered other old men and women, who were going to the mountains with the animals.

I saw that apart from me, there were no children. Just then I noticed the little girl Kenje sitting on the bullock cart together with her grandmother. I was overjoyed. She smiled at me and I waved back.

„When we went to war, there was no such feeling of terror,“ noted one of the old men.

„That was war, and this is the end of the world.“

„Then it means that young stranger was right? The one the police took away? And the leaflets he read out to us spoke the truth?“

That young man, dirty, ragged and thin, told us such terrifying stories that we, the village boys, shook in terror. He maintained that the end of the world was nigh, after which would come the day of the Last Judgement when each person would answer for their sins. Then he handed out the leaflets where (I remember to this day) in bold letter’s it stated:

„THE END OF THE WORLD. 17th AUGUST, 1953. 12 MINS PAST 6. EVERYTHING WILL BEGIN IN KAZAKHSTAN.“

And so it appeared that, indeed, the end of the world was due as the tramp had predicted. What becomes of the human soul after death? It was as if an electric current had run through me from top to toe – I so wanted to live. I, a seven-year-old boy, contemplated death for the first time, something which had never occupied any place in my consciousness; for the first time I felt the approach of Death, the Grim Reaper… In a day or two my soul would be before the Judge of all men… The black cloud of death hung over me, over everyone and everything around us.

The loading up was delayed The lieutenant-colonel was becoming annoyed. Mother was kissing father and saying something very quickly. And then we set off. The cars to the unknown city of Ayaguz and to Semipalatinsk, the old men and women to Genghiztau.

I held the reins of the bullock cart. Death had not gone away with those to Ayaguz and Semipalatinsk – it was waiting for us in the depths of the Genghiztau. I was afraid, but I so wanted to be a golden eagle – so that I could boldly look straight into my grand-father-the-lion’s eyes! So that my mother, brother and little sister would be proud of me! And Kenje too.

Our bullock cart was in the lead. When I glanced around I saw a file of wagons and the old men driving the herd. Suddenly a car stopped next to our cart and my father and the lieutenant-colonel stepped out.

„The sodiers will choose a place to stop-over for you,“ said the lieutenant-colonel.

„What?! Are you saying they know the hills better than we do?“ said grandfather angrily.

„Well, they know“ best…» said the lieutenant-colonel, obviously displeased with grandfather’s words.

«Yes, of course, you’re clever and we’re stupid. You’re the ones sending us to the death and yet you know best,» said grandfather, spitting.

Grandmother gently touched his shoulder.

«Have you gone completely mad in your old age?» she said in an angry whisper. «Perhaps, you don’t care what happens to you, but think of your son. You’ll talk yourself into being tied-up and then we won’t be able to leave…»

«Be quiet, woman!» said grandfather by now totally incensed. «This is our homeland. So let them say what they intend to do with it!»

He was a hot-tempered man but just. At the end of the twenties, when Genghiztau was being strangled by famine, he left for – the town. But even there things weren’t easy – only he and one of his children, my father, survived.

The fellow-villagers surrounded us. Now, when I look back after all these years, I think grandfather somehow instinctively sensed what really threatened the lives of these simple people. How else can I explain his outburst – he was an intelligent, calm person, who certainly understood that his words would not change anything. Absolutely nothing. They eyed each other – the tall, stately lieutenant-colonel and the stooped, yet still powerful, gnarled old man, whose strong hand firmly gripped his whip.

«Do you know, you official, what these people have had to go through? No, you have no idea. You do not understand that this land is the land of a great and sacred people! We have lived peacefully roaming these steppes for centuries, without offending anyone. Our summer pastures are here. Our Abai was born here. Later he became an inconvenience to the powers that be and we would be sent to Siberia for mere mention of his name. Then our great poet and philosopher Shakarim, who was befriended by your Tolstoy, was shot, and once again if a Kazakh were to just hint at his name, before he knew it he would find himself in Siberia. Our best people died in exile… And here you are just arrived from Semipalatinsk – you don’t even know that our entire steppe from the village to Semipalatinsk was strewn with human corpses. Hunger-have you any idea what that is? Do you know how many it wiped out? And then came the war. And how many perished – every second of our dzhigits fell in a faraway land. And take a look at what collective farmers eat, what they receive for a day’s labour. We don’t live, we exist. It’s not that many have forgotten the taste of meat, it’s, the taste of bread that they don’t remember. For each collective farm’s sheep that went missing we paid for with our heads. So, tell me, you official, when will our people begin to live? And will they live at all? You know you are sending us to our death. Isn’t that so?»

People listened in silence. They averted their eyes. They agreed with the old man but his outspokeness frightened them and some of them moved away, a blank expression on their faces, as if to say, «See no evil, hear no evil, speak no evil.»

«Where do you think you’re going? Stand still and listen to the truth! Have you lost both your reason and your honesty? Although today, it seems, for many honesty is a stone around one’s neck. But what use will you be to anyone without honesty, without a conscience? Have you ever thought about that?»

People froze in shame. And this is where my father interfered.

«Alright, Ake-Father, thank you for the lecture. However, we are all adults and an order is an order…»

However, he also avoided looking straight into grandfather’s eyes and I was mortified. I understood that at the time he was thinking that he would have to pay for grandfather’s monologue. But I wanted grandfather to tell the army officer more about our homeland. I thought that it was unlikely that the army officer knew anything coherent about us. This was probably the first time that he had ever seen any Kazakhs. Perhaps he thinks we are all sheep and he is a bear. I was feeling annoyed but just then the lieutenant-colonel went up to grandfather and embraced him.

«I do understand you, old man. We have all suffered. We have suffered more than any other nation. We lost the father of our people, Stalin, under whom the nation defeated fascism. And now a new danger threatens us. Do you know that the Americans have already dropped an atom bomb over Japan? And now they are threatening us and so we must defend ourselves. We do not want to attack anyone but we must be vigilant at all times. Am I not right? Yes, we are carrying out tests, but all measures have been taken to ensure that the local population is not.endangered. This is why we suggested that you leave the village. Therefore, insisting that we are driving you to your death is hardly justified. We have no choice – we want to save the country from an American invasion.»

Grandfather, frowning, did not speak. Then, turning around abruptly, he went towards his bullock cart. My father patted me on the shoulder and tousled my hair.

«Alright then, off you go. Help grandfather and grandmother as we agreed,» he said.

I nodded in agreement and then spontaneously looked up at the sky – what if an American bomb was already flying towards us. But the sky was clear, not a single cloud, a clear peaceful sky…

«What will you eat?» grandmother asked my father. «We have some flour, let’s share it.»

«It’s not necessary. We have provisions of tinned food,» answered father. «Don’t worry about me. It’s better that you do all that the army bids you to do…»

«If you really get hungry, then kill the hens. I’ve left them for you.» Grandfather lashed the horse with his whip, ignoring father’s last words, and we set off.

I MISS MY FATHER. My wife and I were walking around the shops attempting to buy something «typical of Moscow» to take to Semipalatinsk. There were queues everywhere for everything, people were snatching pieces of sausage wrapped in polythene, from each other, jostling each other for meat and cheese. Good quality candy, which my father used to like very much, had disappeared. I can’t find anything for my mother. I’ll just have to accept the fact that this evening, for the first time, I will fly to my homeland, to my father’s grave, with empty hands.

My wife and I walked silently down the Arbat. It was crowded. There were street artists, photographers, singers, poets and lively discussions. Young people like everywhere in the world were enjoying themselves, loving, hating and arguing.

The underpass leading to the Metro was filled with painters. I pushed my way through the crowd out of curiosity, and – was dumbfounded. A painting depicted the Genghiz Hills. I would have recognized those long bends and ravines anywhere. I touched my wife’s elbow.

«Look, can you see Genghiztau? Can you see how the fiery clouds tear the picture apart and how the evil dirty-grey mushroom hangs suspended in the sky?»
At the foot of the hills, incensed horses, their teeth bared, snorted wildly. The whole scene was being observed by a little girl dressed in white, with enormous demented eyes. «It can’t be,» I thought. «This is no mere coincidence. This has been painted by someone who has seen everything with his own eyes…»
But this painting hung above a bearded, young man who swiftly and confidently was painting the portrait of a young woman who sat before him, rigid with tension.

«Where does this painting come from? Is it yours?» I asked.

«Why, do you like it?» the painter answered the question with another.

«It’s not a question of liking it or not liking it. It’s terrifying,» I said, not being able to tear myself away from the painting.

«Terrifying for some and not for others,» the young man said indifferently, smirking and handing the finished portrait to the young woman, «I’ll draw you, if you like,» he offered. «If you’re in a hurry I can draw you in pencil, but if you have time I can paint you and you’ll have a solid portrait. They like solid portraits in Central Asia.»

«How do you know what they like in Central Asia?» slipped out from my lips.

«I know, I’m no fool,» barked the painter.

It was obvious that there was something in my face that made him look away and change his tone of voice.

«The person who painted this picture was much smarter than I. He understood Central Asia with his soul.»

«It’s Kazakhstan,» I said. «The hydrogen bomb test.»

«You’ve guessed it. Kazakhstan. Some hills, the name of which I can’t remember. The painting is by my father,» confessed the painter after a brief silence.

«They’re the Genghiz Hills,» I said. «Is your father alive?»

«He died at the end of the sixties. Cancer of the gullet. My mother said that it was in these very hills that he contracted his illness. He only began to paint just before his death.»

«Is the painting for sale?» I asked.

«Everything is for sale,» he grinned. «If only there was money…»

His cynical, philosophical reply took away my inclination to ask him any further questions. It was clear enough that the self-styled painter had either been an eyewitness or a participant in those evil events. I paid for the painting. I paid the fellow handsomely. The painting now hangs above my desk…

In the plane I began to read Hiroshima by Makoto Odo. I had first heard about this novel from my father. Over several days I had scoured the library for this book to take with me on my trip.

It took several days to make our way into the depths of the Genghiz Hills. As we walked, we drove the cattle forward and holding the horses by the reins, urged them on.

The high mountain passes, the valleys, the green pastures, trees, rivers, springs – I, who had come for the first time to the summer pastures, was struck by their glorious, pure beauty, enticed by their mystery. Is man capable of destroying such divine beauty with his own hands? Sheer insanity…

It was late autumn. Once after dark, we stopped over for the night. We lit a camp-fire and began hastily to prepare some soup. The old men went to tether the horses. The old women and I dragged some dry branches and twigs for the fire from the forest. The overhanging, dark, gloomy rocks seemed like malicious devils from a tale. Fear emanated from the rocks – a terrible fear. It was as if the fear hung in the very night air.

White-faced, with huge camel-like eyes, the little girl, Kenje, wrapped in a camel-hair blanket, sat by my grandmother’s side. Her grandmother, who was gathering brushwood with everyone eke, had not yet returned from the forest. Kenje was trembling either from the cold or fear. I threw an armful of wood onto the fire. It flared up and I saw Kenje’s frightened eyes.

«But where is my grandmother?» she asked.

«She’ll be here in a minute. She was right behind us. What’s the matter? Are you afraid? Chicken,» I began to tease her gently. She remained silent and I felt ashamed that I was making fun of the youngster. «Are you hungry? Do you want some dry cottage cheese?» I asked her and she nodded, «Thank you.» «I’m here, I’m with you, don’t be afraid!» I started to say, offering her the cheese. I had spoken loudly, louder than was necessary in the situation. She sighed.

Kenje was a sickly, anaemic little girl. Those eyes of hers always looked at you with trust and devotion; they were the eyes of true innocence, of an angel. Her mother had died giving birth and no one had either seen or known her father. She was brought up by her grandmother and grandfather who were quiet and modest folk. Their three sons had been swallowed up in the war and their daughter had died, but nevertheless they carried themselves with dignity and tried not to show their grief, nor to lose heart. My grandfather used to say that it was sheer honour which kept them alive. If you took away their honour, they would die immediately. They would not be able to continue to live like others, as if nothing had happened. «They are that sort of breed of people,» grandfather used to say. Breed… Grandfather used to love this word but would never use it in vain.

The fire crackled happily. Pitch blackness enveloped us and intensified the feeling that we were surrounded by the cold loneliness of the world. Only the twinkling of the stars in the sky sowed a faint, undefined hope in our hearts. Grandmother mumbled something, lifting the lid of the cauldron to stir the broth with a big wooden spoon.

«Do you want to live, Rollan?» Kenje asked suddenly.

Puzzled, I looked at her, not comprehending the meaning of these words. Patches of light danced on her pale face, her long lashes were half-lowered and tears flowed from her eyes. «Don’t cry,» I said. «I know that’s inviting misfortune, but I can’t help myself,» she quietly sobbed. «Tomorrow they’re going to explode a bomb! I’m scared!» She could not stop shivering and I wrapped her in a fur coat over the blanket. «Do you think dying is terrifying?» she asked and then replied herself, «Death comes in all forms – difficult and easy… A terrible death awaits me…» «What are you saying? You’ll never die, Kenje,» I objected. «You’re a good person, a very good person,» she touched my hand with her timid fingers. To me she was like a thin Teed which swayed in the merciless wind. Gloom. Darkness. Was it possible that Kenje and I would never be able to escape this dark gloom and that Death stood guard over us, greedily waiting to embrace us? Death… The word flashed like lightning and I shuddered. «Did the wing of death also touch you?» asked Kenje, but I remained silent. I was shivering. Suddenly I began to pray and for the first time I began to repeat the words I had heard grandmother say: «Oh, Great Merciful Allah! Save and protect your son. Don’t let me disappear.» I thought for a minute and then added, «Don’t let anyone disappear, then I’ll believe that you exist! Then I will always pray to you, forty times a day.» Again, I pondered and corrected myself. «Five times a day, oh Merciful Allah. I have faith in you!..»

I had not noticed that Kenje had fallen asleep. I put a saddle under her head and joined the old men who had settled themselves at some distance at another camp-fire and their voices only reached me in snatches while I had been talking to Kenje. I approached their fire, added several dry branches to it and sat down next to my grandfather. The old men were carried away by their discussion and did not take any notice of me. «Somewhere here, in a well, lies the unburied body of Shakarim,» said Arkham and everyone fell silent.

I knew a great number of poems by Shakarim by heart, but my grandfather had forbidden me to recite them. «Learn them, but be silent until it is time,» he instructed me. «When they rehabilitate him, then you will speak. The time will come…»

At that time it did not occur to me that even at the mention of Abai and Shakarim, people were sent to Siberia, to the land where, according to a Kazakh turn of phrase, «they ride on dogs». Just for mentioning their names…

«Our Otegen knows where that well is located. But he will remain silent, after all he is a man of the government,» said Duisekhan.

«As Allah is my witness, how could I know this?» swore Otegen. «I don’t know anything.»

«Perhaps it is true that he doesn’t know anything,» voiced doubt the other old men.

«Indeed, perhaps you, too, don’t know anything. Perhaps you’ve forgotten how he served in the local NKVD and would not part with his ‘cannon’!» said Duisekhan angrily, once again turning to Otegen. «And at that time, I suppose you thought – murder the old man, and that’s the end of it? Oh no, the spirit of the great poet is haunting to this day these ravines at night like the shadow of a snow leopard…»

Otegen, offended, got up, tightened his lips and disappeared into the darkness. The old men broke into smiles. And to this day I fail to understand why they were not afraid to hold such discussions. Or… or did they live in the hope that their old age would serve as an excuse?

Or did the half-witted Duisekhan suspect that incriminating him was pointless; and to those around him he was like a living corpse anyway. To this day, I do not know whether he was ashamed of this or deep down people’s defects amused him. He himself was invulnerable, free and clean before Allah, and evidently understood it. He openly said what he thought Of course, Otegen, who avoided Duisekhan as much as possible, had to endure more than anyone. Everyone knew that the death of Duisekhan’s older brother in a far-off Siberian prison was at the hands of Otegen. In the twenties, his other brother, together with a group of dare-devils, escaped to China…

I lay my head on my grandfather’s lap and fell asleep. A threatening ghost of a terrifying snow leopard appeared to me in my dreams. The ghost hung threateningly over me, coming closer and closer. «Don’t be afraid, don’t be afraid of me,» suddenly whispered the ghost in a human voice. «It will be difficult for you, little one, but you will endure. Remember, remember everything, my son! Remember, remember, remember! For a time will come which will compel you to reveal the truth to the world, the bitter truth of what you saw…»

Greenish sparks poured from his eyes. The snow leopard patted me on the shoulder with his front paw. In an instant he was gone.

But when I awoke, shivering from the coolness of the morning, and began to rub my shoulders with my palms, I suddenly noticed that on my left arm there were fresh long scratches. «The snow leopard! They are his claw marks!» flashed across my mind. «But how is it possible? It wasn’t a day-dream. I was asleep and just woke up. How, how is it possible?»

With the sunrise, soldiers appeared in the hills. «Where did they come from?» said my grandfather in amazement.

«Indeed, it’s as if they have come out from under the earth,» the old man Arkham said fearfully.

The soldiers approached us and one of them, obviously the oldest, said: «Everything will begin in half an hour. During the explosion you should cover yourselves with your felt mats and don’t get up until told to do so. Put out the fires immediately.»

The soldiers were already pouring water over the flames. Their short sharp commands exploded in the mellow morning calm. People began to take out the felt mats, gather in small groups, making themselves as comfortable as possible. Kenje lay between grandmother and myself. Her gentle face grew haggard and her wide eyes once again filled with fear, her long lashes scarcely moved. My grandfather whispered a prayer. Grandmother covered me from head to foot by force. I broke free. She became cross.

The soldiers rushed about to and fro. I could hear their cracked, hoarse voices. Suddenly, their commander shouted loudly:

«Attention! Attention! Everyone down! Lie still!»

And – the earth rocked gently. It seemed like an eternal cradle, lulling us to sleep. But, all of a sudden, it shuddered and from below the ground something lashed out at us with violent tremors that struck our legs, chest, face; grandmother’s embrace slackened, the earth reared up like on horse; the earth, the hills in their final convulsions resisted extinction. As I stuck my head out from under the felt mat, I saw an enormous mushroom cloud filling the sky and fire-spitting flashes danced in an unimaginable turbulent blaze of kaleidoscopic colour. In an instant, my very being was paralysed by fear and wonder. I had not seen anything like it even in my worst nightmares. The mountains groaned, huge stones crashed down arid trees bowed and creaked, and suddenly amidst the hellish tumult of sounds, a desperate, ear-splitting cry emerged – or was it a scream? To this day I do not know how to describe that awful sound. A little girl, in a white dress, evading the hail of boulders, was running for her life. I had not realized that I had got out from under the felt mat and was standing, benumbed, following her with my eyes. As the fiery mushroom cloud struggled upwards we were blinded by bright flashes, and the little girl continued to run toward some unknown destination, along the reeling earth. I was frozen as if rooted to the ground, not knowing what I should do. Her scream was ear-splitting. Or perhaps there was no scream? Perhaps I had imagined it? Perhaps her gaping mouth was silent and she was running into the mountains arid not the steppe, and the stones were flying past her. «Shell be killed. I have to save her, I have to run after her. I have to catch up with her,» I thought and shouted, «Kenje! Kenje!» I rushed after her but suddenly it dawned on me that she had certainly gone mad! Shocked by this sudden revelation, I tripped and fell. At that very moment a large stone flew past me and I realized that Allah had saved me. Kenje had gone mad, she had gone mad… I caught up with her. Her thin shoulders were quivering, she was running and crying, and then I could clearly hear her heart-rending cry – «Aaaah!» Suddenly, once again everything was illuminated by flashes of light. I reached Kenje’s side and we both fell to the ground. I could hear the stamp of heavy boots behind us, but before I could turn around, we were covered with a heavy felt mat. I heard a gruff voice say, «Be still! Don’t get up!» Kenje lightly squeezed my hand. «Don’t be afraid,» I whispered to her, but she did not answer. The touch of her moist fingers, could one ever forget that?…

Once again the earth shook, this time stronger – it throbbed as in an epileptic fit and my heart throbbed in fits and starts, as if my spirit was fading away. I forgot about Kenje, I forgot about everything on earth. I realized that the WORLD HAD COLLAPSED and I too would be killed in its devastation. I thought only of myself. Death stood over me with her axe – swish, swish, swish. I could see the blade being lowered onto my childish neck; I lost consciousness, sensing in a fleeting moment that Kenje’s hand had grown cold. «She’s dead,» I thought as I gradually came round from my dull stupor. Under the felt mat, in total darkness, I lay trembling slightly and bathed in sweat, next to the dead Kenje. In my boyish heart, I suddenly realized that I had been in love with ‘this little, sickly girl. I stirred, trying to get nearer to Kenje’s face, to kiss her for the first and last time. «Don’t move! Lie still!» I heard the same thunderous voice say. I nevertheless, somehow managed to edge my way closer to her and kissed her on the forehead. Again he shouted at me, but the voice was muffled and I realized that its owner also spoke from under afelt mat.

And it seemed that the end of the world had come.

That ragged young man, who had been handing out leaflets, had been talking about the same thing.

After the explosion, we lived in the Genghiz Hills for another one and a half weeks. Here, on a high reach, we buried Kenje – the first innocent victim of the hydrogen bomb exploded on the proving ground near the town of Semipalatinsk.

Semipalatinsk! That dear, dusty, inconspicuous town; from that day on it became famous throughout the world!
They say that Kurchatov, immediately after the explosion, exclaimed, «This is monstrous! God willing, this will never be used against people. We mustn’t allow such a thing…»
I was sitting on a warm boulder which had fallen from the hills during the explosion, intently gazing at the spot where Kenje had just been buried. It was far from the mound, but I could clearly see a light vapour rising from the little grave, like the soul, like the atomic mushroom cloud after the explosion. The soldiers had vanished just as suddenly as they had appeared. Only a medical vehicle remained, a few army doctors and a young nurse, Galya. There was little for her to do and she would frequently drop into my grandmother’s and quietly sit and have a chat about this and that. Sometimes, grandfather would participate in these conversations. Both he and grandmother knew Russian well – naturally, after all, during the years of the great famine they had found salvation in the town where they worked as unskilled labourers and in this way survived.

Grandfather recalled:

«The whole wretched steppe was covered in corpses. We rushed, although you could hardly call it that – it was more like crawling – towards the town accompanied by the howl of jackals and cries of cawing vultures. We had only one aim – to reach the town; once there, somehow things would come right in the end. Every one believed in this, as I did. Everyone believed in this but not everyone survived…»

The poisoned, terrible thirties – bitter like the smell of wormwood. Galya listened attentively. She would often flinch. She could not comprehend how, under socialism, there could be famine, humiliation, repressions, although her twenty-year-old mind understood that this terrible, deadly explosion was also a bad thing. She whispered this to grandmother and added, wide-eyed, that although she was not sure, of course, but had heard that the doctors were waiting for the arrival of nine people who had been specially left in the immediate vicinity of the area where the tests had been carried out, and who had stood throughout the whole test without protective cover. They would be put under observation for approximately ten days and then they would be sent to Semipalatinsk where they would be observed by «Moscow professors». Galya maintained that this was what they had been told by Major Zhavoronkov of the Medical Corps who headed this small group of medics. «Such observations are necessary for the future,» Zhavoronkov said. But Galya, after having listened to grandfather, no longer believed in the words pronounced by her commanding officer.

«…because even in the town, many became bloated from hunger,» continued grandfather. «My wife here,» he said pointing to grandmother, «she’s my second wife, you know; my first wife died; she could not bear the separation from her eldest son. When we arrived in the town, we left our son at the orphanage; this way we thought that at least he would not die of hunger. And the youngest, his father, and grandfather stroked my head, we kept with us. We thought we would be able to manage to feed one. Well, it’s a long story. But no matter how much you explain only someone who has himself suffered hunger can really understand. And so, my first wife pined for her first-born. She would frequently cry at night – we should bring our son home. She became thin, could not eat anything, not that there was anything to eat. She understood that if we were to bring him back, he would surely die, but her heart told her otherwise. She went to the orphanage, against my will, I won’t hide the fact. But they had all already been evacuated. They had moved them to some far-off place and no one knew exactly where. From that day on, she began to fade away before my very eyes. She died in forty-three. And she never found out where our first son was, and she didn’t see her second son return from the war – his father», grandfather clarified again and repeated, «No, she didn’t see him return. But I survived. Although I still do not know whether my eldest son is alive or whether he has laid his head to rest– somewhere. By the end of the war, I was quite alone. And then, well, I met my old lady… she’s a good woman.»

Grandmother was quiet. Grandfather fell silent. He stared somewhere into the distance, his eyes not seeing anything.

He told us this story with reservation and calm, a story which sounded even more terrible in the surrounding stillness.

«So my father had an older brother and I would have had an uncle,» I thought. A picture rose before my eyes; I saw myself crawling across the steppe followed by the howls of jackals and cries of vultures and stumbling upon corpses of the people who had died of hunger. Strange as it may seem, this vision frightened me more than either the test bomb or the ghost of the snow leopard. Perhaps only the death of Kenje seemed as frightening… I was seven years old.

It was then that for the first time I began to think about the number of deaths, pain, suffering, humiliation and insult which had befallen the people of Genghiztau.

A truck came down from the hills and the dzhigits who spilled out of it came-towards us. As it turned out these people were from our village and it was precisely they who had been caught «unawares» by the explosion. They gravely greeted the old men and when they found out about the death of Kenje, they sat by her fresh grave in silence, for a long time. The doctors wore them out with their treatment. Till late in the evening they examined them several times with special instruments, instructing them to relax, close their eyes; in short, – in the opinion on the dzhigits, they were being treated like children.

«That’s enough, how long can one wait?» protested the accountant Talgat. «We are hungry, since morning neither food nor drink has passed our lips.»

«Be patient. If necessary, we’ll take you to Moscow for observation,» Zhavoronkov, who had no sense of humour, gloomily announced.

«To Moscow then! That’s a good idea. I’ve long dreamt of staying in the capital for a while. You can send me there as soon as you like,» said Talgat, boastfully, wishing to anger the doctor.

The old men and women – spread out a large table-cloth for the funeral feast for Kenje. The Russians also joined us.

«She-was beautiful, wasn’t she, Rollan?» Galya asked me.

I nodded in reply, «Yes, she was the most beautiful of all.»

«Anti you loved her of course?» Galya said shrewdly.

For «the first time, the adults talked to-me „as an equal“ and I thought, „Perhaps, I’m already an adult too, since they treat me like one. Yes, an adult…“

„Yes, I loved her and I’ll never love anyone else…“

„All your life?“ said Galya in surprise.

„All my life!“ I said confidently.

„What, you won’t get married, then?“

„No, I won’t,“ I assured her angrily, cutting her short.

Galya was amazed and when she hugged me she whispered, „If only my young man loved me like that. I hope that all troubles will pass you by. Grow up quickly and be happy.“

The sky was full of stars, but the moon was hidden and the mountains were dark and gloomy. In the light from the camp-fires, people silently ate oatmeal porridge. Once again I remembered Kenje and again tears appeared in my eyes. It was only yesterday that we had talked and dreamed. The dreams were childish, unpretentious and fantastic. Kenje, the little Kenje, for her six years of age, expressed herself in mysterious riddles and what was amazing, her fantasies were always in bright colours. „It will be fine, the steppe will be fragrant,“ she would say. „Those crimson flowers always smell so sweet and the blue-blue sky will softly look down on us and the golden sun will shine brightly and you will be able to gaze at that golden mirror for as long as you like. My one-and-only golden, wonderful sun!“

She loved everything and everyone but I was the only one who had loved her.

„In a few days we’ll be leaving,“ I thought, „but you’ll remain here amongst the hills forever. In the winter it’s cold, windy and stormy, but the summers are cool and calm. You’ll be lonely here, Kenje, but I will be thinking of you and each year I will come here on the anniversary of your, death. Cross my heart“ – I gave my solemn oath in our childish way. „But the problem is I’m still little and my grandfather won’t bring me so far – do you know how far we are from our village?“

„No.“ As if in a day-dream I heard Kenje’s little voice.

„The solders told us it’s about a hundred kilometers.“

„That’s very far, you won’t be able to come and see me,“ said Kenje sadly.

„When I grow up I will be my own master and then I’ll come on your birthday and on the anniversary of your death.“

„Twice a year, you are so kind-hearted.“

„Don’t cry,“ I said.

„I’m not crying. I don’t cry any more…“

„The dead don’t cry.“

„They would, but their tears have already dried up.“

„And why are you so morose?“ Talgat’s voice disrupted my day-dream.

„I was thinking about Kenje,“ I answered.

„Yes, it’s a terrible shame. Her heart could not stand such a shock,“ concluded Talgat, but was interrupted by the old lady Bibi.

„She was mad. She went mad,“ she said loudly, and seeing that no one agreed with her she repeated, „Went mad!“

„Why are you harping on one and the same thing – went mad, went mad? It’s you who’ve gone mad in your old age. Would an intelligent woman say such a thing about someone who has just died? Have you become stupid?“ Arkham snapped at her and Bibi fell silent, guiltily looking around her.

The incident was quickly forgotten. Talgat told us that they were all given a glass of vodka after the explosion and only then were they brought to the hills. „Glad to see you all alive and well,“ shouted Talgat pretentiously. The other dzhigits were also tipsy – the doctors had given them diluted alcohol and themselves had had a fair amount to drink, insisting that this was healthy. My grandfather and the other old men also wanted some vodka. „It’s good for your health!“ shouted Talgat. „And to top it all we got five hundred for leaving the village and for a month we’ll be twiddling our thumbs… It’s true what the soldiers say, what’s done is done… The bomb’s gone off and that’s it! All in the name of science, of the future, the land and the people!“

He died at the beginning of the sixties from leukemia.

IN THE NAME OF SCIENCE?

FOR THE FUTURE?

FOR THE LAND? FOR THE PEOPLE?

I think that even Kurchatov understood that to live in the shadow of the bomb is to bring the end of the world closer, a world where there will be neither science, nor land, nor people for whose sake this lethal weapon was devised.

And there will be no future.

A week later we were allowed to return to the village. Everybody rejoiced. Everybody missed their children, grandchildren, their close ones, their friends. I also dreamt of seeing my brother, my sister, my mother and, of course, my father. He had, after all, remained behind with the soldiers in the very thick of things. How was he, I wondered?

Kenje’s grandmother and I went-to bid our farewells at the little girl’s grave. Her grandmother said goodbye to her only grandchild and I to my first childhood sweetheart.

So much time has passed. I have met so many people in my life and lost many but I will never forget that small, frail girl, Kenje… Her pensive expression, her dazzling smile revealing a row of white even teeth, which transformed her immediately. Farewell, Kenje! Farewell, my angel! Farewell, my beloved! I will Endeavour to visit your grave all my conscious life, but thirty-five years will pass before I will find myself here, sitting amidst the silent hills, remembering my distant childhood, the lonely nomadic camp of old men and women and the weeping of our people. Here I am, a fully grown adult, and I’ve forgotten your face, Kenje; no matter how much I’ve tried to recall your features, it has been in vain – a haze and mirage rise before my eyes – haze and mirage…

And today, when once again the earth trembles from underground tests, it is more important to me to reconstruct the past than to read TASS’ announcement in the paper the following day.

But the present was still far off.

We slowly descended down the mountains as had been ordered, taking a long time to cross the steppe, at night stopping over on the banks of small rivers and streams.

When we reached home, early in the morning, we discovered that there was no sign of life in the village – we were the first to return. Although this is not altogether true. A soldier’s unit had arrived before us on orders to clean out the wells before the inhabitants arrived. This was a necessary precaution. Later it was discovered that many reservoirs had been contaminated and that even several new lakes had been formed – dead, radioactive lakes… Those who bathed there in ignorance, were exposed to radiation and soon died. With the passing of time, people realized the degree of danger which lay in wait for them and learned to circumvent these reservoirs.

When they entered the village, the old men bid their farewells and each silently went his separate way down the wide streets. Grandfather led his grey horse towards our large yard in the centre of the village. He rode slowly, but when he saw a soldier at our well, he gave a loud cry, lashed his horse with his whip and our bullock cart flew through the gates.

Grandfather waved the whip about, yelling, and snatched the buckets from the soldier. The soldiers did not understand what was happening. A voice from the well shouted, „Hey, you lazy donkeys! What’s going on up there? Pass me down the buckets, quick!“

Grandfather peered down the well and mad with rage said, „Hey, you infidel! Come out of there immediately. You accursed, wicked lot. You’ve poisoned all our water!“

The soldiers rapidly raised the young corporal to ground level and then in total amazement they all stared at grandfather.

„Who asked you, you infidel, to go down the well?“

„We are on orders, we wanted to help,“ the corporal mumbled.

„Help, help!“ grandfather mocked him, but a little less angrily. „How can you possibly help when you are experts at making things worse. It’s a well-known fact, don’t you know?!“
Just then, my father and the lieutenant-colonel drove up. I wanted to jump into my father’s arms, I had missed him so much, but I didn’t do this for fear of grandfather’s words: „You’re not a golden eagle, no, you’re not!“ I would rather have died than hear those words again!
I held myself back. My face turned pink from excitement.

Grandfather asked my father: „Aman, esenbisin, karagym. How are you, my son?“

„Everything’s fine,“ my father answered. „How was your journey? Did everything go well?“

I understood that he was asking out of custom, for he himself knew as well as everyone else what was taking place all around.

„The old man is making a fuss again,“ some corporal complained to the lieutenant-colonel. „It was he who stopped us from working.“

„In that case, pass on this order to everyone: the wells are to be left as they are, since we didn’t manage to complete the job in time. Well, as the saying goes, it’s not fate, it’s not God’s will,“ said the lieutenant-colonel thoughtfully.

My father came up to me and drew me towards him and asked me gently: „Well, how did you get on up there, did you help the old folk?“

I embraced him. He smelled of smoke, sun and gunpowder, all the smells that had dominated the steppe over the last few days.

„Ask grandfather…“ I answered.

„That means you did help them! Good lad!“ Father patted – me on the shoulder. „Come on then, let’s carry the things inside.“

Grandmother lit a fire in the summer oven which stood in the yard and began to bake taba-nan – bread. Grandfather climbed up onto the roof and brought down a ladder, then he took a small shovel and disappeared down the well.

Grandmother and I helped him carry the buckets which he handed to us. Only nearer lunch time, did grandfather, tired and haggard, climb out of the well.

We sat down to rest in the shade.

„Ata,“ said my father guiltily, „forgive us, but we ate all your hens. There was no choice.“

„Oh, that’s alright. It doesn’t matter,“ answered grandfather briefly. „It’s more important that the earth and the people that inhabit it survive…“

„I’ll go into town soon and buy you some more chickens,“ father promised. „Good.“

I became bored with this domestic talk and suddenly felt depressed and alone in the deserted village.

The adults began to talk about their future, about deprivation, of their fear in the face of the atomic bomb, of the American threat. Father was trying to convince the old folk that there was a threat from America. He became excited and waved his arms about and I suspected that he was repeating what he had been told by the soldiers. And once again I remembered the hills. I remembered that terrifying explosion when it seemed that at any moment the umbilical cord which linked the sun and the earth would snap and the earth would be hurled into the depths of an unknown universe just as the thundering boulders had crashed down the mountain, frightening people and animals. I remembered how the horses ran in all directions from fright and the old men were only able to find them on the next day. I remembered, too, how the earth sank away under one’s feet and how I hugged the cold, damp earth and how little Kenje, having lost her mind, ran through a hail of falling stones.

Suddenly, I gave a start. Near me, something white appeared for a moment and into my lap, miaowing complainingly, plopped a filthy, bedraggled cat. 1 shook her off in disgust, but not taking the slightest notice of me, she went up to my grandmother and’ began to rub herself against her leg.

„It’s our Ginger!“ it suddenly dawned on grandmother. It was true. We all instantly recognized our cat. Grandmother sat on a bench and Ginger made herself comfortable on her wide skirt. Out of its half-closed eyes, tears fell.

„She used to be ginger and now she’s white,“ I said in wonder.

„Can’t you see that she’s gone grey?“ said grandfather angrily.

„Oh, bow tough you are, man! You don’t have nerves, you’ve got steel in your veins! And what do you think you are doing? You’re destroying yourself, you’re sowing death… You have poison and not seeds in your hand. Even the animal has gone grey – it couldn’t take whatever it is you’re up to… What will we leave our children and grandchildren?“ Grandfather stroked my head and said, „Don’t forget my words! If things continue as they are, people will quietly, imperceptibly go insane. And this, anyone who still has an ounce of common sense, will confirm…“

I took the cat in my arms, pressed her to my chest and began to stroke her grey coat. I pressed her closer and closer to me and inhaled the familiar odour of smoke and the grass of the steppe. The cat also smelled of rubbish tips and mice. Our Ginger was strong and brave. More than once she had dealt with snakes who had slid into our yard. There was only one occasion when she had been unable to overcome an enormous, fat snake – she exhausted both herself and her enemy. The snake was still able to free itself and slip away, but some of the older children beat it to death with stones. Our cat disappeared at one and the same time as the snake. We searched for her for many days but were not able to find her. She had either run away or been killed.

However, ten days later, the cat unexpectedly appeared at our house again. It seemed that she had lain low for a while, somewhere. She must have been ashamed of how she had been unable to overcome the snake. „See how proud our Ginger is!“ grandfather praised her at the time.

„Are you hurt?“ I asked the cat. „Hurt is not the word, I feel terrified, little boy.“ „Forgive me for not recognizing you straight away.“ „My own mother would not recognize me now! Your grandmother, she recognized me – she’s clever and observant.“

I stroked her even more gently. And it crossed my mind that we were all part of the living world – tired-out grandfather and grandmother, my gloomy father, the cat which I held in my arms, our grey horse which had gone through that terrible experience with us and the soldiers who were rushing about the village to no particular purpose. I wanted to make sense of the thoughts, to put them into some kind of category, but whichever category I put them into, they fell apart.

„Put down the cat and wash your hands,“ my father said. I got up.

Ginger gratefully rubbed herself against my arm. „I think I’ll die soon, little boy. I have been THERE after all and everything inside me is on fire. Whoever was THERE will not survive, everyone says so.“

„Are you frightened?“

„Of course. The living are always afraid….“

‘Seventy-seven was my son’t first year at school. At that time we lived in Semipalatinsk. I remember it was Saturday. My son had gone off to school. My wife was reading a story to our little daughter and from early morning I had been busy at my desk.

It was quiet. Occasionally, a car drove past our window.

Suddenly, coming from our doorway, I could hear loud voices and the noise of hurrying feet. The doorbell rang and on the threshold stood my son, perspiring and panting!

„Mum, Mum, Dad! Markhaba! They’re going to explode a bomb. They’ve ordered everyone to leave the house. Quick!“

The neighbours from the upper floors were swiftly rushing down the stairway. We also began to get ready. I could imagine the anxiety my little boy had felt when he had heard that announcement. He knew that on Saturdays and Sundays when I worked at home, I would turn off both the radio and television and did not even read the papers, so that I could better concentrate. Saturday and Sunday, these were my days of seclusion. People had been given fifteen minutes to prepare themselves. He had taken about ten minutes to run from school. Consequently we had about five minutes left.

The tenants of our house were already in the street and in the yard. They stood together huddled in little groups and anxiously looked up at the sky… And then suddenly the earth trembled, pieces of glass rained down and the smell of gas immediately started to spread through the yard – obviously somewhere a pipe had burst. Broken glass shattered, and someone „went to call out the City Gas Emergency Service; the earth, which seemed to shake intermittently, gave out a muffled groan in obscure torment.

We decided not to return home and for a long time walked around a snow-covered vacant lot. Suddenly, my son anxiously tugged at my hand.

„Dad, and what if grandfather was left in his flat on his own? What if he doesn’t know anything?“

„No, that’s not possible,“ I assured him. „They always have the radio on, and the house is full of people. In any case, the neighbours would have warned them.“

We walked past three damaged telephone boxes but luckily the fourth was working. My son hurriedly dialled the number but all that we could hear was a long buzzing.

„They’re not at home. They’re outside,“ I said, but my son could not be appeased.

„Let’s go and see grandfather. What if something happened to him. He is old after all and he has had a shell shock“

We were lucky. We found a taxi immediately. My son kept impatiently hitting his knees with his fists. The journey from our district to the old part of the city seemed to take ages to him.

As soon as we reached the house we saw my father.

„Grandfather, grandfather!“ My son jumped headlong at him and my father turned around in surprise when he. heard his grandson’s voice. Father was in fact walking about, the yard with other tenants.

„Darkhan, my angel!“ He joyfully threw up his hands and smothered his grandson with kisses. „My little angel, my angel,“ he said and then became thoughtful. I tried to imagine myself a little boy again and my father young. I remembered that he rarely embarced or kissed me so lovingly and anxiously when I was small. But then times were different – harsh, compassionless, not favourable to TENDERNESS. And so he had preserved the unspent capacity to love a little being of his own and now that love and tenderness spilled over, wholly given over, to his ‘grandchildren. I do not know whether this is good or bad, I just do not know. There is a lot I still do not know about in this life of ours.

„Ata, we phoned you but there was no reply. We became worried and came over.“

„And I didn’t think of phoning you.“ Tears stood in my father’s eyes and he clasped Darkhan tightly.

I remember how he would often take his grandson home on-Saturdays and Sundays. They would take trips all over the place and return happy, excited and tired. They would visit the shepherds, relatives or father’s old war-time mates. He had many friends; he used to like helping his friends and people whom he had helped never forgot what he had done for them. He was a welcome guest at a Russian fisherman’s, at an Uygur musician’s, at the home of a Korean who cultivated water-melons.

We returned home late at night and my son, tired out from the day, sweetly slept in my arms, mumbling from time to time, „Grandfather… little hare… Grandfather… little hare, isn’t it?“ I gathered that this was a snatch of his unfinished conversation with his grandfather.

Eleven years later, my son and I would stand at the graveside of Kant in the centre of the town previously known as Konigsberg, on whose streets a paratrooper, my father, had been wounded. And now his grandson, my son, is serving as a frontier guard in a Baltic Military District.

It was a cold, damp day and drizzling drearily. We stood by Kant’s grave and my son suddenly said, „Dad, do you remember when I was in my first year at school and there was a huge underground explosion?“

„When you saved us?“ I said smiling.

„Yes, I remember how I ran from school and was afraid I’d be too late. I thought I wouldn’t make it and you would all be killed and the house would be destroyed. Yes, I remember. I dragged Markhaba down the stairs. She was little then, terrified, and she kept mumbling, ‘Mum, Mum’…“

„What made him remember that?“ I thought when we were passing the monument to Schiller near the drama theatre’. The monument… it had been spared although the city had been bombed so much that nothing had been left standing. A war is a war. I suppose it has its own laws…

„Yes, and that day when we went to see grandfather he took me to see his old friend! They had both fought at Konigsberg and for some reason, they started to talk about it, recalling the battle. Grandfather was an excellent raconteur. He described Konigsberg so perfectly that I was overwhelmed when I arrived here because his description was so exact. And did you know that he lay near the cathedral by Kant’s grave for half a day? That’s when he was wounded and heavily concussed. Thanks for bringing me here.“

My son’s words perturbed me considerably.

„I’m glad that we could be here together,“ I said.

And then I remembered that while he was alive, my father often dreamt of showing us Konigsberg, or Kaliningrad as it is now called. „You’ll see the kind of city it is,“ he would say. „Those castles which have miraculously survived are a real wonder! People have settled there for centuries. They knew how to build, how to live. It’s enviable how well they do many things. Let’s take cows for example. Do you know how much milk the Germans manage to get from their cows? We must go, we certainly must go there. You’ll see the places where I spilled my blood.“

His dream never came true. At fifty-eight he died from an extensive heart attack.

And here we are, his grandson and his son, wandering around the town, over those stones where my father’s tarpaulin boots had stepped, the grandfather of my son.

The memory of three generations of Kazakhs has flowed into one in a strange European city, far from our Asian steppes and mountains.

In the evening of the fourth of August I was to fly to Semipalatinsk. All the matters I had to have settled by the fourth were done and on my desk calendar, opposite each item, was a thick, red tick.

I automatically turned over the page and gasped.

5th AUGUST. FRIDAY.

Twenty-five years ago (1963) in Moscow, the representatives of the Government of the USSR, the USA and Great Britain signed a Treaty banning the testing of nuclear weapons in the atmosphere, in space and under water. More than one hundred governments were party to this treaty.

To my mind, this was an extraordinary anniversary, perhaps the most important date to be commemorated this year, an event of universal magnitude, a reminder that on that day men could feel like human beings instead of murderers. The Treaty was worthy of people and people were worthy of the Treaty.

5th AUGUST. COMMEMORATION OF MY FATHER.

In the morning when I arrived in Semipalatinsk, the first thing I did was to rush to a newspaper kiosk where I bought up many local and national papers.

„The city centre,“ I told the taxi driver, and settling down in the back seat of the Volga, I began to look through the papers bursting with curiosity to find out as quickly as possible how the world commemorates the long-awaited day of the celebration of human reason.

I carefully looked through the Pravda, leafed through the Komsomolskaya Pravda, the Izvestia, and my hands began to shake. „It can’t be!“ I thought, opening up the Trud, but here too there was not even a word on the twenty-five-year-old Treaty. I put my last hopes on the local the Semei Tani, but even this paper filled with articles from TASS and KazTAG was also silent about the Treaty. I lost my temper. Are there no independent ideas in this town, doesn’t it have its own voice? Is it possible that narrow-minded self-conceit is flourishing in my native land, that very conceit for which the great Abai reproached my countrymen? I was also angry with myself for not thinking of writing about this anniversary. Something inside me crumbled. Pitiful and irresolute, I was disgusted with myself.

„Brother, if you have time, take me to the cemetery. I want to visit my father’s grave,“ I asked the taxi driver. We stopped in front of the park. I gave the whole bundle of papers, which had only annoyed me, to the flower-sellers. I bought a bunch of deep-red carnations, my father’s favourite flowers.

I opened the gate of the fence and stepped onto the green, grassy carpet. I fanned out the flowers on the dark granite at the foot of the tall gravestone, out of which my father’s face gazed.

„Greetings, Father.“

„Greetings, my son, ainalain, at last you have come. Make yourself comfortable.“

„I dream about you, Father.“ „Does that trouble you?“

„No, it brings me joy, Dad. Darkhan and I visited Kant’s grave and we thought of you. Why are you silent, Father?“ „You say that you thought of me?“

„Yes, do you remember you told Darkhan about Konigsberg, eleven years ago?“

„Son, let my grandson know that I loved him more than my own life.“

„He came here to pay his respects to you before he started his military service.“

„I remember it, son. We, the dead, remember all.“

And still I could not rid myself of the thought that not even a single Soviet paper had recorded this event of global importance. Twenty-five years ago, people from one hundred countries had for the first time cut short the nuclear arms race in the atmosphere, in the cosmos arid under water and we, a country which calls itself the most humane in the world, is silent about this victory. Perhaps we fear something? Nothing was clear to me and my head was spinning.

Arid then I heard my father’s voice again. „Don’t be so upset, son. This is simply absent-mindedness. Or perhaps some coordinator of world events was sacked in keeping with the cuts in the state budget! I’m joking, but of course you’re right. The whole world should have commemorated this day.“

„It’s just so deplorable that no one remembered, Father! Besides, over the last twenty-five years people have demonstrated that they can trust each other. I think we should bring everyone together again – either in Nevada or in Semipalatinsk, to sign another agreement and once and for all to prohibit nuclear explosions – but this time underground ones.“

„How long will you stay here in your homeland?“

„Not for long. I’m going to Genghiztau tomorrow. I’ll pay my respects to the graves which are not being looked after. Farewell, Father!“

„Goodbye, son!“

Next morning I reached the mountains. I had not been there for thirty-five years. The gloomy, grey rocks compelled me to strain my memory in my futile efforts to restore the images of the past which kept slipping away. We rode with my friend. We found my grandparents’ graves but no matter how we tried, we could not locate where little Kenje had been buried.

The night was drawing in and we had to hurry to escape the captivity of the dark mountainous ravines. It was long after midnight when we descended into the valley which lay at the foothills of the Genghiztau where there was a lonely shepherd’s yurta where my friend’s younger sister and her husband lived.

They were expecting us. The table was set. The samovar hummed and the meat was cooking in a cauldron. We were exhausted, worn out after the day’s riding and all we wanted to do was to lie down and close our eyes. However, we were obliged to observe the customs of the steppe and so we tried to behave like real dzhigits.

While on the road, my friend explained the terrible misfortune which had befallen his sister and her husband, who was a good-hearted, simple and hard-working fellow. Their first-born, who was by now almost five had been born without arms. They had another two children who did not live long and died of leucosis. His sister had a fourth child who is also disabled – a freak of nature – the crown on his skull would not harden.

„When I think about her, my heart bleeds,“ he said finally. „After the last birth she went grey, she wanted to commit suicide, but her husband saved her. He’s a reliable fellow; bears all this misfortune bravely. I love him for his courageous faith and because he has not become embittered. Do yon know what I mean…?“

„Yes,“ I replied. „But perhaps we had better not bother them so late?“

„What are you saying? No, they’re always glad to have company.“

Thank God he did not grasp the underlying motive behind my question. I felt ashamed but I did not want to look into the face of yet one more tragedy amidst the untold number which had been our nation’s lot. I had had my fill of sorrow in my native land. In Djambul, I was shown the victims of the chemical industry – children with two heads, three arms and legs. To this day, I still remember those inhuman, disfigured faces, their mothers’ desperation and their fathers’ silent shame. I remembered the people from the Aral who die like flies from cancer of the oesophagus, the misfortune of the coal-producing Karaganda, of Mangishlak Peninsula with its oil pipes of Guryev, Baikonur, and of the copper and lead production of East Kazakhstan. These days one is hardly able to find any place where one can breathe clean air, drink clean water, walk through one’s native land without the fear of radiation, poisoning, infection.

Our excellent demographer showed me an article which cited the Kazakh population in 1913, 1932, 1938 and 1946. Millions died in the war, millions were killed, shot and died from hunger and devastation. Have any statistics included the losses caused by atomic bomb testing, by arbitrary industrialization on Kazakh territory, masterminded by bureaucrats? Not to mention the gradual disappearance and impoverishment– of the Kazakh language! This is yet another of the multitude of tragedies about which both phrase-mongers and campaigners, to this day, remain silent.

„Oh yes, we are slowly dying,“ said my friend’s sister, when we were sitting round the dinner table. „Here, we’ve been told to keep quiet about the underground tests which are being carried out. And it’s happening right under our feet! Where didn’t I write! But no one replied. I know that American women in the state of Nevada have sit-in demonstrations. They have asked us to support their movement with peaceful demonstrations near the Semipalatinsk proving ground, but it’s unlikely that we would be given permission to do this.“ She could not bear it; she was breathless from the rush of words and began to cry quietly. Her husband put his hand on her bony shoulder, trying to calm her. The boy without hands gazed at us vacantly. He drew closer to his mother and she immediately calmed down, understanding that he was hungry. She put a piece of meat into his mouth and fed him broth.

„You try and demonstrate near the proving ground – afterwards, you wouldn’t even find a trace of human bones. Everyone remembers what it was like in Alma-Ata in the winter, during those events. I am ready to die, I try to die, but what will happen to these unfortunate cripples? They’re innocent. I’ll be straight with you. You’re a writer. You know that our people are familiar with firing squads and arrests. Perhaps it’s better to die than to live like this! And where do we go for justice? It’s a long way to Moscow. Our youngest brother disappeared after the December events in Alma-Ata and we still don’t know whether he is alive or not…“

Suddenly, the new-born baby in the suspended cradle began to cry terribly. The five-year-old armless boy quickly climbed down off the stool and began to rock the cradle with his shoulder.

„A curse upon them!“ said the woman. „A curse upon them! When he starts to cry like that it means that they’ll soon start to explode their accursed bombs again. It’s as if they wait until we go to sleep. But he always senses the coming explosion. Can you hear how he’s sobbing?“

The little boy cried louder and louder.

„Aysha, feed him, perhaps he’s hungry,“ said the shepherd quietly and turned to us. „Please, you have hardly had anything to eat.“

There was a gentle apologetic smile upon his face, the courageous, weathered face. Aysha took her son into her arms. I was horrified. The little boy’s crown was almost wide-open and there something was pulsating, throbbing, alive. I rushed outside. A large, shaggy dog, who was getting under my feet, was good-naturedly barking at something in the distance. I walked across the dark yard and threw up round a corner. What is happening to us? What abyss are we falling into? Why are we bringing the end of the world closer, with our own hands?

At that moment, the earth trembled and we heard a muffled roar. The little one was right. They have started IT again. The little one was right.

A horse was tethered to the rail. He stood stock-still as if nothing special was happening in the world. But when I went up to him and stroked his body, the body of a working beast, accustomed to all kinds of hardships, he gratefully put his head on my shoulder; the horse breathed into my ear as if he was whispering some secret words known only to him.

In the mountains, a lone wolf began to howl.

Several barking dogs rushed towards the mountains.

In the sky, there were neither stars nor moon. Heavy clouds, hanging low over the foothills, increased the sensation of an oppressive darkness.

Pitch blackness. I could not see anything.

In the house, the boy incessantly cried. He must have gone mad even before he appeared into the world.

And I too felt that. I would go mad only from the thought of what was happening.

I was unable to close my eyes till the morning. And the house was silent. The master and mistress and my friend had fallen asleep, and the little one, next to whom my bed was laid out, had calmed down.

Memories, thoughts, like wild horses, trampled over me. In that deathly silence, I lay muttering fiercely and agrily:

„No, it won’t be my fate to lie quietly in my grave when I die. When I die, let them scatter my ashes over the steppe and in my native Genghiztau. That is my one and only request. As long as sorrow and suffering are my people’s fate, I will not rest. I will not rest!“

My eyes wide-open, I stared into the darkness; I had the sensation of being scattered through my native land by the wind, like warm ashes. The ashes – the remains of the body – but what of the soul? Where does my soul fly? Will it meet the soul of little Kenje in the universe? Will our souls merge? Tell me, Father.

Father, tell me, Father, why the death of several generations, the killing of the best sons and daughters of the nation does not open the eyes of the living, does not compel them to cherish the honour and glory of our homeland?

If only the blind would open their eyes! Where is their lost vision? The wailing of the millions of those who have disappeared, perished and been tormented, fills the land. And my hot ashes, cooled by the wind, will never know whether the blind will begin to see.

I shivered: two demented spots stared at me – the piercing eyes of the baby boy, one of the most unfortunate children on earth. When his eyes caught mine I let out a cry.

I stepped outside. Dawn was breaking. The uneasy stillness of the early morning light hung in the air. A light smoky cloud appeared over the distant spur of the granite hills of Delegen. The wind chased it somewhere eastwards.

I had been told that this was from the explosion. The hill is crumbling, soon all there will be left is dust… so I was told.

„Greetings, son!“ said my father. He unexpectedly appeared next to me and now hurriedly vanished, evaporating over the steppe. „Son, you can and you must walk barefoot over your native earth. This is your land, the land of your ancestors…“

„Then return my native land to me!“ I cried out. „As my father wished, I want to walk barefoot through the green grass, I want to drink the water from my lakes, I want to lie on the clean, good earth and look up at the clear, good sky. Do you hear me, my country?“

But it was silent. And I, a forty-two-year-old man, stood in the middle of the steppe and howled like the last remaining wolf of the Genghiztau before his death.

And once again the earth shook.

5–8 august, 1988 Semipalatinsk

MY OPINION

THE WORLD NEEDS TO BE RESTRUCTURED – LET US BEGIN WITH US

My people – fellows townsmen, my multinational Kazakhstan has so many physical and mental wounds that one cannot resist shuddering at simply imagining them and can hardly restrain the vision of horrors, shame and tragedy of the people. And, I wonder: which wound is the first we should talk about, which one should we be reminded of?

For many years, A– and H-bombs were tested in the Semipalatinsk region, my native land.

I was a boy of seven, when I was a witness of the first H-bomb explosion in the Chinghiz mountains. I remember my grandfather’s mournful face, myself repeating some words from the Koran. This moment, one of faith in salvation with the help of the Most High is still alive in me; I set great hopes on Him at the time, while being taken back into the rocky high country, in the awful deadly-still emptiness. The first line of my childhood’s unfinished verse began as follows: "The day the world collapsed".

The brightest streaks of the H-bomb explosion… I had never seen such terrible colors before. The inconsolable grief, sufferings and agonizing death of dear and near ones, the lies of the powers that be– all merge into a single tangle.

I am forty three now. On seeing the sufferings of Aral, Semipalatinsk, Dzhambul and Novy Uzen, the humiliated and insulted children’s souls are calling upon me to accept death together with them: I always feel like turning into an ant and dying under the feet of a hungry child. I plead guilty for the human mind’s deeds because great faith in science has converted us into obedient slaves. We have become hostages of progress. The tragedies of Hiroshima and Nagasaki, the devastation of the Aral area, forty-years-long nuclear tests on the Semipalatinsk proving ground – MADNESS.

Today, as always, we talk much, but do little. The great words-FREEDOM, EQUALITY, BROTHERHOOD – have ruthlessly been degraded and emasculated of their meaning. Over many decades there have flourished violence, boorishness, ignorance and self-seeking in this country, which proves that our talk about morals has, for many years, been just prattling. Can it really be true that a feeling of mercy has been exterminated from our everyday life? I remember, however, how my people joined their efforts in building houses, not only for ones who lost all their possessions in a fire, but also for those who hardly made both ends meet. I remember my grandfather having taken me to a mosque and asking me to give alms to the beggars. Then the government declared that we did not have beggars any more.

Great Pushkin’s verses come to my mind: "How in this cruel age I celebrated freedom, and begged for mercy towards those cast down." Pushkin’s behests are the moral demand of any epoch that embraces charity, compassion.

By the will of fate, and by the strength of my mind I always tried to stand aloof from notorious politics, as much as possible. I fervently defended the islet of my loneliness. I was happy that I was getting on in my effort, with difficulty though, believing that in the conditions of moral stagnation one’s active work is a long wayfarer’s cry in the wilderness.

The writer always tries to smooth the wrinkles of real life, of our society whose moral make-up has become intolerable. Our souls have coarsened, venom and envy boil in man. Callousness has wrapped up our home only to lay bare the awful gulf formed between the matter and mind. We have broken from the morals common to all mankind and have repudiated ethics. It is extremely difficult to come into one’s own in such a life. All of us are now having harsh times: a writer, a worker, a scholar, to mention just a few. We have been building socialism for 70-odd years now and have been standing in cues of the hungry.

Once upon a time I wrote a story about a front line soldier who, on going to the front, addressed his beloved with the following words: " We shall lead a well-to-do life after the war." But he returned crippled. We have been living in peace for forty five years already, but neither the soldiers of the War of the Fatherland, nor their sons, nor their grandchildren, participants in the Afghan War, have lived normal lives. The time rolls by, but grief remains on earth, non the less. The whole world has changed after the war, but paradoxically enough the vanquished lead prosperous life and the victors suffer from ignorance and poverty.

We must realize once and for all that political idle fancies and a chimera of the bright future have suppressed the forces of reason and creativity. This is especially valid concerning all that is pertinent to nuclear violence. Going into raptures over military might is vicious. The greatness of a state is defined by its attitude toward man and his lifestyle. Earth men must realize themselves in practice as a single knitted family. At least we must understand that values common to all mankind must be give top priority, vis-a-vis military and position-of-strength aspirations. Unwise politics has always made a rod for its own back.

In the Abai region, where for over forty years there sounded nuclear explosions, a mother of three leukemia-affected children called for help, pleading with me thus: "Brother, help me! We are dying. For God’s sake save my children!" And my ears are still ringing with that wretched woman’s voice. One more time I ask the question: "What should the writer’s stand be?" And probably, I won’t be able to find a reply til my very last day.

But, turn to look the children in the face, who suffer from ailments. Don’t pass by; lend a helping hand; do something good for them. You can.

Neither happiness, nor peace will there be on Earth, if a child, worn out by disease, cries and languishes; no achievements, boons or satiety then justify mankind.

My dear compatriot! I would like to tell you that we cannot just remain passive witnesses of what is going around. I am sure of your support, and I am addressing the Regional Soviet of People’s Deputies, with a request to allow me to open in Semipalatinsk, an account for "The Foundation for Children-Victims of Nuclear Tests." The anti-nuclear "Nevada-Semipalatinsk" movement befittingly accomplishes its main task of stopping nuclear tests in the whole world. The foundation in question is to alleviate the fate of sick children, cripples, orphans, large families, particularly, the children stricken by ecological catastrophes and natural calamities. The encouragement and practical support of doomed children is a constituent part of the nuclear test victims’ movement.

I donated my emoluments from the book "The Day the World Collapsed", dealing with the first H-bomb testing and devoted to the citizens of Nevada and Semipalatinsk to the Foundation. More than that, the Foundation will be receiving part of my royalties for every new book put out at home and abroad, as well as the money I receive for my public appearances. My first contribution will amount to 30,000 rubles. My desire to establish the Foundation has fervently been supported by my counterparts, my friends, by public figures and private citizens in Japan, Finland, Germany and Hungary who are prepared to cooperate with the Foundation. What is more, charitable commercial joint ventures will be established by mutual agreement and individual donations will be received from the citizens of various countries.

I am urging everyone not to abandon or leave our children in trouble. The Koran and the Gospel say that a repentant sinner is dearer than a righteous man. I continue by addressing my colleagues, men of art, all those who wish to hear me.

I wish to believe that the insane nuclear age will be gone, and human civilization, which has been gained through much suffering of the best human minds, will eventually survive, thanks to tolerance and humanness. And, as this is so, we could with the sense of discharged duty, transfer the fruits of world civilization to generations to come. The future belongs to children!

Respectfully submitted,

Rollan Seisenbayev
Writer, Moscow
p. s. More, I am planning to compile a book composed of the letters and diaries of those who suffered from the nuclear Moloch. April 6,1990

TEXT OF SPEECH ROLLAN SEISENBAYEV

We who have gathered here today are ubited by our common concern for peace, charity and humanity in the world.

A healthy civilization is founded upon, and derives its strengh from, its commitment no common goals.

Harry Truman once told Dean Rusk that the Presidency of the Rockefeller Soundation was the best job one could ever have.

In the 1960 s, the Rockefeller Foundation funded the construction of a modest hospital and medical school in Beijing. Today they have become the Center of Chinese Medicine.

I am proud to say that our fund is now affiliated with the Center.

The activinies of all charitable funds and organizations are inspired,y feelings of humanity, generosity and compassion.

The programs of all these funds need not be based on market factors. Our simple task is contribute to the morality of mankind. We enviaion such a morality in these terms.

A person gives birth to an idea, the idea then spawns action, and the action earns recognition. Everybody kniws the names Peter Goldmark, the President of the Rockfeller Foundation, Dennis Hayes, the brain behind the Earth Day celebration, and Olzhas Suleimeanov, the founder of the Nevada-Semipalatinsk Anti-Nuclear Movement. Of course, we all know of others who have devoted their lives to the struggle against nuclear violence who have undeservebly gone unsung.

My new book, The Grain Grows on Top Cadavers, is about the life of Americans and Kazakhs suffering the nuclear madness, and dying of leukemia and cancer. I dedicate this book to all of you and to the children who have died as a conseguence of the nuclear tests and those who are still alive today.

A great American, William Penn, "You will aee what love can do." He became the personification of dignity, consience and purity of colonial America.

In his novel "Fiesta" another great American, Ernest Hemingway expreessed an egually important nhought. "A man cannot do his damnest alone."

These are the thoughts of the human spirit that unite us and are likewise the main topics of today’s conference.

I think that the shaping of a human being is still unfinished, and man is still striving to a superuor state.

Humans must be concerned about it all the time, and if they are not, they will be preparep for Truth.

The development of the human being differs in each of the four corners of the world, but those who are atrong and are ready to join together, those who are not wasting their time, will fail miserably if the Truth does not come.

The triumph of a human being need not be ephemeral (ee-FEM-er-ahl); we have to strive to the eternal victory of spirit and mind.

We have to call to the Truth. It is a false and unnecessary hope to believe that God’s alone can do it for us.

Now the force from below is the most fleeting on the earth.

That’s why it is important for all of us to each make personal efforts toward achieving a spiritual will, to search for good-heartedness and to regect all the ideas coming from our minds such as stupidity of physical nature, passions of greed and selfishness, to reject yourself and give all of yoursekf to the moves of the holy soul, to wish nothing but purity, light and openness. It’s the only way to master our spirits, lives and bodies.

Our kimited, eartky minds fre trying to judge the Eternity. We are trying to put it the frame of our standards and norms. We do not understand the danger of bottomless ignorance and self-absorption of that is natural for humans.

We are too weak to ascend to the level of God, who is above us all. We do not possess the Supermind yet. Mind is not the last step in the evolution of the human being.

We nust follow the intentions of the soul, not the mind. Only spiritual might would bring truth and eternity to this world full of darkness, lies and suffering.

Our goak is to transform a simple man into a global peraonality.

A beast into a priest. we cannot live with jealousy in souls. We must remember that jealouay does not exist in nature. We have to sacrifice our selfishness.

The Soviet A-Bomb was first tested at the Semipalatinsk Test Site on August 29, 1949. Our fund has declared this to be a Day of Mourning. This year will be the third anniversary of the dedication of this day. People from Japan, Germany and France were the active participants, and I have yet to see any Americans. Friends, you have become very dear to me, and I felt that you have great potential. We have to unite our efforts for the sake of the future.

I invite tvtry one of you to Semipalatinsk for the commemoration of the Day of Mourning (August 20–30), to participate in the rally and the conference "Problems of the Children, Problems of the Human Apirit."

Princeton, New Jersey May 3, 1992.

День, когда рухнул мир

Жертвам ядерных испытаний и экологических катастроф.

Автор

Книга – самый терпеливый учитель

Перед человечеством сегодня стоят три глобальные задачи: это защита мира, защита духовности и защита природы. Все они – главные условия нашего дальнейшего существования. Каждая из них неполна без другой. От этих трех начал зависит грядущее не только Казахстана, но и всего мира.

Гамлетовский вопрос "быть или не быть" относительно завтрашнего человечества будет стоять перед нами вечно, если мы не прислушаемся к голосу благоразумия.

Техническое развитие в мире шагнуло далеко вперед, благодаря чему человек стал расточителен в использовании природных ресурсов, созидательная энергия человека растрачивается попусту, и он утрачивает способность содержать богатейший океан культуры и мысли, накопленный предыдущими поколениями.

К сожалению, мы далеко не в полной мере осознаем это. Интеллектуальный и идеологический вакуум уводит людей в сторону от восприятия реальности, низвергает его в пучину разложения морального, нравственного, духовного.

Третье тысячелетие требует от нас утверждения гармонии в нашем общем доме ЗЕМЛЯ. Книга в своем первозданном, высоком и единственном священном и одухотворенном значенииявляется всесильным оружием человека в защите культуры и духовности.

Книга несет человечеству знания и просвещенность.

Книга хранит в себе тайны бытия рода человеческого.
Книга – плод человеческой мысли, наделенный дыханием времени и пространства.
Книге человечество доверило свои священные прозрения, откровения души. Только книга может научить, как двигаться вперед, как избежать катаклизмов и как взбираться на вершины человечности.

Книга – самый терпеливый учитель.

И только книга может научить нас безошибочно распознавать добро и зло, истину и ложь.
Для человека мыслящего нет ничего дороже книги!
200-томная Библиотека журнала "AMANAT" Международного клуба Абая посвящена 10-летию независимого Казахстана. Мы оставляем будущему своей страны – молодежи – единственное и наиболее полное завещание – Книгу.

Поддерживаю благородный поступок Клуба Абая.

Я искренне рад начинанию видного писателя Роллана Сейсенбаева в создании журнала "AMANAT" и 200-томной Библиотеки журнала.
Уверен, что истинные патриоты страны поддержат и помогут его стремлениям служить культуре и духовности Отчизны.
Желаю новому изданию внимательного и благодарного читателя.

Поздравляю казахстанцев с выходом первых томов Библиотеки журнала "AMANAT" – литература, искусство, история, философия, образование и религии народов мира.
Любите, берегите и будьте преданы книге.
Нурсултан Назарбаев

Президент Республики Казахстан

14 марта 2001 г.

Астана

…И услышал родной далекий голос.

"Мне трудно дышать, сын…"

И забормотал во сне:

"Отец, отец… Не уходи, отец, умоляю, ведь я так любил тебя, так люблю, нам нужно поговорить, нам о многом нужно поговорить впервые и всерьез".

"Ты слышишь, как дрожит вечная наша земля, сын мой?"

"Не слышу, не чувствую… Я теперь далеко от родных мест, я живу в Москве, из моего окна видны зубчатые кварталы бетонных новостроек, простирающиеся до горизонта".

"Она тяжело ворочается, она стонет и плачет. Неужели вам, живым, неведомо это?"

"Разве может плакать земля?…"

"Разве живые совсем оглохли? Разве не доносится до их ушей утробный, рвущий душу стон, плач, скрежет Вселенной? У тебя на родине вновь идут атомные испытания! Сатанинский огонь вновь гложет нутро земли! И земля – земля вновь неистовствует в поисках защиты и пощады. Разве ты забыл, как взрывали в Чингисских горах водородную бомбу тогда, много лет назад?"

"Помню, отец, помню… Я не в силах забыть тот адов день. В сны мои вплетаются разноцветные, разноголосые ужасы того дня, и я просыпаюсь среди ночи весь в поту, глядя в остановившуюся темноту невидящими глазами…

"А я и сейчас часто дрожу от подземных взрывов! Страдание и боль! Страдание и боль! В интересах народного хозяйства! Сто пятьдесят килотонн! Атом! Атом!"

"Отец! – крикнул я. – Отец, вы живы! Разве не вас похоронил я на старом казахском кладбище близ соснового бора, что на крутом берегу Иртыша?.."
Молчание. Тишина. Пустота.
СТРАДАНИЕ И БОЛЬ ЛЮДЕЙ В ЦЕЛЯХ СОВЕРШЕНСТВОВАНИЯ НАУКИ, НАРОДНОГО ХОЗЯЙСТВА, ВОЕННОЙ ТЕХНИКИ.

В Семипалатинске дрожала земля, лопались оконные стекла, а в одной из чабанских юрт у подножия Чингистау рожала молодая женщина. Рожала в страданиях и муках. Ребенок, мальчик, не желал покидать чрево матери, не хотел являться в этот грохочущий, скрежещущий мир. Казалось, плод раньше матери чувствовал, что будет происходить на земле к тому времени, когда настанет пора и ему оказаться среди живущих. Беззвучен широко раскрытый рот, обезображено лицо, безумные глаза пристально следят за действиями бабки-соседки, принимающей роды. Старая "акушерка", поймав этот взгляд, вскрикнула от неожиданности, и с этим ее криком мальчик весом в два килограмма опустился на мягкую кошму…

"День, когда рухнул мир…" – прошептал я давно забытую, но внезапно возникшую в памяти строку моих детских стихов, и туманное серое облако скрыло лицо отца, скрыло его могилу.

"Отец, где вы?.." – робко позвал я, но голос мой увяз в угрожающей тишине, пустота обуяла мою душу, и я, вздрогнув, проснулся.

Тихо… Лишь где-то на кухне капает вода из-под крана. Я раздернул занавески и увидел, что в окна уже вливается предутренний сумрачный московский рассвет.

Это называется "джоггинг", бег трусцой, "бег от инфаркта". Я бежал в сторону Сокольнического парка. С грохотом катился пустой трамвай. Сыро, холодно, безлюдно… В голове свинцовая тяжесть и ноги, как ватные… Нет, сегодня толковой пробежки явно не выйдет… Оказавшись среди деревьев, я резко остановился и принялся, медленно раскачиваясь, делать зарядку. Вялость, апатия не отпускали меня даже после контрастного душа и чашки кофе, крепкого, как деготь. И лишь когда я сел за письменный стол, что-то стало меняться во мне: отхлынула усталость, мысли обретали остроту, слова упругость… Я почувствовал зов, я готов был работать…

Резкий междугородний звонок заставил меня вздрогнуть. Я взял трубку и услышал далекий родной голос, голос матери.

– Аман-есенбисин, балам? – Здравствуй, сынок…

– Здравствуйте, мама… – Я мельком глянул на часы. Шесть утра, в Семипалатинске уже девять. Что ж, хотя бы просыпаюсь в одно время со своими земляками…

– Сынок, четвертого августа исполнится пять лет, как не стало отца. Но я собираю и друзей, и родственников не четвертого, а на следующий день. Так всем им будет удобнее…

– Хорошо, я все понял, мама. Я непременно буду.

– Ждем тебя, ждем, сынок… Да уж не потревожила ли я тебя, сынок? Ты ведь занят, наверное, как всегда, да? Прошу, не перегружай себя. Помни, что у отца сердце не выдержало, и будь осторожен, осторожен…

– Не волнуйтесь, мама, не волнуйтесь. Я слышу вас, у меня все в порядке…

Отбой. Короткий звонок… Я записал в настольном календаре – 5 АВГУСТА. ДЕНЬ ПОМИНОВЕНИЯ ОТЦА. До пятого августа было еще полторы недели. Я вновь сел за стол, но все было кончено. Слова, рыхлые, как вата, не ложились на белую бумагу, мысли… какие мысли… где они? Я всегда тяжело пишу, но – сегодня, что происходит сегодня?..

– Сегодня – неудачный день, – объяснил я самому себе.

Сегодня неудачный день… Я отшвырнул авторучку, я скрестил ладони, я положил голову на стол, на эти ладони.

Я закрыл глаза.

"Отец, если боль земли не дано понять живым, то как же ощущают ее мертвые?

"Мертвые мудрее вас, живых…"

Я подался вперед, я хотел поддержать отца, но тут же ощутил эту зияющую пропасть: он в том мире, я в этом… И все же я протянул ему обе руки, так мне хотелось помочь ему выбраться из могилы.

"Осторожнее… Ты рискуешь упасть и разбиться" , – предупредил меня отец, кутавшийся в оборванный белый саван.

… И пришла беда к людям Чингисских гор летом пятьдесят третьего года. В единый час пришла… Дети, пасшие за аулом коз и овец, враз услышали нечто ужасное – крики, вопли, женский плач. Оставив овец и коз в степи, сверкая босыми пятками, обгоняя друг друга, помчались они в аул. А там творилось что-то невообразимое: люди обнимались, прощались, клялись и кляли, кричали, рыдали. Суета, неразбериха, хаос – и мы, мальчишки, стояли, раскрыв рты и совершенно не понимая, какая напасть столь огорчила жителей нашего тихого, уютного аула. Может, война началась? С американцами или с какими другими империалистами, осенило кого-то из нас, и мы принялись жадно разглядывать громадные военные машины, снующих повсюду солдат, которые точно из-под земли появились.

– Смотрите… Раз, два, три… Десять колес у каждой из этих машин, – сказал Серикбол.

– Вот это да… Десять… Как в сказке… – загалдели мы, пытаясь забраться в кабину, кузов.

– Если это война, я уйду в партизаны, – сказал Серикбол, и нам стало завидно, что он первым выговорил это – ведь каждый из нас чувствовал себя если не солдатом, то по крайней мере "сыном полка".

– А ну-ка по домам, пацаны! – прикрикнул на нас какой-то военный в чине подполковника.

– Дядя, скажите, а с кем война? – робко обратился я к нему.

– Нету никакой войны. Прекратить разговорчики! Домой ступай, родители ждут, эвакуация будет! – рассердился подполковник.

Что такое "эвакуация", мы тогда еще не знали, но сразу же почувствовали нечто недоброе. Веяло от этого загадочного, туманного слова страхом и неопределенностью.

Во дворе дедушка смазывал колеса арбы.

– Подсоби-ка, внучек, – поманил он меня. Я и у него осведомился, что случилось.

– Нас выселяют, – угрюмо отозвался дед.

– Куда? Зачем? – удивился я, втайне радуясь внезапным переменам – надоело мне, семилетнему мальчику, все летнее время каникул торчать в ауле, пасти опостылевших овец. Я к тому времени уже Марка Твена прочитал, и душа моя жаждала новых ощущений, я жаждал путешествий и готов был искать приключений хоть на краю света.

– В город, – нехотя ответил дед.

– А зачем тогда арбу готовите, если в город? – удивился я, и это вдруг чрезвычайно раздражило деда.

– Город, город… – передразнил он кого-то. – Развесили уши, твердят, как попки, – город, город. А куда скотину девать? Не в город же ее тащить. Я лично в горы ухожу, а не в город. А ты как решил – со мной будешь или поедешь вместе с матерью?

Дед сверлил меня взглядом, а я опустил глаза и молчал. Ведь мне так хотелось в город! Там жила моя Ау-апа, бабушка по материнской линии. Строгая, властная, она любила меня и разговаривала со мной, как со взрослым. Три с половиной десятка лет минуло с той поры, но я до сих пор отчетливо помню, как мы сидели с ней на городской вечерней лавочке и вели простые беседы. Она мудро говорила обо всем – и о своей дочери, моей матери, и о своем зяте, моем отце. Странно, но зятя она, по-моему, любила больше, чем дочь. Она любила моего отца, она любила меня…

И я не подымал головы, не зная, что же мне ответить деду.

– Значит, в город собрался, да? – по голосу деда трудно было определить, всерьез он задает этот вопрос или насмехается.

Я вспыхнул и попытался увильнуть от ответа.

– Посмотрим, что папа скажет…

– Что смотреть, когда и так все видно: не беркут ты, нет, не беркут… – отрезал дед. – Ладно, ступай, и без тебя справлюсь.

Я неловко потоптался подле него и вернулся в дом. Мама, и бабушка увязывали тюки, в доме был настоящий погром. Мой младший братишка путался в ногах, держась за бабушкин подол, хныкал, спала в кроватке годовалая сестренка…

– Отведи его на улицу, поиграй с ним, – сказала мама, указывая на брата.

Я взял малыша на руки и вышел во двор. Дед молча посмотрел на нас и вновь принялся за работу.

"Не беркут, не беркут! Как будто сам – лев!" – мысленно бранил я деда.

Послышались громкие голоса, женский плач, в наш двор вошло несколько человек.

– Что делать? Пропадем! Все пропадем! – причитала соседка, бабушка Бокей.

– Эта самая бомба, говорят, нечеловеческой силой обладает, может все Чингистау с лица земли стереть, – вторил ей старый Кабыш.

– Эта бомба хуже, чем та, которой американцы два японских города на нет свели. Та была атомная, а эта – водородная, – сказал учитель физики.

– Ау, Молдаберген, что нам делать? – продолжала причитать бабушка Бокей.

– Собираться, – веско и коротко отрезал дед.

– А где твой сын? – вдруг спросила Бокей.

– Где ему быть? На работе… Они там с военными в райкоме заседают, – объяснил Кабыш.

– Как начальство скажет, так оно и будет. Приказ начальства – закон для подчиненных, – закивал учитель физики. А ведь он слыл рассудительным и честным человеком. И никогда не был трусом – уйдя на фронт рядовым, вернулся с войны лейтенантом…

– Что со скотиной-то будем делать? – растерялся Кабыш.

– А ты не знаешь? – Дед глядел на него насмешливо. – В горы погоним. Или ты в город хочешь своих овец привезти? Так городские тебя самого бараном назовут.

– Да, в город нельзя, – тут же согласился Кабыш.

– И вообще, что вы здесь торчите? Не сегодня-завтра в путь тронемся, а вы тут лясы точите, – вдруг вновь раздражился дед.

– И то, и то правда, – заторопилась старуха Бокей и, всхлипывая, вышла со двора.

В это время внезапно ожил репродуктор, висевший на столбе в центре аула, и металлический женский голос произнес:

– Уважаемые товарищи! Просим вас собраться через тридцать минут на площади для встречи с руководителями эвакуационной комиссии…

Вскоре вся площадь была запружена аульчанами. В тревожной толпе стояли и мы с дедушкой.

На трибуну вместе с военными вышли руководители района, и я увидел своего отца. Вид у него был утомленный, глаза покраснели от бессонницы, но говорил он уверенно и спокойно. Я не возьмусь передать сейчас точный смысл его речи, как не помню, что говорил тогда другой оратор – пожилой военный с двумя большими звездочками на погонах, тот самый подполковник, который разогнал нас, мальчишек, по домам. Вечером отец привел к нам и его, и еще двух офицеров. Они ужинали, и я понял из их коротких реплик, что жителей будут эвакуировать в город Аягуз, а желающих – даже в областной центр Семипалатинск. Старикам дано разрешение уйти вместе со скотом в Чингисские горы. Так вот зачем приехали в наш аул большие военные машины!

Утром подполковник сказал, что брать с собой нужно только самое необходимое, окна следует закрыть тюками соломы и утешил жителей, что через месяц все они благополучно вернутся домой.

– А сейчас каждый из вас может получить в бухгалтерии райисполкома пособие на семью в сумме пятисот рублей, – закончил он.

Пятьсот рублей даже "маленковских" денег были для многих крупной суммой. Люди с достоинством расписывались в ведомости, приготовленной бухгалтером Талгатом, и все же прятали глаза, спешно расходясь по домам.

Лишь одинокий бобыль Дуйсехан, имевший в поселке репутацию чокнутого, наотрез отказался принять неожиданно свалившиеся с неба деньги.

– Дуйсехан подачек не берет! – кричал он в непонятном гневе, прежде чем покинуть собрание.

Этот его поступок с одной стороны позабавил людей, с другой – вызвал удивление. Ведь Дуйсехан был гол как сокол и кормился тем, что давали ему за его тяжкий труд: копку и чистку колодцев, помощь на покосе… Работать где-либо постоянно он не желал…

– Ишь ты гордец какой! Если этот босяк не хочет брать дармовые деньги, пускай их мне отдадут, – предложил отставной милиционер Отеген.

– Бессовестный! Тебе лишь бы чужое хапнуть! Нет на тебя Аллаха! Хоть бы Бога побоялся! – набросилась на него бабушка Бокей.

– Твой Бог денег в зубах не носит! – огрызнулся Отеген, но все же чуть притих. Он знал, что земляки недолюбливают его за то, что уж больно рьяно размахивал он в свое время наганом…

Ночью, когда все стихло, я подошел к отцу.

– Папа, я не поеду в Аягуз.

– Хочешь в Семипалатинск к Ау-апа? – спросил меня отец.

– Нет… Я поеду с дедушкой… – выдавил я из себя.

Отец смотрел на меня каким-то странным взглядом и молчал.

– Я хочу быть вместе с дедушкой, – повторил я.

Отец перевел растерянный взгляд на маму, и я понял, что ему легче руководить эвакуацией целого района, чем решить, что делать со мной.

– Комиссия по эвакуации в ауле остается. Нас семеро, и мы будем жить здесь… В Аягуз тебе одной с маленькими придется ехать. – Он помолчал и кивнул на меня. – А что с ним будем делать?

– Если хочешь, чтоб он облучение получил, отправляй его с дедом, – зло ответила мать.

– Я не получу облучения. Почему я должен получать облучение? – возразил я.

– Не нужно повторять слов, значения которых ты не понимаешь, – устало сказала мать и пробормотала: – Бомба у тебя разрешения не спросит. – И добавила совсем тихо: – Вот же навязалась погибель на нашу голову…

Отец, сделав вид, что не дослышал ее последних слов, пристально посмотрел на меня и сказал:

– Хорошо. Ты поедешь с дедушкой и бабушкой. Им ведь нужна помощь, а ты уже взрослый джигит,

– Ура! – крикнул я. – Ура!

Мать горестно качала головой.

– Нам сказали, что это безопасно. – Добавил отец.

Грузились на рассвете. Торопливо прощались друг с другом. И снова звучала эта страшная музыка растерянности и суеты – плач женщин, детей, рев машин, блеянье овец, короткие приказы военных…

Мы с дедушкой тоже отправились в путь. За аулом собрались и другие старики, старухи, которые должны были идти со скотом в горы.

Я обнаружил, что детей, кроме меня, больше нет. И тут же заметил малышку Кенже, сидевшую на арбе вместе с бабушкой. Я обрадовался. Она улыбнулась мне, и я помахал ей рукой.
– На войну шли, такого ужаса не чувствовали, – заметил кто-то из стариков.
– То была война, а это – конец света.

– Значит, правду приезжий парень толковал, которого потом милиция увезла? Значит, правильно в его листочках говорилось, которые он нам читал?

Этот парень, грязный, оборванный, тощий, рассказывал такие страшные истории, что нас, аульских мальчишек, дрожь била. Он утверждал, что людей и землю ждет конец света, после чего настанет судный день, когда человек ответит за все свои грехи. Потом он раздал листочки, где (до сих пор помню!) крупными буквами было написано: Конец света. 1953 год. 17 августа. 6 часов 12 минут. Все начнется в Казахстане!

И вот он, кажется, наступает, предсказанный бродягой конец света. Во что же превращается душа людская после смерти? Меня как током ударило, горячая волна пробежала от макушки до пяток – так хотелось жить. Семилетний мальчик, я впервые задумался о смерти, которая раньше не занимала никакого места в моем сознании, впервые РЕАЛЬНО почувствовал грозное приближение безликой старухи с косой… День-другой – и душа моя предстанет перед небесным судилищем… Надо мной, над всем, что меня окружает, нависло черное облако смерти…

Погрузка задерживалась. Подполковник сердился. Мать целовала отца, что-то быстро-быстро ему говорила. И вот – тронулись в путь. Машины – в неведомый город Аягуз и далекий Семипалатинск, старики со старухами – в горы Чингистау.

Сидя на арбе, я правил лошадью. Смерть, она не уехала вместе с людьми в Аягуз и Семипалатинск, она ждет нас в глубине Чингистау… Я боялся, но мне так хотелось стать, быть беркутом! Чтобы смело глядеть в глаза дедушке-льву! Чтобы гордились мною и мама, и брат, и сестренка! И – Кенже…

Наша арба шла первой. Я оглянулся и увидел вереницу телег, стариков, погонявших стадо. Близ нашей арбы вдруг остановилась машина, и из нее вышли отец и подполковник.

– Солдаты подберут для вас место стоянки, – сказал подполковник.

– Они что, лучше местных наши горы знают? – сердито отозвался дед.

– Ну… им виднее… – засмеялся подполковник, явно недовольный словами старика.

– Ну да, вы – умные, а мы – глупые. На смерть гоните, а вам все "виднее", – сплюнул дед.

Бабушка осторожно тронула его за плечо.

– Рехнулся, что ли совсем на старости лет? – свистящим шепотом заговорила она. – О себе не думаешь, так хоть сына пожалей. Доболтаешься, что тебя свяжут и нам не уйти…

– Помолчи, женщина… – Дед, казалось, взбеленился не на шутку. – Это наша Родина, и пусть он ответит, что они хотят с ней сделать.

Был он человеком горячим, но справедливым. В конце двадцатых, когда Чингистау задыхалась от голода, он уехал в город. Но и там оказалось несладко, ибо выжил, остался с ним только один из его детей – мой отец.

Нас окружили односельчане. Теперь, когда прошло столько лет, мне кажется, что дед каким-то внутренним чувством ощущал реальную угрозу для жизни этих простых людей. Чем иначе могу объяснить я его вспышку – ведь он, умный спокойный человек, не мог не понимать, что слова его ничего не решат. Ровным счетом ничего. Они в упор глядели друг на друга, рослый статный подполковник и сутулый, но все еще могучий, жилистый дед, чья цепкая рука крепко сжимала камчу.

– А ты знаешь, казенный человек, что вытерпел этот народ? Нет, ты не знаешь этого. Ты не знаешь, что наша земля – это земля великих и святых людей! Веками жили мы в этой степи, мирно кочуя и никого не обижая. Здесь наши джаиляу. Здесь родился наш Абай. Потом он стал неугоден властям, и за одно только упоминание его имени нас ссылали в Итжеккен – Сибирь. Потом расстреляли Шакарима, нашего великого поэта и философа, с которым дружил ваш Лев Толстой и опять – стоило казаху заикнуться о Шакариме, как он тут же оказывался в Сибири. Лучшие люди в ссылке умирали… Вот ты из Семипалатинска приехал, так вся наша степь от аула до Семипалатинска была человеческими трупами покрыта – голод, ты знаешь, что это такое? Ты знаешь, скольких он выкосил? А потом – война. Скольких и она унесла, тут каждый второй джигит на чужой стороне пал. А посмотри, что едят колхозники, что они на трудодень получают? Да мы не живем, а существуем. Многие не то что вкус мяса, вкус хлеба забыли. За каждого колхозного барана головой можно поплатиться… Так скажи, казенный человек, когда наш народ будет жить? И будет ли он жить?.. Ты ведь нас на смерть гонишь… Разве не так?

Люди слушали молча. Люди прятали глаза. Они были согласны с дедом, но их пугала его откровенность, и некоторые из них принялись пятиться, сохраняя отсутствующее выражение лица – дескать, ничего не видел, не знаю, не слышал…

– Куда направились? Стойте и слушайте правду! Неужели вы не только ум, но и честь потеряли?.. Хотя по нынешним временам честь, видать, для многих – неподъемная ноша. А только кому вы будете нужны, если у вас ни чести, ни совести нету, а? Об этом вы подумали?

Люди пристыженно замерли. И тут вмешался мой отец.

– Ладно, әке-отец, спасибо за лекцию. Но мы – взрослые люди. И приказ есть приказ…

Однако при этом он тоже избегал прямо глядеть деду в глаза, и мне стало за него обидно. Я понял, что он сейчас думает о том, во что обойдется ему дедовский монолог. Но я хотел, чтобы дед еще что-нибудь рассказал военному о нашей родине. Я подумал, что вряд ли военный что-нибудь толковое о нас знает. Он, поди, и казахов-то видит впервые. Но в это время подполковник подошел к деду и обнял его.

– Я понимаю вас, отец. Мы все настрадались. Настрадались, как ни один народ в мире. Мы потеряли отца народов Сталина, под руководством которого мы победили фашистов. А сейчас нам грозит новая опасность. Разве вы не знаете, что американцы уже сбросили атомные бомбы на Японию? Теперь они и нам с вами угрожают, поэтому мы должны защищаться. Мы не хотим ни на кого нападать, но мы должны быть начеку. Разве я не прав? Да, мы проводим испытания, но приняты все меры, чтобы обезопасить местное население. Вот почему мы и предложили вам покинуть аул. А утверждать, будто мы гоним вас на смерть – несправедливо. Мера вынужденная – мы хотим спасти страну от американского нашествия…

Дед, насупившись, молчал. Затем, круто развернувшись, пошел к своей арбе. Отец потрепал меня по плечу, взъерошил волосы.

– Ладно, езжайте дальше. Помогай дедушке и бабушке, как договорились, – сказал он.

Я согласно кивнул и тут же невольно посмотрел на небо – вдруг уже летит на нас американская бомба. Но небо было чистым, без единого облачка. Чистое, мирное небо…

– Чем кормиться-то будете? – спросила бабушка отца. – А то у нас мука есть, давай поделимся.

– Не нужно. Нас снабдили консервами, – ответил отец, – Не волнуйтесь за меня. Лучше выполняйте точно все, что скажут военные…

– Если совсем оголодаете, режьте кур. Я их для вас оставил…

– Дед хлестнул лошадь, пропустив мимо ушей последнюю фразу моего отца, и мы поехали дальше.

ТОСКА ПО ОТЦУ. Мы с женой ходили по магазинам и пытались купить что-нибудь "московское" для семипалатинского стола. Везде и на все – очередь. В универсамах люди вырывают друг у друга из рук куски вареной колбасы, завернутой в полиэтилен, толкаются возле лотков с мясом и сыром. Хорошая карамель исчезла, отец ее очень любил. Маму порадовать нечем. Приходится смириться с тем, что вечером я впервые полечу на родину, к могиле отца с пустыми руками.

Мы с женой молча шли по Арбату. Там было людно. Там рисовали, фотографировали, пели, читали стихи, яростно дискутировали. Молодежь, как и в любом другом уголке мира, веселилась, любила, ненавидела, ссорилась.

Подземный переход к метро оккупировали художники. Я, любопытствуя, потолкался в толпе и вдруг меня точно током ударило. На картине были изображены Чингисские горы. Я бы узнал эти родные долгие изгибы и изломы среди всех бесчисленных гор мира. Я тронул жену за локоть:

– Смотри, ты видишь Чингистау? Ты видишь – огненные всполохи разрывают картину, а в поднебесье застыл зловещий грязно-серый гриб?

Бешеные кони, оскалясь, ржали у подножия, и на все это глядела огромными сумасшедшими глазами маленькая девочка в белом платьице. "Не может быть, – думал я. – Случайности не может быть, это рисовал человек, видевший все собственными глазами…"

Но картина эта висела над головой бородатого парня, который лихо и уверенно писал портрет напряженно застывшей перед ним молодой девушки.

– Откуда эта картина? Она ваша? – спросил я.

– А что, нравится? – вопросом на вопрос ответил художник.

– Нравится – не нравится – не то слово. Страшно! – сказал я, не отрывая взгляда от картины.

– Кому страшно, а кому и нет, – равнодушно ухмыльнулся парень, протягивая девушке законченную работу.

– Хотите вас нарисую? – предложил он. – Если спешите, карандашом вас изображу, а есть время – так и красками могу заделать солидный портрет. В Средней Азии любят солидные портреты…

– Откуда вам знать, что любят в Средней Азии? – вырвалось у меня.

– Знаю, не дурак, – буркнул художник.

Очевидно, было в моем взгляде что-то такое, отчего он вдруг отвел глаза и сменил тон.

– Тот, кто нарисовал эту картину, был куда умнее меня. Он Среднюю Азию душой понимал,

– Это Казахстан, – сказал я. – Испытания водородной бомбы.

– Угадали, Казахстан… Горы какие-то, я названия не помню. Это – картина моего отца, – помолчав, признался художник.

– Чингисские горы, – сказал я. – А отец ваш жив?

– В конце шестидесятых умер. Рак пищевода. Мать говорила, что он в этих самых горах свою болезнь получил… Он и рисовать-то начал перед самой смертью.

– Эта картина продается? – спросил я.

– Все продается, – ухмыльнулся он, – были бы денежки…

Его цинично-философский ответ отбил у меня охоту к дальнейшим вопросам – и так было ясно, что самодельный художник являлся очевидцем либо участником зловещих событий. Я заплатил. Я хорошо заплатил парню. Картина эта теперь висит над моим столом…

В самолете я начал читать "Хиросиму" Макото Одо. Впервые я узнал об этом романе от отца. На днях я специально разыскал эту книгу в библиотеке, чтобы захватить ее с собой в дорогу.

…Несколько дней кряду шли мы в глубь Чингисских гор. Подгоняли скот, понукали коней, брали их под уздцы. Высокие горные перевалы, горные долины, зеленые луга, деревья, реки, родники, – дивная, чистая красота эта поражала меня, впервые попавшего на джайляу, манила своей таинственностью. И эту божественную красоту человек способен порушить собственными руками? Безумие… Однажды поздней ночью мы остановились на ночлег. Запалили костры, принялись на скорую руку варить похлебку. Старики направились стреножить коней, старушки и я вместе с ними таскали из леса сушняк для костров. Угрюмо нависшие темные скалы казались мне злобными дьяволами из сказок, страх исходил от скал, чудовищный страх. Казалось, он был разлит в ночном воздухе.

Белолицая, с огромными верблюжьими глазами девочка Кенже сидела подле моей бабушки, кутаясь в теплое верблюжье одеяло. Ее родная бабушка, которая вместе со всеми собирала хворост, еще не вернулась из леса. Кенже дрожала – то ли от ночной прохлады, то ли от страха. Я подбросил в костер охапку дров. Ярко вспыхнуло пламя, и я увидел испуганные глаза Кенже.

– А где моя бабушка? – тихо спросила она.

– Она сейчас будет, она следом шла. А ты что, боишься? Трусиха… – Я стал шутливо поддразнивать ее.

Она молчала, и мне стало стыдно, что я смеюсь над малышкой.

– Проголодалась? Хочешь курта? – спросил я, и она кивнула:

– Спасибо…

– Я здесь, я с тобой, не бойся! – заговорил я, угощая ее куртом. Громко заговорил, громче, чем нужно в такой ситуации. Она вздохнула.

Кенже была болезненной, малокровной девочкой. Глаза ее, они всегда смотрели на человека с доверием и преданностью, это были воистину безвинные глаза, глаза ангела во плоти. Мать ее скончалась при родах, отца никто никогда не видел и не знал, росла она у бабушки с дедушкой. Это были тихие скромные люди. Троих сыновей проглотила у них война, умерла дочь, но они всегда держались достойно, старались не выказывать своего горя на людях, старались не упасть духом. Мой дед говорил, что живы они лишь собственной честью. Отними у них честь, и они погибнут в тот же час, не станут, как другие, жить-поживать, будто ни в чем не бывало. Такая порода, говорил дед. Порода… Дед любил это слово, но никогда не употреблял его всуе.

Весело пылал костер. Вокруг была черная тьма, и от этого столь обостренно чувствовалось холодное одиночество окружающего нас мира. Лишь отдаленное мерцание звезд на небе вселяло в душу слабую неясную надежду. Бабушка, что-то бормоча, приподняла крышку котла и принялась помешивать варево большой деревянной ложкой.

– Ты хочешь жить, Роллан? – вдруг спросила Кенже.

Я недоуменно посмотрел на нее, не понимая смысла этих слов. Блики играли на ее бледном лице, длинные ресницы были полуопущены, из глаз текли слезы.

– Нельзя плакать, – сказал я.

– Знаю, это к беде, но я ничего не могу с собой поделать, – тихонько всхлипнула она. – Завтра будут взрывать бомбу! Я боюсь! – Она никак не могла унять дрожь, и я укутал ее поверх одеяла шубой, – Как ты думаешь, умирать страшно? – спросила она и сама же ответила: – Смерть всякая бывает – и тяжелая, и легкая… Меня ждет страшная смерть…

– Ну что ты такое говоришь? Ты никогда не умрешь, Кенже, – возразил я.

– Ты добрый, очень добрый… – Она робкими пальцами коснулась моей руки. Она казалась мне тонкой тростинкой колеблющейся на безжалостном ветру. Мрак. Тьма. Неужели нам с Кенже никогда больше не вырваться из этого темного мрака и смерть караулит нас, жаждет принять нас в свои объятия? Смерть… Слово это мелькнуло, как молния, и я содрогнулся. – Тебя тоже коснулось крыло смерти? – спросила Кенже, но я молчал. Я дрожал. Я вдруг взмолился, я впервые принялся повторять слова, которые слышал от бабушки: – "О Аллах всемилостивый! Спаси и сохрани сына своего. Не дай мне сгинуть… – И, подумав, добавил: – Не дай никому сгинуть, тогда я поверю, что ты есть!.. Тогда я всегда буду молиться тебе! В день по сорок раз… – еще подумал и поправился. – В день по пять раз, о Аллах милостивый! Верую в тебя!.."

Кенже незаметно заснула. Я подложил ей под голову седло и присоединился к старикам, которые устроились поодаль, у другого костра, и лишь их далекие голоса урывками доносились до меня, когда мы разговаривали с Кенже. Я подошел к их костру, подбросил в него несколько сухих веток и присел рядом с дедом. Старики были увлечены своим разговором и не обратили на меня никакого внимания.

– Где-то здесь лежит в колодце непогребенное тело Шаһкарима-хаджи, – сказал Архам, и все разом замолчали.

Я знал наизусть множество стихотворений Шаһкарима, но дед запретил мне читать их вслух.

– Знать – знай, но до поры до времени молчи, – наставлял он меня. – Когда-нибудь хаджи оправдают, и ты заговоришь. Настанет такой час…

Я даже не догадывался тогда, что за одно только упоминание имен Абая и Шакарима людей ссылали в Сибирь, в страну, где, по-казахскому выражению, "ездят на собаках". За одно только упоминание…

– И нашему Отегену известно, где этот колодец. Но он будет молчать, потому что он – государственный человек, – сказал Дуйсехан.

– Аллах свидетель! Откуда мне это ведомо? – забожился Отеген. – Ничего я не знаю.

– Может, и правда не знает? – засомневались другие старики.

– А может, и вы ничего не знаете? Может, забыли, как он в районном НКВД служил, со своей "пушкой" не расставался! – обозлился Дуйсехан и снова обратился к Отегену: – Вы, поди, думали тогда – ухлопали старика и дело с концом? Ан нет – дух великого хаджи до сих пор витает в этих ущельях, как тень ночного барса…

Обиженный Отеген встал, поджал губы и удалился во тьму. Старики заулыбались. А я до сих пор не могу понять, как они не боялись вести тогда такие РАЗГОВОРЧИКИ? Или… или надеялись, что горы все спишут?

Я положил голову на дедушкины колени и заснул. И явилась ко мне во сне грозная тень страшного горного барса. Тень эта нависла надо мной, приближаясь все ближе и ближе.

– Не бойся, не бойся меня, – вдруг зашептала тень человеческим голосом. – Вам будет тяжело, малыш, но вы должны выдюжить. Помни, все помни, сынок! Запоминай, запоминай, запоминай! Ибо придет такое время, которое заставит тебя поведать миру правду, горькую правду о том, что ты видел…

Из глаз его сыпались зеленоватые искры, барс потрепал меня передней лапой по плечу. Миг – и его тень исчезла.

А когда я проснулся и, ежась от утренней прохлады, стал растирать ладонями плечи, то заметил вдруг на левой руке свежие длинные царапины. "Барс! Это следы его когтей! – мелькнуло у меня. – Но как-же так, как же так? Ведь не было же его наяву. Ведь я спал и только сейчас проснулся. Как же так, как же так?.."

С восходом солнца в горах появились военные.

– Откуда они взялись? – удивился мой дед.

– Действительно, будто из-под земли выходят, – испуганно вымолвил дед Архам. Военные направились к нам, и один из них, очевидно, старший, сказал:

– Через полчаса все начнется. Вам во время взрыва следует укрыться кошмами и не вставать, пока не будет команды. Костры немедленно потушить.

Солдаты уже заливали огонь водой. Короткие, отчетливые приказы ворвались в благостную утреннюю тишину. Люди начали вытаскивать кошмы, группироваться, кучковаться, устраиваться поудобнее. Кенже лежала между мной и бабушкой. Ее нежное лицо осунулось, в широко раскрытых глазах снова застыл страх, еле шевелились длинные ресницы. Мой дед шептал молитву… Бабушка насильно укрыла меня с головой. Я вырывался. Она сердилась.

Еще торопливее забегали военные. Я слышал их надтреснутые, охрипшие голоса. Вдруг их начальник крикнул зычно:

– Внимание! Внимание! Всем лежать! Замрите!..

И – тихо покачнулась земля. Мне показалось, что она – вечная колыбель, баюкающая нас. Но земля внезапно содрогнулась, бешеными толчками била она нас снизу – в ноги, в грудь, в лицо; ослабли бабушкины объятия, земля вздымалась, как необъезженный конь; степи, горы в последней потуге удерживались, чтобы не сгинуть. Я видел, высунувшись из-под кошмы, – огромный гриб заполонил небо, и огнедышащие сполохи играли невообразимо буйным соцветьем красок. Страх и удивление в единый миг сковали мою душу, такого мне и в самом страшном сне не дано было увидеть. Стонали горы, с грохотом катились вниз огромные камни, скрипели, гнулись деревья, и в адские эти звуки внезапно вплелся еще один – отчаянный, режущий уши визг ли, плач? …Я до сих пор не знаю, как правильно назвать этот страшный звук. Маленькая девочка в белом платьице бежала, увертываясь от скачущих каменных глыб. Я и сам не заметил, как выбрался из-под кошмы и, стоя во весь рост, оцепенело глядел ей вслед. Огненный гриб тяжело поднимался, слепили глаза яркие вспышки, по качающейся земле неизвестно куда убегала маленькая девочка. Я застыл, как вкопанный, не понимая, что мне нужно предпринять. Ее крик резал мне уши. А может, не было крика? Может, я вообразил, что она кричала? Может, она беззвучно открывала рот и бежала не в степь, а в горы, и камни шарахались от нее.

"Она погибнет, ее надо спасти, надо бежать за ней, догнать ее, – подумал я и крикнул: – Кенже!.. Кенже!.. Кенже!.."

Я ринулся за ней, и вдруг меня осенило: наверное, она сошла с ума! Потрясенный неожиданной догадкой, я споткнулся и упал. В эту же секунду надо мной пролетел большой камень, и я понял, что Аллах спас меня. Кенже сошла с ума, сошла с ума… Я настигал ее. Худые плечи ее вздрагивали, она бежала и плакала, теперь я точно слышал ее душераздирающий крик:

– А-а-а!.. Пространство вдруг заново озарилось всполохами. Я настиг Кенже, и мы рухнули на землю. Тяжелый топот сапог приближался, и не успел я обернуться, как нас накрыли тяжелой кошмой. Я услышал грубый голос:

– Лежать! Не подниматься! – Кенже легко сжала мою руку.

– Не бойся, – шепнул я ей, но она не ответила. Прикосновение влажных ее пальцев – разве забудешь такое?..

Земля вновь задрожала, теперь еще сильнее, она билась, как в падучей, и сердце мое билось – вниз-вверх, вниз-вверх, и душа замирала. Я забыл о Кенже, я забыл обо всем на свете, я понял – на меня рухнул мир, и сейчас я погибну под его обломками. Я думал только о себе, смерть стояла надо мной с занесенным топором, вжик-вжик-вжик – и лезвие опустится на мою детскую шею, я терял сознание, ощущая в некоем мерцании, как холодеет рука Кенже. "Она умерла" , – успел подумать я, ибо мое замутненное сознание медленно возвращалось на круги своя. Под кошмой, в полной темноте рядом с мертвой Кенже я мелко-мелко дрожал, обливаясь холодным потом. Своим мальчишеским сердцем я внезапно понял, что был влюблен в эту маленькую болезненную девочку. Я зашевелился, пытаясь приблизиться к лицу Кенже, поцеловать ее в первый и последний раз.
– Не рыпаться! Тихо лежать! – услышал я прежний грозный голос, но все же успел рывком дотянуться до нее и поцеловал, кажется, в лоб. На меня опять прикрикнули, но голос звучал глухо, и я понял, что его обладатель тоже говорит из-под кошмы. И казалось, что наступил конец света.
После взрыва мы еще полторы недели жили в Чингисских горах Тут же, на высокой сопке, похоронили Кенже – первую безвинную жертву испытаний водородной бомбы на полигоне "близ города Семипалатинска". Город Семей – Семипалатинск! Родной, пыльный, малоприметный, с этого дня ты стал известен во всем мире! Семипалатинск… Семей… Невада… Полигон… Атом… Испытания…

Да ведь и Курчатов, говорят, сразу же после этого взрыва воскликнул: "Это чудовищно! Не дай Бог, если это когда-нибудь применят против людей. Нельзя такого допустить…"

Я сидел на теплом валуне, свалившемся с гор во время взрыва, и неотрывно глядел туда, где только что похоронили Кенже. Далеко было до сопки, но я реально видел, как легкий парок поднимается над свежей могилкой, точно душа, точно атомный гриб после взрыва. Военные исчезли так же внезапно, как и появились. Осталась лишь одна санитарная машина, несколько военных врачей и молодая медсестра Галя. Дел у нее почти не было, и она частенько приходила к моей бабушке, чтобы тихонько побеседовать о том, о сем. Иногда и дедушка принимал участие в этих посиделках. И он, и бабушка хорошо знали русский язык – еще бы, ведь в годы великого голода они спасались в городе, были чернорабочими, так только и выжили. Дед вспоминал:

– Вся степь эта несчастная была устлана трупами. Под вой шакалов, крики каракусов-стервятников бежали мы, да что там бежали – ползли в сторону города. Все верили в то, что главное – доползти, а там уж как-нибудь все образуется. Все верили, и я верил. Все верили, да не все выжили…

Полынно-горькие, отравленные, страшные тридцатые годы! Галя слушала внимательно. Она частенько вздрагивала, и ей было непонятно, как это при социализме могли быть голод, унижения, репрессии, хотя двадцатилетним своим умом она понимала, что и этот взрыв ужасный, смертельный – тоже вещь нехорошая. Она шепотом сказала об этом бабушке и, округлив глаза, добавила, что точно, конечно же, не знает, но слышала, будто врачи ждут прибытия девятерых людей, которых взрыв застал в непосредственной близости от места испытаний, которые и простояли, не укрывшись. За ними будут наблюдать здесь дней десять, а потом отправят в Семипалатинск, где их обследуют московские профессора. Галя утверждала, что так говорил майор медицинской службы Жаворонков, который возглавлял эту маленькую группу медиков, "Такие исследования необходимы для будущего", – говорил Жаворонков, но Галя, наслушавшись деда, не верила больше этим словам своего начальника.

– Потому что и в городе многие пухли с голоду, – продолжал дед свой рассказ. – Ведь моя байбише, – он указал на бабушку, – она ведь у меня вторая жена, первая-то у меня умерла, не вынеся разлуки со старшим сыном. Мы старшего по приезде в город отдали в детский дом, думали, хоть так его от голода спасем. А младшего, его вот отца, – дедушка погладил меня по голове, – оставили при себе. Одного, решили, прокормим. Ну, рассказывать еще долго можно, язык, как говорится, без костей, но ведь сколько ни рассказывай, а поймет тебя до конца лишь тот, кто голод на собственной шкуре испытал. Ну вот, первая моя жена и зачахла в разлуке с первенцем. Часто плакала по ночам – сына, сына надо вернуть. Похудела, есть ничего не могла, да и не было ее, еды-то…

Умом-то понимала, что если вернуть ребенка, то неминуемо погибнет он. Умом понимала, а сердце другое ей подсказывало. И, не скрою, честно говорю, против моей воли пошла она в этот детский дом, а их всех уже эвакуировали. Перевели за тридевять земель, а куда точно никто не знал. С того дня она и начала таять на глазах. Она в сорок третьем померла… Так и не узнала, где наш первенец, и второго сына с войны не дождалась, его отца, значит, – снова пояснил дедушка. И повторил: – Не дождалась. А я дождался. Но и мне до сих пор неизвестно, жив ли мой первый сын или сложил где-нибудь голову. А я к концу войны один остался, как перст. Вот встретил свою байбише… хорошая, она…

Бабушка молчала. Молчал и дед. Глаза его смотрели куда-то вдаль и, казалось, ничего не видели.

И всю эту историю он рассказывал сдержанно, спокойно и оттого, что вокруг стояла тишина, рассказ его звучал еще страшнее.

"Значит, у моего отца был старший брат, а у меня был дядя", – подумал я. И мне представилось, что я ползу по степи под вой шакалов и крик каракусов, натыкаясь на трупы голодных. И это видение испугало меня, как ни странно, куда больше, чем испытания бомбы, либо тень ночного барса. Пожалуй, только смерть Кенже казалась мне столь же ужасной… Мне было семь лет. И я понимаю, что именно тогда я впервые задумался о том, какое количество смертей, боли, страданий, унижения, оскорблений выпало на долю народа Чингистау.

С гор спустилась грузовая машина, и джигиты, высыпавшие из нее, подошли к нам. Оказалось, что это люди из нашего аула, именно их так "нежданно-негаданно" застал взрыв. Они степенно поздоровались со стариками, а узнав о смерти Кенже, долго сидели в молчании у ее свежей могилы. Врачи замучили их процедурами. До позднего вечера по многу раз их проверяли какими-то особыми приборами, приказывали расслабиться, закрыть глаза, одним словом, обращались с ними, по мнению джигитов, как с малыми детьми.

– Ну, хватит, сколько можно, – запротестовал бухгалтер Талгат. – Мы же голодные, с утра маковой росинки во рту не держали.

– Терпи. Надо будет, и в Москву тебя повезем на обследование, – угрюмо сообщил ему не склонный к шуткам Жаворонков.

– Что ж, Москва – это хорошо, давно мечтал в столице побывать, отправляй меня скорее, – хорохорился Талгат, желая позлить врача.

Старики и старухи собрали большой общий дастархан – поминки по Кенже. Русские тоже сидели с нами.

– Она была красивая, правда, Роллан? – спросила меня Галя. – Я кивнул головой: – Да, она была самая красивая. – И ты, конечно, любил ее? – догадалась Галя.

Старшие впервые говорили со мной на равных, и я подумал – наверное, я уже тоже взрослый, раз ко мне так обращаются? Взрослый, да, взрослый…

– Любил и только ее буду любить…

– Всю жизнь? – удивилась Галя.

– Всю жизнь!!! – уверенно сказал я.

– И жениться не будешь, что ли?

– Не буду! – сердито и веско отрезал я.

Галя была изумлена и, обняв меня, прошептала:

– Эх, если бы мой парень меня так любил… Желаю, чтоб все беды тебя стороной обходили. Вырастай поскорее и будь счастлив.

На небе высыпали звезды, но луна спряталась, и среди гор было сумрачно, темно. Люди при свете костров молча ели овсянку. Я опять вспомнил Кенже, и на глаза вновь навернулись слезы. Только вчера говорили мы с ней, мечтали. Мечты были детские, незамысловатые, фантастические. Кенже, малышка Кенже, в свои шесть лет изъяснялась загадочно, странно, и вот что удивительно – фантазии у нее всегда были цветные, яркие.

"Будет хорошо, степь будет благоухать, – говорила она, – цветы алые так хорошо пахнут, и синее-синее небо будет нежно глядеть на нас, и золотое солнце весело засияет, и на это золотое зеркальце можно будет смотреть сколько угодно. Золотое, ласковое, единственное солнце мое!.."

Она любила все и всех, а ее любил только я.

"Через несколько дней мы уедем, – думал я, – а ты навсегда останешься здесь, среди гор. Здесь зимой холодно, ветрено, вьюжно, зато летом – прохладно, тихо. Тебе будет одиноко здесь, Кенже, но я буду думать о тебе, каждый год я буду приезжать к тебе в день твоей смерти. Оллахи-биллахи! – клялся я детской нашей клятвой. – Но ведь я еще маленький, дедушка не повезет меня в такую даль, ты знаешь, на каком расстоянии от аула мы сейчас находимся?"

"Нет" , – будто наяву услышал я тоненький голос Кенже.

"Километров сто будет, сказали военные".

"Это очень далеко, ты не приедешь ко мне" , – опечалилась Кенже.

"Когда я вырасту и буду волен делать все, что захочу, я буду приезжать к тебе и в день твоего рождения, и в день твоей смерти".

"Два раза в год… Ты такой добрый".

"Не плачь", – сказал я.

"Я не плачу. Я больше не плачу…"

"Да, ведь мертвые не плачут".

"Они бы плакали, но у них уже иссякли слезы…"

– А ты чего такой грустный? – вывел меня из оцепенения голос бухгалтера Талгата.

– Кенже вспомнил, – ответил я.

– Жалко девчонку. У нее сердце не выдержало такого потрясения, – заключил Талгат-ага, но его перебила старуха Биби.

С ума она сошла, – громко заговорила она и, видя, что ее никто не поддерживает, повторила: – Сошла с ума!

– Да что ты одно и то же заладила – "сошла с ума, сошла с ума"… Сама ты по старости лет из ума выжила. Разве умная женщина станет такое про покойницу говорить? Совсем ты, видать, одурела, – набросился на нее старик Архам, и Биби замолчала, виновато глядя на всех.

Инцидент быстро забылся. Талгат рассказывал, что им всем после взрыва дали по стакану водки и лишь потом привезли сюда, в горы.

– Рад видеть вас всех в добром здравии! – неестественно громко выкрикнул Талгат. Другие джигиты тоже были навеселе, врачи угостили их разбавленным спиртом и сами изрядно выпили, утверждая, что это – полезно для организма. Мой дед и другие аксакалы тоже попросили спирту.

– Полезно! Полезно! – кричал Талгат. – Да еще по полтыщи денег получили за то, что из аула выехали и целый месяц будем баклуши бить… Военные правильно говорят – что прошло, того уж нет. Был взрыв, и нету его! А сделали это ради науки, ради будущего, ради земли и ради людей!..

Он умер в начале шестидесятых от белокровия.
Ради науки? Ради будущего? Ради земли? Ради людей?..
Думаю, что и Курчатов понял: жить в обнимку с бомбами – значит приближать конец света, где не будет ни науки, ни земли, ни людей, ради которых будто бы и изобретено это смертоносное оружие.

И будущего не будет.
Через три неделю нам разрешили возвратиться в аул. Все обрадовались. Все соскучились по своим детям, внукам, близким, друзьям. Я тоже мечтал о встрече с братом, сестрой, мамой и, конечно же, с отцом, ведь он и военные остались в самом пекле. Как он там?
На прощанье я и бабушка Кенже сходили на могилку девочки. Бабушка прощалась с единственной внучкой, я – с первой детской любовью.

И ведь прошло столько времени, я стольких людей встретил в жизни и стольких уже потерял, однако мне никогда не забыть маленькую хрупкую девочку Кенже. Ее задумчивый вид, ослепительную улыбку белых, ровных зубов, моментально преображающую ее.

Прощай, Кенже! Прощай, ангел мой! Прощай, любимая! Я буду стремиться попасть на твою могилу всю свою сознательную жизнь, но пройдет тридцать три года, прежде чем я окажусь здесь и буду сидеть среди молчаливых гор, вспоминая далекое детство, одинокое кочевье стариков и старух, плач людей и плач Чингистау. Я – взрослый человек, и я забыл твое лицо Кенже, сколько ни бился, сколько ни пытался восстановить в памяти твои черты, все напрасно – туман и марево стоят перед глазами туман и марево…

И сегодня, когда вновь дрожит земля от подземных испытаний, мне важнее восстановить прошлое, чем прочитать на следующий день в газетах сообщение ТАСС на эту тему.

Но до сегодняшнего дня было еще далеко-далеко. Мы медленно, как нам и было велено, спустились с гор и долго ехали по степи, ночуя на берегу речушек и ручьев.

А когда рано утром прибыли домой, то обнаружили, что аул мертв – мы вернулись первыми. Хотя это не совсем точно. Раньше нас прибыло воинское подразделение, получившее приказ очистить колодцы до появления жителей. Это была ненужная предосторожность – ведь позже образовалось немало новых озер – мертвых, радиоактивных… Те, кто по незнанию купались там, облучались и вскоре погибали. Со временем люди поняли, какая опасность подстерегает их и научились обходить стороной эти фальшивые водоемы.

Старики, въехав в аул, попрощались друг с другом и молча разошлись по широким его улицам. Дед направил свою сивую лошадь к нашему большому двору в центре аула. Он ехал медленно, но, увидев солдат у нашего колодца, громко гикнул, хлестнул сивого камчой, и наша арба влетела в ворота.

Дед кричал, размахивая камчой, вырывал у солдат ведра. Солдаты не понимали, что происходит, а из колодца им уже кричали:

– Эй вы, ослы ленивые! Что там стряслось, подавайте скорее ведра.

Дедушка заглянул в колодец и, окончательно озлобившись, заговорил сердито:

– У, кафыр неверный! А ну вылезай отсюда немедленно. Всю воду вы мне, нечестивцы, испоганили!

Солдаты быстро подняли наверх молодого ефрейтора, и все они с изумлением уставились на деда.

– Вас кто просил, кафыров неверных, в колодец лезть?

– У нас приказ есть, мы хотели, как лучше, – бормотал ефрейтор.

– Лучше! Лучше! – передразнил его дед, но уже не так сердито. – Что вы можете сделать "лучше", когда вы мастера только на худшее, неужели вы думаете, что это для кого-то секрет?

Тут на машине подъехали отец и подполковник. Я хотел кинуться отцу на шею, настолько я по нему соскучился, но не сделал этого, опасаясь прежних слов дедушки: "Не беркут ты, не беркут!" Чем снова услышать такие слова, лучше умереть!

И я заставил себя остановиться. Лицо мое от возбуждения порозовело, а дедушка увидел отца и сказал:

– Аман-есенбисин, карагым. Жив-здоров, сынок?

– Все хорошо, как сами-то добрались? Все благополучно? – отозвался отец.

И я понял, что он спрашивает лишь для порядка, ибо и сам не хуже других знает, что творится в округе.

– Дед опять шумит, – пожаловался подполковнику ефрейтор. – Это он нас от работы отстранил.

– Понятно. Тогда передай всем приказ: колодцы оставить в покое. Раз не успели, значит, как говорится, не судьба, – сказал задумчивый подполковник.

Отец подошел ко мне, притянул к себе и спросил ласково:

– Ну, как ты там, хорошо себя вел? Помогал старикам?

Я обнял отца. От него пахло дымом, солнцем, порохом – всеми теми запахами, что главенствовали в степи последние дни.

– Спросите у дедушки… – ответил я.

– Значит, помогал! Молодец! – отец похлопал меня по плечу, – Давай будем вещи заносить.

Бабушка развела огонь в летней печи, что стояла во дворе, и принялась печь таба-нан – хлеб. Дедушка взял с собой короткую лопатку и исчез в колодце.

Мы с бабушкой помогали ему, таскали ведра, которые он нам подавал. Только к обеду, усталый и изможденный, выбрался дед из колодца.

Мы присели отдохнуть в тенечке.

– Отец – виновато сказал отец. – Простите, что мы всех ваших кур поели. Так уж случилось.

– Ладно, не беда, – коротко отозвался дед. – Главное, чтоб земля жива осталась и люди, ее населяющие…

– Я на днях съезжу в город, привезу вам цыплят побольше, – дал обещание отец.

– Хорошо…

Мне наскучили эти "хозяйственные" разговоры, мне вдруг стало тоскливо и одиноко в безлюдном пустом ауле.

Старшие заговорили о предстоящей жизни, о нужде, о страхе перед атомной бомбой, об американской угрозе. Отец убеждал стариков, что беда идет из Америки. Он горячился, рубил ладонью воздух, и я догадался – он пересказывает то, что ему сообщили военные.

И вновь вспомнил горы. Тот страшный взрыв, когда казалось, вот-вот лопнет пуповина, связывающая землю с солнцем, и земля покатится в глубь неведомой вселенной, как те грохочущие каменные глыбы, что стремительно неслись с гор, пугая людей и животных. Я вспомнил, как разбежались с испугу кони, и старики нашли их лишь на второй день. Я вспомнил, как уходила из-под ног земля и как я обнимал землю – холодную, сырую. И еще я вспомнил, как бежала среди грохочущих камней испуганная, потерявшая разум маленькая Кенже.

Внезапно я вздрогнул. Что-то белое мелькнуло рядом, и мне на колени шлепнулась, жалобно мяукая, грязная ободранная кошка. Я брезгливо стряхнул ее, но она, не обращая более на меня внимания, подошла к бабушке и принялась тереться о ее ногу.

– Да ведь это наша Рыжая! – вдруг осенило бабушку.

И точно. Мы тоже мигом узнали нашу кошку. Бабушка присела на скамейку, и Рыжая устроилась на ее широком подоле. Из полуприкрытых глаз кошки текли слезы.

– Была рыжая, а стала белая, – изумился я.

– Ты разве не видишь, что она поседела? – дед сердито сплюнул. – Ох, человек, и стожильный же ты! Не нервы у тебя, а – стальные провода! И что же это делаешь-то? Ведь самого себя губишь, смерть сеешь… И держишь в ладонях не семена, а яд. Даже животное поседело, не вынеся того, что ты творишь… На кого, с чем мы детей и внуков наших оставим? – Дед погладил меня по голове и сказал: – Помяни мое слово! Если и дальше все так же пойдет, человек тихо-тихо, незаметно сойдет с ума. И это может подтвердить тебе любой, в ком еще осталась хоть капля здравого смысла…

Я взял кошку на руки, прижал к груди и стал гладить ее поседевшую шерстку. Все ближе и ближе прижимал я ее к себе, вдыхая знакомый запах дыма, степных трав. А еще от кошки пахло помойкой и мышами. Наша Рыжая была сильной и смелой. Она не единожды расправлялась с заползшими к нам во двор змеями. Только один раз она никак не могла одолеть огромную толстую змею – и себя извела, и свою противницу. Змея все же сумела вырваться и уползти, но ее на улице добили камнями старшие ребята. Одновременно со змеей исчезла тогда и наша кошка. Мы долго искали ее, но так и не нашли. Сочли, что она сбежала или ее убили.

Но дней через десять кошка вдруг вновь у нас объявилась. Видать, где-то отлеживалась, стыдно ей было, что она ту змею не смогла победить. "Вот какая гордая наша Рыжая!" – похвалил ее тогда дедушка.

"Тебе больно?" – спросил я кошку.

"Больно – это не то слово, мне жутко, жутко, мальчик…"

"Прости, что я сразу не признал тебя".

"Меня сейчас родная мать не узнала бы! Спасибо бабушке, она у нас умная и наблюдательная…".

Я еще нежнее погладил ее. Я подумал, что все мы являемся частью живого мира. И уставшие дедушка с бабушкой, и хмурый отец, и кошка, которую я держу в руках, и наш сивый конь, переживший вместе с нами весь этот ужас, и солдаты, без особого толку бегающие по аулу. Я хотел осмыслить это, я хотел заключить эти мысли в определенную форму, но в каждый следующий миг эта форма рушилась.

– Отпусти кошку и вымой руки, – приказал мне отец. Я встал. Рыжая благодарно терлась о мою руку.

"Мне кажется, я скоро умру, мальчик. Ведь я была ТАМ, и у меня теперь все нутро горит. Кто был ТАМ, тому не выжить, об этом все говорят".

"Тебе страшно?"

"Конечно. Живым всегда страшно."

В семьдесят седьмом году мой сын пошел в первый класс. Жили мы тогда в Семипалатинске. Помню, была суббота. Сын отправился в школу, жена читала маленькой дочурке сказку, а я с самого утра сидел за письменным столом.

Тихо было. Редко-редко проедет за окном случайная машина.

Внезапно из подъезда донеслись чьи-то громкие голоса, шум торопливых шагов. Зазвенел дверной звонок, и на пороге появился запыхавшийся, потный сын.

– Мама, мама! Выходите! Папа! Мархаба! Давайте быстрее. Будут бомбу взрывать, всем велели выйти из дому! Быстрее!..

Соседи с верхних этажей стремительно спускались по лестнице. Мы тоже принялись собираться. Я представил, как волновался мой мальчик, когда услышал это сообщение – ведь он знал, что в субботу и воскресенье, работая дома, я отключаю радио и телевизор, даже газет не читаю, чтобы получше сосредоточиться. Суббота и воскресенье – дни моего уединения. Объявили пятнадцатиминутную готовность. Он бежал из школы минут десять. Следовательно, у нас в запасе остается около пяти минут.

На улице, во дворе уже стояли жильцы двух наших многоэтажек. Стояли тесными кучками, тревожно глядя в небо… И вдруг задрожала земля, посыпались стекла, запахло газом, и запах этот моментально распространился по двору, – очевидно, где-то прорвало трубу. Звенело битое стекло, кто-то побежал вызывать "аварийную" горгаза, казалось, что подрагивающая земля глухо стонет в неясной муке.

Мы, не решаясь вернуться в дом, долго ходили по большому заснеженному пустырю. Вдруг сын тревожно потянул меня за рукав.

– Папа, а что если дедушка в квартире один остался? Вдруг он ничего не знает?

– Не может быть, – успокоил я его. – У них всегда радио включено. И дома полно народу. В случае чего соседи бы их предупредили.

– И все-таки давай позвоним дедушке?

Мы прошли мимо трех разбитых "автоматов", четвертый на наше счастье оказался целым. Сын торопливо набрал номер, но в трубке слышались лишь длинные гудки.

– Их нет, они на улице, – сказал я, но сын никак не мог успокоиться.

– Давай съездим к дедушке, вдруг с ним что-нибудь случилось? Он ведь старенький, у него контузия была…

Нам повезло. Мы сразу же остановили такси, и сын нетерпеливо постукивал кулачком по коленям. Дорога от нашего микрорайона к старому городу казалась ему ужасно медленной.

Отца мы увидели сразу же, как только подъехали к его дому.

– Ата! Ата! – Сын стремглав бросился к нему, и отец удивленно обернулся, услышав голос внука. Отец действительно ходил по двору вместе с другими жильцами.

– Дархан! Золотой мой! Солнышко мое! – он радостно всплеснул руками и расцеловал внука. – Солнышко! Солнышко мое!.. – приговаривал он, а я вдруг задумался. Я попытался представить себя маленьким, а отца молодым. Я вспомнил, что он в детстве редко ласкал меня, редко обнимал и целовал столь душевно и трепетно. Что ж, времена были такие – суровые, безжалостные, малоблагоприятствующие НЕЖНОСТЯМ. Вот он и сохранил нерастраченным запас любви к родному маленькому существу, и любовь эта, и эта нежность выплескиваются сейчас через край, целиком доставшись его внучатам. Хорошо ли, плохо ли это – не знаю… Не знаю, не знаю… Многого еще не знаю я в этой жизни.

– Ата! Мы звонили вам, но никто не брал трубку. Мы испугались и приехали.

– А я не догадался вам позвонить… – В глазах у отца стояли слезы, и он крепко прижал к себе Дархана.

Помню: он частенько забирал внука к себе по субботам и воскресеньям. Они путешествовали и возвращались радостные, возбужденные, уставшие. Они ездили к чабанам, родственникам или старым фронтовым друзьям отца, у него было много друзей, он любил помогать людям, и люди, помнящие добро, не забыли, что он для них сделал. Он был желанным гостем у русского рыбака, музыканта-уйгура, корейца, что выращивает арбузы…

Мы возвращались домой поздно вечером, и сын, намаявшийся за день, сладко спал в моих объятиях, бормоча время от времени: "Ата… зайчик… ата… зайчик, да?" И я понял, что это обрывок какого-то незаконченного их разговора…

Пройдет одиннадцать лет, и мы с сыном будем стоять у могилы Канта в центре бывшего Кенигсберга, на улицах которого был тяжело ранен старший сержант-десантник, мой отец. А теперь его внук, мой сын, первый год служит в пограничных войсках Прибалтийского военного округа.

Был сырой, холодный день, моросил нудный дождь. Мы стояли у могилы Канта, и сын вдруг сказал:

– Папа, а вы помните, когда я учился в первом классе, был сильный подземный взрыв?

– Это когда ты нас спасал? – улыбнулся я.

– Да, я помню, как бежал из школы и все боялся опоздать. Не успею, думаю, и вы погибнете, и дом разрушится. Помню… да… Мархабу тащил вниз по лестнице, она тогда маленькая была, глаза испуганные, бормочет:

"Мама, мама…"

"Почему он об этом вспомнил?" – думал я, когда мы шли мимо памятника Шиллеру, расположенного около областного драмтеатра. Памятник… Он уцелел, хотя наши войска так бомбили город, что там живого места не осталось. Что ж, война есть война, у войны свои законы…

– Да, когда мы приехали к дедушке, он повел меня в гости к своему старому другу. Они вместе брали Кенигсберг и почему-то в тот день разговорились, вспомнив эти бои. Дедушка-то ведь был прекрасным рассказчиком. Он так замечательно обрисовал мне Кенигсберг, что я даже ахнул, когда сюда попал – настолько точным был его рассказ. А вы знаете, ведь он полдня лежал у Кафедрального собора возле могилы Канта. Тогда-то и ранение получил, и сильную контузию. Спасибо, что вы привезли меня сюда.

Меня не на шутку взволновали слова сына.

– Я рад, что мы оказались здесь вместе, – сказал я.

И вспомнил, что отец при жизни много раз мечтал показать нам Кенигсберг, или Калининград, как он теперь называется. "Увидите, какой это город, – говорил он. – Те замки, что сохранились чудом – это действительно чудо! Люди там обосновались на века. Они умели и строить, и жить. Многое у них получалось на зависть хорошо. Вот, например, коровы. Вы знаете, сколько немцы молока от одной коровы ухитрялись получать? Съездим, обязательно съездим. Увидите те места, где я кровь пролил".

Мечта его не сбылась. В пятьдесят восемь лет он скончался от обширного инфаркта.

И вот мы с его внуком, моим сыном, бродим по городу, по тем камням, где ступали кирзовые сапоги моего отца, деда моего сына.

Память трех поколений казахов слилась воедино в чужом европейском городе, расположенном так далеко от азиатских степей и гор.

Вечером четвертого августа я должен был лететь в Семипалатинск. Все дела, назначенные на четвертое, были выполнены, и в моем настольном календаре против каждого "дела" стоял жирный красный прочерк. Я машинально перекинул листок и ахнул.

5 АВГУСТА. ПЯТНИЦА.

25 Лет назад (1963) в Москве представителями правительств СССР, США и Великобритании был подписан Договор о запрещении испытаний ядерного оружия в атмосфере, в космическом пространстве и под водой. К этому договору присоединилось более 100 государств.
Это был, на мой взгляд, необычный юбилей, может быть, самая крупная памятная дата этого года, событие вселенского масштаба, напоминание о том дне, когда человек почувствовал себя человеком, а не убийцей. Договор этот был достоин людей, и люди – договора.
5 АВГУСТА. ДЕНЬ ПОМИНОВЕНИЯ ОТЦА.

Утром, прилетев в Семипалатинск, я первым делом ринулся к киоску "Союзпечати" и купил множество местных и центральных газет.

– В город, в центр, – сказал я таксисту и, устроившись на заднем сиденьи "Волги" стал просматривать газеты, горя желанием поскорее узнать, как мир празднует дату долгожданного торжества человеческого разума.

Я внимательно просмотрел "Правду", перелистал "Комсомолку", "Известия", и у меня начали трястись руки. "Не может быть!" – подумал я, раскрывая "Труд", но и здесь даже словечка не было о двадцатипятилетии договора. Последнюю надежду я возлагал на местную "Семей таны", но и эта газета, нашпигованная материалами ТАССа – КазТАГа, молчала о договоре.

Я разозлился. Неужели в этом городе нет ни мыслей своих, ни собственного голоса? Неужели мещанский апломб еще пуще расцвел на моей земле, тот самый апломб, в котором упрекал земляков великий Абай? Я и самого себя выругал последними словами за то, что мне тоже не пришло в голову написать об этом юбилее. Во мне что-то оборвалось. Жалкий, сомневающийся, я был неприятен самому себе.

– Брат, если у вас есть время, отвезите меня на кладбище. Могилу отца хочу навестить, – попросил я таксиста. Мы остановились перед парком. Всю охапку газет, вызывавших у меня только раздражение, я отдал цветочницам. У них же купил букет темно-красных гвоздик, любимых цветов отца.

Я открыл калитку ограды, шагнул на зеленый травяной ковер. Цветы веером легли на темный гранит памятника, с высокой стелы которого на меня глядело лицо отца.

"Здравствуйте, отец".

"Здравствуй, сынок, айналайын, наконец-то добрался до меня. Устраивайся поудобнее…"

"Вы приходите в мои сны, отец".

"Это тревожит тебя?"

"Нет, радует, папа. Мы с Дарханом были на могиле Канта и вспоминали вас. Почему вы молчите, отец?"

"Ты говоришь, вы вспоминали меня?"

"Да, ведь вы рассказывали Дархану о Кенигсберге тогда, одиннадцать лет назад".

"Сын мой, пусть мой внук знает – я любил его больше собственной жизни".

"Перед тем, как идти в армию, он приезжал поклониться вам".
"Я помню, сынок, я все помню. Мы, мертвые, помним все".
И все же мне не давала покоя мысль о том, что ни одна газета в Советском Союзе не отметила события мирового значения. Двадцать пять лет назад люди ста стран впервые остановили ядерную гонку в атмосфере, космосе, под водой, а мы, страна, называющая себя самой гуманной в мире, молчим об этой победе? Может, мы чего-то боимся?.. Я ничего не мог понять, и голова моя шла кругом.

И вновь услышал я голос отца:

"Не переживай, сын. Это наша простая забывчивость. А может, сократили по случаю хозрасчета какого-нибудь координатора мировых событий? Это – шутка, но ты прав, отметить такой день нужно было всем миром".

"Оттого и стыдно, что этого не случилось, отец! А ведь люди доказали за эти двадцать пять лет, что можно верить друг другу. И я думаю, что мы снова должны собраться все вместе – в Неваде или в Семипалатинске, чтобы подписать еще один документ и окончательно запретить ядерные взрывы, на этот раз – подземные".

"Сколько ты пробудешь здесь, на родине?"

"Недолго. Завтра еду в Чингистау. Поклонюсь дорогим могилам, что остались там без присмотра. Прощайте, отец!".
"До свиданья, сын…"
Наутро я выехал в горы. Тридцать пять лет не бывал я тут, и сумрачные сизые скалы заставляли меня напрягать память в тщетных попытках восстановить ускользающие картины прошлого. Мы ехали с моим другом. Нашли могилы дедушки и бабушки, но как ни старались, так и не обнаружили то место, где покоилась маленькая девочка Кенже.

Смеркалось, и нужно было спешить, чтобы быстрее выбраться из плена темных горных ущелий. Было далеко за полночь, когда мы спустились в долину, где у подножья Чингистау располагалась одинокая юрта чабана и жила с мужем младшая сестра моего друга.

Нас ждали. Стол был накрыт, гудел самовар, в казане варилось мясо. За день мы устали, вымотались, и нам хотелось только одного – лечь в постель и закрыть глаза, но мы обязаны были соблюдать степные обычаи и пытались держаться, как настоящие джигиты.

Еще в дороге друг рассказал мне об ужасном несчастье, постигшем сестру и ее мужа, хорошего, простого, работящего парня. Дело в том, что их первенец, которому нынче уже около пяти лет, родился калекой, без рук. Затем она родила еще двоих детей, но они долго не прожили, погибли от лейкоза. Она родила четвертого ребенка. Он тоже урод, у него не зарастает темечко.

– Когда я думаю о ней, у меня сердце кровью обливается, – закончил друг. – После последних родов она поседела. Хотела руки на себя наложить да, спасибо, муж спас. Он – надежный парень, стойко все эти беди переносит. Люблю я его за мужскую верность, за то, что сердце у него не ожесточилось. Ты понимаешь меня?…

– Да, – сказал я. – Но, может быть, не стоит их зря беспокоить?

– Что ты, – ответил друг. – Они всегда так рады гостям.

Слава Аллаху, что он не понял истинной подоплеки моего вопроса. Стыдно, но мне не хотелось еще раз смотреть в лицо одной из многочисленных трагедий нашего народа. Слишком много горя навидался я на родных просторах. В Джамбуле мне показали жертв химизации – детей с двумя головами, тремя руками и ногами, до сих пор помню эти обезображенные нечеловеческие лица, отчаяние матерей, стыдливое молчание отцов. Я вспомнил людей Арала, которые гибнут от быстротечного рака пищевода, вспомнил беды угольной Караганды, нефтеносного Мангышлака, Гурьева. Урановые рудники Байконура, медь и свинец Восточного Казахстана – на карте некогда свободной степи сейчас вряд ли найдешь место, где можно вдохнуть чистого воздуха, выпить чистой воды, босиком пройти по родной земле, не опасаясь облучиться, отравиться, заразиться.

Наш замечательный демограф показал мне статью, где была приведена численность казахского населения в 1913, в 1932, 1938, 1946 годах. Миллионы погибли на войне, были убиты, расстреляны, сгинули от голода и разрухи. Но какой статистик подсчитает ущерб от атомных испытаний, от того промышленного произвола, который чиновники вершат над нашей землей? А постоянное исчезновение, обеднение казахского языка? Вот еще одна из сонма трагедий, о которых до сих пор помалкивают краснобаи и кампанейщики…

– Ага, мы же медленно умираем, – сказала сестра моего друга, когда мы сидели за дастарханом. – Нам тут велят помалкивать о том, как испытывают бомбы под землей. А ведь все это – под нашими ногами! Куда я только ни писала, но мне так никто и не ответил. Я знаю, американские женщины в штате Невада блокируют испытания, устраивают сидячие забастовки. Они и нас просят поддержать их движение мирными демонстрациями возле семипалатинских полигонов, да разве нам кто-нибудь позволит это? Я готова умереть, я пыталась умереть, но на кого я оставлю этих несчастных детей? Разве они перед кем-то виноваты? – Она не выдержала и, задохнувшись от наплыва слов, тихо заплакала. Муж успокаивающе положил руку на ее исхудавшее, острое плечо. Безрукий мальчик отрешенно смотрел на нас. Он потянулся к матери, и она моментально успокоилась, поняв, что он голоден. Она положила ему в рот кусочек мяса и напоила его бульоном.

Неожиданно заплакал в подвесной люльке ребенок. Пятилетний безрукий мальчик быстро слез с табуретки и принялся плечом раскачивать люльку.

– Его плач означает, что скоро там опять начнут взрывать проклятую бомбу. Она как будто ждет, когда мы заснем. Но он всегда предчувствует взрыв. Слышите, как заходится?..

Мальчик кричал все громче и громче.

– Айша, накорми его, может, он голодный? – тихо сказал чабан и обратился к нам: – Кушайте, вы что-то совсем ничего не едите…

У него была мягкая извиняющаяся улыбка, у него было обветренное мужественное лицо. Айша вынула сына из люльки и взяла на руки.

Я вышел из дома. Под ногами у меня путался лохматый пес, добродушно лаявший куда-то в сторону. Что делается с нами? Куда, в какую пропасть мы катимся? Зачем собственными руками приближаем конец света?

И тут задрожала земля, послышался приглушенный грохот. Малыш был прав. ЭТО опять началось. Малыш был прав,

У коновязи стоял конь. Стоял не шелохнувшись, точно ничего особенного не происходит в мире. Но когда я подошел к нему, погладил по крупу, по спине, обнял его за шею, то почувствовал, как дрожит его туловище, туловище ко всему привыкшей рабочей скотины. Конь благодарно положил голову мне на плечо, конь дышал мне в ухо и, казалось, шептал одному ему известные сокровенные слова.

В горах завыл одинокий волк.

Несколько собак с лаем бросились в горы.

На небе не было ни звезд, ни луны. Тяжелые тучи, сковавшие предгорье, увеличили ощущение плотной душной темноты.
Ни зги. Ничего не видно.
До самого утра не смог я сомкнуть глаз. А в доме спали. Заснули хозяева, мой друг, успокоился малыш, рядом с люлькой которого мне постелили.

Воспоминания, думы – они, как дикие кони, могли растоптать меня, зло и яростно бормотал я в этой убийственной тишине:

– Нет, не лежать мне спокойно в могиле, когда я умру. Когда я умру, пусть пепел мой развеют по степи и родному Чингистау. Это – последняя и единственная просьба моя к моим близким. Не лежать, не лежать, если горе и страдания не оставят наш народ!

Широко раскрытыми глазами смотрел я в темноту, ощущая себя тем горячим пеплом, который разносится ветром по родной земле. Пепел – это то, что осталось от тела, а куда устремилась душа моя? Куда она летит?.. Встретила ли она во Вселенной душу маленькой девочки Кенже? Сольются ли наши души, скажите, отец?

Рассвело. Стояла предутренняя тревожная тишина. В далеких отрогах гранитной горы Дегелен появилась легкая дымчатая туча. Ветер гнал ее куда-то на восток.

Это от взрыва. Мне рассказывали. Гора разваливается, скоро от нее останется одна труха, так говорили мне…

"Здравствуй, сын!  – сказал отец. Он неожиданно возник подле меня и теперь торопливо исчезал, испарялся в степи. – Сын мой, ты можешь и должен пройтись по родной земле босиком. Ведь это – твоя земля, земля твоих предков…"

"Так верните же мне родину! – закричал я. – Я хочу, как велел отец, пройти босиком по зеленой траве, я хочу испить воды из наших озер, я хочу лежать на чистой доброй земле и глядеть в чистое доброе небо. Родина, ты слышишь меня?.."

Но Родина молчала. А я, сорокадвухлетний мужчина, стоял посреди степи и выл, как последний волк Чингистау перед смертью.
И снова дрожала земля.
5–8 августа 1988 г. Семипалатинск.

Мысли

"Свет надо переделать – начнем с себя" (обращение к моим землякам)

У моего народа – земляков семипалатинцев, всего многонационального Казахстана, столько телесных и душевных ран, что только представив их невольно содрагаешься, с трудом обуздывая бурные видения ужасов, позора, трагедии народа, и вновь теряясь с какой раны начать разговор, о какой из них напомнить Вам?..

Долгие годы на моей родине в Семипалатинской области, в небе и на земле испытывали атомные и водородные бомбы.

Семилетним мальчиком, я увидел взрыв первой водородной бомбы в Чингисских горах. Помню горестное лицо деда. Помню себя, многократно повторяющим слова Корана. Этот миг, миг веры во спасение с помощью Всевышнего все еще не забыт, жив во мне. Только к Нему уповала душа растерянного мальчика, среди высоких скал и немой угрожающей пустоты перед взрывом. Первая строка моего недописанного детского стиха начиналась словами: "День, когда рухнул мир".

Ярчайшие сполохи водородной бомбы… Таких жутких красок более мне не приходилось встречать в природе. Горе, страдание людей, постепенная, мучительная смерть близких, безысходность, ложь власть имущих – все слилось в единый необъяснимый клубок.

Сейчас мне сорок три года. Когда я вижу страдания детей Арала, Семипалатинска, Джамбула и Нового Узеня, униженные и оскорбленные детские души призывают меня вместе с ними принять смерть: я хочу превратиться в муравья и умереть под ногами страдающего ребенка. Я испытываю вину, из-за умышленного деяния человеческого разума, ибо великая вера в науку превратила нас в послушных рабов. Мы стали заложниками прогресса. Трагедия Хиросимы и Нагасаки, убиение Арала, 40-летние ядерные испытания на Семипалатинском полигоне – БЕЗУМИЕ.

Сегодня мы, как всегда много говорим, и мало делаем. Великие слова – СВОБОДА, РАВЕНСТВО, БРАТСТВО, мы безжалостно унизили и вконец уничтожили их смысл. В стране на долгие десятилетия расцвели насилие, хамство, невежество, карьеризм, институты устрашения. Это доказывает, что наши разговоры о нравственности многие годы носили общий характер. Неужели, изъяв, из собственной жизни чувство МИЛОСЕРДИЯ, а ведь я помню, как мои аульчане миром помогали строить дома не только погорельцам, но всем, кто жил едва сводя концы с концами. Помню, как мой дед водил меня к мечети и велел давать милостыню нищим. Потом страна объявила: у нас нет нищих.

Приходят на память слова великого Пушкина:

"…Что в мой жестокий век восславил я свободу И милость к падшим призывал". Пушкинский завет, нравственное требование любой эпохи – оказать МИЛОСТЬ. Волею судьбы и по собственному разумению я всегда старался держаться подальше от… так называемой "политики". Я яростно защищал свой островок одиночества, и был счастлив, что это с трудом, но удается мне, полагая что в условиях нравственного застоя активная деятельность – крик одинокого человека в пустыне.

Писатель всегда разглаживает морщины действительности, однако моральный облик нашего общества стал невыносимым. Загрубели наши души, яд и зависть клокочут в людях. Бездуховность окутавшая наш дом показала страшное лицо разрыва, пропасти между разумом и материей. Мы оторвались от общечеловеческой морали и отвергли нравственность. В такой жизни найти себя бесконечно трудно. Трудно всем, и писателю, и рабочему, и ученому. Мы 70 лет строим социализм и 70 лет полуголодные стоим в очередях. Когда-то я написал рассказ о фронтовике "Заживем после войны", с такими словами он обращался к любимой девушке перед отправкой на войну, откуда вернулся парализованным. Мы 45 лет живем без войны, а нормальной человеческой жизнью так и не удалось пожить, ни тем Воинам Великой Отечественной, ни их сыновьям, ни их внукам, вчерашним "афганцам". Время идет, а горе остается на нашей земле. Весь мир изменился после войны, побежденные процветают, а победители страдают до сегодняшнего дня, пребывая в невежестве и нищете.

Мы должны наконец осознать, что политические фантазии, химера "светлого будущего" победили в нас силы разумного, творческого миросозидания. Особенно это касается всего, связанного с ядерным насилием. Упоение военным могуществом порочно, величие государств определяют по отношению к человеку и его жизни. Люди земли должны на деле осознать себя едиными. Наконец надо понять, что общечеловеческие ценности выше военно-силовых притязаний. Дурная политика, всегда жестоко мстила ее создателям.

В Абайском районе, где 40 долгих лет раздаются ядерные взрывы, мать трех угасающих от лейкоза детей взывала ко мне: "Брат, помоги! Мы же тихо вымираем. Ради всего святого, спасите хотя бы детей!" И голос этой несчастной молодой женщины теперь всегда в моем сознании, тогда я вновь и вновь задаю себе вопрос: Как должен жить писатель? Может быть, до скончания дней моих, я так и не найду ответа.

Но я прошу Вас, оглянитесь вокруг, посмотрите в глаза детям, страдающим от недугов, не пройдите мимо, протяните руку помощи, сделайте для них что-нибудь посильное, хоть что-нибудь посильное для Вас.

На земле не будет ни счастья, ни покоя, если где-то плачет и стонет замученный страшной болью ребенок. И тогда никакими победами, благами, сытостью не оправдается человечество.

Я обращаюсь к каждому из Вас, мои земляки, не оставить в беде и одиночестве наших детей. Ведь в Коране и Евангелии написано: "Покаявшийся грешник – дороже праведника". Я обращаюсь к своим коллегам, людям искусства. Я обращаюсь ко всем, кто хочет меня услышать.

Мне хочется верить, что бездумный ядерный век останется преходящим в мире, и человеческая цивилизация выстраданная лучшими умами всех времен и всех народов, в конечном итоге, за счет терпения и человеколюбия уцелеет и мы с чувством исполненного долга сможем передать плоды мировой цивилизации более совершенным поколениям.

P.S. И еще, я намерен составить книгу из писем и дневников людей пострадавших от ядерного молоха испытаний.

Будущее принадлежит детям!

С уважением Роллан Сейсенбаев апрель, 1990 г.

Выступление на Антиядерном конгрессе. США

В этом зале собрались люди, для которых мир, покой, благотворительность являются основной целью их жизни.

Уровень благотворительной деятельности, показывает уровень цивилизованности общества.

Один из Ваших Президентов Трумен, сказал своему заместителю госсекретарю Дину Раску, который пожелал пойти Президентом благотворительного фонда Рокфеллера: "Дин, это самая лучшая работа в мире".

В 60-годы Фонд Рокфеллера построил в Пекине скромный госпиталь и медицинскую школу. Сейчас этот госпиталь и школа стали Центром Всекитайской медицины.

В основе антиядерных движении, благотворительных Фондов лежат человечность, благородство и сострадание.

Программы Фондов не должны быть конъюнктурными. Все, что мы делаем – это наш посильный вклад в общечеловеческую нравственность. Это – наша мораль.

Человек рождает идею, идея – дело, а дело – имя. В благотворительном движении такие громкие имена для меня – Питер Голдмарк – Президент Фонда Рокфеллера, Денис Хейз – организатор Дня Земли, Олжас Сулейменов – создатель Антиядерного движения Невада-Семей. И многие другие люди, которые посвятили свою жизнь борьбе против ядерного насилия над человеком и природой.

Свою новую книгу "Будущий хлеб взойдет на трупах" – о жизни казахов и американцев, попавших под ядерное насилие и погибающих от лейкомии и рака – я посвящаю Всем детям на том свете, которые погибли от последствии ядерных испытании и детям на этом свете.

Когда-то один из великих американцев Уильям Пен сказал: Вы увидите, что может сделать любовь". Он стал выразителем чести, совести, чистоты колониальной Америки.

Другой американец, великий писатель XX века Эрнест Хамингуэй в романе "Фиеста", изрек не менее важную мысль: "Человек один не может ни черта".

Эти мысли ставшие общечеловеческой устремленностью, сегодня объединяют нас и являются основной темой нашей конференции.

По крайней мере хочется верить в это. Мне думается, что становление человека не заключено, он в движении к сверхчеловеку. Этим и интересна предстоящая земная эволюция.

Человек будет всегда несчастным, если он не будет готов к встрече с истиной.

В четырех частях света по разному идет развитие человечества. Кто силен и готов к встрече, но впустую растрачивает силу и время, несет более невосполнимую потерю, может быть и крушение.

Торжество человека не должно быть временным, мы должны стремиться к вечному торжеству духа и разума.

Мы должны взывать к Истине. Надеяться на то, что божественная сила совершит за нас милость, ложная и праздная надежда.

Пока на земле самой активной частью является низшая сила.

Поэтому нам необходимо личное усилие: стремиться к умственной воле, исканию сердечности. Отвергать идеи идущие от ума, тупости физической природы, страстных желаний, вожделения, алчности, зависти, эгоизма.

Отречься от себя и отдать всего себя движению божественной души.

Не желать ничего кроме чистоты, света, широты.

Это единственный путь совершенствовать наш дух, жизнь и тело.

Мы малым земным умом пытаемся судить о божественном, стремимся подчинять нормам и стандартам запредельное для нас и не понимаем как опасны бездонная агрессивная невежественность и жалкая самоуверенность человеческой природы.

Мы слишком слабы, чтобы возвышаться до образа Бога, который превосходит нас. Мы еще не обладаем суперразумом. Разум не является последним пределом в эволюции земного сознания.

Нам необходимо следовать велениям души, а не ума. Только духовная сила сможет низвести в этот мир, полный мрака, лжи, смерти, и страдания, истину, божественную жизнь и бессмертие.

Наша цель преобразовать одинокую индивидуальность в мировую личность.

Животное – в пастыря.

Мы преуспели лишь в войнах, в рождении и умирании. Никогда нельзя жить с завистью в душе. Необходимо помнить: В природе не существует зависти. Мы должны приносить в жертву собственный эгоизм.

Радость бытия не ограничена во времени: у нее нет ни конца, ни начала.

Роллан Сейсенбаев США, Принстон. Май, 1991 г.

Content

Роллан Сейсенбаев
День, когда рухнул мир

THE DAY THE WORLD COLLAPSED The story

THE BOOK IS THE MOST PATIENT TEACHER

MY OPINION

THE WORLD NEEDS TO BE RESTRUCTURED – LET US BEGIN WITH US

TEXT OF SPEECH ROLLAN SEISENBAYEV

День, когда рухнул мир

Книга – самый терпеливый учитель

Мысли

"Свет надо переделать – начнем с себя" (обращение к моим землякам)

Выступление на Антиядерном конгрессе. США