Поролон и глина

Поролон и глина

Повесть примерно на 80 книжных страниц. Жанр я бы назвал онтологической сюрреалистической фантастикой. Онтологической — от слова онтология, учение о бытии. Сюрреалистической — поскольку основной сюжет, похоже, представляет собой видения помешанного о странном мире, где материя распадается в хаос ближе к ночи и вновь обретает осмысленные формы к полудню. Сюжет выстроен по схеме «пути героя», который описан в книге Джозефа Кемпбелла «Тысячеликий герой», посвященной сравнительной мифологии.

1.

Андрей Семенов жил себе и жил, пока однажды музыка не стала преследовать его повсюду, сводя с ума.

А начиналось все совершенно безобидно. Как у всех. До четырнадцати лет он, бывало, случайно слышал песню по радио, будь то в машине или с огорода соседа по даче, песня западала в душу, и он потом тосковал, не зная названия, чтобы найти ее, и постепенно забывал. В четырнадцать он обзавелся плеером и тремя кассетами с музыкой, какую слушали "продвинутые" одноклассники. И все лето слушал эти три кассеты, иногда каждый день, иногда реже раза в неделю, слушал от начала до конца и никогда не мотал, в страхе, что это портит пленку и ухудшает звук. Потом он узнал, что можно хранить музыку на компьютере и слушать любую песню с любой части и мгновенно перематывать. Решил, что будет слушать рок, прочитал в Интернете, какие западные рок-группы самые лучшие, и купил несколько их дисков, потратив четыреста рублей. Песни с дисков не переписывались на компьютер, и он выяснил, что купил, оказывается, аудио-диски, а не mp3. Очень расстроился, что потерял такие огромные деньги, когда мог бы купить на них сборники со всеми альбомами всех этих групп.

Постепенно коллекция музыки росла, и появлялось представление о качестве звука. Какое-то время он хотел купить большой сабвуфер к пластмассовым компьютерным колонкам и думал, что это решит все его проблемы. Потом поумнел и, накопив, приобрел пару деревянных колонок за пятьдесят долларов и хорошую аудио-карту.

Он знал все больше групп, все больше стилей. Набиралась коллекция самых любимых песен. Обнаруживались интересные закономерности. Например, такая. Он слушал музыку, загружая песни одним списком в проигрыватель, и они играли подряд. Поскольку слушал он, занимаясь разными делами: сидя в интернете, играя в игры, читая, готовясь к экзаменам, то часто забывался, и когда вспоминал про музыку, пролетала уже пара-тройка песен. Он вновь включал самую любимую, и вновь забывался, и вновь проигрывалась пара песен, идущая после любимой. В результате, просто в силу привычки, второй по любимости часто становилась песня, следующая в списке сразу же за любимой.

Так все студенческие годы варился он в собственном музыкальном соку, поскольку нигде в университете не было необходимости сидеть в помещении с играющей музыкой. Потом он пошел работать и стал поневоле переваривать чужой музыкальный сок. Сотрудники включали какое-нибудь чудовищное "Русское радио" или "Радио попса" — "просто, чтобы фон был, а то скучно", и приходилось терпеть мерзкую русскую эстраду вперемешку с навязчивой кричащей рекламой. Он привык к этому и скоро почти не замечал. Стал ценить тишину и все реже включал музыку дома. Что до плеера, то никогда не ходил в наушниках по улице из соображений безопасности, а о том, чтобы "слушать" музыку, т.е. насиловать уши, в метро, думал иногда с содроганием как о возможном наказании за грехи в аду.

И все шло своим чередом, но однажды, в силу странного совпадения случайностей он задумался о том, до какой степени музыка пронизывает нашу жизнь. В тот день на работе по радио крутили какой-то хит-парад в утренней программе. Вечером он торопился встретиться с друзьями на катке в Парке Горького и поймал машину. По радио играл тот же хит-парад в рамках вечерней программы. А на самом катке играла какая-то другая музыка, видимо, с диска-сборника, но вот, заиграла одна песня, которую он слышал за день уже дважды. "Если бы человек в нашей сумасшедшей цивилизации поставил себе целью избегать любой музыки, мог бы он этого добиться, не выкалывая барабанные перепонки?" — подумал он в шутку и, поколебавшись, озвучил мысль перед друзьями. Один ответил: "Нет, музыка повсюду. Даже если ты выкинешь телек, магнитолу и комп и не будешь ходить на катки и в кафе, то все равно обязательно у кого-нибудь в метро зазвонит телефон — заиграет мелодия — и ты проиграл!..". Второй озлобленно добавил: "Или сосед-металлист будет лабать на гитаре в восемь утра в субботу, и ты уже спать не можешь".

И вот — началось. Вначале это была просто забавная прихоть — прислушиваться, нет ли где музыки. А потом стало выясняться, что музыка набрасывается на тебя из машины с открытым окном, остановившейся у сигаретного ларька, что она, затаившись в соседском телевизоре, подстерегает за стеной квартиры... за тремя стенами, а еще над потолком и под полом. Что она сотнями крючков цепляется за тебя, выпрыгивая из телефонов прохожих. Раньше он не обращал внимания, и все было замечательно. Теперь он уже хотел бы не обращать внимания, но не мог.

Он стал спать в "берушах", а по улице ходить в наушниках-бочках, заложенных изнутри ватой, наплевав на то, что это небезопасно, и его может сбить машина, или могут подойти сзади и пырнуть ножом. На работе он стал требовать, чтобы выключали радио, спровоцировав жгучую ненависть коллектива, так что его вскоре уволили. Но и дома не было ему покоя. Мама любила вечером смотреть телевизор, и его звуки, путь и приглушенные, доносились до любой точки в квартире! Как это возмутительно, что нельзя закрывать уши, как мы закрываем глаза! Как посмела природа так поиздеваться над нами! Свободу от телевизора он отвоевал, заставив мать сидеть в наушниках, но было еще множество врагов в квартире! Вода шуршит и булькает в стояке, задавая фон, холодильник выдает гитарные соло, слушаясь ритма, который задают часы-барабанщики. Но даже если избавиться от всех этих приборов, остается шум машин под окном!

Он переселился на дачу, вызвав панику у матери, и так обеспокоенной, что он бросил работу и сидит целыми днями дома, проедая деньги, копившиеся на машину. Дача была летней, и он мерз чудовищно, зато наслаждался тишиной. Только изредка прожужжит машина, прогудит самолет или прокричит ворона. Весь день он сидел, закутавшись в одеяла и пледы, и читал. Он стал восхищаться печатным словом: до чего оно было вежливым, тактичным, ненавязчивым по сравнению с нахалом-голосом, влезающим всюду, просят его или нет. Иногда, закрепив на голове наушники с ватой эластичным бинтом — чтобы не слышать скрип снега под ногами — он уходил на лыжах глубоко в лес, где царила совершенная, только зимой доступная тишина. И все чаще он с ужасом думал о том, как быть, когда проснутся все эти вопящие твари: птицы, кузнечики, комары, жабы!

Вскоре ему стало казаться, что он слышит вибрации медленно осаживающихся бревен дачного домика, возню сонных мышей где-то в его недрах, надрывное гудение деревьев — даже при закрытом окне и в безветрие. Он вспомнил однажды, как мать объясняла ему, что их фамилия — Семеновы — происходит от греческого имени Симеон, что означает "слышащий бога". И он подумал: "Если это есть звуки Бога, а ад — такое место, где Бога нет, то я хочу в ад".

Он стал пить беспробудно, чтобы заглушить вой и скрежет, лезущий со всех сторон в душу. Наконец в одно утро, в короткий момент ясности, когда он еще не продолжил пить, он понял, что нужно ехать к врачу. Нужно собрать волю в кулак, перетерпеть часовую симфонию электрички и идти прямиком в психбольницу.

Он замотал уши всем чем только мог и отправился в путешествие. Забился в угол тамбура, сел на пол. Входившие люди косились на него и торопливо проскальзывали мимо. Некоторые, увидев его с платформы, бежали в другой вагон. Вибрации пронизывали его, достигали перепонок через черепную кость, скулы, челюсти. Он терпел изо всех сил и дотерпел почти до конца, но уже в Москве, когда оставалась пара-тройка остановок до Ярославского вокзала, и электричка тащилась медленнее, он не выдержал, и на очередной остановке выскочил и побежал куда глаза глядят. "Надо защищать кости. Кости — резонаторы!" — крутилось в его голове. Наткнувшись на большую свалку, он остановился, подумал: "Надо поискать, здесь много всего, больше, чем на даче, должно быть что-то для защиты костей!". Он принялся копаться в мусоре, выискивая нечто и... нашел!

Большой лист поролона, метр на два. Теперь он спасен! Он обмотал лист вокруг головы, прижал руками и — ощутил долгожданное блаженство: кости были защищены! Мысль заработала лихорадочно, стремительно, освобожденная от тяжелого гнета. Через несколько мгновений он уже знал, что делать.

Найдя острый кусок железа, он проделал в поролоне на расстояниях, равных обхвату головы, серии по три дырки: для глаз и носа. Примерив и убедившись, что все сделал правильно, он сорвал с головы эластичный бинт, которым прижимал наушники к голове, сбросил наушники, вату, "беруши". Все это теперь лишнее, теперь, когда у него есть поролон. Корчась от боли, которую обрушила на его уши стена необузданного звука, он быстро примерился, чтобы отверстия для глаз и носа встали точно, быстро, плотно, внатяг обмотал голову и закрепил поролон эластичным бинтом.

В изнеможении и блаженстве он упал на мусор и долго лежал, наслаждаясь. Но вдруг страшная мысль обожгла его: как теперь есть и пить? О том, чтобы вырезать в поролоне дырку для рта, не могло быть и речи. Это все равно что опустить через ров замка мост, открыть настежь ворота и сказать врагу-звуку: добро пожаловать, заходи, проникай внутрь когда захочешь. Зубы — отличные проводники звука — тебе в помощь.

Это значило, что придется снимать поролон иногда, пусть раз в день, пусть раз в два дня, но придется. Набивать рот едой и одевать поролон обратно, и уже затем, в благодатной тишине жевать: кусок не полезет в горло, пока мерзкий вой окружающего мира бродит внутри головы, как ему вздумается. Но если часто снимать и надевать поролон, то ог быстро придет в негодность, а найдется ли другой такой поролоновый лист?

Долго он лежал, пытаясь решить дилемму, пока наконец гениальное прозрение не озарило его душу светом: есть и пить вообще не нужно. Эти потребности — иллюзия, навязанная людям узурпатором-звуком, чтобы держать их в вечном рабстве! И холод — тоже иллюзия. Единственная реальность — это безмятежность тишины, и только ради нее стоит жить.

Совладать с иллюзией жажды было очень сложно, и он пошел на временное отступление, став пить из выброшенных бутылок с остатками минералки прямо сквозь поролон. Иллюзия голода первые два дня свирепствовала, тщась удержать власть над ним. Но потом она стала ослабевать. Иногда вспыхивала она с новой силой, но то была всего лишь агония страшного демона. И вот, настал день, когда желание питаться полностью прошло. Издохнув, адское чудовище раздавило второе своей тушей — болезненная тяга к воде тоже исчезла.

Дотемна он просидел на свалке, вяло дрожа, а потом двинулся на поиски какого-нибудь теплого подвала. В честь победы над двумя главными демонами можно было покутить, поддавшись обаянию подпаска — демонёнка по имени "холод". Однако мир, озлившийся на него, сопротивлялся, ставил подножки, наливал тело тысячепудовым свинцом. Андрей вскоре упал посреди улицы и не мог найти сил встать. "Ничего страшного, — решил он. — Святому человеку все равно, где спать. Ему везде рай". Засыпал он счастливым, душу наполняла светлая вера в то, что проснется он в другом, более совершенном мире, мире, свободном от звука-дьявола.

И все произошло почти так, как он хотел.

2.

Он проснулся от болезненных толчков в бок. Открыв глаза, увидел перед собой высокий пористый цилиндр с тремя черными неровными отверстиями посередине, два выше, одно ниже. Цилиндр вырастал из бугра рыжего меха, позади серела дымка. В несколько слоев цилиндр охватывала коричневая глянцевая лента шириной в ладонь. Слои ленты сходились в две складчатые полоски: одна — выше двух верхних отверстий, другая — ниже, между ними и третьим. На боках цилиндра слои ленты вновь разделялись, и на затылок уходила широкая поверхность коричневого глянца, покрытая множеством мелких неровностей.

По форме головы он понял сразу, что перед ним человек. Откуда взялось это знание и само слово, само начертание "человек" в его голове, как и множество других слов-начертаний, он не знал. Блестящая новизной рыжая шуба до колен и чудовищного размера валенки своей выраженностью, окончательностью манили, их хотелось нюхать, от них исходил сладостный аромат порядка. Человек наклонился и протянул руку. Полы шубы между пуговиц раздвинулись, и из них вылезли грязные рваные лохмотья.

Он протянул руку в ответ. Рука закоченела и плохо слушалась. Человек крепко взял его руку, оперся на переднюю, согнутую в колене ногу и резко потянул на себя.

Он хотел подпереться второй рукой, но та была отлежанная, бесчувственно болталась. Ноги его заскользили обо что-то твердое и гладкое. Он упал бы, но сзади его поддержала пара рук. Его поставили вертикально. Слабость навалилась, закружилась голова. Он глядел перед собой через плечо человека в шубе, наслаждаясь благодатным запахом, а руки сзади что-то делали с его телом. Все, что он видел перед собой, состояло из черного ноздреватого материала, непонятно по виду, мягкого или твердого. Прямо, вдаль, уходила улица с каплевидными буграми по краям. Ее ограничивали черные глыбы во много человеческих ростов высотой. Их поверхности были усеяны сотами — черными впадинами неправильной формы, чаще всего близкой к овальной. У земли глыбы имели выступы на равных расстояниях друг от друга, и в них зияли зевы пещер. Неровная плита была прикреплена к краю ближайшего зева. Она слегка раскачивалась, и незакрепленная ее сторона то выступала наружу, то уходила в тень входа. От разглядывания плиты перед мысленным взором возникли линии, сложившиеся в слово: "дверь".

Он смотрел на нее дольше, и в воображении вырисовывался иной образ этой плиты, желанный. Он перестал видеть улицу и глыбы перед собой, черное вещество внизу и серое небо вверху. Желанный образ плиты занимал все пространство перед его взором, и воображение усиленно работало, чтобы еще улучшить его. Плоскость плиты стала совершенно ровной, ее стороны — прямыми, углы одинаковыми. Плита расположилась вертикально и прикрепилась к выровненной вертикальной стенке входа двумя составными цилиндриками, в которых одна часть легко поворачивалась относительно другой. Вторым краем плита прилегла ко второй стенке входа и перестала раскачиваться. У нее появился угловой выступ на внешней поверхности, чтобы можно было потянув за него рукой, повернуть плиту на цилиндриках и открыть вход. Наконец, он стал менять цвет плиты. Серое пятнышко возникло посередине черноты и стало расширяться. Больше чем половина поверхности была уже приятно серая, когда его выдернули из его странного транса.

Напротив были два черных провала глаз, обрамленные коричневой лентой. Человек тряс его за плечи. Правую руку кололи тысячи горячих иголочек. Две чужие руки, закрытые до костяшек рукавами шубы, более темной, чем рыжая шуба на первом человеке, быстро-быстро терли его руку, перемещаясь вверх-вниз. Он потянул руку на себя, чтобы освободить ее, и две руки тут же отпустили.

Второй человек вышел вперед, встал рядом с первым. Его голова была больше, колодцы глаз и носа — более узкие и почти треугольные. Голову ничто не обматывало, тем не менее слои головы были чем-то скреплены. Присмотревшись, он увидел многочисленные янтарные капельки, на торце внешнего слоя головы, по линии стыка с более глубоким слоем. Человек снял с себя шубу. Под ней была вымазанная почти дочерна, а некогда, видимо, красная, куртка. Через плечо висела черная сумка.

Человек закинул снятую шубу ему на спину, второй протянул руку ему за плечо, и вместе два человека надели на него шубу, просунули его руки в рукава и застегнули шубу на все пуговицы. Человек вылез из громадных валенок. На ногах у него были плотные высокие ботинки с каймой меха наверху, слипшегося в кисточки, кое-где выдранного.

Только теперь он вдруг почувствовал, что чудовищно замерз. Он дрожал всем телом. Возникло желание снять ботинки, прежде чем влезать в валенки, о природе которого он гадал в дальнейшем, но не мог ничего придумать. Ботинки, разумеется, не отделялись от ног.

Человек, снявший с себя шубу, опустил пальцы во внешний карман наплечной сумки, пошевелил ими внутри, перебирая что-то, и вынул белый — ослепительно сияющий на фоне слабо выраженных вещей вокруг — лист бумаги. Тыкая пальцем себе в грудь, человек показал лист. На листе было начертано большими жирными красными буквами: "МОМЕНТ". Человек убрал лист в карман, пошевелил внутри пальцами и извлек еще лист. Ткнул пальцем в плечо своего товарища в рыжей шубе и показал надпись: "СКОТЧ". Убрал лист, достал новый, показал несколько раз поочередно на себя и товарища и показал надпись: "ПИСЦЫ". Убрав, показал пальцем прямо на него и вытащил другой рукой лист, с надписью: "НАЧАЛО". Второй человек, в рыжей шубе, показал пальцем по очереди на себя, своего товарища, возящегося с листком и сумкой, и на него, после этого сунул руку в щель между пуговицами шубы и извлек лист с надписью: "ДОМОЙ". Засунув лист под шубу и покопавшись, видимо, укладывая, человек пошел прочь. Человек без шубы застегнул карман на сумке и последовал за товарищем.

Он понял, что эти двое имеют имена. Тот что в рыжей шубе — Скотч, второй — Момент. Как называется он сам, он не знал, и ему даже не приходило в голову, что он тоже может иметь имя.

И только теперь открылся обзор на ближайший подъезд. Ярким пятном на безобразной глыбе дома, сверкающим украшением всей черной угрюмой улицы, смотрела на него плотно закрытая идеально ровная прямоугольная дверь с великолепным серым пятном посередине. Он хотел поделиться радостью с уходящими людьми, обернулся к ним, но не знал, как привлечь их внимание, ведь у них не было глаз на спинах! Он замахал руками, побежал за ними, споткнулся от непривычки к огромным валенкам и тяжелой шубе, встал, догнал, схватил Момента за плечо. Стал показывать рукой на дом, когда тот обернулся и уставил на него черные впадины глаз

Момент, взглянув коротко на дверь, повернулся, запустил руку в сумку, извлек камушек размером с полкулака, несильно размахнулся и швырнул в спину Скотча. Камень попал ровно посередине спины, Скотч остановился, обернулся. Момент поманил его рукой, и пока тот подходил, извлек из сумки и показал лист бумаги. На листе не было написано ничего, кроме знака "?".

Он стал показывать рукой на дверь подъезда. Двое долго смотрели и кивали головами, потом перестали кивать. Он выхватил у Момента лист со знаком "?" и стал махать им перед лицами двоих. Они продолжали глядеть в направлении двери и не обращали внимания. Он потрогал их за плечи — никакой реакции. Решив, что из того входа прямо сейчас выползает что-то чудовищное, а двое парализованы ужасом, он быстро обернулся. И увидел, что дверь уже полностью серая, и что выправляются у него на глазах последние неровности лицевой стены вокруг нее, и проступает ровно очерченная рамка из прямоугольной плитки восхитительного красно-коричневого цвета.

Его тронули за плечо. Он повернулся. Момент забрал из его рук лист со знаком "?", убрал в сумку. Вторую руку он выставил перед собой, показывая поднятый вверх большой палец. Вынул два листа и показал их, держа один возле другого. На левом было написано: "ЛЕПИТЬ", на правом: "ДА". Скотч кивал, потом махнул рукой по направлению вдоль улицы, повернулся и пошел, не оглядываясь. Момент убрал листы и пошел за ним, заметно вздрагивая от холода.

Следом, путаясь в складках шубы, поплелся он. Ему было хорошо: он согревался. Кроме того, что-то еще, намного более приятное, чем тепло, наполняло его. Такое чувство бывает весной, когда солнце светит ярко и согревающе, снег тает, обращаясь в ручьи, и звонко капает с крыш. Ему казалось, будто в мире что-то происходит, что-то неуловимое, но всеобщее: ощущение, будто мир незаметно улучшается с каждой минутой. Он шел за новыми товарищами, почти не глядя по сторонам, на мрачные недоделанные глыбы, и возвращался мыслями снова и снова к двери, стремительно обретшей восхитительную прямоугольную форму под их взглядами. Мысль о придании формы бесформенному дарила громадное удовольствие.

3.

На пересечении с другой большой улицей они повернули и остановились возле двери невиданной красоты: насыщенно зеленой, с серебристыми вставками, отражающими предметы. Двое направились к двери, сделали жест рукой, приглашая его, и скрылись внутри.

Он задержался разглядеть отражение. Приблизил лицо к тускло поблескивающей поверхности; увидел цилиндрическую пористую голову с тремя неровными черными отверстиями, стянутую многократно обернутым, серым от грязи эластичным бинтом. Приблизился еще, почти прижался головой к поверхности, и она стала полупрозрачной, так что отражение исчезло.

Внутри стоял сказочный запах, запах порядка! Просторный зал был разделен стенками высотой в человеческий рост, почти ровными, идущими параллельно одна другой. У входа стояли четыре огромных пакета, в двух лежали валенки и шуба. Момент был уже в шубе и трясущимися руками надевал валенки. Скотч дождался, пока Момент наденет одни из них, и снова пошел вглубь зала, указав жестом, чтобы шли за ним.

Они остановились возле просвета в одной из черных стенок. Просвет был шириной около метра и разрывал стенку полностью, только горизонтальный цилиндрический штырь вверху соединял ее блоки. На нем висели треугольные предметы, зацепленные за штырь крючками, повторяющими его округлость. Вешалки, так они назывались.

Спутники указали ему на край просвета, один из них вынул бумажку с надписью "ЛЕПИТЬ". Они склонили головы, их тела стали покачиваться. Угол стенки начал испаряться, отступать вглубь. Скорость процесса стала неравномерной, быстрее всего испарение шло вглубь и вниз. В глубине возникло треугольное препятствие, острие которого приходилось на уровень цилиндрического штыря. Материя испарялась вокруг, но треугольник оставался неизменным. И вдруг грубый, еще полностью не вычлененный из монолита стенки колоколообразный предмет с плоской треугольной вершиной заслонила картина из его воображения: пушистая рыжая шуба, висящая на вешалке. Образ стягивал на себя все внимание. Вокруг не стало ничего, кроме шубы... Когда он очнулся, шуба действительно была перед ним, и руки его товарища снимали ее. Просвет расширился, а на штыре в верхней части стенки образовалась еще одна вешалка.

Наконец его охватило изумление, недоумение: откуда в его уме есть картины идеальных вещей и слова для их обозначения? Откуда, если совсем недавно он, кажется, не существовал? Пытаясь вспомнить, что было до того, как он увидел человеческую голову, и его подняли на ноги, он сталкивался с непроницаемой завесой.

Его потянули за локоть, провели через несколько секций к другой стенке, в нижней части которой было неровное углубление. Здесь они быстро — он не успел увидеть конечный образ в воображении — слепили из части стенки громадные валенки. Не теряя времени, вернулись ко входу и упаковали добытое в два пустых пакета.

Свежий, исходящий от новых вещей аромат, приятно жег в глубине ноздрей. Его спутники вышли на улицу, он следом за ними. В нос ударила стылая вонь. Только теперь, когда было, с чем сравнить, он ясно обонял ее. Двое, забросив пакеты за спину, пошли по улице.

Прежде чем пуститься за ними, он взглянул на углубление окна рядом с зеленой дверью. Ему показалось, что линии стали чуть более ровными. Самую малость. Или ему показалось?

Скоро он вновь обвыкся с затхлостью улицы, и приятное чувство нарастающей гармонии вернулось к нему.

Новую красивую дверь он заметил издалека. Она была похожа на зеленую, только чуть меньше и еще более приятная по цвету: сине-красная, косыми полосами. Его спутники подошли к двери, встали напротив и стали ждать. Дверь открылась, и в нос ударила мощная, головокружительная струя свежего запаха. Им открыл дрожащий человек с головой, скрепленной множеством черных, белых, коричневых веревочек, связанных между собой узелками. На нем было кожаное пальто, потрескавшееся, мешковатое, и черные брюки, разодранные на коленях. Сквозь дырки видно было что-то бежевое. Из дверного просвета лился приятный желтый свет. Человек осмотрел его, проведя головой сверху вниз, и уставился на двух других. Увидев бумажку с надписью "НАЧАЛО", человек подошел к нему, расстегнул несколько пуговиц на его шубе, раздвинул края, внимательно посмотрел, пощупал. Вновь застегнул шубу, покивал головой и ушел внутрь.

Толкнув его внутрь, двое вошли следом, поставили пакеты на землю, закрыли дверь и заперли на щеколду. Оранжеый свет лился с потолка, а точнее из квадрата, врезанного в потолок. Это был один из множества квадратов в потолке, расположенных с одинаковыми промежутками. Остальные, из гладкого светло-серого материала, не светились.

Мужчина в пальто, дрожа, подпрыгивая с ноги на ногу, стал надевать шубу и валенки. Надев, подхватил оставшиеся два пакета, убежал вглубь зала. Зал был чем-то похож на тот, где они взяли одежду. Его тоже разделяли стенки-перегородки, только они были выше и уже. Черный материал одной из них уже подвергся лепке: в монолите было несколько углублений, одно над другим, разделенных белыми плоскостями, в два пальца толщиной каждая. Две нижние были пусты, на верхней лежали прямоугольные упаковки, и на торце каждой было красиво — не так, как на листках его товарищей — написано: "бумага для офиса".

Момент толкнул Скотча в плечо и показал на прямоугольники в потолке. Тот кивнул. Они наклонили головы и через несколько мгновений стали мерно раскачиваться. Вдруг в помещении стало светлее: еще один прямоугольник зажегся, а следом за ним еще один. Посветлело и посвежело.

Его захлестнула эйфория; он хотел как-то выразить свое чувство, но не знал как, мучительно пытался что-то придумать. Наконец он стал прыгать и махать руками.

4.

В проходе между стенками вновь появился человек, встретивший их. Следом шел еще один, застегивая на ходу шубу. Его голова, сверху, снизу и посередине — между глазами и носом — была обмотана красным шнуром толщиной с большой палец, завязанным в узел на лбу. Из коников шнура торчали тонкие черные усики.

Человек похлопал Момента и Скотча по плечам. Они вышли из транса и посмотрели на него. Он указал на потолок и перекрестил руки, после этого указал на преобразованную часть стенки. Те кивнули головами.

Человек взял его за руку и повел в глубину помещения. Они дошли до конца стенки, повернули направо, прошли мимо торцов двух других стенок. Один из торцов был вылеплен в каскад тонких полочек, уставленных пестрыми, разноцветными предметами, в основном, имеющими форму стержней. В уме возник вдруг целый рой слов: карандаш, ручка, фломастер, маркер, замазка, ластик. И вдруг вспыхнуло слово, которым должны обозначаться эти параллельные узкие стенки: стеллажи.

Стеллаж с пишущими приборами на торце был крайним в помещении. Между ним и несущей стеной раскинулся просторный, раза в три шире, чем между стеллажами, проход. Здесь было очень светло: все прямоугольники на потолке — лампы! — горели. На полу лежали ровными рядами тонкие пачки бумажных листов. Ряды образовывали прямоугольник, больше половины прохода в ширину, больше десятка шагов в длину. На каждом листе в каждой пачке красовалось по слову. Ближайшими к нему оказались слова: "дверь", "город", "земля", "стол", "машина", "мир", "старый", "война", "главный", "опять". На месте стопки листов, которая должна была бы завершить ряд, валялись фломастеры и почти полная пачка бумаги; под фломастерами лежал лист со словом: "правда". Чуть дальше, у середины прямоугольника, были, среди прочих, такие слова: "мочь", "человек", "только", "еще", "уже", "рука".

Человек с красным шнуром на голове легонько подтолкнул его в спину, и он пошел дальше. В дальнем конце прямоугольника, рядом с которым валялась груда сумок с ремнями, как у Момента, он разглядел листы со словами: "и", "в", "он", "на", "я", "что", "тот", "быть", "с", "весь". Наконец, по другую сторону от сумок, отделенные от остальных, лежали восемнадцать тонких, по паре листов в каждой, пачек, с надписями, часть из которых уже была ему знакома: "да", "не", "глина", "лепить", "предатели", "начало", "конец", "лежать", "голова", "домой", "писцы", "книжники", "вещисты", "лепщики", "Провод", "Скотч", "Момент" и "Шнурки".

За грудой сумок был квадратный белый столб опоры потолка, за ним стояли столик и стул. Поверхность столика и лежащую на ней тетрадь ярко освещала серебристая настольная лампа. Тетрадь была раскрыта, строки левой страницы почти до низу заполняли ровные ряды каллиграфически выведенных букв. Посередине страницы заглавными буквами было написано слово "ГОНЧАРЫ". Человек закрыл тетрадь, отложил на край стола. Взял с пола сумку, извлек из нее стопку карточек, ловко разделил на небольшие пачки и разложил на столе в несколько рядов: "А", "Б", "В" ... Последними легли на стол: "Да", "Нет" и "?". Закончил и, молниеносно двигая руками, выхватил несколько карточек, выложил их в ряд: "П О Н И М А Е Ш Ь_С Л О В А?"

Поняв надпись, он покивал. Человек отрицательно покачал головой и показал пальцем на карточки.

Когда он взял карточку "Да", человек покивал утвердительно, быстро вернул карточки на места и выложил новую строку: ""М О Е_И М Я_П Р О В О Д". Ниже: "П О М Н И Ш Ь_Т В О Е_И М Я ?" — и большой лист с вопросительным знаком. Некоторое время он сидел неподвижно, ошарашенный самой постановкой вопроса, но потом вдруг в его голове вспыхнул ответ. Он стал выкладывать в строку буквы: "Э Л А С ...". Провод стал помогать ему, быстро находя следующие карточки и подавая: Т", "И", "Ч", "Н", "Ы". Поняв вдруг, что ему подают именно те буквы, которые нужны, он остановился и поднял взгляд на Провода. Тот глядел на него, не двигаясь.

Он взял две карточки "К" и одну "А", хотел разложить их на столе, но Провод остановил его руку и покивал головой. Он быстро выложил: "И М Е Н А_П О В Т О Р Я Ю Т С Я". Убрал надпись, забрал у него из рук и положил на место буквы "К" и "А", указал на недописанное имя и больше не помогал завершать надпись, не подавал буквы: "Й", "Б", "И", "Н", "Т".

Когда имя было готов, Провод убрал несколько букв из середины, сдвинул оставшиеся. Получилось: "Э Л А Б И Н Т". Рядом он выложил. "Э Т О_Т В О Е_И М Я" и "З А П О М Н И Л ?". Получив подтверждение, Провод выложил "Ж Д И" и ушел.

Элабинт — так его звали! — оглянулся. Провод скрылся за стеллажом. Кто-то из его новых товарищей ползал по полу за квадратной опорой и набирал в руку листы со словами. Элабинт подтянул рукав шубы, чтобы не задеть карточки с буквами, и пальцем откинул обложку тетради. Заголовок на первой странице гласил: "УСТРОЙСТВО МИРА". Строки аккуратных крупных букв читались легко:

"Мир состоит из глины, а люди — нет. В начале цикла у глины нет формы, наверху цикла у нее абсолютная форма, в конце нет формы. Когда у нее мало формы, это невыносимо. Поэтому люди замирают и впадают в беспамятство во время фазы распада и просыпаются от небытия ума во время фазы лепки. Пока спят, люди видят страшные видения. Люди делятся на гончаров и предателей. Гончары борются с бесформенностью, а предателям все равно. Поэтому гончары не спят пока могут вынести, а предатели спешат заснуть после вершины цикла".

"УСТРОЙСТВО ЛЮДЕЙ. Циклы не действуют на тела людей. Тела людей ни в чем не нуждаются. Но люди конечны. Они приходят из ниоткуда и уходят в никуда, но голова остается. Ее можно одеть на свою и продлить жизнь. Вся жизнь человека — в его голове. Голову можно разорвать на человеке, сорвать крепление, чтобы голова размоталась, проделать в голове дыру сбоку, и от всего этого человек тут же исчезает. Кроме этого, голова крошится и трескается от времени. Когда разрушается даже один бок головы на уровне между глазами и носом, человек исчезает. За 3 тысячи циклов крошится любая голова. Но многие люди исчезают быстрее от плохого крепления их голов. Головы у всех похожи, а крепление разное. Имя человека и крепление связаны. Это значит, что люди и слова сотворены разумно и свыше. Потому нельзя менять имена и значения слов, но сокращать можно, иначе трудно. Люди с именами Бинт, Нитка, Тряпка, Полотенце (Пенце), Рубашка живут совсем недолго, и головы их никому не нужны. Люди с именами Шнурки, Эластичный Бинт (Элабинт) и Шпагат живут дольше. У них рвется крепление и голова разматывается. Люди с именами Проволока и Леска живут примерно столько же, но исчезают не от того, что рвется крепление, а оттого, что голова под креплением быстро крошится. Люди с именами Провод, Кабель, Канат живут долго. Люди с именами Момент и Резиновый клей (Резклей) могут прожить долго, а могут и меньше, чем Тряпка. Был один по имени Сеть. Вся голова была обмотана, даже на человека не был похож. Прожил 4 тысячи циклов, в последние циклы пытался разорвать себе голову, долго не мог, а потом догадался, как размотать сеть. Никто не жил дольше, чем он, даже если надевал чужие головы".

Элабинт дошел до заголовка "ГОНЧАРЫ" на четвертой странице, и решил оглянуться. Четыре человека в шубах стояли позади него. Их глаза были устремлены, кажется, тоже на страницы. Элабинт испугался, что нарушил какое-то их правило, и они убьют его. Разорвут ему голову. Но он ошибся, они пришли не за этим. Каждый, когда он повернулся к ним голову, поднял перед собой надпись: "ПРОВОД", "ШНУРКИ", "СКОТЧ", "МОМЕНТ". Провод протянул ему лист с его именем. Элабинт не удержался и понюхал лист — запах фломастера еще не выветрился. Провод показал ему на Шнурки и сделал жест рукой. Элабинт пошел за Шнурки, вместе со Скотчем и Моментом. Шнурки вручил Скотчу и Моменту по толстой пачке листов, на верхнем листе в обеих пачках было написано слово "ПРАВДА". Скотч и Момент извлекли из-под шуб сумки, и каждый положил пачку в главное отделение. Шнурки протянул им еще по одному листу, с надписью "ЭЛАБИНТ", и они убрали эти листы в боковые карманы, туда, откуда Момент доставал слова при знакомстве. Они спрятали свои сумки под шубы, Скотч принял еще одну сумку из рук Шнурки, и двое пошли к выходу. Шнурки указал Элабинту на разложенные рядами листы бумаги, опустился на четвереньки и стал собирать надписи в новую пачку. Начиная с "и", сквозь "в", "он", "на" и далее. Элабинт постоял в растерянности, тоже опустился на колени и тоже стал собирать пачку. Он положил "и" сверху, под него "в", а под него "он". Шнурки остановил его, крепко схватив за руку, отрицательно покачал головой, перетасовал их так, чтобы "и" было снизу. Элабинт понял и больше не повторял ошибки. Когда они дошли до конца, у них в руках было по толстой пачке листов со словом "правда" наверху. Шнурки стал теребить один угол пачки, до тех пор, пока уголки листов не отделились как следует друг от друга. Тогда он убрал пачку в главное отделение одной из сумок, отставил сумку в сторону и принялся набирать новую пачку. Элабинт повторял все точь-в-точь. Прежде чем снова опуститься на четвереньки, он посмотрел на потолок. Ему показалось, что лампы стали светить ярче. Ощущение благодати не покидало его.

Когда на полу не осталось бумаги, Шнурки взял пять сумок, показал Элабинту взять оставшиеся четыре и повел его за собой. Они подошли к двери, ведущей на улицу. Шнурки составил сумки у порога, открыл дверь, вышел на крыльцо.

Улица преобразилась! Стылый запах не был уже так силен. Стены некоторых домов шли уже почти вертикально до самого верха, многие окна приобрели форму правильных овалов. А каплевидные образования вдоль улицы приподнялись как будто и приобрели разные оттенки. Одни были темно-темно-синими, темно-темно-красными, темно-темно-серфыми. Нижние части некоторых теперь не полностью сливались с землей. По бокам их, спереди и сзади, проступили канавки, очерчивающие круги. Возвышения в половину человеческого роста, разбросанные там и здесь по улице, и казавшиеся раньше единым целым с землей, теперь приобрели светло-серый цвет, и граница их смыкания с землей четко просматривалась.

Элабинт думал, что Шнурки вышел полюбоваться изменениями вокруг. Он стоял рядом, не пытаясь задавать вопросов. Попробовал бы общаться, если бы это не было связано с такими сложностями. Ему подумалось, что раз одинаковые слова сразу находятся в уме разных людей и раз они так удобны для выражения мыслей, то должен быть более быстрый и легкий способ обмениваться ими, без карточек со словами и буквами. Но какой? Наконец он утомился просто стоять, подошел к ближайшему каплевидному предмету, сел на корточки и стал разглядывать круговую канавку. Долго ему казалось, что ничего не происходит. Потом он смог уловить ход изменения. Медленный и равномерный, оттого почти незаметный. Канавка все больше углублялась и расширялась, отделяя диск, опирающийся на землю, от основной части предмета. Тем временем, поверхность диска неравномерно растворялась, так что видны стали отдельно внешняя часть, выступающая, провал ближе к центру и новый выступ в центре.

Вспышка озарения высветила вдруг перед ним форму, к которой стремился диск...

...Он очнулся оттого, что Шнурки тряс его за плечо. Элабинт поднял голову, и Шнурки отпустил руку и показал пальцем. Элабинт проследовал взглядом. Под уходящей в глубину аркой покоился диск шириной в две ладони с восхитительной сетью пересекающихся канавок по черному ободу и с серебристым сердечником сложного рельефа. Колесо!

Обзор загородил лист бумаги со словом: "ЛИШНЕЕ". Элабинт встал, повернулся к Шнурки. Шнурки убрал лист в сумку, торчащую из щели между пуговицами пальто, несколько раз провел пальцами туда и сюда по пачке бумаг в ее главном отделении и извлек три листа. Предъявил их Элабинту одновременно, два в одной руке, один — в другой: "НЕ" "ЛЕПИТЬ" "АВТОМОБИЛЬ". Взял листы в одну руку, другой потеребил пачку листов в сумке, раздвинул ее в одном месте и вставил туда первый лист, раздвинул в другом — и вставил второй...

Снова провел пальцами по пачке и достал лист: "СЛОЖНЫЙ", убрал его и достал другой: "БЕСПОЛЕЗНО". Он начал застегивать сумку, но остановился, увидев что-то за плечом Элабинта. Элабинт обернулся.

К их убежищу приближались три человека верхом на — велосипедах! — вспомнил слово Элабинт. На людях не было новых шуб, а только разной степени изношенности куртки и ботинки, у одного высокие дутые, у двух других низкие с торчащим по кромке голени мехом. На руках — перчатки, затертые, растрескавшиеся, даже расходящиеся по швам.

Они прислонили велосипеды к автомобилю, подняли правые руки, встав перед Шнурки. Их руки дрожали. Шнурки ответил им, сделав такой же точно жест. Они повернулись к Элабинту. Шнурки помахал рукой, чтобы привлечь их внимание, и показал: "НОВЫЙ", потом "ЭЛАБИНТ", потом три листа: "ОКОЛО", "МАГАЗИН", "ТЕПЛОЕ", потом: "СКОТЧ", "ВИДЕТЬ", "ДАЛЕКО", потом: "ЛЕЖАТЬ" и "1". Трое покивали, повернулись к Элабинту и подняли правые руки. Элабинт поднял правую руку, и они снова повернулись к Шнурки, тот показал: "ВЫ" "ОПОЗДАТЬ" "ПОЧЕМУ". Один из них сделал манящий жест пальцем. Шнурки покивал, зашел в убежище и вынес девять сумок. Приехавшие взяли по три и повесили их через плечо: ремни двух через левое, одной — через правое. Тот, который делал жест пальцем, открыл главное отделение сумки на левом боку, прогулялся пальцами по пачке листов и показал: "ВЕЛОСИПЕД" "МЕНЯТЬ" "МЕСТО", а стоявший рядом продолжил ряд: "ВНУТРИ" "МАГАЗИН". Шнурки покивал. Пока они укладывали листы на место, третий показал: "НОВЫЙ" "ВЕЩЬ", и первый, успевший уже убрать листы, дополнил его: "СМОТРЕТЬ" "?". Шнурки снова покивал. Второй поковырял пальцем сиденье велосипеда, отделил от него что-то и протянул на раскрытой ладони... вещь восхитительно тонкой лепки: изогнутая проволочка длиной с ноготь, толщиной как линии букв в тетради Провода. И — просто невозможно — мельчайшая бородка вблизи кончика, выступающая острием в обратную сторону. Шнурки показал: "ЗАЧЕМ" "?". Трое пожали плечами. Первый показал: "БЫТЬ" "МЕСТО" "ВЕЛОСИПЕД". Третий отцепил от рамы велосипеда имеющий такую же форму предмет, только длиной больше ладони, толщиной с три пальца и без заострения и бородки на конце. Протянул, так чтобы ладони с большим и миниатюрным предметами оказались рядом. Сравнение вызвало в Элабинте веселье. Шнурки стал делать небольшие наклоны головой, то влево, то вправо. Такие же быстрые короткие наклоны стали делать остальные. Наконец один из велосипедистов прекратил и за ним прекратили остальные; он показал: "ДВИГАТЬСЯ" "МАГАЗИН" "ТЕПЛОЕ". Второй, уже приделавший крючок обратно к седлу велосипеда, продолжил: "ШУБА" "МЕНЯТЬ" "МЕСТО" и третий добавил знак "?". Шнурки отрицательно помотал головой. Трое убрали листы, застегнули сумки, подняли левые руки. Шнурки поднял левую в ответ. Трое опустили руки, повернулись к Элабинту, подняли их. Элабинт поднял в ответ правую руку. Шнурки резко ударил его по руке. Элабинт понял и поднял левую. Трое сели на велосипеды и поехали по улице в ту сторону, откуда Элабинт пришел в начале... цикла, так это называется?

Он тронул Шнурки за локоть, покачал головой влево-вправо и стал копаться во внешнем кармане сумки в поисках вопросительного знака. Когда он нашел его и выставил перед собой, Шнурки уже держал ответ. "ИМЕТЬ" "НАЗВАНИЕ" "СМЕХ". Убрав бумаги, он пошел ко входу. Элабинт оглядел улицу, чтобы впитать побольше красоты, нарастающей минута от минуты. Серые горки вдоль улицы стали почти белыми, цвета автомобилей прибавили в яркости и контрасте, некоторые их поверхности стали полупрозрачными, в них отражались громады домов. Здесь и там на домах появились ровные прямоугольные окна. Монотонное небо несколько посветлело. Элабинта что-то стукнуло по шее. Он поглядел на Шнурки. Тот стоял в дверях, держа в руке камушек. Шнурки нетерпеливо замахал ему рукой, и Элабинт поспешил внутрь.

5.

Внутри было ослепительно светло. Потолок побелел и выровнялся, многие стеллажи обрели рельеф: в серых неровностях начинали угадываться плоскости полок, стопки тетрадей, журналов, бумажных пачек. Шнурки привел Элабинта к Проводу. Тот писал с неизменной скоростью, ровными, почти печатными буквами. Ни одной задержки, ни одной помарки. Шнурки встал у него за спиной, дождался, когда тот завершит абзац и перенесет ручку через две строки, чтобы написать новый заголовок, и только тогда положил руку ему на плечо. Провод покивал, не оборачиваясь, отложил ручку, открыл тетрадь на первой странице. Шнурки показал Элабинту: "НАДО" "ЧИТАТЬ". Убрал, листы и достал другой: "ВМЕСТЕ", потом еще два: "КАЖДЫЙ" "ЦИКЛ". Потом, в две серии: "КОНЕЦ" "СТРАНИЦА" "СООБЩИТЬ", "РУКА" "ПЛЕЧО" "ПРОВОД". Убрав листы, он подошел вплотную к столу, по левую руку от Провода и наклонил голову. Элабинт встал по правую руку и опустил взгляд на тетрадь. Они начали читать с начала. Когда дошли до заголовка "ГОНЧАРЫ", дальше которого Элабинт еще не читал, ему стало страшно, что он чего-то не поймет, а времени перечитать ему не дадут. И действительно, тогда, в первый раз, он понял немного.

"Быть гончаром много лучше, чем быть предателем. Чтобы новый человек стал гончаром, надо чтобы первым его нашли гончары. Поэтому надо искать по окрестностям и быть внимательным, и всех незнакомых вести в общину. Если новый будет говорить, что его посадили в автомобиль и привезли отсюда издалека, не нужно спорить с ним, иначе он расстроится и ко всем гончарам станет относиться недоверчиво. Это видение являлось многим, и называется "родильным видением".

Вести в общину следует любого, что бы он ни говорил, ибо новые люди рождаются крайне редко, а предатель, затесавшись в общину, скоро сам убежит, не причинив никому вреда, поскольку любой предатель подл и не способен трудиться изо дня в день, и любой предатель труслив и никогда не поднимет руку на гончара.

В какую общину гончаров пойдет новый, зависит от его желания, но обычно он остается с теми, кто его нашел. Мы знаем четыре общины гончаров.

Есть наша община — писцы. Нам важно, чтобы гончары не стали подобны предателям и глине, чтобы не общались одними жестами и чтобы знали о мире и о полезных вещах по окрестностям. Как проснулись, мы идем туда, где можно слепить бумагу и карандаш. Делаем буквы и слова на каждого, и для других общин тоже, чтобы те могли между собой сообщиться и книжникам и нам вопросы задать. Самый старый пишет об устройстве мира и знаниях книжников. Он напишет, и все в общине прочитают, и в новый цикл, когда все вновь будет глиной, вспомнят, что написано было, так что снова слепят бумагу и снова напишут то же самое, и все вместе проверят, нет ли ошибок.

Есть община книжников. Они, проснувшись, идут туда, где можно слепить книги, чтобы читать их. Они читают много, приходят к нам и пишут немного. Мы запоминаем и добавляем, когда пишем про устройство мира. Книжники открыли великую вещь: Словарь. С ним книжники доказали связь между именем и креплением головы. Связь эта долго подозревалась, но уверенности не было. Книжники открыли также книгу об устройстве мира, в которой сказано: "Я снова возвращусь с этим солнцем, с этой землею, с этим орлом, с этой змеею — не к новой жизни, не к лучшей жизни, не к жизни, похожей на прежнюю: я буду вечно возвращаться к той же самой жизни, в большом и малом, чтобы снова учить о вечном возвращении всех вещей". И много другого сказано в той книге, но, в основном, непонятного. Это значит, что мир много сложнее, чем мы пока можем постичь.

Есть еще община вещистов. Они познают не по книгам, а прямо: лепят новые вещи и ищут, для чего они нужны. С книжниками они общаются, постигая вместе назначение найденных вещей, с нами общаются меньше. Приходят к нам только за буквами и словами и спросить, нет ли перемен в магазине теплых вещей, в который мы на каждом цикле ходим раньше, чем они.

Есть еще община лепщиков. Те надменные, к себе в убежище никого не пускают и много общаться не хотят, но не от безразличия, а от веры в важность человека. Думают, что, как проснулись и пока не уснут, надо все время лепить предметы. Думают, вообще не станет фазы лепки, если никто из людей не будет лепить. Мечтают мешать Большому Распаду и помогать Большой Лепке. Верят в наступление Вечного Блаженства, когда все в мире приобретет абсолютную форму навсегда. Эти иногда приходят читать, что мы пишем про устройство мира, но без особого интереса. Иногда приходят к книжникам разговаривать, но, по словам книжников, не верят их знаниям. Если в их общине появляется новый, то его приводят к нам, и мы даем ему прочитать то, что лепщики просят, чтобы давали. Вот что надо читать новым лепщикам:

"Мир состоит то из глины, то из формы. Глина и форма борются, и кто победит, зависит от человека. Будут все люди лепить — форма победит, не будут — победит глина, и человека не станет.

Другие общины гончаров лепят то здесь, то там, в разных местах, что неправильно. Лепят, а потом используют для прибавления знаний. Думают, что важно познавать, и в чем-то правы, но слишком мало лепят. Если никто, проснувшись, не будет лепить островок абсолютной формы, пока не заснет, то не будет колонн, на которые опирается Великий Лепщик, восстанавливая мир из бесформенности каждую ночь.

Гнусные предатели думают: лепи не лепи, все одно. Думают, без нас все слепится и без нас разрушится. Думают, фаза лепки всегда равна фазе распада, и пик всегда одинаков, и то что на пике — есть абсолютная форма. Во всем том неправы гнусные предатели.

Человек на то и не глина, что направлен в мир победить глину бесформенную. Своей лепкой человек ускоряет Большую Лепку, и к пику цикла еще больше становится формы в вещах, чем было в пик прошлого цикла. Наступает фаза распада, а человек продолжает лепить — силой ума удерживает форму в вещах, когда она должна уже уйти из них. Так человек замедляет распад, и на дне цикла в глине окажется чуть больше формы, чем было на дне прошлого цикла. И так упорством своим человек постепенно поднимает мир вверх, к действительно абсолютной форме, а не к той якобы абсолютной, которую мы видим на пике цикла.

Когда же однажды абсолютная форма будет достигнута, мир навсегда преобразится. Достигнув абсолютной выраженности, вещи станут способны сообщать уму человека, для чего они есть, что с ними было и что будет. Станут способны предстать перед умом человека все сразу, как бы далеко до них ни было. Запечатлеются всей своей совокупностью в каждом уме так ясно, что останутся в умах навсегда и никогда не потеряют четкости. И тогда силы распада не будут страшны, потому что где формы станет меньше, то место заполнится тут же формой из умов, наполненных абсолютными формами. Люди даже не будут замечать, что постоянно долепливают мир. Тогда-то, в мире нерушимых вещей, вещей с неизменной природой и предназначением, кончится предыстория человечества и начнется его история, начнется истинная жизнь человека, без смерти, без страданий, без жутких картин распада, которые видит он во сне. Жизнь ради самой жизни, а не ради лепки.

К этому мы стремимся. И чем больше людей будут только лепить все свое время, тем скорее будет побежден распад, тем меньше поколений проживут без смысла, в темноте и страданиях. И мы не тратим время на проповедь лепки, а влечем других на истинный путь своим молчаливым примером".

Это надо читать новым лепщикам, но все остальные гончары не думают, что такой взгляд на мир полностью правильный.

Четыре названные общины — все общины гончаров, какие мы знаем. Возможно, в других городах есть и другие общины, но какие — непонятно. Всего мы знаем 13 (единственная помарка; зачеркнуто "12") гончаров. Нас, писцов 5, книжников 3, вещистов 3, лепщиков 2".

"ПРЕДАТЕЛИ. Они устроены как гончары, но во всем хуже гончаров. Гончаров нельзя убивать; предателей убивать надо, и ради голов тоже, но главное — для того, чтобы их не стало. Предатели лепят не ради улучшения мира, а чтобы пользоваться вылепленным и получать удовольствие. Предатели не ценят величайшего дара — бодрствования, которое делает человека причиной над миром, а не наблюдателем. Они бодрствуют лишь потому, что просыпаются и не могут заснуть, пока не пройден пик цикла. Они общаются жестами, а не словами, хотя читать могут и порой то один, то другой лепит себе книгу и читает немного, но никому не сообщает, что прочитал, а другие не спрашивают. Беспорядочность, сонливость, безразличие к общению — все это оттого, что в предателях нет созидательного начала. Потому, хотя телом они и люди, по сути — все равно что глина. От пустоты своей практикуют они страшные ритуалы: вырезают себе переднюю часть головы, а походив так, вообще разрывают себе голову. От тяги убивать себя, живут предатели обычно много меньше, чем гончары. Становятся предателями те новые, которых находят предатели, а не гончары. Также предателями становятся гончары, которые боятся смерти. Бывает, у кого начнет разваливаться голова, убегает из общины и идет к предателям, потому что у предателей от привычки убивать себя всегда есть лишние головы".

Чувство благодати нарастало, переходило в эйфорию. Воздух становился приятнее с каждым вдохом. Элабинт оторвал взгляд от листа и посмотрел на стену перед собой: ярко-белая, почти гладкая; отдельные бугорки и серые пятна затягиваются на глазах. Он вернулся к чтению. Не в состоянии сдерживать радость, но боясь прыгать и размахивать руками, он стал переминаться с ноги на ногу. Провод повернул к нему голову, сделал резкий перечеркивающий знак рукой. Элабинт замер, Провод кивнул и указал на тетрадь.

"РАСПОЛОЖЕНИЕ ВАЖНЫХ МЕСТ. Мы, писцы, живем на такой улице, что если смотреть вдоль нее ближе к пику цикла, то за дальними домами видна огромная башня с утолщением в центре. Верх башни тонок и теряется в дымке неба. Если стоять лицом к башне, то наша мастерская находится на левой стороне улицы, в доме, у которого к пику цикла выделяется 17 этажей. Дверь нашего убежища, когда слеплена, сине-красная, полосатая.

Если выйти из нашей двери, пойти налево и дойти до очень широкой улицы, а там повернуть направо и идти долго, то двадцать седьмой дом по дальней стороне (считать надо около пика цикла, иначе некоторые дома могут сливаться друг с другом) будет домом вещистов. Он стоит у самой дороги, в нем три больших этажа, и у него одна дверь посередине, белая, когда вылеплена. Вещисты выбрали его, потому что там есть велосипеды; они ускоряют движение. Вещистам нужно быстро перемещаться, потому что они рыщут в поисках новых мест с невиданными вещами.

Если дойдя до очень широкой улицы, повернуть не направо, а налево, то в одиннадцатом доме по дальней стороне, на первом этаже будет мастерская книжников. В доме том девять этажей, первый этаж выступает, как огромная ступенька, стены его из стекла, а входная дверь темно-красная.

А если идти от двери нашей мастерской направо очень долго, пересечь восемь улиц, а на девятой завернуть и дойти до тупика, там будет пятиэтажный дом с коричневыми дверьми. Если зайти в последнюю и подняться на третий этаж, там будет логово лепщиков, в которое никто, кроме лепщиков, не допускается.

Если же идти направо от мастерской и повернуть влево на перекрестке с первой улицей (она шире нашей), то на пересечении ее со следующей улицей будет зеленая дверь, и за ней можно лепить теплые вещи. Есть и другие места теплых вещей, но нигде больше нет такой теплой и большой обуви, чтобы налезла на любую ногу. Бываем там мы, для себя, и вещисты, для себя и для книжников. Лепщики пренебрегают. Они говорили, что сразу лепят какой-то прибор в своем логове, дающий тепло. Также лепят одеяла, кутаются, сидят весь день и лепят все, до чего дотянутся мысленным взором.

Все мы сползлись в эти окрестности с больших пространств, благодаря вещистам, которые когда-то искали еще усерднее, были кочевыми и, если везло, добирались за один цикл от одного места, где есть велосипеды, до другого такого же. Они-то и нашли лепщиков. Потому что увидели в том тупике, что многое там слеплено уже тогда, когда везде еще только начинается цикл. Решили по незнанию, что это блаженное место, и объездили всех гончаров, живущих в разных местах, всего до двадцати гончаров, и привели их в эти места. Потом оказалось, что там живут лепщики, но гончарам уже не хотелось покидать друг друга. Кто-то присоединился к лепщикам, и тогда лепщиков стало больше всего за историю — пять человек; другие же обосновались так близко друг к другу, как могли, учитывая их род занятий. Писцы и книжники когда-то жили в одной мастерской, там, где сейчас живут книжники. Но потом в той мастерской стало нельзя лепить бумагу и карандаши и ручки, а только книги и еще какие-то квадратные коробки с блестящими дисками. Тогда писцы стали искать и нашли это место. Здесь много всего, на чем можно писать, и есть даже немного книг. Правда, книжники говорят про них, что это плохие книги. Мы им верим.

И вот, поскольку мы сошлись из дальних мест, а новые люди появляются очень редко, то мы думаем, что во все стороны, сколько можно проехать за цикл на велосипеде, нет гончаров. Что до предателей, то эти трусливые собаки, поняв, что мы безжалостны, и сильны, и дружны, и соединяемся вместе для облав, ушли из этих мест. Искать же их надо, мы думаем, около той высокой башни.

КОГДА КАКИХ СОБЫТИЙ ЖДАТЬ. У входа висит на веревке ком глины, который к пику цикла становится человечком с чудной — круглой — головой и длинным острым выступом на том месте, где у нас нос. Лепить его силой ума ни в коем случае нельзя. Мы по нему определяем, когда какому событию случиться..."

Что-то изменилось в мире. Элабинт понял вдруг, что до последнего мига сам воздух был мутным, легкая дымка скрадывала очертания предметом. Теперь вязкость пространства исчезла, вещи обрели четкость, от которой резало в глазах. Тихое спокойствие наполнило душу, сменив долго нараставший восторг. Хотелось только одного — сохранять это чувство и вечно созерцать. Элабинт повернулся, чтобы идти к выходу. Смотреть на простор улицы, любоваться домами, идеально квадратными, со сверкающими окнами, — картина домов в их идеальной форме ясно встала перед мысленным взором, — любоваться небом, оно должно сиять, заливать мир светом, в котором глазу видны мельчайшие детали предметов... Он не смог сделать и двух шагов. Шнурки толкнул его в грудь двумя руками, Провод вскочил со стула. Элабинт попятился, двое наступали. В прозрачном воздухе, среди ярких оживших вещей торчали, как призраки иного мира — грязные пористые цилиндры с черными дырками посередине. Взгляд огибал их, не хотел видеть. Будто лишь две пустые шубы парили в воздухе. Великолепные, переливающиеся, такие настоящие шубы!

Его схватили и прижали к стене. Он не сопротивлялся, и его тут же отпустили. Перед глазами возникли пять листов с надписями: "ПИК ЦИКЛА" "НЕЛЬЗЯ" "СМОТРЕТЬ" "НАДО" "РАБОТАТЬ". Свободные руки гончаров были в движении: пальцы быстро, судорожно сжимались и разжимались, причем не просто, а в какой-то сложной последовательности.

Элабинт любовался очертаниями букв на листах бумаги, а смысл сообщения добирался до ума медленно. Он еще не осознал до конца значения слов, а листы бумаги сложились в пачки по три и исчезли в зевах сумок, торчащих из шуб. Впрочем, он не беспокоился о смысле, он упоенно следил за движениями предметов. Появились три листа: "ХОРОШЕЕ" "ЧУВСТВО" "ОБМАН", а когда исчезли эти три, новые листы из двух сумок сложили еще одну длинную надпись: "КОГДА" "ПИК" "НЕВОЗМОЖНО" "ЛЕПИТЬ" "ВОЗМОЖНО" "СМОТРЕТЬ", затем еще одну: "СМОТРЕТЬ" "БЕЗ" "ЛЕПИТЬ" "ДЕЛАЕТ" "ГОНЧАР" "ПРЕДАТЕЛЬ" и, наконец, последнюю: "НАДО" "ДВИГАТЬ" "ПАЛЬЦЫ" "РУКА" "ДЕЛАТЬ" "ЧТО-НИБУДЬ". Элабинт завороженно смотрел на буквы: в каждом изгибе совершенство, в каждом кусочке белого — сияние волшебства.

Вдруг что-то надломилось в мире, что-то треснуло, и картина больше не была совершенной. Где эта маленькая трещинка? Не видно ее! Но она есть. Все теперь не то, нет больше блаженства. Никаких чувств. Нет, есть одно! Шевельнулось где-то в глубине. Беспокойство. Еле заметное, но можно жить и с ним. Свободные пальцы гончаров прекратили судорожно сжиматься и разжиматься. Только теперь до Элабинта полностью дошел смысл последней надписи. Он стал создавать в уме значение других надписей, прочитывая зрительные образы из памяти. Когда душу наполняло блаженство, ум не мог проделывать эту операцию. Ум не мог мыслить!

На него были уставлены две пары черных глаз. Они, как и цилиндрические пористые головы, были снова совершенно реальны. Но как же уродливы они были, эти наспех скроенные куклы в несоразмерной одежде, из щелей которой, как омертвелые внутренности, торчали грязные лохмотья. Глядя на них, Элабинт чувствовал недоумение: как они вообще могут существовать, эти мерзкие страшилища? Он захотел оттолкнуть их подальше от себя или схватить и разорвать на части. Это казалось легким делом: они были такие непрочные, сшитые гнилыми нитками! Он поднял руки с намеренеием разорвать, как лист бумаги, сначала одного, потом другого, но увидел рукава шубы и вспомнил вдруг, с удивлением, с гадливостью, с отчаянием, что он такой же, как они.

Руки его опустились. Он не лучше их, он не достоин созерцать красоту... Он не знает, как появился в этом мире, зачем живет, и что будет с ним, когда он исчезнет. Ведь написано, что все люди конечны! Он же не придал этому значения, когда прочитал, упоенный обманчивым чувством гармонии, которого теперь не стало. Не придал значения, как будто смерть распространяется на всех, кроме него.

Вдруг он по-настоящему осознал, что однажды исчезнет, осознал на неуловимый миг и потом снова не понимал этой простой истины в полной мере. Но ужас от прикосновения к холодному слепому чудовищу остался. Память об этом чувстве не отпустит его теперь до самого конца.

Нет ничего хуже одиночества, решил он. Быть уродливым, слабым, ничего не понимающим, трясущимся от холода и страха и вдобавок одиноким — невыносимо. Если будут рядом другие такие же, то все остальное вынести можно. Возникла в воображении картина, как он один просыпается на морозе, посреди безобразной черной улицы под серым небом, и никого нет рядом, никто не даст теплую одежду, никто не поведет в убежище, никто не объяснит, где он, и как здесь надо жить. А ведь так могло быть! Его всего передернуло при этой мысли.

Элабинт закивал головой, указал одной рукой на столик с тетрадью, другой стал показывать на свои глаза. И кивал, не переставая. Он пошел к столу, они расступились, давая дорогу. Он встал на свое место рядом со стулом. Поглядел на них через плечо. Они тоже подошли к столу. Провод сел, Шнурки встал по левую руку от него.

Они продолжили читать, и когда кто-то добирался до конца страницы, то клал руку на плечо Провода.

"Когда начинается цикл, мы быстро лепим пачку бумаги и фломастер и рисуем себе по набору цифр и по 19 (написано "18", но зачеркнуто) главных слов. Двое идут за теплыми вещами для всех, когда циклы холодные, а когда циклы теплые, сразу же идут выискивать новых людей и писать слова и стрелки на стенах.

Старший и еще один остаются и лепят бумагу, фломастеры, ручки и сумки. Потом самый старший садится писать об устройстве мира, а оставшийся с ним нарезает на всякий случай карточки с буквами, потом же садится писать самые нужные слова на листах бумаги. Теперь есть у нас еще пятый, его направим на все работы по очереди, чтобы все умел делать.

Как будет написана половина слов на листах, тогда надо посмотреть на глину у входа, служащую нам часами. Если выступ уже торчит в верхней части, которая потом станет головой, и если он уже довольно остр на конце, то пора отпирать дверь: должны вернуться двое с теплыми вещами.

Двое пришедших и открывший им дверь доделывают слова вместе и закладывают по большой пачке слов в сумку каждого и еще в одну, запасную. Запасная сумка нужна, чтобы можно было отдать незнакомцу, если тот не захочет идти с ними. Так можно будет приобщить к Слову даже упрямого незнакомца. Двое уходят с запасной сумкой и еще с мелками и красками, вылепленными третьим заранее. Они идут рыскать по всяким переулкам, высматривать, нет ли нового человека, и писать на углах домов мелом и красками разные истины, об устройстве мира и о том, чем гончары лучше предателей. И рисовать стрелки по направлению своего пути, так что идущий по стрелкам, пусть и сложным путем, но обязательно выйдет к нашему убежищу.

Один же, который остался, доделывает еще девять сумок, и когда у куска глины рядом с дверью разделятся ноги, должны приехать вещисты и забрать сумки, для себя, для книжников и для лепщиков и одну запасную, чтобы отдать незнакомцу. Больше одной запасной сумки им брать несподручно, ведь нужно еще везти на обратном пути много новых вещей, чтобы показать книжникам. Когда вещисты заберут сумки и уедут, должно быть дописано все главное об устройстве мира, и наполнявший сумки словами встает рядом с самым старшим и читает и смотрит, нет ли ошибок. На следующий день он идет за теплыми вещами и пишет слова на стенах, а рисовать слова на листах бумаги и читать об устройстве мира остается другой, а на третий день — третий. Теперь появился новый, и читать написанное об устройстве мира будут, кроме старшего, двое. Пик цикла наступает во время чтения, а когда все оказывается дочитано, уже начинается распад, но по фигурке у двери этого еще незаметно.

Вскоре, когда на фигурке появятся мельчайшие признаки распада, возвращаются двое и вместе с ними один книжник. Двое — поскольку нет смысла рисовать на стенах, когда начался распад. А книжник — показать самое важное из того, что книжники прочитали за этот день. Пришедшие садятся читать то, что другие уже прочитали, — написанное об устройстве мира. И тоже смотрят, нет ли ошибок.

Старший, тем временем, садится и пишет то, что помнит из писаного за книжниками в прошлые циклы. Тот же, который наполнял сумки словами, открывает заложенные страницы книги, принесенной книжником, и переписывает в тетрадь подчеркнутые места. Теперь есть у нас еще пятый, будет тоже выписывать из книги, чтобы учился хорошо писать. Все нужное должно быть выписано из книги к тому времени, когда руки у человечка возле двери уже прилипнут к телу, но вот ноги еще не слипнутся.

Дольше задерживаться с письмом нельзя, потому что вскоре ни ручка, ни карандаш, не будут уже оставлять на бумаге следа, но будут липнуть к ней и растягивать страницы, и надо будет постоянно долепливать и карандаш и бумагу, чтобы написать еще несколько строк.

Теперь, когда все нужное уже написано, все напрягают ум и до предела формы долепливают тетради с записями, карандаши и листы со словами в сумках, чтобы еще какое-то время можно было ими пользоваться. После этого книжник, вместе со всеми, прочитывает о писаном за книжниками в прошлые циклы, и если что не так, показывает всем это место и пишет на пустой странице, как надо; все смотрят и запоминают. Впрочем, уже очень много циклов, сколько — никто не помнит, в писанном за книжниками не было ни одной ошибки.

После провекри писанного за книжниками, все читают выписанное из принесенной книги, а вместе с ними читает и книжник, чтобы больше запомнить за этот цикл, и тот, который выписывал, потому что все равно не мог одновременно и выписывать, и осмыслять. Все вместе, они пытаются найти самое важное в том, что выписано из книги. Стараются запомнить самое важное, и если оно оказывается действительно важным, то в следующий цикл несколько слов прибавится к писанному за книжниками. Впрочем, уже очень много циклов, сколько — никто не помнит, ничего нового не прибавляется, потому что трудно отыскать такое, что в немногих словах добавляло бы много знания. А многих слов мы позволить себе не можем, потому что каждый раз мы сильно ограничены во времени.

К концу всех занятий с чтением листы уже серые и тягучие, но буквы еще различимы, и страницы одна с другой еще не слипаются. Если же происходит задержка, потому, например, что много нового книжник принес, то один из нас, тот который в этот день наполнял сумки словами, напрягает ум и постоянно долепливает нужную тетрадь, пока остальные дочитывают.

Когда все это закончено, никто не должен поддаваться соблазну лечь и погрузиться в беспамятство! Беспамятство есть зло, в беспамятстве человек лежит неподвижно, и ничего не видит и не знает. Только подлые предатели, порождения глины, погружаются в беспамятство сразу после пика цикла, убегая от горя, которое несет фаза распада. И никто не должен поддаваться зимой соблазну тепла и тратить силы на долепливание шуб и валенок. Пусть они обращаются в черную коросту, пусть они стекают с тела вонючей жижей, пусть тело трясется от холода! Ведь, во-первых, распад приносит иной холод, от которого не спрятаться, а во-вторых даже обычный зимний холод просто неприятен, и шубы нужны, чтобы легче было сосредоточиться на деле; холод не может ни убить, ни сократить жизнь: он не крошит голову и не рвет крепления, он всего-навсего заставляет тело трястись, а трястись оно может сколько угодно, это только в том мире с неправильными людьми телу требуется топливо! И пусть никто не боится задохнуться, ведь на самом деле нам не нужно дышать, и были такие, кто не дышал! И пусть никто не боится, когда потолок прогибается, и стены вдавливаются. Предметы могут убивать, раскрошив голову, на верхней фазе цикла, только тогда они твердые, реальные. В нижней фазе цикла они текучие, иллюзорные и безвредные. Каждую ночь, когда мы замираем в беспамятстве, нас замуровывает в глыбе здания, каждую ночь глина плотно облепляет наши тела, мы не чувствуем этого, потому что в беспамятстве не можем чувствовать ничего, кроме черноты, но мы знаем, что это так. И мы не боимся, ибо глина не может повредить нам, потому что мы слеплены не из глины и не живем по ее законам!

Вещи распадаются вокруг, но книжник продолжает читать, ибо все писцы помогают ему, постоянно долепливая книгу и настольную лампу. И знание того, что одновременно вещисты помогают двум другим книжникам в их мастерской, облегчает писцам боль. К этому времени вещисты уже покажут все новые вещи книжникам, и книжники посмотрят про них в словаре, и вещи станут распадаться, и ничего не останется как долепливать книгу, чтобы книжники могли читать. Потом книжники и вещисты идут вместе по той большой улице, поскольку велосипеды к этому времени восстановить до пригодности уже нельзя. Вещисты уходят к себе, а книжники поворачивают к нам, и мы выходим им навстречу. Они забирают своего и идут втроем к себе, а мы идем к себе.

Когда теплая одежда только стечет с тел, выходить встречать книжников еще рано. А вот когда она совсем испарится с пола, тогда пора. В период теплых циклов, когда мы не носим теплую одежду, выходить навстречу книжникам надо, когда, несмотря на усилия писцов в их лепке, страницы остаются черными, листы слипаются и свет гаснет. Книжник видит это и толкает писцов, чтобы те очнулись от лепки.

Выходя встречать, не надо закрывать дверь, иначе к возвращению она слипнется со стеной, и придется лезть сквозь склизкую мерзость. Вернувшись, мы падаем где придется, и не пытаемся лежать в кучу, потому что все равно не согреться, ведь это уже не мороз зимнего воздуха, а всепроникающий холод распада. И лежа, каждый лепит вещи вокруг, чтобы продлить бодрствование. Так делают и книжники, и вещисты у себя в мастерских, и лепщики в своем логове. И все погружаются в беспамятство, не маясь вонью и холодом, а в блаженном, пусть и мучительном от мощи царящего распада, состоянии лепки".

6.

Последнее время на пиках цикла по тротуарам бежали ручейки воды из прохудившихся сугробов. Сквозь вечную дымку иногда проступало даже бледное светлое пятно — это солнце силилось прорвать серый полог. Последний раз до этого оно проглядывало, когда Элабинт только-только покинул гончаров.

Очередной пик шел на спад. Чувство благодати, как обычно, сменилось тяжелым беспокойством. Элабинт шел быстро как мог. Он хотел пройти побольше до излета цикла. Позади, за правым плечом, высилась Башня. Возле нее он не нашел никаких предателей. Излазил здания вокруг, несколько циклов караулил в просторном холле, сделанном в основании башни — и ни намека на человека.

Элабинт шел и шел и старался не оглядываться на Башню. Когда сугробы стали сереть, когда в дверях машин перестали выделяться ручки, но когда окна в домах еще сохраняли прямоугольную форму, беспокойство начало сменяться страхом и отчаянием, как и всегда ближе к закату цикла. Чтобы отвлечься от тающего мира, не высматривать дальнейших признаков распада, чтобы не думать о предстоящих муках вони и неизбывного холода, Элабинт привычно принялся повторять в мыслях писанное о знаниях книжников, создавая перед мысленным взором картинки слов.

"Первое. Мир состоит из неделимых частиц. Они так малы, что их нельзя наблюдать. Между ними находятся огромные пространства пустоты. Частицы хаотично движутся, сталкиваются и разлетаются. В разное время они движутся с разной скоростью. Чем больше в них скорости, тем больше реальности в вещах. Когда частицы не движутся, тогда всё — глина.

Второе. Мир бесконечен — бесконечен по глубине. Можно остановиться на очень маленькой частице и считать ее неделимой, а можно опуститься еще глубже и обнаружить еще меньшие частицы. По-настоящему неделимые частицы существуют в такой глубине, до которой не добраться никогда. Также всегда можно найти более крупное тело. Человек — крупное тело. А город — еще крупнее. Но город — песчинка по сравнению с шарообразной планетой, на которой мы живем, и с вращением которой связана мерная поступь циклов. Есть и другие планеты, и между ними находится пустота, и просторы пустоты неизмеримо больше размеров планет. Миллиарды круглых планет образуют галактику, и когда взор охватывает всю галактику, планеты для смотрящего — неделимые частицы. Но есть и такой охват, при котором галактики — неделимые частицы. И так до бесконечности вверх.

Третье. Для тел одного размера характерны сходные ритмы — сходные продолжительности циклов. Чем предметы мельче, тем их циклы короче, и наоборот, чем больше предмет, тем дольше он живет, этому учит мудрость книг. Таким образом, циклы, с которыми вынуждены жить мы, люди, определены тем, на какой ступени бесконечной лестницы размеров мы находимся. Потому надежды лепщиков несбыточны. Они хотят, чтобы пик цикла длился столько, чтобы хватило на все поколения людей. Но для того, чтобы пик был таким длительным, нужно, чтобы сам цикл был невообразимо долог. То есть, чтобы сбылась мечта лепщиков, в момент пика, сам цикл должен растянулся на бесконечное для нас время. То есть мир вещей вокруг нас — книг, машин, домов, улиц — должен начать жить по циклам, по которым живут вещи гораздо больших размеров.

Четвертое. Жизнь человека, от появления до смерти, будучи незавершенным циклом в нашем мире, таким же незавершенным циклом представлена и в книгах о том мире. Можно было бы подумать, что у этого цикла нет нижней части, от смерти до нового появления. Но это невозможно, потому что цикл всегда должен быть полон. Значит, нижняя часть этого цикла просто невидима. И в книгах идут бесконечные споры о том, что переживает человек в этой невидимой части цикла, после его смерти и до его нового появления.

Пятое. Из четвертого видно, что тот, описанный в книгах, человек не принадлежит миру вокруг него, точно так же, как мы не принадлежим миру вокруг нас. А мы, очевидно, не принадлежим миру вокруг нас, потому что не подвержены циклам распада и лепки. Когда все вокруг распадается, мы сами не распадаемся.

Шестое. Оттого, что человек не принадлежит мирам, мы думаем, что каждый человек проходит насквозь миры и миры, и когда умирает в одном, появляется в другом. Каждый мир — лишь этап цикла, но сколько таких этапо в человеческом цикле — загадка. Возможно, цикл человека огромен, как звездный цикл, и человек, таким образом, есть вещь гигантская, в силу закона зависимости размера от длины цикла. И будучи гигантским, человек вставлен в мир маленьких вещей, что возможно только через нарушение законов мира. И эта самая волшебная, нарушающая законы мира, вставленность человека в мир, который, каким бы большим ни казался, мал ему, — это и есть причина особого положения человека в мире, причина его страданий, причина его постоянных бесплодных размышлений о том, что он такое и зачем живет.

Седьмое. Все книги посвящены не нашему миру, а другому. Иногда может показаться, что какая-то книга описывает некий третий мир, но внимательный ум заметит, что это все тот же мир в другой одежде. Главное остается неизменным: в мире, описанном книгами, нет постоянной борьбы глины и формы. Форма там победила. По крайней мере, она победила на той ступени размеров, где лежат человеческие вещи. Окажись в том мире лепщики, они приняли бы его за воплощение их мечты и ошиблись бы. В том мире форма вещей не абсолютна, она просто более или менее постоянна. Она далека от той выраженности, которая позволила бы всем вещам сразу и вечно существовать в умах всех людей, и через их умы защищать себя от распада. Вещи в том мире оставляют в умах людей отпечатки весьма тусклые, распадающиеся часто намного быстрее, чем сами вещи. Это значит, что тот мир — не мир абсолютных форм, а всего лишь мир форм стабильных.

Восьмое. Почти все книги о том мире посвящены человеку того мира и, по-видимому, им написаны. Человек тот во многом не похож на нас. У человека там иначе устроена голова. Она не цилиндрическая и губчатая, а маленькая, округлая, со множеством углублений и бугров. Там, где на нашей голове находится смертельная зона, у тех людей расположены уродливые выросты. С ними связана некая способность. Эта способность повсеместна и играет важную роль в жизни тех людей, но понять, что это за способность, мы не можем. Ниже того места, где в наших головах прорублен колодец носа, у тех людей есть провал, который они смыкают и размыкают по желанию. В этот провал они запихивают много всяких вещей, те проходят через тело и выходят, превратившись в глину. Этот провал позволяет людям передавать мысли на расстоянии, не прибегая к жестам и надписям. Мы думаем, люди в том мире обладают способностью напрямую сообщать мысли друг другу. А вот нашей самой главной способности — прозревать конечную форму вещи сквозь глину и лепить — у них нет. Зато они могут создавать в уме образы несуществующих вещей из ничего. Эти образы часто смутны, и для, чтобы они нашли выражение в чем-то материальном, нужен обычно не один ум, а множество; да и просто умов недостаточно; нужна еще работа руками. Иногда работа бывает такой долгой, что до появления вещи не доживает тот, кто впервые придумал ее.

Девятое. То, чем люди занимаются в том мире — создание предметов из ничего — занятие чрезвычайно трудное, но они не понимают этого, и им все время кажется, что работа могла бы быть сделана быстрее, а "могла бы" для них означает "должна во что бы то ни стало". Это следствие одной их душевной черты, из-за которой они всегда несчастны. Имя этой черты — недовольство. Так, они все время недовольны темпами изменений. Например, они придумывают автомобили, очень удобную вещь, и начинают производить их в огромных количествах. Но вместо того, чтобы радоваться, они недовольны, что у них нет столько, чтобы хватило каждому. Другой пример их вечного недовольства — недовольство правителями. Их правители оказывают им великую услугу: организуют их так, что пользы от их совокупной работы становится больше, и меньше продуктов труда разрушается без смысла. При этом правители делают многое такое, что запрещено всем остальным, и берут себе часть созданного общим трудом, благодаря чему имеют больше полезных вещей, чем каждый другой по отдельности, но все равно намного меньше, чем все остальные вместе взятые. Нам кажется, что так и должно быть, ведь правители берут себе лишь маленькую долю того прироста, который благодаря ним создается. Люди должны быть им благодарны, но они недовольны. Недовольны, потому что недовольны всегда.

Десятое. Люди в том мире должны были бы быть счастливы уже только от того, что хоть что-то у них меняется к лучшему и не начинает вскоре снова ухудшаться, пройдя пик цикла. Они должны ликовать оттого, что им постоянно удается то здесь то там прибавить упорядоченности и уберечь ее от распада. Но люди в том мире не понимают, какое это счастье — свобода от постоянного чередования распада и лепки. Не понимают, потому что не испытали той несвободы, в которой живем мы.

Одиннадцатое. Таким образом, мир, описанный в книгах, много лучше нашего. Но люди там хуже нас, потому что не умеют ценить свой замечательный мир и оттого глубоко несчастны, от рождения и до смерти".

Это было все, что писал каждый день Провод о знаниях, добытых книжниками. Элабинт не помнил ни одного цикла, когда бы текст отклонился хотя бы на слово. Книги читались, избранные места выписывались и прочитывались всеми, и многое запоминалось и заставляло задуматься, но ни разу познание не повлияло на текст. Однажды Элабинт сел рядом с Проводом за письменным столом и написал вопрос: "Когда последний раз вносилось изменение в текст?" Тот ответил, что при нем изменений не было, и его предшественник также говорил, что при нем не было. Элабинт спросил:

"Почему тогда в "устройстве мира" ты пишешь каждый день, что надо выписывать из книг для добавления в текст? Зачем писать так, если это не делается?"

"Чтобы никто никогда не подумал, что уже написанное — написано не людьми, а дано свыше, и не может быть изменено, — ответил Провод. — Если мы не меняем его, это не значит, что его нельзя менять. Это только значит, что не настало время менять. Нельзя, чтобы наш свод знаний стал препятствием для обретения нового знания"

"Но если время показало, что нечего добавить к нашему своду знаний, может быть, нового знания нет больше? — спросил Элабинт. — Может быть, свод был написан кем-то по прочтении всех возможных книг? Зачем тогда читать книги дальше и выписывать из них и запоминать выписанное, а в другой цикл запоминать новое, так что что-то из старого забывается?"

"Допустим так, — ответил провод. — Кто-то прочитал все книги и создал свод. А теперь представь, что ему дали бы свод, когда он не прочел ни одной книги, и сказали, что в своде собрана мудрость всех книг. Была бы сила его знания такой же, как если бы он прочел все книги? Ведь залог силы знания — уверенность, что это знание — свод мудрости, а не свод заблуждений! Мы читаем еще и еще, и наша уверенность в правдивости свода растет, и он становится все более мощным орудием в наших руках. Вот для чего мы читаем".

Несколько циклов после этого Элабинт думал обо всем этом, и наконец в его голове созрел вопрос:

"Не могло же не измениться содержание свода в результате такого большого перемещения гончаров, когда вещисты собрали всех и привели в новое место?! Значит свод менялся не так давно".

Провод спросил, в свою очередь: "А когда, ты думаешь, было перемещение гончаров?".

Элабинт растерялся. Он ответил: "Пять тысяч циклов назад? Десять?"

"Возможно, намного больше, — написал Провод. — Возможно даже, наши общины всегда жили здесь. А написанное — написано о том, что было до начала времен, то есть о том, чего как бы и не было. И, возможно, нет других гончаров, кроме нас".

"Но тогда почему в писанном об устройстве мира сказано, что в других городах, возможно, есть общины гончаров, не похожие ни на одну из наших? Раз иные есть возможно, значит какие-то есть уж точно".

"Об этих "возможно" я прочитал, как и ты, в первый день своей жизни. Мой предшественник тоже прочитал о них здесь, в "устройстве мире". И я не решаюсь выбросить из писанного то, что сохраняли мои предшественники".

"Если ты не решаешься менять писанное, — спросил Элабинт, — разве это не значит, что оно, по твоему внутреннему убеждению, было создано не людьми, а дано свыше; разве это не значит, что случилось как раз то, чего ты так не хочешь?"

"Возможно, так, — написал Провод. — Только — я не сообщал тебе еще — я готовлюсь дополнить оба наших текста. Давно думаю о дополнении, но прежде, чем я внесу его, я должен стать полностью уверен, что это правильное дополнение, а главное, что оно нужное. Ведь правильное легко может быть ненужным. И потом, надо, чтобы я сообщил об этом всем гончарам, даже лепщикам, и чтобы все они согласились. С кем-то я уже общался об этом. И теперь пообщаюсь с тобой, раз ты проявляешь способность к размышлению.

Помнишь, в чем убеждены лепщики? Что в далеком будущем вещам предстоит достичь абсолюта формы, и тогда они запечатлятся в умах людей навсегда, будут сохраняться неизменными и развертываться из умов в мир, мешая распаду. Но что если это уже было достигнуто? Если в далеком прошлом, на пике некоего цикла необозримой протяженности, вмещающего миллиарды наших циклов, уже случилось то, о чем мечтают лепщики? Что если в умах людей уже есть абсолютные формы вещей? Как бы мы узнали об этом?"

"По способности останавливать распад вещей, возвращать глине фор..." — Элабинт не дописал, выронил ручку, повернул голову к Проводу. Тот стал качать головой из стороны в сторону — смеяться.

"И ты, и я, и все мы умеем это. Только появившись на свет, ты уже откуда-то знал о форме двери подъезда. Никто тебе еще не сообщил, что из глины можно лепить, а ты вылепил".

"То есть у нас в уме при рождении есть все абсолютные формы?"

"А как иначе объяснить, что мы можем лепить?" — ответил вопросом Провод.

"Но тогда почему мир не такой, как написано у лепщиков?"

"Смотри. Они считают, что абсолютные формы, отпечатавшись в умах, будут с этого момента беспрестанно развертываться вовне, останавливая распад. Получается, формы входят в ум, проходят через него и развертываются вовне — без участия ума. Но мы видим другое: участие ума необходимо. И мы видим еще одно: ум ограничен в своей способности развертывать формы вовне. Ты не можешь вылепить предмет мгновенно, не можешь лепить одновременно много предметов. Получается, ум уже обладает формами для борьбы с распадом, но ему не хватает силы для полной победы. И тут возникает вопрос: если наши умы слабы, то как же тогда абсолютные формы были достигнуты однажды? И вот на этот вопрос у меня есть ответ, и именно его я хочу добавить в наши тексты.

Сейчас сосредоточься, чтобы понять меня. Смотри, лепщики утверждают, что абсолютные формы войдут в умы людей и будут вечно там храниться. Но люди не вечны. Значит, лепщики имеют в виду, что формы будут присутствовать и в умах следующих поколений. Как они попадут в умы следующих поколений? Легко. Новый человек рождается в мире абсолютных форм, и они тут же запечатлеваются в его уме навсегда, навсегда — то есть до его смерти. Но откуда, ответь мне, взяться абсолютным формам в уме человека, если человек появился в мире, где этих форм нет, где все вокруг — глина бесформенная? В нашем мире?"

Элабинт не представлял, где искать ответ; он даже не сразу смог до конца понять цепь рассуждений, приводящих к вопросу. Провод продолжал:

"Чтобы объяснить это, надо просто посмотреть вокруг. Эта бесконечная сеть улиц, тысячи домов... В каждом поместятся сотни людей. Посмотри на магазин с теплой одеждой. В нем одном одежды столько, что хватит на всех гончаров и еще десять раз на всех. И это только один магазин! А их десятки в окрестностях. Все эти вещи явно созданы для людей, по форме их тела, для их удобства. Если созданы, то созданы кем-то целенаправленно. Стал бы знающий людей, знающий, какие вещи им удобны, создавать вещи в таком количестве для нескольких гончаров? Вряд ли! А теперь смотри. В своде знаний книжников сказано, что в том мире, о котором говорится в книгах, люди могут создавать из ничего, долгими усилиями, усилиями многих. В книгах почти всегда речь идет о мире, в котором невообразимо много людей.

Так может быть, как раз они, избалованные и вечно недовольные люди того мира, создали все человеческие предметы, что мы видим вокруг? А наш мир — мертвая копия того мира? В том мире живет много людей, и совокупной силы их умов хватает, чтобы всегда поддерживать форму в вещах. А в наш попадают единицы, и силы их умов хватает только, чтобы слепить немного одежды и писчих принадлежностей. И попадают они как раз из того мира, и этим объясняется, что в их умах от рождения есть формы предметов. Проклятие нашего мира лишь в том, что в нем мало людей! Если бы здесь оказались все те, кто создал этот громадный город, совокупная сила умов была бы такой, что даже не требовалось бы большое напряжение каждого отдельного ума для борьбы с распадом. Умы бы разворачивали формы понемногу, сами не замечая. И люди бы не задумывались о распаде и лепке и просто жили бы, как то и предсказано у лепщиков.

Я бы не стал вписывать в "устройство мира" все эти рассуждения; главное, чтобы с ними согласился каждый гончар, когда я объясню ему. А написал бы я следующее: "Уже существует мир, в котором абсолютные формы вещей были достигнуты и запечатлелись в умах людей. Люди того мира создали все вещи, которые мы используем, построили дома, проложили улицы. Людьми того мира и о том мире написаны все книги, которые мы читаем здесь. Ими созданы слова, которые мы знаем от появления на свет. Мечта лепщиков не воплотится в будущем нашего мира, она уже воплотилась в настоящем другого. Наш мир — копия того, и сюда иногда приходят люди из того мира, редкие изгои, принося с собой отпечатки абсолютных форм и знание слов и оставляя на пороге живую память. Эти люди — мы. Мы — гончары и предатели — равны, одни ничем не лучше других; наших сил никогда не хватит, чтобы сделать этот мир совершенным. Нам остается лишь надеяться, что, пройдя жизненный путь здесь, мы вернемся в совершенный мир, продолжим жизнь там и не вспомним о бессмысленности и тяготах этого мира. И горе нам, если этот мир — перевалочный пункт на пути в мир еще более страшный".

Последние циклы Элабинт, каждый раз вспоминая эти слова Провода, удивлялся одному. Как мог Провод считать, что гончары и предатели равны? Может быть это он, Элабинт, выдумал все рассуждения, пока скитался в одиночестве по городу, цикл за циклом? Ведь Провод — Элабинт хорошо помнил — однажды написал Моменту: "Мы устроим охоту на предателей, и у тебя будет новая голова".

7.

С этой фразы началось то, что привело Элабинта к изгнанию и одиночеству. Нет, началось немного раньше. Прошел приблизительно один большой цикл его жизни в общине. Мороз отступил, снег стаял, деревья покрылись листвой и снова потеряли ее, вновь образовался снег. Провод писал, что скоро община будет праздновать приход нового большого цикла: на пике все отвлекутся от дел и предадутся созерцанию; один раз в год делать это позволено.

Тем временем, Элабинт стал замечать, что у Момента отстает внешний слой головы. Вначале только кончик, потом все больше и больше, и Момент уже стал ходить по улице правым боком вперед, чтобы ветер не отдирал слой дальше. С утра он стал вылепливать себе веревочку и обвязывать ею голову. Когда цикл шел на спад, он время от времени восстанавливал ее форму. На закате цикла, когда веревочка, стоило перестать лепить ее, мгновенно начинала таять, Момент садился в угол и сидел неподвижно, придерживая бока головы руками. Его начали каждый день оставлять в убежище. Иногда он подходил к Проводу, писавшему "устройство мира", тот отвлекался, и они о чем-то переписывались. Однажды, сразу после такой переписки, Момент вернулся к написанию слов, а Элабинт подошел к Проводу и дотронулся до тетради для переписки, показывая, что тоже хочет пообщаться. Провод открыл тетрадь, и открыл ее сначала на той же страницы, где была переписка с Моментом. Замешкавшись на секунду, он торопливо перевернул несколько страниц. Элабинт написал: "Момент скоро умрет?". Провод ответил: "Может быть, и нет. Слой может отстать до какой-то границы и не отлипать дальше даже несколько больших циклов" — "Момент уже старый?" — спросил Элабинт. "Нет, молодой", — ответил Провод. Элабинт вернулся к своим делам, но не мог вначале сосредоточиться, так он был ошеломлен. Не тем, что ответил ему Провод, а тем, что он успел разглядеть из переписки Провода с Моментом. Он успел прочесть всего две строчки, в самом низу страницы. Почерком Провода: "Мы устроим охоту на предателей и добудем тебе новую голову ". Ниже, почерком Момента: "Нет никаких предателей". Элабинт не мог себе представить, чтобы кто-то усомнился в писанном об устройстве мира.

Он думал об увиденном несколько циклов и пришел к мысли, что если есть сомнения в существовании предателей, это неправильно вести оседлый образ жизни. Нужно исследовать большие пространства вокруг, уходить в длительные экспедиции! Вместо этого все гончары к концу цикла во что бы то ни стало возвращаются в убежище, а писцы к тому же трясутся в начале каждого цикла, что нападут предатели, и спешно вылепливают дверь и держат ее запертой.

Он поделился мыслями о дальних экспедициях с Проводом, но тот ответил: "Ты это сделаешь — и ты станешь предателем. Ты еще молод. Поживи дольше, и поймешь, что мы живем правильно". Испугавшись, что его убьют как предателя, тем более, что Моменту нужна была новая голова, Элабинт затаился на несколько циклов, а сам размышлял напряженно. Община предстала перед ним в новом свете: диктат старшего и бездумное послушание остальных, повторение одного и того же изо дня в день и страх перед миром. Как можно писать об устройстве мира, сидя в убежище и не исследуя его? Даже вещисты, которые ездят дальше всех, никогда не доезжали, например, до Башни, и всегда возвращаются к концу цикла! В Элабинте нарастало возмущение. Он стал думать о том, чтобы уйти. Возможно, даже на целый большой цикл. А потом вернуться со множеством новых знаний. Написать на бумаге перед самым возвращением и вручить листы первому же гончару, который выйдет встречать. Они начнут читать, поймут, какие ценные сведения он принес, и не станут считать его предателем. Но уходить одному было страшно. Шнурки и Скотч — полностью преданы Проводу и донесут. Провод объявит его предателем, и его убьют. Остается Момент. Раз он спорил с Проводом, значит он свободен от догмы. Но самое главное — ему нечего терять. В надежде добыть новую голову, он согласится на что угодно. По-видимому, когда он написал "нет никаких предателей", он имел в виду, что их нет в окрестностях...

Выбрав удачную минуту, Элабинт предложил Моменту уйти в экспедицию к Башне, бросив общину, найти там предателей и принести назад головы. Момент согласился сразу же, без дополнительных вопросов. Он выпросил у Провода разрешение пойти в утренний поход за одеждой вместе с Элабинтом, подменив Скотча. Элабинт спросил, как он убедил Провода, и тот ответил: "Я написал, что хочу перед смертью посмотреть еще немного на мир вокруг". Оставшуюся часть цикла Элабинт пребывал в радости и волнении, которые даже заглушали отчасти тревогу, неотделимую от фазы распада.

Когда в начале следующего цикла они с Моментом вышли за одеждой, он не мог поверить, что все состоится. Когда же Момент, не сбавляя темпа, прошел мимо магазина одежды, Элабинт понял: всё. И возликовал, не думая о том, что весь день придется мерзнуть. И, по-видимому, все следующие дни. Это было не важно. Главное — рубеж привычного мира был преодолен. От радости Элабинт побежал вприпрыжку, догнал Момента и хлопнул его по плечу. Тот дернулся, отскочил, резко обернулся, занеся руку. Элабинт замер в недоумении. Чтобы показать, что он просто шутил, он покачал головой из стороны в сторону. Момент встряхнулся, оглянулся назад, вдоль улицы, показал Элабинту идти вперед. Сам, придерживая рукой голову, полубоком шел теперь только позади. Несколько раз он нагонял Элабинта и подталкивал его в спину, чтобы тот шел быстрее, но ни разу не обогнал. Элабинту, в силу какой-то причуды, казалось, что не следует сворачивать с большой улицы, что по ней они быстрее уйдут. Но когда Момент догнал его, остановил и показал рукой влево, во дворы, Элабинт вдруг понял: вещисты на велосипедах. Они догонят мигом! Возможно, они уже за углом, и вот-вот увидят их, и тогда — конец! Придется вернуться, и новый шанс отправиться в путешествие не представится. Тогда, на подъеме цикла, спутник которого — великолепное расположение духа, исход не представлялся Элабинту ничем более страшным, чем угрюмое возвращение в убежище и продолжение рутинной работы.

Они шли через дворы, пересекли несколько узких улочек, один незнакомый широкий проспект, снова дворы, дворы. Темные бугры вдоль дорожек постепенно наливались цветами, прорезались красивыми линиями — в них наклевывались автомобили. Серые бугры светлели, на их поверхности проступала тонкая текстура снежного наста.

Они вышли к парку. Из мутных паутин, слоями висящих в воздухе вокруг древесных стволов, уже формировались ветви. Элабинт замер, сраженный великолепием. Момент грубо толкнул его в спину. Элабинт отступил в сторону и сделал жест рукой, пропуская его вперед. Тот отрицательно покачал головой и показал вперед. Элабинт пожал плечами и пошел. Снег стал уже таким белым, что был светлее неба. В глубине парка дорога стала огибать холм, и за холмом открылся вид на просторную поляну, скованную монолитом ледяного глянца поверх снега. Из светлеющей мути неба, из середины светлого колодца, выглянул вдруг краешек обжигающего желтого огня, и сияние выплеснулось с небес, залило земной мир, и тот, белый, твердый, настоящий, вспыхнул миллиардом искр. Элабинт любовался, забыв про товарища. Наконец на краю сознания мелькнула мысль: почему Момент не торопит его?! Он уже стал оборачиваться, увидел краем глаза темную фигуру Момента поразительно близко от себя, даже успел удивиться, когда почувствовал две грубые руки на своей голове. Голову потянуло вверх. Омерзительное чувство захлестнуло Элабинта: голова, ощущавшаяся всегда как монолит, вдруг оказалась составной, и внешняя поверхность сдвинулась относительно внутренней. Совсем немного сдвинулась, но вызвала тошноту, ужас. Судорожно, ничего не видя, забыв, где он, Элабинт взмахнул руками, ища за что зацепиться, и одна рука ощутила что-то упругое. Пальцы сами намертво сжались, и рука сама согнулась в локте. Один миг легкого сопротивления, и мягкий материал последовал за рукой. И в тот же миг давление по бокам головы Элабинта исчезло. Постепенно зрение стало возвращаться, точнее — осознание того, что он видит предметы перед собой. В руке его висел широкий лист толщиной с ладонь, с прорезями в поверхности. Лист из пористого желто-бурого материала — такого, из какого состояла голова Момента. Элабинт тупо огляделся по сторонам, ища Момента. Он не сразу понял, что произошло.

Мир с каждой секундой наливался красками, душа — ликованием. Солнце взрезало вечный небесный морок, даже растопило немного вокруг себя, обнажив бездонную лазурь. Как он мог так долго сидеть в темном подвале! С блаженной грустью Элабинт подумал: "Как жаль, что Момент не увидел это хоть раз! Нескольких минут ему не хватило!". И тут же Элабинт ободрил себя: "Ничего. Я вернусь к товарищам, мы повесим остатки его головы на видное место, и постоянно будем вспоминать его". Заполошно впрыгнула откуда-то мысль: "Приближается пик! Нужно занимать себя работой, чтобы не поддаться соблазну и не стать предателем!" Он вытянул перед собой руку, так, чтобы она загородила солнце, и стал быстро сжимать и разжимать пальцы. Резкий контраст между светящейся каймой кисти и тенью ладони приковал его внимание, он перестал двигать пальцами, и глядел неподвижно. Мысли ушли полностью, открылась душа, и благодать неторопливым, неостановимым потоком полилась внутрь, и каждое мгновение казалось, она переполнит его, и каждый миг душа раздвигалась, готовая вместить еще. Время исчезло. Кристальный мир, вечный мир вокруг...

Вдруг катастрофа. Все разрушено — время вернулось. И вместе с ним что-то нехорошее, тревожно подергивающееся на самом дне души. Он всегда работал, со всеми вместе, а перед самым пиком и сразу после него — с тройным усердием, и переход от безмятежности к тревоге приглушался. Теперь это был острый надлом. Мир еще такой же красивый, солнце такое же яркое, и снег совершенно белый, но нет больше спокойствия. Что-то из глубины прогрызает путь наверх, в мысли. И оно прогрызло. Разом обрушился поток страшных вопросов. Как он найдет дорогу назад, в убежище? Как он объяснит им все? Почему они не принесли одежду, почему он вернулся один с головой Момента в руках? Они решат, что он предатель, и убьют его тут же! А если не убьют, то разве сможет он жить по-прежнему, зная, какая красота ждет его за стенами! Но самое жуткое — почему Момент упорно держался позади? Почему согласился идти? Он понимал ответ, но не решался четко подумать его.

Он закопал голову Момента в снег и бросился бежать.

8.

Элабинт шел с баллончиком краски вдоль дома и выводил на стене ядовито-зеленые буквы"Нет никаких предателей". Дома на противоположной стороне улицы уже пестрили точно такими же надписями, в разных цветах. Кое-где брошенные баллончики выкатились на проезжую часть. Они были видны издалека — яркие, почти пылающие на тусклых еще поверхностях.

Сколько-то циклов назад Элабинт наткнулся ближе к пику на магазин красок и решил пожить там несколько дней. Занимался на подъеме цикла тем, что выливал на пол содержимое банок и смотрел, как разноцветные лужи соединяются, и на границах образуются причудливые узоры.

Потом стал разукрашивать стены в окрестностях магазина. Быстро понял, что распылять гораздо интереснее, чем мазать кисточкой. Потом понял, что баллончики лучше краскопульта, хотя дают не такую мощную струю, потому что в баллончиках можно найти самые яркие цвета, а в таких цветах больше противостояния ненавистной глине. Поначалу он покрывал стены просто бесформенными пятнами и полосами, потом стал изображать то, что ему было знакомо больше всего — силуэты людей. Потом писал буквы, боясь забыть их... потерять способность общаться, а потом встретить людей... впрочем, нет, людей он не надеялся больше встретить, но потеря способности все равно пугала. Сначала писал по алфавиту, потом пытался воспроизводить тексты об устройстве мира и знаниях книжников, но каждая строка вызывала рой мыслей, которые неизменно подводили к выводу, что догмы гончаров — глупые верования. И конечно, все эти мысли возникли впервые именно в его голове, после того, как он ушел от гончаров! Провод никогда не писал ничего подобного. Он вообще ничего не писал, кроме зазубренных текстов, не мог ничего больше писать, как механическая кукла. Он даже не нашелся, что ответить на слова Момента: "Нет никаких предателей". Нет никаких предателей. Нет никаких предателей.

Элабинт писал это снова и снова, заклинание наполняло душу восторгом отчаяния и, таким образом, давало невиданную силу! Пока ты считаешь, что предатели есть, существование гончаров кажется необходимым и неизбежным. Система из двух противоположностей: плохих людей, которые повсюду вокруг, и хороших людей, которые в центре мира, и на которых одних держится небосвод — такая система стабильна, она как бы вросла корнями в саму плоть мира. Но стоит понять, что предателей нет, как гончары становятся чем-то случайным. Какой в них смысле, если им некому противостоять? Но раз гончары, будучи случайностью, единственные люди во всем мира, ведь предателей нет, значит миру было бы вполне нормально вообще без людей. Значит люди, и он, Элабинт, в частности, абсолютно ни для чего не нужны, а это означает полную свободу [для людей, потому что безответственность]!

Он хотел бы возвестить на весь мир, весь мертвый безлюдный мир вокруг, что предателей нет! Но как быть источником сообщения сразу для всего? Понимая с горечью, что это невозможно, он ограничивался тем, что исписывал на фазе лепки все стены. Ближе к пику, когда внутренние ходы домов становились проходимыми, забирался на крышу, выпрастывал руки и прыгал на месте, задирая голову. Иногда швырял с крыши осколки бетона или баллончики с краской, если брал их с собой. У него было глубинное, невыразимое словами чувство, что эти действия — прыганье и швырянье — имеют сходство с неким, несуществующим, конечно, способом разносить сообщение из одного источника во все стороны, так чтобы оно достигало повсюду, проходя даже сквозь препятствия для взора. Пытаясь имитировать неведомое желанное, он только раздразнивал себе душу, так что становилось не по себе, даже неприятно, даже тошно. Однако ничего с собой поделать он не мог, и перед каждым пиком остервенело скакал и кидался предметами.

Когда изменения в мире ускорялись предельно, возвещая приближение пика, Элабинт поворачивался в сторону громадной башни, подходил к самому краю крыши и замирал в ожидании моря благодати, отпечатывая в себе красоту мира. И если был счастливый цикл, то во время пика небесная паутина рвалась аж в двух местах, обнажая и солнце, и башню до самой ее тончайшей вершины. Солнце воспламеняло стекла на утолщении башни, и безвременье пика отливалось недвижимым пожаром.

Не с первого дня здесь он стал забираться на крышу. Поначалу он встречал пик посреди улицы, а когда нарастал распад, уходил в магазин красок, разливал лужу лимонно-желтой краски и медитировал над ней, сохраняя абсолютность цвета столько, сколько хватало сил сопротивляться распаду.

Но с первого же дня, когда он выбрался на крышу, он вынужден был изменить привычке прятаться от распада в нору, волочившейся еще от жизни с другими гончарами (себя он считал гончаром, не предателем). Изменив ей один раз, он больше никогда к ней не возвращался.

Когда пик миновал, Элабинт сел на край крыши и любовался городом, пока тот не оплавился до уродства. Далеко расположенные предметы коверкались распадом как будто не так быстро, чем лежащие рядом. Когда здания начали подтаивать, линии крыш поплыли волнами, окна стали отекать, он перевел взгляд на башню — уже скрытую частично вязкой небесной мутью и темную в голоде по солнечным лучам, но все еще стройную, гордую. Он поставил руки по бокам от глаз так, чтобы не видеть ничего, кроме башни. Самообман немного заглушил тревогу в сердце. В какие-то моменты, ему казалось, он перетекал из созерцания в транс лепки — приближался к башне, видел ее со всех сторон и слегка подлатывал ее, самую малость, потому что башня была так велика, что сил на ее поддержание не хватило бы у всех гончаров, собранных вместе. Лишь когда утолщение башни набрякло и стало медленно сползать вниз, когда трупная вонь и холод распада стали невыносимы, — лишь тогда Элабинт решил вернуться в магазин красок. Но дом оплавился настолько, что внутренние ходы в нем слиплись. Элабинт пожалел, что швырнул вниз все баллончики. Он отчаянно перебирал варианты, чем занять себя. Мысль о том, что можно просто уснуть, была для него еще невозможной. Но другая мысль, ее предтеча, вдруг ясно высветилась в его голове! Чем хорошо высокое место? Тем, что глядя с него вверх, можно не видеть никаких других предметов!

Он нашел ровную площадку на крыше, лег навзничь и уставился в небо. Оно было монотонно серым, совершенно ровным и одинаковой густоты в каждой точке. Глядя на него, не почувствуешь всей силы проклятого распада. Если лечь на улице, в поле обзора попадется, по крайней мере, оплавок дома, и этого будет достаточно, чтобы все испортить. Но если дома находятся под тобой, проблем нет! Лишь тон серого, все более темный, будет свидетельством, но он сменяется так постепенно, что можно как бы не замечать его. Остаются лишь вонь, холод и пронизывающий ветер, дующий сразу со всех сторон и даже, кажется, снаружи и изнутри. Но три компонента — это все-таки не четыре.

Глядя в небо, Элабинт переходил время от времени в состояние лепки, но это было странное состояние лепки. Он будто бы лепил само небо, но будто бы и не лепил ничего. Кажется, что серая дымка становится светлее под действием лепки, потом кажется, что она всегда такой была, потом снова кажется, что она светлеет, потом опять вдруг видится не пятачок дымки, а все небо, слегка потемневшее, потом снова лишь маленький кусочек дымки со всех сторон, и воля лепит его, но не форму придает ему, а только цвет, и это повторяется снова и снова и снова. Постепенно Элабинт провалился в незнакомое ему ранее состояние. В какой-то момент дымка рассеялась, и он увидел уродливое и грязное, неподвижно лежащее на крыше тело, с пористой песочного цвета головой, обмотанной почерневшим эластичным бинтом. Недоумение о том, кто это, оказалось заглушено другим недоумением: где лежит это тело, перед ним, над ним или под ним? Тело было как у гончаров, только страшно скошенное и вытянутое. Вначале он подумал, что это его особенность, потом заметил предметы на крыше, которые, как он помнил, были почти круглыми каплями, виделись теперь эллиптическими. Одновременно с поверхностью крыши и телом он видел оплавленные дома города — со всех сторон от себя, и все будто вытянутые, более тонкие и высокие и наклоненные в его сторону. Но это не все, ведь одновременно с домами он видел еще все небо сразу, чудовищно огромное, круглое, смыкающееся с крышами домов, так что получался купол, опирающийся на город. Элабинт стал понимать, что видит сразу на триста шестьдесят градусов во всех плоскостях. Пытался придумать, как такое возможно, ведь глаза не могут видеть сквозь виски и затылок. Тогда он обнаружил, что у него нет тела: ему нечем шевелить, он был точкой в пространстве, способной наблюдать. И он понял, что перед ним лежит его собственное тело.

Так он висел, избавленный почти от всей тяжелой тревоги, от вони и холода и наблюдал, как крыша здания под ним прогибается внутрь. Ему было немного страшно за тело, но больше было отчужденного любопытства. Он не ассоциировал себя с телом. Небо все быстрее чернело, дома города прижимались к земле, сливались, обращались в черные холмы. Башня стекла вниз, только толстый волнистый столб слегка возвышался над холмами вокруг. Дом под ним поглотил тело, залил его черным битумом. Чувство тревоги, такое привычное, не росло с нарастанием распада. Оно проходило, как отогревается замерзшая рука. На его место пришла скука. Все вокруг стало черно и однообразно, отличить землю от неба становилось все сложнее. Привычных мыслей думать не получалось, потому что графические символы были ему недоступны. Не то что недоступны, даже, а настолько неинтересны, что как будто недоступны. Постепенно скука перешла в ничто, он забылся.

Элабинт проснулся. Над ним было свинцовое небо, он уперся руками в еще мягкий, еще ноздреватый материал. Он огляделся. Крыша еще шла волнами в половину человеческого роста, но была уже довольно ровная. Столб башни доходил уже, наверное, до половины ее максимальной высоты. Он смутно помнил, что с ним что-то было вчера странное в конце цикла, будто он бодрствовал дольше обычного и чувствовал себя лучше. Ближе к пику цикла в его памяти зашевелились смутные видения, в которых он видел страшно перекошенный, невозможный мир, в центре которого находилось его собственное, искаженное до неузнаваемости тело.

Чувствовал он себя очень бодрым, а когда лепил баллончики с краской, показалось, что слепил их быстрее обычного и более яркими. После пика он смотрел на город лишь столько, сколько самые парапет крыши его дома сохранялся неизменным на вид. Уловив первый же признак распада, Элабинт ушел на ровную площадку в глубине крыши и лег на спину. Небо вскоре начало качаться: оно то приближалось, то взмывало ввысь, иногда почти сливалось с ним и светлело слегка, потом снова темнело и отдалялось. Беспокойство распада, начинавшее шевелиться в душе, вскоре притупилось. Поток мыслей почти замер. Кажется, он забылся, и вдруг очнулся, увидел мир скошенных параллелепипедов вокруг, в середине которого находилось тонкое длинное тело с грязным песочного цвета столбом над плечами. И он вспомнил, что с ним было в конце прошлого цикла, мысли и впечатления, темнеющий мир и постепенно нарастающую вялость скуки. Он подумал, не знаками буква, складывающимися слова, а как-то иначе, не визуально, подумал: вот оно какое, беспамятство предателей, вот чего избегали гончары, теперь я знаю, что предатели есть, по крайней мере один есть, я, и теперь я знаю, чем в действительности предатель отличается от гончара, он видит намного больше.

Возможно, он бы вновь провисел в одной точке пространства до конца цикла, не догадавшись о способности скользить в пространстве. Но вдруг рядом возникло движение — серое, веретенообразное, существо на четырех лапах и с длинным шнуром позади вынырнуло из какой-то щели и пронеслось по площадке. В своем отшельничестве, в мертвом городе, Элабинт настолько отвык от движения, которое не порождается им самим, что в ужасе отскочил. Отлетел как мячик. Отлетел так далеко, что обнаружил себя между домами. Улица под ним кишела движением. Испугавшись еще больше, он взлетел к самому небу, точнее переместился почти мгновенно, однако доля мига состояла из серии вспышек, когда мир вокруг исчезал и возникал вновь из черноты, странно смазанный.

Теперь город расстилался под ним, на него смотрели сотни домовых крыш. Он тянулся во все стороны насколько хватало взгляда, дома казались коробками ластиков в убежище писцов. Улицы — узкие, как карандаши, и по ним текут медленные струйки автомобилей-крупинок. Шок прошел, сменившись любопытством, и не успело оно оформиться в мысль: "надо вернуться вниз и рассмотреть получше", как он уже был внизу, между стенами домов, а в памяти стремительно таял шлейф от пробившей молнии тысячи вспышек, чередований наполненности и пустоты мира.

Поток машин — больших и разноцветных, несся под ним с умопомрачительной скоростью. По бокам улицы сновали — десятки, сотни людей! Он немного пришел в себя, и понял, что перемещения не происходят с ним, а вызываются его волей. Решил опуститься еще ниже, чтобы лучше рассмотреть людей, но сначала приблизился к стене дома, чтобы не опуститься в поток машин. Своей стремительностью они пугали, он не привык к такой быстроте. Столкновение с ними, казалось ему, приведет к чему-то страшному. Не рассчитав размаха, он прорезал дом по диагонали, сверху вниз, пролетев сквозь стены и помещения, и вылетел на другой улице, в гущу прохожих.

Они были уродливые, эти люди, такие, как их описывали книжники. Его всего наполнила мерзость, сама сущность мерзости, когда одна такая голова прошла сквозь точку, из которой он смотрел на мир. Голова была овальная, с углублениями и буграми, волосяная сверху, как внешняя поверхность шубы. Он поднялся выше, и увидел в окне чудовищную сцену: человек, все покровы которого были такие, как на ладонях — бежевые и гладкие. Ноги и руки были жутко тонкие и как обтянутые, в местах сгибов на них были гадкие наросты. Внешние покровы, которые никто из гончаров не только не мог, но даже не решался содрать с себя, лежали разноцветной кучей рядом с человеком. На стыках ног и рук с телом росли волосы. Человек откинул одеяло с кровати, лег, накрылся, отвернулся к стене и замер.

Внимание его перетекло на человека, и сферическое зрение, кажется, стало ненадолго туннельным. В помещении за окном больше ничего не происходило, и внимание снова рассеялось, приобретя форму шара, нет, плафона, поскольку оно все было обращено на улицу внизу, и на небо ничего не оставалось.

Внимание притянули к себе темные следы на одной из стен. Темные настолько, что будто заваливались сами в себя, в результате чего существовали и не существовали одновременно. При этом черными они не были, черный слишком реальный, потому что это цвет. Разводы цвета не имели, они были просто инобытием. Он сам не заметил, как оказался напротив этих разводов. Серия разводов сложилась в слова: "Нет никаких предателей". Пучок внимания прокатился по сферы обзора, сканируя пространство в поисках двери в магазин красок. Но прежде, чем найти ее, остановился на баллончиках из-под краски, разбросанных по тротуару. Они бросались в глаза, но не пылающей яркостью на фоне смутных форм, нет! Это были ошметки недвижимой тусклоты, неряшливо врезанные в пеструю живую действительность, будто разрывы на листе бумаги с картинкой, случайные чернильные брызги на поздравительной открытке. Ступни торопливых прохожих то и дело пролетали сквозь один или другой, не сообщая им движения и не затеняясь тусклотой.

Что же было с полкой, которую он слепил в начале цикла и с которой взял баллончики? Он отыскал дверь магазина, влетел внутрь — и не сразу нашел полку.

Да, по полноте формы она не могла отличаться от других полок после пика цикла, сколько бы не лепил он ее до пика! Но она должна быть пустой, ведь он унес баллончики! Однако все полки были полны. По памяти о ее расположении он отыскал ее, преодолевая омерзение от пересечения толпившихся в магазине людских тел. Баллончики стояли на его полке в том же порядке цветов, как утром. Двух только не было, и он долго в недоумении висел перед полкой. Но вот, к полке приблизился человек, потоптался возле, взял баллончик и ушел. На полке не стало еще одного баллончика.

Наш мир — неподвижный отпечаток живого мира, подумал Элабинт. Наш мир — копия другого, где абсолютные формы неразрушимы... Прямо как писал Провод... Да не провод же! Провод ничего не писал! Как додумался я! Я! Но странно! Такое впечатление, что все рассуждения, от начала до конца, не складывались из кусочков постепенно, а возникли однажды монолитом и затем монолитом же время от времени возвращались в память. А когда они возникли? Может быть, только что? А вообще, существуют ли эти гончары с их писаниями, или все это память о... о сновидении — так это называлось в одной из книг, которую приносили книжники — о сновидении, от которого он только теперь он очнулся?

Но ведь это можно проверить! Он перемещается в пространстве быстрее машин, и дома ему не помеха. Он знает где башня, он помнит приметы по пути: парк с прудом, где его пытался убить Момент, тянущийся вдоль улицы мост на колоннах, на котором в одном месте стоит небольшой поезд, широкий проспект с бело-рыжими двадцатидвухэтажными домами. Полетав немного в тех местах, он найдет улицу с книжным и спортивным магазинами, заглянет, и если там нет никого, значит все приснилось, и возможно ужас мерзнущего тела — нет, не так, ужас тела, вот как — никогда больше не повторится.

Когда он отвлекся от мыслей и перевел внимание вовне, он обнаружил, что уже висит над парком, над той самой снежной поляной, где исчез Момент. И такая податливость пространства напугала его. Он вспоминал ту странную книгу, где описывалось, что уродливые люди того мира, которых он теперь почему-то мог видеть, время от времени замирают в неподвижности, но не впадают в забытье, а видят сновидения, и в сновидениях пространство очень податливое. Так вот, не значит ли эта податливость пространства, что как раз сейчас он, Элабинт, видит сновидение? А вдруг все с момента, когда он ушел от гончаров — сновидение? Вдруг он скоро проснется в тесном убежище писцов, где все обрыдло, и будет весь день вырезать бумажки или писать в тетрадку. Ярко нарисовалась ужасная картина, поглотила видение зимнего парка. Он был среди знакомых стеллажей канцелярского магазина. И все было здесь так, как в любой цикл жизни с писцами, после пика. С той разницей, что в проходах сновали люди с овальными головами — Элабинт понял, что переместился в тот самый магазин, о котором думал. Люди брали с полок пачки с бумагой, коробки с карандашами, тетрадки, ластики, линейки, и складывали в синие ребристые корзинки. Он последовал за одним таким человеком. Тот подошел к длинным тумбам в треть человеческого роста, создававшим три узких прохода. Назначения их не понимал никто из писцов. Человек выставил на черную поверхность одной из тумб собранные вещи и прошел вперед, к самому концу тумбы. Поверхность задвигалась, доставив вещи к тому месту в середине тумбы, где сидел другой человек. Он брал предметы по очереди, подносил к поверхности, тускло подсвеченной красным, и красная полоска света появлялась на предмете. Человек клал предмет по другую сторону от себя, а тот, который принес эти вещи из зала, складывал их в пакет. Когда все было в пакете, он достал бумажки, назначения которых писцы не понимали, и которые книжники называли деньгами, но тоже, в общем, не понимали их назначения. Сидящий человек дал стоящему бумажки другого цвета взамен, и тот вышел из магазина с пакетом. Когда он открыл дверь, от нее отделилась тусклая копия, взрезающая живое пространство копия. Эта копия сохраняла неподвижность, перегораживая проход. Человек легко прошел сквозь нее, не заметив. Что это было?! Очень похоже на те использованные баллончики. Надо посмотреть на тот закуток, где книжники пишут и делают карточки со словами. Он переместился. Здесь прохаживались вдоль полок два человека с корзинками, еще два сидели у стола, на котором лежали раскрытые журналы, и смотрели друг на друга, разевая ритмично ужасные отверстия в нижней части головы. А рядом с одним из них стоял третий стул, призрачный, и темная фигура с цилиндрической головой сидела на стуле. Локтем одной руки она упиралась в стол, другой рукой — с тонким предметом в пальцах — водила по столу.

Элабинт направил внимание в другую сторону: за квадратную колонну, где писцы, как он помнил, в начале цикла делали карточки с буквами, а в конце сидели вокруг книжника и читали подчеркнутые места в книге. И он увидел там темные фигуры с цилиндрическими головами! — плоские, неумело втиснутые в щели реальности. Неуместные, нелепые, жуткие. Знакомые.

В оцепенении мыслей и чувств он наблюдал за ними и по их движениям узнавал процедуры, изложенные в "устройстве мира". Он наблюдал и наблюдал, не в состоянии оторваться. Колонна посреди зала из белой стала серой, стеллажи у дальней стены потеряли пестроту, границы между плитками на полу стерлись. Мимо прошел человек с серой гладкой корзинкой... Он был полупрозрачен! Стало жутко находиться здесь, жутко, потому что непонятно, что происходило. Элабинт подумал о просторе улицы и в следующий миг перед ним уже расстилался широкий проспект. Люди скользили по тротуарам волнами зыби: контуры их проницаемых тел создавали видимость, будто колеблются стены домов, успевшие почернеть и стать гладкими . Несущиеся по дороге машины сохраняли четкость контуров, но стали будто стеклянными. Только в моторных отсеках множество изгибов и плоскостей, накладываясь, создавали для взгляда непрозрачное препятствие. Машины, стоявшие по обочине, были двух видов. Одни оплавленные, стекла и двери неразличимы, колеса прилипли к кузову. Эти были твердые для взгляда, непроницаемые, черные. Другие, нисколько не потерявшие формы, были призрачными. Присмотревшись, он увидел, прямоугольный зад призрачной машины, выдвигающийся из бесформенного монолита черной и непрозрачной. Минута, и прозрачная машина унеслась, а черный бугор продолжал сплавляться в единое целое с асфальтом улицы.

В вихре новых впечатлений Элабин забыл о распаде, а теперь вынужден был вспомнить. Неужели все по-настоящему движущееся пропадет, и он останется наедине с миром, единственное движение которого — движение распада? В надежде оттянуть приход тягостной скуки, он гонялся за тающими машинами и людьми по чернеющим улицам. Наконец не за кем стало гоняться, и гнетущее одиночество утвердилось в нем. Он вернулся к писцам, к их сумрачным, сливающимся с тьмой мира силуэтам, трясущимся и тонким: шубы уже истлели на них. Теперь он наблюдал новый контраст: тетради и книги, пылающие четкостью форм в их дымчатых руках среди мертвой глины. Но близость гончаров нисколько не ослабляла чувства покинутости. И он понял вдруг природу того тяжелого беспокойства, которое для гончаров неизбывно сопровождало каждую фазу распада. Телу, страдающему от холода, и вони, искажающему чистые впечатления, это казалось беспокойством, на самом же деле это было одиночество, причем не одиночество одного человека, а одиночество целого мира — оторванность от материнского мира, от ключа, из которого истек он. Одиночество одной световой волны, удаляющейся от пульсирующего источника и рассеивающейся, частичка за частичкой, во враждебной тьме небытия.

Настала минута, когда гончары уже не в силах были удерживать форму даже в одной книге и одной лампочке. Книга серела, потом на мгновение страницы вновь становились белыми — короткий успех лепящих — и затем темнели еще стремительнее. Края ее повисли с краев ладоней резиново, но вдруг обложка вздрогнула, и к ней на миг вернулась твердость. В следующий миг головы лепящих прекратили мерно раскачиваться, и тотчас книга черной смолой потекла сквозь пальцы книжника, тая, испаряясь бездымно, так что лишь маленький комок достиг пола, чтобы моментально слиться с ним. Лепившие встали тяжело и, покачиваясь, пошли к выходу. Финальная встреча писцов с книжниками, вспомнил Элабинт. В черноте и безобразии улицы было трудно различить силуэты гончаров, и на время он даже совсем потерял их. Гончары вернулись в свою нору, ставшую намного теснее и продолжающую сжиматься, попадали кто где и замерли. Когда он был с ними, когда сам так падал и замирал, его ободряло предчувствие облегчения — момента, когда наступит беспамятство. И сейчас по привычке он ободрился. Но ничего не менялось в его чувствах, хотя всю пустоту залило уже тягучим и черным, и гончаров стало совсем не различить. И были ли они еще вообще, не растворились ли они в глине?

Он подумал, что гончары вот-вот перейдут не в беспамятство, а в то состояние, в каком пребывает он. Они только думают, что это состояние небытия. Не подозревая, что могут двигаться произвольно, и видя вокруг только черноту, они принимают черноту за небытие. Они переходят в состояние свободы от тела слишком поздно. Вчера он освободился раньше, чем обычно делают гончары, и многое понял, чего им не суждено понять никогда. Но все же поздно. В результате, он не увидел вчера материнский мир, тот уже перестал быть виден сквозь ткань распада. В результате, он не догадался, что может двигаться. В результате, он принял чувство мировой покинутости за скуку. Сегодня он освободился от тела раньше, чем вчера, и увидел много. Но все же он избавился от тела не сразу после пика цикла, так что, возможно, он пропустил еще что-то важное. Завтра он обязательно заснет сразу после пика!

Не желая больше находиться среди черноты, он мгновенно взлетел в высь, над городом и наслаждался простором, пусть черным, но все же простором. Но небо с каждой минутой опускалось к земле, и скоро уже прижимало его к вершинам гладких холмов, бывших еще недавно домами.

И тогда — тогда он пронзил небо насквозь, и оказалось, что это лишь слой, подвешенный в небе, а настоящее небо выше, оно безбрежно, и усеяно бесчисленными белыми огоньками, смягчающими грызущее душу одиночество. Здесь же он увидел Солнце. Вначале он принял за Солнце другое светило, бледное, задумчивое. В конце концов, только таким, холодным, видел он Солнце в просветах облаков с земли. Это светило было заманчиво близко, он полетел ему навстречу, но, поднявшись выше, увидел краешек дневного — жарко пылающего Солнца на горизонте, и устремился к нему. Оказалось, оно сияет неугасимо, а день и ночь есть лишь там, внизу. Чтобы не потерять благодатного света, в лучах которого очевидно невозможен никакой распад, нужно просто не отставать от него в его круговом движении вокруг мира внизу. И вместе со вторым, холодным, солнцем, он следовал за ним, и видел, как серая дымка внизу сменяется черным покрывалом там, куда бог мира перестает светить.

9.

Элабинт еще никогда не чувствовал в себе такого заряда бодрости, проснувшись. Каким же изможденным и разбитым он начинал все прошлые циклы своей жизни! Ему просто не с чем было сравнить!

И еще! Он помнил, что было с ним вчера, а через память о вчерашней бестелесности, оказалась доступа память и о бестелесности позавчерашней. Подтверждалась его вчерашняя мысль, что чем раньше отделяться от тела, тем шире, интереснее, свободнее мир. Он не помнил только одно: что было после того, как он влетел в вязкое покрывало неба. А там было что-то чарующее и именно из него питался он своей новой сверхчеловеческой бодростью.

Он вглядывался в серую дымку над собой, пока не заметил краем глаза что-то черное сбоку. Слегка повернул голову и увидел битумно-черный холм. Эта нелепость сдернула задумчивость с него, и заставила оглядеться. Он проснулся раньше обычного: лежал не на плоской поверхности, а в небольшой впадинке довольно крутого склона. Неверное движение — и он покатится по нему вниз, в пасть улицы. Ярко вспомнилось великолепие ровной крыши на пике цикла, уют ее прямых углов и линий, и в следующий миг произошло невообразимое. Он уже лежал на ровной площадке шириной и длиной чуть больше его тела. Осторожно он глянул вниз, и у него закружилась голова. Узкий столб светлого желтоватого бетона с вкраплениями камушков, с торчащей арматурой вознес его над обсидиановыми холмами, запер в ловушке высоты. Ему показалось, легкое сотрясение прошло по столбу, и в груди все сжалось от страха, что тонкий столб подломился под своей тяжестью и сейчас рухнет. Вдруг он перестал чувствовать тело и увидел, как холм внизу превращается в квадратную коробку многоэтажного дома, увидел этот дом внутри и снаружи, со всеми окнами и дверными ручками. Увидел, как дом карабкается по шесту узкого бетонного столба, облепляет его собой и сливается с ним. Наконец, вновь воцарилась неподвижность. Не успел Элабинт насладиться красотой видения, как чувство тела вернулось к нему. Он лежал в безопасности обширной ровной крыши, как тогда, на пике цикла, и только черные комья черной бесформенности, разбросанные по крыше, напоминали о том, что цикл еще только начался.

Невероятная сила! Все гончары вместе не успели бы восстановить целый дом до прихода пика. Сомнений в том, что делать дальше, не было. Сейчас он слепит саму Башню!

Увидев такое чудо — а они непременно увидят — гончары забудут про все свои книги и карточки с буквами! Вылепив Башню, он выждет немного, чтобы они точно заметили, и перенесется к ним — он забыл в этот миг об ограничениях тела. Они увидят его, и еще не успеют связать одно чудо с другим в своих умах, а он уже у них на глазах целую улицу. И сделав так, он скажет им: "Я пришел освободить вас от рабства глины! Начинается новая эпоха!" Они упадут на колени перед ним, а он скажет: "Встаньте и берите бумагу. Сегодня мы будем писать историю мира заново".

В воодушевлении он вскочил, пробежался по крыше, встал на самый край, лицом к высокой оплавленной скале вдали — лицом к Башне. Представил ее пронзающей небо, блистающей в лучах солнца. Немного напряжения, и мир сместился, башня была перед ним, внутри и вокруг него. Он охватил ее тысячей невидимых творящих рук и напряг всю волю. Что-то в глыбе шевельнулось. Воодушевленный, он продолжил лепку. Глыба начала подниматься, но через мгновение восторг сменился ужасом. Он почувствовал, что чудовище, проснувшись, схватило его крепко, высасывает из него жизненную силу и не выпускает из цепких лап. Он трепыхался, пытаясь убежать в свое тело, но бесполезно. Лишь когда он ощутил внутри полную пустоту, тварь отбросила его.

Он стоял на краю крыши, его шатало, перед глазами все плыло. Поняв, что может легко упасть вниз, он отпрыгнул назад и в бессилье сел. Башня лежала вдали почти такой же черной глыбой, прибавив, может быть, четверть в высоте. Ожидая самое страшное, Элабинт приметил рядом черный ком, всмотрелся в него и увидел форму, которую тот должен обрести — кусок трубы. Но сколько ни рассматривал он внутренним взором эту конечную форму, с глиной ничего не происходило. Он мучил себя так долго, что ком стал сам вытягиваться и уплотняться, подчиняясь поступи цикла. Чуя ускорение процессов в мире, возвещающее скорый пик цикла, он бросил бесплодные попытки и сел на край крыши и стал рассматривать город, чтобы отвлечься от мрачных мыслей. Он сел не на тот край крыши, где сидел обычно, а на противоположный. Чтобы не видеть Башню.

Миновав пик, не вызвавший на этот раз такого яркого переживания, как обычно, Элабинт поскорее лег и стал смотреть в небо, ожидая разделения. Он думал только о том, вернется ли к нему творящая сила с началом нового цикла или нет.

10.

Сила не возвращалась к нему, и несколько циклов он в отчаянии неподвижно лежал на крыше соседнего, более низкого дома — с которого не было риска увидеть башню. С нетерпением он ждал пика цикла, но не ради наслаждения им, а чтобы уснуть и летать по городу, изучая жизнь людей с овальными головами.

Вскоре он пресытился и ничего не хотел больше знать об их жизни. Тексты, которые приносили книжники, давали гораздо больше содержательного знания о них. Но он тянулся к этим странным уродливым людям. От пребывания рядом с ними ему переставало быть одиноко.

У него стал созревать новый план триумфального возвращения в общину. Дар лепки он, может быть, и потерял навсегда, но у него есть и другой — дар предвидения. Когда они увидят, что он может предсказывать, где лежат полезные вещи, и объяснять, как ими пользоваться, черпая знание "из ниоткуда", они не просто примут его назад, но и захотят подчиняться ему, а не Проводу. Он будет уединяться после пика цикла и требовать, чтобы за ним не ходили и его не беспокоили, потому что ему требуется медитировать в полном одиночестве. Так он скроет от них, что засыпает, он стал называть это для себя так. Сохранять это в тайне будет необходимо не по причине суеверия насчет предателей, а для того, чтобы другие гончары не обрели тех же способностей, что и он, обесценив этим его роль провидца.

Самым сложным моментом будет первая встреча с ними по возвращении. Если он не приготовит что-то такое, что поразит их воображение, они сразу убьют его как предателя. Возможно, он все-таки найдет где-то в городе другую общину гончаров, если все время сна будет тратить на рысканье. Тогда он сможет вернуться к своим гончарам не один, и они уже не смогут его так просто взять и убить. Испугаются. А может быть, он просто станет лидером новой общины, и никогда не вернется в старую...

Он приступил к поискам. И всего лишь через несколько дней он нашел то, что искал. Вначале он не поверил тому, что увидел, потом испугался, что это вещисты выследили его и идут, чтобы убить. Три дымчатые фигуры пробирались по наполненной людьми улице не так далеко от дома, который занял он. Довольно скоро, однако, они зашли в магазин мебели и легли спать на диванах. Так рано не ложился спать никто в его общине, значит это были другие люди. Тогда он решил, что это счастливое совпадение, какое бывает раз в жизни, так долго не находить людей, а потом вдруг обнаружить их рядом с собой. Но в следующий цикл он понял, что это никакое не совпадение. Люди были теперь уже совсем рядом со его домом. На этот раз они выходили из машины. Они имели власть над машинами! В ужасе он следил, как они подошли именно к его дому и сразу поднялись на чердак. Они отлично знали, куда идут: за ним. Они поднялись на крышу, и подошли к его телу. Что сделать, как проснуться, как убежать от убийц?! Сейчас он увидит, как они снимают с него голову, и потом все исчезнет для него. Необратимо! А может быть не исчезнет? Может быть, он останется в том состоянии, в каком находится сейчас, и начнется настоящая жизнь, без оков тела? Три фигуры улеглись рядом с ним, лицами в небо, и замерли. Нашли его и легли спать рядом. Что это может значить?.. Ну конечно же! Просто не он один ложится спать сразу после пика цикла и не ему одному приходила в голову мысль рыскать по городу в поисках других гончаров. Эти люди давно нашли его общину и следили за ними каждую фазу распада. Когда он покинул общину, они обнаружили, что двоих не стало, начали рыскать вокруг, нашли его и следили за ним все это время. И отправились к нему, когда он перешел к оседлой жизни.

Успокоившись, он стал ждать начала нового цикла.

11.

С высокой крыши дома, в котором они жили, на пике цикла был виден необъятный лес, окаймленный по ближней границе пестрыми девятиэтажками: голубоватыми, зеленоватыми, желтоватыми. В середине каждого цикла они покидали зал общения, поднимались сюда и встречали пик, созерцая лес и отмечая малейшие перемены. Наступила чудесная пора, когда он обратилась в огнисто-золотое море. Казалось, оно, распираемое жаром изнутри, вот-вот выплеснется вовне через хлипкую преграду пестрых домиков.

В один из таких дней Элабинт подумал, что нужно вернуться в его первую общину и научить несчастных тому, чему сам научился у "предателей" — его новые товарищи полностью подходили под описание в "устройстве мира". Один раз возникнув, мысль приходила снова и снова, переросла в настойчивое желание. Это не были мечты о власти: его полностью устраивало положение одного из равных в новой группе. Это была жалость: как не принести свет знания тем, кто погряз в суеверии и не способен даже к нормальному общению.

Метод, освоенный предателями, был настолько совершеннее карточек с буквами и тетрадей с карандашами, как полет вне тела по сравнению с пешим ходом. Они научились использовать компьютеры — эти плоские, открывающиеся как книжка устройства. Вылепить их до наступления пика у гончаров, изможденных постоянным недосыпом, не хватало сил. Работать же они могли несколько минут, между пиком и фазой распада, поэтому гончары ими полностью пренебрегали. У предателей не было этой проблемы. У них было достаточно сил лепить целые здания, не то что компьютер или машину. А после пика компьютеры им были не нужны, поскольку они освобождались от тела сразу после пика. На компьютере, если научиться, можно было очень быстро писать слова. Но мало того — в одном компьютере помещались тысячи текстов, больше чем во всем логове книжников.

Предатели всю свою телесную жизнь привязали к компьютерам. Они даже поселились в зале, где компьютеры стояли рядами и были связаны друг с другом с помощью проводов, так что можно передать сообщение, написанное с помощью одного компьютера, сразу на все остальные. Или только на некоторые, по выбору.

Утро предатели начинали с того, что каждый лепил для себя компьютер, а один уходил во внутреннее помещение, где стоял такой же складной компьютер, только более большой и красивый, лепил его, лепил устройство для переноса данных, копировал тексты на него тексты, и давал потом всем, кто хотел в этот день читать, чтобы скопировали себе нужные тексты. В первое утро в новой общине Элабинт, увидев, что все лепят себе компьютеры, испугался, что его выгонят, когда увидят, что он не способен лепить. Он сделал отчаянную попытку, ни на что не надеясь, и, к его изумлению и восторгу, глина поддалась, и сил хватило, чтобы вылепить компьютер полностью. Он никому не сказал, что многие циклы не мог ничего лепить. Для себя же он решил, что умение у него отобрала башня в наказание за дерзость, но только до тех пор, пока оно не пригодится ему по-настоящему. С того момента он стал исповедовать тайный культ, поклоняясь башне. Перед самым пиком цикла, когда все смотрели на сам лес, Элабинт отыскивал глазами тонкий пропадающий силуэт башни на горизонте над лесом и мысленно выстраивал в голове слова молитвы. Он благодарил башню за то, что она простила его дерзость, и просил не отбирать у него способность к лепке.

Кроме компьютеров и, иногда, автомобилей, предатели ничего не лепили, даже теплую одежду зимой, поскольку преодолели страх перед холодом на деле, а не только в теории, как гончары, знавшие, что убить может лишь повреждение головы, но все равно кутавшиеся в шубы. Предатели обычно не выходили за пределы компьютерного зала — только на крышу встречать пик. Еще они выезжали на машине за новыми людьми, когда обнаруживали их где-то в городе во время бестелесных полетов. Но это случалось крайне редко, при нем только один раз. Так что, как правило, цикл за циклами, предатели не лепили вообще ничего, кроме компьютеров. Они интересовались миром физических вещей только в той степени, в какой он помогал им общаться между собой.

Такая твердая позиция логически вытекала из их доктрины. Они верили, что человек — тройственное существо. Первый и низший слой человека — тело, которое нужно, чтобы быть видимым для других людей. Оно требуется, чтобы человек не был одиноким. Второй слой — разум. Будучи в теле, он способен читать и писать, а вне тела — мгновенно перемещаться в пространстве и проницать предметы. Он усыпляет тело и освобождается от него на время, чтобы изучать мир людей с овальными головами. В этом смысле распад совершенно необходим, потому что если бы не распад, разум бы всем был более или менее доволен и никогда бы не догадался, что может отделяться от дела. Из всех иных миров, разум видит сквозь наш мир именно тот, где живут люди с овальными головами, поскольку дух — третий и главный слой — планирует воплотить следующие свои разум и тело именно там. Дух же на закате каждого цикла отбрасывает разум и память и, пронзив небо, путешествует в высших мирах, наполненных нечеловеческим блаженством и не поддающихся описанию в понятиях разума. Этим дух подготавливает себя к предстоящему в конце окончательному освобождению от разума и тела и перемещению в иной мир.

Предатели считали, что смерть и страх смерти — важнейшие инструменты в руках высших сил, помогающих человеку восходить по лестнице мудрости. Если бы не было смерти, человек был бы вечным узником в этом мире; он бы рано или поздно пресытился общением с другими такими же узниками, и потеряло бы смысл тело; он бы досконально исследовал два видимых ему мира, этот и мир людей с овальными головами, и потерял бы смыл разум. Тогда дух, страдая, влачил бы вечно бессмысленное существование в опостылевшем мире, находя лишь недолгое отдохновение во время распада, уходя от тела и разума в непознаваемые миры. Но, к счастью, дух способен бросить надоевшие ему тело и разум и создать себе новые в другом мире. Что же до страха смерти, содержащегося как в теле, так и в разуме, но не в духе, то он позволяет духу удерживать тело и разум в мире достаточно долго, чтобы насытиться этим миром, прежде чем переходить к другому.

Поэтому, считали предатели, человеку следует умертвить себя, как только страх перед смертью полностью покинет его. Умертвить, чтобы родиться в мире людей с овальными головами, где блаженный пик цикла царит вечно. Они были убеждены, что переходят именно в тот мир, и у них были к тому основания. Элабинт прочитал их доктрину в первый день в общине, но полностью принял ее душой, когда спустя много циклов увидел человека, подготовленного к переходу в тот мир. Когда Элабинт пришел в общину, тот вел одинокие медитации на другом этаже здания. В один из циклов, когда в листве уже были первые желтые крапинки, он пришел к ним и сообщил, что готов к смерти, и при взгляде на него у Элабинта сердце ушло в пятки от страха. Его голова, обычная, цилиндрическая, как у всех, в середине была такая, как у людей из другого мира. Пористое мясо головы было вырезано в середине, и вместо двух отверстий глаз и одного отверстия носа, были в глубине глаза с ресницами, выступающий нос с двумя ноздрями и рот, который развевался широко, обнажая белые твердые зубы и склизкий язык. Названия всех этих органов Элабинт почерпнул из книги, которую в тот же день ему записали на компьютер и которую он записывал себе в следующие несколько дней, пока не прочитал полностью. Человек с уродливой головой поднялся со всеми на крышу перед пиком цикла, и когда пик наступил, у всех на глазах вставил ножницы в голову между внешним привычным слоем и инородным внутренним — в районе части, называемой скулой. Утвердив ножницы, он двумя руками надавил на их ручки. Когда лезвия впились в пористое мясо головы, Элабинт не выдержал и отвернулся. Его тронули за плечо, он повернулся обратно, и увидел только ножницы и изуродованный цилиндр головы на мокром шероховатом рубероиде крыши.

Увиденное стало для Элабинта глубочайшим потрясением. И одновременно полностью утвердило в нем веру, что путь предателей правильный. По сравнению с монолитом их веры, суеверия, державшие в плену гончаров, были жалкими и смешными. По сравнению с их твердым знанием, достигнутым свободными путешествиями разума, осколочные сведения, которыми владели гончары, были кучкой глины. Рядом с их технологией общения, с их опытом беседы, потуги гончаров к взаимодействию друг с другом казались пародией на разумную деятельность. Наконец, гончарам совершенно незнакома была свобода и радость бытия. Чтобы жить в гармонии с миром, нужно всего лишь не насиловать себя: засыпать, когда хочется, и смотреть на мир во все глаза, когда он того требует. Если их не научить этой простой истине, они проживут жизни бессмысленно и перейдут в мир людей с овальными головами совершенно неподготовленными.

Золотое пламя леса уже истлевало, оставляя золу голых ветвей, когда Элабинт решился сообщить товарищам о своем намерении. Он принес компьютер на крышу, набрав на нем предварительно текст послания. Показал им написанное сразу после пика цикла, когда они все еще любовались красотой форм. Он написал, что сейчас же выйдет и направится к гончарам, чтобы показать им компьютерную технологию общения и убедить ложиться спать сразу после пика цикла. Он детально описал, в каком жалком состоянии пребывают гончары. Послание он закончил словами: "Я как бывший гончар знаю об их доктрине все и вижу, какой это кошмарный набор заблуждений, делающих жизнь адом". Прочитав сообщение, предатели дружно помахали головами: "Нет". Элабинт не мог поверить в это. Он развел руками, выражая удивление, и один из предателей напечатал на компьютере, пока другой держал: "Мы сами отлично знаем доктрину гончаров. Мы написали ее несколько поколений назад и обучили ей нескольких вновь пришедших в этот мир. Мы держали их отдельно от нас, потом же вообще увели обманом в другую часть города. Мы сделали это, чтобы проверить, насколько разум проницателен от природы. Мы были убеждены, что не пройдет одного большого цикла, и природа возьмет свое. Но оказалось, что самая чудовищная глупость способна поработить целые поколения людей. Мы продолжаем наблюдать за ними. Некоторых из новопришедших отвозим на машине в окрестности их убежищ, чтобы их ряды пополнялись. Под видом "лепщиков" держим двух наблюдателей и время от времени сменяем друг друга на посту. Гончары не замечают подмены, потому что мы используем две прочные запасные головы для маскировки. Надеваем их поверх наших. Эксперимент будет продолжаться, он очень важен для нас. Однажды ты сможешь побыть наблюдателем, если оставишь мысли об их просвещении. А пока живи с нами, учись у нас и радуйся своей судьбе: ты единственный за всю историю эксперимента, кто вырвался из лап этих сумасшедших". Море вопросов взбурлило в голове Элабинта и он потянулся к компьютеру, чтобы написать их, но в этот момент экран погас. Компьютеры выходили из строя почти с началом распада. Державший его предатель небрежно опустил руку, компьютер с плеском упал в лужу воды, скопившуюся между буграми рубероида. Несколько кнопок всплыли на поверхность. Предатель пошел к лестнице на чердак, и остальные за ним. Постояв в растерянности, Элабинт поплелся следом. Пока он спускался по лестнице, этаж за этажом, возмущение нарастало в нем! Как они смеют обрекать людей на мучения, когда знают о гармоничности и справедливости мира, когда знают о Пути! Вернувшись в зал, предатели как ни в чем не бывало, легли спать. Элабинт лег с ними, твердо вознамерившись не засыпать, а броситься в бегство, как только заснут они. Да, они будут видеть его, да, они смогут устроить погоню на машинах. Но когда они видят, они не способны ничего сделать, а когда способны действовать в мире вещей — слепы. А у него есть огромное преимущество: он приучен гончарами не спать до самого заката цикла, предатели — не приучены. Они не могу не заснуть, так что однажды он сможет отыскать преследователей спящими и убить их всех, легко и быстро.

Чтобы не спать и одновременно не шевелиться, прикидываясь спящим, приходилось прикладывать огромные волевые усилия. Наконец, он решил, что прошло достаточно времени. Для надежности выждал еще немного, вскочил и бросился к выходу мимо замерших тел.

Уже у двери он краем глаза заметил, как вскакивают и предатели — все сразу. Они обхитрили его! Проверяли! Теперь они убьют его, если догонят. А он еще не готов к смерти, он так мало пожил! Он успел распахнуть дверь и выскочить на улицу, прежде чем его догнали. Но на улице его ждали еще двое. Оба обычно спали в другом конце зала от него, так что он не обратил внимания, что их нет. Он даже успел горько усмехнуться в мыслях: "Молодцы, предусмотрительны!". Двое в четыре руки толкнули его назад, в объятия остальных. Он ощутил десятки пальцев на теле. С силой его швырнули об стену, снова схватили и швырнули еще раз. Снова и снова. От боли и сотрясения он перестал понимать, где он и что надо делать. Руки отпустили его на холодный асфальт. Острием стрелы сужалась к небу стена здания, поблескивающая голубыми окнами под несколькими робкими лучиками солнца. Как красиво! Никогда он не смотрел еще на дома в таком ракурсе, а надо было для этого всего лишь лечь на землю у самой стены. Вид загородили грязные цилиндры с черными провалами глаз. На него навалились, прижали его грудь и живот коленями. У него потемнело в глазах от боли. Руки обхватили его голову и потянули. Омерзительное чувство пронзило все тело, заглушив боль: трение внешней части головы о скрытую внутреннюю. "Сейчас я умру", — просто подумал он.

12.

Великолепие полилось в него бурным потоком, не через глаза, не через мысли, нет! Через неведомое доселе чувство. Как описать его? А ведь есть слова для него, есть, вот они, появляются, проступают из ниоткуда, но не вспыхивают начертаниями, а звучат в его голове!

Это называется гул машин, а это стук шагов, а это — голоса людей. И эти голоса говорят, и он понимает, что они говорят:

— Эй, мужик, ты как? Мужик, ты живой, а?

— Надо вызвать скорую!

— А что с ним?

— Бомж какой-то!

— Как он не замерз еще насмерть в таких лохмотьях, октябрь же!

— А что с ним?

Голоса разные, одни густые, другие надтреснутые, одни гулкие, другие скрипучие. Мужские и женские, старые и молодые, испуганные и любопытные! Сколько оттенков! Целый мир!

— Что с ним случилось, вы видели?

— Не, я сам только подошел.

— Скорую вызывали? Вызовите, кто-нибудь, у меня деньги на телефоне кончились!

— Я видел! Иду я, хочу в интернет-кафе зайти, а он дверь эту нараспашку, чуть меня ей не зашиб, и вылетает. Погнали его что ли оттуда, бомжа? Надо пойти спросить. Пойду спрошу, вот что!

— Вы дорасскажите сначала! Чего он упал-то. Это важно знать. Врачи будут спрашивать. Это может жизнь ему спасти, если знать, что случилось.

— Да он то ли пьяный, то ли в белой горячке, не знаю. Но начал сам по себе шарахаться из стороны в сторону, потом давай биться с разбегу о стену, несколько раз так, потому упал, полежал немного и стал за голову себя хватать, как будто стягивает с головы что-то. И вот лежит теперь.

— Эй, мужчина, вы живы?! — и его стали дергать за руку.

Он открыл глаза и увидел над собой женщину с овальной головой, и вокруг еще много людей с овальными головами, и вдруг он познал тайну их ушей и ртов, во всей ее полноте. Ошеломляющая догадка озарила его ум, и он судорожно стал щупать свою голову — она была такая же, как у них. Не цилиндрическая!

Он открыл рот и захрипел. Какое волнующее чувство, когда ты сам издаешь звуки! Услышал испуганные голоса: "Что с ним... он умирает... надо сделать искусственное дыхание". Рядом затормозила машина, с легким скрипом тормозных колодок, шуршанием резины об асфальт. Он расслышал ритмичное порыкивание мотора, гулкие удары дверей, шлепающие по лужам быстрые шаги нескольких ног и властный голос: "Разойдитесь, разойдитесь!".

Лица людей стали исчезать, открывая ему небо — бездонное голубое-голубое небо, какого он никогда даже не мечтал увидеть в прошлом мире. На фоне неба появилось округлое, пухлое румяное усатое лицо. Голову венчала сияющая белизна. И он услышал глубокий ласкающий, рождающий надежду голос:

— Покажите, где у вас болит! — и теплые пальцы стали властно прикасаться к его шее, щекам, а пальцы другой руки щупали затылок и позвонки, и это доставляло неописуемое наслаждение.

Он ответил хрипло:

— Ваш голос чудесен! Какое это счастье слышать звуки! Они такие... упругие, несгибаемые, вездесущие... скажите что-нибудь еще!

— Так, похоже на псилоцибин, — произнес сияющий привратник нового мира! — Грузите его и повезли к наркушам.

И другой голос, твердый и мужественный, спросил:

— Петь, а спина у него не того?

— Кажется нет, башкой пару раз е...ся и все, — ответил человек с сияющей головой.

Вдруг голову пронзила восхитительная мыль, и он прокричал человеку с сияющей головой:

— Тебя зовут Петь?!

Ответом было гулкое гоготание, такой чарующий звук! Наконец Петь сквозь смех сказал:

— Слышите, меня зовут Петь! Я балдею от этих торчков!

— Его зовут не Петь, а Петр — апостол с ключами от рая! —произнес второй голос, пока руки поднимали его и клали на что-то мягкое. — А жратвы-то, жратвы по карманам напихано, тухлятины всякой — добавил он, несколько раз сильно дернув его за покровы в районе ляжек, снова загоготал, загоготали на этот раз и многие другие.

— Петр — апостол с ключами от рая, — громко повторил он, чтобы запомнить его правильное имя и дать понять, что запомнил. И он загоготал вместе со всеми, чтобы ощутить единение. Единение — через переплетение ниточек звука.

13.

Новый мир принял его с распростертыми объятиями. Здесь знали, что некоторые приходят неподготовленными из других миров, и поселяли их в особые убежища для новичков. Служители убежища — в белых чистых одеждах — приучали их к обслуживанию тела, которое было не таким-то простым в этом мире. Еще они расспрашивали о мирах, из которых пришли новички и даже записывали за ними. Его поселили в комнату с еще тремя новопришедшими. Они очень обрадовались ему и несколько дней наперебой рассказывали о своих прошлых мирах. Иногда же слушали его, затаив дыхание, и то один, то другой начинал громко рыдать от услышанного или смеяться или бегать по комнате и угрожать кому-то, размахивая кулаками.

В новый мир его вводили заботливо, постепенно. Сначала не выпускали из комнаты, объясняя, что за ее пределами его могут поджидать опасности. Потом выпускали в коридор и в зал в коридоре, где работал телевизор — изобретение еще более удивительное, чем компьютер. Потом привели женщину, которая стала обнимать его, плакать и повторять одни и те же слова: "Наконец, ты нашелся! Какое счастье, что ты нашелся". И бархатистый ее голос был странно знакомым. Ему объяснили, что она его мать, Семенова Елена Владимировна, а он Семенов Андрей Сергеевич, и что когда он будет готов жить в большом мире, его выпустят.

С этого момента он вел отсчет реальной жизни в новом мире — с момента, когда его стали учить тому, какую роль он должен играть. Роль — это очень интересная концепция, незнакомая людям в том молчаливом угрюмом мире, из которого он пришел. Каждому новопришедшему давалась роль, которую тому следовало играть ради блага собственного и блага всего общества. Тут просматривалось сходство с принятием в общину гончаров или предателей. Но роль простиралась гораздо дальше, она простиралась даже в прошлое: следовало считать, будто ты не только что пришел в этот мир, а уже давно живешь в нем. Он много думал, зачем так нужно, и пришел к выводу, что для предохранения от одиночества. Роль позволяла с самого начала иметь людей, с которыми ты как будто связан прочными узами. И это "как будто" постепенно превращается в нечто, во что все свято верят, так что оно становится предпосылкой все новых и новых решений и поступков. Таким образом, оно начинает действительно определять наполнение жизни человека и превращается из "как будто" в самую настоящую реальность. Додумавшись до этого, он пришел в восторг от такого хитроумного изобретения, продлевающего жизнь в прошлое. И он решил, что в молчаливом мире только по верхам нахватался знаний о мире звучащем, а самых важных вещей о нем не понял и не мог понять.

Он прилежно выучивал свою роль, пересказывая "факты" из прошлого и отвечая "помню", когда его спрашивали, помнит ли он то или другое. И постепенно волшебство роли начинало действовать, и он целыми цепочками вспоминал события прошлого и тут же начинал верить в них. Его наставник, которого "мать" называла "доктором", слушал это вместе с "матерью" и спрашивал ее, так ли все было. Она с радостью подтверждала, и "доктор" улыбался, хлопал его по плечу и говорил: "Мы уже очень скоро вас выпустим".

Ярослав Кузьминов,

март—ноябрь 2010

Content

Поролон и глина

Поролон и глина

1.

2.

3.

4.

5.

6.

7.

8.

9.

10.

11.

12.

13.