Лето в холодном городе

Лето в холодном городе

Трехчастный рассказ примерно на 15 страниц. Идейное продолжение рассказа «Мифопоэтика спальных районов», только здесь личностей еще меньше, а среды, статичного городского окружения еще больше. Поэтому у персонажей нет ни имен, ни даже местоимений. Я попытался дойти до более высокого уровня абстракции, убрав почти все детали быта, и оставив только экзистенциальные переживания непосредственного восприятия мира.

1. Напоминание

Перемещался только на машине, прячась от режущего ветра. Вечером не ставил машину в гараж, а парковался как можно ближе к подъезду и мышкой юркал под защиту бетонной скорлупки.

Сегодня температура опустилась еще, но ветер стих, и стало хорошо. Поэтому, приехав поздно и не найдя сходу места около дома, не стал упорствовать и поставил машину в гараж. Разогретый печкой в салоне, источал жар. Выбежал открыть ворота бокса, и мороз не мог вначале пробиться через ауру тепла. Когда ноги остановились, прекратив скрип снега, а глаза уставились в замок на воротах и не видели сугробов, можно было бы даже вообразить на секунду, что сейчас летняя ночь.

Загнав машину, укутался, прежде чем выключить мотор и выйти. Запер ворота бокса, пошел по только-только расчищенному проезду между рядами боксов к выходу из массива, а мороз, унюхав след, напал. Вцепился в лицо и тонкой пленкой покрыл тело под пуховиком. Пленка эта — не от прямого действия холода; она лишь напоминание о том, что грозит телу, если оно не сможет вернуться в убежище.

Холод разбудил. Показалось, что весь день, а может быть много-много дней, был разморен искусственной жарой и дремал наяву. Только теперь увидел мир и дотронулся, лишь кончиком души, до жуткой громадности пространства над головой. Из переходов пустоты в ограничительную черноту отлит колокол неба. Вдали, плотная чернота висит над самыми крышами светящихся разноцветными сотами бетонных ящиков. В зените пустота дыбится, оттесняя черноту в бесконечность. Звезды у конца небосклона — как дырки с рваными краями, которые кто-то снаружи пробил гвоздем в тонкой жести, а здесь, в бесконечном колодце, они маячки, подвешенные для разметки, ведь без них пространство под давлением одинаковости схлопнулось бы в точку; небо рухнуло бы на землю.

Лампы накаливания светят над каждым пятым боксом, иногда над каждым десятым. Они прячутся под ржавыми тарелками для крепления стеклянных плафонов, давно разбитых. Хрупкое пламя, отделенное от враждебного пространства тончайшей стенкой, щедро швыряет жар вовне, но не гаснет, поскольку получает энергию из источников невиданной мощи и отнюдь не таких хрупких. Даже если оболочку расколет, и ворвавшийся воздух сожжет нить, или если нить сама разорвется от старости, другие будут светить, и даже если все здесь погаснут, другие в других гаражных массивах, других районах и городах продолжат светить, оттесняя тьму в потаенные углы, откуда она с ненавистью пялится на изобретательных людишек, одержавших кратковременную победу.

В желтых лучах неровные очертания сваленных из снежных глыб сугробов, играя светом и тенью, обращаются чудовищами. Они страшны бессмысленностью форм; выросты на их телах не предназначены для выполнения жизненных задач. Будто творец, создавший зверей и птиц, заснул потом в усталости, и страшилища лепились по воле сновидений, в которых осколки смысла соединяются в мозаику абсурда. Но потом творец проснулся, и существа недр, лезшие снизу, показавшиеся уже своими рылами на свет божий, остановились. Вначале они шевелили беспокойно слепыми отростками, но потом творец, чтобы скрыть плоды оплошности, вырезал эту область пространства из творимого мира и заклинанием холода сковал чудовищ, и срок заклинания — вечность. Когда мир и самого творца, верившего, что он всесильный и бессмертный, наконец пожрет Хронос, другой творец другой вселенной натолкнется на этот закуток, переживший конец эпохи, и чудовища, запрятанные там, будут для него теми, кто существовал до возникновения мира. Новый творец задумается на мгновение, о чем бы это могло напоминать ему, о какой неизбежной судьбе для него это свидетельствует, но поскорее отгонит страшную мысль.

Сильный кашель прорывается наружу из глубины легких — это тело напоминает о себе. Мороз успел глубоко проникнуть в неподвижное мясо, пока душа созерцала. Встрепенувшееся, не понимающее, где оно и что было с ним, тело не вспомнило еще, каков этот кашель, и надеется отплюнуть что-нибудь. Но кашель сух, острым камнем он прокатывается по трубочкам бронх, еще молодым, тридцатилетним, титановым, и вылетает, невидимый, не оставляя пока царапин на их стенках.

Летом кашля точно не было, а вот прошлой зимой — не вспомнить. Кажется, прошлую зиму вообще не вычленить в памяти. Наверное, потому что прошлой зимой не было кашля, иначе бы она отличалась от позапрошлой. Но что если кашель был во все прошлые зимы, и каждое лето уходил, и забывался к зиме? Нет, тогда было бы твердое знание, что каждую зиму приходит кашель, как знание, что каждую зиму потрескавшиеся губы, как знание, что курит уже пятнадцать лет. Может, все просто-напросто от того, что покурил однажды на морозе и простудил бронхи? Слега простудил, так что нет температуры и мокроты. А теперь не дает им зажить, постоянно раздразнивая кашлем. Чтобы вылечиться, нужно не кашлять, а не кашлять помогают сигареты. Курение отвлекает, а когда сигарета кончается, кашель сдерживается волевым усилием, чтобы не разрушить убеждения в пользе от сигареты.

Окоченевшей ладонью достает пачку, выуживает зубами сигарету, пытается попасть по кремню зажигалки подушечкой большого пальца сквозь неуклюжую перчатку. Не получается. Сдернув перчатку, напрягает всю волю, чтобы заставить одеревеневший палец сделать одно точное движение. Закуривает, натягивает перчатку и вставляет руки в карманы. Сдвигает фильтр к краю рта, чтобы дым не ел глаза, поднимает плечи к шее, идет. Шаги получаются напряженные, резкие и короткие, чтобы не поскользнуться на текучем пылевидном снегу, скрывающем отполированный лед. Шершавый дым врывается обильной целебной струей, орошает жаждущие альвеолы. Через нос вылетает молочная струя, и хочется думать, что вся она дым, дым, который тело производит само, без посторонних воздействий, а роль сигареты символьная, не вещественная. Стеклянная неподвижность тотчас разрывает струю на клочки, терзает их, швыряет из стороны в сторону, обгрызает хищно с краев к центру, не оставляет от них ничего.

Поскрипывание снега, короткий лай сонной собаки у ворот, тут же узнавшей своего и смолкшей, жалобные потуги стартера и затем победный рык ожившего мотора где-то в дальнем ряду, звонкие металлические удары бог знает чего обо что вдали, за гаражами, домами, дорогами, щелчки умирающей газовой лампы в фонаре над головой, поскрипывание снега.

Сигарета кончилась, окурок выскальзывает и падает на ровный старый сугроб, гаснет с шипением, не слышным человеку; обуглившийся край бумажки намокает и тут же леденеет. На гладком снегу остается грязно-серая рябинка.

Пустырь, отделяющий жилой квартал от гаражей, сейчас по-настоящему пуст. Снеговой саван скрыл неровности, кустики чертополоха, молодые побеги ивы. Бездомные псы попрятались, птицы не летают, тощие жерди-подростки не сидят на покрышках с большими пивными банками в маленьких ладонях. Покрышки тоже сожрал снег.

Туша многоэтажного дома, домов, города наползает. Столбики вытянутых окошек, светящихся холодно, зеленоватым или синеватым — это лестничные пролеты. Свет желтый, самую малость сгущенный — это окна квартир, завешенные простым тюлем. Густой апельсиновый цвет — где к тюлю добавлены не слишком плотные шторы самого кремовые шторы, пурпурный — когда в квартире красные обои или когда под потолком не современная куцая люстрочка из хозяйственного гипермаркета, а советский картонный красный абажур, вечно в пыли, к которому летом еще подвешивают сладко пахнущие горчичного цвета липкие ленты-ловушки для мух. В некоторых окнах, одно на сотню, свечение необычное, фиолетовое или ядовито-зеленое. Глядя на них, воображается, что там порталы в иные миры; драконье логово, набитое самоцветами, или ведьмовская хижина, где над очагом варится зелье бессмертия.

А что если где-то в городе есть такой волшебный дом, который действительно портал в тысячу миров? Каждый продавец в налипших у его подошвы магазинах — не просто женщина с отупевшим взглядом и вбитой в руки памятью о расположении марок сигарет под прилавком, а человек, продающий что-то уникальное, что добывает сам, уходя на многие месяцы в опасные странствия сквозь личный портал в личный иной мир... расположенный на кухне приватизированной квартиры, между холодильником и стиральной машиной.

Вот и крыльцо подъезда. Отсюда, из пятна света, страшно смотреть на черноту пустыря и тусклые огоньки гаражей: не верится, что был там, в этой пограничной зоне между очеловеченным пространством и враждебными ледяными пустошами. Счастье, что вернулся оттуда — не примерз ногами к земле и не оброс снежными глыбами, став очередным в шеренге чудовищных слепышей. Газовая лампа на козырьке подъезда трещит непрерывно, гудит и мигает, должна вот-вот издохнуть. Испуганно вздрогнул бы и заспешил внутрь, если бы она погасла, а поднося круглый магнитный ключ к домофону, подумал бы: вдруг не сработает. И если не сработает, по спине побегут мурашки: слепыши ожили и ползут за последним человеком в обезлюдевшем мире, ползут по-черепашьи, но неумолимо. Убегая от них, человек будет неизбежно останавливаться, а слепыши не едят и не спят, они только ползут. И не дай бог поскользнуться и сломать ногу, тогда фора будет потеряна; еще хуже если нога застрянет в каком-нибудь заборе, никак не вытащить ее, а они уже совсем рядом, вот-вот прикоснутся к мечущейся плоти.

Кашель вновь ворвался, почуяв, что за ним забыли присматривать. Нужно идти домой, нечего тут стоять у подъезда и мерзнуть. И курить здесь не надо, все равно от курения на таком холоде никакого удовольствия.

Уже поднял руку, достать из нагрудного кармана ключи, когда взгляд упал на алюминиевые перила. Медно-зеленоватого отлива, матовые, рифленые, заманчиво съедобные. Вдруг вспомнил, как в глубоком детстве, тоже зимой в темноте, на этом самом крыльце, тогда не облупленном и не разрисованном, родители почему-то медлили заходить внутрь, а вафельность и хрустящесть перил с каждой секундой становились очевиднее; тончайшая ледяная корка на них с вкраплениями снежинок — сладкая-сладкая. Выбрав момент, когда родители не смотрели, бросился к перилам и лизнул их, предвкушая наслаждение. Не помнит, что было сразу после этого. Следующая картинка в памяти — окровавленный рот в запотевающем зеркале, струя воды из крана, клубы пара от нее, розовый водоворот вокруг слива и красные слизняки, сползающие по наклонным стенкам раковины, втягивающие тонкую кровяную пленку в свои узкие тела, чтобы удлинять головки, налитые, распухшие непрозрачные. Слизняки все тянулись к воде, а вода отрезала им головы.

Странная мысль пришла, когда вспомнился случай из детства. Ведь воспоминанию не хватает части — вкуса алюминиевых перил! Что если вкус действительно великолепный, стоящий и боли, и крови, но память о нем замалевана болью и кровью? Может быть, если подобрать правильный ключик, удастся вспомнить и вкус тоже? Например, поднести язык к самым перилам. Не дотрагиваться до них, конечно, а просто поднести язык.

Встал на колени, уперся руками в металл, раскрыл рот и, сдерживая желание кашлять, стал приближать лицо. Кровяной дрожащий язык источал пар, как свинья, ведомая на убой, источает запах страха. Когда язык был совсем близко, в поле зрения попал сугроб у самого крыльца, не такой, какие лежат во дворах, набросанные давно, выровнявшиеся, гладкие, а такой, как там, в гаражах, глыбистый, уродливый, весь в непонятных выростах, слепомордый, жуткий. Шевелящийся.

Дернулся, броситься к двери, но было уже поздно. Язык прилип. Не было никакого вкуса, только боль промерзания. Сугроб тотчас замер и перестал быть страшным, а емкий и загадочный мир вокруг скукожился в черную гадость, как пластиковая бутылка, брошенная в огонь.

2. Распад

Проснулся не рано и не слишком поздно. Спал посередине комнаты, ногами в сторону окна, голова на двух подушках, чтобы когда свет разбудит, проем окна, задернутый тюлем, был напротив глаз.

Квартира на высоком этаже и выходит окнами на лесопарк, так что ничего, кроме размытого тюлем света, не видно, и легко можно обмануться, что сейчас лето в разгаре, даже если метет метель, потому что сквозь стеклопакеты, на которые копил целый год, вой ветра не прорывается.

Проснувшись, долго смотрел не моргая на светлый, но еще сероватый прямоугольник, и становился — им. Глаза-посредники растворились, окно встроилось напрямую в сознание. С нарастанием света за окном, с растворением последних обмылков ночи, прояснялось в голове; наконец, ясность добралась до тела.

Аккуратно отвернул одеяло, сел на кровати, опустил ноги в теплых носках на мягкий ковер. Благодаря пижаме, болезненного окунания в холод не случилось. Из уютной плаценты кровати родился безболезненно в уютную плаценту квартиры. Вдруг стал слышен стук часов на кухне, до невозможности громкий.

Пошел вынуть из часов батарейку, забыв, что на кухне окно голое, и увидел преждевременно, что погода ясная. Ощутил смесь разочарования и радости. Хотелось продлить еще немного интригующую неизвестность относительно погоды. Интрига исчезла, и оставалось только протаскиваться через очередной день. Но с другой стороны, ясная погода означала, что будет прогулка в лесопарке, и это восхитительно. Взгляд остановился на полосатых красно-белых трубах тепловой станции, врезанной в край лесопарка. От них в прозрачную лазурь развертывалось инородное тело, сначала быстро, плотной струей, молодыми клетками, затем все медленнее, мертвыми ватными комьями, молочными слева, со стороны солнца и чернильными справа, в тени. Опухоль захватывала небо вверх от труб насколько хватало окна. Подошел вплотную, прижался лбом к стеклопластику. Тогда стала видна граница. Конус конденсата переходил в пепельное облако. Белые зазубрины по его краям постоянно отрастали и с такой же скоростью пожирались лучистой синевой.

Справа видны дома, окаймляющие лесопарк. Один из них, длинный, пятнадцатиэтажный, стоит на пологом склоне, и три его блока, по нескольку подъездов в каждом, поднимаются ступеньками. Ему лет тридцать, он строился раньше, чем окружающие коричнево-белые громадины, и выглядит обветренным рядом с ними. Некоторые его панели, по нескольку этажей, облицованы плиткой цвета морской волны, другие более темной, свинцово-синей. Серии разнобойных балконов, обшитых серым гофрированным текстолитом, заваленных хламом, завешенных бельем, рассечены столбиками по два ряда крохотных квадратных оконцев. Там проходят лестницы подъездов. И представляется мужчина сорока лет, давно уже умерший, а тогда — накачанный здоровьем так плотно, что чуть не лопался.

После тяжелой заводской недели он, умерший мужчина, просыпается субботним февральским утром наконец-то выспавшийся. С кухни доносятся звуки стряпни, пахнет жареным хлебом и кофе. В синтетических шароварах, в серой майке и шлепанцах он выходит на гулкую лестницу, подходит к крохотному окошку, достает пачку папирос из кармана, закуривает от спички и глубоко затягивается; более приятной затяжки в этот день уже не будет, зато еще одна такая же восхитительная будет завтра утром. Сквозь малюсенькое мутное окошко виден серый остов строящейся тепловой станции, с трубами пока еще разной высоты. Вокруг нее лес, лес, и никаких домов ни справа, ни слева. Стройка вокруг развернется, когда закончат тепловую станцию, а пока... можно жить. С комбината он смог принести большой кусок говядины на кости, так что на обед его ждут и густой мясной борщ, и котлеты с чесноком. К ним он прибавит немного водки для разгона крови. А пока он позавтракает и займется починкой утюга. И ни за что на свете не пойдет на этот проклятый мороз, никто его не заставит. Длинной густой затяжкой он докуривает папиросу, давит бычок о стенку большой жестяной банки из-под сельди, поворачивается на пятках к двери квартиры, новенькой, блестящей, и чувствует себя самым счастливым человеком на Земле. Как бы ни были тусклы прожитые годы, убого до самых последних дней жилище, как бы скоро ни началась пыльная шумная стройка вокруг, как бы мало ни осталось наслаждаться крепким здоровьем, как бы мало ни осталось самой жизни, — не важно! Ведь пришли золотые дни, когда все наконец налажено, все хорошо, и солнце застыло в зените как будто навсегда. Навсегда.

Не хотел бы лихо расплескивать здоровье и умереть молодым, как тот мужчина. Ведет здоровый образ жизни, последние годы не курит и не пьет, не ест жареного и острого. Уже шестьдесят, и давно пора всерьез заботиться о здоровье. Пусть не играет с ними, со всеми этими, в шахматы и домино под навесами в лесопарке, зато много ходит — полезно для сердца. А они вечно пьют свою водку и неподвижностью насиживают себе инфаркты с инсультами. Они будут умирать некрасиво, разорванно, когда один орган отказывает, а другие еще могут жить, борются, но вынуждены тоже умереть, как здоровые молодые матросы на затонувшей подлодке, дышащие до последнего, дышащие тогда, когда старик на их месте уже умер бы, но в конце концов вынужденные тоже задохнуться.

Нет, не будет такого! Умрет гармонично, угасая постепенно, всеми органами одинаково. Смерть будет как сгущающиеся сумерки после заката жаркого июльского дня. И когда наступит смерть, все органы будут согласны, что пора, и момент перехода будет почти незаметным, почти безболезненным.

Позавтракав неторопливо манной кашей, яйцом в мешочек без соли и черным хлебом с кусочком холодной вареной говядины, выпив через пятнадцать минут после еды чашку некрепкого теплого чая, плотно одевается, кладет в обширный внутренний карман пуховика жестяную банку консервированных персиков и острый короткий нож. Не консервный, настоящий, смертоносный.

На улице солнечно и прозрачно до рези в глазах. Мороз так свиреп, что лед в лужах ссохся и потрескался, но после ветра последних дней, пробиравшего до костей, солнечный мороз приятен. У скамейки соседнего подъезда стоят трое, им лет по пятьдесят. Их укутанные фигурки раздуты и неуклюжи, лица младенчески розовые и счастливые.

Почти любит их, почти! Впрочем, не пожалел бы ни одного, попадись они ему в другом месте...

На скамейке стоит водка, классические пол-литра на троих, и ничего больше. Трое закидывают в глотки по очередной маленькой порции из пластиковых стаканчиков и закрывают лица рукавами. Из окна второго этажа высовывается круглая женщина, нагибается, что-то кричит им злобно, один из них поднимает голову и досадливо машет ей рукой. "Да околейте вы", — говорит она и исчезает. Один из них комично пожимает плечами и плескает в стаканчики еще по полглотка.

Заметили! Поворачивают головы, смотрят, улыбаются, подзывают жестами.

Нет! Часто-часто машет головой из стороны в сторону, смотрит в землю, ускоряет шаг, не оглядывается, но созерцает внутренним взором отпечатки их лиц, стремительно распадающиеся. До чего же они добры и лучатся здоровьем! Это все обманщик-алкоголь. Он, как любой коварный демон, стремится быть услужливым. Он соскабливает кору серой штукатурки, которой замазывает лица так называемая приспособленность, мрачная вещь. Он впрыскивает в кровь порцию молодой жизни, в кредит под проценты.

Как странно, что алкоголь вреден! Мир, в котором он исключительно полезен, а выпить его много невозможно, был бы гораздо более дружелюбным миром. Гораздо более возможным миром. Был бы.

Однажды — в этом году или в какой-то из прошлых? — зашел в лесопарк так далеко, что дошел до кольцевой дороги. За дорогой раскинулся чистый, свежий, с радужными детскими площадками и красными дорожками, спальный район. И представилось, что если перейти туда не по пешеходному мосту, а с закрытыми глазами перебежать через десять полос и не быть сбитым, окажешься не просто в новеньком районе, по которому будешь грустно бродить, разглядывая красивые машины и завидуя молодым мамам в чистых сквериках, — нет! Окажешься в особом районе.

Этот район стоит на волшебном месте, где очень близко к поверхности пролегает Кость Мироздания. Дальше Кость ныряет в самые недра вселенной, и другие районы, города и страны так далеки от нее, что лучистая благодать почти не доходит до них. В обыденном мире Кость находится везде и нигде, так что никакая общность и даже никакая отдельная личность не может быть целиком к ней близка. Вспыхнуть в непосредственной близости от нее могут отдельные минуты отдельного человека, отдельные поступки, отдельные мысли, и всегда человек чувствует лишь отголоски благодати, всегда его только дразнят запахи вкусной еды, которую готовят и едят в другой квартире. Там же, в волшебном районе, Кость Мироздания просто близка, без ограничений. Вода, льющаяся там из кранов — живая вода, ведь трубы водопровода пролегают над самой Костью. Каждое впечатление, событие, поступок живущих там овеяны святостью, потому что все происходящее — исполнение долга перед Костью, которая одна знает, как надо жить человеку и что чувствовать. Исполнение долга, более того, неизбежно, ведь ошибок в ауре Ее благодати быть не может. Это первый компонент совершенного счастья живущих в том волшебном районе — невозможность оступиться. Второй компонент — свобода от смерти. Люди там не умирают — они однажды решают уйти и уходят куда глаза глядят, а во все стороны от волшебного района, не в нашем, а в том, тонком пространстве, раскинулись холмистые равнины с полями, лесами и реками. Они уходят в бесконечность, и сколько бы людей ни родилось, не пожило и не ушло из волшебного района, равнина никогда не переполнится.

В глубоком детстве два компонента совершенного счастья, кажется, иногда совпадали. Когда еще не знал, что люди умирают, и когда родители были всеведущими, так что рядом с ними все как происходит — так и надо. Непонятно, как сохранились эти осколки воспоминаний в стареющем мозгу. Ведь не вспоминались же они многие взрослые годы, но потом однажды проявились ясно, и с тех пор не тускнеют. В одном таком осколке — мигающая зеленая гирлянда на зеленой же елке, и радость от такого сочетания, в другом — ножка строит плотины из хрупкой зернистой икры тающего снега, а папа с мамой стоят неподалеку; еще в одном, самом ярком, потому, наверное, что летнем — вслед за отцом, пролезает через щель в заборе и бежит по высокотравному лугу, усеянному цветами зверобоя. В летнем воспоминании все залито солнцем; свет густо струится сквозь щели между заборными досками в изумрудную тень сада, выжигает луг почти до бесцветности, делает фигурку отца впереди плоской чернотой, провалом в никуда, искусно вырезанным на тонкой ткани действительности. Энергия солнечного света из той картинки прорывается сквозь время и подпитывает существование в дряхлеющем теле.

Третий компонент совершенного счастья — свобода от распада — не был и не будет доступен никогда! Но способ имитировать его найден, и до конца зимы все останется почти как в волшебном мире. Человеческие тела распадаются с каждым днем, а те, что еще растут и не начали распадаться, сообщают миру об отложенной в них, ждущей своего часа личинке распада тем, что постоянно выделяют грязь. Распад — в первую очередь грязь. Кто живет грязнее, тот быстрее распадается. Наркоманы, алкоголики, проститутки, бомжи, преступники — все они омерзительны, когда живы. Но когда мертвы, заморожены, украшены рассыпчатым снегом и хорошенько упрятаны от глаз людей, этих трупоедов, стремящихся потрогать, рассмотреть, утащить в свои гнусные норы и распотрошить, — одним словом, когда защищены от распада, они прекрасны. Жаль только, что сам холод неизбежно распадется, и когда стает снег, драгоценные камни их тел в считанные дни превратятся в черную распухшую мерзость. Ее будут выедать черви, жуки, сороконожки, клевать вороны, глодать бездомные псы, потом их найдут мерзейшие из трупоедов и на трупозозках повезут в труположки, чтобы ковыряться в том, чем побрезговал последний стервятник. Нет, не выдержать даже мысли об этом! Когда холод начнет отступать, придется сообщить, где они лежат. Можно сделать это анонимным письмо. И тогда гнусный распад состоится хотя бы не на виду у солнца.

Дошел по дорожке уже до самого входа в лесопарк, и здесь две подвыпившие женщины, шедшие навстречу, спросили: "Мужчина, а вы что, идете туда один?" и добавили: "Вам что, не страшно, там же маньяк орудует, во всех газетах пишут" — они засмеялись и пошли дальше.

Замер, похолодев от испуга. Как теперь гулять там, если там маньяк? Рвущее душу противоречие: гулять полезно для здоровья, но повышает вероятность быть убитым. И вдобавок к ужасу — стыд. Зачем вместо консервного, взял обычный нож, хотя даже не был уверен, что сможет открыть им банку и подкрепиться в долгой прогулке! Зачем хорохорился, что убил бы трех субботних пьяниц, зачем рассуждал о трупах? Зачем воображал себя маньяком-убийцей?

Потекли слезы. Просто жалкий, одинокий старик, до судорог перепуганный грядущей смертью, вот и все, вот и все. А другие живут на полную, не боятся, не думают, не загораживаются ширмочками, вроде сегодняшней мысленной игры.

3. Яблони

Небо синее-синее, и если выбрать удачное место и запрокинуть голову до предела, до боли в шее, и смотреть прямо, то будет видна только синь, и получится на мгновение поверить, что сейчас лето, а не самый морозный месяц зимы.

Идет вдоль шоссе и не слышит из-за машин, как шуршит соль под ногами, только чувствует шершавую вибрацию. Когда наконец доходит до калитки в высоком заборе и пересекает границу серого машинного снега и снега чистого, начинает слышать скрип: от главной аллеи парка далеко, и снег не утоптан в беззвучную корку.

Губы плотно сжаты, и нижнюю скрывает шарф. Рот разомкнуть страшно: кажется, тогда поднимется вихрь, и внутрь втянет все кубокилометры ледяной прозрачности. Дышит через нос и чувствует влагу по ободкам ноздрей, так что старается не выдыхать слишком сильно, чтобы жидкость не сорвало и не разнесло по губам.

В этой части парка — поле, еще не засаженное деревьями, и местность поднимается, так что если не вертеть головой, не будут бросаться в глаза желтый одноэтажный домик музея с краю, и тогда могло бы вообразиться, что здесь бескрайняя пустошь. Но гул машин за спиной напоминает о правде: это маленький парк не так уж далеко от центра, раскинувшийся на холмах по высокому берегу реки.

Приехал сюда с намерением; на метро с дальней окраины; чтобы, поднявшись еще немного выше, увидеть ряды яблонь на ровной километровой площадке. За ними начинаются овраги и спуск к реке; там асфальтовая, а затем из красного мелкого графия набережная, где гуляют сотни пар, держась за руки, и некоторые пришли в слишком тонких перчатках, так что руки их стынут, но вначале, еще не спрятав руки в карманы, они чувствуют тепло друг друга сквозь ткань. На той стороне реки огромный пустырь с широким и мелким песчаным карьером, где летом гоняют на кроссовых мотоциклах, а зимой увидишь иногда собаку или ворона. Не хотелось бы оказаться там ночью, да и здесь, на узкой тропке среди нетронутого снега, будет не по себе. А вот у метро, где еще часа два после того, как стемнеет, сохраняется мощный теплый поток людей, не одиноко и не страшно, а даже весело, даже как будто празднуешь вместе с ними общую победу над ночью.

Темнеть начнет скоро. Пока еще кажется, что день в разгаре, особенно если смотреть на запад. Небо там ярко-голубое, как в жаркий летний полдень. Пока не нужно думать о сумерках. Главное, что когда подъем кончится, взгляду откроются ряды яблонь. Солнце как раз будет над горизонтом, покрасневшее, и его лучи пронзят яблоневую рощу тысячей игл и создадут иллюзию, будто это совсем другие яблони, из детского воспоминания, из воспоминания о компьютерной игре.

В той игре вид был как бы из глаз, и земная поверхность, холмы, ущелья, города, рисовались объемными и угловатыми, а предметы помельче, такие как люди — плоскими и в мелких квадратиках, если присмотреться вблизи. Игра создавала впечатление путешествий по гигантскому миру. Когда игрок направлял героя в порт и нажимал кнопочку "сесть на корабль" или подводил к невидимому рубежу на местности и нажимал "да, я хочу уйти с локации", ему показывали карту, и точка, изображающая героя, двигалась по суше или морю, оставляя за собой линию маршрута, и циферки бежали в углу экрана, показывая, сколько дней герой в пути. На самом деле, мирок той игры состоял всего из нескольких городков по три улицы в каждом, с холмистыми, чтобы казаться протяженнее, окрестностями. Кое-где были натыканы деревьями с плоскими кронами, с листвой как рыбацкая сеть с застрявшими водорослями. Иногда попадалось озеро, деревенька, кладбище, руины древнего города, с нарисованным на какой-нибудь стене входом в подземелье. Ходу по округе каждого города из конца в конец было минут пятнадцать — меньше чем пройти от метро до яблонь здесь, в парке.

Но поскольку никогда не доводилось проходить напрямую без остановок, поскольку всюду поджидали враги, сундуки с сокровищами, таинственные пещеры драконов и замки чародеев, казалось, что простор огромен. В безопасных же городах, где никогда не бродили разбойники, тролли, вурдалаки, было узко и затхло. Лишь несколько прямоугольных блоков с натянутыми на них текстурами фасадов. Некоторые стены прорисованы лучше и снабжены вывесками, например, «трактир». Туда можно «зайти», то есть щелкнуть на дверь курсором мыши и увидеть перед собой экранчик с рисованным лицом трактирщика или продавца и вариантами фраз для разговора. По улицам ходили плоские люди, по одному и тому же маршруту, днем и ночью, и когда разворачивались, картинка темного затылка вдруг, моментально, заменялась светлым овалом лица с черными пуговками глаз. К прохожим можно было подойти, и в появившемся окошке выбрать фразу, с которой хочешь начать разговор. Можно было так за одну минуту заговорить с человеком десять раз, на одну и ту же тему, и каждый раз получать один и те же ответы.

Когда играл, относился к этому как к условности, которую надо принять, чтобы насладиться вымышленным миром. Понятно, невозможно написать игру, где персонажи вели бы себя как настоящие, живые люди.

Теперь думает иначе. Увидел, что настоящие люди, как правило, ведут себя именно так. Они годами повторяют один и тот же маршрут и, не задумываясь, с одними и теми же людьми повторяют один и те же темы разговоров. И квадратные блоки, с натянутыми на них картинками фасадов и кое-где яркими, прорисованными кусочками «трактиров» очень напоминают обстановку типовых районов с одинаковыми зданиями, на которые как попало налеплены кричащие вывески и яркие витрины. Перемещение между местами, удаленными друг от друга, происходит в реальной жизни тоже «по карте» — самолетом, поездом, автомобилем, так что сотни километров ненужного пространства пролетают, не удостоенные внимания, остаются висеть в тяжелой мгле полунебытия.

Но это все не главное, это мысли, пришедшие спустя годы после игры. Главное же другое. Там в одном из городов, кроме скучных узких улиц, был яблоневый сад. Уникальное и совершенно бесполезное место, как будто разработчики его поставили туда для отладки, а потом забыли убрать. Он был в несколько раз больше города по площади и состоял из десятков рядов идентичных деревьев. В сад не забредали ни местные жители, ни враждебные твари, и там не размещалось никаких учреждений. Это был единственный уголок природы в игре, где можно было оставить своего героя на несколько часов, и его не убивали чудовища, сползшись с окрестностей или даже просто появившись из ниоткуда. Несколько раз так было за стенами городов: герой останавливался и поднимал голову, чтобы видеть небо, всегда поразительно красивое, восхитительно упрощенное, с контурами облаков будто прочерченными тушью, с лучами солнца, как рельсы, с нарочито яркими цветами, даже основными цветами, вместо оттенков! Статичность картинок компенсировалась тем, что наделано их было великое множество: на самые разные погодные условия, времена года, дня и ночи. И вот, засмотревшись на небо, герой вдруг обнаруживал себя в окружении чудовищ. Герой погибал, но картинка не гасла — точка обзора перемещалась с уровня человеческого роста на уровень земли, и оттуда, снизу можно было видеть мерзких тварей. Они топтались на месте и продолжали, как неисправные автоматы, наносить удары по воздуху, а главное, самое неприятное, загораживали небо своими безобразными тушами.

В городах как следует поглядеть на небо не удавалось, потому что много загораживали дома. Так что яблоневый сад оставался единственным местом, где можно было беспрепятственно любоваться, а не занудливо, механически продираться через игровой процесс. Для этого надо было набить «рюкзак» — квадратные ячейки в специальном экранчике — огромным количеством еды, зайти в сад, поднять взгляд и смотреть. Когда надоест одна картинка, нажать кнопку «ждать», выставить часов одиннадцать или семнадцать, чтобы попасть на другое время суток, и любоваться новым небом. Так двигался сквозь сезоны, пока не кончится еда.

Играл зимой, в феврале; за окном была стужа, как сейчас. Перемотал игровое время на лето, опустил «взгляд» с неба на сад и увидел, что плоскость под яблонями сочно-зеленая с нарисованными пятнами полевых цветов, а сами деревья покрыты плодами. Стоят рядами, как шахматные фигуры. Совершенно одинаковые: угловатые пни, на которых укреплены поперек друг друга по две плоскости-сетки с листочками через ячейку. Кроме листочков, к сеткам прибиты яблоки, одинаковое количество яблок на каждой, висящих в одинаковом порядке, одинаково белых с одного и румяных с другого бока, одинаково плоских. Солнце скользит к закату, оно двигается по небосклону во много раз быстрее, чем солнце этого мира. Вдруг включаются тени, которых не было ни днем, ни утром — возникает по овальному черному пятну под каждым деревом. Вот, солнце уже так низко, что прикасается к деревьям, вот оно уже за ними, лучи-балки протыкают квадратные сетки крон, и румяные яблоки почему-то вспыхивают лампочками, становятся ярче и больше. Несмотря на убожество изображения, несмотря на серийные яблоки и геометрические тени, переживание было потрясающим. Само всесильное лето пробилось тогда сквозь ледяную завесу и согрело одного из обитателей холодного города.

Этим августом, годы спустя, набрел на яблоневые посадки в парке у реки. Был урожай, кроны пестрились румяными плодами. Вдруг вспомнил все и поразился сходству и долго бродил там, пытаясь натянуть на разнообразно сшитые кроны восхитительную, истинно летнюю, картинку: пересечение двух плоских расплывчатых сеток. Но ничего не получалось: то пронзительное ощущение лета из детства не возвращалось. Сад все никак не становился схематичным, а небо над ним — неподвижным, скроенным из контрастных цветов. Стал приходить каждый день, гулял часами, пытаясь поймать заветное ощущение, и наконец, однажды, оно пришло. Было еще светло, но вечерело, и в лощинах вызревал свеже-влажный запах травяной росы. Зайдя в парк маленькой тропинкой со стороны шоссе, поднялся по склону, и когда увидел рощу, рубиновые закатные лучи прошивали ее по всему фронту. Они высасывали цвет из деревьев, так что кроны и стволы стали одинаково темными, и они ударяли в глаза, заставляя щуриться, так что скрадывались детали видимого. Благодаря лучам, яблони стали точь-в-точь как в игре: одинаковые и плоские. Не отрывал глаз, пока солнце не скрылось почти полностью. Тогда отвернулся поспешно, чтобы не смазать впечатлений, и пошел обратно.

Сегодня, в один из холодных февральских дней, когда нуждался в том чувстве гораздо больше, чем летом, надеялся повторить его.

Но ничего не получилось. Красные лучи падали на завешенные снеговыми тряпками заскорузлые черные трупы, и те оставались скучно реальными. Понял, что надеяться не на что, и через рощу напрямик пошел к набережной. По пути глядел себе под ноги, чтобы не видеть проклятые деревья.

Ничего не получилось, и наверное никогда больше не получится. Тогда, в конце августа, на закате дня, получилось дотронуться до иного пространства, погребенного под грубым мясом привычного города. Но не хватило духу сделать шаг навстречу иности, веры, что это не иллюзия, и сходство не исчезнет, если приблизиться. Ах, если бы тогда просто пойти навстречу мечте, а не рассматривать издалека! Остаться в летнем яблоневом саду на целую вечность, стать бесплотным духом и позабыть все тяготы земной жизни!

Теперь поздно, ничего не вернешь. До конца жизни будет снится пронзенный рубином сад-картинка. До последнего вздоха будут жечь мысли об ином бытии. И неотвеченным останется вопрос: а жители того мира, по отголоскам которого нам кажется, что все там пропитано глубинным, из корней вселенной поднимающимся смыслом, жители того мира ощущают его великолепие? Или они чуют великолепие только в отголосках нашего мира? И когда случается изредка пересечение миров, кажется ли им наш мир мечтой или же блеклой подделкой под их настоящий мир, на которую нечего обращать внимания?

Ярослав Кузьминов

Content

Лето в холодном городе

Лето в холодном городе

1. Напоминание

2. Распад

3. Яблони