Владимир Кунин

На основании статьи…

Посвящается Ирине Куниной

— Herr Teplow! Sie haben morgen eine Bronchoskopie. Sie dürfen ab heute nichts mehr essen. Für diese Untersuchung müssen Sie nuchtern sein. Alles klar?[1] — томно сказала кургузая и толстозадая медицинская сестричка в коротковатых белых брючках.

Произнося фамилию Кирилла Петровича, сестричка сделала ударение на первый слог — Тёплое. Наверное, так было больше похоже на привычные немецкие фамилии, оканчивающиеся на «…OB».

Она повесила над кроватью Теплова табличку с надписью «Nuchtern», что означало — «Натощак», и вышла из палаты.

Кирилл Петрович снял очки, отложил кучу русских газет и распечатки из сайта «Компромат. ру», еще вчера принесенные женой Зоей из дому, и попытался сдержать нервную зевоту. И раскашлялся.

«Господи!.. Что я читаю?! — подумал Кирилл Петрович, и ему стало невероятно жалко самого себя. — Мне-то на хрена все это нужно знать? Я-то здесь при чем? Тем более — сейчас, когда… На кой черт я влезаю в Чужую сегодняшнюю суть — как ТАМ, что ТАМ? ТАМ же ни черта МОЕГО уже не осталось…»

Тут Кирилл Петрович тихо выматерился, и мысли его вяло, но неотвратимо потекли в привычном русле: почти все близкие ему люди уже на том свете. Или разъехались. Те, кто остался ТАМ в живых, изменились чудовищно. Постарели неузнаваемо, стали суетливыми. Все безуспешно пытаются вписаться в нынешний мутный поток всеобщей воинственно завистливой деловитости. Не по возрасту уже, ребятишки. Не по возрасту…

Не понимают, что их время провалилось в тартарары еще в начале девяностых. Не хотят понимать. Не могут. Ждут каких-то изменений, чего-то нового. Того, что вернет им смытое Старое. Не верят, что жизнь их фактически закончена и в вялом предсмертном тлении новыми у них могут быть только неизлечимые болезни, огорчения и воспоминания о прошлом, в котором теперь, издалека, они кажутся себе прекрасными и победительными…

Родных у Тепловых нет. Только двоюродные сестры у Зойки. А настоящие родные — мама, отец, старший брат Леша — на Сестрорецком кладбище под Питером, на Кунцевском под Москвой.

Сожжены, сожжены мосты. Никто никому не нужен.

Как там у Галича?..

…Вот мы и встали в крестах и в нашивках, нашивках, нашивках…

Вот мы и встали в крестах и в нашивках, в снежном дыму.

Встали и видим, что вышла ошибка, ошибка, ошибка…

Встали и видим, что вышла ошибка, и мы — ни к чему…

И все равно какой-то болезненный инстинкт заставляет Кирилла Петровича торчать в русских газетах, в разнузданно нечистоплотном российском Интернете. Жалкие остатки его жизни тонут в программах российского телевидения, адаптированного специально для иностранцев…

«Это мы-то с Зойкой «иностранцы»!» — всегда удивленно огорчается Кирилл Петрович.

Но каждый год Теплов упрямо подписывается на несколько российских газет и журналов. Здесь, в Германии, это неправомерно дорого. Всякий раз, когда наступает время подписки, Кирилл Петрович неуверенно говорит Зойке: «А вдруг для работы пригодится…»

Оба они понимают, что Кирилл Петрович, мягко говоря, не очень искренен, но споров по поводу этих весьма ощутимых затрат никогда не возникает.

А как легкомысленно и безобразно транжирятся минуты, часы, дни, отпущенные природой под уже осязаемый финал твоего бытия. На беспомощные телевизионные сериалы, на бездарную московскую «развлекаловку», на лукавые «Вести», завиральные «Новости» и лживое правительственнопомпезное «Время»…

И каждый раз Теплов с ужасом понимает, что он ОТТУДА и не уезжал!

Это при четком осознании, что ностальгии в них с Зойкой — ну ни на грош. Поразительный феномен!

Если бы в самом начале девяностых, в Ленинградском институте онкологии, где Зойку прооперировали уже во второй раз, нашлись бы медикаменты для обязательной послеоперационной химиотерапии и ему не пришлось бы, задравши хвост, мотаться чуть ли не по всей России в поисках этих лекарств, хрен бы они оказались в Германии.

Теплов знал: он должен спасти свою Зойку, а на все остальное ему было глубоко наплевать.

К тому времени у нее обнаружили еще и метастазы в печени. Хорошо, что это произошло уже в Мюнхене.

Если слово «хорошо» вообще применительно к этой ситуации.

Пять с половиной часов тяжелейшей операции в «Neuperlach Klinikum», и через полтора месяца, в ста километрах от Мюнхена, в реабилитационном онкологическом центре Бад Райхенхаля, слабенькая и похудевшая Зойка, в дикую июльскую жару, уже героически ползала по альпийским предгорьям на райском участке бывшей германско-австрийской границы.

К тому времени на Тепловых свалился небольшой грант министерства культуры Баварии, и жизнь их стала потихоньку налаживаться.

Домой в Ленинград уехать они не могли — Зойка была на нескончаемой «химии», а каждые три-четыре недели проходила различные контрольные онкологические тесты. После всего того, из-под чего они так мучительно выкарабкались, рисковать не хотелось.

Когда Зойка совсем окрепла, они на пару недель смотались в Москву. Поселились на Маяковке в «Пекине», и Кириллу Петровичу в разных местах счастливо удалось заключить несколько контрактов на будущее, получить достаточно ощутимые авансы и продать пару своих старых работ. Платили долларами.

В Мюнхене Тепловы меняли доллары на марки, оплачивали ими квартиру, счета, полдесятка страховок, бензин для машины, да все, за что нужно было платить…

Потом пришла эра евро. Для Тепловых не изменилось ничего. Если не считать, что цены удвоились буквально на все.

Зойка, казалось, совсем очухалась: по пятнадцать часов не вылезала из-за своего компьютера, сочиняла эскизы для каких-то модных журнальчиков. И пока Кирилл Петрович был занят каким-нибудь большим заказом и ничего не зарабатывал по мелочи, Зойкины эскизы просто-напросто кормили их и целиком содержали дом — маленькую наемную двухкомнатную квартирку с огромным балконом в чудесном зеленом районе Мюнхена.

Зато когда Кирилл Петрович наконец сдавал свой многомесячный заказ и получал большой гонорар, то в перерывах между Зойкиными врачебными проверками он увозил ее на Канарские острова, на Мадейру, на Крит, на Майорку.

А однажды, после семнадцатичасового перелета, правда, с пересадкой и трехдневным отдыхом в Лос-Анджелесе, Тепловы оказались в Тихом океане между Америкой и Японией — на Гавайях, в Гонолулу. Об этих абсолютно счастливых двух неделях Теплов, наверное, будет вспоминать до последнего вздоха. Хотя…

…если завтрашняя бронхоскопия подтвердит убийственную беспощадность той семи с половиной сантиметровой опухоли на правом легком Кирилла Петровича, случайно обнаруженной при обычном плановом рентгене сердца, он не успеет так уж осточертеть всем своими рассказами о Гавайских островах. У него просто не останется на это времени…

Недавно, на задворках какого-то глянцевого журнальчика, в эпицентре медицинско-рекламной перепалки между увлажняющим кремом «Шанель» и сенсационным голландским открытием в этой же области, но под другим названием, Теплов случайно прочитал очень обнадеживающую фразу: «…каждый доживает до СВОЕГО рака. Или не доживает».

Написал же когда-то Михаил Аркадьевич Светлов:

…Он еще вздохнет, застонет еле,

Повернется на бок и умрет.

И к нему в простреленной шинели

Тихая пехота подойдет…

«…Зойку… Зойку жалко до одури, до слез! — думал Теплов. — Как же она останется одна-одинешенька — моя родная «тихая пехота»? Безжалостно и многократно простреленная…»

— Чего она тебе сказала, Петрович? — спросил Теплова его синий сосед по двухместной больничной палате.

Он только что вышел из душа, растирая себя большим домашним махровым полотенцем.

Новый онкологический корпус был совсем недавно пристроен к старой университетской клинике, и в нем, при каждой палате теперь, имелся собственный душ и туалет. Что было очень удобно. Даже обладатель самой дешевой, «социальной» медицинской страховки теперь мог принять душ или просто пописать без малейшей необходимости выходить для этого в коридор в поисках мест, как говорится, «общего пользования».

А синего цвета сосед по палате был от татуировок, покрывающих все его стариковское жилистое, когда-то, наверное, очень сильное тело. Причем эти татуировки были не сегодняшними — модными, вылизанными, роскошными и многоцветными салонными тату, скопированными с радужных псевдокитайских эскизов из специальных современных красочных каталогов.

Татуировкам соседа насчитывалось минимум лет сорок, пятьдесят. А то и того больше… Он был весь покрыт неровными, мрачными российско-тюремными, дурно нарисованными могильными крестами, виселицами. Из синюшного сердца, наколотого почему-то под правой лопаткой, торчал синий финский нож, а вокруг этого сердца — уродливые русалки с чудовищно нарушенными пропорциями. Ну, и конечно, словно лозунги в лагерной зоне, вечные жалостливые заклинания — «Не забуду мать родную!» и «Кто не был — тот будет, кто был — не забудет».

Это все на спине, животе, на руках. Снизу же — из-под резинок от трусов и пижамных штанов — были видны фрагменты выползающих кладбищенских змей и еще чего-то совсем уж жутковато загадочного.

А шею соседа, словно петля висельника, синим ожерельем обвивал классический блатной постулат — «Не верь, не бойся, не проси!».

На левой стороне груди от каждого малейшего движения соседа оживал и недовольно морщился серо-синий профиль лучшего друга советских физкультурников товарища Сталина.

С правой же стороны грудной клетки на очень приблизительного «вождя народов» в упор и, как казалось Кириллу Петровичу, с явным политическим упреком поглядывал на Сталина его бывший пахан и подельник — Владимир Ильич Ленин (Ульянов). Кстати, тоже не очень-то претендующий на абсолютное портретное сходство.

Когда несколько дней тому назад этот пестрый человек небольшого роста и явно восточного вида (как говорят сейчас в России — «лицо кавказской национальности») впервые появился в дверях двухместной палаты отделения легочной онкологии, Теплов сразу же принял его за турка, которых в Мюнхене — пруд пруди.

Вместе с этим будущим соседом Кирилла Петровича в палату просочилась его жена — маленькая, некрасивая женщина лет шестидесяти, в длинном и бесформенном турецком шелковом пальто с плечами «фонариком». Эту униформу эмигрантские турчанки носят как гордый отличительный знак подлинной национальной принадлежности.

В одной руке у нее был пластиковый пакет из магазина «Aldi» с бананами, в другой — строго запрещенный в больничных стенах мобильный телефон. По которому она, отворачиваясь ото всех, тихо и непрерывно говорила по-русски с тяжелым неистребимым еврейским акцентом.

Да и соседа звали как-то странно и диковато на слух — Рифкат Шаяхметович КОГАН!

Так он сам отрекомендовался Кириллу Петровичу на превосходном чистом русском языке без малейшего постороннего фонетически восточного признака и какого-либо акцента. И тут же попросил называть его просто «Рифкат». Потому что «Шаяхметович» нормальному человеку не выговорить. А любая ошибка при произнесении его имени или отчества для него, как он сам выразился, звучит оскорбительно. И он рад, что теперь живет в Германии, где отчеств отродясь не бывало. А то с этим отчеством, мать его!., у него повсюду были одни заморочки.

Но еще больше он рад, что попал в одну палату с земляком. С русским. А то он, Рифкат Шаяхметович Коган, по-немецки — ни в зуб ногой.

Он сочувственно, словно хотел успокоить Теп-лова, поведал ему и Зойке, что у него тоже рак, кажется, чего-то внутреннего, в кишках, что ли?., и ему совсем недавно исполнилось семьдесят четыре.

Рифкат оказался моложе Кирилла Петровича всего на пять лет, но по исламскому укладу безоговорочно признал Теплова «Старейшим». Вернее — вожаком их маленькой стариковской стаи.

К тому же он оказался в состоянии полного и самого почтительного восхищения от ужасающе примитивного, полуграмотного улично-магазинного немецкого языка Кирилла Петровича.

— Чего она сказала тебе, Петрович? — повторил Рифкат.

— Чтобы я с вечера не жрал. И утром ни крошки. Завтра у меня бронхоскопия, — и, полагая, что он должен объяснить Рифкату мудреное слово «бронхоскопия» как-нибудь попроще, добавил: — Будут запихивать мне в легкие маленькую видеокамеру и…

— Знаю, знаю, — сказал Рифкат. — Мне уже такое делали. Только через задницу. Тоже видеокамеру. Не боись, Петрович. Ничего не почувствуешь. Кольнут в вену, вырубят тебя, только в палате и проснешься. Я такую кишку уже раза три жопой глотал.

Рифкат развесил полотенце для просушки на спинке кровати и неожиданно легко рассмеялся:

— Но ты, Петрович, не переживай. В тебя, наверное, другую кишку засунут. Потоньше.

— Надеюсь.

Хотел было еще что-то сказать, но вдруг сам себе стал противен: «…чтобы с вечера не жрал…», «будут запихивать»…

Откуда в нем этот бодренький фальшак? Почему он вдруг заговорил с Рифкатом каким-то упрощенным, несвойственным себе языком?.. В этаком лживо народненьком стиле. Чтобы уравнять «весовые категории»? А на хрена?!. Они и так на равных. Почти одного возраста, оба уже, считай, приговорены…

К тому же этот разрисованный старик, с невероятным сочетанием имени и фамилии — Рифкат Коган, разговаривает совершенно нормально. Никакого провинциализма, хорошо строит фразу, достаточно интеллигентен. Только изредка срывается на лагерный жаргон. Да и то, лишь когда Зойка под вечер уезжает домой и они с Петровичем остаются в палате одни. Но и это Теплов воспринимает в своем соседе всего лишь как слегка кокетливую попытку зацепиться за свое уходящее мужчинство.

А в голове только одно:

«Пронеси, Господи!.. Дай мне пожить еще хоть пару лет. Зойка так хотела в Сингапур! Одно время она этим Сингапуром просто бредила…»

И еще.

Сквозь постоянно пульсирующую тревогу, бессонные и безмолвно истерические ночи — злокачественная?.. или не злокачественная?., а если злокачественная, то сколько осталось?.. Кириллу Петровичу все казалось, что он уже где-то слышал голос этого Рифката. Мало того, вчера Теплову вообще причудилось, что он даже встречал его черт-те когда в своей пестрой и не всегда праведной жизни.

Шаяхметович. Шаяхметович…

С этим роскошным отчеством он уже тоже когда-то сталкивался. Не в своих среднеазиатских командировках, а при каких-то других странных, напрочь забытых обстоятельствах. Когда? Где?..

— Ты еврей, Рифкат?

Тот рассмеялся:

— Нет. Я — «чурка». «Чебурек». В России — нежелательное «черножопое лицо кавказской национальности».

— Почему же ты Коган?

— А как еще я мог уехать оттуда? Был в Могилеве у одного корешка, побазарили, нашли там эту Полину… Она уже была в стартовой позиции на отвал. Заплатил ей штуку баксов, расписались. Я взял ее фамилию, еще кое-кому отслюнил там за пару понтовых ксивочек и официально прибыл сюда, прости господи, ее законным мужем. Как говорится, «по еврейской линии».

— Так она что? Не жена тебе?

— Почему? По документам — жена. А так…

Рифкат невесело усмехнулся. И в этой усмешке на мгновение в глазах Кирилла Петровича молнией снова промелькнуло что-то неясно знакомое, стертое временем, почти наглухо затянутое черной пеленой десятков прошедших лет.

Вошла в палату толстенькая сестричка в коротковатых брючках. Принесла ужин для Рифката. Поставила пластмассовый поднос с тарелочками на стол, пожелала герру Когану хорошего аппетита и направилась к дверям, покачивая бедрами и пухленьким задом.

— Данке шон, — глядя ей вслед, сказал Рифкат.

Повернулся к Кириллу Петровичу и мечтательно проговорил:

— Вот эту Хрюшку я бы шпокнул. Мой размер.

— У тебя с… этим все еще в порядке? — удивился Теплов. — Ну, ты понимаешь, про что я?..

— Об чем ты говоришь, Петрович?!. — рассмеялся Рифкат. — Раз в сто лет приподнимет головку и тут же сам в обморок с перепугу падает. А насчет сестрички это я так — для бодрости. Хотя, может, если поднатужиться…

Сегодня на утреннем обходе Теплов как мог, через пень-колоду, переводил шефу онкологического отделения жалобы Рифката на какие-то странные, нескончаемые, очень сильные боли в костях, а Рифкату — короткие успокаивающие ответы шефа.

Когда же их лечащий врач, молоденький доктор Кольб, что-то сам хотел спросить у шефа, тот, не переставая ободряюще улыбаться Кириллу Петровичу и Рифкату, негромко прервал Кольба:

— Все остальные вопросы… — сказал шеф и дальше произнес всего лишь два совершенно неизвестных Кириллу Петровичу слова: — …ante portas.

После чего он по-приятельски пожал руки герру Когану и герру Теплову и вместе со всей своей камарильей покинул палату.

— Чего шеф сказал нашему Кольбу? — напряженно спросил Рифкат.

— Понятия не имею. «Анте портас»… Наверное, что-то сугубо медицинское.

— Херовые у меня, видать, дела, — задумчиво проговорил Рифкат Коган.

«Есть Ты или нет Тебя, наплевать… Если есть, спаси и помилуй Зойку, жену мою любимую и отважную!.. Который год она на этой проклятой «химии». Лишь бы у нее снова ни черта не возникло! Как она одна без меня будет карабкаться по остатку своей жизни?..»

…Скорее всего, дела у Рифката были и в самом деле неважные.

Когда врачи при больных начинают разговаривать по-латыни — можно предположить что угодно. Ибо латынь и греческий в русских гимназиях изучали только до семнадцатого года двадцатого века. А «анте портас» — были чистейшей латынью. И фраза шефа отделения онкологии, сказанная им доктору Кольбу в палате, переводилась с немецкого и латыни следующим образом:

«Все остальные вопросы — за дверью».

Что резко опрокидывало стойкое российско-эмигрантское убеждение, будто немецкие врачи равнодушно и безжалостно обязаны сообщать своим пациентам самые страшные диагнозы, полагая, что больной человек должен знать про себя все…

Уже в коридоре отделения, в дальней стороне от палаты Рифката и Кирилла Петровича, шеф еще раз тщательно просмотрел историю болезни герра Когана, все результаты последних исследований, после чего, уже без всякой латыни, негромко сказал доктору Кольбу и всему своему окружению:

— Герра Когана мы теряем. Он уже не операбелен. Слишком поздно. Химию продолжайте. Обезболивайте и обезболивайте. Вопрос недели.

— Рифкат, ты в бога веришь? — спросил Кирилл Петрович.

— Нет, — ответил Рифкат. — Я в бога не верю, но боюсь его беспредельно.

Кирилл Петрович замер, затаил дыхание, потрясенно уставился на Рифката широко открытыми глазами.

Со стороны могло показаться, что или его изумила столь парадоксальная форма неверия соседа в Высшие силы, или безмерно удивила произнесенная Рифкатом фраза, откуда-то издалека ворвавшаяся в его сегодняшнюю лексику. У Кирилла Петровича сами собой притихли ежесекундные мысли о печальной Зойкиной судьбе после того, как он умрет.

Притупилось ощущение тихой безмолвной истерики и перепуга — а если это «злокачественная»?..

Исчез так часто представляемый им, но слегка размытый вид своей будущей могилы и попытки вообразить себе картинки собственного погребения. Дескать, как это будет выглядеть драматургически?..

Все пропало. Осталась только светлая, чистенькая, оснащенная по последнему слову медицинской техники больничная палата онкологического отделения университетской клиники в Мюнхене.

И глаза этого женато-неженатого Рифката Когана, с его нелепым, анекдотичным сочетанием мусульманского имени, дарованного ему при рождении, и еврейской фамилии, в старости купленной за тысячу долларов. Да еще и с ног до головы бездарно и пошло разрисованного по всем блатным канонам лагерных зон и российских тюрем…

— Как ты сказал?!. — хрипло переспросил потрясенный Теплов.

Рифкат улыбнулся Кириллу Петровичу и мягко повторил:

— Я, Петрович, сказал, что «в бога я не верю, но боюсь его беспредельно».

Вот тут в сознании ошеломленного Кирилла Петровича со страшным грохотом рухнула глухая стена толщиною в пятьдесят лет!

Она разлетелась на десятки тысяч кусочков прошлой жизни Кирилла Петровича Теплова. И в одном из обломков — не бог весть в каком крупном, но бесформенном и корявом, с острыми опасными сколами и гранями — Теплов увидел себя молодым, уже разошедшимся с первой женой и еще не встретившим свою Зойку…

…и сквозь несколько десятилетий, нырнувших в прошлое, услышал совсем не изменившийся голос Рифката, который в ответ на отчаянный вопрос руководителя следственной группы, следователя по особо важным делам Ленинградской прокуратуры Кости Степанова: «Рафик! Ты хоть в бога веришь?!.» — ответил:

«В бога я, гражданин начальник, не верю. Но боюсь его беспредельно».

Теплова еще тогда, в начале шестидесятых, поразил этот ответ. Такого он потом больше нигде никогда ни от кого не слышал…

Почти непосильным напряжением воли Кирилл Петрович попытался вывести себя из ступора и, с трудом шагнув из внезапного прошлого в день сегодняшний, осторожно и тихо спросил у Рифката: — Алимханов, это ты?..

…интересно, Костя Степанов жив еще или уже… того? Он, кажется, был года на два старше Кирилла Петровича…

…еще вчера, когда поздним вечером спускался с Зойкой на лифте в больничный гараж, чтобы она могла сесть в машину и наконец-то поехать домой, у Кирилла Петровича все еще теплилась какая-то дурацкая надежда. Вот обследуют его хорошенько, внимательно, убедятся в своей ошибке, похвалят самих себя за врожденную немецкую врачебную дотошность и перестраховку, и все вернется в нормальное прежнее русло.

Он останется здоровым (соответственно своему возрасту), и в его легких нет никакого рака!

Есть что-то поддающееся скорому, необременительному лечению. И он будет продолжать жить дальше. После того как эти же немцы его Зойку вытащили с того света за уши, он в них очень уверовал.

Кирилл Петрович даже устроил себе быструю ходьбу по длинным коридорам онкологического отделения. Дескать, вот я какой бодрый, спортивный старикашка! Чем, честно говоря, привел в неодобрительное удивление ходячих пациентов и младший медицинский персонал.

Но вот сегодня, как повесили ему эту табличку — «Nuchtern», так и впал он в тихую панику. Даже Зойка, которая с утра до вечера торчала в палате, не смогла вывести его из этакого дребезжащего состояния.

А что, если завтра бронхоскопия покажет худшее? И сколько времени будет отпущено на это самое — «…жить дальше»?

«Господи, боже мой!.. Да когда же все это было? В какой такой прошлой жизни?..» — думал Кирилл Петрович Теплов.

Нет никакой «прошлой» жизни. Как нет и «будущей». Есть только одна, одна Жизнь! Она просто искусственно подразделяется на какие-то определенные этапы, на совершенно конкретные «До» и «После». Если некий этап затягивается, то тогда уместно определение — «Во времена…»

Для кого-то важен один этап, для кого-то — другой.

Во времена действия статьи 88 Уголовного кодекса РСФСР — «Нарушение правил о валютных операциях» — был один этап нашей Жизни. После отмены этой статьи — начался расцвет этапа доселе неведомого и прекрасного!

То, о чем раньше нельзя было даже помыслить, теперь губительно-освежающим водопадом обрушилось на головы бывших советских граждан: доллары, доллары, доллары!!!

А еще лучше — евро.

Дают, берут, отстегивают, откатывают…

В телевизоре — все поют и изредка возмущаются излишней свободой финансовых нравов…

Интернет вспухает якобы праведным негодованием и лопается, распространяя вокруг себя омерзительный запах…

Газеты проливают, как теперь говорят, «проплаченные» крокодиловые слезы и вопят лживыми голосами:

«Волга впадает в Каспийское море!!!»

«Это что же творится, господа хорошие? Десятки миллиардов долларов в год уходит только на одни взятки своим же чиновникам!..»

«Однако, справедливости ради, — вспомнил Кирилл Петрович, — все отмечают, что в неприглядной картинке повального мздоимства есть и симпатичный высоконравственный мазок — дают чиновникам (а они, суки, берут!..) не затем, чтобы обойти созданный ими же закон (!), а для того, чтобы они, засранцы, его хотя бы частично исполнили».

Журнал «Форбс» сладострастно публикует перечень самых богатых людей в мире. Наших там — полно!..

Правда, после объявления мирового экономического кризиса наш список слегка увял, но в это, кажется, никто не верит.

Кто профессионально обучен и натаскан, те стараются не светиться. Все они из бывшего КГБ и поэтому во всенародно читаемых открытых списках, слава те Господи, не значатся. Как утверждает бывший советник российского Президента по экономическим вопросам (а уж он-то это хорошо знает!..), из тысячи важнейших государственных постов в России семьдесят семь процентов возглавляются действующими сотрудниками специальных служб!

Очень толковые тренированные ребята. Мать их за ногу. «Форбс» может на них только облизнуться. Хотя желтые таблоиды иногда негромко и тявкают на них из подворотни. Но это так — от зависти и привычного испуга. И для коммерческого тиража.

«Эти ребята были когда-то бойцами невидимого фронта, — таинственными сотрудниками Главного Института Власти, — размышлял Теплов. — А теперь они на самом, что ни есть, на виду. Скромные и достойные владельцы земли русской, ее недр и ее народонаселения. Электората, так сказать. Как говорится…»

«…Человек проходит как хозяин необъятной родины своей!..»

От собственноличных долларов и евро этих бывших спецпареньков офшорные зоны всего света чуть не лопаются.

«Пиастры, пиастры, пиастры!!! — хрипит старый стивенсоновский попугай, сидя на плече одноногого Джона Сильвера…»

Так вот, в те времена — времена «шестидесятников» и пр…

…после восьмилетней армии, полупрофессионального спорта (профессионального у нас тогда якобы не было); после неудачной студенческой женитьбы и тихого бескровного развода, ибо делить было абсолютно нечего; после нежных шеренг юных манекенщиц, стюардесс, официанток и продавщиц универсальных магазинов Кирилл Теплов — член Союза журналистов СССР, которому тогда уже завалило за тридцать, — числился штатным, специальным корреспондентом при Ленинградском корреспондентском пункте одной из самых могучих советских газет, издающихся, конечно же, в Москве.

И уж кто-кто, а Теплов больше, чем кто-либо, был в курсе того уголовного дела, по которому «проходил» и молоденький Рифкат Шаяхметович Алимханов, по кличке «Рафик-мотоциклист».

Кликуху эту Рафик заработал честно: за тяжкий труд и подлинный талант.

Сразу же после демобилизации он стал собирать на свалках и скупать на барахолках искалеченные и ворованные мотоциклы любых марок. Восстанавливал их, доводил до полной и превосходной кондиции и продавал кому надо с большим припеком. Механиком он был феерическим! В основном его мотоциклы уходили в Прибалтику. В Ригу, Таллин, Вильнюс. Там в мотоциклах Рафика толк понимали…

Сам он разъезжал по Ленинграду на могучем, собранном собственными руками «Харлее-Девидсоне». Четыре горизонтально расположенных цилиндра «Харлея» вызывали завистливое и обильное слюнотечение у всех ленинградских стиляг и пижонов, хотя бы чуточку кумекавших в подобных средствах передвижения…

Но однажды Рафик Алимханов неожиданно забросил свое достаточно прибыльное мотоциклетное дело и занялся совсем-совсем другим…

А кличка — Рафик-мотоциклист за ним так и осталась.

Тогда только за одно невинное прикосновение к такому понятию, как «валюта», можно было схлопотать по восемьдесят восьмой статье от трех до пятнадцати с конфискацией всего нажитого и спертого имущества. А уж если в деле будет фигурировать золотишко, камушки или того хуже — платина мимо империи попытается проскочить, — вообще не отмоешься!

В искусственный период наивной хрущевской «оттепели», впопыхах сочиненной Эренбургом, трех хмырей — известных московских валютных фарцманов — по запарке даже показательно расстреляли.

Вопреки всем статьям Уголовною кодекса РСФСР, утвержденного третьей сессией Верховного Совета 27 октября 1960 года.

Со Старой площади позвонили куда следует и тихо так, человечно, ну, просто по-ленински, сказали: «Надо. Чтоб другим неповадно было».

Суд, естественно, взял под козырек, щелкнул каблучками, послал в жопу всю третью сессию своего Верховного Совета вместе с его Уголовным кодексом и…

…шлепнул валютчиков. В смысле — расстрелял.

Чтобы те по лагерным баракам да лесоповалам не мучились.

Потому что советский суд — самый гуманный суд в мире.

…Где полегла в сорок третьем пехота, пехота, пехота…

Где полегла в сорок третьем пехота без толку, зазря,

Там по пороше гуляет охота, охота, охота…

Там по пороше гуляет охота, трубят егеря!..

— Слушай, старик! Был звонок из Москвы. Вчера нашего главного вызывали в ЦеКа и отшлепали по первое число. Тут, понимаешь, вовсю катит вторая волна, аналогичная той, фарцовочно-расстрельной. Тема, можно сказать, особой государственной важности, а мы, дескать, ухом не ведем и молчим, словно дерьма в рот набрали. Короче, матерьял должен быть — зашибись! Я с утра звонил прокурору города, стелил для тебя соломку, — сказал тогда Теплову заведующий корреспондентским пунктом.

В одиннадцать часов утра от него уже вкусно пахло коньяком. Это был большой, толстый, ироничный и талантливый царедворец. Несколько лет он просидел во Франции собственным корреспондентом, превосходно владел французским и английским и недавно вернулся в Союз.

Вернулся достаточно плотно «упакованным». Чтобы не очень страдать от разницы между вполне обеспеченным Парижем и полупустым Ленинградом. Хотя бы первые три-четыре года. Стиранию международных экономических граней для персон, особо приближенных к власти, еще очень способствовало прикрепление заведующего корреспондентским пунктом такой газеты к специальному закрытому промтоварному отделу ДЛТ — «Дома Ленинградской торговли». А также к «Свердловке» — обкомовской поликлинике и больнице, к таинственному партийному буфету в Смольном с четким иерархическим пайковым распределением. Ну и, естественно, самые доверительные отношения со специалистами по идеологии из Комитета государственной безопасности. Это уже в обязательном порядке. Не говоря даже о сертификатно-чековом магазине «Березка»…

— А конкретнее? — попытался уточнить тогда Теплов.

— Паспорт и удостоверение Союза журналистов с собой?

— Да.

— Вот и вали в городскую прокуратуру. Там тебе все расскажут. Фарцовня, валюта… Золотишко, платина через границу туда-сюда шмыгают. Росювелирторг ручонки заламывает, слезами обливается. Перекупщики у них — кость в горле… Москва дала добро на «подвал» в шестьсот строк. Я набросал официальное письмецо на нашем бланке в прокуратуру. Держи! Ты в нем, естественно, представлен в лучшем виде. Все чин-чинарем. Тебя там ждут с букетом настурций и оркестром Эдди Рознера.

— Сроки? — спросил тогда Кирилл Теплов.

— Как всегда: чем быстрее, тем лучше.

Когда Теплов уже был в дверях корпункта, толстяк окликнул его:

— Этимологию слова «фарцовка» знаешь?

— Понятия не имею. Что-то блатное, наверное.

— Неуч. Так уж и быть. Где наше не пропадало! Отрываю от сердца и продаю за обеденный перекус и сто пятьдесят армянского в Восточном буфете «Европейской». Вход, как тебе известно, с улицы Ракова.

— Известно, известно. Давай свою этимологию.

— «Фарцовка» — безжалостно русифицированное и бесчеловечно искаженное английское выражение «For sale» — «На продажу». Можешь взять себе эпиграфом…

«Господи, милостивый… Это же Рафик-мотоциклист!.. Это же Рифкат Алимханов… Боже мой, только бы выжить!..»

— Это ты, Рафик?..

Старик Теплов напряженно всматривался в синего от татуировок старика Когана, пытаясь узнать в нем молоденького Рафика-мотоциклиста из шестьдесят второго года прошлого века.

— Алимханов, это ты?

— Я, Кирюша, я… — ответил ему старый Рифкат и тихо заплакал.

У него затряслись острые исхудалые плечи, на дряблой, иссеченной морщинами шее ожила и задвигалась синяя петля из тюремно-лагерного законодательства — «Не верь, не бойся, не проси!», задрожали пальцы рук с наколотыми неровными синими буквами — именами прошлых любимых…

Кирилл Петрович встал, обнял старого, плачущего, худенького, истатуированного с ног до головы Рифката Когана-Алимханова, прижал к себе и уже вслух повторил тихим шепотом:

— Только бы нам с тобой выжить…

В начале тридцатых, будучи свято уверенными в том, что «Ленин жил, Ленин жив, Ленин будет жить!», а также верноподцаннически и совершенно искренне следуя указанию вождя мирового пролетариата — «Уничтожить духовенство к чертям собачьим!» и, как еще мудро и прозорливо добавил Ильич: «Чем больше, тем лучше!», специальные люди отстреляли чуть ли не всех служителей русской православной церкви.

В провинциях же, где с патронами, как и с хлебом, всегда было туговато, попов просто сбрасывали с колоколен на землю. С церковных куполов посшибали кресты. Торжественно и злобно жгли иконы. Серебряные оклады и чаши конфисковали в пользу простого трудового народа и сперли.

Часть молельных строений разрушили, остальные использовали как складские помещения, клубы и свинарники.

И только в Ленинграде в тридцать втором году, на углу Литейного проспекта и улицы Чайковского, с Сергиевским собором, построенным архитектором Леонидом Бенуа, ректором Императорской Академии художеств, обошлись достаточно бережно и культурно.

Наполовину его разобрали, а то, что не смогли демонтировать, — аккуратненько взорвали. А на его месте чуть ли не на целый квартал выстроили очень «Большой дом». Заселили его нашей рабоче-крестьянской милицией, ну, и…

…сами понимаете кем еще.

Для особо наивных и недогадливых — служивыми потомками верных бойцов Чрезвычайных Комиссий прошлых лет.

После устрашающего «ВэЧеКа» у этой комиссии было много самых различных названий, одинаково и неизменно приводящих советских граждан в состояние обморочного перепуга.

Зачастую — с последующим летальным исходом.

А чтобы сор из избы не выносить, там же — в середине «Большого дома» — организовали так называемую внутреннюю тюрьму. Что было очень удобно при работе с разными деклассированными элементами во время следственных упражнений.

Нужно, к примеру, допросить политического или уголовного сидельца в самый неожиданный для него момент — нет проблем! Ехать за ним никуда не надо. На дворе холод, слякоть, дождь со снегом, а ты сидишь себе в теплом кабинетике, поднимаешь трубочку специального прямого телефончика и говоришь:

— Здорово! Из четвертой камеры подследственного такого-то — на третий этаж в комнату номер такую-то, на допрос к следователю по особо важным делам такому-то! Кто говорит? Ну ты даешь!.. Старший оперуполномоченный капитан Леха Петраков говорит. Карпенко! Ты чего, своих не узнаешь? Вы там у себя внизу совсем одичали. Ну, и что, что два часа ночи? Партия сказала «надо», комсомол ответил — «есть!»

И уже через десять минут — конвой дремлет у дверей в коридоре, а сонный подследственный сидит перед тобой, носом клюет.

Внутренняя тюрьма — штука чрезвычайно удобная!

— У тебя моча хорошо отходит?

— Вроде ничего.

— А я раз по пять за ночь встаю.

— Нет, я — раза два, не больше.

— А вчера ночью мне даже катетер в… это самое… ставили. Ссать хочу — помираю! Полчаса стою над парашей, тужусь, как бурлак на Волге, а моча не идет, сука. И боль… Словно огнем весь живот разрывает! Хоть криком кричи. Я тихонько сестричку позвал, корячусь, показываю ей… Поняла. Из урологии дежурного врача вызвала…

— Надо было меня разбудить. Я бы перевел, что надо.

— Ну что ты, Кирюш… Сестричка толковая оказалась, сообразила. Литра полтора откачали. Веришь?

— Верю, Рафик…

Недавно в «Аргументах и фактах» Кирилл Петрович прочитал, что «…современный человек не вершина эволюции, а лишь ступенька в становлении нового вида». И что «…передовые технологии помогут нам ликвидировать страдания, старение и смерть».

Вроде бы «…человек будет совершенствоваться. Но уже не в силу «слепых» биологических законов, а благодаря достижениям науки. И со временем появится новый вид — ПОСТЧЕЛОВЕК. Он будет умнее любого человека-гения, память его будет более совершенна…»

Прочитал Кирилл Петрович это и закручинился. Так ему не захотелось быть умнее «человека-гения», и столько в его жизни было такого неприглядного, чего он совсем не собирался хранить в своей памяти…

А потом, еще со времен советской власти, да и последующей российской житухи, уж очень он был перекормлен всеми этими перспективно-паточными сказочками о Грядущем Светлом Будущем.

Ему бы сейчас прожить чуть подольше.

Хотя бы годика три еще. Ну, два… Но на своих ногах.

Упаси боже, слечь и неподвижно угасать в прокисшей, дурно пахнущей стариковской постели. На Зойкино отчаяние и мучения…

Там, далеко во времени и пространстве, в начале шестидесятых, молодой Теплов явился в городскую прокуратуру к следователю по особо важным делам К. С. Степанову, отдал редакционное письмо и сказал, что у него есть задание написать статью о новом деле ленинградских фарцовщиков. Дескать, на этот счет у его газеты полная договоренность с ихним самым главным прокурором. Степанов невесело ухмыльнулся:

— Да знаю, говорили мне уже. Только какие тут фарцовщики? Все гораздо серьезнее. Одних подследственных тридцать два гаврика. Хорошо, что мы еще часть дел выделили Подмосковью, Украине и Молдавии. По месту совершения. Подложили, как говорится, коллегам ба-а-альшую свинью! Не сплавили бы им, так у нас тут по Ленинграду человек бы сто в следственном изоляторе парились.

Он протянул Теплову руку с ладонью величиной с саперную лопату и представился:

— Степанов Константин Сергеич. Можно просто Костя. С моей следственной бригадой я тебя на Литейном познакомлю. Они нас уже час ждут. Мы по этому делу там работаем. Так удобнее. Все под боком. Подследственные рядом, вещдоки — там же, на складе. Паспорт с собой?

— А как же. Вот и ксива Союза журналистов. — И Теплов протянул Косте свое гордое красненькое с золотым тиснением удостоверение.

Степанов настороженно посмотрел на Кирилла Петровича:

— Ты чего это вдруг по «фене» заблекотал? «Ксива»… Кончай пижонить.

— Шутка.

— Тогда поехали.

Вышли из прокуратуры в падающий косой мокрый снег. Слякотно, холодно, грязно. Верхние этажи домов упирались в мрачное промозглое темно-серое небо, Под ногами хлюпало, и обшлага брюк тут же становились мокрыми и тяжелыми.

По Белинского дошли до Литейного проспекта. Из открытых дверей углового кафе-автомата тянуло теплом и прогорклым пережаренным маслом.

Уже в трамвае Кирилл Петрович спросил:

— Что же у вас там такого серьезного? «Фарца» — она и есть «фарца». Жалкая попытка вырваться из всеобщей привычной нищеты. Естественный молодежный протест…

Степанов аккуратно огляделся, подышал на запотевшее и промерзшее трамвайное окно, протер рукавом пальто согретую дыханием часть стекла и уставился на ползущий мимо заснеженно-мрачный Литейный проспект. Снова подышал на стекло, опять протер рукавом, расширяя себе возможность обзора. И, глядя в окно, сказал негромко, будто бы ни к кому не обращаясь:

— Ты только там этого не ляпни. А то сам загремишь по семидесятой, части первой — за антисоветчину…

Когда под черными крылами

Склонюсь усталой головой,

И молча смерть погасит пламя

В моей лампаде золотой…

Коль, улыбаясь жизни новой,

И из земного жития

Душа, порвавшая оковы,

Уносит атом бытия…

«С ума сойти, как цветисто, пышно, кокетливо!.. Поразительная безвкусица. А ведь когда-то, еще до Зойки, в той жизни, я восхищался всей этой «парфюмерией», млел, комок вставал в горле, разных дурочек окучивал такими стишатами…» — думал старик Теплов ночью перед бронхоскопией.

С вечера он еще задремал при помощи какой-то, как выражалась Зойка, «снулой» таблетки, а потом, в третьем часу, открыл глаза и уже не смог заснуть до самого утра. Трусил отчаянно: злокачественная или не злокачественная?.. Пронеси, господи. Все на часы посматривал — считал время, оставшееся до приговора.

Чтобы хоть как-то успокоить себя в ночи, стал вспоминать стихи забытых поэтов начала двадцатого века. Неведомым образом всплыли в раскаленной памяти Кирилла Петровича совсем стертые временем, когда-то завораживавшие его строки Иннокентия Анненского. Признаться, лет сорок в эти стихи не заглядывал. А вот, поди ж Ты, вспомнились… На нервной почве, что ли?

Были там, кажется, еще какие-то строки, но Кирилл Петрович даже и не попытался вспомнить их. Так неожиданно не понравились ему первые два четверостишья. Показались завитушечными, фальшивыми.

Однако под утро, когда сквозь огромное окно, затянутое плотной белой шторой, в палату стал просачиваться слабенький серенький рассвет, Кирилл Петрович великодушно простил Иннокентия Анненского и подумал о том, что он сам сейчас находится в таком взвинченном состоянии, когда ему никакие, самые потрясающие, самые любимые им стихи не смогут понравиться. И Анненский тут наверняка совсем ни при чем…

— Слушай, Кирилл… Ты не знаешь — вот этот «социал»… ну, который эмигрантам квартиру, страховку, денежку дает, проезд халявный… Если с человеком что-нибудь случается, всякие там штуки… вроде похорон — «социал» это тоже берет на себя? Или мы сами должны платить? — стараясь придать своему вопросу легковесно наплевательскую и небрежную интонацию, спросил Рифкат Шаяхметович Коган-Алимханов.

Кирилл Петрович увидел, как он снял майку-ночнушку и стал натягивать на себя дневную фуфайку с большим логотипом «Бавария-фильм», купленную, по всей вероятности, за пару евро на фломаркте, или попросту — на пятнично-субботней барахолке.

Кириллу Петровичу показалось, что вождь революции товарищ Ленин и отец всех народов товарищ Сталин, старательно выколотые на тощей груди Рифката, как-то нехорошо сморщились и откровенно заговорщицки подмигнули ему — Теплову. И тут же скрылись под черной фуфайкой.

— Понятия не имею, — чуть более нервно, чем хотелось, ответил Кирилл Петрович. — Тебе-то какое дело? Чего это ты о похоронах спрашиваешь?

Превозмогая разливающуюся по телу боль, Рифкат с трудом присел к столу, отхлебнул из кружки остывший утренний цветочно-ягодный чай, с отвращением отодвинул от себя тарелку с булочкой, куском ветчины, сыра и двумя кукольными порциями джема и масла. Отдернул штору, отвернулся к окну и сказал с грустной усмешкой:

— Это не я спрашиваю. Это все моя Полина интересуется…

Судорожно вздохнул и вдруг неожиданно, не по-стариковски, с отчаянной и подчеркнутой уголовно-блатной интонацией, высоким голосом запел старую жалостливую тюремную песню — не то времен «Сухаревки» Гиляровского, не то периода военного коммунизма и Леньки Пантелеева:

Позабыт, позаброшен с молодых, ранних лет,

Я остался сирото-ою, счастья-доли мне нет…

Как умру, похоронят, похоронят меня,

И никто-о не узна-ает, где могилка моя…

И никто не узнает, и никто не придет,

Только раннею весно-ою соловей пропоет…

Оборвал себя на всхлипе, хихикнул смущенно — дескать, «мура это все, хреновина с морковиной, не обращай внимания!..», и сказал уже нормальным своим глухим голосом:

— Хотел было побриться — пенка мыльная кончилась. И Полина уже третий день нос не кажет. Я твоей воспользуюсь?

…Тогда, в шестьдесят третьем, на нем не было ни одной наколки.

Это могла бы подтвердить вся следственная бригада по тому делу. И советник какого-то класса следователь по особо важным делам Ленинградской прокуратуры Константин Сергеевич Степанов, милицейский опер капитан Леха Петраков и дознаватель следственного отдела ГУВД, специалист по фальшивомонетным преступлениям — предпенсионный майор Николай Иванович Зайцев.

Если, конечно, Степанов и Зайцев еще проживают на этом свете. Что вызывает большие сомнения. Ибо при сегодняшней планке мужской смертности в России…

Да, в конце концов, в этом мог бы поклясться и прикомандированный к следственной бригаде, бывший тогда членом Союза журналистов СССР Кирилл Теплов. Тоже не хрен собачий, а специальный корреспондент такой газеты, что… Не дай бог, если эта газета против кого-нибудь выступит! У нее был такой «Орган…», что мало никому не покажется!..

— Что это у тебя за часы такие шикарные?! — Леха Петраков, бесцеремонно разглядывал левую руку Теплова с большими черными часами на запястье. — Не от наших ли клиентов — фарцманов из «Астории» или «Европейской»?..

— Да нет!.. — рассмеялся Кирилл. — Ваша клиентура мне пока еще не по карману. Это мне в подарок мой завкорпунктом из Франции привез. Пластмасса, штамповка. Там — три копейки в базарный день, здесь — шик, блеск, в жопе треск!.. Нырять можно с ними. Хочешь, подарю?

— Ну уж «На хер, на хер!», закричали графы и князья, — возразил Jlexa. — Чтобы потом кто-нибудь слил, что капитан Петраков сармак от корреспондента открямзал?..

Они убедились все в том, что подследственный Алимханов Рифкат Шаяхметович никаких «…татуировок или других особых примет на теле и в иных местах организма не имеет…» тогда, когда возили его к нему же домой на Обводный канал для очередного следственного эксперимента. Он там и попросил разрешения переодеться во все чистое и теплое.

Естественно, что в целях безопасности проведения эксперимента переодевание гражданина Р. Ш. Алимханова проходило под зорким наблюдением всей следственной бригады и прикомандированного журналиста Кирилла Теплова.

Суть же следственного эксперимента заключалась в следующем.

Каким образом одинокий молодой человек двадцати восьми лет от роду, имевший в своем жизненном активе всего лишь семь классов средней школы (при не блестящей, прямо скажем, успеваемости…), три года срочной службы в мирной Советской армии и живущую на Васильевском острове двоюродную тетю Фариду — чистильщицу обуви с собственным киоском и официальным правом торговли обувными шнурками и самодельными разноцветными кремами для любых сапог, туфель и полуботинок…

…умудрился в домашних условиях обычной однокомнатной квартирки изготавливать в большом количестве «…фальшивые золотые николаевские монеты десятирублевого достоинства образца 1896 года в полном соответствии со всеми внешними и весовыми параметрами подлинных оригиналов…», которые даже прожженные эксперты «Росювелирторга» не могли отличить от настоящих. Ну, тютелька в тютельку! Николаевская монета — восемь и шесть десятых грамма и алимхановская — восемь и шесть десятых… А уж размер — до микрона! Ну надо же!..

Да что там эксперты «Росювелирторга»?! Детский сад, да и только…

Сам Витька-Кролик!.. Легендарный сорокалетний полуграмотный газосварщик, крупнейший в стране специалист по платине и золоту, принимал от Рафика-мотоциклиста его золотые червонцы и с чистой душой втюхивал их дальше. Втрое дороже, чем платил за них Рафику…

Но о Витьке-Кролике… О Викторе Евдокимовиче Лякине — чуть попозже. Сначала нужно обрисовать общую картинку. Итак…

Система скупки драгоценностей у сильно небогатого советского люда, которому эти цацки достались от дореволюционных бабушек, была уродливо сочинена алчными и безжалостными персонажами, по различным своим должностям представляющими себя Государством.

Это они изобрели грабительски экспроприаторские цены на серебро, золото, платину и драгоценные камни, нафантазировали свои хамские прейскуранты, сотворили «Скупочные пункты» и собственноручно, своими руками создали по всей стране вокруг своих бездарных разбойничьих лавок целые дивизии перекупщиков…

6 сентября 1963 года. Из статьи под названием «Железка». Автор — член Союза журналистов СССР Кирилл Теплов.

«…B Ленинграде, в самом центре города, пролегает тихая и очень красивая улица, названная именем композитора Рубинштейна. Она соединяет знаменитый Невский проспект и не менее знаменитые «Пять углов».

Здесь, на этой улице, в доме № 18, разместился скупочный пункт Ювелирторга. Район в радиусе ста метров вокруг скупочного пункта на блатном жаргоне называется «Железка»…»

После обозначения места действия журналист обязан представить занятых в этом спектакле исполнителей.

Но не просто представить, а показать их уже с собственным кристально-гражданским отношением. Читай: открытое выражение позиции очень Центральной и невероятно Партийной газеты ко всем этим неприглядным, прямо скажем, антисоветским типам…

6 сентября 1963 г. Из статьи под названием «Железка». Автор — член Союза журналистов СССР Кирилл Теплов.

«…На этом пятачке в течение долгого времени вершились довольно грязные дела. Полтора десятка юрких людишек с цепкими вороватыми глазками ходили на «Железку», как на работу. Они умело блокировали все подходы к скупочному пункту и перехватывали людей, которые несли сдавать свои ценности. Скупочный пункт бездействовал, зато у перекупщиков работы было невпроворот…»

Справедливости ради следует заметить, что в самом первом варианте своей статьи журналист К. Теплов попытался было заикнуться о том, что это происходило потому, что перекупщики — «людишки с цепкими и вороватыми глазками» — платили за ценности простым советским людям неизмеримо больше, чем родное и любимое Государство.

Но мудрый и осторожный заведующий Ленинградским корпунктом могучей газеты, закаленный многолетним восхождением по крутой служебной лестнице, хорошо тренированный загранкомандировками, моментально выбросил этот абзац из машинописного текста статьи Теплова, заявив, что он убирает лишь некоторые длинноты и повторы. И что статья в ТАКОЙ газете обязана будить в читателях ненависть к любым нарушителям государственного законодательства. Как бы это ни выглядело с точки зрения инакомыслящих и других общественно опасных элементов!..

Последнюю пару фраз он произнес несколько громче обычного. То ли потому, что сам взволновался от переполнявшей его любви к Родине, то ли для того, чтобы предполагаемая запись потом звучала (для кого нужно…) как можно четче и качественнее.

А затем, сукин кот, заговорщицки подмигнул Теплову, достал из шкафика бутылку дорогого коньяку «КВВК» и плитку шоколада «Золотой якорь». Налил в два чайных стакана грамм по полтораста, аккуратненько наломал шоколад на ровные дольки, спел по-французски первую строчку из «Марсельезы»: «Allons enfans de la Patrie…» — и поднял свой стакан.

Чокнулись. Выпили. Зажевали «Золотым якорем».

…Но это произойдет лишь тогда, когда пятимесячное следствие по этому делу будет закончено, а суды провозгласят устрашающие и печальные приговоры. Кирилл Петрович сдаст статью, отредактированную в Москве более опытными коллегами, и напишет заявление об уходе к чертям собачьим из редакции этой невероятно центральной газеты. Как тогда говорилось — «ушел на вольные хлеба»…

Что многие в то время восприняли как поступок клинического идиота.

Так вот, возвращаясь к удивительному Витьке-Кролику…

Наверное, имеет смысл снова обратиться к нашумевшей в то время статье Кирилла Теплова, тогдашнего специального корреспондента самой влиятельной газеты Советского Союза…

6 сентября 1963 года. Из статьи под названием «Железка». Автор — член Союза журналистов СССР Кирилл Теплов.

«…Вот уж кто полностью не соответствует своей кличке, так это Витька-Кролик — старый матерый волк Лякин! Неоднократно он был осужден за спекуляцию золотом и валютой. Несколько раз сидел в тюрьме. Выходил на свободу и с еще большим размахом продолжал преступную деятельность.

Лякин не брезговал ничем. Золото, платина, бриллианты, золотые монеты царской чеканки, американские доллары, английские фунты, шведские кроны… На него «работали» десятки перекупщиков и фарцовщиков. Опытный и осторожный хищник, он ходил всегда по набережным Невы и ленинградских каналов. Чтобы при опасности ареста иметь гарантированную возможность выбросить в воду то, что в этот момент могло бы послужить для него неопровержимым компроматом. И никогда не носил драгоценности в карманах — только в руках. Однажды Лякину показалось, что за ним следят, и он, не колеблясь, швырнул в Фонтанку пятьсот граммов платины. Тревога оказалась ложной, но Витька-Кролик не жалел о потере. Что значит полкило платины — плевать он хотел на нее! Свобода дороже…

Пять месяцев идет следствие. Пять месяцев молчит Витька-Кролик. Он отказывается давать показания. Он вообще от всего отказывается. Он не подписал ни одной бумаги, ни одного листа протоколов допроса. А их за время следствия накопилось сотни! Даже знаменитый адвокат Яков Семенович Киселев, вознамерившийся было выступить защитником гражданина Лякина В. Е. в предстоящем громком процессе, заявил, что в его многолетней адвокатской практике он впервые встречается с таким подследственным. И отказался от защиты.

Однако вся махровая деятельность «Витьки-Кролика» отражена в показаниях его партнеров по промыслу, в заявлениях свидетелей и чистосердечных признаниях ряда подследственных…»

Кирилл Петрович и сам многое подзабыл. Так давно все это было.

Единственное, что он помнил всегда абсолютно точно, что ни в одних показаниях на Витьку-Кролика, на подследственного Лякина В. E., ни в доносных подписухах, ни в свидетельских заявлениях, ни в «чистосердечных признаниях» о сотрудничестве с Кроликом — нигде не стояла подпись Рафика-мотоциклиста. Ни разу не прозвучал голос Рифката Шаяхметовича Алимханова.

— А вот мне нравится, что Рафик не закладывает Кролика! — как-то после очередного допроса Рафика признался Леха Петраков. — Есть в этом что-то…

— Только один — сволочь, а второй — талантливый, собака! Просто — Кулибин, мать его!.. Я про Рифката, — пояснил Николай Иванович.

— А вот мне лично не хватает показаний Алимханова! — раздраженно заметил Костя. — Больно мягкие вы стали… Пластилиновые. Откуда он-то золотишко доставал для своих игрушек?!. Кому еще свои липовые червонцы втюхивал? Не только же Кролику! И один молчит, и другой… А мы теряем возможность выйти на настоящие «Ямы». Взяли пару упакованных «Дыр» и успокоились…

— Может быть, просветите меня? — обиделся Теплов. — «Ямы», «Дыры»…

— Проще пареной репы, — сказал Леха. — «Дыры» финансируют перекупщиков, отстегивают им их вонючий процент и забирают весь дневной улов. А потом все самое ценное у «Дыр» скупают «Ямы»…

— Которых почти никто никогда не знает, — добавил Зайцев.

— Потому что от «Ям» все прямиком идет за бугор, — негромко сказал Костя Степанов.

— А с «Ямами» работают комитетчики! А нам положено только говно за ними разгребать и под пули подставляться! — разозлился Леха.

— Но писать тебе об этом не надо. Опасно, — ухмыльнулся Костя.

— Конечно, если бы Кролик и Мотоциклист колонулись бы… Но об этом можно только мечтать, — вздохнул Леха.

— Уважают друг друга, — негромко произнес Николай Иванович Зайцев. — Профессионалы высокого класса…

Тут Николай Иванович был абсолютно прав.

«Кролик» был не просто профессионалом, он был академиком своего неправедного дела!

Это он за достаточно короткий период времени сумел вынести из Ленинградского телефонного завода «Серп и молот» двадцать девять килограммов платины. Да не одним куском, не бухтой платиновой проволоки, а в уже готовых изделиях — крохотных релейных контактах для боевых ракет «земля-воздух».

Если же учесть, что каждый такой платиновый контакт весил всего тридцать семь сотых одного грамма, можно с легкостью представить себе, сколько наших ракет так никогда и не взлетели в свой «воздух»…

А как Кролик все знал про золото!..

Он своей газовой горелкой мог расплавить любой золотой лом — от зубных протезов до неизвестно откуда взявшихся самородков. А потом по цвету окалины остывающего драгоценного металла с полной ответственностью сказать — было ли это золото уже в изделиях или нет, с какого прииска оно украдено, какой процент содержания в нем серебра, шихты, посторонних примесей…

Недаром управляющий Ленинградским отделением «Росювелирторга», в очередной раз вызванный в Большой дом в качестве независимого консультанта, доверительно сказал Косте Степанову:

— Ах, Константин Сергеевич! Не был бы этот ваш Витька-Кролик… виноват, Виктор Евдокимович Лякин, преступником, не сидел бы он сейчас у вас в тюрьме, пригласил бы я его к себе на должность Главного специалиста по драгметаллам, да еще и персональный оклад для него в Москве выбил бы. Ну, да авось отсидит, одумается, выйдет…

— Ногами вперед, — прервал его Костя. — У него статья расстрельная.

…Так что уж если сам Витька-Кролик, предварительно измерив, взвесив и опробовав «золотые» червонцы Рафика всеми кислотами и реактивами, покупал их со святой уверенностью в их подлинности, то лучшей рекомендации для замечательных творений Рифката Шаяхметовича Алимханова было попросту не найти…

Вот следственная бригада и захотела собственными глазами увидеть, как этот преступно-гениальный Рафик делает такие червонцы.

Тем более что все его оборудование для изготовления «золотых» николаевских десятирублевиков: все эти муфельные печи, огнеупорные фарфоровые тигели, пуансоны, матрицы, штамповочные гидравлические прессы, смеси-наполнители, устройство для снятия копий с монет и медалей методом электролиза, мерные кольца, полный комплект оборудования для гальванопластики, аккумуляторы, трансформатор, вакуумный насос и, черт знает, какие-то неведомые механизмы и приспособления — так и оставалось в опечатанной квартире гражданина Алимханова.

Конечно, кроме небольшого количества настоящего золота и маленьких старинных аптекарских весов с плоскими маркированными гирьками-«разновесами» — главной улики против любого «золотишника». Ну, и целой технической библиотеки по снятию копий с монет и медалей. Все это было аккуратненько изъято еще при аресте подследственного.

А крупное и тяжелое оборудование уже давно следовало бы перевезти с Обводного канала, 27, на Литейный, 4. И сдать на специальный склад вещественных доказательств различной преступной деятельности.

Так что в то время на Рифкате Алимханове еще не было ни одной татуировки…

«…сегодняшнюю среднестатистическую российско-мужскую смертность я пережил на двадцать один год… — думал старик Теплов. — Я перешагнул через целое поколение! Если со мной ЭТО и случится — все справедливо. И на том спасибо. Но Зойка же остается одна! Одна-одинешенька… Совсем одна».

…Кирилл Петрович лежал в своей кровати, а санитар — высокий тощий негр во всем белом, чуть ли не с десятком разноцветных шариковых ручек в нагрудном кармане (стойкая непоколебимая мода всех служащих немецких клиник!), в роскошных дорогих очках на широком расплющенном носу — быстро катил кровать перед собой по длинному коридору онкологического отделения. Левой ладонью Теплов прижимал к груди тоненькую картонную папочку со своей историей болезни, анализами и результатами предыдущих исследований.

Сверху папочки — листок с графическим изображением человека в разрезе и процедуры введения крохотной видеокамеры в легкие пациента. Чтобы пациент знал — как он будет выглядеть изнутри. На этом же чертеже, в специальной графе, расписка в том, что он — «Herr Kirill Teplow» — дает свое полное согласие на эту процедуру. В чем собственноручно и расписывается. Так что с клиники взятки гладки. Хоть она, так сказать, и «университетская».

Если же вышеназванный «Herr» во время совершения данной процедуры случайно и откинет копытца — сердчишко не выдержит или тромбик оторвется и чего-нибудь там закупорит, то виноват в своей безвременной кончине будет только сам пациент. Вот, пожалуйста, смотрите: его личная подпись.

Правая же ладонь Кирилла Петровича была в теплой руке Зойки, идущей рядом с кроватью.

— Кирюша, миленький… Ради всего святого, прости меня… Я, конечно же, должна была появиться раньше, но… Спускаюсь в восемь в гараж, сажусь в машину — бак почти пустой… Пришлось смотаться на заправку. Да! Я привезла тебе последнюю почту — «Аргументы и факты», «Новую газету» и берлинскую «Европу-экспресс»… Потом почитаешь. Я их оставила на твоей тумбочке. Влетаю в палату, а этот Рифкат, с дивной и редкой фамилией Коган, говорит: «Только что увезли. Беги к лифту — догонишь…» Я и рванула, — бормотала на ходу Зойка.

Санитар вкатил кровать в специальный большой лифт. Поехали вниз.

— Спасибо, кисуля… — вяло ответил Кирилл Петрович. — Знаешь… Я, оказывается, когда-то в Ленинграде был знаком с этим Рифкатом… Очень давно. Еще до тебя… За пару лет до твоего появления. В шестьдесят третьем. Ты же возникла во мне годом позже, да?

— Я в тебе возникла со дня своего рождения на свет, — твердо сказала Зойка. — Ты просто понятия об этом не имел. И я, слава богу, многого про тебя не знала. Про всех твоих тогдашних профурсеток…

— Господи… О чем ты говоришь?!. — польщенно произнес Кирилл Петрович слабым и лживым голосом. — Мне через несколько дней — восемьдесят. Я старше тебя на одиннадцать лет…

Разговаривать становилось труднее и труднее. Очень хотелось закрыть глаза. Наверное, начала действовать та успокоительная таблетка, которую ему дали пятнадцать минут назад в палате. А будет еще и наркоз.

— Тем не менее, несмотря ни на что, ты превосходно выглядишь! Уж, во всяком случае, не на восемьдесят, — как обычно, сказала Зойка.

— Ну, да… Больше семидесяти девяти никто не дает. — Кирилл Петрович даже попытался улыбнуться Зойке, чтобы та прочувствовала его несгибаемое мужчинство.

Которого, честно говоря, в нем сейчас не было ни на грош.

— Довольно древняя шуточка, — презрительно ласково проговорила Зойка и на ходу погладила Кирилла Петровича по щеке. — Из клоунского репертуара цирка Чинизелли конца девятнадцатого века и телевизионной программы «Аншлаг» начала двадцать первого…

Лифт остановился. Черный санитар в дорогих очках, очень смахивающий на кого-то из африканских королей, выкатил кровать с Кириллом Петровичем в большой холл и направил ее в левый от лифта коридор. С нескрываемым интересом он зслушивался в незнакомый русский язык и наконец спросил на хорошем немецком:

— Откуда вы?

— Из Ленинграда, — ответила ему Зойка. — Из Санкт-Петербурга то есть…

— Прекрасный город! — восхитился санитар.

— Вы были там? — спросила Зойка.

— Нет. Я читал каталог одного бюро путешествий.

Он остановился у больших двустворчатых дверей с табличкой «Bronchoskopie», придвинул кровать Кирилла Петровича к стене, оставляя в коридоре широкий проезд еще для чьей-нибудь кровати, и сказал:

— Момент. Я спрошу у доктора…

Ох, черт побери…

Если бы можно было умереть, никого не мучая, не заставляя усталых и обессилевших любимых и близких возненавидеть тебя только за то, что ты все еще жив…

Если бы удалось сдохнуть, не страдая от невыносимых болей, раздирающего кашля, рвот… от неподвижности собственного разлагающегося тела… от застойных запахов пота, лекарств, дезинфицирующих смесей, испражнений и мочи, пропитавших постельное белье, матрас, занавески, салфетку на тумбочке у кровати… Воздух в палате, которым дышать невозможно!

…Какое низкое коварство

Полуживого забавлять,

Ему подушки поправлять,

Печально подносить лекарство,

Вздыхать и думать про себя:

Когда же черт возьмет тебя!

Вот, пожалуйста, — и Александр Сергеич о том же.

Уж ему-то мы должны верить!..

Это про него лет полтораста тому назад Аполлон Григорьев туманно-пышно сказал: «Пушкин — это НАШЕ ВСЕ!» Теперь эту фразу в России горделиво пихают во все дырки по любому тухлому поводу.

К примеру: «Недра, дарованные нам Господом, — это НАШЕ ВСЕ!» Или…

Да ну их ко всем свиньям — эти многозначительно претенциозные примеры. Все у нас теперь заграничное. В любой лавчонке. Своего собственного ни хрена нету. Кроме недр. Собою, можно сказать, торгуем. Как трассовые поблядухи с почасовой оплатой…

…Если бы можно было отдать концы вот так, как сейчас — в идеальной чистоте, среди невиданной аппаратуры с экранами компьютеров разной величины, на которых остатки твоей собственной жизни таинственно вспыхивают и подмигивают, меняя цвета и формы…

…И еле слышный, симпатичный, обволакивающий мягкий говорок профессора, какая-то милая улыбчивая суетня его ассистента и медицинской сестры.

Если бы можно было просто с облегчением прикрыть глаза и, еще почти осязаемо, вполне отличая сон от яви, тихо-тихо начать куда-то уплывать — без малейшего смятения и ужаса, отчетливо понимая, что Оттуда ты можешь и не вернуться… Ах, если бы все это когда-нибудь произошло именно так! Благостно, с хорошим запахом и тихой музыкой старинного романса голосом Нани Брегвадзе…

И уж, конечно, без этого — унизительного:

— Герр Теплов, у вас есть зубные протезы?

— Да.

— Пожалуйста, снимите их и положите вот в эту салфеточку.

О боже!.. Да Кирилл Петрович даже дома по утрам, когда чистил зубы, закрывался в ванной комнате на задвижку. Чтобы Зойка не смогла увидеть его с провалившимся ртом… Так он этого стеснялся!

А тут, перед посторонними людьми?!.

«Знаете ли вы украинскую ночь?..»

«Тьфу, черт!.. Да при чем здесь это?!. Прямо мозги враскорячку… — беззвучно и слабо сердился Кирилл Петрович сквозь наркотическое погружение в мягкий сон. — А говорили, что анестезия будет очень поверхностная. Дескать, ощущений никаких, я просто задремлю, а звуки почти все буду слышать. Но почему же я слышу только то, что было тогда — в шестьдесят третьем… Или в шестьдесят втором?.. Рафик!.. Алимханов, где ты?.. О, ч-ч-черт… Он же в камере! Как — в камере?!. Да что же это со мной, мать вашу в душу! Зоя! Зойка-а-а! Что со мной?..»

…Начальство тогда выделило следственной группе Кости Степанова комнату на третьем этаже Большого дома.

Комната была большой, светлой, с высокими потолками. Спустя несколько лет, во времена парада пятиэтажных панельных хрущевок, такие потолки стали называть «сталинскими». Две массивные двери с промежуточным тамбуром, огромный сейф и четыре канцелярских письменных стола с овальными жестяными инвентарными номерами, прибитыми на самых видных местах. Три стола — для следственной бригады, четвертый поставили специально для Теплова.

Следствие длилось уже около месяца, все сидельцы внутренней тюрьмы и свидетели, привлекавшиеся по этому делу, своих «гражданинов начальников» хорошо знали в лицо, и нужно было им как-то объяснить появление четвертого, незнакомого им человека в этой комнате.

Ни в коем случае нельзя было дать понять, что Теплов журналист! Чтобы за толстыми стенами Большого дома никто не смог оказать на него даже малейшего давления.

— Своих не подставляют, — помнится, сказал тогда Николай Иванович.

И в большинстве случаев в то время это было действительно так…

Решили назвать Кирилла Петровича Теплова «проверяющим следствие», специально приехавшим для этого из Москвы. И при любом арестованном, выдернутом из камеры на допрос, или свидетеле, вызванном по повестке, на любой очной ставке обращаться к Теплову уважительно и только лишь по имени-отчеству. Ну, а когда в комнате оставались только свои, тогда — как хочешь, так и называй…

— Знаешь ли ты, наш любезный, временно прикомандированный друг — товарищ Кира, что любая рублевая чайная чашечка или блюдечко с золотой каемочкой из обычной посудной лавки расписаны самым настоящим золотом? Правда, в этой каемочке реального золота всего лишь ноль целых, хер десятых или сотых грамма, однако… — спросил тогдашнего Теплова тогдашний оперативный уполномоченный уголовного розыска капитан милиции Леха Петраков.

Он стоял у своего стола, упираясь тощим задом в древний стальной сейф конца девятнадцатого века легендарной фирмы «Мюллер».

Когда-то эти сейфы тяжкой поступью прошли долгий и славный исторический путь. От дореволюционной Санкт-Петербургской сыскной полиции до Комитета государственной безопасности, включая все промежуточные советские спецслужбы. А уже оттуда, списанные, попали в нашу родную милицейскую «уголовку».

В шестьдесят третьем (Теплов хорошо помнил) в этом сейфе хранились вещественные доказательства, «проходившие» по делу следственной группы Кости Степанова, к которой по заданию редакции и примкнул на время член Союза журналистов тридцатидвухлетний Кирилл Петрович Теплов.

А в сейфе — золото, платина… Во всех видах — россыпью, самородками, в прекрасных и безвкусных изделиях, в беспощадно сплющенном «ломе». Моток платиновой проволоки толщиной в два с половиной квадрата, весом килограмма на полтора и стоимостью в какую-то феерическую, неслыханную по тем временам сумму!.. Но еще дороже платины стоила обычная большая узбекская пиала для супа-лагмана, доверху заполненная бриллиантами разной величины, кем-то вылущенными из драгоценных оправ. Для более удобной транспортировки за бугор. А еще в сейфе валялись большие слесарные «кусачки».

Там же лежало табельное оружие Лехи и Ивана Николаевича Зайцева и несколько толстеньких папок с документами и еще не обработанными матерьялами допросов, обысков, рапортов о задержаниях и полуграмотными доносами от целого штата «добровольных» информаторов.

Хранились там и штук пятнадцать «золотых» десятирублевиков образца 1893 года, безукоризненно и собственноручно изготовленные Рафиком-мотоциклистом. Рифкатом Шаяхметовичем Алимхановым.

Одну ногу капитан Леха Петраков поставил на стул, подстелив под промокший стоптанный ботинок старую, потемневшую от влаги газету, и, согнувшись в три погибели, большими ножницами стал неторопливо и аккуратно подстригать и подравнивать размихрютившиеся и промокшие обшлага своих добротно выношенных «гражданских» брюк…

— Даже вот этот ободочек на стеклянном стакане, из которого Николай Иванович сейчас свой кефир трескает, и тот из настоящего чистого золота!.. — сказал капитан Леха.

Не снимая ногу со стула, Леха в последний раз щелкнул ножницами, будто бы нанес последний завершающий мазок кистью на полотно, которому в ближайшее же время суждено стать шедевром.

Он разогнулся и слегка откинулся, чтобы оценить всю глубину замысла своего творения в развернутой перспективе. И, как истинный мастер, склонил голову набок, очень профессионально прищурив левый глаз. Ножницы он, словно кисть живописца, приподнял вверх и чуть завел за плечо, явно довольный тем, что он только что создал:

— Ну, как?

— Здорово, — сказал Степанов. — Но лучше бы ты купил себе новые портки. А то скоро дострижешь их до размера семейных трусов.

— А на что?! На какие такие тити-мити? Я дочке пальтишко новое не могу справить, перед всем детсадом совестно. Жена Лидка из сапог вываливается. Чиню, чиню… Погода сами видите какая. Закончим дело, может, премийку подкинут…

— Ага. Догонят и еще подкинут, — усмехнулся Николай Иванович и допил свой кефир.

— Ладно, хватит. Давайте работать. Вызывайте сюда наших… — Степанов раскрыл папку, проглядел какие-то свои записи. — Евдокимова и Алимханова. И этого… Ну, как его? С Дулевской фабрики… Гаврил ид и. Заводить по одному. Послушай, Теплов, ты на вопросы и жалобы подследственных не отвечаешь. Отшучиваешься. Крутись, как можешь. Они уже про тебя все знают.

— Вчера в изоляторе такой базлон стоял, в параши кричали: «Хмыря на нашу бригаду из Москвы прислали! Так что кой-кому «вышак» светит!!!» — рассмеялся капитан Леха Петраков.

— Как это «в параши кричали»? — не понял Теплов.

— Водопроводная система, смывающая все отхожие места, — едина. Они и орут туда. В парашу своей камеры. Особенно когда воду спускают. Вот их голоса совместно с их же дерьмом и плывут из камеры в камеру. Как телефон… Слышно — не бог весть как, но разобрать можно, — объяснил Николай Иванович Зайцев и стал звонить в следственный изолятор.

— Такая тюремная физика, — весело захохотал Петраков. — Принцип «сообщающих» сосудов. Шутка!..

— А насчет настоящего золота на стакане тоже — шутка? — снисходительно спросил тогдашний Теплов, усаживаясь за «свой» стол.

— Нет, Кирилл, — негромко произнес Костя Степанов. — Это совсем не шутка. Про такое золото я тебе сам потом расскажу. Леху вот Петракова чуть на тот свет не отправили, когда он приехал под Москву, в Дулево, брать пару жлобов с их фарфорового завода. Которые это золотишко оттуда слизывали.

— Извините, ребята… — помнится, сказал тогда Теплов.

— Ладно тебе, — смутился Леха.

И, снимая напряженность, повисшую под высоким потолком большой и светлой комнаты, дурашливо добавил:

— Жив-здоров и готов выполнить любое задание партии и правительства!

Резко меняя тему, спросил у Зайцева:

— Николай Иванович! Вы ж у нас самый что ни на есть… аксакал нашей конторы! Вот как вы думаете, когда мне «майора» дадут? А то я в «капитанах» уже полгода перехаживаю!..

Из отчета ГУВД в Ленинградский обком КПСС о резком снижении уровня преступности в Ленинграде и Ленинградской области.

«…11 мая 1965 года в ходе ликвидации эстонской банды грабителей большегрузных автофургонов с ценными грузами на трассе Ленинград — Выборг в районе поселка «Каменка» был убит старший оперативный уполномоченный Управления уголовного розыска ГУВД при Ленгорисполкоме майор милиции А. В. Петраков. Похоронен на Северном кладбище города Ленинграда за счет Управления хоз. обеспечения ГУВД. Семье погибшего сотрудника оказана матпомощь в размере месячного оклада покойного…»

«Вот так. Без единой запятой… — мелькало в затуманенном мозгу Кирилла Петровича. — Его убили тогда, когда Зойка уже заканчивала аспирантуру института Репина при Академии художеств и готовилась к защите диссертации. А тема диссертации у нее была… Или она уже защитилась?.. О, ч-ч-ч-черт!.. Сегодня-то какая разница?.. А в это время убивали Jlexy Петракова… Он так хотел быть майором! Кстати, а милиция как тогда называлась?.. «ГУВД» или «УООП»? Одинаково бездарно и нелепо. Ни хрена не помню…»

Тут Кирилл Петрович закашлялся и, кажется, совсем проснулся…

И увидел Зойку. И, слава богу, сразу же почувствовал во рту свои протезы. Значит, он почти в порядке… Во всяком случае, выглядит нормально.

Зойка сидела рядом с кроватью, держала его за руку и до того момента, пока Кирилл Петрович не раскашлялся и не открыл глаза, наверное, читала «Новую газету». Потому что газета лежала рядом с ней, а на Зойке были большие «читабельные», как говорилось в их доме, очки в голубой оправе, которые они как-то заказали для Зойки в Лос-Анджелесе, в «Костке» — гигантском супермаркете, при котором лихо работала чуть ли не целая фабричка по изготовлению любых очков. Маленький, толстенький филиппинец — врач-офтальмолог был невероятно быстр, ловок и поразительно весело вежлив. Господи… Ну почему в такой момент, когда ты стоишь одной ногой где-то уже там, за самой главной чертой, вспоминается какая-то чудовищная ерунда?! При чем тут толстенький филиппинец?.. Какие очки?!.

— Заинька…

— Спи, мой родной. Поспи еще немного…

— Что сказал доктор? — еле выговаривая слова, спросил старик Теплов.

— Сказал, что ты должен выспаться.

— А насчет опухоли?

— Ну, откуда это может быть сейчас известно? Отщипнули кусочек твоего легкого и отправили на биопсию… Ты же помнишь, как это трижды делали со мной. Перед каждой моей операцией. Спи.

— А где Рафик?

— Тоже спит. Ему вкатили слоновью порцию обезболивающих.

— Полина к нему приходила?

— Нет. По отношению к этому несчастному разрисованному Рифкату она, по-моему, законченная сука. Если когда-нибудь, не дай господь, случится еврейский погром, я бы посоветовала начать с нее. Спи!

— Но ты спрашивала, что у меня за опухоль? Злокачественная или…

— Ну, конечно, спрашивала. Мне сказали — пятьдесят на пятьдесят.

— Хотел бы я знать, какие «пятьдесят» — мои, — тихо сказал Теплов.

— Закрой глаза. Тебе сейчас очень важно отдохнуть и быть в форме. Спи!..

То ли Зойкина команда так гипнотически подействовала на обессиленного Кирилла Петровича, то ли еще не до конца утратил силу тот легкий наркоз, при котором обычно проводят бронхоскопию, но на Теплова снова стала накатываться неодолимая сонливость. Он с трудом приподнял отяжелевшие веки, посмотрел слабеющим взглядом на Зойку, закрыл глаза и невнятно пробормотал:

— Какая ты красивая…

Несмотря на свои шестьдесят семь, Зоя Теплова была действительно очень красива. За последние двадцать лет она перенесла три онкологические операции. Дважды по удалению левой груди в Институте онкологии под Ленинградом. Первая операция была косметически-щадящей, вторая — кардинальной. До ребер…

Третью — метастазы в печени — сделали несколько лет тому назад уже здесь, в Мюнхене, в этой же клинике.

От нескончаемой химиотерапии, обязательной и по сей день, у нее совсем поредели волосы, и она уже давно носила парики, четко соблюдая их полное соответствие со своим возрастом. Седоватые, превосходно причесанные самой Зойкой. Из-под паричка выползали остатки своих собственных редких волосиков, и Зоя Александровна Теплова замечательно насобачилась зачесывать их вместе с париком в единый, если можно так сказать, ансамбль. Поэтому почти никто и не догадывался о ее париках. Дома эти парики иронически назывались «шапочкой» и надевались только на «выход в люди» или в ожидании чьего-либо визита…

…А ведь и вправду не шутил тогда Леха Петраков! Когда, слегка по-пижонски, с чувством нескрываемого превосходства и легкой зависти к своему сверстнику — корреспонденту центральной газеты Кириллу Теплову, говорил про рублевую фаянсовую чашечку из простой посудной лавки и стеклянный стакан, из которого ветеран ленинградской милиции Николай Иванович, товарищ майор Зайцев, прихлебывал свой любимый кефир.

Оказалось, что и чашечка, и стакан были действительно расписаны настоящим золотом.

…Кирилл Петрович тихо и устало плыл в своем старческом болезненном сне над землей…

И вот что дивно! Плыл старик Теплов в сегодняшнем, недобром для него двадцать первом веке и видел, как чуть ли не пол столетия тому назад еще живой тогда Леха Петраков, в аккуратно подстриженных выношенных цивильных брючатах и великоватой ему куртке-«москвичке» (чтобы не было видно наплечной пистолетной кобуры), копался в сейфе.

Достал оттуда пару обычных, опечатанных бутылок с густой темно-коричневой маслянистой жидкостью и одну, помнится, протянул тогда Теплову:

— Возьми… Возьми в руку. Только осторожно. Не урони.

Сильный в то прекрасное молодое время, хорошо тренированный Теплов только усмехнулся, взял бутылку. И действительно, чуть не выронил ее от неожиданности. Такая она была тяжелая!..

— Ох, елочки точеные…

— А ты как думал! — обрадовался Леха. — Что мы здесь… этим самым… груши околачиваем? В этом растворе из сивушных масел, висмута и родия — от тридцати двух до пятидесяти семи процентов настоящего пылевого золота!

— Какого золота?.. — не понял Теплов.

— «Пылевого». Ну, в пыль перетертого…

— А потом?

— А потом — суп с котом, — хохотнул Леха.

— Не дури, — поморщился Николай Иванович, — тебе все хиханьки да хаханьки. Объясни по-человечески. А то потом напишет хрен знает что… Стыдно будет людям в глаза смотреть. Слушай сюда, Кирюха… Художник кисточкой наносит каемочку на еще не обожженное изделие и в печку его. А там обжиг — полторы тысячи градусов! Химикаты в момент выгорают, а золотишко вплавляется в структуру фарфора или стекла так, что ты его нипочем оттуда не выцарапаешь! И чем больше этой хреновины на изделии — тем оно дороже. Понял? Вот наши клиенты и придумали таскать эту краску со всех фарфоровых заводов. Но это всего лишь первый этап…

На столе у Степанова раздался звонок телефона внутренней связи.

Степанов ответил, выслушал кого-то и, плотно прикрыв ладонью микрофон телефонной трубки, жестко сказал:

— А ну, кончайте балаган. Арестованных привели. Петраков! Поставь краску на место и закрой сейф.

Теплов сообразил, что приказание Степанова относится к нему в равной степени. Он отдал бутылку Jlexe и поспешно уселся за свой стол.

— Момент… — проговорил Костя в трубку.

Внимательно проследил за тем, как Леха прячет бутылки с золотой краской в старинный сейф. При последнем повороте большого затейливого ключа и шифрового набора Костя Степанов убрал ладонь с микрофона трубки и сказал:

— Давай заводи голубчиков!

Вот тогда-то Кирилл Теплов и увидел впервые Рафика-мотоциклиста — Рифката Шаяхметовича Алимханова — коренного ленинградца, двадцати шести лет от роду…

Господи… боже мой! Ну почему это все должно было так угнездиться в голове старого, усталого и очень больного человека, да еще и являться ему в его постнаркотическом сне?..

Словно строчки, навсегда засевшие в детской головке третьеклассника Кирюши Теплова:

Как ныне сбирается вещий Олег

Отмстить неразумным хазарам,

Их села и нивы за буйный набег

Обрек он мечам и пожарам…

Тогда маленький Кирюша не понял почти ни одного слова — что такое «вещий», какие «хазары», что за «нивы», «обрек» — это кто?..

Однако задано было выучить, и Кирюша Теплов выучил. Как теперь говорится, на всю оставшуюся жизнь…

Но это стихи… А на кой леший всякая трусливая государственная хрень несуществующей страны, погубившая когда-то черт-те сколько собственного народа, так дословно, добуквенно застряла в его памяти?!.

Как случилось, что ЭТО засело в его мозгу, словно кривой, четырехгранный, кованный в деревенской кузнице ржавый гвоздь, вбитый в иссохшее бревно. И не распилить, и не вытащить — так глубоко и страшно засело! Только сжечь целиком.

Так ведь бревно-то сгорит, а гвоздь все равно останется!.. Вот в чем беда. Мать их в душу…

Он даже сегодня, сейчас, в этом с недавних пор постоянном обессиливающем омерзительном состоянии страха смерти и отчетливом отсутствии даже малейшего признака мужественности, которое в Зойке присутствовало всегда, при любых, казалось бы, самых безвыходных обстоятельствах, мог наизусть процитировать ту выдержку…

…из Уголовного кодекса РСФСР, утвержденного третьей сессией Верховного Совета РСФСР пятого созыва 27 октября 1960 г.

Вот, пожалуйста!..

Статья 87. Изготовление или сбыт поддельных денег или ценных бумаг.

Изготовление казначейских билетов, билетов Государственного банка СССР, металлической монеты, государственных ценных бумаг или иностранной валюты — с целью сбыта…

…наказывается лишением свободы на срок от трех до пятнадцати лет с конфискацией имущества…

Те же действия, совершенные в виде промысла, — наказываются лишением свободы на срок от десяти до пятнадцати лет с конфискацией имущества…

…или СМЕРТНОЙ КАЗНЬЮ… с конфискацией имущества (в редакции Закона Верховного Совета РСФСР от 25 июля 1962 г.).

— Он — гений! — еще позавчера про Рафика-мотоциклиста — про подследственного Рифката Шаяхметовича Алимханова — сказал майор Николай Иванович Зайцев — лучший милицейский специалист Ленинграда и Ленинградской области по фальшивомонетчикам всех мастей.

Недавно знакомый кадровик шепнул ему, что с окончанием этого дела Николая Ивановича выпихнут на «гражданку», вроде бы по возрасту. А на его место возьмут выпускника Горного института, племянника самого главного милицейского начальника города Ленинграда.

Но Зайцев еще одну зацепку знал, по которой его будут увольнять…

И очень ясно представлял себе свое ближайшее светлое будущее: какое-то время он будет получать унизительно крохотную пенсию, а через пару лет или сопьется, или тихо умрет в поисках хоть какой-нибудь работы и дополнительного заработка.

Так было с очень многими милицейскими отставниками. Кроме всего прочего, Николай Иванович точно знал, что никто за него здесь не вступится. И никому не нужен его тридцатилетний милицейский опыт. И он сам никому не нужен. А всякая праздничная газетно-журнальная болтовня про их «профессиональное милиционерское братство», разные там пословицы, типа: «Сам погибай, а товарища выручай!» — это все херня собачья. И поэтому Николай Иванович теперь ни черта не боялся.

— Он гений — этот Рифкат, мать его в дышло! — упрямо, с явным вызовом повторил Зайцев на следующий день после следственного эксперимента. — Я всю жизнь с «фалыпаком» вожусь, а такого не видел… Вообще-то им гордиться нужно, а мы его — к ногтю!

— «Гений» с незаконченным средним образованием, — усмехнулся руководитель группы, следователь по особо важным делам, советник юстиции (…какого-то там ранга или класса, Кирилл Петрович никогда так и не мог запомнить…) Костя Степанов.

Но усмехнулся Костя не потому, что Николай Иванович назвал Рафика-мотоциклиста гением, — с этим умный Костя был почти согласен. Он усмехнулся, чтобы как-то свести на нет свое искреннее недоумение.

Действительно, ситуация диковатая: Костя и сам чувствовал к этому Рифкату какую-то, непозволительную для своего служебного положения, уважительную и жалостливую симпатию. Ибо он, прокурорский «важняк», лучше всех знал, чем поправка к статье 87 УК РСФСР грозит этому удивительному Рафику-мотоциклисту. Ибо подследственный Алимханов Р. Ш. по «инкриминируемым ему деяниям в виде ПРОМЫСЛА…» подпадает под самую последнюю, СМЕРТЕЛЬНУЮ часть этой статьи…

Впрочем, об этом догадывались и все остальные.

Кроме Теплова.

— А для гениев у нас всегда «вышак» припасен. Хочешь по кодексу, хочешь по «вертушке» сверху. С очень высокого верху. «Партия сказала — надо, комсомол ответил — есть!» — рассмеялся старший оперуполномоченный уголовного розыска капитан Леха Петраков.

— Но высшая-то мера за что?!. — взбеленился тогда Теплов. — Он же не современные деньги подделывал! Он же царские монеты изготавливал! Николаевские, черт бы вас всех побрал! Одна тысяча восемьсот девяносто третьего года! А сегодня — тысяча девятьсот шестьдесят третий!

— А тебе в твоем Союзе журналистов не вдолбили, что в нашей стране — все советское, все государственное! — презрительно процедил майор Зайцев. — И ты, и я, и фальшивые червонцы имени Рафика-мотоциклиста… А ты спрашиваешь «за что»?

— А чтоб не умничал, — уже серьезно сказал Леха и закурил свой тошнотворный «Памир». — У нас этого не любят.

Тут Кирилл Петрович Теплов впервые увидел, как Костя угрожающе постучал по столу, демонстративно обвел глазами высокий потолок и негромко промурлыкал всего лишь полстрочки популярной в то время торжественно-парадной песни: «…Родина слышит, Родина знает…»

«И здесь тоже?!.» — помнится, поразился тогда молодой Теплов.

Потому что точно так же вел себя опытный и осторожный заведующий ленинградским корреспондентским пунктом очень важной «центральной» газеты с устрашающим «органом», когда в их небольшом служебном помещении на Невском начиналась этакая же вольтерьянская трепотня…

Что не мешало ему, «выездному» аристократу от журналистики, с тайным и незабываемым наслаждением прослужившему за границей своего горячо любимого СССР несколько лет в отвратительном французско-растленном и враждебно-капиталистическом окружении, два раза в месяц, под специальным псевдонимом, писать отчеты именно «ТУДА» — на четвертый этаж Большого дома. Куда даже сотрудники первых трех милицейских этажей без специального пропуска доступа не имели.

Но в шестьдесят третьем Кирилл Теплов об этом даже не подозревал…

…Уже перед самым пробуждением в палате онкологического отделения «Neuperlach Klinikum» старик Теплов приснился себе совсем маленьким, шестилетним, больным, с теплым компрессом на тоненькой вспотевшей шейке…

Из далеких, растворившихся во времени глубин подсознания на стене его детской, оклеенной обоями с барабанящими зайчиками, возникли ходики с цепочкой и чугунной гирькой в виде еловой шишечки.

Было пять часов утра. В доме все еще спали. Глотать было больно, и мелкий озноб потряхивал Кирюшино худенькое тельце в байковой пижамке и толстых базарных самодельных шерстяных носках…

Он вылез из-под одеяла, прошлепал через всю комнату и вскарабкался на широкий мраморный подоконник своей детской. Посмотрел в окно с высоты второго этажа на улицу Чайковского, где в конце тридцатых они жили с папой, мамой и домработницей Симой…

Внизу, у дома, стояла обычная извозчичья пролетка, а к ней три человека в форме сотрудников НКВД тащили очень большого, наголо обритого, босого человека в белых полотняных кальсонах и ночной рубашке без воротника. Лысый кричал, вырывался!..

Маленький Кира узнал в нем дядю Шуру с третьего этажа. Мама говорила, что дядя Шура работает рядом — на Литейном, в Большом доме. Очень серьезным начальником.

Кирюше стало невыразимо страшно.

Но даже в сегодняшнем сне он знал, что произойдет дальше.

Он это действительно когда-то видел… И не во сне, а наяву!

Он запомнил это на всю свою жизнь — до глубокой старости.

Поэтому сейчас, во сне, он просто зажмурился. Чтобы больше не видеть, как один в форме вытащит из кобуры «наган», перехватит его за ствол и рукояткой нагана сильно ударит дядю Шуру по чисто выбритому затылку. Брызнет кровь, испачкает гимнастерку и лицо одному из троих в форме. Тот отскочит подальше, выругается, оботрется кое-как, а огромный, босой, в кальсонах и ночной рубашке дядя Шура, только что яростно сопротивлявшийся, рухнет под колеса извозчичьей пролетки…

Маленький шестилетний Кирилл откроет глаза и снова посмотрит в окно только тогда, когда те трое в форме будут неловко, с руганью и нелепой суетней, втаскивать огромное обмякшее тело тяжелого дяди Шуры в извозчичью пролетку. Они положат его лицом вниз прямо на узенький войлочный пол, а сами расположатся втроем на сиденье, поставят свои ноги в черных сапогах на широченную розовую спину дяди Шуры в задравшейся к шее белой ночной рубашке, пропитанной кровью. И укатят…

Ошеломленный Кирюша Теплов сползет с подоконника, заберется под одеяло, озноб у него усилится, и он тихо, по-щенячьи, начнет поскуливать, а потом и вовсе горько расплачется.

— Господи… Кирилл! Ну, проснись, миленький. Ну, что же ты себя так вздрючиваешь?.. Боже мой! Ну, ничего же еще не известно!.. Проснись, Кирюша! Может быть, это вообще — обычная немецкая перестраховка. Проснись, пожалуйста…

Бумажной салфеткой Зоя Александровна вытирает мокрое от слез, покрытое сетью старческих морщин, сонное лицо Кирилла Петровича.

— Приснилось, видать, чего-то… — сочувственно говорит Рифкат. — Петрович! Пока биопсия не покажет, хрен ли так тратить себя?.. Может, она там вообще — доброкачественная…

Зоя Александровна мягко и ласково теребит Кирилла Петровича:

— Открывай, открывай глазки. Два часа проспал. Что ты ночью будешь делать?

— Со мной будет базарить, — превозмогая разлившуюся по всему телу боль, усмехнулся Рифкат. — Да, Петрович? Есть что вспомнить, Зоинька…

Первым делом Кирилл Петрович языком внутри ощупывает рот. Слава богу, он в протезах! И тут же в голове открывается какая-то таинственная заслонка, и возникает слегка размытое по краям воспоминание — окончание бронхоскопии. А в середине этой картинки…

…Оказывается, он не все время спал. Он даже слышал, как шеф отделения легочной онкологии и доктор Кольб тихо переговаривались, глядя на большой дисплей. А там, в розовато-фиолетовых внутренностях Кирилла Петровича, медленно прогуливался тонкий, отчетливо различаемый, длинный… ну, как его назвать, черт побери?! Шланг — не шланг… Катетер, что ли?., с чем-то таким, что давало там внутри у Кирилла Петровича прекрасную освещенность и красочную картинку на весь экран. Будто из какого-то научно-популярного фильма.

И Кирилл Петрович, скосив глаза, вполне сносно мог и сам наблюдать на дисплее за ползающей внутри него этой ловкой черной хреновиной.

Он помнит, что из-за этой картинки он все время боролся со сном — так ему хотелось самому увидеть свою опухоль!.. И он увидел ее. Вернее, догадался, что это она самая. Она и по цвету отличалась от всего, что ее окружало. Большая, овальная, какого-то тоскливого серо-желтого цвета.

И еще Кирилл Петрович увидел, как тоненькая ползущая черная штука остановилась, прикоснулась к ней, что-то такое сделала, и оттуда, из этой желто-серой опухоли, потекла струйка крови…

Боли Кирилл Петрович не почувствовал ни малейшей и в полузабытьи закрыл глаза.

Открыл он их только тогда, когда все было закончено — дисплей выключен, и сестры вместе с доктором Кольбом перекладывали его на кровать. А шеф был настолько любезен, что даже показал на мгновение проснувшемуся Кириллу Петровичу маленький кусочек его правого «подозрительного» легкого. И сказал, улыбаясь:

— Теперь подождем анализа, герр Теплов. Все остальное нам скажет биопсия.

Тут на Кирилла Петровича навалилась такая усталость, что он даже ответить ничего не смог. Только смотрел на этот пинцет с маленьким розовато-серым рыхлым комочком и думал:

«Черт меня подери… какая гадость!.. В этом отвратительном кусочке — сейчас вся моя жизнь… Со всеми глупостями, радостями, удачами и обидами. Неужели все, из чего состояло мое существование на протяжении восьмидесяти лет, выглядит так ничтожно? Просто — никак. Какая гадость… и цвет у него омерзительный!..»

Кирилл Петрович высморкался в бумажную салфетку, виновато шмыгнул носом и даже попытался улыбнуться:

— Какая-то дрянь причудилась…

И вдруг сообразил, что он и понятия не имеет — что же ему такое приснилось? Спроси его Зойка: «Что тебе пригрезилось?» — а он и слова сказать не сможет…

Помнил только, что во сне его что-то очень испугало. И все.

…Когда еще в ноябре шестьдесят второго года на «Железке» менты замели с поличным нескольких мелких перекупщиков, особо серьезным «золотишникам» пришла в голову добротная идея. Не связываться с разной советской «нищей шушерой», волочащей колечки и сережки своих бабушек в скупку, чтобы оплатить задолжность за свет, газ и свои вонючие коммунальные норки.

«Железку», по возможности, миновать и доставать золото прямо в бутылках. В виде золотой краски. Непосредственно — с фарфоровых фабрик.

А уж потом-то кто-нибудь — типа Рафика-мотоциклиста — сообразит, как избавиться от химического раствора из сивушных масел, висмута и родия, чтобы получить, по выражению ныне подследственного гражданина В. Е. Лякина, — «чистое рыжье»…

По «данному эпизоду уголовного дела», — как по сей день выражаются все служивые милицейско-судебно-прокурорской системы, — специальный корреспондент одной из самых серьезных газет страны — Кирилл Теплов — потом, по окончании следствия, не без оживляющего сарказма, напишет…

6 сентября 1963 г. Из статьи журналиста К. Теплова «Железка».

«…снарядили «экспедиции» под Москву, на Украину, в Молдавию — чуть ли не на все фарфоровые заводы страны. Не был забыт и Ленинградский завод имени Ломоносова. Каждая «экспедиция» была укомплектована деньгами для «оплаты услуг», заранее сфарцованными заграничными тряпками для местных пижонов, имевших отношение к росписи фарфора. Все начиналось с водки. «Фартовые» ленинградские ребята угощали и расплачивались по счетам. Мало того, разбрасывали направо и налево заморские одежки. Кому пестренькие носочки, кому и рубашонку с шикарным клеймом… Специалисты по росписи фарфора благодарно икали и что-то подписывали и подписывали…

А наутро происходил короткий разговор:

«Водку пил? Пил. Шмотки брал? Брал… Тащи золото!»

И обалдевшему клиенту показывали подписанную им бумагу, на которой он обязуется поставлять препарат жидкого золота…»

Дальше автор статьи К. Теплов достаточно элегантно сочинил и изобразил десятки честных и мужественных советских людей, которые бросали в физиономии «соблазнителям» их заграничное барахло, отдавали последние, честно заработанные деньги за вчерашнюю водку и прямиком бежали в милицию! Однако…

Тут автор, не скрывая своего гражданского возмущения, писал, что «отдельные опустившиеся аморальные личности» все-таки выносили из стен заводов бутылки с золотым препаратом.

А дальше, по категорическому требованию редакции, автор статьи все ставил с ног на голову и в бессмертной манере соцреалистической и современной «заказухи», на голубом глазу уверял миллионы читателей, что таких вороватых людишек было «ничтожное количество». А честных и порядочных — не сосчитать!

На самом же деле «честных и порядочных», вернее, до смерти запуганных, было всего человечка два-три. А «ничтожное количество» вороватых — на каждом фарфоровом заводе исчислялось десятками.

Перерывая свой архив, Кирилл Петрович и по сей день, при встрече с собственными образцами этаких перевертышей, неожиданно начинает ощущать отвратительный вкус во рту. Его передергивает от отвращения к самому себе и от низости некоторых своих прошлых упражнений.

А ведь когда-то, на заре своей журналистской юности (и частично — зрелости…), он был почти убежден, что это и есть профессиональная норма, потому что именно «печатное слово — воспитатель и организатор масс!»…

Не находя в себе сил выбросить всю эту высохшую и пожелтевшую от старости макулатуру, подписанную его именем (ну, слаб человек, слаб!..), он зарывал эти заметки подальше, в самые старые потрепанные папки с еще советскими канцелярско-ботиночными шнурками. И утешал себя тем, что у него было достаточно много смелых очерков и хороших статей, иногда заставлявших полстраны говорить о том, что написал Кирилл Теплов.

Но уж если продолжать разговор начистоту, то Кирилл Петрович прятал вот такие свои давние заказные статейки не от себя, а от Зойки. От любимой, родной, ироничной, но иногда бескомпромиссной и беспощадной Зойки.

Он до сих пор пребывает в стыдливо-счастливом неведении, не зная, что Зоя все это уже давным-давно прочитала. И простила Кирилла Петровича.

За сорок с лишним лет их совместной жизни она ему простила очень многое и многих…

6 сентября 1963 г. Из статьи журналиста К. Теплова «Железка»:

«…но с некоторых пор перевозить бутылки с золотой краской стало тяжело и опасно. И тогда кому-то из «Дыр» средней руки в голову пришла прекрасная идея!

Каждому художнику по росписи фарфора выдается определенное количество колонковых, беличьих или барсучьих кисточек и специальных тряпочек для вытирания этих кистей. К концу смены пропитавшиеся золотой краской тряпки сдаются по счету и сжигаются. Пепел пакуют в специальные посылки, опечатывают и фельдсвязью отправляют в Москву. На фабрику вторичных драгоценных металлов. В этом пепле тридцать шесть процентов чистого золота (!), и называется он — «золотосодержащие отходы». Вот эти-то «отходы» и приковали внимание преступников! Те, кто раньше воровал «жидкое золото», стали выносить из стен фабрик вот такие, еще не отправленные в Москву, посылки. Весь «золотой пепел» поступал Витьке-Кролику — подсудимому В. Е. Лякину. Он — газосварщик, ему, как говорится, и горелка в руки…»

— «Кролик», бывало, за один день, Зоинька, из этого пепла граммов по семьсот золотишка выплавлял! У него был такой кювет из нержавейки… — морщась от непрерывной боли, покряхтывая, с трудом выговорил старый и разрисованный Рафик Алимханов. Рифкат Шаяхметович Коган…

Нескончаемая боль во всем теле сбивала дыхание. Между фразами неожиданно возникали долгие паузы. Вот и сейчас Рифкат отдышался, повернулся к Кириллу Петровичу:

— Помнишь, Кира? Этот кювет еще по вещдокам… ну, по вещественным доказательствам, тогда вместе с его сварочным аппаратом проходил. Тебе «следаки» наверняка показывали…

— Нет, не помню.

— Ну, корытце такое квадратное! С высокими бортами. В одном углу — слив. Носик вытянутый.

Чтобы расплавленное золото удобнее было в формы сливать.

— Столько лет… Как ты-то помнишь такие подробности?

— Так я же сам ему этот кювет делал!

Рафик откинулся на высоко поднятую подушку, зажмурился от боли:

— Ох, чччерт… сестру позвать, что ли? И Полина тоже… Гусь лапчатый! Обещала прийти, белье чистое принести, мать ее… А то перед персоналом прямо неудобно… Третий день не меняно. Ничего ж больше не нужно — принеси чистое — носки, трусики там, маечку, штаны пижамные… И иди, гуляй по фломарктам со своими Могилевскими жлобихами! А потом дуй в еврейскую гемайнду — общину, значит, за бесплатными бананами! Или чего там еще так, без денег можно нашустрить?.. Мацу? Давай сюда и мацу! Как говорит Полина: «Раз положено — пусть дают!» Кому «положено»?.. За что «положено»? Я эту мацу в упор не вижу, а ей — лишь бы на халяву! У нее это прямо как болезнь. Будто отравленная.

Зоя Александровна погладила Кирилла Петровича по щеке, встала и решительно подошла к кровати Алимханова. Облокотилась на заднюю спинку, где висела табличка: «Herr R. KOGAN».

— Рифкат Шаяхметович! Вы с Кириллом Петровичем… — Зоя неожиданно занервничала. — Ну, короче. Вы знакомы уже столько лет… Я могу говорить вам «ты»?

— Господи, Зоенька… Да ради бога! Как подарок… Петрович! Ты не против?

Теплов на мгновение даже забыл про себя, испуганного и несчастного. Сказал с презрением:

— Дурак ты старый!

Старый Рифкат счастливо рассмеялся.

— Так вот, Рафик, — продолжила Зоя Александровна. — Ты считай, что я теперь к вам обоим прихожу: и к тебе, и к Кириллу. Одинаково. Если что надо — не стесняйся. Я ж на машине… Сейчас смотаюсь в какую-нибудь ближайшую лавку, привезу тебе все чистое, новое. А ношеное домой заберу. И запихну в стиральную машину, вместе с Киркиным барахлом… Мне это — раз плюнуть.

— Да ты что, Зой!.. Ну ты даешь. Деньги-то возьми! В тумбочке…

— Обойдусь. — Зоя профессионально оглядела лежащего Рифката. — Размер — сорок шестой, рост — второй. Вернусь минут через сорок…

Она деловито перекинула свою сумку через плечо, по-свойски подмигнула двум старикам и вышла из палаты.

Как только она закрыла за собою дверь и оказалась в коридоре отделения онкологии, силы окончательно покинули ее.

Словно сами собой, с нее бесшумно осыпались стальные рыцарские латы, в которые она еще с утра, дома, заковывала себя перед тем, как спуститься в гараж, сесть за руль и поехать в больницу.

Неудержимо захотелось просто расплакаться.

Не сдерживая себя, не в носовой платочек, а с открытым, некрасивым и опухшим от слез лицом, отрешенным от всего земного, — вслух, навзрыд, со всхлипываниями, с нормальными, жалостливыми бабскими причитаниями, с матерной руганью и проклятиями…

Со всем тем, что подлинно могло бы отразить весь трагизм вероятных и невероятных последствий происходящего, всю нестерпимую боль возможно предстоящей потери, всю тяжкую, неумолимую и страшную поступь надвигающихся перемен…

Но этого не произошло. При посторонних этого просто не могло произойти. Вообще — ни при ком… А тут, как назло, навстречу ей, явно в палату к геррам K. Teplow und R. Kogan, по коридору двигалась небольшая процессия.

Маленькая, толстенькая медицинская сестричка в коротких белых брючках, при взгляде на которую Рафик недавно проявил некий неопределенный и невнятный сексуальный интерес, несла в двух руках всю систему для установки обычной капельницы, а доктор Кольб и уже знакомый Зое Александровне анестезиолог катили некий странный и очень красивый аппарат на колесиках.

В это чудо медицинской техники было вмонтировано тоже что-то вроде капельницы, но там еще поблескивал прибор со стрелкой и веселенькими разноцветными градациями на квадратном «циферблате», что ли… Рядом — маленький темный дисплей. Словно экран навигатора, вмонтированный в приборную доску дорогого автомобиля.

А еще оттуда тянулись электрические провода, каждый окрашенный в свой собственный, неповторяющийся цвет. Тонкая прозрачная эластичная трубочка была свернута кольцами и аккуратненькой бухточкой висела в специальном зажиме. Конец прозрачной трубочки защищал белый полупрозрачный матерчатый мешочек. Очень похожий на презерватив.

Ярко-красный свободно свисающий провод заканчивался небольшим грушевидным выключателем с кнопкой. Эта кнопка очень смахивала на ушедшую в далекое довоенное прошлое «сонетку» для вызова домработницы в гостиную, к столу, на котором, по ее же вине, чего-то явно не хватало…

И Зое Александровне вдруг почему-то представилось, что именно эта кнопка и есть — самое главное в продлении человеческой жизни.

От постоянной, терзающей его боли во всем теле старый Рифкат Коган лежал, свернувшись клубочком и закрыв глаза.

Кирилл Петрович захотел писать. Встал с постели, пошел в туалет. Там сделал свои немудрящие дела, спустил воду и, моя руки, посмотрел на себя в зеркало. Подумал, что выглядит отвратительно…

Вспомнил Джеральда Даррелла. Где-то он написал:

«…Когда я показываю кому-нибудь животное, не наделенное привлекательной внешностью, мне неизменно задают вопрос: «А какая от него польза?» Таким образом, спрашивая «Какая от него польза?..», вы требуете, чтобы животное доказало свое право на жизнь, хотя сами еще не оправдали своего существования…»

В коридоре Зою остановил доктор Кольб. Он махнул рукой анестезиологу и медицинской сестре:

— Начинайте без меня. Я сейчас подойду. Фрау Теплов…

— Так что, доктор, все-таки — злокачественная? — прямо спросила его Зоя неожиданно севшим голосом.

— Скорее всего — да. Хотя это лишь экспресс-анализ. Мы ждем биопсию. А пока — проведем курс химиотерапии.

— Операция неизбежна?

— Она неизбежна в любом случае.

У Зои Тепловой ее химиотерапии были всегда после операций. У нее «химия» продолжается и по сей день. Уже несколько лет. Только теперь в таблетках.

— Зачем же тогда химия сейчас? Почему не после операции?

— Чтобы остановить рост плохих клеток и локализовать опухоль. Она расположена слишком близко от важных сосудов. Это опасно.

— Господи! Ему же через несколько дней восемьдесят…

— В этом есть даже некоторое преимущество. К старости опухоль замедляет свой рост и капсулируется. Вы его проинформируете сами или?..

— Сама. Пожалуйста, пока скажите ему, что это общеукрепляющие витамины. А потом мы вместе подготовим его.

Зоя показала на прибор с колесиками, который уже вкатывался в палату:

— Это тоже ему?

— Нет. Это для герра Когана. Анестезирующий автомат. Завтра вы будете у своего мужа?

— Я вернусь сюда через полчаса.

И совершенно выпотрошенная, почти теряющая сознание от внезапно навалившейся дикой, болезненной усталости, пошла к лифту, чтобы спуститься в гараж.

Ее вообще очень выматывала необходимость хорошо говорить по-немецки. Язык она знала неизмеримо лучше Кирилла Петровича. Но легкости переключения с русского на немецкий и обратно, как этим счастливо владел Кирилл Петрович, в ней никогда не было. Ибо она постоянно старалась говорить правильно, грамотно строя фразу, соблюдая почти все языковые нюансы, а Кирилл Петрович болтал по-немецки, как бог на душу положит. Ему было наплевать на грамматику, на верный порядок слов во фразе, на элементарную грамотность. Теплову были важны две вещи: немцы должны были понять, что говорит он, а он должен сообразить, о чем же говорят немцы.

Отсюда в нем проявилась забавная лингвистическая способность — чем хуже говорил его собеседник по-немецки, тем лучше его понимал Кирилл Петрович. Поэтому, если на него не накатывал некий «языковый ступор» (а случалось и такое!..), то с человеком, обладавшим таким же, как и он, чудовищным немецким, старик Теплов мог болтать без умолку…

6 сентября 1963 года. Из статьи журналиста К. Теплова «Железка»:

«…И тогда Алимханов обегал все магазины старой книги Ленинграда. Он скупил всю давным-давно издававшуюся литературу о старинной технологии гальванопластики и способах снятия копий с монет и медалей. Скупил и сел изучать. Параллельно с сугубо технической подготовкой он денно и нощно штудировал учебники уголовного права и криминалистики.

Когда теоретический курс был окончен, Рифкат Алимханов приступил к организации лаборатории…»

6 сентября 1963 г. Из этой же статьи К. Теплова:

«…наконец, были изготовлены пуансоны и матрицы для оттиска фальшивых золотых десятирублевиков.

Алимханов сам приготавливал металл для будущих «золотых» монет. По понятным причинам мы не будем описывать состав сплава. Скажем лишь то, что из этого сплава он изготавливал так называемые «лепешки», выдавливал оттиск монеты и методом электролиза покрывал его высокопробным золотом. И появлялась «золотая» монета, на одной стороне которой явственно виднелся герб Российской империи, а на другой стороне — изображение самодержца всея Руси»…

К сожалению, при подготовке этой статьи к печати из нее титаническими усилиями бдительных редакторов, от ужаса всегда мчавшихся впереди обязательного цензурного надзора, вылетели несколько ключевых фраз. Например:

«…досконально изучив Уголовный кодекс, Р. Алимханов убедился в том, что статья 87 УК РСФСР к нему отношения не имеет и золотые червонцы образца 1892–1896 годов не являются ни валютой, ни металлической монетой Государственного банка СССР…»

Ну не мог знать Рифкат Алимханов, что спустя год после начала его деятельности эта же статья УК РСФСР без каких бы то ни было внятных оснований будет усилена до самого высшего злодейского предела!

Выпал и один забавный эпизод.

Вернее, не столько «выпал», сколько его вышвырнули при окончательной московской правке. Что это, дескать, за хиханьки и хаханьки в серьезном заказном проблемном очерке?!!

Речь в этом эпизоде шла о следственном эксперименте с «золотыми» червонцами Рафика-мотоциклиста. То есть — подследственного Рифката Шаяхметовича Алимханова все-таки.

«…обвиняемого по статье 87 УК РСФСР, части второй… А с применением редакции Закона Верховного Совета РСФСР от 25 июля 1962 года…»

Короче говоря, по этой новой редакции Закона Верховного Совета Рафику-мотоциклисту грозил РАССТРЕЛ.

— Вот из-под этого его надо срочно уводить… — туманно и негромко сказал Николай Иванович Зайцев. — Такой паренек — один на сто миллионов.

— Он, может, Ломоносов наших дней, — добавил Леха Петраков. — А то и так уж — ни вздохнуть, ни пернуть.

Костя Степанов промолчал. Делал вид, что вчитывается в последнее донесение одного из своих особо ретивых информаторов.

А Кириллу Теплову вдруг причудился он сам — в детстве… Пяти… или шестилетний, больной, с замотанным горлом, температурой… И холодный мраморный подоконник в их довоенной квартире на Чайковского… Вспомнил соседа с третьего этажа — огромного, наголо бритого дядю Шуру…

— Можно сказать? — неуверенно спросил Кирилл.

Степанов не ответил. Вчера, как и сегодня, допросы и очные ставки затянулись глубоко за полночь, и когда Костя под утро вернулся домой на Петроградскую, он увидел, что от него ушла жена. И увезла восьмилетнюю дочь Лизу.

«Я люблю другого человека. Пожалуйста, оставь нас в покое».

Вот и все, что было написано на листе ученической тетрадной бумаги в косую линеечку. К кому она ушла, Костя знал.

— Черт подери! Можно мне наконец сказать? — раздраженно проговорил Теплов.

— Нет. — Степанов даже не поднял глаз от донесения.

И подумал, что с «тем человеком» ей, конечно же, будет лучше.

— Мы же с самого начала договорились с тобой, что ты будешь только наблюдать и помалкивать, — сказал он Теплову.

Теплов выскочил из-за стола, задохнулся от возмущения:

— Я при ваших подследственных хоть слово проронил?! Уже месяц я, как мудак, торчу здесь день и ночь! Вы работаете, и я работаю!

— Вот ты, как мудак, мне тут истерики и не устраивай. С меня и сидельцев хватает. Тебя сюда никто не звал, — жестко сказал Степанов и представил себе, что Лизе придется менять школу. «Тот человек» жил совсем-совсем в другом конце города, на Выборгской стороне. — Вали-ка ты, товарищ корреспондент, отсюда к такой-то матери и занимайся своим делом. А мы будем заниматься своим.

Кирилл Теплов передохнул и неожиданно спокойно и холодно произнес:

— А хрен тебе в грызло, Костя. Теперь это и мое дело. Слышишь, Степанов? Теперь это мое дело не меньше, чем твое. И я не дам тебе подвести Алимханова под высшую меру! Болт я забил на ваши сраные запоздалые, людоедские дополнения к Уголовному кодексу. Нужно будет, я через свою газету на весь Союз так пасть открою, что, поверь мне, очень многим мало не покажется!

Он прекрасно знал: все, сказанное им сейчас, — бред собачий! Его газета никогда не напечатает ничего подобного. А за попытку выступить против любого решения Верховного Совета он будет выкинут из журналистики ко всем чертям. Это в лучшем случае. В худшем — психушка.

Но сейчас ему нужно было если не на весь Союз, то хотя бы вот в этой большой комнате с высокими «сталинскими» потолками что-то сломать в традиционно послушном ведении следствия:

— Необходимо собрать всяких официальных спецов по драгметаллам, чтобы не мы, а они доказал и твоей прокуратуре, что изделия Алимханова — фальшивка и его монеты — не что иное, как хорошо выполненные игрушечные модели царских империалов конца прошлого века. О чем говорят даты на самих подделках — тысяча восемьсот девяносто третий год, и так далее… И денежными единицами Советского государства они никогда не были! Оборота в пределах СССР не имели, а как истинно русские сувенирные матрешки и балалайки, уходили за бугор….

— …чем подрывали враждебную нам западную капиталистическую экономику! — облегченно и радостно заржал Леха Петраков.

Майор Зайцев очнулся от оцепенения, даже головой покачал:

— Толково.

— Не очень, — буркнул Степанов. — «За бугор» — не наша компетенция.

Он потыкал пальцем в потолок. В четвертый этаж, полностью отданный Комитету государственной безопасности.

— Но попробовать можно. В конце концов, сравнительный следственный эксперимент мы провести обязаны. Все свободны. До завтра, — глухо проговорил Костя и подумал:

«Застрелиться, что ли?..»

Было три часа ночи.

«Ах, как не вовремя уехала Зойка!.. — глядя на капельницу, тоскливо думал старик Теплов. — Когда она рядом — все как-то проще и понятней…»

Он смотрел, как доктор Кольб маленьким пластмассовым колесиком регулирует скорость прохождения раствора в его вену.

— Что это, доктор? — спросил Кирилл Петрович.

— Я встретил вашу жену в коридоре. Она скоро вернется, — ответил доктор Кольб. — Фрау Теплов просила сказать вам, что это — витамины…

«В самом деле?» — хотел спросить Кирилл Петрович, но забыл, как это говорится по-немецки. И просто поднял глаза на доктора:

— Erlich? — что по-русски значило: «Честно?»

На что доктор Кольб улыбнулся и похлопал его по плечу:

— Герр Теплов! Мы сделаем все, чтобы вы ушли от нас совершенно здоровым. А сейчас, извините… Я должен помочь герру Когану. Если у него возникнут вопросы, пожалуйста, поработайте переводчиком.

Доктор Кольб подошел к кровати Рифката, где сестричка и анестезиолог уже настраивали и подключали свой красивый аппарат.

Рифкат сидел на кровати, свесив старческие жилистые босые ноги. Он был в одних трусах, без рубашки. Сидел, испуганно выставив на всеобщее обозрение всю галерею ужасающе бездарных татуировок своего прошлого тюремно-лагерного и ссыльно-поселенческого советского столетия, и, ничего не понимая, затравленно смотрел на Кирилла Петровича…

Помимо следователя по особо важным делам прокуратуры города Ленинграда К. Степанова, дознавателя УООП… или ГУВД? Кто помнит!., майора милиции Н. Зайцева и старшего оперуполномоченного отдела уголовного розыска капитана милиции А. Петракова, в следственном эксперименте участвовали еще несколько человек.

Два ужасно важных типа из Государственной Пробирной палаты, невероятно похожих на портреты членов Политбюро, торжественно и строго реющих над полупьяной первомайской демонстрацией.

Три крайне самодовольных представителя «Росювелирторга» в дорогих дакроновых костюмах и…

…два испуганных ломбардных приемщика золота и драгметаллов с такими откровенно жуликоватыми физиономиями, что Леха Петраков чуть сознание не потерял от бесконтрольного охотничьего всплеска — немедленно их «хватать», «держать» и «не пущать»!

Ну и, естественно, зорко наблюдающий за следствием специальный корреспондент Очень Центральной Газеты Союзного значения — известный журналист К. Теплов.

Он там присутствовал для последующего создания гневного эпохально-газетного произведения, выражающего мнение Партии и всего Советского Народа. А как известно: «Народ и Партия — едины!»

Пробирная палата предоставила следствию три подлинных «империала» — золотые монеты 1893 года достоинством в 10 царских рублей.

Со специальными сертификатами, для унизительного и смехотворного сравнения с «фальшаком», кустарно изготовленным каким-то уголовником, ранее торговавшим старыми мотоциклами. Правда, «алимхановских» десятирублевиков они еще не видели…

Модный и, как говорили раньше, «явно хорошо упакованный», дакроновый «Росювелирторг» тоже привез две такие же монеты. Но выпуска уже 1896 года. А заодно и бинокулярную лупу, которая надевается на голову, создает стереоскопический эффект и сильно увеличивает разглядываемый предмет.

Ломбардники, вызванные в Большой дом в качестве «экспертов», так перетрусили, что готовы были добровольно подписать чистосердечное признание во всех своих грехах и в дальнейшем без устали сотрудничать со следствием.

На всякий случай они делали вид, будто вот такие золотые монеты они видят вообще первый раз в своей кристально честной жизни! Что не помешало им захватить несколько бутылочек с проверочными реактивами для определения подлинности драгоценных металлов…

Весь этот эксперимент был похож на маленькое самодеятельное цирковое представление. На Костином столе были выложены три монеты из Государственной Пробирной палаты, отдельно от них — два империала из «Росювелирторга» и семь николаевских десятирублевиков, изготовленных подследственным Алимхановым Рифкатом Шаяхметовичем.

Ни ляпис, от которого поддельное золото становится бурым и начинает пузыриться, ни вонючая кислота, способная прожечь все на свете и снять любое тонкое металлическое покрытие (кроме настоящего золота!), не оставили ни малейшего следа на червонцах Рафика-мотоциклиста.

Визуальных различий, даже при помощи стереоскопической бинокулярной лупы, обнаружить тоже не удалось.

Тогда представители Пробирной палаты тут же сделали неглубокий, как они выразились, «соскоб» с фальшивых монет и быстренько произвели анализ на специальном небольшом устройстве, только что вынутом из портфеля.

Результат был шокирующим! Золото оказалось настоящим, и высочайшая девятисотая проба соответствовала пробе того золота, из которого в прошлом веке чеканили «Николаевские» империалы.

Тут на помощь «Пробирникам» пришел «Росювелирторг». Они привезли с собой специальные ювелирные весы и взялись взвешивать — сначала настоящие, а потом Алимхановские червонцы.

Настоящие, как и положено, весили восемь целых и шесть десятых грамма. Но удивление всех приглашенных на манеж этого самодеятельного цирка достигло апогея, когда выяснилось, что каждый «фальшак» весил ровно столько же — восемь и шесть десятых грамма!

— Невероятно!.. — растерянно пробормотали представители Пробирной палаты. — Не может быть…

Теперь их сходство с портретами членов Политбюро померкло. Будто эти портреты попали под отрезвляющий весенний первомайский ливень…

Но скисла и вся следственная бригада. И «примкнувший к ним» Кирилл Теплов, автор идеи спасения Рафика-мотоциклиста от высшей меры наказания — расстрела. Дело принимало совсем нежелательный оборот.

— Что вы нам голову морочите?! — взъярился один из хозяев Государственной Пробирной палаты. — Вы подсовываете нам настоящие николаевские империалы и просите у нас заключения, что они фальшивые! Это для каких же таких махинаций, хочу я вас спросить?

Костя Степанов подумал о том, что теперь жена может не позволить ему видеть Лизу так часто, как этого ему захочется (такое случается в аналогичных ситуациях), и с нескрываемой неприязнью предупредил:

— Попросил бы выбирать выражения. А то я привлеку вас к уголовной ответственности за оскорбление должностных лиц при исполнении служебных обязанностей. И никакие последующие звонки в обком, или под кем вы там ходите, вам не помогут.

— Ибо весь наш следственный эксперимент пишется на магнитофон, — неожиданно для всех добавил Кирилл Теплов и выдвинул верхний ящик «своего» письменного стола.

Там действительно работал редкий по тем временам японский кассетный магнитофон, которым снабдил Теплова его хитроумный и опытный начальник — заведующий корпунктом газеты.

А Константин Сергеевич Степанов — старший следователь по особо важным делам Ленинградской прокуратуры в эту секунду уже думал о том, что впопыхах и жена, и Лиза забыли взять с собой очень много важных для себя вещей. Сегодня утром, например, когда он заваривал чай, перед тем как уехать на работу, он обнаружил под кухонным столом Лизину любимую куклу Глашу с отбитым носом и многократно вкривь и вкось клеенным паричком. Глашу он сам покупал пять лет тому назад Лизе на ее трехлетие. И Лиза по сей день обожала эту старую, верную, ободранную Глашу…

«Боже мой… Как все омерзительно сентиментально! До паточной приторности. Интересно, он помогал им переезжать?» — подумал Костя.

— Так вот, — сказал он. — Возвращаясь к нашим, так сказать, «золотым» баранам. Данные монеты, изготовленные подследственным Алимхановым, следствие квалифицирует даже не как «фальшивку», а как обыкновенный русский сувенир. Как уже осточертевшие всем матрешки и балалайки. Для иностранных туристов и гостей города трех революций.

Он даже не заметил, что автоматически повторил то, что накануне, в запальчивости и обиде, говорил ему Кирилл Теплов.

— Ну, знаете ли! — возмущенно развел руками «Росювелирторг» в защиту Пробирной палаты…

— Да знаем, знаем! Не хуже вас знаем, — вдруг злобно и почему-то тонким голосом прокричал Леха Петраков.

Он подскочил к сейфу, достал оттуда мощные слесарные «кусачки» и метнулся к Костиному столу:

— Специалисты хреновы! Глазки-то свои разуйте! — прокричал Леха.

Николай Иванович, майор Зайцев, лучший специалист Ленинграда и его окрестностей по фальшивомонетчикам, пребывающий в ожидании подлого и трагического увольнения, понял, что сейчас произойдет, и добавил нехорошим голосом:

— Пошире, пошире распахните. Очки наденьте. Может, и вправду увидите какую махинацию.

Старший оперуполномоченный уголовного розыска капитан милиции Леха Петраков схватил один из алимхановских «золотых» червонцев и, с усилием сжав «кусачки» двумя руками, разрубил монету пополам.

Не ту, которую когда-то в 1893 году отчеканил знаменитый Санкт-Петербургский «Монетный дворъ», а ту, которую у себя дома, в однокомнатной квартирке на Обводном канале, в начале 1963 года сотворил «гениальный» Рафик-мотоциклист.

Определение «гениальный» было впервые озвучено майором Н. И. Зайцевым. А уж он-то знал толк в этом деле…

Словно профессиональный карточный шулер-исполнитель, игрок в «очко», прикупивший к десятке заведомо известного ему туза, Леха небрежно бросил две половинки монеты на стол и гадко усмехнулся:

— Смотрите, нюхайте. Знатоки, мать вашу…

Внутренность «золотой» монеты, изготовленной подследственным Алимхановым Р. Ш., была из «томпака» — грязно-черного сплава цинка и меди с незначительным вкраплением каких-то искрящихся крупинок.

Спустя полчаса представители Государственной Пробирной палаты в своих строгих черных костюмах из адмиральского крепа перестали быть похожими на портреты членов Политбюро и теперь смахивали на рядовых служащих небольшой похоронной конторы и ритуальных услуг.

По их робкой и вежливой просьбе и распоряжению старшего группы — следователя Ленинградской прокуратуры К. С. Степанова, из внутренней тюрьмы конвой привел Р. Ш. Алимханова.

В ожидании Рафика-мотоциклиста Пробирная палата, ломбардные жучилы и «Росювелирторг» почему-то невольно сбились в пугливую стайку и обреченно уставились на дверь, словно в комнату сейчас со страшным рыком должен ворваться гигантский саблезубый тигр!

Вошел старший конвоя, закрыл за собой дверь и спросил — можно ли заводить арестованного.

— Заводи, — сказал майор Зайцев.

Старший открыл одну дверь, затем вторую, образующую крохотный звукоизоляционный тамбур, и негромко прокричал:

— Алимханов! Пошел… — И при двух распахнутых дверях стайка приглашенных участвовать в следственном эксперименте увидела в коридоре еще одного конвойного.

В проеме дверей возникла аккуратненькая фигурка молодого и очень ладненького полувосточного человечка невысокого роста, в синем шерстяном тренировочном костюмчике с белой «олимпийской» полоской по воротнику курточки. На ногах у «саблезубого тигра» были мягкие белые баскетбольные кеды.

Старший конвоя вышел, плотно притворив за собой обе двери.

— Здравствуйте, — вежливо сказал «ужасный тигр» подследственный Р. Ш. Алимханов, по кличке Рафик-мотоциклист, коренной ленинградец, двадцати восьми лет от роду, неженатый, без вредных привычек.

Он с удивлением оглядел неожиданное и странное для этого кабинета количество народа, сообразил, что это не «свидетели», не «терпилы» и «не проходящие по делу», и на всякий случай еще раз повторил:

— Здравия желаю, граждане начальники.

— Здорово, Шаяхметыч! — ответил ему капитан Леха Петраков.

— Привет, Рафик, — улыбнулся Николай Иванович, майор Зайцев.

Стоя спиной ко всем и демонстративно возясь с магнитофоном, Теплов подмигнул Рифкату. Тот еле заметно кивнул.

— Присаживайтесь, Алимханов, — ледяным тоном проговорил Степанов.

— Куда, Константин Сергеевич?

— А вот к моему столу. Рядом со своими сувенирными цацками. Товарищи из Государственной Пробирной палаты и «Росювелирторга», наверное, захотят задать вам пару вопросов, — медленно проговорил Костя и подумал: «Хоть бы этот засранец не ляпнул ничего лишнего!..»

Но тут в помощь старшему следователю по особо важным делам К. С. Степанову пришла сама Государственная Пробирная палата. У ее главного в креповом костюме снова окреп голос — уж больно нестрашным показался ему арестованный.

— Простите, Константин Сергеевич, но раз вы считаете, что изделия этого… гражданина — не более чем сувенирные, как вы сказали, «цацки», то в чем же вы его обвиняете? Или он, с вашей точки зрения, невинен, как агнец божий? Что же вы тогда ему инкриминируете? В данном случае я спрашиваю вас как представитель государственного органа власти.

«Начистить бы тебе хлебало, сволочь государственная!» — подумал Костя и очень правдоподобно сыграл не менее государственное возмущение:

— Он — «невинен»? Он — «агнец божий»? Да он у нас вовек не отмоется. Как миленький пойдет по статье сто пятьдесят третьей, части первой, за противозаконную частнопредпринимательскую деятельность! А это пять лет заключения — не греши, отдай. С конфискацией всего имущества. Понял, Алимханов?

— Так точно, Константин Сергеевич.

— Я вам не Константин Сергеевич, а гражданин следователь.

— Так точно, гражданин следователь. Я все-все понял, — благодарно произнес Рафик, не отрывая глаз от своей разрубленной монеты.

Следственная группа (и примкнувший к ней Теплов) вздохнула с нескрываемым облегчением.

— Константин Сергеевич, — ученически поднял руку представитель «Росювелирторга». — Мог бы я задать пару вопросов това… гражданину Алиманову?

— Алимханову, — поправил его Степанов. — Пожалуйста.

— Скажите, по каким признакам вы сами отличаете свое, скажем, «изделие» от настоящей золотой монеты конца девятнадцатого века?

— Трудно, — полыценно и мягко улыбнулся Рафик. — Но можно. По звуку. Берете мою СУВЕНИРНУЮ денежку… — Тут он с признательностью оглядел всю следственную группу. — И с одного метра высоты роняете ее ребром на мраморную доску. И, к сожалению, звук падения — на четверть тона ниже, чем если бы вы проделали то же самое с настоящим золотым николаевским десятирублевиком. Уж я бился, бился… Может, если бы меня не взяли, то…

— Не могли бы вы рассказать, каков процесс изготовления этих «сувениров»? Поэтапно. Так сказать, по техническим фазам. От «А» до «Я», — полюбопытствовала Пробирная палата.

Рафик взглянул на Степанова и на Зайцева. Убедившись в том, что те не собираются ничего говорить по этому поводу, удивленно пожал плечами:

— Чего же тут рассказывать? Может, лучше вам самим посмотреть? Вот гражданин майор Николай Иванович и гражданин следователь Константин Сергеевич еще полтора месяца тому назад, в начале следствия, весь этот процесс, при помощи специалистов из криминалистической лаборатории, сфотографировали. Как вы и сказали — поэтапно. По всем техническим фазам. Целый альбом. На память. Как говорится — «Люби меня, как я тебя, и будем вечные друзья!».

Все приглашенные на «следственный эксперимент» очень оживились.

— Нам хотелось бы взглянуть на этот альбом, — снова достаточно высокомерно сказал кто-то из Пробирной палаты.

Все, включая Николая Ивановича, Леху Петракова и Кирилла Теплова, уставились на молчащего Костю Степанова. В конце концов, ему решать.

Костя же в эту секунду даже не слышал вопроса.

Он думал: «…может быть, все-таки необходим какой-то решительный разговор с ним и с женой?.. Или действительно их нужно оставить в покое… Как они того просят. Ну, хорошо… Пожалуйста! А Лиза? Как же быть с Лизой, которую он когда-то пеленал, купал… всякие там присыпки… Потом забирал из детского сада… Недавно каждое утро отводил в школу…

Он же без Лизы вообще не представляет себе…»

Костя почувствовал, как предательский комок подступает к горлу.

— Константин Сергеевич! Мы могли бы осмотреть этот альбом?

— Нет, нельзя, — жестко ответил он. — Пока не закончено следствие и дело не передано в суд, на всех наших документах стоит гриф секретности. Жду ваших экспертных заключений. Давайте, я подпишу вам пропуска.

Сегодня предстояли еще три допроса, очные ставки, свидетельские показания, доносы тайных информаторов на конспиративной квартире — тут, на Каляева, за углом, и явных — здесь, в кабинете на третьем этаже.

Хорошо, если опять часам к трем ночи кончится вся эта кошачка.

К трем часам ночи ни черта не кончилось.

Оказалось, что еще днем из Молдавии в Ленинград самолетом этапировали двух «специалистов по жидкому золоту». Их показания на очных ставках с арестованными — бывшими «Ломоносовыми», должны были прояснить одну из очень важных линий ленинградского следствия.

Но этих молдаван нужно было срочно вместе с их конвоем отправлять обратно в Кишинев. Там они были «гвоздем программы». Оттуда молдавские милицейские шишки звонили «наверх» — ленинградскому генералитету: «Давайте быстрее! Наше ЦК — рвет и мечет!..».

То, что прибыли молдаване, выяснилось позже. После того как возмущенная нелюбезностью следственной группы Пробирная палата, удивленный «Росювелирторг» и счастливые ломбардники, всегда панически боявшиеся этого Большого дома, наконец покинули его стены.

Устроить себе обеденный перерыв и перекусить в какой-нибудь близлежащей столовке не удалось. Пришлось выдергивать из внутренней тюрьмы «своих», сводить их нос к носу с молдаванами, допрашивать, ловить на откровенном вранье, разбираться в чудовищном почерке кишиневских следователей, приславших копии сопроводительных протоколов предварительных допросов…

Всю заранее четко запланированную работу пришлось перекраивать.

…К половине третьего ночи, когда увели очередного сидельца, подписавшего все листы учиненного ему допроса, измученный Николай Иванович Зайцев откинулся на спинку стула и, слабо усмехнувшись, сказал Jlexe Петракову:

— Как ты там обычно говоришь, Леша? «Партия сказала — надо, комсомол ответил…»

— Комсомол ответил — жрать хочу, как семеро волков! Вот что ответил комсомол! Бляха-муха… — злобно ответил Леха.

Обычно в таких случаях, когда следственная группа Степанова засиживалась за работой далеко за полночь, то уже к десяти-одиннадцати часам вечера есть хотелось всем без исключения.

Но если днем еще можно было перекусить в окрестных «забегаловках» на Литейном или на Каляева, а то и совсем рядом — в трех шагах от Большого дома, в очень недорогом ресторанчике Союза писателей на улице Войнова, то голод в ночи был утолим только лишь на четвертом этаже Большого дома, в круглосуточном буфете КГБ. Куда без специальных пропусков не мог проникнуть даже старший офицерско-милицейский состав!

С учетом специфики круглосуточной работы и важности дела, стоящего на неусыпном контроле у высших партийных органов, особым и длительным согласованием разных начальств на следственную группу, за которой был закреплен Кирилл Теплов, в буфет был выдан всего лишь один пропуск. На имя старшего следователя по особо важным делам прокуратуры города Ленинграда К. С. Степанова. Специальной отметкой пропуск строго ограничивал посещение ужасно секретного «Четвертого этажа» только лишь вышеназванным ночным буфетом.

Вот в таких ночных приступах, когда от голода все начинало идти вкривь и вкось, в бригаде Степанова объявлялся перерыв. Подследственные могли спокойно (или — неспокойно) дрыхнуть в своих камерах, ночной конвой внутреннего изолятора — сонно играть в нарды или дремать в караульном помещении, а наверху, на третьем этаже, в комнате бригады Степанова начинался традиционный, как говорил Николай Иванович Зайцев, «сбор денежных средств в помощь голодающим правоведам».

Выворачивались все карманы, и каждый вносил свою посильную лепту.

Главное было — собрать на уже привычное еженощное меню! Естественно, с учетом индивидуальных вкусов и пагубных пристрастий в виде курения. Из четверых курили двое — Леха и Кирилл.

Итак! Для капитана Лехи Петракова пачка сигарет «Памир» (или, в просторечии, — «Нищий в горах») — четырнадцать копеек. И пачка болгарских «Ту-134» для члена Союза журналистов К. Теплова — за тридцать копеек. Вот уже сорок четыре копейки из общего котла долой!

Одного белого батона хватало на всех. Обычный тринадцатикопеечный батон на субсекретном «Четвертом этаже» с буфетной наценкой стоил восемнадцать копеек. Плюс сигареты. Уже шестьдесят две копейки…

Четыре плавленых сырка «Дружба» по девять копеек и три бутылки кефира с «зеленой шапочкой», то есть — не обезжиренный, для Кости, Кирилла и Николая Ивановича — девяносто копеек с посудой. Леха Петраков предпочитал лимонад «Буратино». Тоже за три гривенника.

Что же касается кефирной «посуды», то если сдашь три бутылки обратно в буфет — получишь сорок восемь копеек назад. При условии, что бутылки будут чисто вымыты! И никакие мольбы отпустить кефир без залоговой стоимости, никакие обещания, что через полчаса чистенькие бутылки вернутся на «Четвертый этаж», не поколеблют комитетскую буфетчицу. Она твердо знала, что работает на безопасность страны!

Ну, и уж если повезет совсем по-царски, если «Четвертый этаж» не сожрет их еще днем, самое главное блюдо — четыре пары еле тепленьких, тощеньких и коротеньких говяжьих сосисок по двенадцать копеек пара! А это почти полтинник!..

Короче говоря, на такой ночной перекус четырех взрослых и голодных мужиков требовались минимум три рубля. Или — «трюндель». Или — «треха». Или «трояк»… Как кому больше нравится.

Объявлялся перерыв на поздний ужин, и выворачивались все карманы. Устраивалась складчина. На это самое счастливое в ночи время сами собой исчезали протоколы допросов, предъявление вещественных доказательств, обостренное внимание к тому, что говорит, как говорит, каким тоном говорит выдернутый из камеры сонный и настороженно-напуганный подследственный…

Если сбор денег «в помощь голодающим правоведам» производился дней за пять до их зарплаты, то трех рублей на ночные пиршества можно было и не собрать. Хорошо, если наскребется два, два с полтиной…

Отсутствие денег у всех четверых было таким же хроническим, как некий врожденный недуг, от которого — и лапти не откинешь, но и жить нормально не сможешь.

Обычно это действо сопровождалось некой взвинченностью и подъемом настроения. Происходил естественный психологический переход из напряженного рабочего состояния в мир свободной личной безответственности сроком на один прекрасный вольный час. Торжественные проводы К. С. Степанова с большим пустым портфелем на «Четвертый этаж» за добычей всегда сопровождались трепотней и не бог весть какими пристойными шуточками.

Сегодня все шло шиворот-навыворот.

Нервная взвинченность ничего общего не имела с обычным подъемом настроения в предвкушении предстоящей ночной перекуски. Начало этому опасному состоянию всех четверых, наверное, было заложено еще днем, во время проведения следственного эксперимента.

Тогда большая комната, временно отведенная для работы бригаде К. С. Степанова, каким-то недобрым образом буквально сжалась в размерах и стала невыразимо душной от трусливого высокомерия приглашенных «экспертов». Казалось, что высокий «сталинский» потолок незримо опустился, избирательно придавив только лишь четверых — следственную бригаду и журналиста центральной газеты…

Но игра стоила свеч. На кону стояла ЧЕЛОВЕЧЕСКАЯ ЖИЗНЬ. Жизнь фантастически талантливого человека! Да, не вписывающегося в законы Государства, границами которого он был навсегда и намертво опоясан — от Львова до Владивостока и от Мурманска до Кушки.

Он знал кодекс и все его чудовищные последние дополнения. Он понял, что четверо, работающие в этой комнате, пытаются его спасти.

Но он даже представить себе не мог, что в этой комнате произошло потом — ночью.

Состояние придавленности и раздражения никого из следственной бригады не покинуло даже тогда, когда «эксперты» покинули Большой дом. Весь последующий день и вечер — этапированные молдаване, звонки «сверху», допросы свидетелей, информаторы, выезд Лехи с группой захвата на задержание со стрельбой, нервный интерес прокурора города к срокам завершения дела: «Москва торопит!» — категорически не способствовал улучшению настроения, и почти еженощный «сбор денежных средств…» вдруг вылился в безобразный срыв…

До складчины, полностью обеспечивающей закупку привычного ассортимента ночной жратвы — три бутылки кефира, один батон, четыре пары детских (по величине) сосисок, четыре плавленых сырка «Дружба», одной бутылки лимонада «Буратино» и двух пачек сигарет — «Памир» и «Ту-134» — не хватало тридцать семь копеек.

— Может, одной пачкой сигарет обойдетесь? — раздраженно спросил Степанов у Лехи Петракова и Кирилла. — Комнату всю провоняли!..

— Я и так без всего обхожусь, ебена мать!.. Ребенку шубку купить не на что, пятый день температурит!.. — закричал Леха Петраков и стал зачем-то сдергивать с себя наплечную кобуру с пистолетом, не снимая своей сиротской курточки.

— Ты что, сдурел?! Не тронь пушку, сукин кот! — испуганно бросился к нему Николай Иванович.

Он рванул у Лехи из-под куртки кобуру, выдернул пистолет вместе с лопнувшими наплечными ремешками, зашвырнул всю Лехину сбруйку с оружием в угол комнаты, метнулся к двери, запер ее на ключ, чтобы никто не вошел ненароком.

— Прекрати сейчас же! — заорал на Леху Костя Степанов. — Немедленно возьми себя в руки! Нам еще работать полночи, а ты…

— Хер тебе, а не работать полночи! Жена в холод, в снег, в слякоть — без сапог!.. Все развалилось… Сколько можно чинить?! Сидит, из своей старой кацавейки детенышу пальтишко стряпает! А я, мужик, ей помочь не могу! От зарплаты до зарплаты… Все на дядю партийного молотим! Получи, дядя ебаный, бриллиантиков на полтора миллиона! Это при том, что мне сто тридцать пять рэ в месяц отстегивают! Золотишко мы вам спасли, мать вашу душу ети, на триста восемьдесят тысяч! Платину вам вернули, суки рваные… Ей вообще цены нет! А вы мне раз в полгода семнадцать рубликов к зарплате премийку выпишете, да? Ребенку шоколадку не на что принести… Каждую ночь копейками скидываемся, как нищие на паперти… — рыдающим голосом прокричал Леха и в голос заплакал.

— Тебе шоколадку ребенку не на что принести, а у меня ребенка вообще забрали!!! — закричал Костя Степанов. — Увели, понял?!! И жену, и ребенка! Это не ребенка, это жизнь у меня отняли… За что?!! За то, что до сих пор в коммуналке живем? За то, что я тут сутками со всякой швалью валандаюсь? Все до правды докопаться пытаюсь! А кому она нужна, эта правда?! Нашим прокурорам да вашим генералам, чтоб они под козырек… и в Смольный рапортовали! Все в порядке! Все «на контроле»! Они, в душу, в бога мать, все в белом, а мы, как всегда, в говне. И в кармане — вошь на аркане!

Костя отбросил стул и яростно смахнул со стола все свои бесценные секретные, полусекретные и не очень секретные бумаги на пол. Белые страницы доносов, допросов, расписок, заключений, экспертиз, мягко планируя, покрыли темно-коричневый паркет почти всей комнаты…

Ошеломленный Кирилл, не говоря ему ни слова, показал пальцем на потолок, точно так же, как Костя сам это однажды сделал, предупреждая всех, что в комнате может стоять «прослушка».

— Да насрал я на них на всех, пусть пишут, — глухо проговорил Костя и прижался лицом к холодному стеклу большого окна. — Выгонят, уйду в адвокатуру… Или еще куда-нибудь. У нас, слава богу, хоть Николай Иванович в порядке. Кончится дело — его коленом под зад и на пенсию. Шесть соток где-нибудь у Муньки в жопе… Цветочки…

— Ну, да… — сказал Николай Иванович, майор Зайцев. — Ты ж, Костя, у нас прокурорский. Тебе все цветочки чудятся. Тебе ж неведомо, что такое «милиционер на пенсии». Был бы я кагэбэшником, на фабричку какую-нибудь устроился в отдел кадров. Или в парк таксомоторный. Комитетские всегда в кадры уходят. А милиция — она числится вторым сортом. В дворники — метлой махать или в сторожа ночные — с берданкой. А то и с одним свистком.

Кирилл подошел к трясущемуся Лехе, прикурил его вонючий «Памир», сунул уже дымящуюся сигарету Лехе в зубы, обнял его за плечи, прижал к себе, и негромко сказал Степанову:

— Костя, сегодня уже не работа. Позвони дежурному по городу, пусть на час даст оперативный «рафик». Сочини какую-нибудь понтяру. На перехват или на обыск… Я тут кое-что придумал… Все поедем ко мне.

На Петроградской стороне, на углу Малой Посадской и Кировского, под тусклыми фонарями, облепленными мокрым снегом, отстаивалась вереница никому не нужных сейчас такси. Зеленые огоньки за грязным лобовым стеклом настороженно вглядывались в снежно-слякотную ночную порошу.

— Останови, пожалуйста, — сказал Кирилл водителю милицейского автобуса и попросил Степанова: — Дай портфель.

Выпрыгнул из машины в мокрый снег и, хлюпая вмиг промокшими полуботинками, подошел к последней машине этой полуспящей ночной зеленоглазой очереди. Водитель опустил боковое стекло, сказал сонно:

— Хочешь, чтобы мне голову оторвали? Иди к первой машине.

— Мне не ехать…

— Тогда какого хрена?

— Водка есть?

— Пузырь — пятера.

Кирилл Теплов снял с руки свои эффектные черные французские часы, показал таксисту:

— На сколько потянет?

Таксист оживился. Сна — ни в одном глазу! Послушал часы, поразглядывал их своим хитрым глазом, подумал и небрежно сказал:

— Три пузыря.

— Побойся бога!

— А я что делаю? Аж трясусь! Пусть твой бог мне соли на хвост насыплет. Могу добавить только зажор. Закусь, так сказать.

— Тогда салат «Оливье» и четыре котлеты по-киевски.

— Это ты завтра в «Метрополе» закажешь. А пока — палка краковской и кирпичик черняшки. Черняшка — свежак!

— Давай! — И Кирилл раскрыл портфель.

…Когда все полтора литра водки были выпиты, а черный хлеб, оказавшийся действительно очень свежим, был уничтожен вместе с краковской колбасой, в окна крохотной квартирки Кирилла Теплова на Кронверкской стал просачиваться серенький тоскливый рассвет.

Успокоившийся было Леха Петраков сильно захмелел и снова горько расплакался. Потом вдруг что-то вспомнил и почти трезво спросил:

— А где моя пушка?

— Спи, — сказал Николай Иванович. — Я ее еще в «управе» в сейф запер.

Кирилл и Костя уложили Леху в «большой» тринадцатиметровой комнате, половину которой занимала гигантская продавленная тахта. Под кодовым названием — «лежбище котиков».

Леха сразу же захрапел, а Костя устало прилег рядом.

Количество юных стюардесс, зрелых манекенщиц из Дома моделей и продавщиц универсальных магазинов, а также медицинских сестер и студенток Библиотечного института старших курсов, с наслаждением прошедших через эту тахту, было неисчислимо!

Но впервые в истории легендарного «лежбиша котиков» на нем спали старший оперативный уполномоченный Управления уголовного розыска капитан милиции и старший следователь по особо важным делам прокуратуры города Ленинграда, советник юстиции какого-то там класса!

На узенькой кухоньке, соединенной со второй — девятиметровой комнаткой, где стояли книжные стеллажи, письменный стол с пишущей машинкой и повсюду валялись папки с вырезками и записями, которые когда-нибудь могут пригодиться, — Кирилл и Николай Иванович пили чай.

— Жалко, — сказал Николай Иванович, допивая чай из большой кружки.

— Кого жалко? — спросил Кирилл.

— А всех жалко. Спасибо, Кира. Пойду. А то моя с ума сойдет. Ей волноваться нельзя. Сердечко…

— А вы позвоните ей, Николай Иванович.

— Нельзя. Еще хуже будет. Испугается. Ты что думаешь, меня по возрасту сокращают? Не-ет… Меня на пенсион выпихивают за то, что у меня уже двадцать четыре года жена — Ася Самуиловна…

…Потом, стоя на лестничной площадке, Николай Иванович, крепко сжимая руку Кирилла, тихо спросил:

— Господи, Кирка… Когда же все это блядство кончится? Когда же мы начнем жить по-человечески? Неужели так ничего и не изменится?

2009 год. «Телевизионный канал «Россия».

ВЕСТИ НЕДЕЛИ. «Оборотни в погонах».

«…основного фигуранта этого дела, начальника Управления безопасности одного из силовых министерств России генерала-лейтенанта Василия Приходько приговорить к двадцати пяти годам лишения свободы с отбыванием наказания в колонии строгого режима.

Шестерых подсудимых, старших офицеров Московского уголовного розыска, обвинитель требовал осудить на сроки от девятнадцати до двадцати пяти лет.

По версии следствия они создали организованную преступную группу и несколько лет, вплоть до момента задержания, вымогали деньги у бизнесменов и совершали другие преступления.

На полученные средства офицеры приобретали дорогую недвижимость в России и за границей, автомобили высшего класса и другие предметы роскоши.

Из банковских ячеек, принадлежавших «оборотням», следователи изъяли в общей сложности около трех миллионов долларов.

У одного из фигурантов дела, генерала-лейтенанта Василия Приходько, следователи с помощью Интерпола обнаружили особняк на престижном испанском курорте, а также счета в банках Швейцарии, Италии, Испании и Кипра»…

В статье же 1963 года Кирилл Теплов описал эпизод проведения следственного эксперимента с «золотыми» червонцами Алимханова коротко и достаточно иронично. Не обнаруживая даже тени симпатий всей следственной группы к арестованному Р. Ш. Алимханову.

Единственное, что шло в этой статье открытым текстом, это то, что Р. Ш. Алимханов — человек фантастически талантливый, коли сумел своими «игрушечными» русскими империалами конца девятнадцатого столетия так мощно усилить достаточно бедную палитру советских экспортных сувенирных изделий.

И, конечно же, со своей «продукцией» он был просто обязан как-то официально зарегистрироваться в своем райисполкоме, по месту постоянного жительства, в специальном отделе, выдающем разрешения на занятия «кустарным промыслом».

А так как он это вовремя не сделал, то теперь подпадает под статью 153 Уголовного кодекса РСФСР — «Незаконная частнопредпринимательская деятельность». И если наш советский, самый гуманный суд в мире не смягчит наказание подсудимому Р. Ш. Алимханову до условного срока, то он из-за своего же головотяпства может получить пять лет лишения свободы.

Вот это все и было выкинуто из статьи Кирилла Теплова.

В стране, как всегда, были временные затруднения, и советский народ нужно было срочно отвлечь от истинного понимания ситуации каким-нибудь широкомасштабным скандалом.

Ленинградское дело валютчиков, «золотишников» и примитивного ворья, рожденных бездарно и цинично заниженными официальными государственными расценками на «скупку золота и драгоценностей у населения», мощно нафаршировали идеологическими грибами, и, естественно, большой «полосный» очерк Кирилла Теплова претерпел в Москве необратимые редакционные изменения.

Жюль Ренар. «ДНЕВНИК». 26 января 1896 г.

«Мне передавали, будто в газетах имеются специальные сотрудники, чья обязанность делать пакости людям талантливым, вычеркивать из их рукописи то или иное слово, вставлять новое, вымарывать фразы, перекраивать рукопись.

Мне передавали, а я не верю…»

(Перевод с французского Н. Жарковой и Б. Песиса)

На первом же заседании Ленинградского Городского суда хорошо тренированный областным комитетом Коммунистической партии Советского Союза государственный обвинитель презрительно указал на явные недоработки предварительного следствия. И тут же переквалифицировал преступные деяния подсудимого Алимханова Рифката Шаяхметовича с «легкой» статьи «Незаконная частнопредпринимательская деятельность» на статью УК РСФСР 87, части первая и третья: «Изготовление или сбыт поддельных денег…» Да, по части третьей, еще и в виде «промысла»! А уже от этой статьи было всего три шага до расстрела.

Например, с Витькой-Кроликом — подсудимым Лякиным В.Е. — вообще не церемонились. И с бриллиантщиком Сеней Вырицким — С. Д. Гольдиным — тоже. Хоть Сеня и заложил всех, кого мог заложить. Правда, статейки у них были повесомее.

Но все равно: высшая мера наказания — есть высшая мера. Расстрел — он всегда расстрел. Пиф-паф, и тебя нету. Контрольный в затылок… и все, что произойдет потом, тебя уже не касается.

А Рафик-мотоциклист, Алимханов Рифкат Шаяхметович, слава богу, получил всего двенадцать лет лишения свободы в колонии строгого режима…

Через пару недель после суда в невероятно центральной газете, подписка на которую кое-где была почти обязательной, под звонкой редакционной рубрикой — «Особое задание нашему специальному корреспонденту!» — появилась до неузнаваемости изуродованная статья за подписью Кирилла Теплова.

В полном отчаянии Кирилл позвонил в корреспондентский пункт своему шефу и оповестил его о своем уходе из газеты такими словами, которым могли бы позавидовать портовые грузчики в тот момент, когда на них падает опрокидывающийся контейнер…

К чести хитрюги заведующего корпунктом нужно сказать, что у него хватило сообразительности попытаться перевести все услышанное в шутку, но Кирилл послал его открытым солдатским текстом туда, откуда тот когда-то появился на белый свет. И бросил трубку.

Опытному журналисту-международнику, шефу корреспондентского пункта такой газеты, при необременительной помощи своих кураторов с четвертого этажа Большого дома на Литейном ничего не стоило размазать по стенке этого Кирилла Теплова, не солгав ни единого слова!

Со снисходительной улыбкой нужно было просто процитировать то, что говорил Кирилл об отвратительно политизированной советской судебной машине, о гнусной и трусливой внутренней редакционной цензуре и вообще — об этой «вонючей газете».

Все остальные шаги предпримет уже ведомство, к журналистике прямого отношения не имеющее.

У заведующего Ленинградским корпунктом был достаточный опыт в подобных завуалированных доносительствах еще с тех пор, когда он много лет тому назад настырно и вседозволенно прокладывал себе дорогу в высший свет «выездной» советской журналистики.

Но такое ему и в голову не пришло. Нравился ему Кирилл Теплов!

Что-то в этом неутомимом «ходоке» по бабам, красивом и спортивном мужике, с легким, ироничным и элегантным журналистским пером, было настоящее.

Что-то он в Кирилле разглядел такое, чем никогда не обладал сам. А это в нем всегда вызывало удивленно-завистливое уважение.

Еще через пять дней он позвонил Теплову и спросил:

— Но за гонораром-то ты придешь, старичок? Тут тебе из Москвы расчетный отдел перевод прислал.

— Приду.

Когда Кирилл Теплов приехал в корреспондентский пункт своей бывшей газеты, он увидел собственный рабочий стол, освобожденный от пишущей машинки, бумаг, писем и рукописей.

Зато на нем, покрытом чистой «гостевой» скатертью, стояла уже открытая бутылка дорогого коньяка, две хрустальные рюмки и роскошные закуски из соседнего рыбного магазина, с директором которого у шефа корпункта был установлен теснейший контакт.

— Старичок! Я безумно рад тебя видеть!.. — искренне и радостно проговорил шеф и закрыл дверь на ключ. — Во первых строках моего письма, как говорится, дела, дела, дела, а потом маленький утренний банкет!

Он протянул Кириллу извещение о денежном переводе и рассмеялся легко, непринужденно, с той долей хорошо отрепетированного обаяния, которое всегда помогало ему, казалось бы, в безвыходных ситуациях:

— На этом, месье Теплов, позвольте закончить деловую часть нашего утренника и перейти к танцам!

Он налил коньяк в рюмки. Одну подал Кириллу, вторую приветственно приподнял:

— Давай, Кирка, забудем все и треснем с тобой по рюмашу! Плюнь!.. Кто-нибудь всегда кого-нибудь правит… Газета определенной позиции.

— Но я же принес статью, завизированную старшим следователем по особо важным делам прокуратуры Ленинграда, который собственноручно вел это дело! Советником юстиции, хер знает какого класса!..

— Какая разница, старик?! Важно, что мы вовремя откликнулись на…

Шеф поднял палец вверх и уважительно покрутил им, очерчивая в воздухе нечто грандиозное и бронированное от малейшего упрека.

— Ты просто не отдаешь себе отчет… Это — Система. С большой буквы.

Теплов поставил рюмку на стол и, глядя прямо в глаза своему бывшему шефу, негромко сказал:

— Я не хочу с тобой пить.

— Почему? — Шеф корреспондентского пункта самой влиятельной советской газеты впервые был растерян и действительно огорчен: — Я же говорю тебе — это Система… Я-то тут при чем, Кира?!

Он даже чуть не расплакался от обиды…

— Ты очень важная часть этой системы, — медленно проговорил Кирилл Теплов. — Именно поэтому мы с тобой совершенно в разных весовых категориях. Привет, старик!

На почте получил перевод — семьдесят один рубль шестнадцать копеек.

Решил весь этот гонорар пустить на большую и роскошную поддачу со своими «соавторами». В конце концов, четыре с половиной месяца, день и ночь, бок о бок…

Созвонился с Костей Степановым, с Лехой Петраковым и Николаем Ивановичем Зайцевым.

Еще днем заскочил в очень популярный полуподвальный ресторан «Кавказский» — на углу Невского проспекта и улицы Плеханова.

Помахал своим удостоверением Союза журналистов, заказал столик на семь вечера для четырех персон. Удостоверение солидно подкрепил тремя рублями. И правильно сделал: в «Кавказский» вечером не пробьешься.

Все пришли вовремя, в штатском. Леха в новых дешевых брюках.

Посиделки получились невеселыми.

И хотя стол был уставлен всякими там лобио, сациви, красной гурийской капусткой, тоненькими ломтиками суджука, осетриной горячего копчения, икоркой зернистой, зеленью, а позже подоспели шашлыки по-карски, люля-кебабы на шампурах, — вечеринка явно не удавалась. Это несмотря на пугающее количество водки, коньяка и настоящего «Киндзмараули»!

Разговор все время крутился вокруг напечатанной статьи Кирилла Теплова. Каждый принес экземпляр газеты со статьей. Естественно, кроме самого Кирилла. Леха, тот сразу взял быка за рога. Сунул Теплову газету в руки и сказал:

— Подпиши! Мол, такому-то и такому-то… Поставь автограф. И число не забудь.

— Пошел ты, Леха… Я это говно подписывать не собираюсь. Ты оригинал читал?

— Ну, читал.

— Это моя статья?

— Да нет. Поуродовали здорово. Но подпись-то твоя?

— В том-то и кошмар…

— Подпиши, Кира, а я налью, — попросил Леха. — Не как произведение подпиши, а как мою отмазку перед женой. А то не поверит, что я с вами сегодня вечером был. И обязательно дату и время поставь!

— Как на пропуск, да? — рассмеялся Николай Иванович. — Чтоб дежурный караульный выпустил.

Выпили по первой, по второй. Закусили. Степанов поднял глаза на Теплова, спросил в упор:

— Как же ты мог не встать на дыбы? Существует же у вас какое-то авторское право. А ты молчишь в тряпочку…

— Чего ты меня сейчас калибруешь? — разозлился Теплов. — Ты же знаешь, что я писал! Сам визировал мой текст! А что из него в Москве сделали? Нет у нас «авторского права». У нас права вообще — никакого нет. Как и у тебя! Ты что, действительно не понимаешь, что в том же дерьме барахтаешься, что и я? Или для дела придуриваешься? На суде тебя — главу следствия, «важняка» — государственный обвинитель, такой же прокурорский выкормыш, высек как Жучку дворовую! «Следствие проведено недобросовестно…» И на глазах у всего суда, всей честной публики переквалифицировал нашу статью для Рафика-мотоциклиста! Не от трех до пяти, а двенадцать строгача! Хорошо еще, что не шлепнули… Так и то — благодаря Якову Семеновичу Киселеву — адвокату… Как же ты-то не встал на дыбы?! — спросил Кирилл Костю Степанова и добавил: — Наливай, Леха!

Петраков налил всем по большой рюмке, пробормотал «будьте…» и первый выпил. Зажевал листочком гурийской капустки и снова налил.

— Ты, Леха, закусывай, — сказал Николай Иванович. — А то нажрешься, как поросенок, и тебе никакой Киркин автограф не поможет. Кирилл! А ты правда после этого из газеты ушел?

— Правда. А вы откуда знаете, Николай Иванович?

— Я где служу-то, гражданин Теплов? Пока… — улыбнулся майор Зайцев.

В следующий раз они увиделись только в шестьдесят пятом году, на похоронах убитого Лехи Петракова.

Костя Степанов пополнел, отпустил себе модную бородку. Возглавлял какую-то крупную адвокатскую контору.

Бывший майор милиции Зайцев, ныне сменный дежурный военизированной охраны киностудии «Ленфильм», на похороны Лехи приехал один. Жена, Ася Самуиловна, лежала в больнице. Сердце…

Семилетняя дочка Лехи — худенькая, длинненькая, все время смотрела на белое лицо мертвого отца и отвела глаза в сторону только тогда, когда гроб закрыли крышкой. Жену Лехи, всю в черном, с двух сторон поддерживали две пожилые женщины. Лехина тетя и мать жены.

Костю Степанова и Николая Ивановича Кирилл Теплов тихонько познакомил с Зоей. Когда гроб опустили в могилу, все четверо бросили по горсти песка на крышку гроба, а спустя еще минут пятнадцать разъехались…

«А земля обетованная оказалась обычной землей, да еще вдобавок сухой и каменистой.

Соплеменники Моисея ковырялись в этой земле и с тоской вспоминали то время, когда они, голодные и босые, брели по безводной пустыне и впереди у них была земля обетованная…»

Феликс Кривин. «Божественные истории».

Издательство политической литературы. 1966 год.

В жизни Кирилл Петрович не писал дневников. Записывал что-то раз в пять лет. От удивления. Просто так. Чтобы не забыть. Или в надежде, что когда-нибудь пригодится. Для какой-нибудь работенки. Обычно терял эти записи.

Но вот когда ему поставили капельницу с неведомыми для него «витаминами» и пока Зойка не вернулась с новыми майкой и трусиками и еще чем-то для старого Рафика Когана-Алимханова, Кирилл Петрович записал на обороте больничной инструкции по включению и пользованию палатным телефоном:

«…Я, наверное, не понимаю всего трагизма своего сегодняшнего положения. Когда-то эмоции захлестывали меня по гораздо более ничтожному поводу. А сейчас почти никаких эмоций… Ни хрена. Тупость? Или — защитная реакция смертельно напуганного старческого организма?

От недостатка знаний я никак не могу глубинно осознать происходящее. И от этого держусь почти спокойно. Надеюсь, так это выглядит со стороны. Однако подозреваю, что, когда осмыслю и пойму все, что со мной происходит и должно произойти в дальнейшем, вероятно, впаду в истерику.

Но все равно до последней секунды не буду верить, что ЭТО происходит со мной. Может быть, оно и к лучшему?..»

Писать было очень трудно. Мешала капельница с полой иглой, по которой в вену левой руки Кирилла Петровича просачивались липовые «витамины».

Перед тем как отдаться в руки доктора Кольба, анестезиолога и пухлозадой сестрички, герр Рифкат Коган попросил разрешения быстренько принять душ. Что и было ему, естественно, разрешено. Тем более что его сосед по палате герр Теплов почти грамотно перевел просьбу герра Когана.

Не мог же герр Коган надеть на свое немытое, истерзанное болью тело чистое бельишко, которое вот только что привезла для него Зоя!..

Теперь чистенький, умытый и переодетый во все новое Рафик Алимханов полулежал на высоко поднятых подушках. Его красивый аппарат на колесиках был уже подключен и успокоительно подмигивал своими таинственными огоньками. От аппарата к спине Рафика тянулась всего лишь одна тоненькая пластмассовая трубочка, а сверху, прямо перед его носом, на тонком белом шнуре болталось то, что когда-то, еще в довоенные времена, называлось «сонетка для вызова горничной». С кнопкой, на которую с любовью и надеждой время от времени поглядывал герр Рафик Коган. И возбужденно вещал:

— Гляди, Зой! Ну, немцы!.. Ну, народ!.. Разговоры только про бабки, у мужа и жены отдельные счета в банках: «Я сегодня купила капусту, картошку и две пачки нюрнбергских сосисок. Вот счет — шесть евро пятьдесят центов. С тебя — три двадцать пять». А спать, извини, Зой, в одну постель ложатся…

Ну надо же?!. Вот вы не заметили — на улице кошки ни одной нет бесхозной, бродячей! Собаки друг на друга не оглядываются, вслух не тявкают. Может, про себя и переживают, а чтоб гавкнуть — ни боже мой! Сами сидят у светофора — ждут зеленого… А чтоб два пса друг у друга под хвостом не понюхали?!! Да где ж это видано? Так они на своих хозяев похожи — спасу нет. Только с хвостами и лапами. Немцы — и немцы.

Казалось бы, — расчетливые, равнодушные. И при всем при этом строительство — охренеть можно! Дороги… Я за семьдесят четыре года своей дурной жизни лучше дорог не видел! Колесная техника — вообще!.. Что автомобили, что трактора, что строительные машины!.. А инструмент какой? Е-мое и сбоку бантик! Да с таким инструментом я бы на работу бежал и пел от радости. Я в русской газетке «Мюнхен-плюс» читал — лучшая медицинская техника во всем мире, чья? Немецкая! К примеру, смотри, Зой! Я чего расчирикался? Потому, что не болит! А почему не болит? А потому, что я вот эту кнопочку нажму…

Рифкат Коган-Алимханов радостно показал Зое и Кириллу Петровичу висящий перед ним включатель с красной кнопочкой — «сонетку».

— Как боль вошла в тело — нажимай вот эту кнопочку, и тебе прямо в позвоночник… видишь, трубочка мне туда за спину идет?.. И тебе сразу же туда обезболивающее впрыскивается. Причем дозированно! Точность до миллиграмма. Компьютер регулирует. Доктор задает программу, а компьютер уже шустрит самостоятельно. И боль сразу же уходит! Какая-то машина счастья!.. А где сделано? У нас, в Мюнхене. На «Сименсе»… — тихо и горделиво сказал Рафик, будто «Сименс» принадлежит ему лично.

— Господи, Рафик! — Зоя была потрясена. — Я готова подписаться под каждым твоим словом об этой стране и ее народонаселении. От разных банковских счетов в одной семье до отсутствия желания у псов понюхать друг у друга под хвостом! К сожалению, Рафик, не у всех нас есть возможность общаться с настоящей немецкой интеллигенцией… Мы несколько раз сталкивались с ними и даже при нашем очень относительном знании языка получили громадное удовольствие… Нормальные ребята. Со своими тараканами в башке… Но без той мелочовки, о которой говорил ты. Ею, кстати, заражена почти вся эта полупровинциальная Европа!.. Тут ты меня нисколечко не удивил. Но то, что ты так все сообразил про свою болеутоляющую машину из научно-фантастического фильма — я потрясена! Как?! Каким образом? На каком языке ты говорил с врачами?

— Я-то говорил по-русски…

На мгновение старый Рифкат вздрогнул и сжал зубы от внезапной боли, неожиданно возникшей в его худеньком, измученном и разрисованном теле. Он судорожно нажал на кнопку в «сонетке», передохнул и повторил:

— Я-то говорил по-русски, а вот твой Петрович…

Зоя Александровна погладила Кирилла Петровича по небритой щеке.

— Полиглот ты мой… — расслабленно, врастяжку, по-бабьи ласково, но иронично проговорила Зоя Александровна. — Ты-то как этот текст осилил?

— Что-то сообразил, кое-что само додумалось. В определенных пределах я все-таки знаю язык, — обиделся Кирилл Петрович.

— Да ты что, Зой! — вступился за старика Теплова старик Алимханов-Коган. — Петрович так переводил — я диву давался! Просто — перфектно!

— Тоже — словечек нахватался, — усмехнулась Зоя.

— А чего? Здесь так все говорят. Зой, а Зой… Прости меня, конечно, но ты «утку» можешь мне подать? А то Петрович под капельницей, а мне самому не дотянуться…

— О чем разговор, Рафик, не смеши меня.

Зоя Александровна поднялась со стула, подошла, достала из-под кровати Рифката «утку», подала ему:

— Я потом вынесу и помою. А пока смотаюсь в нижний буфет, кофейку выпью…

«Господи… Господи, Боже ты мой! Хоть бы он выжил!.. Как… Как мне в него это втемяшить?.. Чтобы он еще сам себя выволакивал. Чтобы карабкался, цеплялся… Чтобы хоть чуточку верил!.. Помоги мне, Господи! Или кто там за Тебя?..

А если что-нибудь… Тогда пусть это произойдет вместе. Я не хочу быть его вдовой!..»

…В апреле 1964 года, после двух запретных, шумных и чуточку пижонски демонстративных «квартирных выставок», из Советского Союза был выдворен очень талантливый художник-график Лева Кучер. Близкий приятель Кирилла Теплова.

Почти все работы Кучера, так возмутившие советскую власть, помогли Леве вывезти за границу знакомые иностранные дипломаты. К сожалению, не все оказавшиеся благородными рыцарями-защитниками нового авангардного искусства, рожденного в «ужасной стране коммунистических варваров». Так, во всяком случае, они впоследствии выражались в своих многочисленных интервью западным газетам, журналам и радио.

Половина работ Левы была возвращена ему в Париже, где Лева и бросил якорь, а половина…

Вторая половина, на которую Лева Кучер мог бы безбедно прожить во Франции еще пару лет, — тихо растворилась в симпатичных домах некоторых дипломатов в разных концах Европы и Америки. Что, по их меркам, было совершенно естественным. Ну, не мог интеллигентный человек просто так расстаться с подлинным произведением искусства!

Правда, спустя некоторое время Левины картинки стали появляться на аукционах или продаваться в различных художественных галереях Соединенных Штатов, Западной Германии, Швейцарии, Франции новыми «владельцами» этих шедевров современного русского авангарда.

Так как соответствующие органы дали на сборы выдворяемому гражданину Кучеру Льву Израилевичу всего сорок восемь часов, а его картинки были уже вывезены из Страны Советов, то Лева не распродавал свое жалкое имущество, а раздаривал.

Из оставшихся сорока восьми часов, отпущенных ему на советскую жизнь, тридцать шесть часов Лева беспробудно пил водку с друзьями-приятелями и играл в Гаруна-аль-Рашида.

Так Кирилл Теплов стал обладателем Левиной старенькой «Победы».

Подарок по тем временам был поистине царским и очень-очень кстати…

Спустя много лет, уже постоянно проживая в Мюнхене, Кирилл Петрович и Зоя сели в свою «Мазду-626» и отправились за девятьсот верст в Париж к старой ленинградской подруге Лильке Хохловой — встречать двухтысячный год.

Все было очень мило и весело. А третьего января утром Тепловы поехали на кладбище Пер-Лашез, где был похоронен Лева Кучер.

Машину загнали на специальную кладбищенскую автостоянку — на Бульвар рю де Шаронн, и пошли искать могилу Левы Кучера.

По странной и неведомой случайности Леву похоронили не очень далеко от мест успокоения таких знаменитых художников, как Эжен Делакруа, Густав Доре, Камилл Писсаро и Фернан Леже…

Так что Лева Кучер лежал в своей, очень хорошей компании.

Выпили Тепловы по глотку коньяка, который предусмотрительно захватила с собой Зойка, положили цветочки к черному гранитному обелиску с потускневшими золотыми буквами русского и французского текста, помянули Леву добрым словом и через день уехали к себе домой, в Мюнхен.

Но это было намного позже.

…В 1963-м, сразу же после появления своей, безжалостно искалеченной и, по существу, переписанной кем-то в Москве статьи о громком Ленинградском деле валютчиков, «золотишников», о грабительских, непристойных ценах в государственных пунктах скупки ювелирных изделий у населения и демонстративно угрожающих сроках отбывания наказаний Кирилл Теплов ушел из газеты.

Нет, нет! Это не было знаком протеста — мелким, публично политизированным жестом сопротивления строю, который мог тогда вызвать яростную реакцию у кругов всемогущих и пугливо завистливое одобрение в узеньком кругу тогдашних бессильных «сопротивленцев».

Скорее всего, это было похоже на приступ внезапно возникшего, запоздалого чувства отвращения и брезгливости.

Что-то аналогичное с Тепловым произошло однажды в Москве. Знакомый гурман-режиссер пригласил его в ресторан «Золотой якорь» — на тогдашней улице Горького. И заказал жареные трепанги, убеждая Кирилла, что ничего вкуснее тот в своей жизни не пробовал!

Кирилл съел трепанги. Они не очень ему понравились, но режиссера огорчать не хотелось. Мало того, через несколько дней такие же трепанги объявились и в ресторане Дома журналистов на Гоголевском бульваре. Кирилл решил проверить себя и попробовать трепанги еще раз.

А когда ему их принесли — ничуть не хуже, чем в «Золотом якоре», — он, еще даже не притронувшись к ним, почувствовал вдруг такое брезгливое отвращение к этому блюду, что ему стало буквально физически плохо. И Кирилл был вынужден срочно воспользоваться туалетом.

Что-то смутно похожее, брезгливое и тошнотворное произошло с ним и в отношении к его ужжжасно важной и невероятно Центральной газете!

Очень, очень многие считали, что это был поступок Иванушки-дурачка, отказавшегося за полцарства премиальных нормально жить с принцессой!

Какое-то время Кирилл подрабатывал на телевидении, на радио, писал пустяковые репортажи в молодежную газету «Смена», достаточно легковесные заметки о театральных новинках в «Ленинградскую правду» и даже несколько раз напечатался в детском журнале «Мурзилка» с ироничными и милыми зарисовками о своих давних походах в зоопарк.

Но это были зыбкие, очень нерегулярные, да к тому же совсем копеечные заработки. Короче, в то время Кирилл Теплов еле-еле сводил концы с концами.

Что, к счастью, не отразилось ни на количестве, ни на качестве общения с самыми разными барышнями, чуть ли не через день появлявшихся на старой, широкой и продавленной тахте Кирилла Теплова.

А тут еще возникла и собственная «Победа», невероятно увеличив контингент жертв сладостного «лежбища котиков». И вообще!..

Ибо число владельцев собственных автомобилей в середине шестидесятых годов прошлого столетия было намного меньше, чем русских долларовых миллионеров в начале двадцать первого века.

Старенькая, но бегучая «Победа», помимо облегчающего способа передвижения и расширения спектра сексуальной палитры ее владельца, стала приносить гражданину Теплову и достаточно ощутимый доход.

Так как молодой Теплов никогда не оставлял барышень у себя на ночлег, то после всего того, что обычно делают с барышнями на старой широкой тахте, Кирилл с удовольствием отвозил их по домам. Происходило это примерно к полуночи или чуть позже. После же короткого и трогательного прощания Кирилл начинал «свободную охоту». Но уже в иной плоскости.

Еще до университета, сразу же после армии, он почти год отработал водителем во Втором таксомоторном парке на Конюшенной. Старые навыки, помноженные на прекрасное знание города и его окрестностей, помогали ему заработать за три-четыре ночных часа примерно столько, сколько обычно платили за «подвал» в шестьсот строк в ленинградской прессе или за получасовую передачу на телевидении.

Возить в ночи приходилось черт знает кого, и поэтому под водительским сиденьем у Кирилла Теплова всегда лежал большой слесарный молоток. Пару раз им даже пришлось воспользоваться…

Но однажды все кончилось. Причем — одним разом! И «лежбище котиков», и разные девицы, стоящие чуть ли не в очередь к старой продавленной тахте Теплова, и многое-многое другое…

В пассажирский порт в очередной раз пришел из Польши теплоход «Стефан Баторий». И на берега Северной Пальмиры (начинающие журналисты просто обожали так называть Ленинград в своих заметках!) должны были сойти несколько сотен иностранцев, о первых впечатлениях которых Кириллу нужно было сделать бодрый комсомольский репортаж для газеты «Смена». Примерно рублей за пятнадцать.

В порт Кирилл поехал на своей «Победе» через Васильевский остров.

На Университетской набережной, напротив Академии художеств, на пустынной автобусной остановке Теплов вдруг увидел такую барышню, такую барышню, каких он в своей жизни никогда не встречал!

Так ему, во всяком случае, показалось в тот момент.

Так оно оказалось и в действительности. Но это было уже потом…

А пока Кирилл решительно послал ко всем чертям и газету «Смена», и польский теплоход «Стефан Баторий», и даже несколько сотен его ни в чем не повинных пассажиров!..

Он тихо притормозил метрах в десяти от автобусной остановки и…

Ее звали Зоя Александровна Каретникова. Можно просто — Зоя.

Двадцать четыре года. Аспирант какого-то там искусствоведения института имени Репина Академии художеств СССР.

Нет. Сейчас она никуда с ним не поедет. Она подрабатывает в детской художественной школе Куйбышевского района — читает там ребятишкам курс истории русской живописи. И через час у нее урок. Но вечером, созвонившись, она может к нему заскочить. Живут они почти рядом. Она тоже на Петроградской стороне. К себе не приглашает — мама, папа, брат…

Вечером она приехала к Кириллу с большой сумкой.

Там была небольшая эмалированная кастрюлька с дивно пахнущими, еще горячими домашними котлетами и чистое накрахмаленное постельное белье: две наволочки, простыня и пододеяльник. И два полотенца — большое махровое и средних размеров, вафельное.

— Это-то все зачем?! — ошалел Кирилл.

— Просто я представила себе, чем примерно может закончиться мой сегодняшний визит к вам, и… решила деловито подготовиться к любым неожиданностям, — почти невозмутимо ответила аспирантка Зоя.

Тут профессиональный холостяк-завлекатель, тридцатичетырехлетний член Союза журналистов СССР Кирилл Петрович Теплов отчаянно перетрусил и запаниковал.

Но котлеты были такими вкусными!

И Зоя была так обаятельна, так иронична и так красива…

У нее были такие ноги!!!

С тех пор прошло сорок пять лет.

«…Коты прекрасно уживаются друг с другом, если у них нет детей. В конце своей жизни Коты или покидают Родину, или кончают жизнь в сумасшедшем доме…»

Журнал «Наука и жизнь». 1963 год. Китайский гороскоп.

(«Редакционная фальшивка в рубрике «Знаете ли вы…»)

По этому же липовому гороскопу Зоя неожиданно и доверчиво вычислила, что по датам своего рождения и она, и Кирилл — КОТЫ.

Это несмотря на внушительную разницу в возрасте.

В первый же год последовали один за другим два аборта. У Кирилла сердце разрывалось от любви, вины и жалости…

Потом Зоя, не без наивного фрондерства, блестяще защитила диссертацию — «Русский реалистический пейзаж 1880-х годов». Но ее оставили работать на кафедре, а три документальных фильма, снятых по сценариям Кирилла, получили все возможные и невозможные премии. Один фильм даже был в Канаде и отхватил какую-то международную премию!

Теплова сразу же пригласили на две студии научно-популярных фильмов — Московскую и Ленинградскую. Работы стало невпроворот.

Любовный быт входил в сытую колею.

Было решено предохраняться изо всех сил и жить только друг для друга. Что, в общем-то, очень неплохо и удалось…

Огромный, широкий, чистый холл университетской «Neuperlach Klinikum» с автоматически открывающимися и закрывающимися дверями был оборудован самым толковым образом. Впрочем, так же, как и холлы всех больших клиник Мюнхена.

Во-первых, никаких халатов для посетителей. Никаких шаркающих, уродливых, одноразовых бахил ядовито-зеленого цвета, натягивавшихся на собственную обувь. Никакого гардероба для верхней одежды. Пришел с улицы? Вытри ноги о жесткий щеточный половик. Жарко в пальто или теплой куртке? Сними их, положи на руку и иди куда надо.

Во-вторых, в холле есть специальный отдел — «Информация». Там все объяснят в лучшем виде. Не без помощи вездесущего компьютера и достаточно толково.

Тут же цветочный магазинчик. Чего желаете? Орхидеи, герберы, розы, гвоздики, ромашки, хризантемы? Нет проблем! Не нужно тащить больному или доктору букет через весь город…

Здесь же в холле — книжно-газетно-журнальный киоск с мелкими сувенирами и маленьким отделом детских игрушек.

А еще — небольшая уютная лавочка с любыми предметами, как говорится, «личной гигиены». Зубные пасты, щетки, шампуни, лосьоны, бритвы, косметика… Кстати! Если больного сюда привезли на «Скорой» и у него с собою ничего нет, к его услугам здесь небольшой выбор пижам и вполне приличных халатов. И мужских, и женских…

Ну, и конечно, кафе! Отгороженное от холла прозрачной стеной из толстого стекла. С добротным ассортиментом вин, коньяка, виски. Не говоря уже о пиве и кофе. Ибо в Мюнхене кафе без пива и кофе может даже и не открываться! Прогорит в первые же пару дней.

Прямо здесь, в кафе, выпекают знаменитые национальные баварские брецели — что-то типа русского кренделя, но более витиеватой формы и посыпанные крупной кристаллический солью.

Здесь вы можете позавтракать, пообедать и поужинать точно так же, как в любом городском недорогом симпатичном ресторанчике.

И, пожалуйста, не удивляйтесь, если рядом, за соседним столиком вы увидите перебинтованного «сидячего» больного, в пижамных брюках, домашнем халате и мягких тапочках на босую ногу. Рядом с ним будет стоять этакая штанга на треноге с колесиками. Наверху штанги будет висеть капельница с чем-то целебным. Оттуда в вену левой руки этого человека будет тянуться тонкая прозрачная трубочка с методично капающим лекарством из перевернутой бутылки. Другой рукой этот больной, дисциплинированно не прерывая процесса лечения, будет держать в руке «масс» — литровую кружку пива и, задумчиво оглядывая посетителей кафе, тихонько потягивать какой-нибудь «Paulaner» или «Augustiner». Очень популярные марки пива в Мюнхене!

Зоя Теплова уже допивала свой кофе, когда сквозь прозрачную стеклянную стенку увидела в холле клиники Полину. У которой несколько лет тому назад, еще в России, Рифкат Алимханов за тысячу долларов купил фамилию «Коган».

Вопреки категорическому запрету пользоваться в стенах клиники мобильными телефонами, о чем повсюду гласили небольшие плакатики со схематичным изображением мобильного телефона, перечеркнутого жирным красным крестом, Полина разговаривала по такому телефону, трусливо, неловко и глуповато прикрывая его плечом и плоским пластиковым пакетом магазина «Lidl».

Зою совершенно не привлекала сейчас встреча с этой несимпатичной ей женщиной, и поэтому она не торопилась расплачиваться с официанткой. Даже подумывала — а не заказать ли еще что-нибудь, чтобы хоть как-то протянуть время и не сталкиваться с Полиной.

Не прекращая телефонную болтовню, Полина так же трусливо огляделась вокруг — не видит ли кто-нибудь ее, нарушающую запрещение администрации клиники, — и сквозь прозрачную стену кафе узрела Зою Теплову, сидящую за столиком. Она быстро закончила разговор, спрятала телефон и направилась к Зое.

Подошла, поздоровалась и постаралась вежливо улыбнуться. Тут же став пугающе похожа на артиста Мартинсона в гриме продавца пиявок Дуремара из старого фильма «Золотой ключик».

От Рафика Зоя знала, что фрау Полине Коган всего шестьдесят один год, но еще неделю назад Кирилл сказал на ухо почти семидесятилетней Зое, что внешне Полина запросто могла бы сойти за Зоину бабушку…

«Чур меня, чур от такой бабушки!» — шепнула ему тогда Зоя, но комплимент оценила и благодарно поцеловала Кирилла Петровича в нос.

— Слушайте!.. Можно к вам присесть? — спросила Полина.

— Да, пожалуйста, — ответила Зоя.

Подошла официантка, положила перед Зоей тарелочку со счетом.

— Момент… — сказала ей Зоя и спросила у Полины: — Вы что-нибудь закажете? Кофе, чай…

— Я знаю? А вы шо пили?

— Я пила кофе.

— И сколько это стоит?

— Понятия не имею. Но здесь это вполовину дешевле, чем в любом другом кафе. Сейчас посмотрим…

Официантка попросила у Зои разрешения подойти позже.

— Да, да! Конечно… — Зоя посмотрела на свой счет, сказала Полине: — Евро семьдесят центов.

— Ой! Вообще-то я с кофе так плохо сплю…

— До сна еще целый день, — заметила Зоя Теплова и почувствовала, что в ней поднимается мутная волна ненависти к этой женщине.

— А чай?

— Немногим меньше. Евро полтора.

— С ума сойти! За полтора евро я в «Альди» могу целую пачку купить!

— Я заплачу за вас, — холодно проговорила Зоя. — Что вы хотели мне сказать?

— Тогда лучше кофе.

— Это понятно. — Зоя заказала проходящей мимо официантке еще одну чашку кофе и спросила у Полины: — Вы, наверное, хотели поговорить со мной о вашем муже?

— Ой! Я вас умоляю! Какой он мне муж?! Сосед. У нас даже холодильники разные. Это уже я потребовала! Кстати! Вы — еврейка?

— Нет. Кстати, я русская.

— То-то я не вижу вас в синагоге. Муж — еврей, да?

— Муж тоже русский.

— Шо вы говорите?! Как же вы здесь оказались?

— Долгая история.

Официантка подала Полине кофе и молоко. Сахар уже был на столе.

— Сколько здесь можно брать сахара? — спросила Полина.

— Сколько угодно. Вы что-то хотели сказать о Рафике.

— Да! Так вот… Причем, если говорить откровенно, то свой холодильник я получила из социала за бесплатно, а он таки купил себе за собственный счет! Он же до последнего работал на Севере, а там, знаете, сколько платят?! Сумасшедшие деньги!

— А сколько там работают, вы знаете? — еле выговорила Зоя. — И в каких жутких условиях? Полгода — день, полгода — ночь!

Зоя никогда не бывала на Севере, но ей нужно было хоть как-то противостоять этой гнусной бабе! И письма капитана Татаринова из советско-классических «Двух капитанов» вдруг явственно всплыли из памяти ее детства.

Она даже вспомнила одну поразившую ее фразу из этой книги. О человеке, который шел, шел, шел через ледяные поля тундры и замерзшего океана. Пришел к людям и умер. Там было написано: «…он истратил слишком много сил для того, чтобы избежать смерти, и на жизнь уже ничего не осталось». Кажется, так. Или приблизительно так…

И подумала Зоя о том, что если в отделении онкологии, в их палате, не дай бог, и произойдет нечто ужасное, то фраза, когда-то написанная Кавериным, вполне придется впору и Рафику Алимханову, и ее родному Кирюше Теплову…

— Так что вы от меня-то хотели?

— Слушайте! Вы ж здесь давно живете… Вы ж интеллигентная женщина… Я совершенно замучалась! Вы знаете, сколько стоит здесь адвокат? Это же просто кошмар! А нотариус?! Умереть-уснуть!

— От меня-то вы что хотите, Полина? — нервно спросила Зоя.

— Может быть, достаточно, чтобы его подпись заверила больница и все?

— Какую еще подпись?!! — Зоя даже задохнулась от испуга и ярости.

Ей показалось, будто она вдруг догадалась — что произойдет дальше. Что еще скажет Полина. И не ошиблась.

Из пластикового пакета продуктового магазина «Lidl» Полина быстро достала тоненькую папочку с двумя листами бумаги.

— Вот! — она протянула Зое эти странички. — Я тут за него все уже написала, а доченька моей подруги с Мелитополя совершенно бесплатно отпечатала мне на этом… Ну, как его? На компьютере. Ему осталось только подписать. А больница пусть заверит. Шо ей стоит?

— Что это? — еле сдерживая себя, тихо спросила Зоя.

Полина пожала плечами, попила немножко кофе, держа чашку в руке с изящно отставленным мизинцем, и сказала, глядя в глаза Зое Тепловой:

— Ой, я вас умоляю! А то вы не понимаете, шо это такое! Вы же абсолютно в том же положении, что и я…

— Я вас спрашиваю, что это? — звенящим шепотом переспросила Зоя.

— Как «шо это»?! — поразилась Полина. — Ну, завещание это! Завещание!

— Чье?!

Зое показалось, что все кафе медленно сдвинулось с места и вокруг нее поплыли столики, стулья, угловые диванчики, буфетная стойка, больные, здоровые, сотрудники клиники, родственники больных…

Их движение вокруг потрясенной Зои все ускорялось и ускорялось…

— Как «чье»? Ну, Рафика, конечно! У него же какие-то деньги, наверное, есть на счете. Вещи. Которые можно будет еще как-то… — Полина попыталась найти слово «покультурнее» и сказала: — Реализовать. Я знаю? В конце концов, тот же холодильник. Зачем мне одной — два холодильника?

— Но Рафик ведь еще жив, — очень жестко произнесла Зоя Теплова.

Кружение кафе стало замедляться. Зоя почти пришла в себя.

Полина скептически улыбнулась такому типично интеллигентскому отсутствию практицизма, допила кофе, вытерла губы бумажной салфеткой:

— Готовь сани летом. Сегодня жив, а завтра? Кто мне это тогда подпишет? И шо вы на это скажете?

Зоя встала, вытащила из кошелька монету в два евро, бросила на стол и громко, никого не стесняясь, сказала:

— Пошла ты на хрен, сволочь вонючая!

…А потом долго рыдала, запершись в кабинке женского туалета приемного отделения клиники.

И только успокоившись, открыла сумку, достала косметичку, навела, как она сама говорила, марафет и, внимательно посмотревшись в зеркало, пошла к лифту, чтобы подняться на третий этаж. В отделение онкологии.

…Но в целом мире не было людей

Забитее при всей наружной спеси

И участи забытей и лютей,

Чем в этой цитадели мракобесья.

— Да, Зой? Правда? Эта строфа Пастернака, вырванная из абсолютно лирического контекста, вдруг получает свое самостоятельное, я бы даже сказал — жутковатое, набатное звучание! Хотя стихи совершенно об ином!

А? И, пожалуйста, посмотри, не пора ли перекрыть эту капельницу… У меня уже рука онемела.

— Нет. Там еще минут на двадцать…

«Черт побери, как он перенесет эту первую в своей жизни «химию?» — все время думала Зоя.

Зоя отчетливо помнила, как мучилась она, как страдали ее соседки по палате в Онкологическом институте имени Петрова в поселке Песочный — под Ленинградом.

Как их, бедняг, рвало, как выворачивало наизнанку, какие это были чудовищные, но спасительные мучения! А через несколько лет…

После встречи двухтысячного года в Париже, по возвращении в Мюнхен, у Зои были обнаружены метастазы в печени. И снова — третья по счету — пятичасовая операция! В этой же больнице — в «Neuperlach Klinikum». И опять нескончаемая химиотерапия! В клинике — капельницы, дома — таблетки, капсулы, ежедневно, по сей день! А вот с недавних пор «химию» стали делать до операции. И после тоже… Господи! Только бы он выдержал. Только бы он это выдержал и не сломался…

— С Пастернаком ты прав. Я совсем не знала этих стихов. Рафик, он тебя здесь не замучил без меня?

— Что ты, Зой… Кира рассказывал мне, как вы женились, я чуть со смеху не подох.

— Не знаю, не знаю, — с сомнением улыбнулась Зоя Александровна. — По-моему, сложно придумать более грустную историю…

Сорок пять лет тому назад, когда Зоя Каретникова впервые приехала к Кириллу Теплову с чистым постельным белье и двумя полотенцами — махровым и вафельным и навсегда осталась у него на Кронверкской, о женитьбе никто из них и не помышлял.

Жили и жили, все больше и больше влюбляясь друг в друга. Да настолько, что уже к третьему месяцу их совместного проживания Зоя перестала нервно бросать телефонную трубку, когда бывшие многочисленные барышни Кирилла Теплова осаждали их телефон. Она даже стала вежливо отвечать им, что с некоторых пор Кирилл Петрович Теплов женат и она, его супруга, будет рада передать Кириллу, что звонила…

«Как, простите, вас зовут? Чтобы я не ошиблась…»

К пятому месяцу звонки прекратились и вовсе.

«Теплов женился!» — говорили манекенщицы стюардессам, которые, в свою очередь, сообщали об этом поразительном факте самым красивым продавщицам из ДЛТ — многоэтажного Дома ленинградской торговли.

Продавщицы из уст в уста передавали эту шокирующую новость всем хорошеньким официанткам из пирожковых, кафе и различных забегаловок по всей протяженности Невского проспекта, от Адмиралтейства до Московского вокзала.

Эта трасса называлась «бродвей», или попросту — «брод», и там почти все знали почти всех…

Старый дом на Кронверкской улице пошел на капитальный ремонт, и Кириллу с Зоей на три года предстояло переехать в «маневренный фонд», в какую-то коммунальную квартиру у черта на куличках.

К счастью, к тому времени у Кирилла и Зои образовались деньги. И достаточно крупная (для них!) сумма. Во всяком случае, ее могло хватить на первый взнос за двухкомнатную кооперативную квартиру.

Деньги же появились вот откуда: Зоя написала превосходную кандидатскую диссертацию за какую-то чиновную даму из Управления культуры Ленгорисполкома и получила от этой дамы весьма ощутимый гонорар, а Кирилл тяжким трудом журналиста-кинодокументалиста заработал за три двухчастевых сценария на студии документальных фильмов.

Эта же «остепененная» дама из Управления культуры, уже кандидат искусствоведения, была резко повышена в должности и в благодарность устроила Зое и Кириллу внеочередное вступление в жилищный кооператив.

Куда они и внесли все свои невиданные доселе деньги — одну тысячу восемьсот рублей. И остались без копейки.

Но для того, чтобы получить эту двухкомнатную квартиру, им срочно нужно было оформить официально зарегистрированный брак. И точка! Это при том, что Кирилл, как член творческого Союза, имел право на дополнительные пятнадцать квадратных метров жилой площади.

Немедленно подали заявления в ЗАГС. Две недели ожидания…

Когда же прошли эти томительные две недели и на следующий день Кирилл и Зоя должны были явиться в ЗАГС, выяснилось, что в доме нет денег. Ни копейки! А только одна регистрация стоила пятнадцать рублей…

С вечера Кирилл снова привычно сел за руль своей «Победы» имени Левы Кучера, положил молоток под сиденье и выехал в ночь.

Под утро привез сонной Зое кучку скомканных рублей, несколько трешек, одну пятерку и горсть мелочи.

А еще привез вздувшуюся верхнюю губу и рассеченную надбровную дугу с левой стороны своего интеллигентного лица. Рубашка в бурых пятнах засохшей крови, воротник у старой армейской кожаной куртки наполовину оторван.

Из-за клиентуры подрался с тремя шоферами такси у ресторана «Метрополь» на Садовой. Двоих вырубил, а третий… Уж больно здоров оказался этот третий.

Зоя тут же выстирала рубашку, кое-как починила куртку и сразу же отложила часть денег на давно просроченную оплату воды, газа и электричества. Оставалось ровно двадцать рублей. Пятнадцать на регистрацию и пять — на предстоящие свадебные торжества по случаю официального бракосочетания.

В девять утра позвонили ближайшему приятелю — Вене Лифшицу, главному инженеру жутко секретного НИИ. Позвали в свидетели.

— Ноу проблем, — тут же сказал Веня.

Месяц назад он должен был лететь в Англию, в научную командировку. Но его не выпустили по пятому пункту. И теперь он повсюду втискивал английские словечки.

— А когда? — уже по-русски спросил Веня.

— Сейчас. В ЗАГСе Петроградского района нужно быть в десять. Я не успеваю за тобой заехать. Зойка должна еще меня загримировать.

— Под кого?

— Под нормального человека.

— А что случилось?

— Потом расскажу. Деньги у тебя есть?

— Нет, конечно! — почему-то радостно сказал Веня.

— Как же ты доедешь до Петроградской?

— У меня проездной.

Из ЗАГСа Зоя Каретникова вышла уже задокументированной «Зоей Александровной Тепловой».

Кирилл Петрович Теплов оказался на улице — не менее официально женатым человеком со вздувшейся верхней губой и неумело замазанным фингалом над и под левым глазом. Что поначалу несколько насторожило сотрудников ЗАГСа…

А Вениамин Яковлевич Лифшиц покинул это госучреждение начисто освобожденным от безнадежной, им же придуманной влюбленности в Зою Каретникову. Теперь она была «Теплова» и прекрасно вписывалась в древнюю заповедь — «Не возлюби жену ближнего». Или что-то в этом роде…

Есть хотелось безумно! Всем троим. Но еще больше хотелось выпить.

Зашли в «Рюмочную».

Тогда по всему Ленинграду были разбросаны такие крохотные полуподвальные предприятия скоростной подготовки алкоголиков.

За пятьдесят пять копеек вы получали пятьдесят граммов водки и один чахлый бутербродик с килечкой, или колбаской, или сыром. Или, если повезет, с подсохшей и выгнувшейся дугой шпротинкой.

Перелистывая то забавное время, старик Теплов сегодня употреблял слова «бутербродик», «килечка», «шпротинка» (из общепита) вовсе не от умиления при воспоминаниях о Легкой, Нищей и Веселой Молодости, как это обычно делают разбогатевшие к старости мемуаристы.

Во всем этом привычном мемуарно-осточертевшем конструкторе из блеклых и хрупких осколков прошлого была только Полунищая Молодость. Но отнюдь не Легкая и не такая уж Веселая.

Уменьшительная же форма слов «бутерброд», «колбаса», «килька» и «шпроты» всего лишь определяла их наглые жульнические размеры.

…А жрать всем троим тогда хотелось дико!

Встали в очередь. Решили ограничиться шестью рюмками водки (по две на нос), а на сэкономленные деньги попросить по два бутерброда к каждой рюмке.

В чем им было грубо и категорически отказано:

— Запрещено по распоряжению Управления торговли! — зычно прокричала из-за стойки толстая миловидная деваха в накрахмаленном кокошнике и несвежей белой куртке. — Следующий!

Все трое обиделись и вышли из «Рюмочной».

— «Казалось, из какого сора…» — пробормотал Веня Лифшиц.

— О чем ты? — не поняла Зоя.

— Наверное, именно от подобных микроскопических столкновений с Властью и возникают оппозиции, рождающие Революции, — сказал Кирилл. — От необходимости делить десять рюмок водки на троих и по распоряжению Управления торговли насильственно смирять голод… Я угадал, Венька?

— Оф коре! — тут же по-английски откликнулся «невыездной» Лифшиц с врожденным пятым пунктом неполноценности. — Шурли!

Неожиданно к ним подошел горбатый карлик из страшных сказок Гауфа и попросил «копеечку».

Интеллигентно стараясь не обращать внимания на его ущербность, зная, что по закону естественной компенсации физические недостатки обязательно должны восполняться такими привлекательными качествами, как благородство души и притягательная ясность разума, Кирилл Теплов широко и легкомысленно протянул ему ладонь со всей мелочью, которая до этого была зажата у него в кулаке. Протянул в надежде на то, что карлик сам выберет себе пятак или, возможно, даже гривенник.

Сегодня был ИХ День, ИХ Праздник, несмотря на «рюмочное» хамство Управления торговли! И Кирилл решил не рыться в кармане, унизительно, на ощупь, отыскивая монетку, прямо скажем, небольшого достоинства.

Но этот горбатый сказочный карлик с огромными ангельскими голубыми глазами, заглядывая снизу в лицо Кириллу Теплову, сгреб с его ладони всю их кровную мелочь, как-то нехорошо ухмыльнулся и…

…ИСЧЕЗ самым натуральным образом! Был… и нету!..

Когда все трое очнулись от этого чудовищного грабежа среди бела дня, Веня Лифшиц взял организацию свадьбы-женитьбы Тепловых в свои руки.

— Ну вас всех в жопу! Молодожены хреновы… — сказал он громко. — Давайте сюда пятерку! Стойте здесь. Я сейчас!

Зашел в угловой гастроном, купил бутылку водки за три рубля шестьдесят две копейки и большую селедку с рыжим отливом — копеек за пятьдесят.

На оставшиеся деньги, трамваем и троллейбусом повез только что поженившихся Тепловых к себе домой на Васильевский остров…

А уже там они пили свою замечательную свадебную водку, и рыжая селедка за полтинник в блистательном стиле переиграла все виды дорогих осетровых пород, а маленькая худенькая еврейская мама Веньки — Любовь Абрамовна Лифшиц кормила их собственноручно изготовленным феерическим борщом с чесноком и сметаной!!!

Они вылавливали из борща куски мяса, жрали их, экономно запивая водкой, и беспардонно чавкали от любви и счастья!

«…Да не может быть!!! Неужели мне так не повезло?!. Хотя бы еще пару лет… Не для чего-то там такого особенного… Для Зойки! Для себя. Я вообще никуда не хочу… Ни в какой Сингапур. Зачем? Чтобы умереть там на китайском языке? Я просто хочу жить… Все, все! Взяли себя в руки… Тихо. Спокойно! Это уже начинается истерика. Странно, но испуг во мне возникает очень относительный. Умозрительный, что ли… В то же время я знаю, что когда Жизнь неожиданно кончается — надо пугаться. Я и пугаюсь. Но до конца не веря ни в свой испуг, ни в то, что должно вот-вот произойти…» — думал на следующее утро Кирилл Петрович.

После вчерашней капельницы с «витаминами», после вечернего отъезда Зои домой у него полночи раскалывалась голова, а с пяти часов утра началась неудержимая рвота — до обморочного состояния, почти до полной невозможности шевельнуть рукой или ногой. Любое движение вызывало невероятную, не конкретную, какую-то «плавающую», перемещающуюся по всему телу боль.

Утром, собственноручно ставя ему очередную капельницу, доктор Кольб спросил: «Что у вас болит, герр Теплов?» Кирилл Петрович толком и ответить не смог…

Где уж там — «пятьдесят на пятьдесят»! Тут, наверное, на все «сто».

Еще с тех времен, когда Зою Александровну Теплову впервые прооперировали в институте онкологии под Ленинградом, в поселке Песочный, Теплов не мог забыть кошмарную, разрывающую ему сердце реакцию Зойки на эту страшненькую «химиотерапию».

Да и когда оперировали ее там во второй раз… Все — один к одному. Никакой разницы с тем, что происходило сегодняшней ночью с ним.

— Химия? — цепляясь за последнюю соломинку, спросил он у доктора Кольба и указал на висящую вниз горлышком бутылку.

— В некотором роде — да, — замялся Кольб.

— Опухоль злокачественная?

— Во второй половине дня это окончательно выяснится.

— Будете оперировать?

Кольб отрегулировал частоту падения капель и улыбнулся:

— Оперировать будем в любом случае. Даже если эта опухоль доброкачественная. Зачем вам носить на правом легком такую штуку в семь с половиной сантиметров?

— Уж если вы о цифрах, то не забывайте, что мне — восемьдесят, — сказал старик Теплов.

— Для сегодняшней хирургии это не имеет никакого значения, — уверенно сказал доктор Кольб и вышел из палаты.

И снова закрутилось в голове у Кирилла Петровича: «У очень многих моих сверстников Жизнь кончилась уйму лет тому назад. Я стольких пережил!.. Я все еще есть. Но за последние дни даже свыкся с мыслью, что и со мной уже кончено… Как нужно вести себя вот в таких случаях? Поигрывать в героическую личность? Корчить из себя хрен знает что? Когда внутри все трясется от ужаса… Фу, дрянь какая!..» — в испуганном отчаянии думал Кирилл Петрович.

Вспомнил: когда, много лет тому назад, в Ленинграде скончался один очень известный и очень хороший писатель, потом в его кабинете нашли записку — «Как бы умереть, не кокетничая?».

До сих пор в глазах — снега наст!

До сих пор в ушах — шмона гам!..

Эй, подайте мне ананас

И коньячку еще двести грамм!

Ах, как любил Рафик эту песню Галича! И был свято убежден, что Галич тоже «чалился» где-то здесь неподалеку. Да он и не отказывался! Сам же пел:

…Ведь недаром я двадцать лет

Протрубил по тем лагерям…

А то откуда он бы про все это знал?

Сам Рифкат никогда не курил и не пил ничего алкогольного. Кроме лагерного чифиря, конечно…

«…Заключенный Алимханов Рифкат Шаяхметович, осужденный Ленинградским городским судом 14 апреля 1963 года, на основании статьи 87, части второй, Уголовного кодекса РСФСР, в настоящее время пребывающий в местах лишения свободы сроком на 12 лет, в исправительном учреждении строгого режима ИК — 71/4 Главного Управления Исполнения Наказаний МВД СССР…»

Это по документам так страшно. А вообще-то… Повсюду жить можно.

Сидел Рафик в Архангельской области. Неподалеку от того места, где Онежская губа впадает в Белое море. Колония находилась как раз между Онегой и Кяндой. Километрах в двадцати пяти, не более.

В колонии сидел хорошо.

Во-первых, срок большой. Во-вторых, статья — будь здоров! Последняя часть этой статьи, вообще — «вышак!». А это всегда уважаемо. И соседями по бараку, и начальниками. В-третьих…

Рафик еще на этапе, в «столыпнике» — в зарешеченном спецвагоне для перевозки заключенных, по рельсам трясся, а на зоне уже всем, кому надо, было известно, что скоро прибудет сюда один виртуоз, знаменитый ленинградский «чучмек». Информация с воли была налажена — будьте-нате!

Проходил по громкому групповому делу. Никого не заложил. Все следствие, четыре с половиной месяца, вел себя «по понятиям». Со «следаками» в ногу не шагал. И хоть он, к сожалению, не русский, а «черножопый», но с воли пришла малява, что руки у него золотые и башка варит, как у истинно русского Кулибина!

Может, даже еще лучше.

И точно! В первые же день на зоне «смотрящий» пахан барака ему «шконку» у окна не самую кислую выделил, за что Рафик ему тут же старинные часы «Омега» простой «заточкой» починил.

За этой «заточкой» уже числились парочка трупов, но Рафик самую малость кончик у нее подправил, зашлифовал под отверточку, и… порядок!

Кум — опер, старший лейтенант Банщиков — вызвал Рифката для ознакомительно-вербовочной беседы — на что лез, с того и брякнулся! Этот «чурка» ленинградского розлива — хитрован, каких поискать. Как увидел под окном у Кума его старый проржавевший мотоцикл с коляской — «Урал», так и стал на свое «погоняло» нажимать. Я, дескать — Рафик-мотоциклист, для меня в этом механизме — секретов ни на грош. Так, гражданин начальник, его вам заделаю, что вы самолеты на нем обгонять будете! Вы мне только инструментики кой-какие из города привезите! Вот то-то и то-то… А уж оперативную информацию, гражданин начальник, от кого-нибудь другого получайте. У кого уши большие, а руки из жопы растут. Отказался «стучать», сукин сын! Не побоялся! И выиграл…

Кум — уж на что прожженный сучара, «медякованный штымп», сам кого хочешь раком поставит, а наживку заглотил по самое некуда!

— Тем более, — говорит ему Рафик, — что ваш «Урал» военного выпуска. Ирбитского мотоциклетного завода. Под маркой «М-72» идет. Абсолютная копия западногерманского «БМВ-Р-71»! Лучшего мотоцикла в мире!

Лепит горбатого, мерзавец, и чувствует, что совершает жуткое предательство. Куда этой развалюхе до настоящего «Харлея»! Совесть взыграла, он и не удержался: есть, говорит, правда, не хуже аппарат — «Харлей-Девидсон» называется. Американский. Но как он поведет себя в условиях Севера? Не знаю, не знаю!

Кум офонарел от таких, неведомых ему доселе, подробностей, освободил заключенного Р. Ш. Алимханова от рабочих нарядов и даже втихаря увеличил ему пайку. И поставил его на ремонт своего «Урала».

Спустя три недели, при крайне ограниченном наборе хорошего инструмента и почти полном отсутствии запасных частей для мотоцикла «Урал», филигранная работа Рафика-мотоциклиста увенчалась небывалым успехом!

На своем заново рожденном и сверкающем мотоцикле, в светлый день пятидесятилетия начальника колонии ИК-71/4 полковника Звонаренко, «Кум», по тяжелой пьяни, решил устроить показательные гонки.

На далеко не трезвых глазах всего начальства колонии…

«…старший лейтенант Банщиков Г. Г., оперативный уполномоченный по работе с личным составом заключенных данной колонии, разогнал свой мотоцикл до ста двадцати километров в час и со всего хода врезался во вновь построенный многоочковый крытый туалет для заключенных. В связи с тем, что новый туалет с увеличенной пропускной способностью до шестидесяти человек одновременно был по вашему указанию выстроен не из дерева, как старый, а из шлакоблоков и панелей напряженного пенобетона, мотоцикл «Урал» М-72, регистрационный номер АХ 28–35, никакому восстановлению не подлежит, как и оперуполномоченный старший лейтенант Банщиков Г. Г., в настоящее время находящийся на излечении в Первой клинической больнице города Онеги Онежского района Архангельской области…»

…Из рапорта начальника ИК-71/4 полковника Звонаренко И. Ф.

в Управление ГУИН ГУВД Архангельской области».

Спустя неделю в колонию прибыл новый опер, а заключенный № 436 Алимханов Рифкат… (как сказали в штабе: «отчество, бля, не напишешь и не выговоришь!»)…был назначен, а позже и возглавил ремонтную бригаду всякого транспорта и самодвижущихся механизмов колонии.

Это был беззаветный труд заключенного Р. Ш. Алимханова, так сказать, на государственном уровне. Но кипела еще и «внутрибарачная», так осуждаемая тогда, частнопредпринимательская деятельность Рифката!

Он безотказно и превосходно чинил и восстанавливал все, что было в личном распоряжении соседствующих с ним зеков. Все, что могло сломаться или испортиться от старости или частоты употребления. Часы, приемники, кипятильники, зажигалки, электробритвы, рассохшиеся оконные рамы, барачную сушилку для обуви, краны от умывальников, черные радиотарелки «Рекорд», прохудившийся «Титан»…

За что сами зеки его подкармливали и защищали от всяких злобно отмороженных борцов за национальную чистоту земли Русской.

Иногда прибегали гонцы из других бараков — умоляли одолжить им Рафика. За одну пачку чая, за две… За три, наконец!

За три пачки Рафика отдавали в аренду соседям.

А в бараке Рафика «бугры» заваривали эти три пачки чая и до одури чифирили во главе со «Смотрящим» паханом. Тот был «в законе» и на работы не выходил.

Слова «авторитет» в блатном мире тогда еще не существовало.

Помимо всего прочего, в транспортной ремонтной зоне, совместно со своим помощником — доктором технических наук, осужденным на пять лет по статье «Антисоветская агитация и пропаганда» (чего-то там, на воле, не то что нужно прочитал и дал почитать еще кому-то…), — Рафик организовал производство нательных крестиков из тонкой листовой меди. Методом примитивной штамповки.

Правда, для хорошего штампа нужно было сначала изготовить пуансон и матрицу. Но для человека, который делал «золотые» николаевские десятирублевики…

Об этом просто смешно было говорить!

Чтобы крестики не темнели и не зеленели от потных тел уповающих на Господа воров, бандитов, налетчиков и невинно заключенных, Рафик вместе с ученым любителем запрещенной литературы сварганили из каких-то химикатов, ацетона и растворенной в этой бурде плексигласовой крошки прочный потогрязеустойчивый лак, которым и покрывали эти крестики.

Кстати, очень многие служащие в колонии офицеры и их семьи носили православные крестики, изготовленные известным фальшивомонетчиком Рифкатом Шаяхметовичем Алимхановым и антисоветским доктором технических наук Борисом Моисеевичем Табачниковым. А это начисто исключало малейшие сомнения в древнедемократическом утверждении, что «Бог — един…» для всех живущих на этой земле!

Вот когда за Рафиком окончательно закрепилась кликуха Кулибин.

Но самым серьезным проявлением подлинного уважения благодарных соузников и их служивых пастырей для Рифката Алимханова-Кулибина было то, что с некоторых пор в зоне никто не имел права назвать его «не русским»! Или еще как-нибудь. Например — «чучмеком черножопым».

За это свои же могли и порезать…

…Все человечество давно

Хронически больно —

Со дня творения оно

Болеть обречено.

Сам первый человек хандрил —

Он только это скрыл, —

Да и Создатель болен был,

Когда наш мир творил…

Из стихов Владимира Семеновича Высоцкого. 1976 год

Этот утренний обход резко отличался от всех предыдущих. Начался он только в четверть одиннадцатого. А до десяти в палату герров Теплова и Когана вообще никто не заглядывал. Кроме санитарки, притащившей геррам утренний завтрак.

Кирилла Петровича потряхивал нервный озноб, а Зоя, примчавшаяся в клинику еще в начале девятого, сидела рядом с кроватью Теплова, держала его за руку и тихо, чтобы не потревожить задремавшего Рафика, шепотом рассказывала Кириллу Петровичу обо всех вчерашних телефонных звонках, услышанных ею дома — на автоответчике.

Звонили из Москвы, из какого-то издательства. Предлагали издать книжку увлекательно-познавательных очерков, основанных на сценариях для научно-популярных фильмов, когда-то написанных Кириллом Петровичем. Звонила Петербургская студия документальных фильмов. Приглашали в жюри международного кинофестиваля. Билеты на самолет и гостиницу в Санкт-Петербурге студия оплачивает…

Бывший московский журналист божьей милостью Саша Борисов звонил из Лос-Анджелеса… Звонил Фимка Балон из Нью-Йорка… Друг-приятель еще по армейской службе. Из Парижа звонила Лиля Острова. Недавно была в Ленинграде и рассказала совершенно потрясающую…

Но в это самое время, в четверть одиннадцатого, когда должна была начаться самая увлекательная часть Лилькиного парижского рассказа…

…открылась дверь, и в палату очень по-хозяйски вошел высокий загорелый человек лет шестидесяти в расстегнутом коротком белом халатике-куртке, под которым была зеленая рубашка без воротника. Пожалуй, только эта хирургическая униформа и отличала его от нормального, совершенно русского мужика — прораба с какой-либо стройки, вынужденного все свое рабочее время находиться или под палящим солнцем, или быть исхлестанным снегом, дождями, резким колючим ветром.

За «прорабом» появились шеф отделения онкологни доктор медицины Вайс и молоденький доктор Кольб. Дежурная сестра вкатила в палату небольшой столик на колесах с историями болезни и результатами последних анализов.

«Прораб» галантно усадил вскочившую было Зойку, протянул ей руку и представился:

— Профессор Галленбергер. Пожалуйста, сидите. Я найду себе место.

Он просто уселся на кровать Кирилла Петровича и тоже пожал ему руку. И тут же спросил:

— Слушайте! Что вы там наделали у себя в России? Я недавно был в Москве на симпозиуме, так там бутылка настоящего добротного виски или хорошего французского коньяка стоит столько же, сколько у нас берут за годовалый «Мерседес» С-класса и небольшой домик с садом на окраине Мюнхена! Ну, может быть, чуть дешевле…

Кирилл Петрович слегка улыбнулся, развел руки в стороны, пытаясь подыграть профессору, и беспомощно посмотрел на Зою. Он отлично понимал, что профессор-«прораб» затеял привычный и немудрящий спектакль, в который он вовлекает каждого своего пациента, перед тем как открыто сказать, что тому предстоит в дальнейшем.

— Боюсь, что пока мой муж лежит здесь, ему не удастся повлиять на снижение стоимости хорошего алкоголя в России, — сказала Зоя профессору.

Профессор Галленбергер взял толстыми пальцами своей огромной лапы запястье Кирилла Петровича и, слушая пульс Теплова, сказал ему:

— Но после операции вы обещаете мне навести порядок в русской ценовой политике? Хотя бы на виски…

Кириллу Петровичу вдруг показалось унизительным участие в этом профессиональном и излишне прямолинейном действе. Может быть, с точки зрения какой-то особой врачебной этики оно и имело некий определенный щадящий смысл, но он решительно прервал заданный тон бодренькой легковесности и спросил, без малейшего желания понравиться этому профессору:

— А я выживу? — и закашлялся.

— Я этого не слышал. Договорились? — строго сказал «прораб»-профессор. — Вы курите?

— Нет. Бросил пятнадцать лет тому назад.

— Потом расскажете мне, как вам это удалось. Полторы пачки в день, и ничего не могу с собой поделать. Пытался много раз. Аспирин давно перестали принимать?

— Уже неделю, — подсказала Зоя.

— Отлично. Вы превосходно говорите по-немецки, фрау Теплов!

— Иногда у меня это получается, а иногда я вдруг впадаю в ступор и…

— У меня аналогичная картина с английским, — признался профессор Зое и, как бы между прочим, спросил у Кирилла Петровича: — Аллергии есть какие-нибудь, герр Теплов?

— Нет, кажется…

— Прекрасно! Остальное я все знаю по вашим бумагам. Сегодня у нас четверг… В понедельник с утра я вас возьму на операцию. Завтра с вами еще поговорит мой анестезиолог. И вы кое-что подпишете… Пока продолжим химиотерапию. Купируем ваш «тумор».

Все это было сказано уже не только Кириллу Петровичу, но в значительной степени всем остальным своим коллегам.

— Значит… Это все-таки «злокачественная»? — срывающимся голосом спросил Кирилл Петрович.

— Да. Но сейчас это уже не имеет никакого значения. Удаление верхней трети правого легкого — операция не сложная. Но длительная. По времени. Для нас это уже давно рутина. Эти операции мы делаем десятками.

Кирилл Петрович вдруг понял, что немецкий профессор-хирург, так похожий на русского прораба со стройки, попросту и впрямую сильно занизил опасный и удельный вес такой операции. Ему явно нужно было как-то успокоить герра Теплова, чтобы оставшиеся до операции дни тот просто не сошел бы с ума от мыслей о возможном уходе из жизни…

— Но через полторы недели мне — восемьдесят… — обреченно прошептал Кирилл Петрович и снова надрывно закашлялся. — Мне просто не выдержать.

Он чуть не заплакал от жалости к одинокой Зойке, остающейся на этом пустынном чужом берегу, и к самому себе — уже в понедельник навсегда уплывающему в черное небытие.

— Вчера я оперировал даму восьмидесяти шести лет. С аналогичным заболеванием. Сегодня мы ее уже ставили на ноги. Я не уверен, что она будет участвовать в следующих Олимпийских играх, но убежден, что она с удовольствием посмотрит их по телевизору. — Профессор Галленбергер встал с кровати Кирилла Петровича, пожал ему руку и почти серьезно сказал: — Значит, я могу рассчитывать на рюмку хорошего коньяка по случаю вашего юбилея? В Мюнхене он стоит намного дешевле, чем в Москве…

Рафик Коган очнулся от тяжкой дремоты, больше похожей на отключение сознания, нежели на кратковременный сон.

Это произошло в тот момент, когда все уже выходили из палаты. В том числе и Зоя Теплова. Она выскочила в коридор отделения за профессором Галленбергером, чтобы задать ему пару вопросов, о которых Кириллу Петровичу знать было совсем не обязательно.

Рафик стиснул зубы от боли, пронзившей все его тело, и быстро нажал свою чудодейственную обезболивающую кнопку. На пару секунд прикрыл глаза, затаил дыхание. А потом облегченно выдохнул и хрипло произнес:

— «Говно твои дела, Иван-царевич. Садись-ка ты на своего серого волка и скачи-ка ты отсюда к е…… матери! — посоветовала ему Баба-яга…»

Помолчал самую малость и грустно пояснил Теплову:

— Это я, Петрович, про себя.

— И про меня тоже. Злокачественная. В понедельник — операция.

— Я слышал. Про операцию — догадался. Остальное ни хрена не понял…

— Считай, что остального и не было.

Посмотрел на Рафика и вдруг увидел его мертвым!

Сдавленный крик ужаса застрял в горле у Кирилла Петровича…

И слава богу, что застрял! Уже в следующее мгновение Рафик закинул руки за голову, стал поправлять большую мягкую подушку…

От растерянности и молниеносно пережитого фантастического кошмара из Кирилла Петровича Теплова вдруг поперло что-то уж совсем пошлое, банальное и правильное до отвращения:

— Ты бы хоть съел что-нибудь! Вторые же сутки одну воду хлещешь… Надо же сопротивляться как-то! Набираться сил. Вот что ты больше всего любишь, скажи? Зойка приготовит… В ресторане закажем! Хочешь большие креветки, запеченные в тесте? Утку — без единой косточки… «По-кантонски»? Там один соус — обалдеть можно! Хозяин лучшего в Мюнхене китайского ресторана у меня в приятелях числится. Чистокровный тайванец! Я ему свою книжку на китайском, а он Зойке веер подарил.

Понимает, понимает Кирилл Петрович, что не вовремя он несет всю эту ахинею, но других слов нет у него…

От стыда за бездарную (и чего греха таить?), паническую и несуразную болтовню даже собственные страхи отошли на второй план.

Потому, что у самого старика Теплова сейчас в глазах — небольшое, ухоженное, чистенькое немецкое кладбище. Со своей модерновой, слишком современной мрачноватой кирхой из темно-красного кирпича и мореного дуба, с разграфленной аккуратными белыми полосками стоянкой для автомобилей скорбящих.

Совсем недалеко от дома, в котором Тепловы живут уже шестнадцатый год. В парковой зоне. Туда на машине — минут десять от силы.

Там, где они с Зоей недавно хоронили одного очень хорошего человека. Был такой ленинградский немец — врач-ортопед Володя Пфафенрот. Работал когда-то в «травме» на Гжатской улице, рядом с кооперативным гаражом Тепловых. А вот познакомились только в Мюнхене…

Помнится, на кладбище стоял здоровый тогда Кирилл Петрович, придерживал под руку плачущую Зою, до боли в сердце жалел Володю и отвлеченно, не придавая этому никакого реального трагического звучания, совершенно не веря в то, что это когда-нибудь может и с ним произойти, думал: «…вот бы и меня здесь… Чтобы Зойке потом не мотаться через весь город. Ко мне чаще бы приходила…»

…Спохватился, посмотрел на Рафика. Тот опять нажимал свою спасительную кнопку. Посидел, зажмурившись, секунд пять, как-то многоступенчато передохнул, откинулся на подушку, сказал, глядя в потолок:

— А ко мне даже не подошли. Списали уже, что ли?

В сентябре 1967 года вдруг появился дивный и сердечный Указ Президиума Верховного Совета СССР об отмене сурового обвинения крымских татар, калмыков, ингушей и чеченцев в «коллективном предательстве» времен Великой Отечественной войны.

В 1944 году больше полумиллиона этих нерусских граждан СССР были изгнаны из вековых родовых мест и вывезены в медвежьи углы нашей Великой и Необъятной. На сборы давали от пяти до пятнадцати минут…

Однако спустя всего двадцать три года, с уже мирных советских небес, на ангельских крыльях все того же Президиума спланировал на советскую землю чудодейственный и всепрощающий Указ. Он разрешил всем этим нерусским лицам потихоньку-полегоньку возвращаться к своим бывшим домам…

Правда, на их землях, в их домах уже лет двадцать жили совсем-совсем другие люди… Ну, да ничего. Постреляют, потыкают друг друга ножиками и разберутся. Милые бранятся — только тешатся.

Потом, по команде сверху, соберутся все вместе, хором, исключительно на русском языке, душевно споют «Союз нерушимый республик свободных…», и все войдет в свою колею.

Важно, что ошибочку мы признали, справедливость восторжествовала, ну, а кто с этим не согласен… Пусть, как говорится, пеняют на себя!

…Под этот гуманный Указ Президиума даже в местах лишения свободы за совершенные противоправные действия специально созданными комиссиями стали потихоньку сокращать сроки заключения, а кой-кого даже переводить со «строгого режима» на «общий».

Там же, если угодишь Стране Советов и людям, представляющим эту страну в местах исполнения наказаний, но ночующих по другую сторону сторожевых вышек, тебя могут и «расконвоировать»! А это почти половина свободы. Все зависит от фантазии расконвоированного.

Ну, а уж если и мечтать — так ни в чем себе не отказывать!

Там возможно и УДО — «Условно-досрочное освобождение»…

И заключенный Алимханов Рифкат Шаяхметович, осужденный на двенадцать лет лишения свободы в колонии «строгого режима», с очень положительными характеристиками в личном деле, оказался между Сольвычегодском и Котласом в другой исправительной колонии. Уже «общего режима».

Честно говоря — один хрен. Только жуется легче. И на шестьсот километров ближе к Ленинграду. Не так холодно.

Одновременно с официальным личным делом всем «буграм» этой новой общережимной зоны, совершенно непонятным образом, от Онежского «строгача» пришла грозная «малява». Из которой стало известно, что если кто-нибудь захочет «опустить» Рафика-мотоциклиста…

Ну, сами понимаете, как.

То этому педриле-кобелю — сразу же отрезать яйца со всем его беспокойным хозяйством!

И еще. Не приведи господь как-нибудь обозвать Рафика-мотоциклиста.

Далее шел длинный перечень оскорблений, которые в разговоре с Рафиком, на свое же несчастье, может употребить какая-нибудь неученая приблатненная «сявка» с единственной «ходкой». Или еще того хуже — «петух». Тем сразу — заточку в «очко», и рылом в парашу!

…Два отряда этой колонии работали на прокладке, как утверждало начальство, газопровода. Рыли тракторными ковшами глубокие траншеи, сваривали толстенные трубы между собой и опускали их туда.

А потом двадцатитонным бульдозером с ножом широкого захвата, а нож и сам весил тонн семнадцать-восемнадцать, сбрасывали в траншею весь отвал земли, которую недавно оттуда вырыли. Засыплют этот участок траншеи, укатают еще рыхлую землю тяжеленными гусеницами вровень с нетронутым земным покровом и дальше двинутся…

Поговаривали, что это вовсе и не газопровод, а чего-то там жутко стратегическое, военно-секретное, и будто по окончании работ всех, кто был на этом трубопроводе, втихаря отстреляют. Как и положено — уберут свидетелей и участников.

Очень, очень многие «воровские» законы произрастали из законов государственных. Иногда, бывало, просто не отличить…

Кто верил, кто не верил. Ибо нет больших врунов и фантазеров, собранных в одно время, в одном месте, чем свора заключенных, опоясанных единой бухтой колючей проволоки, с вышками, прожекторами и автоматчиками.

Рафик поразмыслил логически, сопоставил что-то с чем-то и ни в какую секретность не поверил.

Сел за рычаги многоцелевого гусеничного бульдозера «Б-12» и проработал на нем четыре месяца. А потом, как и в «строгаче», его перевели в ремонтную зону парка автотракторной техники.

— А то мы как из пушки по воробьям херачим, — сказал зампотех колонии подполковник Хачикян. — Он механик, каких поискать!

Даже докладную начальнику колонии написал с ходатайством на расконвоирование заключенного Алимханова Р. Ш. «Основание — необходимость свободного передвижения данного заключенного для непосредственной связи с авто-тракторными предприятиями Котласа, Сольвычегодска и Коряжмы на предмет приобретения запасных частей для парка рабочей техники колонии, а также закупки специальной литературы по обслуживанию вышеупомянутой техники».

Не пил Рафик, не курил. Иногда чифирьком «задвигался». «По фене — не ботал». Разговаривал со всеми нормально. Даже без матерного.

Читал много. А потом прочитанное рассказывал. Слушали, развесив уши. Уважали. В благодарность наколки делали ему бесплатно. Некоторые Рафику не нравились. Но он помалкивал. Не хотел обидеть очередного «художника» — дареному коню в зубы не смотрят…

Тетя Фарида приезжала из Ленинграда. Черт-те что навезла своему любимому племяннику! Где уж она все это тогда достала в пустом Ленинграде — одному богу известно! Часть Рафик отнес в ремонтную зону своим слесарям, часть — в барак…

Показала тетя Фарида, по тем временам, диво-дивное — визитную карточку. Адвоката по уголовным делам Степанова Константина Сергеевича.

Недели две тому назад сел к ней в будку этот адвокат, вроде как полуботинки почистить. Заграничные. Шнурки коричневые купил, баночку гуталина водостойкого (тетя Фарида его сама варила), кой-чего поспрашивал и сказал, что хочет поднять дело ее племянника Рифката Алимханова. И послать его на доследование. Не самого Рифката, а дело. Вроде бы сейчас как раз момент подходящий. То ли в Политбюро кто-то новый пришел, то ли кто-то из празднично-мавзолейных ребят помер…

Когда тетя Фарида спросила — сколько это будет стоить, тот только и сказал — «Ничего».

— Наверное, жулик какой-нибудь, — сказала тетя Фарида, немножко поплакала и уехала обратно в Ленинград…

…Ночь. Дышат белые полупрозрачные занавески. То вздохнут, то выдохнут на огромном, почти в целую стену, окне палаты онкологического отделения. Наверное, не очень плотно закрыта одна из створок окна…

Маленький желтый свет ночника выхватывает из темноты седой затылок Рифката и часть шеи с синей татуировкой. В руке он держит свою спасительную кнопочку. С каждым часом она ему все нужнее и нужнее…

Лежать не может. Если ложится, чудо-машина почти не помогает. Головная часть кровати, принимающей любые конфигурации и положения, приподнята. Рифкат сидит, обложенный подушками, ни на секунду не выпуская из рук кнопочки, впрыскивающей обезболивающий препарат прямо в его позвоночник…

Да и Кирилл Петрович не спит. После очередного мучительного сеанса химиотерапии, после того как, изломанный болью во всех суставах, он наконец, отблевался серой тяжелой слизью, откашлялся печеночной горечью с красными кровавыми прожилками, принял успокоительные и снотворные таблетки, сна все равно не было ни в одном глазу.

Лежал, уставившись в потолок, слушал глухой голос Рафика.

— Ты, Кира, не думай, что я тебе рассказываю, как хорошо там было… Просто не хочу, чтобы ты переживал и нервничал. Тебе еще знаешь сколько сил после операции потребуется?.. И потом, хрен ли я тебя буду мучить подробностями? Ты же, наверное, и Солженицына читал, и Шаламова, и… Кто только не писал про это?!. А сейчас еще и эти разноцветные книжки пошли, сериалы всякие по ящику… Врут, конечно, много. Особенно бабы. Были, конечно, нормальные… Вламывали, как лошади, в своих женских зонах, бедняги. А сколько было таких, что у начальничков полы мыли? А это что значит? Сам понимаешь. Но все равно, не знаю, как сейчас… Погоди!

Рафик от боли сжался в комочек, нажал на кнопку, выдохнул с хрипом:

— Что-то приступы зачастили, мать их в душу ети… Я говорю, не знаю, как сейчас, а в наше время «политики» тянули срок культурнее. Не то что мы — кто по «уголовке» чалился. Сейчас оглянешься — кошмар! А тогда вроде как норма. Ко всему привыкаешь. И резали друг друга, и вешали, и в карты проигрывали… В карцере, в штрафном изоляторе, в бетонный пол куски рельсов вертикально вмазаны — сантиметров по сорок. Ни сесть, ни лечь… Воды — по щиколотку… Туберкулез, сифон, цинга… В бараке — «петухи» под нарами. «Законники» и паханы нажрутся чифиря или одеколона тройного… Помнишь, был такой? Его слегка водой разведешь, он сразу белеет, такой мутненький… Вытащат парочку «петухов» из-под нар, те отсосут, кому надо, их в очередь, хором в «очко» отшкворят, морды набьют и обратно под нары загонят… Все было. Вешались, травились, «куму» стучали, гвозди глотали, чтоб в санчасть закосить… Все, Петрович, было. Думаешь, сегодня что-нибудь изменилось? Да ни хрена! Сотворили парочку показательных колоний, типа пионерского лагеря… С койками, по линеечке застланными… Чтоб начальство туда возить, чтоб иностранцам понтяру втюхивать… А в остальных — все как было. Я с «откинувшимися»… в смысле — освободившимися, разговаривал… Во всех зонах одно и то же. Это мне тогда лично фарт выпал, что у меня руки нормально вставлены. Уж кому-кому, а мне грех жаловаться!.. Ты не спишь?

— Нет.

«Не сплю я, Рафик, не сплю… — думал Кирилл Петрович. — И тебя слушаю, и свое перед глазами колышется… Я сейчас будто в двойной экспозиции — одно накладывается на другое… Странно!.. Вроде бы твое с моим не должно стыковаться, а… вот идет в параллели. Очень боюсь, что эти две линии вот-вот сомкнутся. И все для нас исчезнет. И нас не станет… Недавно включил какую-то нашу русскую кабельную программу, РЕН-ТВ, что ли… А там унылый мужичонка рассказывает о том, что есть Жизнь после Смерти… Нес какой-то бред собачий. С очевидцами, документальными кадрами, фотографиями… Они уже вроде умерли, но еще не до конца. А некоторые уже совсем того… И видят самих себя мертвых — сверху! Я очень внимательно тебя слушаю, Шаяхметыч… Но даже, допустим, что если есть Жизнь после Смерти, то Зойки со мной в той Жизни уже не будет, да? Ну, как же это! Ну, на кой… мне там без нее? Зачем мне такая Жизнь?! Страшно? Страшно безумно! Естественный страх смерти. В моем возрасте это, наверное, с каждым. Сознание того, что все будет происходить без меня… Вот что жутко. Будет заканчиваться ночь и наступать утро… Потом — день. Снова — вечер… И опять ночь, Рафик… Господи, как она, бедная, одна будет разбираться во всех моих бумажках? Рецензиях, набросках, дикторских текстах, каких-то дурацких записях — «авось пригодится»… А сколько никому уже не нужных договоров с радио, телевидением, документальными киностудиями, издательствами… Письма читателей, чиновников — лестные, обидные… Злобные. Глуповато-добрые. Компьютер, забитый моими упражнениями последних лет… Кому это может пригодиться, зачем?.. Ведь за всю жизнь бог знает сколько накопилось! Мне хотя бы еще год… Я бы сообразил, что с этим барахлом делать. Что выкинуть, что оставить… Чтобы Зойке моей не возиться со всем этим дерьмом, не жалеть каждую бумажонку с моим почерком. Они и сейчас-то уже никому не нужны… Господи, о чем я? В конце зимы начнет все таять. Появятся липкие желтовато-зеленые бутончики на кустах и деревьях… Потом листья. Сначала светло-зеленые. Позже потемнеют, запылятся. Крохотные белые цветочки в траве вокруг дома… Все будет как всегда. Только без меня. Я этого уже не увижу… И меня никто не увидит. Только Зойка. Ей, наверное, еще долго будет сниться, что я живой…»

— Ты меня слышишь, Петрович?

— Конечно, Рафик, — тут же откликнулся Теплов и подумал: «Какой ужас! Чудовищная безвкусица… С этими «белыми цветочками в траве»… Как я мог так пошловато и сентиментально? Или мне уже, в конце концов, все простительно?»

— Ну, вот… А потом вдруг стали происходить чудеса! — удивленно проговорил Рафик.

«Чудеса» действительно просто пошли одно за другим!

Чудо номер раз (Оригинал не сохранился, а посему, из-за давности события и сложности формулировок, цитату считать приблизительной…).

«Заключенного отряда № 2 ИТУ общего режима № 91/4 ГУИН МВД СССР, Алимханова Рифката Шаяхметовича, осужденного на основании статьи 87, части 3, на 12 лет лишения свободы, за хорошее поведение, соблюдение дисциплины и постоянное перевыполнение плана порученных ему работ, а также в связи с производственной необходимостью, указанной в докладной записке заместителя начальника колонии по техчасти подполковника Хачикяна Г. С., — РАСКОНВОИРОВАТЬ»

Все, от подлинных хозяев зоны — «воров в законе», с которыми не только «кум», но и сам начальник колонии разговаривал почтительно — до последней «сявки», поймавшей срок по примитивной «хулиганке», посчитали такое решение начальства в отношении Рафика-Кулибина (кликуха пришла вместе с малявой из «строгача») абсолютно справедливым!

Те, кто позволил бы себе в этом усомниться, рисковал уже никогда не проснуться после утренней зычной команды дежурного: «Подъем!!!»

Чудо номер два. В первую же командировку за пятьдесят километров от зоны, в Сольвычегодск, они отправились втроем — подполковник Хачикян Г. С., расконвоированный заключенный Алимханов Р. Ш. и вольнонаемный инженер-поселенец Костюк Теодор Карлович — из высланных немцев Поволжья. И уже на проселке, не доезжая шоссе, подполковник Хачикян Г. С. проявил себя с самой неожиданной стороны.

Ехали они на «ГАЗ-67» по прозвищу «Козел», закрепленном лично за подполковником. А еще этот, продуваемый со всех сторон, военно-легковой автомобиль назывался ХБВ. Полностью — «Хочу Быть Виллисом». Ехали они на склады какого-то «Авто-трактор-снаб-сбыта» за комплектами поршневых колец и баббитовых шатунных вкладышей для двигателя малого бульдозера «434Е», который стоял на приколе уже полгода. Ну некому было перебрать движок! А бульдозер был необходим позарез. И разобраться во всех этих кольцах и вкладышах мог только Рафик-Кулибин. Потому что инженер-поселенец Костюк Теодор Карлович был всего лишь «шестеркой» у подполковника Хачикяна и весьма узким специалистом по санитарно-техническим и водопроводным делам. Умывальники, туалеты, сливные бачки, «титаны» в бараках — вот тут Костюк был как рыба в воде…

Раз в неделю подполковник пользовал жену Костюка — Любку.

Любка Костюк работала в медсанчасти колонии фельдшером. Редкие счастливцы из заключенных, успешно «закосившие» в лазарет, могли по вечерним пятницам слушать, как за стенкой палаты, в приемном покое лазарета, ритмично скрипит и потрескивает топчан, как взрыкивает распаленный Хачикян и как сладостно подвывает и повизгивает Любка.

Тогда в палате на восемь больничных коек начинался бурный коллективный акт рукоблудного самоудовлетворения. Где главной доблестью считалось достижение оргазма одновременно с самим гражданином подполковником!

В эти краткие и могучие секунды рык подполковника Хачикяна перекрывал грохот двигателей землеройных машин и тяжелых бульдозеров на прокладке газопровода, мат конвоя вечерней смены взламывал границы Архангельской области и уже затихал где-то на юге Вологодской…

Инженер-водопроводчик Костюк знал о половом союзе своего патрона с собственной женой и даже, можно сказать, принимал в этих пятничных встречах небольшое, но непосредственное участие. К вечеру пятницы он — человек аккуратный и точный — начинал тревожно поглядывать на часы и молча показывать супруге на циферблат — не опоздай, дескать!

У подполковника же, как он сам говорил, все было повсюду «схвачено». На постройку дачи управляющего «Снаб-сбыта» — этой откровенно жульнической организации — Хачикян отрядил на целый месяц двадцать заключенных с легкими статьями, малыми сроками и мощным конвоем.

Транспорт, размещение и харчи — заказчика. Ну и, само собой разумеется, разная мелочовка — поршневые кольца, шатунные вкладыши.

И еще кое-что. В смысле — не хлебом единым… Такса оговаривалась заранее. Тем более что половина выплаченного шла не кому-нибудь, а самому начальнику колонии полковнику.

Фамилию полковника старый Рифкат Коган-Алимханов сейчас и не помнит. Столько лет!

Водителя своего, младшего сержанта внутренних войск из батальона охраны, Хачикян в такие поездки не брал. Оставлял на территории. Лишний свидетель. За руль посадил Рафика, сказал:

— Давай, Кулибин, поливай…

Рафик проехал километра три по проселку и говорит:

— Сцепление «ведет», гражданин подполковник. Надо бы диск феррадо поменять. А еще лучше — и всю «корзинку». Там такие прижимные лапки есть…

Хачикян повернулся назад, приказал Костюку:

— Запиши, чего брать у них на складе. — Потыкал толстым пальцем в Рафика и добавил: — Вот что он скажет, то и записывай. Понял?

— Так точно! Слушаюсь! — откликнулся с заднего сиденья Костюк.

Через сорок лет Рифкат Алимханов повторит мудрый дипломатический ход Костюка и купит себе за тысячу долларов еврейскую фамилию, чтобы свинтить за бугор…

Только Теодор Карлович, урожденный немец Роттенберг, станет украинцем «Костюком» значительно дешевле. Но тогда и на все цены были другие. А всего лишь за одно слово «доллар» в то время можно было схлопотать срок на всю катушку!

Теодор Карлович уже здесь, на поселении, взял и просто женился на красивой, отчаянной и молодой поблядухе Любке Костюк, сосланной сюда за любительскую проституцию и незначительную скупку краденого. И взял ее фамилию.

— Костюк! А Костюк!.. — не оборачиваясь назад, окликнул Костюка Хачикян. — Все хотел спросить, да забывал. Ты ж немец! А почему тогда фамилия «Костюк»?

— Я, товарищ подполковник, когда на Любочке женился, официально сменил свою фамилию Роттенберг на ее — Костюк.

— Зачем? — удивился Хачикян.

— А чтоб за еврея не принимали.

— Молоток! — одобрительно произнес подполковник Хачикян. — Это правильно! Это — по-нашему! По-советски! А то потом доказывай.

Он вынул пачку сигарет «ВТ», сам закурил и предложил Рафику.

— Спасибо. Не курю, гражданин подполковник.

Вот тут-то и произошло Второе чудо! Может быть, и не очень «чудо», но такого в колониях и лагерях, кажется, нигде не бывало.

— Ты… Вот что, Рафик… Или, как там тебя лучше называть, — смущенно проговорил подполковник Хачикян. — Если мы в неофициальной ситуации, говори мне просто — Гамлет Степанович.

— Спасибо, Гамлет Степанович, — просто ответил ему Рафик, и Хачикяну это очень понравилось.

Третье чудо произошло через четыре месяца.

Если попробовать назвать третьим чудом то, о чем сейчас подумал и вспомнил Кирилл Петрович Теплов, то он о нем знал просто из первых рук!

…В начале 1968 года Кириллу Петровичу позвонил главный редактор студии документальных фильмов и предложил написать сценарий и дикторский текст к двадцатиминутному фильму о процессе над десятью эстонцами, служившими во время войны в знаменитом эстонском легионе СС, в так называемых отрядах «Омакайтсе».

Процесс проходил в Пскове, на территории «совершенных преступлений». Если Теплов согласен, то он…

… — О, черт подери!.. — простонал Кирилл Петрович. — Прости, Рафик… Мне так хреново от этой химии!..

Он попытался было встать с кровати, чтобы бежать в туалет, но дикая тошнота вдруг стала неудержимо подниматься из желудка, из разрывающегося от боли кишечника наверх. Старик Теплов схватил пластмассовый тазик, стоявший на стуле у его кровати…

— Извини меня, Рафик… — только и успел проговорить Кирилл Петрович, как его начало рвать ничем, какой-то омерзительной зеленоватой слизью, безжалостно сбивая ему дыхание, заставляя бешено колотиться сердце, с жуткими провалами и пугающей аритмией…

…Когда приступ закончился и осталось лишь прерывистое дыхание и трясущееся сердце, он вытер рот бумажной салфеткой и сел на кровати, свесив худые ноги. А потом попытался пальцами ног нащупать под кроватью свои тапочки. Тазик двумя руками он держал на коленях.

— Левее… — направлял его Рифкат, внимательно следя за попытками Теплова обнаружить свои шлепанцы. — Теперь чуть вперед. Много… Чуть-чуть назад и еще левее. Молодец!

— Пойду тазик вымою… — виновато сказал Кирилл Петрович.

…так вот, если Теплов согласен, пусть заскочит на студию и заключит договор. И даже может получить аванс. Этот сценарий и сопроводительный текст пойдут по высшей ставке, ибо это заказ Обкома! И нужно сегодня же ехать в Псков. Съемочная группа уже неделю как сидит в Пскове на этом процессе, но режиссер прихварывает, и присутствие Теплова там — более чем желательно!

Хорошо зная режиссера, который «прихварывал» в Пскове, Теплов понял, что данное творческое лицо попросту сорвалось и запило вмертвую.

Зоя быстренько собрала для Кирилла все необходимое, Теплов сел в свою «Победу» и, подписав договор на студии, прямиком помчался в Псков… Как и представил себе Кирилл — режиссер пил без просыпу, съемочная группа, состоящая из четырех человек — очень милого парня кинооператора, его ассистента, звукооператора и парнишки осветителя, — брошенная на произвол судьбы загулявшим режиссером, хаотически снимала почти все заседания областного суда. Шел дикий перерасход пленки. Что крайне беспокоило пятого члена группы — директора картины — недавнюю выпускницу Всесоюзного института кинематографии. От приезда Кирилла она была просто в щенячьем восторге! Он ей в Ленинграде еще очень и очень нравился, а уж тут-то, вдали от шума городского, в гостинице, где разместилась съемочная группа и жили несколько эстонских адвокатов, вполне могло бы кое-что и произойти…

Режиссера она с трудом отправила «долечиваться» в Ленинград и все свои дамские и административные надежды возложила на Кирилла Теплова.

Состав подсудимых был более чем странен.

Один был Героем Социалистического труда, председателем какого-то колхоза, второй — директором электростанции, кавалером двух орденов Трудового Красного Знамени. Третий — лучший животновод Эстонии, недавно награжден орденом «Знак почета»… Все они были известными и уважаемыми в Эстонии людьми. И депутатами местных советов, и просто рачительными хозяевами и отличными профессионалами в своем деле…

Однако оказалось, что все они во время войны служили в известном немецко-фашистском Эстонском легионе, в карательных отрядах «Омакайтсе». Именно здесь, на Псковщине.

То, что они служили немцам, — секрета не было. Сразу после войны они за это отсидели на Воркуте и под Соликамском лет по восемь, по десять. Сидели они там за то, что якобы были насильно мобилизованы в немецкую армию. А вот сейчас выяснилось, что никто их не мобилизовывал и служили они там очень даже ревностно и добровольно.

В самых страшных войсках — СС.

Подсудимых снимали не только в зале областного суда. Кагэбэшники вывозили их вместе со свидетелями, экспертами и киногруппой в места массовых расстрелов мирных жителей.

Кладбищенские землекопы разрывали могилы двадцатипятилетней давности, вытаскивали простреленные черепа, а один комитетчик, выразительно поглядывая на характерную физиономию симпатичного кинооператора по фамилии Цейтлин, рассказывал об уничтожении четырехсот пятидесяти евреев только вот в этом захоронении…

Две недели Теплов проторчал в Пскове на этом процессе. Даже сумел установить какие-то доверительные отношения с председательствующим в суде старым и опытным юристом — одноногим инвалидом войны на скрипучем и щелкающем протезе. Выяснилось, что одноногий судья хорошо знал фамилию журналиста Теплова и когда-то часто читал его статьи.

Девятерых эстонцев приговорили к расстрелу. Десятому дали двадцать лет. В сорок пятом году ему еще не было восемнадцати.

Киносъемочная группа небогато «гульнула» в гостиничном ресторанчике и через час, на ночь глядя, должна была уехать со всей своей съемочной, звукозаписывающей и осветительной аппаратурой в Ленинград на небольшом студийном автобусе.

Кирилл побывал в гостях у судьи, где они под всякие тяжкие и осторожные разговоры, в очень провинциальной и крайне небогатой квартирке судьи, выпили полторы бутылки «Столичной».

Прощаясь с бывшим знаменитым журналистом Кириллом Тепловым, уже в дверях, одноногий старый судья на скрипучем протезе вдруг почти трезво сказал:

— А ты, сынок, думаешь, мне легко в конце обвинительного заключения произнести — «…к высшей мере наказания — расстрелу»? — и добавил дрогнувшим голосом: — Они ж мне живыми снятся… Я потом месяц спать не могу.

В гостинице Теплову пришлось поучаствовать и в предотъездном прощальном ужине группы. Где он тоже опрокинул пару рюмок.

Естественно, чтобы сейчас сесть за руль «Победы» и укатить в Ленинград — не могло быть и речи. И Теплов отложил свой отъезд на завтрашний день.

Юная выпускница ВГИКа, директор картины, тихо и пьяненько взяла с него слово, что после того, как она проводит группу, он — Кирилл Петрович — обязательно зайдет к ней в номер. В любое время!

Она тоже остается до завтра — оплатить гостиничные счета, подписать какие-то бумаги, куда-то поставить печать. Короче — она ждет…

Неподалеку от их шумного стола ужинали четыре эстонских адвоката.

Когда киногруппа распрощалась с Тепловым и весело покинула ресторан, к Кириллу подошел пожилой и толстый эстонец-адвокат и пригласил его продолжить ужин за их адвокатским столом.

Эстонцы аккуратно пили дорогой коньяк и достаточно тактично поинтересовались — почему когда-то Кирилл ушел из той могучей газеты, где они часто читали статьи, подписанные его именем. Ибо это была такая «всесоюзная» газета, не читать которую было просто опасно.

После тягостного вечера в странно нищеватой квартирке председателя суда, только что приговорившего девятерых к смерти, а десятого к двадцати годам заключения, после выпитой водки с этим искалеченным войной человеком, после полной нестыковки настроения Кирилла с весельем отъезжающей киногруппы, Кирилл даже обрадовался такой смене ситуации…

Однако он хорошо помнил, что обещал постучать в дверь гостиничного номера хорошенькой директрисы документального фильмопроизводства, и боязнь оказаться «не в форме» после такого большого количества выпитого заставила его очень осторожно отнестись к дорогому коньяку.

— Видите ли… В какой-то момент я понял, что моя точка зрения на некоторые события и этические нормы иногда коренным образом отличается от редакционного курса оценки тех же событий, — медленно проговорил Кирилл. — Я понял, что нам стало трудно работать вместе, и ушел из газеты. Как видите, «на вольные хлеба»…

— А сегодняшняя ваша точка зрения полностью совпала с приговором? — с характерным эстонско-финским акцентом спросил худощавый старик, защищавший приговоренного к расстрелу Героя Социалистического труда.

— А простреленные черепа в местах массовых захоронений вы помните? — жестко спросил Кирилл. — А я помню. И помню, что вы сами держали в руках и рассматривали такой череп с дыркой в затылке, когда мы все вместе — с вашими подзащитными, свидетелями и судебно-медицинскими экспертами выезжали, как говорится, на «пленэр». Этого вы не забыли?

— Да, да… Конечно! Это было ужасно… — поспешил толстяк. — Но ведь все эти люди уже отбыли свои сроки наказания в лагерях. Начиная с сорок пятого года. А потом они очень хорошо служили Советскому Союзу…

— Тогда они отбывали свои наказания за то, что всего лишь находились в немецкой армии. И у меня к этому факту повальных арестов и судилищ того времени — сегодня очень неоднозначное отношение. Но когда выяснилось, что конкретно ваши подзащитные не были насильно мобилизованы в вермахт, а добровольно служили в карательных отрядах СС «Омакайтсе» и убивали ни в чем не повинных псковитян только за то, что они — русские… — недобро сказал Теплов.

Он опрокинул рюмку коньяка, и в голове его вдруг промелькнула шальная мысль: сможет ли он сейчас начистить рыло всем этим четверым эстонцам, если они только начнут задирать хвост и скалить зубы? Двое из четверых были достаточно крепкими мужиками. И, пожалуй, начинать нужно будет именно с них! Особенно вот с этого широкоплечего мрачного типа, который неотрывно смотрит сейчас в глаза Кириллу.

— Знаете… Я хотел бы попытаться вам кое-что объяснить, — мягким голосом и почти без акцента сказал именно этот мрачный тип. — Наша профессия — защищать людей. Какую бы мерзость они ни совершили. Нам — адвокатам, маленьким и одиноким людям — противостоит гигантская государственная машина судопроизводства. Мы должны хотя бы попытаться найти в поступках своих подзащитных, в их сердцах, наконец, что-то такое, чтобы суд понял — какие обстоятельства заставили его это сделать? Какие обиды, вынесенные еще из детства, так исказили и искалечили его сознание, его душу… Попытаться найти хотя бы крохотное светлое пятнышко в его чудовищном бытии… Может быть, даже не для суда. Может быть, не для смягчения последующего приговора. Может быть, только для него самого… И вам это должно быть понятно больше, чем кому бы то ни было. Мне вашу статью шестьдесят третьего года о деле «валютчиков» и «золотишников», еще в рукописи, давал почитать замечательный русский адвокат — Яков Семенович Киселев. Во время вашего процесса я был у него в гостях…

— Да… Я помню, что давал Якову Семеновичу один экземпляр своей рукописи на консультацию по юридической терминологии и вообще… — растерянно проговорил Кирилл.

Мрачный плечистый адвокат закурил и пустил дым в потолок:

— И Яков Семенович тогда мне сказал: «А теперь, Эльмар, подождем, когда это появится в печати, и посмотрим, что от этого всего останется». Потом, когда газета с «вашей» статьей вышла, мы поняли, почему вы ушли «на вольные хлеба». Позвольте, я вам налью?

— Да, пожалуйста…

Все четверо молча выпили. Толстяк подложил в тарелку Кирилла кусок холодной осетрины, а четвертый адвокат спросил:

— Вам — с хреном?

— Если не трудно…

Четвертый положил ему на тарелку ложечку розового хрена и сказал:

— Во всем этом деле еще один немаловажный фактор. Исторический. Собственно говоря, это касается всей Прибалтики. Ни для кого не секрет, что и Латвия, и Литва, и Эстония со Средних веков были ориентированы на Запад. На Германию, на Скандинавию. Литва — на Польшу… И вдруг пятнадцатого июня одна тысяча девятьсот сорокового года советские войска входят в Литву, а через два дня — в Латвию и Эстонию. И ценой большой крови устанавливают там советскую власть. Ради бога, простите меня, но все прибалты стали считать Советский Союз оккупантом и захватчиком… А спустя год, в июне сорок первого, с их «захватчиком» и «оккупантом» Германия начинает войну! Кем прибалты должны считать немцев? Освободителями! Вот они и шли служить в немецкую армию. Вот они и воевали в «Омакайтсе»… Очень, очень жаль, что все это приняло такие ужасные, уродливые формы. Убиты миллионы… Забыть этого невозможно. Но и закрывать глаза на многое, наверное, тоже не следует…

В семь часов утра Кирилл Петрович Теплов сел за руль своей «Победы» и выехал из Пскова на Ленинградскую трассу.

На шоссе он остановил первый же самосвал «ЗИЛ-130», за треть цены купил у него двадцать литров бензина в бак и двадцать — в канистру. И покатил к Ленинграду.

Машину вел неторопко — все-таки перегарчиком от него несло…

Ехал и расслабленно-уважительно размышлял о себе, любимом. Очень уж он собою гордился и мысленно распускал перья оттого, что так и не постучал с вечера в дверь до чертиков хорошенькой выпускнице Всесоюзного Государственного института кинематографии.

Мало того, и дверь своего номера не открыл ей, когда она в три часа ночи скреблась к нему и что-то жалобно мяукала там в коридоре…

Зато, как только он приедет в Ленинград, а это будет часам к десяти, к одиннадцати, и, если Зойка не успела еще уйти из дому, то ей до вечера из постели будет не выбраться! И он это будет делать много-много раз и с такими честными глазами, с такой нерастраченной силой любви, не омраченной естественным и ничего не значащим в его жизни «броском налево», который, к счастью, так и не состоялся, что…

Что дальше, Кирилл Петрович с похмелюги придумать не мог. И поэтому переключился мыслями на вчерашний разговор с эстонскими адвокатами…

Вечером они с Зойкой и Костей Степановым очень вкусно ужинали в ресторане «Европейской» гостиницы.

Недавно Константина Сергеевича пригласили в Москву на какую-то ужжжжасно ответственную юридическую должность при Верховном Совете СССР и сразу же дали очень приличную квартиру в Лаврушинском переулке напротив Третьяковской галереи.

Кто ему это наворожил — до сих пор никому не известно.

Единственное, чем Косте пришлось поступиться, — это солидной адвокатской клиновидной бородкой и, прямо скажем, редковатыми усами, которые он проносил без малого пять лет.

В системе государственной власти в то время, как, впрочем, и сейчас, не очень-то в чести были подобные внешние вольности.

Ленинградскую квартиру он оставил бывшей жене и дочери, — все надеялся, что они вернутся. Да, кажется, и до сих пор надеется.

Но для солидности — по новому служебному положению, в свои редкие приезды в Ленинград, останавливался в «Европейской».

— Слушай, Кир! У тебя остался экземпляр твоей тогдашней статьи по нашему делу? Еще не искалеченный вашей… не при Зоечке будь сказано, вашей вонючей редакцией? — спросил Костя.

— Ну, конечно! За последние сутки мне уже второй раз напоминают об этой рукописи пятилетней давности, — рассмеялся Кирилл.

— Я ее только позавчера видела, — сказала Зоя. — Приводила твой архив в порядок и…

— Прости Зоя, — прервал ее Костя. — Петрович! Я тут одну штуку затеял — не знаю, получится или нет, но попробовать мы должны. Алимханова Рифката помнишь? Ну, золотые червонцы — фальшак…

— Ты что, считаешь, что я уже совсем того?.. Конечно, помню! Был такой гениальный парнишка, Зоя! Уникум…

Степанов всем налил еще вина, на секунду прислушался к звукам модного тогда «Каравана», который пел под негромкий оркестр слегка прихрамывающий человек в золотом пиджаке и белом жабо, и сказал:

— Мы его в суд представили тогда по статье сто пятьдесят третьей — «незаконная частнопредпринимательская деятельность» — максимум до пяти лет, а нас с ним в суде этот сукин сын — государственный обвинитель гребаный, из элементарного лакейского желания выслужиться перед обкомом, переквалифицировал сто пятьдесят третью на восемьдесят седьмую. Да еще и с этими зоологическими поправками Верховного Совета — чуть ли не на «высшую меру»! Если помнишь, Яков Семенович Киселев еле-еле его тогда отбил на двенадцать лет «строгача»… Я недавно запросил кое-какие каналы, и мне выдали сегодняшнюю информацию по Алимханову — еще той весной его перевели в «общий режим», куда-то в районе Котласа, и в зоне на него намолиться не могут! А мне, для того, чтобы я мог что-то для него сделать, очень нужен самый первый вариант твоей тогдашней статьи. Могу рассчитывать?

— Вопрос — дурацкий. Ответа не требует. Завтра завезу. Но у меня это, кажется, последний экземпляр. А с копировальной техникой, как ты знаешь, у нас все таинственно и строго. Хрен меня к ней подпустят…

— Меня подпустят. И еще. Возможно, и не придется… Но если, кровь из носу, потребуется — я могу в некоторых моментах упомянуть твою фамилию?

— Тебе не стыдно, Степанов? Ты в Москве совсем одичал. Поднимай!

— Зоя! — Костя торжественно приподнял бокал с «Киндзмараули». — Ты превосходно вышла замуж. За тебя, Зоенька. С этим мужиком тебе жутко повезло…

…Когда я вернусь, засвистят в феврале соловьи —

Тот старый мотив — тот давнишний,

Забытый, запетый,

И я упаду,

Побежденный своею победой…

Из наследия Галича

В феврале 1969 года тридцатилетний Рифкат Шаяхметович Алимханов вернулся в Ленинград со справкой об освобождении из мест заключения.

А до этого, сразу после Нового года, в середине января, прямо в колонии было проведено заседание выездной сессии местного областного суда. С присутствием специального представителя Генеральной прокуратуры из Москвы.

Но представитель помалкивал в тряпочку и только наблюдал и наблюдал. А местные областные судейские украдкой все время поглядывали на него — доволен ли он их заседанием? Видимо, все было решено заранее, а его присутствие было лишь «подстраховкой».

«…При повторном анализе состава преступления заключенного Алимханова Р. Ш., состоявшемся по запросу Юридического отдела Верховного Совета РСФСР, приговор Ленинградского областного суда 1963 года Алимханову Р. Ш., осужденному на основании статьи 87 УК РСФСР сроком на 12 лет лишения свободы с содержанием в колонии строгого режима, считать злостно ошибочным и признать предварительные материалы следствия, проведенные следственной бригадой Прокуратуры и ГУВД города Ленинграда и предоставленные судебным инстанциям в 1963 году в виде обвинения подследственного Алимханова Р. Ш. по статье 153, части 1, высококвалифицированными и достойными всяческого профессионального доверия.

Что не освобождает заключенного Алимханова Р. Ш. от ответственности за деяния, предусмотренные статьей 153, части 1, УК РСФСР, предполагающей лишение свободы до пяти лет заключения в ИТУ общего режима.

Срок отбытия наказания на основании вышеназванной статьи 153, часть 1, у заключенного Алимханова Р. Ш. календарно закончен, а посему, на основании вышеизложенного, заключенного Алимханова Рифката Шаяхметовича из-под стражи освободить, выдать ему на руки соответствующие документы, отправить по месту бывшего жительства…»

Кажется, так — железобетонно и убедительно было написано в обязательной «сопроводиловке» к справке об освобождении из мест заключения. Впрочем, за документальную точность той «сопроводиловки» сейчас старик Коган-Алимханов не поручился бы.

Вполне вероятно, что в своих сегодняшних больных воспоминаниях измученный старый Рафик мог и напутать что-нибудь. Особенно в формулировках и названиях учреждений, принимавших участие в его освобождении. Так давно это было. Почти сорок лет тому назад.

Только одно он помнил абсолютно точно — кто за этим всем стоял. Потому что после заседания того суда в колонии московский представитель Генеральной прокуратуры вызвал в специально освобожденный для него кабинет начальника колонии Рафика Алимханова и молча вручил ему незаклеенный конверт. Там были номера московских телефонов Константина Сергеевича Степанова — домашний и служебный. И ленинградский телефон Кирилла Петровича Теплова. И двести рублей — по сто от каждого. И пожелания удачи. Ну, а если что-нибудь не заладится — звони, Рафик! Не стесняйся.

Такое не забывается. До смерти.

С вокзала трамваями и троллейбусом поехал прямо на Васильевский, к тетке Фариде. Не знал, что на Васильевском острове метро в шестьдесят седьмом открыли, совсем рядом с домом Фариды. Где и он когда-то все свое детство у нее прожил.

Вот уж будет сюрприз так сюрприз! Небось сидит там в своей будке, зубами щелкает. Кто сейчас зимой туфли-ботинки чистит? Разве что гуталин собственного изготовления продаст, шнурочки там разные, косочки под пятку подкладывать, если ту фли жмут. Если велики — стельки… Ну, чем там еще она себе на хлеб наторгует?

Одет был добротно. По-зимнему. Последнее время ему хорошо начисляли — и за водительскую работу, и за старшего механика, и за тяжелый бульдозер…

Никто никогда не признал бы в нем только что освободившегося зека. Шапка пыжиковая — их тогда там на Севере было — завались! В любой лавке. А здесь — только в сертификатном на чеки или по блатным разнарядкам районных отделов торговли!..

Куртка зимняя — авиационно-техническая. До колен. Сверху брезент темно-серый, никакой ветер не просвистит, а внутри белоснежная овчина стриженая натуральная. Воротник мутоновый, темный.

Ездили с гражданином подполковником Гамлетом Степановичем Хачикяном по каким-то его коммерческим делам в местный аэропорт, там Рафик и сторговал этот куртон у одного технаря…

На ногах ботинки зековские новые. «Пахан» барачный на прощание подарил. В зоне — «говнодавы» называются. На два размера больше, чем нужно. Специально. Зато стельки меховые и две пары толстых носков шерстяных. Прямо для Северного полюса! Хоть и не очень красивые, но на первое время…

И тете Фариде не стыдно будет на него посмотреть. Платок ей везет специальный — северный, жилетку из молодого олешка и унты меховые. И все расшито небывалой красоты разными узорами чукчинскими.

Спрыгнул со своим тощим рюкзаком с трамвая на Среднем проспекте, побежал, перескакивая через невысокие брустверы грязного снега, кое-как убранного с проезжей части, допрыгал до угла, где со стороны Восьмой линии была будочка тети Фариды, — думал, сердце от волнения из груди выскочит!

Когда-то, когда он еще жил у нее и учился в соседней школе на Седьмой линии, он своими мальчишечьими руками ей в этой будке свет проводил, обогрев из старых тэнов монтировал. А сейчас бежал от остановки, все представлял, как закричит тетя Фарида на их родном языке, который он никогда и не знал, а потом вспомнит, что Рафик в нем ни бельмеса не понимает, и перейдет на русский…

Побросает все свои щетки, разноцветные баночки с гуталином, связки шнурков ботиночных, заплачет радостно, отключит свет и обогрев в будке, закроет ее к свиньям собачьим и…

Что за черт?!

А будки-то нету…

Только темная копоть до второго этажа на стене желтого углового дома по Восьмой линии, где сразу после войны по распоряжению Василеостровского исполкома прислонилась эта будочка для чистки обуви.

…Есть в толчее больших городов какие-то маленькие и, казалось бы, малозаметные знаки именно этого огромного общежития…

Не хрестоматийно открыточные купола и шпили площади и каналы, разрезающие этот город, словно торт, выставленный для угощения приезжих и иностранцев, а крохотные, серенькие вехи, ледро разбросанные по всему городскому столу с чопошащимися на нем пятью миллионами человеков.

Это может быть какая-нибудь подвальная забегаловка на Садовой улице, в двух шагах от Невского проспекта, где задешево подают только чанахи в глиняных горшочках, люля-кебаб и водку в мутных граненых стаканах. Об этом, уходящем в глубь земли, подлинном душноватом и дымном рае, человек, осевший на другой стороне роскошного стола, и ведать не ведает, а вот людишки, живущие рядом, даже и не представляют свой город без этой услады полунищих и страждущих!

Или сгнивший и покосившийся киоск «Союзпечати» на Выборгской стороне, стоявший тут с незапамятных времен, где кроме вчерашних газет, всегда были четырнадцатикопеечные сигареты «Памир» и самые дешевые в мире папироски «Красная звезда»… Для выборгских аборигенов — это и был город трех революций!

Не Ленин на броневике у Финляндского вокзала, не Петропавловская крепость, не Исаакиевский собор и даже не крейсер «Аврора», обросший враньем от киля до клотика, были подлинными символами города для народца, ютящегося под подоконником «Окна в Европу». Нет!

Подлинными знаками причастности к этому великому лежбищу пятимиллионного народонаселения были — забегаловка на Садовой со своими чанахами…

…и дышащий на ладан от старости киоск с общедоступным куревом на Выборгской стороне…

…и очень пожилая будочка «Чистка и мелкий ремонт обуви» тети Фариды на Васильевском острове.

Здесь так привыкли к этой сапожной будке!

Она стала почти символом района нескольких улиц, называющихся по-василеостровски — «линиями».

Около нее назначали встречи, свидания…

— Пей, Рафик!.. Пей… Плачь и пей. Я тебе совсем немного налил…

— Не пью я, дядя Федя. Сказал же — не пью.

— Тебе твоя вера не позволяет?..

— Нет у меня никакой веры. Не было и нет. А теперь — тем более.

— Ну, поплачь, сынок… Поплачь. Легче станет…

— Это я уж как-нибудь без тебя поплачу, дядя Федя. Не обижайся.

— Чего мне на тебя обижаться? Ты, Рафик, у меня на глазах вырос. Коммуналка, сынок, — великая сила. Она или роднит людей, или баррикады меж них прокладывает. Ну вот скажи, чего она за меня тогда не пошла, когда я с фронта вернулся? Когда мне комнату в этой же квартире дали. Счас мы б с тобой одной семьей были. Молчишь? А я тебе скажу, почему она за меня не пошла. Потому что я не вашей нации. А ведь я ее всю жизнь… До седых волос! До боли сердечной… До ума лишения. Потому и не женился больше ни на ком. Ни одной бабы в дом никогда не приводил!.. Чтоб соседушку свою не обидеть. Когда с кем и было чего на стороне — так в глазах все равно Фарида грезилась. Представлял, понимаешь, Рафик, будто я с ней это… Извини. Вот еще выпью за помин души моей соседки ненаглядной, Фариды Искандеровны Алимхановой, и заплачу…

Рафик сидел за кухонным столом так, что ему был виден почти весь коридор с опечатанной дверью в комнату тети Фариды.

— Погоди, дядя Федя. Не пей пока. И заплачешь позже. Расскажи мне еще раз — как это все случилось…

…Их было трое. Лет по четырнадцати, по пятнадцати. Совсем — пацаны.

Тридцать первого декабря, часов в шесть вечера, проходили они мимо будки «Чистка и мелкий ремонт обуви». Будка была закрыта от холода.

Заглянули в светящееся желтым светом окошечко величиной с развернутую ученическую тетрадку.

Внутри будочки увидели тетю Фариду.

Та уже домой собиралась: складывала по коробкам банки с гуталином, шнурки, стельки. Прятала в скошенный ящик с подставкой для ноги клиента щетки для чистки разной обуви.

Пошептались трое пацанов, огляделись и увидели за будочкой деревянную лопату тети Фариды. Большой кусок пятимиллиметровой фанеры, укрепленный на древке от дворницкой метлы. Тетя Фарида этой лопатой всегда снег от дверей будки отгребала.

Взяли пацаны тихонько лопату, зашли за будку с той стороны, где окошечка нету. Чтобы хозяйка их не увидела.

Один вынул из кармана какой-то баллончик, потряс его, что-то взболтал в нем, нажал на кнопку сверху и давай аккуратно выводить какие-то буквы струей этого баллончика на белой фанерной лопате…

Еще один, тот, который был повыше остальных, вытащил из-под куртки бутылку с фитилем, торчащим из горлышка. Третий поджег этот фитиль.

А первый, с лопатой, ну совсем пацанчик… резко распахнул дверцу будочки, второй бросил туда бутылку с горящим фитилем и так громко-громко на всю улицу крикнул:

— С Новым годом, сука старая!!!

Дверцу будки захлопнули, снаружи лопатой подперли, чтобы изнутри было не открыть, и побежали по Восьмой линии в сторону Малого проспекта…

А внутри будки что-то рвануло, вспыхнуло, заполыхало!

Кричит, рвется оттуда тетя Фарида, а дверь не открывается… Очень крепкую лопату сделал ей дядя Федя.

Нюрка, старая знакомая тети Фариды, уличная продавщица полугорячих пирожков, жаренных в прогорклом масле, постоянно занимавшая для своей коммерции угол дома напротив, через дорогу, бросила укутанный ящик с теплым товаром, побежала в своем зипуне и валенках к полыхающей изнутри будке, закричала на всю улицу истошно:

— Убили!!! Убили!.. Спасите!..

Народ собрался моментально. Тут тебе и метро, и трамваи один за другим останавливаются, и троллейбусы за углом!

Вырвали лопату, которой дверца будки была заклинена, а оттуда как полыхнет пламенем с каким-то странным сладковатым химическим запахом! И тетя Фарида, черная, обгорелая с ног до головы, прямо в снег выпала… Только ноги там еще в огне были.

Взялись ее из огня оттаскивать, да поздно — уже мертвая.

А на белой деревянной лопате красной краской из того баллончика было написано:

«Россия только для русских!»

…Пьяненький дядя Федя положил тяжелые заскорузлые руки на кухонный стол, уронил на них голову и тихо плакал.

Рафик встал из-за стола, взял ключи от своей собственной квартиры, которые хранились здесь, на Васильевском, и просто висели в кухне на гвоздике. Оделся, перекинул рюкзак через одно плечо. Нагнулся и поцеловал дядю Федю в лысину. Тот, не поднимая головы, заплакал еще горше.

Освобожденный из мест заключения гражданин Алимханов Р. Ш. вышел в коридор, прижался лицом к опечатанной двери комнаты тети Фариды, постоял так несколько секунд, надел роскошную пыжиковую шапку — один из ярчайших символов возросшего благосостояния советского человека, и уехал к себе домой — на Обводный…

Долго ехал в промерзшем трамвае, два раза пришлось пересаживаться. Один раз, как потом сообразил, — был лишний. Забыл за эти пять лет — куда идет, какой номер… Рафик и раньше-то на трамваях редко ездил. «Харлей» под задницей — чего еще нужно?

От Лиговки дошел пешком по набережной Обводного канала до своего дома. Сошел с тротуара на пустынную проезжую часть, посмотрел на свое окно во втором этаже. А там свет горит!

Поднялся по лестнице. На всякий случай посмотрел на номер квартиры — не ошибся ли? Да, нет… Его это номер. Здесь он жил, отсюда его брали, сюда же привозили на следственный эксперимент… И вот, на тебе!

Постеснялся совать свои ключи в скважину — вдруг кого-нибудь напугает… Нажал на кнопку звонка. А в квартире хорошо слышный детский голос: «Мама! К нам пришли!» И легкий топот бегущего ребенка.

Незнакомо залязгали чужие замки. Дверь приоткрылась сантиметров на тридцать. На длину толстой цепочки.

За цепочкой стояла молоденькая женщина в старом перекошенном байковом халате. Из-за нее выглядывали две совершенно одинаковые девочки лет пяти. Близнецы с большими синими глазами. Одеты они были тоже одинаково — бедно, нечисто и неряшливо.

«Господи… Как она их различает?..» — растерянно подумал Рафик и сказал:

— Извините… Это моя квартира…

— Что вы! — удивленно сказала женщина и улыбнулась. — Вы, наверное, что-то перепутали. Мы здесь уже три года живем. Муж эту квартиру еще в шестьдесят пятом от Балтийского морского пароходства получил…

Рафик помолчал, глядя в синие глаза близнецов. Потом решился:

— А с мужем вашим я не мог бы поговорить?

— Он в море, — привычно и быстро ответила женщина и наклонилась к близнецам: — А ну, марш отсюда! Стоят на сквозняке!..

Близнецы умчались с визгом и прыжками. Женщина отстегнула цепочку, открыла дверь шире и доверительно тихо сказала:

— Он ушел от нас. А девочкам я говорю — в море. Они ведь ждут…

— Та-а-ак… — Рафик показал на дверь соседки по лестничной площадке: — А Бронислава Казимировна вам про меня ничего не говорила? Моя фамилия — Алимханов.

— Так вы — Радик?! — испуганно спросила женщина.

— Рафик. Вообще-то я — Рифкат. Рифкат Алимханов.

— Но вы же… — она прикрыла рукой рот.

— Да. Но меня выпустили.

— Боже мой! Что же делать?.. У нас же ордер! Самый настоящий… Бронислава Казимировна рассказывала, что вас сразу после суда выписали и квартира два года просто так стояла… Бесхозная. Совершенно пустая. А потом ее нам в пароходстве дали. Можете спросить в домоуправлении…

Рафик снял рюкзак с плеча, порылся в нем и вытащил оттуда подарки для тети Фариды. Платок, расшитые меховые унты и жилетку из молодого олененка. Вложил их в руки молодой женщине:

— Вот. Возьмите. Сейчас зима. Холодно. Пригодится.

Молоденькая женщина в старом застиранном байковом халате протянула вещи обратно Рафику:

— Нет-нет! Что вы?.. Я не могу…

— Возьмите, пожалуйста, — твердо сказал Рафик.

На дальнейшие разговоры у него просто не было сил.

Он сам закрыл дверь своей бывшей квартиры, услышал, как щелкнул их замок, и стал спускаться по лестнице вниз…

«…Булонский лес, который мог бы исторгнуть у меня слезы радости, вызывает желание удрать в деревню и постараться больше не видеть Булонского леса…»

Жюль Ренар. Апрель 1908 года. «Дневник».

Рафик никогда не читал Жюля Ренара. Он даже не знал — кто это.

После мусульманского участка Ново-Волковского кладбища, после долгого и печального разговора с невидимой тетей Фаридой он купил самый дешевый билет до Котласа и улегся на верхнюю боковую полку душного плацкартного вагона.

О Ленинграде — о городе, где он родился и вырос, о городе, который чуть ли не еженощно счастливо снился ему в лагерных бараках, он подумал примерно так же, как и в начале прошлого столетия написал в своем «Дневнике» Жюль Ренар про Булонский лес. Наверное, с еще большей горечью…

Когда же он наконец устроился на своей полке и отвернулся лицом к пластмассовой стенке, из одного конца вагона раздался тоненький детский плач, а из другого кто-то пьяненько пропел «Что стоишь, качаясь, го-о-рькая рябина…», Рафик вдруг вспомнил чьи-то строчки:

…Молчали желтые и синие,

В зеленых плакали и пели…

Он хорошо помнил, что читал все это стихотворение! Целиком. И не только это. Что очень ему эти стихи тогда понравилось, тоже помнил. А вот кто это сочинил — совершенно из головы вылетело!

Сообразил только, что стихи были дореволюционные. Потому что при советской власти все пассажирские вагоны стали зелеными…

…Через сорок лет, в Мюнхене, в отделении онкологической хирургии университетской «Neuperlach Klinikum», в большой палате с огромным, во всю стену, окном, старик Теплов неожиданно и ненадолго утратил постоянно дребезжащее в нем чувство панического ужаса ухода из жизни и запоздало обидчиво спросил старого Рифката Алимханова — ныне «Herr Rifkat Kogan»:

— Так какого же… черта ты нам не позвонил?! Мы же послали тогда тебе наши телефоны! И московские — Кости Степанова. Мудило старое!

— Тогда я еще был «молодое мудило», — поправил его старый Рафик. — Прости, Зоенька. Я звонил. Трубку подняла ты. Знаешь… сколько лет прошло, а голос у тебя не изменился… Ты сказала, что Кирилл Петрович улетел в Уссурийск снимать документальный фильм — как ловят тигров…

— Да… Наверное, — неуверенно проговорила Зоя. — Но это было, простите меня, ребята, сорок лет тому назад! Помню только — когда Кирилл улетел за этими тиграми на Дальний Восток, телефон звонил, не умолкая…

— Какой это был месяц? — придирчиво спросил Теплов.

— Сорок лет тому назад это был февраль, — усмехнулся Рафик.

Незаметно для Тепловых он нажал кнопку впрыска обезболивающего и подумал, что перерывы между нестерпимыми приступами боли во всем теле становятся все короче и короче…

— Все верно, — подтвердил Кирилл Петрович. — Я улетел в конце января, а вернулся только в середине марта. Ну, а Косте Степанову ты звонил?

— Константина Сергеича не было в Москве. Мне его помощник сказал, что он уехал на юридический симпозиум в Варшаву.

Рафик попытался взять с тумбочки бутылку с минеральной водой и вдруг почувствовал, что сегодня эта бутылка намного тяжелее вчерашней! Хотя воды там было ровно столько же…

— А в милицию… В милицию ты обращался? — спросила Зоя.

«Что же я с каждым днем так слабею?» — подучат Рафик и ответил Зое:

— А как же! Куда ж мы, меченые, без милиции? Мне там открытым текстом заявили, что для города трех революций, мать его, я — по всем своим показателям элемент нежелательный. Чтоб я валил отсюда и становился на учет в том месте, где меня согласятся принять. Может, там и паспорт выдадут…

Зоя вгляделась в посеревшее лицо старого Рафика и тревожно спросила:

— Дежурного врача позвать?

— Нет, — ответил ей Рафик и снова нажал на кнопку обезболивающего прибора. — Я тут в вашей «Новой газете» нашел одну занятную штуку. Вот погляди, Зой… И Петровичу покажи. Там мальчишечка из Костромы — шесть лет пацаненку… Так у него тоже, понимаешь, какая-то онкология. В шесть лет… А нас все хотят убедить, что нужно верить в бога! И газета для него собирает деньги на операцию. Сейчас в России, говорят, это стоит — с ума можно сойти! Газета банковский счет открыла парнишке… Только помогите. Ну, кто сколько может. Зоя, я тут как пес Барбос на привязи, а ты наклонись, достань у меня из нижнего ящика тумбочки сервис-карту… Такая серенькая, пластиковая. «VISA» называется. Мне, когда я приехал сюда, один немец, не бесплатно, конечно, в Штатах счет открыл. Я туда на этот счет и заныкал все оставшиеся свои северные. Чтобы Полина на них лапу не наложила. Мало ли что со мной… Если на евро считать, так там еще тысяч семь будет.

Зоя наклонилась, выдвинула нижний ящичек тумбочки герра Когана и обнаружила эту пластиковую карточку, сознательно прикрытую разным нейтральным больничным барахлишком.

Не выпуская кнопку из рук, Рафик взял экземпляр «Новой газеты», показал на фотографию мальчика из Костромы, сказал:

— Видишь, какой симпатичный пацанчик? Ему еще жить и жить! Ты запиши пароль этой карточки — пятьдесят семь двадцать девять. Это номера моего бывшего ленинградского дома и квартиры на Обводном канале. Квартиры и дома нет, так хоть номера пригодились… И потихоньку снимай деньги с этого счета через гельд-автоматы. Они, правда, больше пятисот евриков в один день не дают, но… До последней копеечки сними, а карточку выброси. На хрен она потом нужна… И, пожалуйста, пошли все эти деньги в Кострому, этому пареньку. Вдруг поможет?.. Цифровой пароль записала?

— Да.

— Рафик, а может, оставишь хотя бы часть этих денег себе? Мало ли… — осторожно спросил старик Теплов. — Вдруг пригодятся?

— Кому? Мне? — рассмеялся и закашлялся Рифкат Алимханов. — Ты чего? Петрович! Ты так ни хрена и не понял?! Или это у тебя такие понты — интеллигентно успокоительные? Тем более что вчера вечером, когда ты заснул, а Зоя уже уехала, заглянула Полина… Она, кажется, только и ждала Зоиного отъезда. И сказала, что узнала все точно: нам, уже не работающим старикам-эмигрантам, ритуальные услуги целиком оплачивает социал…

— Милая, деликатная и предусмотрительная женщина, — сквозь зубы сказала Зоя, роясь в своей сумке.

Она вынула косметичку, оттуда — маленькие маникюрные ножницы, аккуратно вырезала из газеты фотографию далекого, незнакомого, очень больного ребенка, со всеми его адресами и костромскими банковскими реквизитами. Завернула в эту вырезку сервис-карту «VISA» на имя Рифката Когана и спрятала в сумку.

— Рафик, хочешь, я тебя побрею? Пока ты на коротком поводке у этой своей обезболивающей машины? — спросила Зоя. — А то за последние два дня ты зарос, как африканский кактус…

— Это было бы просто прекрасно! — оживился Рафик. — Но что скажет на это Петрович?

— Если не будешь строить ей глазки — ничего не скажу.

— А если буду?

— Тогда я просто вызову тебя на дуэль!

— Вот это будет зрелище! — уважительно и восхищенно произнесла Зоя Александровна Теплова. — Новый аттракцион! Старческая схватка двух прихворнувших бронтозавров!

— Эх! Где наша не пропадала! — отчаянно и слабенько выкрикнул Рафик. — Черт с тобой, Петрович, банкуй! Рискую! Брей, Зоенька!

«…Послезавтра утром меня повезут на операцию…» — со смертной тоской подумал Кирилл Петрович Теплов.

— Это еще что за поездка?!

— Международный фестиваль документальных фильмов.

— Но почему в Америку? Америка-то вам зачем?!!

— Потому что фестиваль будет именно там.

— Вы по нашей замечательной родной стране хоть ездили?

— Я — журналист. Я объехал почти весь Союз.

— «Почти»! А на Камчатке бывали?

— Нет.

— Вот на Камчатку и поезжайте! А Америка вам совершенно ни к чему!!!

1973 год. Выездная комиссия Выборгского райкома партии г. Ленинграда

…Но тигры все-таки победили.

Фильм «Уссурийцы», собравший все призы предыдущих фестивалей в Праге, Варшаве и Стокгольме, был отправлен на Международный фестиваль документальных фильмов в Соединенные Штаты Америки. Непосредственно — в Сан-Франциско.

Вопреки резолюции Выездной комиссии Выборгского райкома партии города Ленинграда — «…к поездке не рекомендовать!», фильм представляли его создатели: беспартийный автор сценария — лауреат Государственной премии Кирилл Теплов и член КПСС режиссер-оператор — заслуженный деятель искусств РСФСР Сергей Воронин.

Но этому предшествовала битва титанов: Госкино СССР обратилось в ЦК КПСС с клятвенным обещанием унизить Америку и вырвать для Советского Союза хоть какой-нибудь приз за картину «Уссурийцы».

К сему прилагалась докладная представителя «Совинфильм» в США, негласно подтвержденная источниками компетентных органов, курирующих Госкино СССР.

ЦК дал пинка под хвост Ленинградскому обкому партии…

…Обком шарахнул по мозгам Выборгскому райкому…

…Выборгский райком тут же вставил гигантский фитиль всей своей Выездной комиссии, гаркнув на нее так…

…что не в меру бдительным пенсионерам-общественникам и нескольким инструкторам райкома срочно пришлось менять мгновенно промокшие штаны на сухие!..

Там, где пехота не пройдет,

Где бронепоезд не промчится,

Угрюмый танк не проползет,

Там пролетит стальная птица!..

Отлета «стальной птицы» из аэропорта «Шереметьево» в Нью-Йорк пришлось ожидать лишних четыре часа. Внезапным снежным бураном занесло взлетную полосу, и, наверное, что-то не ладилось с ее очисткой.

Кинодокументалистов было пять человек. Плюс руководитель группы — старый режиссер, легенда советского научно-популярного кино — народный артист СССР Давид Шалвович Габуния — шесть. Габуния давно ничего не снимал, но повсюду секретарствовал и представительствовал.

Седьмой была переводчица «Интуриста» Нина — очень миловидная женщина лет сорока с необъятным, выдающимся задом, от вида которого большая группа южносоветских людей, тоже куда-то вылетающих, попросту оцепенела и потеряла возможность смотреть куда-либо еще, кроме роскошной Нининой попы…

Восьмым — полненький, небольшого роста улыбчивый человек с круглым симпатичным лицом и слегка навыкате большими голубыми глазами оказался представителем «Совэкспортфильма». Так, во всяком случае, было напечатано в его визитных карточках, которые он раздал при знакомстве с членами делегации. Звали его Анатолий Викторович Сомов.

— Как по-твоему, в каком он звании? — еле ворочая языком, недобро и громко спросил у Теплова его режиссер-оператор Серега Воронин. Весь такой заслуженный деятель искусств… Только очень сильно пьяный.

После сдачи багажа, прохождения таможни и паспортного контроля, уже находясь «за границей», они уселись в маленьком «зарубежном» кафе и, в ожидании все время откладывающегося вылета, успели выпить полторы бутылки коньяку, элегантно закусывая тонко нарезанным лимоном.

— Сейчас спросим, — ответил ему такой же пьяный Кирилл Теплов.

Он вытащил визитную карточку представителя «Совэкспортфильма», освежил в памяти его имя и отчество и крикнул:

— Анатолий Викторович! Не присядете ли к нам?

— С удовольствием, — ответил ему Сомов и сел к ним за столик, держа в руке бокал с красным вином.

— Коньячку? — спросил его Теплов. — За знакомство.

— А нас ведь сегодня уже с утра знакомили, — г-ссмеялся Анатолий Викторович. — На собеседовании в Союзе. Но вы были сразу после поезда…

— Что вы говорите?! — удивился Серега. — Так мы уже знакомы?

— Конечно. Но я коньяк не пью. Если не возражаете, я винца красного.

Руководитель делегации пугливо посматривал на откровенно «загульных» Теплова и Воронина. И совсем было упал духом, когда увидел, что к ним за столик сел человек, о котором он — Габуния Давид Шалвович — был втайне предупрежден особо.

Вчера вечером в двухместном купе «Красной стрелы» Теплов и Воронин на радостях отъезда выкушали две бутылки водки под Зоины пирожки с яйцом и капустой. Поспать удалось часа полтора. Не больше.

— Мы очень мало спали в поезде и поэтому… — попытался сказать Теплов Анатолию Викторовичу. — И потом мы были немножко того…

— Оно и было видно, — улыбнулся представитель «Совэкспортфильма». — Я смотрел вашу картину. Надо обладать большим мужеством…

— Извиняюсь! У меня к вам вопрос… — перебил его Серега Воронин. — Вот он — автор. Охренительный! Я — оператор. Тоже — не хвост собачий. А вы?

— Заткнись, раздолбай! — негромко сказал ему Кирилл.

— Не беспокойтесь, Кирилл Петрович. Вы хотели узнать, в каком я звании? — спокойно ответил Анатолий Викторович. — Я майор Комитета государственной безопасности. Лечу с вашей группой для того, чтобы вам было максимально спокойно в этой поездке. Если потребуется моя помощь… в качестве переводчика или еще в чем-нибудь — милости прошу.

И тут объявили посадку на рейс по маршруту Москва — Нью-Йорк.

Было восемь часов вечера по московскому времени…

Еще утром, на собеседовании с отлетающими в Америку документалистами, один из секретарей Союза кинематографистов, невысокий человечек со странной полувосточно-русифицированной фамилией и абсолютной властью во «вверенном ему учреждении», желая подчеркнуть уникальность такой поездки и всю мощь организаторской роли Союза кино в этом подвиге, сказал:

— Учтите, товарищи, сегодня, в тысяча девятьсот семьдесят третьем году, полет советского человека в Соединенные Штаты, если, конечно, он не является членом правительства нашей страны, почти так же невероятен и ответственен, как высадка на Луну американских астронавтов Нила Армстронга и Базза Олдрина. Может быть, когда-нибудь, лет через пятьдесят, этот процесс будет упрошен, но сегодня…

— Вы имеете в виду Луну? — проснулся нетрезвый Воронин.

Кто-то позволил себе хихикнуть, остальные хранили испуганное молчание. Теплов наступил Сереге на ногу и ткнул его локтем в бок.

Но опытный владелец творческого Союза даже внимания не обратил на пьяного Серегу. Он заглянул в свои бумажки и тоном учителя начальных классов сказал:

— А теперь, пожалуйста, достаньте свои блокноты, или что там у вас есть… и запишите несколько строк, которые я вам сейчас продиктую.

После чего уже совсем в другой манере продиктовал адреса и телефоны всех советских учреждений в Соединенных Штатах, куда можно будет обратиться за помощью в случае какой-нибудь неурядицы или внезапной болезни члена данной делегации. Действовать следует только через своего руководителя, глубокоуважаемого… Ну, и так далее.

От того, как он это говорил и какими словами, на Кирилла Теплова потянуло запашком прокурорско-милицейской следственной бригады по делу… об их отлете в Соединенные Штаты Америки.

Итак: в Нью-Йорке — это Советская миссия, 67-я улица, Манхэттен, телефоны дежурного такие-то…

В Вашингтоне — Посольство Советского Союза. Адрес, телефоны…

В Лос-Анджелесе — агентство «Аэрофлота». Телефоны, адрес.

В Сан-Франциско — Генеральное консульство СССР. Телефон…

Очень гордая дама из Иностранной комиссии Союза выдала всем заграничные паспорта и четкий план мероприятий, предстоящих в этой двадцатидневной поездке по Америке. Все было расписано по числам и часам, отели во всех американских городах были названы, адреса указаны. И так вплоть до обратного отлета из Нью-Йорка.

— А почему мы не сразу летим в Сан-Франциско? — спросил известный московский пижон — режиссер-документалист Алеша Баршай.

Он вез в Америку свой последний коротенький фильм о бригадире грузчиков Одесского торгового порта — этаком чистокровном русском богатыре с плаката пятидесятых. Ну, просто вылитый артист Столяров из кинофильма «Цирк»! Одно лицо…

Ни слова дикторского текста. Только синхрон. Говорит все время герой фильма. Но как говорит! Неожиданно для своего гигантского роста — тоненьким хрипловатым фальцетом с таким одесско-украинско-еврейским акцентом, что бедных американцев оставалось только пожалеть. Сумеют ли они перевести все эти блистательные одессизмы, полные юмора и печали?

Поразительно нежная и лиричная картинка о современном бабелевском биндюжнике. Ее долго не выпускали на экран под разными невнятными и невразумительными предлогами, не имеющими ничего общего с истинным жлобско-бытовым антисемитизмом, по причине которого картину ждала мрачная «полка» запрещенных к прокату картин.

Но Баршай как-то умудрился показать свой фильмик в американском посольстве. Американцы пришли в восторг и самым категорическим образом затребовали картину Алеши к себе на фестиваль…

— Я думал, что вам-то, Баршай, это известно лучше, чем кому бы то ни было. У вас такие нежные отношения с их посольством, — улыбнулся хозяин Союза и посмотрел на представителя «Совэкспортфильма».

— Вы мне льстите, — сказал Баршай.

— Отнюдь. Объясняю: ваш полет до Нью-Йорка оплачивает наш Союз, а уже все расходы по вашему пребыванию в Штатах несет принимающая сторона. Она и планировала вашу поездку. Так что все вопросы туда…

Нью-Йорк ошеломил.

Начиная от встречи в аэропорту, где «принимающая сторона» очень симпатично и весело вручила каждому члену делегации небольшие чековые книжечки. С отрывными чеками разных достоинств, на общую сумму в двести долларов!

Если же сюда приплюсовать те тридцать рублей, которые им обменяли в Москве из расчета бредового курса Внешторгбанка СССР — один их паршивый доллар за наши гордые шестьдесят четыре копейки, то есть еще почти сорок семь долларов, можно было считать себя совершенно свободным и независимым художником!

Правда, состояние абсолютной полной свободы и независимости было слегка сужено следующим предупреждением: обязательно носить пять-десять долларов в верхнем кармане пиджака или куртки. И быть готовым, не мешкая, отдать их по первому требованию, как только какой-нибудь черный наркоман приставит вам ножик к животу или глотке…

И все равно — Нью-Йорк ошеломил!

Завыванием полицейских машин, кваканьем карет «Скорой помощи», беспардонно продирающихся сквозь десятки тысяч машин… Как сказал почти протрезвевший заслуженный деятель Серега Воронин — «сплошные иномарки, бля!». Настолько сумасшедшими высокими домами, что казалось, будто ты движешься в замкнутом пространстве какого-то нескончаемого туннеля…

Поразил и слегка грязноватый двадцать восьмой этаж «Коммадор-отеля» на Сорок второй улице самого центра Манхэттена!

И этот замечательнейший закуток в конце коридора любого этажа! Взяв из собственного номера специальное пластмассовое ведерко, ты можешь доскакать до этого закутка, нажать там большую светящуюся кнопку, и в твое ведерко извергнется водопад из аккуратненьких кубиков льда! А с ним уже пей, что заблагорассудится — джин или виски… Что хочешь! Америка!

А эти потрясающие бумажные стаканчики, покрытые снаружи неведомой прозрачной хреновиной, которая не пропускает сквозь себя ни жар, ни холод! Ни обжечься, ни обморозиться…

Памятуя, что «экономика должна быть экономной!» (или это было позже сказано?), руководитель советской делегации, объехавший на халяву весь мир, вечный член президиумов, народный артист… ну, и так далее, в этих стаканчиках умудрялся даже манную кашу себе варить обыкновенным домашним кипятильником. Правда, на сто десять вольт! Знал, куда ехал…

Не шататься же ему, пожилому и очень ответственному человеку, по всяким сомнительным ночным забегаловкам, куда вот только что, не спрашивая разрешения руководителя делегации, отправились эти два ленинградских алкаша — Теплов и Воронин «и примкнувший к ним», сукин сын, Лешка Баршай.

Кстати, в Москве, в конфиденциальном инструктаже, приказали — глаз с Баршая не спускать! Недаром же этот голубоглазый Анатолий Викторович поселил его вместе с собой в одном номере. Наверняка у него насчет Лешки есть особые инструкции…

Спустя два десятка лет Зоя Александровна и Кирилл Петрович Тепловы бывали в Америке несчетное количество раз. Там они брали напрокат машину и мотались по всей Калифорнии, от Сан-Франциско до Сан-Диего, с обязательными, на три-четыре дня, посещениями Лас-Вегаса. Зойка влюбилась в музыкальные фонтаны «Белладжио» и оказалась поразительно азартна и удачлива в игре — была ли это рулетка в роскошном отеле «Мираж» или примитивный недорогой «четвертаковый» автомат из второразрядного уличного казино — ей было наплевать!

…Или они, меняя друг друга за рулем через каждые сто миль, мчались по восточному побережью, сквозь несколько штатов. Неделю, с ночевками в местных отельчиках, они ехали из того же Нью-Йорка через Филадельфию, Вашингтон, Орландо, Палм-Бич, Луисвилль, Миртл-Бич и Майами, с заездом в знаменитые крокодиловые фермы Флориды, и до самого конечного островка под названием Ки-Уэст, последнего прибежища Хемингуэя…

Там они выходили в море на громадном катамаране, у которого по левому борту плескался Мексиканский залив, а по правому — очень спокойно покачивался Атлантический океан.

И однажды, в Ки-Уэсте, днем, в специализированном «крокодильском» ресторанчике заказали себе стейк из аллигатора!

Стейк оказалось поразительно невкусным. Смахивало на отварную свинину, скрещенную с вареной же курицей. Вечером, в собственном гостиничном номере, эту обидную ошибку они заели каким-то роскошным вяленым мясом и запили прекрасным джином со льдом и тоником.

А через три недели улетали в Мюнхен, потому что у Зойки наступала пора устрашающих плановых онкологических проверок.

Но тогда, в семьдесят третьем, все, что поразило Кирилла Теплова в его первом посещении Америки, — от термостойких бумажных стаканчиков до винтового восхождения и спуска в музее Соломона Гуггенхайма, о котором так мечтала Зойка, он понимал, что испытывает всего лишь ничтожную часть восхищения своими открытиями этой удивительной страны.

В полной и прекрасной мере он мог бы ощутить все это, только если бы Зойка была рядом!

Господи, боже мой! Ну почему она этого всего не видит?!!

Как они просили, как умоляли, чтобы их выпустили в Штаты вдвоем!

Они готовы были оплатить все расходы за полет кандидата наук Зои Александровны Тепловой на этот фестиваль, где ее муж — лауреат Государственной премии Кирилл Петрович Теплов.

— Да пошли они на хер! Ни детей, ни родителей. Ни одного «якоря»! Эти «лауреаты-кандидаты», мать их в душу, попросят там убежища, а мы потом расхлебывай! — сказали те, кто окончательно решал — кому ехать за границу, а кому — нет. — Мало нам хлопот с этой жидовней…

— Тепловы — русские.

— Тот засранец из Союзгосцирка тоже был русский! И где он теперь?!

Два дня «принимающая сторона» возила советскую делегацию по всему Нью-Йорку. Со своим собственным гидом-переводчиком — очень милой пожилой дамой — прямым потомком министра внутренних дел царской России — Соней Дурново. Соня возила их и к статуе Свободы, и в Чайна-таун, и в Маленькую Италию, и в Квинс, и в Бруклин…

Даже в чудовищно грязный и захламленный Гарлем. Где юные чернокожие «цветы жизни» забросали камнями их экскурсионный автобус и вдрызг разбили у автобуса заднее стекло.

Чтобы снять напряжение после посещения района «черной и угнетаемой бедноты», как обычно выражалась наша советская пресса в духе романов тетеньки Гарриет Бичер-Стоу, делегацию подняли на смотровую площадку знаменитого небоскреба «Эмпайр Стейт Билдинг», на высоту в триста восемьдесят с чем-то метров.

В лифтах молчали. Еще живо было тягостное ощущение недавнего столкновения с чем-то уродливым и, наверное, неизбежным, словно темная гноящаяся, незаживающая рваная рана с гнилостным запахом…

Но, к счастью, была хорошая солнечная погода, и трехсот восьмидесяти метров высоты вполне хватило для того, чтобы все оставшееся внизу потеряло свои резкие очертания и настолько уменьшилось в размерах, что у ограждающих сеток смотровой площадки даже началась какая-то нервная, неестественно веселенькая трепотня.

И только Лешка Баршай застывшими глазами смотрел в далекую границу земли и неба, а заслуженный деятель Серега Воронин тихо сказал на ухо своему автору — Кириллу Теплову:

— Мне, чтобы отмыться от этого Гарлема, литра водки не хватит. А последнюю пустую бутылку я утром выбросил в мусорную корзину…

— Купим.

— Дорого. Надо еще в Ленинград что-то своим привезти… Я смотрел в ликер-шопе: полбанки — девять с полтиной. Долларов.

— Понятно, что не рублей. Ладно, придумаем что-нибудь. Есть же в Нью-Йорке какие-то специальные лавки для постоянно работающих здесь совслужащих? Там наверняка это в полцены…

— По опыту моих прошлых поездок, могу тебя обрадовать — наши советские, работающие за границей, больше всего ненавидят наших же, случайно обратившихся к ним за помощью. Учти!

— А если пугнуть?

— Обгадятся от страха. И все равно ничего не делают. Аты, по возвращении в Союз, окажешься зесь перемазанный в их же говне.

— И все-таки попробуем! — упрямо сказал Кирилл. — Посмотри, Серега… Отсюда даже Нью-Джерси видно. Я по карте смотрел. Гляди! Правее от того моста и через реку… Это уже совсем другой штат! Боже мой! Красиво-то как…

Черт подери! Ну что за гадость… Ну почему, почему Зойки нет рядом?! Почему она не может все это увидеть своими собственными глазами?

В номере отеля Кирилл отыскал в своем блокноте телефон Советской миссии в Нью-Йорке и без больших надежд позвонил туда.

Была вторая половина дня субботы, и на том конце провода Кириллу мог бы никто и не ответить. Но не прошло и трех секунд, когда в трубке Кирилла раздался голос:

— Дежурный Советской миссии Прохоренко. Слушаю вас.

И то же самое — по-английски.

— Здравствуйте! Я лауреат Государственной премии РСФСР журналист Теплов Кирилл Петрович.

Пауза. Затем сразу же, без всякого ответного «здравствуйте», вопрос — с явно неприязненными интонациями:

— Откуда у вас этот номер телефона? Почему вы сюда звоните?

— Ваш телефон мне был выдан в Москве соответствующими инстанциями, — жестко ответил Кирилл, пытаясь не солгать ни единого слова.

На том конце повода наметился легкий перепуг:

— Что с вами случилось?

— Это не телефонный разговор. Я остановился на Сорок второй, в отеле «Коммодор». Если вам нужно подтверждение — созвонитесь с отельной администрацией. Повторяю — моя фамилия Теплов. Как мне доехать до вас?

— А что произошло? — в голосе дежурного Прохоренко проскользнула уже государственная тревога. — Сначала объясните мне…

— Я же вам сказал — это не телефонный разговор. И потом, я обязан знать ваши полномочия.

Возникла томительная пауза.

Дежурный Прохоренко, сотворивший на Родине, в своем МИДовском окружении, столько мелких мерзостей и крупных предательств, лишь бы только попасть сюда хотя бы на несколько лет, не имел права на ошибку.

— Ну, хорошо… — решился Прохоренко. — На Сорок второй сядете на автобус, он останавливается рядом с вашим отелем, доедете до Централ-парка и там переся…

— Стоп! — резко прервал его Кирилл. — Мне проще взять такси.

Последняя фраза Теплова убедила дежурного по Советской миссии, что он поступил более чем правильно. Обычные, простые советские русские, случайно попавшие в Нью-Йорк, такси не пользуются.

Джинсы — настоящий «Леви Страус», которые в Москве у фарцманов стоят в лучшем случае двести рублей, а это, даже по курсу валютных проституток из «Националя» — по два рубля за доллар, уже сотня «зеленых»! Здесь же эти джинсы — шесть с половиной долларов! А такси от Сорок второй до Миссии — восемь! Ни хрена себе?..

— Захватите паспорт! — успел крикнуть он. — Это Шестьдесят седьмая…

— Да знаю я ваш адрес! — раздраженно сказал Кирилл и положил трубку.

Какое счастье, что этой клоунады не слышит и не видит Зойка! Казалось бы, остроумненький, а по существу — гнусно унизительный спектаклик ради экономии несколько долларов для покупки обычной водки! Прости, Зоя…

Через двадцать минут Кирилл стоял перед наглухо запертыми ажурными воротами с медной скрижалью, где на двух языках было черными буквами вытравлено — что находится за этими воротами в глубине чахлого полукруглого садика. Именно вон в том невысоком здании с несколькими ступеньками парадного входа по центру фасада.

В одной руке Кирилл Петрович держал объемистый портфель своего соавтора по фильму «Уссурийцы», а в другой приподнятой — раскрытый советский заграничный паспорт.

Две камеры, склонив свои любопытные головки, разглядывали его и его паспорт, а две другие, приподнятые и развернутые в разные стороны, насквозь просматривали всю Шестьдесят седьмую улицу…

«Если эти камеры могли бы еще и стрелять, по мне наверняка уже полоснули бы очередью…» — невесело подумал Теплов.

— Фамилия? — по-русски, неожиданно спросили ажурные ворота.

— Теплов.

— Заходите.

Отвратительно заскрежетали открывающиеся ажурные ворота. Проходя на небольшую территорию Советского Союза в середине Нью-Йорка, Теплов негромко и раздраженно пробормотал:

— Хоть бы петли смазали…

— За все деньги надо платить, — неожиданно пожаловались ему ворота и с хриплым лязгом закрылись за его спиной.

Внутри, у дверей, его уже ожидал невысокий человечек с недобро настороженными глазами, в черном костюме, несвежей нейлоновой рубашке и тоненьком черном галстуке.

За его спиной был длинный, подковой изогнутый стол, на котором стояли мониторы всех камер слежения — и уличных, и внутренних.

— Теплов, — представился Кирилл Петрович.

— Паспорт! — наверное, это и был Прохоренко.

Он пролистал все паспортные странички, несколько раз сверил фотографию со стоявшим перед ним Кириллом и наконец, возвращая паспорт его законному владельцу, все равно очень недружелюбно спросил:

— Так что произошло, гражданин Теплов, о чем нельзя было сказать по телефону?

И тут Кирилл Петрович Теплов стал сам себе настолько отвратителен, что даже этот Прохоренко показался ему вполне пристойным человеком.

«Не стреляйте в пианиста, он лучше не умеет!..»

— Слушай, Прохоренко! Или, как там тебя… Где у вас водки можно купить? По нормальной цене, — плюнув на все, впрямую спросил Теплов.

— Тьфу ты, ебть! Ну, чего ты, бля, не мог сразу сказать?! — облегченно и даже слегка обиженно сплюнул Прохоренко.

И действительно, сразу стал похожим на приличного, «своего» и все понимающего человека.

— Беги быстрей на второй этаж в буфет, если Лидка еще не закрылась… Двигай, двигай! А то бабки подобьет и опечатает лавку! Суббота же!

Теплов молнией взлетел на второй этаж. Дверь в буфет была распахнута настежь. За буфетной стойкой моложавая женщина, с модными очочками на кончике носа и хитроватыми припухшими глазками, перетирала посуду.

— Лидочка, привет!

— Привет! Чего так поздно?

— Дела, дела, дела… Лидочка, солнце мое, два по сто пятьдесят коньячку и плиточку шоколада, — с давно забытым, охмурительно-холостяцким воркованием в голосе прокурлыкал Кирилл Петрович.

— А где второй?

— Вторая, — поправил ее Теплов. — Это ты — радость моя…

— Ну ты даешь! — восхищенно сказала Лида и налила коньяк в стаканы. — И откуда ты такой взялся?! Новенький, что ли?

— Старенький, только из другой епархии. Ну, будь!

Они чокнулись и оба залпом выпили коньяк. Закусили шоколадом.

— Пообедаешь? — спросила Лида.

— А что у тебя есть?

— Борщ. Шницель венский…

Теплов вспомнил про голодного и трезвого Серегу Воронина, одиноко сидящего в гостиничном номере, и сказал:

— Жаль, но некогда. У тебя «Столичная» почем?

— Как и повсюду — девяносто семь центов пузырек.

— Повсюду — девять с половиной долларов.

— А ты туда не суйся. Приходи ко мне. Сколько тебе?

Теплов поставил на стойку буфета свой портфель, сказал:

— Давай, Лидуня, отгрузи мне штучек десять…

Лида критически осмотрела Серегин портфель:

— Ручка оторвется. Не выдержит твоя торба. Я под четыре пузыря пакет дам пластиковый, а шесть — в портфель. Еще чего надо? Колбаски там, или…

— Нет. Спасибо, Лидочка. Посчитай мне все — шоколад, коньячок, поддачу… Сколько я тебе обязан?

— Ладно, — ухмыльнулась Лида. — Клади пятнашку и забегай, если что… Уж больно ты мужик красивый! Если не торопишься — можем ко мне поехать, музычку послушаем. Мой как раз в Москву на неделю укатил…

— Я сегодня в Сан-Франциско улетаю. Спасибо. Лидочка.

— Заглядывай. Будь здоров.

Спустился вниз с пакетом и тяжелым, не закрывающимся портфелем, из которого торчали горлышки «Столичной».

Прохоренко уважительно оценил количество водки, купленной Тепловым, пожал ему руку, пожелал счастливого пути.

Прости меня, Зоенька… Я тебя очень люблю.

До Сан-Франциско летели почти шесть часов.

Вся советская делегация сидела в хвосте самолета. В воздухе вели себя более чем скромно. На весь перелет ушло всего три бутылки «Столичной». Очень неплохо выпил Лешка Баршай. Пару рюмочек преломил даже руководитель делегации — Народный… ну, и так далее…

Была искренне удивлена превосходным вкусом русской водки и шестидесятилетняя Соня Дурново — далекий потомок министра иностранных дел России до семнадцатого года. Не закусывая, она пила водку маленькими глоточками и одну рюмочку растянула часа на полтора.

Липовый представитель «Совэкспортфильма» Анатолий Викторович заказал у стюарда бокал красного вина и присоединился к общей гулянке.

Две рюмки выпила некрасивая и неожиданно превосходно говорящая по-английски Ася Курмангалиева — юная режиссерша какой-то среднеазиатской студии. Она сняла небольшой восхитительный фильм об огромной сторожевой собаке, которая в горах вместе со своими щенятами выкормила сироту-ягненка.

В Америку этот «национальный кадр» сопровождал, конечно же, секретарь их местного Союза кинематографистов — бывший крупный партийный работник широкого масштаба, в прошлом — ответственный за все очистные сооружения республики.

«Интуристовская» Нина пить отказалась наотрез. Она сидела у окна и что-то вязала, вязала, вязала. Наверное, ей ужасно не хотелось вынимать свой фантастический зад из уютного самолетного кресла, куда она при посадке втиснулась с невероятным трудом.

Часа через два все уже очень устали и разбрелись по своим местам. Вместе остались только четверо — Теплов, Воронин, Лешка Баршай и Анатолий Викторович со своим нескончаемым бокалом красного вина.

Лешка был пьян и слезлив. Хватал Теплова и Воронина за руки, тыкал пальцем в Анатолия Викторовича:

— Ребята! Мы же с вами были и в Варшаве, и в этом… Ну, как его? Вместе! Ну, объясните вы ему… Вы ж меня знаете! Объясните вы ему, едрена вошь, что я — потенциальный возвращенец!!! У меня же мама там! А он все время сопровождает меня! Я на минутку не могу здесь один остаться! Я понимаю, это его работа… Извините, Толя, что я о вас — в третьем лице. Но всему же есть предел! А я как-никак прошу прощения, но человек творческий… Мне иногда нужно хоть полчаса побыть с собой наедине. Ну, нельзя же так! Лучше б я вообще никуда не поехал! День и ночь…

— День-ночь, день-ночь мы идем по Африке,

День-ночь, день-ночь все по той же Африке.

Только пыль, пыль, пыль от шагающих сапог… —

спел Кирилл.

Воронин держал третью бутылку «Столичной» с остатками водки.

— Слышь, Толик… Ты не дрейфь, — грубовато произнес Серега, обращаясь к Анатолию Викторовичу. — Лешка у них не останется. Он из хорошей московской еврейской интеллигентной семьи. Он сам прекрасно понимает, что таких режиссеров, как мы с ним, у америкашек — раком до Москвы не переставить.

— Ну зачем вы так? — огорчился Анатолий Викторович. — Ваши фильмы были отобраны их фестивальной комиссией, а это значит…

— Да ни хера это не значит, — сказал Кирилл Теплов. — Мы, русские, для них — экзотика, Анатолий Викторович. Не более. Вот им и занятно посмотреть, как это можно снимать приличные картинки в условиях тотальной… Как бы это вам помягче сказать? Разлей остатки, Серега!

В Сан-Франциско их поселили в самом центре, в каком-то очень занятном «Отеле морских пехотинцев». Кажется, у него было еще какое-то название, но Кирилл Петрович уже и не помнил. А карточку отеля потерял сразу же, как только ему вручили ее вместе с ключами от номера.

Весь приемный холл и все номера клиентов были увешаны компасами, штурвалами, рындами, фотографиями героев прошлых лет и войн, изображениями десантных судов, образцами морских узлов, моделями военных катеров и разной атрибутикой яхт-клубов и всяких суровых военно-морских публичных учреждений…

Все было по-флотски чистенько, очень уютно и предельно вежливо.

Да и сам этот превосходно организованный фестиваль был редчайшим явлением среди тучи международных кинофестивалей, в конечном итоге превращавшихся в политизированно-коммерческое состязание художественного кино разных стран с несовпадающими идеологиями…

Редчайшим — потому что документальные ленты, а уж тем паче — научно-популярные всегда стояли за обочиной «художественного» кинематографа. Даже самые лучшие документальные образцы никогда не пользовались такой популярностью и такими доходами, как средненький, но кассовый фильмик о смелых ковбоях, благородных сыщиках и роковых красотках в мелодрамах далекого псевдоисторического прошлого с современными дамскими прическами…

Фестиваль документальных фильмов в Сан-Франциско проходил сразу в двух местах — в очень популярном кинотеатре «Кабуки», — туда продавали билеты, и там шли просто все фильмы из всех стран.

А для заседания жюри и просмотра картин, выставленных на конкурс, был предоставлен старый кинотеатр «Кастро» — почти на скрещении Маркет-стрит и Касгро-стрит, в известнейшем клубном месте сборищ всех педерастов и лесбиянок Сан-Франциско и его окрестностей.

…Это был триумф советского документального кинематографа!

Все три приза были присуждены русским фильмам. Первый приз получили «Уссурийцы» — картина о тигроловах, сделанная Серегой Ворониным и Кириллом Тепловым. Второй приз — Ася Курмангалиева со своим среднеазиатским фильмом о любви большой собаки к маленькому ягненку, и Третий приз получила картина Лешки Баршая «Докер»!

— Я бы места распределил так, — сказал сильно нетрезвый Серега Воронин. — Первый приз — Аське… В такой опасной теме проще пареной репы свалиться в пошлую слюнтяйскую патоку и сделать из этого матерьяла сентиментальное, душещипательное варево. А девка сумела очень иронично и подлинно философски узреть близость несовместимого и…

Замолчал на три секунды и удивленно добавил:

— Черт побери! Из этой фразы мне уже никогда не выпутаться… Второй приз — Лешке. Знали б они русский! А то — титры. Говно это, а не перевод! И Третий приз — наш. За новый прием в документальной кинодраматургии — автор сценария все время в кадре… Теперь все будут думать, что в перерывах между съемками русские кинематографисты ходят в тайгу за тиграми, а в средней полосе нашей необъятной — на медведя с рогатиной.

В «Уссурийцах», фильме о профессиональных тигроловах, Теплов волей-неволей действительно оказался в каждом кадре.

Дело в том, что на отлов живого огромного тигра весом килограммов в триста — триста тридцать в морозную и заснеженную уссурийскую тайгу на месяц, на полтора — это уж как повезет… — должны были отправиться вшестером. Четверо настоящих тигроловов — Иннокентий Малых, его брат — Василий Малых и два здоровенных сына Иннокентия. Двадцатилетний Вовка и двадцатитрехлетний Колька. А с ними — режиссер-оператор Сергей Воронин и сценарист — Кирилл Теплов.

Но в последний момент, буквально за три дня до выхода в тайгу, выяснилось, что за тигром, да еще месяца на полтора, брат Иннокентия — сорокалетний Васька идти в тайгу не может.

Ему срочно нужно было начинать лечить какой-то невероятной силы и явно не советского происхождения, как сказал доктор, гонконгский триппер!

Неожиданно для самого себя Василий Малых привез этот невиданный триппер в Уссурийск из Владивостока, куда недавно был командирован на закупы продовольствия для всей семьи. В Уссурийске жрать было нечего, а чтобы идти за тигром в тайгу, надо хорошо питаться. А то еще неизвестно, кто кого поймает. Ты — тигра или он — тебя.

У Василия же во Владивостоке были свои продовольственно-половые связи — он уже давно и успешно, правда, нечастыми наездами, удовлетворял сексуальные потребности директора небольшого магазинчика «Продукты» — верной жены не очень крупного военно-морского начальника, который постоянно находился в суровом море на страже рубежей Союза Советских Социалистических Республик.

— Надо так надо. Иди лечись, ебарь кошачий, — сказал старший Малых.

Оглядел рослого и крепкого Кирилла Теплова и спокойно сказал:

— Будешь амбалить за Ваську. Нам троим не управиться. Если захомутаем полосатого, его вчетвером на своем горбу километров пятьдесят тащить придется. На волокуше — нельзя. Шерсть подпортим. Потом его ни один зоопарк не возьмет. А нам с него — жить до следующей зимы.

Все было в тайге за эти полтора месяца.

И мат иногда стоял такой, что если бы тигр-уссуриец, или, как его еще называют — «Амурский тигр», понял бы смысл выражений, произносимых Иннокентием Малых, он сам бы упал в глубокую яму-ловушку уже в бессознательном обморочном состоянии. И не потребовалось бы в него стрелять снотворной пулей.

И работа адовая… и снег глубокий… и мороз жесточайший…

И ночевки на еловом «лапнике» с обогревом из двух толстых срубленных стволов сухостоя метра по четыре. Укладываешь их «в козлы» друг на друга с небольшим просветом. А в просвет плотно напихиваешь подснежный сухой мох, валежник. Поджигаешь. И тлеет мох между бревнами. А с ним вместе тлеют и два сухостойных бревна, лежащие друг на друге. И жар от них такой, что впору и до кальсон раздеться! И тигр не подойдет. Трусит.

И никому никаких поблажек! Ты пошел за тигром — изволь вкалывать. А кем ты был неделю назад — кинорежиссером или сценаристом, и у тебя своих кинозабот полон рот, — это ничего не значит. Две камеры, пленка, аккумуляторы, кофры с оптикой и даже маленький бензиновый движок для зарядки аккумуляторов — никого, кроме тебя, не касаются!

Помни одно: ты охотишься на тигра, но и тигр охотится на тебя. И делает это иногда лучше, чем ты…

Не хочешь, чтобы в свою последнюю секунду ты услышал бы только хруст собственных шейных позвонков, когда три центнера стальных мышц и десятисантиметровых когтей на тебя прыгнут сзади, слушай, что тебе приказывает старшой группы — Иннокентий Малых. И никакой такой самодеятельности! С тигром шутки плохи. А что от него пахнет до рвоты, так не вороти морду — это от них всегда так пахнет.

Это денежки пахнут, на которые вся семья целый год будет жить до следующего тигра.

Вот почему обросший усами и бородой в ледяных сосульках Кирилл Теплов оказался чуть ли не в каждом кадре «Уссурийцев». Причина тому — препростейшая: Васькин гонконгский триппер.

Потом был Вашингтон, где полуподвальный спецмагазинчик нашего родного советского торгпредстава начисто затмил и Капитолий, и экскурсию в Белый дом, и знаменитый на весь мир музей аэронавтики, и… честно говоря, само наше роскошное Советское посольство, где победителей кинофестиваля в Сан-Франциско очень вкусно принимали!

Изобилие и цены этого маленького советского торгового рая одна тысяча девятьсот семьдесят третьего года в середине столицы Соединенных Штатов — поражали!

Все члены делегации кинематографистов накупили прекрасные женские шубы из искусственного меха. От тридцати пяти до пятидесяти долларов. А Кирилл Петрович приобрел себе за четыре доллара черные пластмассовые часы с резиновым ремешком. Для погружения в морские пучины на глубину до двухсот метров!

Кирилл ясно отдавал себе отчет, что нырять он в них никогда не будет, но часы были невероятно завлекательными.

И еще он поклялся в душе себе и вслух — Сереге Воронину, что СВОЕЙ ЖЕНЕ, своей Зойке, он шубу из искусственного меха покупать никогда не будет! Он лучше сейчас прижмется, купит пару бутылок «Столичной» с «винтом», а в Нью-Йорке…

…В Нью-Йорке, по совету американской Сони Дурново, Кирилл Теплов с Серегой Ворониным взяли такси и поехали на знаменитый еврейский рынок — Орчер-стрит. В русском просторечье — «Яшкин-стрит». Где продавались товары, ворованные со складов и фабрик-изготовителей, по смехотворным ценам. И где нужно было торговаться до одури!

Лауреат Международного кинофестиваля в Сан-Франциско, заслуженный деятель искусств РСФСР Сергей Алексеевич Воронин с самого начала взял это дело в свои режиссерские руки.

Он устроил на Орчер-стрит феерический скандальный часовой спектакль на двух языках! С братанием, руганью, клятвами, объятиями, взаимными упреками, примирениями. С уходами и возвратами…

С двухсот долларов он умудрился сбить цену до девяноста пяти. Продавцы наверняка рассчитывали получить долларов семьдесят пять — не больше… и Теплов приобрел для своей любимой Зойки фантастической элегантности зимнее пальто из натуральной мягчайшей кожи, отороченное настоящей рыжей росомахой, да еще в какой-то специальной сумке.

В Манхэттене это же пальто стоило бы не меньше трехсот долларов!..

Возвращение в Москву Кирилл помнил смутно.

То выпивал с кем-то, то дремал над океаном, то начинал приставать ко всем — во сколько самолет приземлится в Москве, и успеет ли он на Ленинградский вокзал к отходу «Красной стрелы»…

Серега неожиданно закрутил романчик с Асей Курмангалиевой и решил остаться с ней на пару дней в Москве. Так что в Ленинград Кириллу Теплову придется возвращаться одному.

Денежные призы кинофестиваля им пришлось сдать еще на месте, в Сан-Франциско, в бухгалтерию советского консульства, а вот наградные статуэтки из полированной бронзы и черного дерева руководитель делегации попытался отобрать уже в самолете — для того, чтобы потом расставить их по кабинетам хозяев советской кинодокументалистики.

Но тут все награжденные так дружно послали Народного артиста СССР в жопу, что даже фальшивый представитель «Совэкспортфильма», ласковый майор КГБ Анатолий Викторович Сомов по-отечески нежно поглядел на пьяненького «потенциального возвращенца» Лешку Баршая и с гордым чувством выполненного боевого задания безоговорочно согласился с таким общественно-волевым и нетрадиционным решением.

— Рафик! Вот с того момента прошло больше тридцати пяти лет, а я, клянусь тебе, до сих пор помню его выражение лица, когда он увидел, что я встречаю его в Шереметьево! Он был почти «в хлам». Но на ногах держался. Бросил чемодан, посмотрел на меня бессмысленным глазом и так туманно говорит: «Мы в Ленинград прилетели, да?» Я бросаюсь ему на шею, говорю: «Нет-нет! Мы в Москве!» А он: «Тогда почему ты здесь?» — «Встречать, говорю, приехала». А он, морда пьяная, смотрит на меня, понять ни черта не может и говорит: «Тогда скорее на вокзал! К «Стреле»…». Я говорю: «Не нужно. Я на машине за тобой приехала. Можем сразу отсюда домой…» Тут он очнулся, как будто его разбудили, заржал счастливо и как закричит: «Заинька ты моя любимая! Ну ты даешь!» — и вдруг во весь голос так выразился, ну, суток на пятнадцать, не меньше! Я быстренько, от греха подальше, — в одну руку чемодан, в другую его, и скорей-скорей на выход!..

— Шаяхметыч! Она же права получила за неделю до моего отлета в Америку! И одна — из Ленинграда в Москву… Семьсот верст! Это ли не подвиг?!

Не для себя прошу, для человечества. Сделай, пожалуйста, так, чтобы все на свете жили хоть на 11 лет больше, чем полагается.

Артур, 2 класс.

Из книги М. Дымова «Дети пишут Богу». 1997 год.

— Ну, хоть немного бульона, Рафик… Как ты собираешься поправиться, если ты ни черта не ешь?

— Зоенька… Кто же это тебе сказал, что я собираюсь поправиться? — тихо и удивленно спросил старый Рафик.

Почти в то же самое время, о котором рассказывала Зоя Теплова, как она встречала Кирилла Петровича в Шереметьево после его триумфальной поездки в Америку.

…Рифкат Шаяхметович Алимханов трудился на Крайнем Севере в качестве вольнонаемного «специалиста» — начальника авто-тракторного парка и всей бульдозерно-землеройной техники с самыми разными двигателями внутреннего сгорания. В знании которых Рифкату Шаяхметовичу — равных не было!

Пикантность ситуации с назначением товарища Алимханова Р. Ш. начальником парка была в том, что вся эта техническая армада принадлежала той же самой, только очень сильно разросшейся колонии общего режима, где еще недавно заключенный Алимханов и сам «тянул срок», на основании статьи…

Ну, чего уж теперь-то вспоминать? Когда это было!

И начальник у него был тот же самый — Гамлет Степанович Хачикян.

Но уже не «подполковник» — зам. начальника колонии по техчасти, а целый «полковник»! И не какой-то там Заместитель, а теперь сам, как говорится, «Царь, Бог и Воинский Начальник» Исправительно-трудового учреждения №… (секретно!) Главного Управления Исполнения Наказаний Северо-Запада РСФСР!

Но если отмотать еще на несколько лет назад, когда продрогший на мусульманском захоронении Ново-Волковского кладбища, у могилы тети Фариды, Рафик поехал на вокзал и купил себе билет на поезд Ленинград — Котлас, то в ожидании подачи состава к перрону он пошел на вокзальную почту. По междугороднему телефону он позвонил в свою бывшую колонию подполковнику Хачикяну.

Это был последний номер телефона, куда он мог бы позвонить.

Слышимость была отвратительной. В трубке стоял несмолкаемый треск, русский народный хор — «Валенки, валенки — не подшиты, стареньки…», и голос Хачикяна прерывался на чем-то самом главном… а потом опять треск, опять хор, мат Хачикяна и…

— Приезжай! — наконец крикнул оттуда Хачикян.

— Еду, — тихо сказал Рафик и заплакал, стоя в телефонной будке.

Полковник Хачикян Гамлет Степанович тогда за один день ему там и паспорт «сделал», и прописку.

Милиция, исполком с райкомом — все были прикормлены. Даже местное КГБ. Для Хачикяна — в лепешку! Еще и «спасибо» ему говорили. А как же?! Городское УВД, того и глядишь, завалится от старости. А денег — кот наплакал. Область выделила на ремонт какие-то копейки, да и те спиз… В смысле — куда-то делись.

В исполкоме потолки текут, штукатурка сыплется. В райкоме партии стали портреты членов Политбюро вешать — чуть стенки не рухнули…

Последняя надежда — полковник Хачикян Гамлет Степанович, начальник колонии. Один звонок, и на тебе — хоть сотня заключенных! На собственном транспорте. С конвоем при автоматах — все честь по чести.

И не какие-то деревенские «шабашники», а строители высочайшей квалификации! У него там по любому профилю, и доценты, и кандидаты наук чалятся. Есть даже один реставратор из самого Эрмитажа!

Заслал Гамлету Степановичу ящик армянского коньяка «КВВК»: на следующий же день — у тебя и техника, и люди, и матерьялы!

Но и ты, будь здоров, не кашляй. И ухо не заваливай. Позвонил Хачикян, попросил о какой-то безделице — паспорт кому-то, прописку… Закрыть дело, открыть дело… На цырлах и без лишних вопросов! И чтоб немедленно!!!

Нет состава преступления — придумай его! Не получается — сажай в камеру, расколи любым способом до самой задницы, вешай его за яйца, он тебе сам «состав» нарисует!

А если дана команда «Закрыть дело!», забудь все доказательства предварительного следствия. Хачикян сказал же, что фигурант «не участвовал» и «невиновен», так чего же ты там еще выеживаешься?..

Хочешь из теплого следовательского кабинетика — в мороз, в «наружку», в патрульно-постовую службу? Так Хачикян тебе это в два счета устроит. Один звонок, и тебя нету!

Сами обгадились, больше некуда — скоммуниздили кровельное железо по своим домашним норкам, а в исполкомовском архиве и следственном изоляторе УВД воды по колено!

К кому теперь за железом и кровельщиками обращаться? К полковнику Хачикяну. К Гамлету Степановичу.

— Ребята! Давайте жить дружно…

Кот Леопольд

Карьера (теперь это слово — нестыдное) вольнонаемного Рифката Алимханова складывалась относительно поэтапно. Сначала он был зачислен на должность личного водителя двух автомобилей начальника колонии, полковника внутренних войск Г. С. Хачикяна.

«ГАЗ-21» «Волга». Представительский автомобиль — для деловых выездов в близлежащие города области. Для сбора дани и решения ряда очень важных взаимоудовлетворяющих вопросов.

Одновременно Рифкат Шаяхметович являлся и водителем военного полноприводного, легкового вездехода «УАЗ-469», экипированного по последнему слову автомобильной техники начала семидесятых и деталями пока еще не наступившего светлого будущего.

Эта могучая машина была необходима для передвижения по огромной промерзшей или раскисшей территории зоны (все зависело от времени года) и за пределами зоны — в места приложения преступных сил заключенных на благо советского общества.

А так как колония полковника Хачикяна была ориентирована на рытье глубоких и широких траншей для прокладки в них трубопровода — то ли для газа, то ли еще для чего, то маршруты инспекционных поездок начальника колонии простирались на десятки километров.

Следует заметить, что оснащение серийного «УАЗа» было личной заслугой его водителя. Рафик смонтировал там и рацию, и радиотелефон с фиксированными номерами первоочередной необходимости, кофеварку и наглухо затонировал почти все стекла, кроме лобового.

Даже механизм сидений он переконструировал так, что при внезапно нахлынувшем мужском желании полковника обладать какой-нибудь случайной дамой автомобильные сиденья мгновенно превращались в широкую и удобную постель. А переднее стекло занавешивалось специальной шторкой…

В последнее время это происходило почти всегда в одном и том же месте — в обезлюдевшем бывшем райцентре, стоящем вдоль трассы прокладки газопровода.

Там объектом неукротимого полового влечения Гамлета Степановича была второй секретарь райкома партии. Горластая молодуха-разведенка из комсомольских выдвиженцев, она обладала двумя неоспоримыми женскими достоинствами: невероятным объемом бедер и грудью, на которой (без лифчика!) медаль «За трудовую доблесть» лежала строго горизонтально.

Рафик оставлял ритмично покачивающуюся машину, вспухавшую от любви и страсти, и уходил по своим делам минимум часа на полтора…

Чаще всего в районную библиотеку этого странного местечка — бывшего центра кипучего и многолюдного, «градообразующего» лесоповала.

Потом там всю тайгу вырубили, а райцентр остался, как говорится, в чистом поле. С пеньками и всеми атрибутами местной власти, только почти без людей. Но зато с библиотекой.

Заведовала этим еле тлеющим «очагом культурного досуга» нежилого, пустынного райцентра выпускница Сыктывкарского педагогического института Коми АССР двадцатичетырехлетняя Ниночка Озерова. Для редких посетителей библиотеки — Нина Владимировна.

— Рифкат! — строго сказал полковник Хачикян, когда они ехали вдоль трассы трубопровода. — У меня к тебе есть замечание.

На холмах вырытой из траншеи мерзлой земли стояли конвойные автоматчики, сверху посматривали на заключенных — сварщиков и укладчиков труб. Неподалеку ждали конца смены крытые грузовики для перевозки зэков в зону. Шофера — расконвоированные заключенные — грелись в кабинах.

— Слушаю вас, Гамлет Степанович.

— Я, когда в библиотеку за тобой заходил, заметил: почему разрешаешь девочке-библиотекарше говорить тебе — Рафик? У тебя есть твое гордое имя Рифкат. Национальное. Зачем — Рафик? Что это такое?

— Видите ли, Гамлет Степанович… Я — ленинградец. Там родился и вырос. И все мои родные, хоть и не русские, были ленинградцами. Блокадники. И там это не имеет значения. Рафик и Рафик. Может, им так проще меня называть? А то — Рифкат… Как-то уж очень торжественно.

— Ты не прав, Рифкат Шаяхметович. Я тоже не русский. Но у меня есть мое многозначительное чисто армянское имя — Гамлет! И я им должен гордиться! Папа с мамой сказали — Гамлет, и я никому не могу разрешить называть себя как-то иначе. Одна очень солидная областная дама, большой ответственный работник, в один интимный момент сказала мне: «Я тебя буду по-русски называть — Гриша. «Нет! — говорю. — Никогда!» А она говорит: «Нет, Гриша! Мне так удобнее…» Но мужчина, Рифкат, должен всегда оставаться мужчиной. Я знаешь что сделал? А она, заметь, уже в постели, без ничего, в одних чулках лежала! Ты только представь себе теперь, от чего я отказался!.. На что я пошел ради нашей мужской национальной гордости?! Я с кровати встал и сказал: «Или — Гамлет, или — одевайся и уходи!»

Больших трудов стоило Рафику правильно оценить все величие этой ситуации, но он собрал всю свою волю в кулак и, с трудом объезжая огромную лужу по глубоким дорожным рытвинам, серьезно сказал:

— Очень… Очень мужественный поступок.

На мгновение Гамлету Степановичу показалось, что Рафик сказал это с тщательно скрытой иронией, но взглянув на него искоса, увидел всего лишь серьезный, сосредоточенный профиль своего водителя. И повторил для убедительности:

— Мужчина всегда должен оставаться мужчиной.

«Кулибин с воли вернулся…» — уважительно и удивленно шелестело по баракам зоны.

«Кто его тронет — дня не проживет!» — сказали паханы и «законники».

«Рафик приехал!» — шептались и вздыхали девочки в Котласе, Сольвычегодске и окрестностях.

Даже юные жены некоторых младших офицеров охраны…

Эти дамы вообще — особ статья!

Комнатка, отведенная новому сотруднику колонии товарищу Алимханову Р. Ш., находилась всего в ста метрах за пределами зоны, почти под угловой дозорной вышкой с прожектором и автоматчиком, в двухэтажном служебном бараке для вольнонаемной обслуги и младшего офицерского состава. Как раз в одном коридоре с общим туалетом и убогими лейтенантскими квартирками, увешанными вечно сохнущими пеленками и подгузниками.

Но тут уж, насчет офицерских жен, был такой секрет, такой секрет, за который вполне можно было бы получить «вышку» без приговора!

Пулю в лоб, докладная записка и акт на списание личности — «За попытку к бегству». И вся проблема! Далеко ходить не надо. Собственное кладбище — за восточной «колючкой» зоны. Рядышком.

Никаких там попов, отпеваний, всяких церковных фокусов.

В те годы церковь еще не набрала той коммерческо-политической силы, которую она загребла в девяностых, когда ей разрешили беспошлинно ввозить из-за границы в православную Россию разный басурманский алкоголь и табачные изделия. Во славу всеобщего укрепления Веры.

Тогда еще даже креститься было опасно. Не то что сейчас! Когда маршалы да министры взапуски осеняют себя Крестным Знамением! Не говоря уже о Премьерах и Президентах…

Шлепнули, сактировали, зарыли, и привет. При чем тут церковь?

Ну, разве еще бабе своей рыло начистить, чтобы всякую дурь из ее башки выбить.

Казалось бы, совсем недавно уже расконвоированный, но еще заключенный Рафик Алимханов возил своего покровителя, тогда еще подполковника Хачикяна — по всем этим городам и весям, где гражданин подполковник успешно «решал» свои собственные и служебные административнополовые вопросы.

В это же самое время худенький и красивый — тонкой, неуловимо восточной интеллигентной красотой — Рафик, с рождения наделенный поразительно ласковым обаянием, успевал огулять такое количество местных юных львиц, что по нему было кому вздыхать даже в таких малонаселенных местечках, как Коряжма…

За что его очень уважал подполковник Гамлет Степанович Хачикян. Как мужчина — мужчину!

Конечно, это были не те девочки, которых Рафик когда-то в Ленинграде водил в «Асторию», «Метрополь», «Норд» или бывшую «Квисисану»…

…возил в Гагры, Сухуми, Ялту. Жил с ними в «люксах» прибрежно-приморских Домов творчества самых разных видов советских искусств!

Но то была эпоха фальшивых «золотых николаевских червонцев», гениально изготовленных Рафиком-мотоциклистом.

То было время тяжко заработанных и очень больших настоящих денег, за которые Рафик мог позволить себе очень многое…

А кончилось все душной, провонявшей камерой, двухярусными нарами-шконками, одной чугунной парашей на двадцать задниц и старой, грустной блатной балладой:

…Я помню тот Ванинский порт

И вид парохода угрюмый.

Как шли мы по трапу на борт,

В холодные, мрачные трюмы…

Ну, не «Ванинский порт…», а просто следственный изолятор в Ленинграде, на Литейном, 4, в Большом доме. Один хрен — тюрьма.

…Если же вернуться обратно на Север, к девочкам, и быть абсолютно честным, и не обращать внимания на то, что примадонны танцплощадок Котласа и Сольвычегодска носили не нейлоновое бельишко, а теплое — байковое там… или — бязевое, черт его знает, как это называется! Короче — «начесом внутрь». А сверху еще, для тепла, и рейтузы шерстяные.

Не будешь же весны ждать, когда солнышко пригреет.

Так вот, если с них, с таких утепленных сольвычегодских принцесс, все это быстренько снять вместе с их валенками, так от тех девочек с Черноморского побережья или из «Астории» — ну, нипочем не отличить!

Северные девахи даже качественнее. Им все в радость. Они и телом чище, и характером лучше, чем все эти московско-ленинградские посикухи, которые, чуть что не по-ихнему — сразу морду воротят.

Несмотря на краткость пребывания в должности, новый вольнонаемный завгар — заведующий гаражом колонии, пожилой солидный человек, член КПСС с 1949 года — сумел провороваться так, что только на одном грубо и нелепо списанном горючем стал обладателем небольшого домика под Ленинградом, на берегу Финского залива в поселке Лисий Нос.

А негласной сдачей в аренду гражданским торговым организациям части автомобильного грузового транспорта с непроверяемыми регистрационными номерами Внутренних войск смог оплатить первый взнос за трехкомнатную кооперативную квартиру в Петрозаводске.

Хотел было полковник Хачикян поступить с этим типом по всей строгости законов суровой страны — привлечь его к уголовной ответственности, устроить показательный суд (чтобы другим неповадно было!..), накатить на него справедливую волну гражданского гнева и таким образом поднять собственный престиж в глазах высших партийных органов области и большого начальства Главного управления исполнения наказаний МВД РСФСР всего Севера-Запада!

Но Рафик сказал:

— Не надо, Гамлет Степанович. Гоните его к свиньям собачьим по возрасту и состоянию здоровья! Мало того что он вам руки и ноги целовать будет, он еще и откупиться от вас попробует. Вот здесь главное — ухо не завалить! Никаких «из рук в руки». Соломку подложить — где только можно. Я потом просчитаю наиболее приемлемую и безопасную схемку. Когда-то я это умел… А горючку — и бензин, и солярку — мы с вами сядем за бумаги и аккуратненько разбросаем по всем старым накладным и путевым листам. Там в ход пойдут и «перегрузы», и снежные заносы, и гололед, и распутица… Мало ли на что уходит перерасход топлива?! А старые двигатели на машинах, потребляющие на тридцать процентов больше номинала?

— Так ты же перебирал их все еще до… Ну, этого… Как его? Амнистии!

— А кто это знать должен, Гамлет Степанович? Вам что, лишние вопросы нужны? Поверьте, Гамлет Степанович, лично вам всякие громкие дела противопоказаны. Вы и так повсюду в большом авторитете…

Вот после этой фразы Рафика Алимханова Гамлет Степанович сильно и подозрительно задумался.

Он понимал, что этот паршивый завгар-ворюга в сравнении с ним, полковником Хачикяном, настоящим мужчиной, — просто маленькая серая мышка, стащившая со стола всего лишь одну сырную корочку. И этот его вонючий домик на берегу грязной Маркизовой лужи ни в какое сравнение не может идти…

…с трехэтажным доминой товарища полковника, утопающим в сотне мандариновых деревьев! И этот дом всеми своими парадными окнами смотрел не в загаженную каменистую серую зыбь холодного Финского залива, а в завораживающую теплую южную даль Черного моря и стоял в пятнадцати минутах езды от Сухуми…

И вообще, как можно сравнивать какую-то трехкомнатную панельную маломерку в Петрозаводске с недавно купленными большими и просторными хоромами в центре самого Еревана?!

Хотя где-то, затылочной частью мозга, товарищ полковник понимал, что воровали они с этим дураком-завгаром совершенно одинаковыми способами! Абсолютно одним и тем же образом! Вся разница была только в масштабах и сроках деяния. Это невольное сравнение его, полковника Внутренних войск, с каким-то паршивым вольнонаемным завгаром — очень унижало и оскорбляло Гамлета Степановича!

Конечно, «что позволено Юпитеру, не позволено быку». А там был даже не «бык», а тупой хитрожопый баран с ограниченными возможностями.

Но и Рифкат дело говорит. Зачем все эти лишние вопросы?

Надо, надо Алимханова наверх двигать! Недаром он недавно просил Гамлета Степановича забрать у того опустевшего вырубленного района библиотеку на свой баланс вместе с ее заведующей — этой Ниной Владимировной Озеровой.

— У нас даже на «строгаче» библиотека была, — сказал Рифкат. — А здесь, на общем режиме, сам бог велел… Вам, Гамлет Степанович, нужно, чтобы ваш же замполит на вас стучал в Политуправление ГУИНа?

— Не нужно, — покорно согласился Хачикян.

— Библиотеку надо брать, — твердо сказал Рафик. — И обязательно отразить это в отчете о политико-моральной и массово-воспитательной профилактической работе как с заключенными, так и с личным составом! Включая туда и вольнонаемный контингент…

«Странная штука! — думал Хачикян. — Вокруг тысяча сто заключенных, две с половиной сотни личного состава подчиненных… В год — три-четыре проверочные комиссии из центра, и все вокруг какую-то свою херню молотят… И мне на них на всех насрать со сторожевой вышки! А вот сидит рядом со мной вот такой Рафик… В смысле — Рифкат. Мой водила! И я его слушаю, развесив уши. И верю ему, мать его за ногу! Верю».

— И библиотеку эту ты мыслишь непременно вместе с ее заведующей. С этой Ниночкой?.. — усмехнулся полковник Хачикян.

— Непременно.

«То-то он перестал по блядям шастать! — подумал Гамлет Степанович. — Теперь, в какую бы организацию мы с ним ни приехали — все секретарши на него обижаются… А это — первый признак новой принципиальной верности настоящего мужчины только одной женщине…»

Управились за неделю. Ворюгу-завгара только и видели!

«Горючку» по старым документам разбросали с ювелирной точностью.

«Сармак» — пять штук чистой «капусты» были получены так, чтобы комар носа не подточил. Четыре — полковнику, одну — Рафику. От полковника. На будущую свадьбу.

Освободившуюся двухкомнатную квартиру отдали новому начальнику всей самодвижущейся техники колонии — «вольняшке» Рифкату Шаяхметовичу Алимханову.

Рафик собственноручно отремонтировал квартирку, а Гамлет Степанович приказал ОВС — Отделу вещевого снабжения — обставить квартиру только новой мебелью.

Люди, понимаешь, жизнь с нуля начинают, можно сказать! С любви…

Шофера для полковника Хачикяна отбирал сам Рифкат Шаяхметович. По личным делам осужденных за преступления на транспорте. И нашел!

Водитель московского Четвертого таксомоторного парка шофер первого класса, стаж работы на автотранспорте — тридцать один год, Ефим Миронович Погребец выезжал с пассажирами от Киевского вокзала по зеленому сигналу светофора на Дорогомиловскую набережную и столкнулся с пролетавшим по красному сигналу светофора правительственным кортежем из нескольких кремлевских длинных черных машин и многозначительно подмигивающих разноцветными глазками милицейских автомобилей.

Бронированный кортеж руководителей партии и правительства даже не остановился. Только взахлеб сиренами затявкали, будто стая охотничьих псов, и матом обложили через громкоговорители. Хорошо еще, что пальбу не открыли!

А Ефим Миронович вместе со всеми своими пассажирами оказался в ЦИТО — Центральном институте травматологии и ортопедии.

Один пассажир умер, так и не придя в сознание. Его жена с ребенком как-то, слава богу, выкарабкались, а Ефим Миронович через три недели вышел на костылях из ЦИТО и послушно прихромал в народный суд Киевского района столицы. Где и выяснил, что он, оказывается, уже осужден сроком на четыре года лишения свободы в колонии общего режима…

— Доктор! Доктор!!! Ну сделайте же что-нибудь! Он не двигается! Он внезапно замолчал и… Он умер?..

— Он спит, герр Теплов.

— Этого не может быть! Он только что со мной разговаривал. Он не дышит…

— Дышит. Он очень устал и внезапно заснул. В этом обезболивающем много снотворного. Не волнуйтесь, спите. Не стоит разговаривать ночью. Вот он и глаза открыл. Как вы себя чувствуете, герр Коган?

— Что он спросил, Кирилл? Тебе плохо? Да, Кира?..

— Нет. Со мной все в порядке. Я думал… Мне показалось… Простите, доктор. Я очень испугался.

Русские слова расталкивали немецкие, путались, переплетались, разрушали фразу, делали ее бессмысленной…

— Не нервничайте, герр Теплов. Погасите свет и постарайтесь уснуть. Спокойной ночи, герр Коган…

…Почти стаял снег. Солнце, как и положено в этих краях, стало уходить за горизонт всего лишь на пять восьмых. Его оставшаяся часть перестала прятаться за черту, отделяющую небо от земли, и, наплевав на все часовые стрелки, беспомощно утверждающие, что сейчас глубокая ночь, сотворила постоянный утренний рассвет во всем северном мире.

И если это дурацкое глобальное потепление все-таки не изменит вселенную, то так будет и в дальнейшем.

Точно так, как это было тридцать пять лет тому назад…

…когда Ниночка Алимханова (в девичестве — «Озерова») зашла в холодную гаражную ремонтную зону, осторожно огляделась и тихо сказала:

— Я беременна, Рафик.

О, черт побери…

Сколь раз в жизни Рафик читал в почтенной классической и не очень почтенной литературе о реакции какого-нибудь персонажа мужского пола на подобное сообщение, адресованное ему лично персонажем женского рода — непременным участником подобных драматических событий.

Набор и разновидность мужских реакций на такое известие были невелики. От бурного и несколько театрализованного проявления «внезапно» свалившегося счастья, будто предварительная техническая часть процесса зачатия не предполагала в конце концов подобной фразы… до откровенной досады и вдрызг испортившегося настроения персонажа мужского пола.

Это два основных драматургически выверенных хода в почти пиковом состоянии небольшого частного спектаклика для двух исполнителей.

Оба основных хода, движущих действие, имели несколько сюжетных «подвариантов». Например — предложение немедленно сделать аборт или уж совсем хамская фраза: «А ты уверена, что это от меня?»

После чего спрашивающего нужно немедленно бить по голове чем-нибудь тяжелым, чтобы привести его к глубоко осознанному чувству грядущего отцовства.

Хорошо бы этот разговор происходил в районе кухни. Или, что еще лучше — в самой кухне. Тогда нужно это делать сковородой. Она тяжелая, и у нее есть ручка, что гарантирует удобство производимого действия, а также сообщает сковороде силу и точность удара…

Но поступать так имеет смысл лишь только тогда, когда беременный персонаж свято убежден в собственной адресной правоте. Любая ошибка оскорбленной дамы и удар сковородой автоматически переходят в разряд «немотивированных бытовых преступлений» и, как говорят юристы своим замечательным языком, «Умышленное легкое телесное повреждение, подпадающее под статью 112, часть 1, УК РСФСР 1964 года — «Лишение свободы сроком до одного года…».

Остальные драматургические «подварианты» — как положительные, так и отрицательные, столь банально похожи друг на друга и так качественно и количественно ограничены, что перечислять их — задача неблагодарная и никчемная.

Рифкат Шаяхметович Алимханов не вписывался ни в один из вышеперечисленных примеров.

Во-первых, он неожиданно для самого себя женился на натуральной «девице» — чему был несказанно удивлен сам.

Во-вторых, хамство Рафику Алимханову было вообще не свойственно.

А в-третьих, именно в момент Ниночкиного сообщения Рафик возрождал к жизни свою первую деловую профессию времен существования знаменитой послевоенной толкучки на Обводном канале в родном Ленинграде, давшую Алимханову стойкую блатную кликуху — Рафик-мотоциклист.

Он тщетно пытался собрать один прекрасный мотоцикл с коляской из деталей трех в прошлом ржавых развалюх единой модели, купленных в разное время за копейки на барахолках Котласа и Сольвычегодска.

Поэтому руки у него были грязные, комбинезон в краске и масле и обнять Ниночку он не мог.

Он просто потянулся к ней, чмокнул куда-то в район носа и верхней губы и строго сказал:

— Теперь от меня — ни на шаг. Пока лед не стает… и вообще! Не дай бог — поскользнешься. И без теплой куртки на улицу не выскакивай. Весной простудиться — плевое дело…

Один из самых больших утепленных финских щитовых бараков зоны представлял собою гигантскую столовую для заключенных, кухню, все подсобки и продуктовые склады, усиленные двойными дверями, решетками на окнах и отдельным постом охраны для «данного» пищеблока.

В этой же столовой при незначительной смене декораций — в смысле перестановки столов и скамеек — проводились и всякие клубные «культурно-массовые мероприятия»: приезд областного начальства, заседание выездной сессии суда — кому убавить срок, кому прибавить…

А также редкая «развлекаловка»: концерт насмерть перепуганной, разножанровой артистической бригады какой-нибудь областной филармонии, бодрящие фильмы типа «Волга-Волга», «Цирк», «Свинарка и пастух»…

Особенной любовью пользовались «Кубанские казаки». На экране бурлила, пела и плясала феерически счастливая жизнь ряженых советских селян, от глотки до причинного места увешанных орденами и медалями, купающихся в глазированном изобилии небывалой собственной продукции.

Фильм шел под несмолкаемый злобный матерный хохот бывших оголодавших колхозников, ныне — наполовину сытых заключенных, почти поголовно страдающих цингой и туберкулезом.

После просмотра такого кино «кум», он же «оперуполномоченный КГБ» или чего-то там еще, каждый раз писал докладную записку замполиту с просьбой больше не показывать такие фильмы, ибо «данная комедия», помимо веселья, может вызвать и взрыв возмущенного неповиновения, что всегда заразительно и для остальных слоев осужденного контингента.

Вот к этому же бараку — средоточию жизненных и нравственных сил заключенных, приводимых сюда строем, — Рифкат Алимханов, совместно с несколькими заключенными автослесарями, и пристроил помещение для нового «центра культурного досуга» — библиотеки.

С отоплением и служебным туалетом. С горячей и холодной водой из общего пищеблока. С небольшим кабинетиком для работы и отдыха заведующей библиотекой — вольнонаемной Алимхановой Н. В.

Распоряжение на эту пристройку поступило от самых мощных сил лагерного руководства, от подлинных хозяев зоны. От самого начальника Исправительно-трудового учреждения полковника Хачикяна Г. С. и…

…нескольких «воров в законе» и отрядных «паханов», хорошо знавших истинную цену ныне «вольнонаемного» Рафика-мотоциклиста.

И совершенно неизвестно, чье распоряжение было весомее.

Спустя месяц после открытия библиотеки выяснилось, что основным контингентом «самой читающей страны в мире», уменьшенной до размеров ИТЛ № (секрет!), были не массы простых зэков из «мужиков» и разной блатной шушеры, а уголовный «солидняк» — «воры в законе», «паханы» и «отказники» — типы, не выходящие на общие работы по каким-то, одним им известным, религиозным соображениям.

Ну, и еще с десяток «придурков» — из медсанчасти, штабные, писари конвойных подразделений и семь-восемь, пока еще бездетных, юных жен младшего офицерского состава.

Короче — все, у кого было время для чтения.

— Слышь, Рафик… — сказал истинный хозяин зоны, самый главный «вор в законе» Пал Палыч «Сохатый». По фамилии — Галкин. Человечек невысокий, худенький, но очень жилистый и, ради справедливости, до ужаса жестокий и беспощадный.

— Слышь, Рафик, — сказал Сохатый. — Тут «маляву» подослали — в наши святые места завтра из Москвы этап придет. Новая формация. Советский, мать его в душу, спорт. Воровских законов не чтут, авторитетов для них нету, чего хотят — то и воротят. Кто есть кто в нашем мире — знать не знают и знать не желают. Беспредельщики. Тут им, конечно, рога обломают, но, как сам понимаешь, на все время нужно. С «кумом» мне базарить западло, а Гамлета я уже предупредил, чтоб он ухо не заваливал. И Ниночке своей скажи, чтобы в зоне лишний раз не отсвечивала. Храни ее господь… Вот, передай ей первый том «Дон Кихота» и скажи, что Пал Палыч просит второй том. Пусть с кем-нибудь подошлет…

На следующий день в железнодорожном тупике к спецвагону для перевозки заключенных вплотную подкатили три лагерных «воронка» из гаражного хозяйства Алимханова и под чуткими стволами автоматчиков перегрузили «этап» из вагона в «воронки».

В зоне новичков распихали по разным отрядам, по разным баракам и, до поры до времени, строжайше запретили назначать на работы, связанные с выездом за пределы зоны, «колючки» и вышек. Даже при усиленном конвое!

Так что встречаться московские «спортсмены»-беспредельщики, как назвал их Пал Палыч, могли только во время завтрака, обеда или ужина…

Работы хватало и внутри зоны. Где-то на глубине двух метров под мерзлой землей прорвало трубу для сточных вод и всякой дряни.

Труба эта шла чуть ли не через весь лагерь, зарываясь в землю все глубже и глубже, и выходила за территорию зоны уже не в двух метрах от поверхности земного шара, а на глубине пятнадцати метров, выхаркивая все лагерные нечистоты в овраг с худосочной речушкой, опоясывающей половину лагерного периметра.

Из Котласа, по звонку полковника Хачикяна, местное отделение треста «Водоканал» прислало двух техников с не очень совершенной аппаратурой, которая сквозь толщу не прогревшейся еще земли весьма приблизительно определила место подземного прорыва. Было это неподалеку от барака со столовой и пищеблоком.

На вскрытие предполагаемого места аварии из специального гаражного бокса выползли два двадцатипятитонных гусеничных бульдозера «Б-12». Летом они работали на прокладке большого стратегического трубопровода километрах в десяти от зоны. Там их обычно и оставляли без охраны. Попробуй-ка сдвинь с места сорок пять с лишним тонн!

Но сегодня, слава богу, они оказались в лагере.

Один — с навесным землеройным ковшом, который сам по себе тянул тонн на двадцать, и второй — с огромным полусферическим отвальным ножом весом в двадцать три тонны.

Ну не лопатами же ковырять промерзшую за зиму землю в поисках этой проклятой прорвавшейся трубы!

Двое из московских бычков назвались сварщиками, а третий — сантехником. Рафик вручил им сварочный аппарат, показал систему редукторов, а сам сел за рычаги этого землеройного монстра.

Ударами огромного ковша с устрашающими зубьями он рыхлил верхний слой грунта, а потом зачерпывал ковшом тонну-полторы мерзлой земли и аккуратно сваливал ее по одну сторону траншеи.

Все глубже становилась траншея, все выше образовывался грязный земляной бруствер… И чем дальше отползали гусеницы могучего трактора, тем осторожнее ковш опускался в траншею — не расплющить бы старую проклятую трубу всмятку!

Пока в этой канаве шириною в землеройный ковш, глубиной почти в два человеческих роста и протяженностью уже метров на десять не был обнаружен прорыв трубы, московским новичкам-сварщикам делать было нечего, и они отпросились у Рафика посидеть в опустевшей столовой — погреться.

А минут через сорок ковш вынул из траншеи мокрый, хлюпающий, истекающий зловонием ком земли, и прорыв в трубе, изъеденной коррозией и старостью, был наконец обнаружен.

Двадцатитонным ковшом Рафик осторожно, миллиметровыми движениями рычагов, расчистил фронт предстоящих ремонтных работ в траншее, отогнал в сторонку огромный трактор и заглушил его двигатель.

Вылез из кабины, заглянул в траншею. В огромной — полуметровой рваной дыре клокотали нечистоты, в холодный воздух вырывались омерзительные гнилостные запахи, грязная жижа заполняла траншею вокруг этого прорыва истлевшей трубы…

Рафик брезгливо сплюнул. Влез во второй громадный гусеничный бульдозер с устрашающим отвальным ножом. Завел могучий двигатель.

Все равно после ремонта трубы траншею придется закапывать — пусть движок греется. Выскочил из кабины и пошел в столовую звать вчерашних «этапников». Теперь дело за сварщиками.

В столовой их не было. Только четыре кухонных «придурка» специальными скребками драили длинные деревянные столы, собирали соскобленный мусор в железный совок с длинной ручкой, высыпали в ведро, протирали скамейки…

— Где эти?! — неожиданно севшим голосом сипло спросил Рафик.

И сердце у него сжалось от страха…

— А хрен их знает. Посидели, покурили и…

— Может, в библиотеку зашли?

Рафик вырвал у «придурка» тяжелый совок для мусора, побежал в конец барака. К дверям пристройки, в которой размещалась библиотека. Бешено колотилось сердце… Казалось, закашляется, и сердце кровавым комком само выскочит у него из глотки!

Рванул дверь на себя и…

…страшный удар свинчатки мгновенно свалил его с ног. Услышал только:

— Готов чучмек! — и отключился.

— …очнулся от удушья… Во рту тряпка запихнута… Сижу на стуле, руки за спинкой стула проволокой скручены… ноги электрическими шнурами от удлинителя внизу к стулу привязаны. Двинуться не могу… А напротив меня, в трех метрах, ЭТИ трое со спущенными штанами Ниночку терзают! Кира! Сколько лет прошло, а я по сей день ничего страшнее не видел! Смотрю одним глазом, плачу, мычу… Второй глаз от крови, которая у меня из головы течет, веками слипся, открыть — сил нету… Ниночка, бедная, хрипит, один ей рот зажимает, а двое других…

— Не нужно, Рафик…

— Нужно, Кира! Нужно… С этим жить нельзя! Не сегодня-завтра уйду… Что я с собой возьму?!! Это? Никогда, никому не говорил. Только тебе… Косте Степанову рассказал бы… Думаешь, я не помню, как вы меня всей бригадой из-под расстрельной статьи выволакивали?! У Ниночки, бедняжечки, ноги в кровище, они ей и сзади все разорвали… А потом давай ей в рот запихивать! Она задыхается, рвота у нее… вся синяя… а они ее в очередь и одновременно — повсюду… Когда натешились, подошли ко мне: «Пасть откроешь — и нет тебя, черножопый! Понял, сучка нерусская?» Вытащили тряпку у меня изо рта, заточку к глотке приставили и спрашивают: «Понял, чурка с глазами?!» — «Понял, — говорю, — понял»… Они рассмеялись и ушли. Ниночка, бедненькая, подползла ко мне… Как у нее сил хватило руки мне освободить!.. А ноги я уж сам отвязал… Уложил ее в кабинетике, сорвал с окна занавеску, накрыл ее, умылся, вытерся и говорю Ниночке: «Полежи, кисонька… Я сейчас…»

…Рафик подошел к траншее, увидел в ней небольшую лесенку для сварщиков, по которой они сами спускались в траншею и опускали тяжеленные баллоны и шланги для газосварки.

А неподалеку увидел и всех троих.

Они уже наложили на прогнившую часть трубы металлический бандаж и теперь заканчивали его вваривать в трубу, наглухо закрывая полуметровую дыру в этой вонючей магистрали человеческих отходов…

Они были действительно хорошими сварщиками. Подняли головы, увидели смотрящего на них сверху Рафика, весело подмигнули ему:

— Крестничек явился!.. Эй, свояк! Как там подруга наша, оклемалась?

Рафик вытер струйку крови, сочащуюся у него по лицу из разбитой головы, вытащил деревянную лесенку из траншеи, откинул ее подальше, чтобы она больше никогда не понадобилась лихим московским сварщикам, и полез в бульдозер с уже работающим и разогретым двигателем.

Опустил отвальный нож весом в двадцать три тонны на землю и…

…спустя несколько лет наткнулся Рафик на строки, написанные совсем по другому поводу. Но уж так они подходили к тому моменту, когда он садился за рычаги в кабину тяжелого бульдозера, будто писатель, сочинив эти слова еще за несколько лет до рождения Рафика Алимханова, предвидел то, что сейчас должно было произойти:

«…B ту секунду он почувствовал, что вот наступил срок, что вот проведена грань между двумя существованиями — срок катастрофы! Порвать, порвать со всем, что было… сейчас, немедленно, в два сердечных толчка, не больше, — нужно переступить грань, и жизнь, отвратительная, безобразная, не его — чужая, насильственная жизнь — остается позади…»

Юрий Олеша. «Зависть». 1927 год

…Рафик резко толкнул рычаг управления вперед! Дикой, чудовищной силы двигатель большого тяжелого бульдозера взревел, вбирая в себя все остальные привычные житейские звуки, и бульдозер честно исполнил заранее поставленную перед ним задачу…

Неумолимо толкая перед собой гигантский отвальный нож шириною в несколько метров, высотой в два с половиной, он за один раз снес чуть ли не весь земляной бруствер, свалив его обратно в траншею…

…и мгновенно — «…в два сердечных толчка…» — похоронил под толщей земли, сброшенной в траншею, всех троих москвичей-беспредельщиков из последнего этапа…

…а вместе с ними и все сварочное оборудование — с баллонами, шлангами и горелками…

Кажется, в последнюю секунду оттуда раздался чей-то жутковатый короткий крик, но кто бы его услышал в реве мотора, толкающего перед собою десять кубометров промерзшей северной земли?!. Но бульдозеру и этого показалось мало. Он резко сдал назад, довернул вправо и уже по косой линии своим страшным многотонным отвальным ножом пошел сгребать в траншею всю оставшуюся на поверхности землю — еще кубометров восемь-двенадцать…

Он засыпал и утрамбовал все, что выкопал его первый приятель — бульдозер с землеройным ковшом. Он все сровнял с поверхностью этой проклятой холодной лагерной земли. Будто и не было никакой траншеи.

И никаких сварщиков!..

Однако второму бульдозеру показалось, что чего-то он не доделал.

Он въехал гусеницами как раз на то место, где когда-то, кажется, прорвало трубу. Затормозил наглухо одну гусеницу, а второй стал медленно и страшно совершать круги вокруг собственной оси, весом в сорок пять тонн, пытаясь вдавить эту рыхлую землю в самую середину земного шара…

А потом бульдозер вдруг остановился, двигатель заглох, и в наступившей страшноватой тишине со слабенькими признаками нормальных человеческих звуков из кабины выпрыгнул Рифкат Алимханов и побежал в барак со столовой и библиотекой…

…Ниночка Алимханова повесилась на том же самом электрическом шнуре от удлинителя, которым полчаса тому назад был привязан к стулу ее муж — Рифкат Алимханов…

Он вынул ее из петли…

…Он умолял ее не умирать, он так просил не оставлять его одного!

Он рыдал в голос, он кричал, что у него никогда не было никого ближе, чем она! Он ей, мертвой, все пытался втолковать, что не понимает, как жил без нее предыдущие годы, и совсем не представляет, как проживет без нее все последующие…

Он распахнул окно в надежде, что холодный весенний воздух вернет ее к жизни…

Что вот сейчас, сейчас она откроет глаза, глубоко вдохнет и…

Но в холоде, ворвавшемся в маленькую библиотеку через распахнутое окно, истерзанное тело Ниночки Алимхановой остывало еще быстрее…

…Вот когда начальник исправительно-трудового лагеря (колонии) общего режима полковник Внутренних войск Хачикян Гамлет Степанович доказал, что он — Настоящий Мужчина. В самом широком смысле этого слова.

В жизни начальника такого учреждения два события могут стать самыми страшными в его многолетнем тяжком восхождении по крутым ступеням винтовой служебной лестнице. Первое: всеобщий бунт заключенных — кровавый и, как говорится, в большинстве случаев «бессмысленный и беспощадный».

И второе: побег из вверенного данному начальнику учреждения.

И горе тому начальничку, который наступит на эту неизвестно когда прогнившую ступеньку извилистой и крутой карьерной лестницы!

Он полетит вверх тормашками, но обязательно вниз! Обдирая с себя погоны, звания, ордена и всю ту зажиточную жизнь, которую он столько лет выстраивал ценой бешеной изворотливости, сложнейших комбинаций, общения с мерзавцами самых разных рангов, больших и маленьких взяток, ценой мелких и крупных предательств, доносов — в виде служебных рапортов или веселой болтовни за рюмкой коньяка…

Но не таков был Гамлет Степанович Хачикян. Он знал, как не наступить на такую прогнившую ступеньку. Во-первых, нужно опередить события…

Поэтому, когда Рифкат Алимханов пришел к нему прямо домой и очень тихим голосом, чтобы не сорваться в истерику, рассказал ему все, что произошло, полковник Хачикян Гамлет Степанович немедленно сам вызвал огонь на себя!

Он первым сообщил своему областному командованию о том, что трое заключенных, прибывших во вверенный ему ИТЛ в составе последнего «московского» этапа… (имена, фамилии, статьи, сроки), совершили побег из расположения колонии. Предварительные поиски пока не привели к положительным результатам. Начато следствие. Просит квалифицированное подкрепление для обнаружения беглецов…

Мало того, во избежание излишних пересудов «подкрепленные» двумя распоряжениями Облторга на внеочередное получение права покупки двух автомобилей «Жигули 2101» судебно-медицинский эксперт и штатный патологоанатом главной больницы одного из трех ближайших городов выдали заключение, что вольнонаемная служащая ИТЛ № такой-то, библиотекарь Алимханова Нина Владимировна «…скоропостижно скончалась в связи с внезапным приступом острой сердечной недостаточности».

Что, собственно говоря, для судмедэксперта и патологоанатома было достаточно привычным делом. Рука у них на такие заключения была набита.

Еще начиная с пятидесятых. Когда здесь в основном сидели политические…

Помимо всего прочего, полковник Хачикян связался с местным «Аэрофлотом», и за клятвенное обещание бесплатно дать полтора десятка строителей-заключенных для окончания отделочных работ в аэропортовском зале приемов для особо важных лиц закрытый гроб с телом Ниночки Алимхановой, в сопровождении ее мужа Рифката Алимханова, был доставлен в крематорий города Ленинграда, где и был произведен этот тягостный обряд с последующей выдачей урны с прахом мужу покойницы…

За определенную мзду (на кладбищах все всегда имеет твердые цены…) урна, несмотря на разность вероисповедания, а вернее, в силу его полного отсутствия, была «подхоронена» на мусульманском участке Ново-Волковского кладбища к могиле тети Фариды.

Две женщины, никогда не знавшие друг друга, лежали в одной могиле.

Обе они когда-то беззаветно и нежно любили Рафика.

И он их любил. До самой своей старости.

Через три недели полковник Г. С. Хачикян получил в одном конверте два официальных заявления из небольшого абхазского местечка — минут пятнадцать езды от Сухуми.

В одном заявлении вольнонаемный заведующий гаражом и главный механик ИТЛ № (секрет!) Алимханов Рифкат Шаяхметович просил полковника Хачикяна Г. С. уволить его по состоянию здоровья.

Во втором заявлении он же, Рифкат Алимханов, в более свободной форме, просил хозяина дома и небольшой мандариновой рощи — Гамлета Степановича Хачикяна — принять его на работу в качестве садовника и лица, охраняющего этот дом в отсутствие его хозяев. С официальным разрешением на проживание в вышеуказанном доме.

Оба заявления были удовлетворены, а местное отделение милиции, по настоятельной телефонной просьбе товарища полковника (господи!.. Сколько было когда-то вместе выпито под этими мандаринами!..), тут же прописало Рафика в этом одуряющем цитрусовом раю…

Все получилось так, как и рассчитал Гамлет Хачикян.

Беглых так и не отыскали… Несмотря на то что в поисках деятельное и кипучее участие принимал сам начальник колонии.

«Придурки» из столовой клялись и божились, что ничего не видели и не слышали и что в столовую никто не заходил…

Конвойных, которым нужно было бы основательно надрать задницу за то, что прохлопали побег трех заключенных, как-то удивительно быстренько демобилизовали. Дескать, истек срок службы. Пойди найди их теперь…

Все, все рассчитал и повсюду соломку подстелил мудрый Гамлет!

Одного только не учел и предвидеть не мог: какой-то, чуть ли не массовый, суицид среди новых заключенных!

Про которых очень уважаемый «вор в законе», Пал Палыч «Сохатый», сказал, что это новая генерация в блатном мире — «беспредельщики».

На территории лагеря было восемь жилых бараков, так вот в каждом бараке в одну ночь покончили жизнь самоубийством восемь заключенных-«беспредельщиков» из последнего этапа. По одному на каждый барак. Друзья тех троих — беглых.

Но что самое странное? Все они ушли на тот свет совершенно одинаково — повесились!

— И вот здесь, герр Теплов… Ниже. Где написано — «Unterschrift»… — мягко проговорил доктор Кольб.

— «Подпись»… — перевела Зоя.

— Да знаю я!.. — огрызнулся Кирилл Петрович и подписал еще одну бумажку. — Где еще?

— Все. Это то, что вы согласны на операцию, — успокоил его доктор Кольб. — Анестезиолог с вами уже беседовал?

— Да, — ответила Зоя.

— Ну и прекрасно. Завтра с утра мы вас первым и возьмем на операцию. Не ужинайте и, пожалуйста, не нервничайте.

Доктор Кольб аккуратно собрал все бумаги, подписанные Кириллом Петровичем, и вышел из палаты.

Зоя протянула Рафику его американскую кредитную карту, бумажку с банковским кодом и проштемпелеванное платежное поручение.

— Рафик, я перевела все твои деньги в Кострому, тому больному мальчику… Из «Новой газеты».

— Спасибо, — тихо прошелестел Рафик.

— Твой счет закрыт, а карточка пуста, как барабан.

— Выброси ее, Зоенька.

— Ты уверен, что я поступила правильно, переведя все твои деньги? — спросила Зоя, подчеркнув слово «все».

— Да. — Рафик несколько раз нажал на кнопку, идущую к обезболивающему аппарату.

— Ты всегда можешь рассчитывать на нас. Да, Кирилл?

— Естественно! Рафик… Но почему именно в Германию?

— Нужно было срочно линять за бугор. Кратчайшим путем.

…Спустя полтора года после истории с загадочным массовым самоубийством «беспредельщиков» полковник Хачикян Гамлет Степанович посчитал, что обеспечил себя и всех своих домочадцев — да хранит их господь!.. — на веки вечные, и, заслуженно получив очередной орден за выслугу лет и беспорочную службу в рядах Внутренних войск МВД СССР, ушел в отставку.

И теперь каждое лето проводил под Сухуми в своем мандариновом Зазеркалье. Да еще и собрался прикупить небольшой виноградничек неподалеку от дома, в районе Члоу. Куда и попросил Рифката Алимханова смотаться — посмотреть, имеет ли смысл затевать это новое для себя дело.

Когда же Рафик вернулся, он увидел у дома Гамлета Степановича три знакомые ему черные «Волги» и одну неизвестную белую иномарку.

Рафик поставил машину Гамлета Степановича в гараж и пошел в сад, где обычно накрывали столы для гостей.

Гамлет Степанович в коротком дамском передничке и длинных трусах стоял у мангала, жмурился от дыма и жарил шашлыки, а за столом сидели его старинные друзья — секретарь райкома партии Гурам Шалвович Беридзе, председатель райисполкома Серго Жвания, начальник райотдела милиции подполковник Алексей Витальевич Бойко и…

…превосходно одетый — весь в элегантном, заграничном, бежевом — Пал Палыч Галкин — знаменитый «вор в законе» по кличке Сохатый!

И хотя, по грубой прикидке Рифката Алимханова, Сохатый должен был бы сидеть еще лет пять, не меньше, удивления Рафик никакого не высказал, только улыбнулся Пал Палычу.

И в этой улыбке мудрый и осторожный Сохатый прочитал все, что мог бы сейчас сказать ему Рафик, — что ничего он не забыл в этом солнечнооранжевом мире, ничем не удивлен, все он помнит и за все благодарен.

Состав такого застолья не был случайным. Все они, включая Гамлета Хачикяна, были необходимы друг другу. Потом, лет через семь-восемь, такому союзу будет найдено очень точное определение — «крыша». Каждый прикрывал каждого. Каждый в каждом должен был ощущать гарантию своей безопасности, спокойствия и дальнейшего служебно-финансового развития. Каждый из них занимал должность, способную мгновенно прикрыть союзника по своей линии…

Они «крышевали» друг друга всеми доступными им способами. Казалось, что двое из них — полковник внутренних войск в отставке и «вор в законе» — за пределами колючей проволоки не являются частью этого маленькой модельки миниатюрного Советского Союза и могут пользоваться только дружеским покровительством людей, стоящих у руля власти такого сладкого районно-курортного масштаба. На уровне преферанса, шашлыков и молодого, терпкого, еще бродящего «марджари».

Ан нет! Как говорят в деловых кругах, «наработанные личные связи» экс-полковника, подкрепленные большими (по тем временам…) деньгами, и почти неограниченные возможности выхода Пал Палыча «Сохатого» за рамки уважаемого законодательства нередко оказывались гораздо более решительными и действенными, чем все остальное…

Рафик вежливо посидел со всеми минут пятнадцать, съел кусочек шашлыка, поблагодарил всех и, сославшись на кучу неотложных дел, поднялся из-за стола.

— Так и не пьешь? — усмехнулся Сохатый.

— Нет, — ответил Рафик.

— Слушай, Пал Палыч! — воскликнул председатель райисполкома. — Что за человек этот ваш Рафик?! Совсем не пьет, не курит!

— Прямо подозрительно, — усмехнулся секретарь райкома КПСС.

Гамлет Степанович гордо улыбался — вот, мол, кто на меня работает!..

Рафик спустился в прохладный винный погреб, где стояли огромные дубовые бочки с вином. И сразу же за ним в погреб спустился и Пал Палыч в своем роскошном бежевом костюме и белых туфлях неземной красоты.

Аккуратно притворил за собою тяжелую подвальную дверь и сказал:

— Рифкат, тебе нужно срочно сквозить из этой теплой малины. Конкретно — в загранку. На той киче, где мы с тобой были, через две недели начнут копать новую магистраль для стока всякого дерьма. В обход территории лагеря. А старую траншею, идущую мимо столовой, — вскрывать и убирать сгнившие трубы, забитые всякой инфекционной сранью. Там опять прорвало в двух местах. Тебе это очень нужно?

— Нет, — сказал Рафик. — Мне это совсем ни к чему.

— У меня есть один человечек… он сейчас в машине сидит, тебя дожидается. Он полетит с тобой не то в Гомель, не то в Могилев, я сейчас не помню… У него там все схвачено. Женишься на одной еврейке. Она предупреждена. Ждет тебя. Возьмешь ее фамилию, получишь новые ксивы и сразу же подашь на выезд в Германию по еврейской линии. Немцы сейчас перед евреями грехи замаливают. За все про все отмаксаешь этой бабе штуку зелени. Ну, и там по мелочи: в ментовку, в ОВИР, короче, куда он скажет… У тебя «капуста» есть?

— Есть. Я все-таки с Севера… А здесь на всем готовом.

— Сколько у тебя?

— Штук двенадцать наберется…

— Мало, — сказал Пал Палыч и вынул из кармана две пачки стодолларовых купюр, опечатанных банковской бумажной лентой. — Вот, возьми еще двадцатку. На непредвиденные расходы. Мало ли что… Бери, бери! Это из общака. Ты никому ничего не должен. Когда на будущем сходняке я скажу, кому выделил пару червонцев, — только аплодисменты сорву. Как народный артист. Иди, собирайся. Гамлет — в курсе…

— А все остальное вы знаете… — тихо произнес старый Рафик.

Потом, к вечеру, безмерно трусящего завтрашней операции Кирилла Петровича Теплова нафаршировали всякими успокоительными таблетками, от которых он впал в какое-то странное туповатое безразличие, хотя и успел заметить, что невольно и как-то бессистемно просчитывает варианты, по которым ему завтра не выжить.

Во-первых, он может не проснуться после наркоза…

Во-вторых… наоборот… наркоза может не хватить, и он проснется на операционном столе тогда, когда операция будет еще не закончена, и он мгновенно скончается от болевого шока…

В-третьих, черт подери, ему уже почти восемьдесят! Даже если завтра все это пройдет со знаком «плюс», у него элементарно может не хватить сил выкарабкаться из всего этого потом…

Потом… потом…

Потом он впал в какой-то удивительный, слегка душноватый и поразительно крепкий сон.

Он не почувствовал, как Зоя поправила на нем одеяло, и не услышал, как она тихо спросила зашедшего в палату доктора Кольба:

— Если завтра утром я приеду к половине восьмого, это будет не поздно?

— Фрау Теплов, вы вообще можете приехать к концу операции, часам к двенадцати.

— Нет, — твердо ответила Зоя. — Я должна проводить его. За последние двадцать пять лет он трижды провожал меня на такие же операции. Последний раз — здесь, в Мюнхене…

— Я помню, — улыбнулся доктор Кольб. — Тогда я только кончил университет и пришел сюда на онкологию… Спокойной ночи, фрау Теплов.

— Спокой… — успела только проговорить Зоя Александровна Теплова, как…

…в полутемной палате вдруг неожиданно, по-птичьи, коротко и негромко вскрикнул Рафик Алимханов.

И кнопка, в виде салонной сонетки, дозированно подававшая ему обезболивающее лекарство прямо в позвоночник, выпала у него из руки и повисла на тонком электрическом шнуре…

— Боже мой… — по-русски прошептала Зоя и уже по-немецки закричала Кольбу: — Ну сделайте же что-нибудь!

Кольб подошел к кровати «герра Когана», взял его худенькую, навечно разрисованную, безжизненную руку и попробовал нащупать в ней пульс. Это ему не удалось. Тогда Кольб попытался прослушать сердце Рифката Когана-Алимханова.

И тоже ничего не услышал.

Он взял висящий над головой Рафика пульт вызова дежурных сестер и несколько раз нервно нажал на кнопку. У двери сразу же зажегся зеленый сигнальный огонек.

— Мы думали, что это произойдет вчера, — тихо сказал доктор Кольб.

В начале первого часа ночи обессиленная Зоя Александровна Теплова убедилась, что Кирилл Петрович, придавленный всеми транквилизаторами, судя по его громкому и глубокому дыханию, спит тяжеловатым, но крепким сном, поцеловала его и спустилась на лифте в огромный больничный гараж — машин на пятьсот. В кассовом автомате она оплатила очень дешевую дневную стоянку и с трудом отыскала свою машину.

Когда же она открыла дверцу, села за руль и попыталась вставить ключ в замок зажигания, остатки каких-либо сил покинули ее…

Она откинулась на спинку водительского сиденья и прикрыла глаза.

И тут же в ее сознании возникли все события последних полутора часов: деловитая суетня вокруг кровати мертвого Рафика…

….ночная дежурная санитарка собирает в специальный черный пластиковый мешок все его вещи…

Доктор Кольб и сестра усаживают худенькое тельце покойного «герра Когана» для того, чтобы вынуть катетер из его спины и отключить от обезболивающего аппарата…

…освободив его от всех проводов и трубочек, которые честно и упорно продлевали Рафику земное существование…

…Ночная сестра нажимает ногой на педаль у кроватного колеса, и изголовье кровати опускается… А вместе с ним укладывается и тело полусидящего, уже неживого, Рафика…

И когда Рифкат Шаяхметович Алимханов…

…купивший себе за тысячу долларов чужую фамилию и чужую национальность и не доживший до семидесяти пяти лет всего один месяц…

…горизонтально вытянулся во всю свою небольшую длину…

…его с головой закрыли специальной простыней.

А потом, освободив все четыре колеса кровати от тормозного устройства, тело бедного Рафика на этой же постели увезли из палаты два дежурных чернокожих парня, вызванных по телефону доктором Кольбом из круглосуточной специальной службы больничного морга.

«Здесь все «специальное»… — думала Зоя Александровна. — Все… И для жизни, и для смерти…»

Сестры выкатили из палаты и автоматический обезболиватель, и тумбочку Рафика, и еще что-то…

Когда же от пребывания Рифката Алимханова, или, как будет написано во всех официальных больничных бумагах, «герра Р. Когана», в этой палате не осталось ничего…

…пришли две ночные санитарки-турчанки и, очень недовольные тем, чем им сейчас придется заниматься, наскоро и небрежно промыли пол каким-то дезинфицирующим средством. А также крайне формально протерли все, к чему Рафик мог прикасаться, — телефон, пульт вызова дежурной сестры…

И молча ушли, сохраняя на своих лицах брезгливое и недовольное выражение, свойственное глуповатым людям, считающим, что они достойны гораздо большего…

Зоя мельком глянула на часы и уже хотела было завести двигатель, как вдруг представила себе, что домой она приедет не раньше начала второго. Пока поставит машину в гараж, пока поднимется из гаража на лифте к себе в квартиру, примет душ и ляжет спать — пройдет еще часа полтора.

А для того чтобы прибыть в клинику к половине восьмого утра во всей «дамской форме» («Мужик для того и существует, чтобы ему глаз радовали!» — иногда говорил Кирилл Петрович), ей нужно было бы проснуться максимум в половине седьмого утра. На сон оставалось всего три с половиной часа. Не густо.

В подобных случаях в ее возрасте уже не помогает даже самая дорогая и превосходная косметика от «Лореаль», «Диор» и «Ланком»…

Зоя заглянула в свою сумку, нашла там косметичку со всеми необходимыми «мазилками» и решила, что никуда не поедет. Откинет сейчас спинку водительского кресла, накроется старым пледом, валяющимся на заднем сиденье после какой-то загородной поездки, и продрыхнет здесь, в гараже, столько — сколько сможет.

А утром в любом коридорном туалете приведет себя в нормальный вид и к половине восьмого уже будет в отделении легочной онкологии, чтобы проводить Кирюшу до дверей операционного блока.

Успеть бы только предупредить дежурных сестер и доктора Кольба, чтобы Кириллу ничего не говорили о Рафике! И на все его вопросы, почему он лежит в палате один, отвечали бы, что, пока «герр Теплов» еще спал, «герра Когана» с утра повезли, предположим… на МРТ — магнитно-резонансную томографию.

Значит, в онкологии ей нужно быть не в половине восьмого, а чуть раньше!

Зоя еще больше откинула спинку водительского кресла, протянула руку назад, достала плед, развернула его, накрылась им и, свернувшись клубочком, закрыла глаза.

И подумала:

«Господи… Бедный Рафик…»

Она представила себе его, коченеющего в холодильнике больничного морга, полуоткрытые мертвые глаза, тонкие, исхудалые, истатуированные синие руки, натянула плед на голову и тихо заплакала…

Ровно в десять минут восьмого причесанная, умытая и в меру намазанная Зоя Александровна Теплова появилась в дверях палаты Кирилла Петровича.

Сонный и слегка приторможенный ночными успокоительными транквилизаторами Кирилл Петрович уже сидел на своей кровати, и две незнакомые немолодые медицинские сестры (наверное, из хирургии) надевали на него, совершенно голого, странный халатик. Причем задом наперед. То есть все, что у Кирилла Петровича было спереди, прикрывал этот короткий халатик. Все, что сзади, — замечательно проглядывалось. Скреплялся халат сзади на шее всего одной завязочкой…

Зоя Александровна подошла, поцеловала Кирилла Петровича в макушку, погладила по щеке и поздоровалась с сестрами.

— А… Заинька, — сонно пробормотал Кирилл Петрович. — Как хорошо, что ты пришла. А то во мне немецкий сам собой отключился. Ни сказать, ни понять ни хрена не могу… Ты не знаешь, почему нет Рафика?

— В коридоре я встретила доктора Кольба, он сказал мне, что Рафика увезли на томографию…

— А где же его тумбочка?..

— Тумбочка?.. — растерялась Зоя. — Ну… Тумбочку, наверное, укатили для дезинфекции. Не знаю. Я потом выясню и скажу тебе…

Сестры с интересом прислушивались к звучанию чужого языка.

Одна из них взяла руку Кирилла Петровича, где с первого же дня пребывания Теплова в клинике в вене у него стоял катетер с тонкой пластмассовой иглой и навинчивающейся заглушкой.

И предоперационная химиотерапия, и любая другая капельница, самые разные внутривенные инъекции делались через этот катетер. Что было чрезвычайно удобно всем.

Вторая сестра вынула из кармана ампулу кубиков на пять, ловко отломила у нее стеклянную головку, а первая сестра набрала оттуда все эти пять кубиков в шприц без иглы.

— Вы говорите по-немецки? — спросила одна сестра Зою.

— Да.

— А муж?

— Тоже. Но немного хуже…

— А вы из России? Я когда-то девочкой жила в ГДР, в Лейпциге. Там нас учили русскому. Но я так ничего и не помню. Кроме «здравствуй» и «спасибо».

Одна осторожно вывинтила заглушку катетера, а вторая медленно и уверенно ввела все пять кубиков в вену Кирилла Петровича.

— Что это? — тихо спросила Зоя.

— Успокоительное. Пусть подремлет… У него есть зубные протезы?

— Да.

— Пожалуйста, попросите его снять их… — сказала сестра и протянула Кириллу Петровичу круглую баночку с крышкой. В баночке лежало несколько слоев белой марли.

— Кирочка… — попыталась сказать Зоя Александровна.

— Я все понял! — капризно прервал ее Кирилл Петрович. — А нельзя ли сделать это позже, там — в операционной?..

— Герр Теплов, не волнуйтесь. Мы вам вернем ваши протезы сразу же после операции, — медленно выговаривая немецкие слова, ласково сказала та, которая когда-то, девочкой, училась в Лейпциге.

«Герр Теплов» снял протезы, судорожно зажал их двумя ладонями, чтобы никто не видел его съемных зубов, а потом так же, охраняя их от посторонних глаз, опустил в баночку, закрыл марлей и сверху навинтил крышку баночки. И протянул ее Зое. Та передала баночку с протезами сестре.

А Кирилл Петрович улегся на кровати и высоко натянул на себя пододеяльник, тщательно прикрывая нижнюю половину лица. Он даже немножко нарочито выпятил вперед губы, чтобы рот без протезов не казался провалившимся…

— Поехали? — спросила одна сестра другую.

Та кивнула и стала разворачивать кровать к дверям палаты…

Тупое безразличие все больше и больше заполняло засыпающий мозг Кирилла Петровича. Он только спросил, с трудом выговаривая сквозь пододеяльник:

— Ты здесь, Зой?

— Конечно! Конечно, я здесь… — Зоя на ходу взяла руку Кирилла Петровича и уже не отпускала ее ни в коридоре отделения, ни в большом служебном лифте, куда они въехали все вчетвером вместе с кроватью.

— Ты не волнуйся, — говорила она негромко. — Я все время буду рядом с тобой… Вспомни, как ты трижды провожал меня на такие операции… Два раза в Ленинграде, в Песочной, и один раз здесь же, в этой клинике… И трижды встречал. Ты помнишь?

Кирилл Петрович на секунду вернулся в реальный мир и совершенно осознанно ответил:

— Помню… Я все помню, Зоенька.

Сестры быстро катили кровать с Кириллом Петровичем через какой-то темный и очень большой холл и вдруг свернули в светлый коридор.

И остановились перед широкими двустворчатыми дверями без ручек, на которых большими латинскими буквами было написано «ОР». Это и был ОПерационный блок.

— Все, фрау Теплов, — как бы извиняясь, сказала бывшая девочка из Лейпцига. — Там в холле есть стулья.

Она нажала на кнопку в стене, и двери «ОР» стали разъезжаться…

Зоя наклонилась и несколько раз поцеловала Кирилла Петровича в лицо. И руку ему поцеловала.

И сказала Кириллу Петровичу:

— Я подожду тебя здесь, в холле. Там, оказывается, есть стулья…

Примечания

1

— Господин Теплов! Завтра у вас бронхоскопия. Сегодня вы не должны больше ничего есть и завтра с утра тоже. Это исследование делается натощак. Вам ясно?

Content

Владимир Кунин
На основании статьи…

Примечания