Мифопоэтика спальных районов

Мифопоэтика спальных районов

Трехчастный рассказ примерно на 20 страниц. Жанр принято называть неореализмом, а я бы назвал environmental realism, не в смысле экологический, а в смысле ориентированный не столько на личности, сколько на среду, в которой они вынуждены жить, их же глазами. Через детали быта изображается мироощущение жителей мегаполиса, которых принято называть, пожалуй, быдлом, жлобами, обывателями, мещанами. Я пытаюсь разглядеть прекрасное в невыносимости их быта.

Уголок хтоники

Дядя Слава — правильный мужик. Даже лишний вес не мешает дяде Славе быть мужиком что надо. Ведь его тело в первую очередь сильно, сильно плотным мясом и мощными костями, и только потом толсто неумеренным животом. А его лицо, хоть и обрюзгло под тяжестью лет, сохранило мужественные черты: возможно, благодаря презрительной складке в уголках сочных губ.

Видевший, как дядя Слава после работы пьет чай перед телевизором, навсегда полюбит его и простит ему все недостатки. Придя домой около девяти, — дядя Слава передвигается только на машине и выжидает на работе, когда рассосутся пробки, — он надевает мохнатый халат и садится в глубокое кожаное кресло цвета "кофе с молоком". Телевизионный пульт домашнего кинотеатра оставлен с утра на подлокотнике и остается там, если бездельник-сын или девчонка с огромной грудью, которую сын нагло поселил в их квартире, никуда за день его не подевают. Если такое случается, дядя Слава командует: «Костян, иди сюда!», и раскатистый его голос перетряхивает пыль во всех углах квартиры. Включив телевизор, дядя Слава не торопится щелкать каналы. Сначала он вникает, что показывают, если это, конечно не реклама. Вникает основательно, и только потом, если это совсем уж муть, может быть, переключает. Жена возвращается вместе с ним, поскольку работает бухгалтером в его магазине, и пока дядя Слава устраивается в кресле, поерзывает, расправляет складки халата, она, еще не переодевшись в домашнее, приносит ему чай. Водрузив одну ногу на другую, дядя Слава ставит чашку на обширную равнину, образовавшуюся в районе коленного сгиба. Нога его столь массивна, что разместить на ней можно было бы даже пивную кружку с мисочкой ржаных сухариков. Но такие эксперименты дядю Слава не привлекают.

Вечер перед телевизором он проводит в спокойной, величественной неподвижности. Как большой пустынный ящер, смотрит он перед собой, слегка вытянув складчатую шею. Только частые движения длинных пушистых ресниц, да почесывание затылка раз в полчаса указывают на то, что дядя Слава не впал в каталептический транс.

Быт дяди Славы богат множеством восхитительных деталей. В туалете — с мощной вытяжкой и теплым полом, — на правой стенке, над рулоном туалетной бумаги установлена металлическая полочка с бордюрчиком, и на этой полочке стоит — не лежит, а именно стоит — пачка сигарет «Мальборо лайтс». В бардачке машины и с собой, в кармане куртки, у дяди Славы тоже есть сигареты, и пачка в туалете никогда не покидает поста, вплоть до своей смерти. Это кредо дяди Славы: у каждого предмета есть однозначное место. Поскольку времена тяжелой молодости с вечным недосыпом, тамбурами электричек и скудостью удовольствий прошли, дядя Слава курит уже немного, редко больше пяти сигарет в день, и в основном на работе. Оттого пачки в туалете — долгожительницы. Когда в них остается около половины, сигареты уже тверды, и дядя Слава разминает их нежными подушечками пальцев, прежде чем вставить между налитыми, выдающимися вперед губами. На полочке стоят еще железная керосиновая зажигалка и миниатюрный серебряный ларчик-пепельница с откидной крышкой. Открыта крышка, лишь когда дядя Слава курит, а курит в туалете он, как правило, в выходные. В будние он уходит рано и приходит поздно, перед сном не ужинает, не курит и не выпивает: бережет здоровье.

В выходные же, если не уезжает в деревню, и не требуют его хозяйственные дела, он проводит день подобно откормленному коту: малоподвижно, вальяжно и без малейшего чувства вины за утекающее в безделии время. Дядя Слава знает, что безделье выходного дня благословенно. Он встает часа на два позже обычного, но не позволяя себе спать слишком долго, в отличие от сына и его пышногрудой и низкорослой девчонки. Умывшись, дядя Слава находит жену, целует в щеку и, так оповестив ее о своем проубждени, уходит в гостиную посидеть в любимом кресле. Жена приносит чашку чая и возвращается на кухню готовить большой завтрак. Между чаем и завтраком дядя Слава может сделать паузу, приняв ванную. А после завтрака его нередко обуревает нужда, и вот тогда-то, усевшись на унитаз, кажущийся хрупким под его громадными ягодицами, и ожидая приятного свершения, которое подходит постепенно, посылая прежде многочисленные знаки своего приближения, дядя Слава закуривает первую сигарету за день. Не наклоняясь вперед ни на полградуса, не прилагая усилий, — расположение курительной полочки в туалете тщательно продумано, — он выуживает двумя пальцами сигарету, открывает ларчик-пепельницу, берет зажигалку: всё одной рукой. Некоторое время задумчиво сидит со вставленной в рот незажженной сигаретой, рассматривая живописную картину русской природы перед собой, каждый месяц новую благодаря его привычке вовремя переворачивать календарные листы. Покурив, дядя Слава тушит окурок одним движением, метко и сильно вдавливая в угол пепельницы.

Маленькая жизнь — выкуривание сигареты — состоялась, но дню еще долго тянуться. И дядя Слава неизбежно посмотрит фильм на DVD, коих он покупает много, заезжая иногда по пути в излюбленный ларек и прося «десяток каких-нибудь новых фильмов», как десяток яиц. Пообедает, — этот процесс займет у него не меньше часа, — полежит у себя в комнате на обширной кровати и, возможно, вздремнет. На стене в головах кровати висит ружье, а на тумбе у изголовья стоит контрастная до рези в глазах, поляроидная фотография сына, еще школьных лет. Там же лежат бриаровая курительная трубка на серебряной подставке, механические ручные часы с кожаным ремешком, ключи от машины "Митсубиси" и книга в твердой обложке «Практическое руководство по православию». Было время, года три назад, а может быть, пять, когда рядом с "руководством" лежали томики Гоголя: сначала первый, потом второй и так до последнего, пятого. Прочитав тогда за год все собрание сочинений, включая неоконченные произведения и письма, дядя Слава ощутил интеллектуальное обогащение, от которого некоторое время не читал ничего, даже газет. И повторял в разговорах с сотрудниками своего магазина и соседями по даче главную мысль о Гоголе: с чудью был дядька, не без этого, особенно насчет дам ему было тяжело, но — умный!

В жизни дяди Славы отсутствуют причуды и зигзаги. Его путь прям.

После школы он не пытался увильнуть от армии, спрятавшись в институт. Ведь тогда какой ты мужик?! В армии дяде Славе понравилось: было все чин по чину, и, в конце концов, раз в две недели их даже возили на полигон стрелять из пулемета, а какой ты мужик, если не умеешь с оружием обращаться?! От дедовщины дядя Слава не страдал. Если кого и били, то за неправильное поведение, а дядя Слава с детства умел правильно себя вести. Конечно, бывало, дед, под которым он ходил, поднимал его в три часа ночи и говорил вкрадчиво: «Ты мне гимнастерочку простирни, а я посплю пока». Но это нормально! Ведь новички должны всегда слушаться тех, у кого больше стаж, а младшие — старших! И как его сын-балбес этого не поймет?! Сына бы там насмерть забили: и сам он больно много о себе думает, и армия уже не та, не советская. За своего Костяна дядя Слава дал взятку через знакомого полковника, хотя мечтал всегда, что он отслужит в десанте.

После армии дядя Слава устроился работать на завод и поступил в вечерний институт, учиться на бухгалтера. Каждый день вставал ни свет ни заря, потому что родился в подмосковной семье, и ездить до работы приходилось долго. Возвращался ночью, в полупустой электричке. Ужинал и сразу ложился спать, иногда засыпал за кухонным столом с ложкой в руке. Так жил несколько лет, стойко перенося тяготы, положенные ему в первой половине пути, как положены они каждому. Женился между прочим. Выучился на бухгалтера, устроился в ресторан, потом перешел в магазин спортинвентаря, там за несколько лет поднялся до директора. Советский Союз, тем временем, пришел в негодность, и на рассвете лихих девяностых дядя Слава совершил то, что было единственно разумным: приватизировал магазин, в котором директорствовал. На троих с заместителем и главным бухгалтером, потому что одному было не вытянуть. Но так, чтобы ему достался пятьдесят один процент.

Дядя Слава не хватает звезд с неба, не таков он и чтобы специально идти наперекор обстоятельствам, глупо самоутверждаясь, как какие-нибудь непризнанные писатели или, там, художники. Зато ему дан один очень ценный талант: совершать единственно верное действие, когда приходит решающий момент. Дядя Слава — гений точек бифуркации. Как и любой настоящий мужик, смелый и в меру ленивый.

С тех пор, как он приватизировал магазин, прошло уже почти двадцать лет, а он продолжает вести бизнес ровно, правильно. Конечно, торговую сеть он не создал, но зачем ему расширяться, ведь магазин его и так немаленький. И вообще, главное в другом: в правильном выборе партнеров. Дядя Слава работает с немцами, они люди четкие и требуют четкости от тех, с кем работают, а дядя Слава именно такой четкий человек и есть! Он не кинет ради сомнительных перспектив, не станет менять поставщика в погоне за переменчивой конъюнктурой, не будет он суетиться, перезаключая, перезаключая и перезаключая контракты. Один раз договорились — и на многие годы вперед!

Зачем дяде Славе сомнительные авантюры? Денег ради? Но их всегда будет не хватать, как бы много ни стало. Поэтому стабильность лучше, тем более что дядю Славу никогда не интересовали дешевые понты! Он не из тех закомплексованных мальчишек, которые не доедают, лишь бы скорее купить престижную машину. «Лада» девяносто девятой модели верно служила ему десять лет с лишком. Водитель он аккуратный и внимательный, машину не колотил, не гонял, двигатель не перегревал, на хорошие масла не скупился, в сервис отдавал вовремя и к проверенному человеку, так что еще лет пять проездил бы на ней без проблем.

Не гонясь за иномаркой, дядя Слава накопил сначала на строительство уютного кирпичного домика, выбрав деревню у реки в двух сотнях километров от Москвы, потом накопил на трехкомнатную квартиру, потом накопил на дорогой ремонт и хорошую мебель. И только обустроившись в жизни основательно, так чтобы до самого конца хватило, он стал копить на машину, и накопил не так давно, в сорок пять лет, на новый — никогда не прельстился бы он подержанной вещью — японский джип с автоматической коробкой передач.

Дядя Слава знает меру и в потреблении, и в работе, и в отдыхе. За порядком на фирме он следит строго, но не перетруждается. Летом несколько раз уезжает в деревню на неделю, а то и на десять дней. В общем, из сотни комфортных дней за год, около семидесяти он проводит на лоне природы. Купается по два, а то и по три раза в день, ходит в лес за грибами или пострелять уток, лежит в шезлонге под яблоней, пьет квас, почитывает книжки, в основном, детективы, ибо толстыми литературными журналами, по его собственным словам, начитался в армии до тошноты.

Изредка — всего несколько раз за лето — он вдрызг напивается. Идет посидеть со своими деревенскими приятелями, порядочными хозяйственными мужиками, которые уважают его и слушаются, и которым он дарит каждое лето полезные вещи, вроде набора гаечных ключей или даже колодезного насоса. Когда он допивается до того, что падает, его ведут домой. Двое берут его под руки, а один идет сзади и следит, чтобы из карманов дяди Славы не выпали ценные вещи: темные очки, телефон, ключи от машины, с которыми он не расстается никогда в страхе, что сын угонит машину и разобьется. Жена дяди Славы ждет у открытой калитки, и пока они ведут его через огород к дому, идет рядом и ругается; говорит, что они специально спаивают ей мужа из зависти. Деревенские молчат, разводят руками, потом горько вздыхают и уходят, а дядя Слава сидит на крыльце, то закуривая, то падая на бок и заслоняя проход в дом, то призывая жену или сына, чтобы подержали его, пока он будет писать.

Отдохнув как следует, но не доводя себя до закисания, дядя Слава уезжает. Обычно, в субботу, чтобы не попасть в пробки у Москвы. Дядя Слава гордится тем, что режим работы позволяет ему избегать пробок. Рано утром в понедельник он собирает подчиненных на совещание, и все, все, все у них вызнает. Как правило, выясняется, что работа шла в обычном режиме и никаких сложностей не предвидится. Отпустив работников, дядя Слава ходит по залу, рассматривает товары, заговаривает с продавцами о том, о сем, спускается в подсобку, выкуривает по сигаретке с завскладом, поднимается в офис, пьет чай с бухгалтершами, выходит на улицу, в ближайшем ларьке "Роспечать" покупает газеты, возвращается в просторный личный кабинет, с телевизором, двумя креслами и обширным диваном, и полдня читает о последних событиях.

Дяде Славе не о чем беспокоиться, ведь доход он получает от сдачи помещений огромного здания в аренду. Магазин спортинвентаря убыточен уже многие годы. Если закрыть его сегодня же и сдать освободившуюся площадь, прибыли возрастут. Правда, ненамного, потому что за прошедшие годы магазин сжимался многократно, и уменьшился уже в пять раз. Но дядя Слава за свой магазин упорно держится: директором фирмы быть солидно, это тебе не просто собственник помещений. К тому же фирма означает, что есть подчиненные, которыми позволено распоряжаться, иногда покричать на них, иногда погрозить увольнением. Собрать на совещание, обсудить последние новости, позвонить с дачи в шесть утра воскресенья и потребовать доклада. И потом, в магазине работают почти исключительно те люди, которые были подчиненными дяди Славы еще на закате Союза. Все они знают друг друга по двадцать лет и уважают, нет, любят дядю Славу. Любят как бессменного лидера, с уходом которого они лишатся того, к чему так привыкли, самого главного, что есть в жизни человека — уютной кормушки; работы, где можно целыми днями играть в компьютер, пить водку в подсобке, просто спать; главное — вовремя прийти и уйти, да и это, в общем, не обязательно. Дядя Слава ценит любовь подчиненных. Он заботится в первую очередь о том, чтобы дружный коллектив не распался, и только затем о финансовых показателях. Например, он не спешит реформировать процесс продаж и ставить новые кассовые аппараты, потому что работники привыкли работать по старинке. Так что в его магазине до сих пор есть металлические штырьки, на которые надо насаживать чеки. Благодаря дяде Славе, недалеко от Садового кольца, в хищном капиталистическом окружении уже почти двадцать лет остается невредим заповедный осколок великого Советского Союза.

Волшебные помощники

Я завидую простым парням, которых чудовище-город все пытается перетереть в своем зеве, и никак не перетрет. Мне кажется, угрюмая повседневность пропитывает их терпким привкусом, который делает каждую проживаемую минуту желанной, восхитительной.

Вот, например, два работника автосервиса, Гена и Серега, обоим к тридцати. Я им завидую жгуче, хотя созерцал их не дольше двадцати минут, и что узнал о них, должно вселять в душу страх и пробуждать жалость.

Однажды в декабре, поздно вечером отчим поехал сдавать запасную машину, старую "Тойоту Авенсис", в знакомый автосервис, и взял меня с собой. Пока эвакуатор дожидался у закрытых ворот, мы зашли на проходную, унаследованную автосервисом от какого-то МУПа советского времени. Здесь была оборудована стойка и мини-магазин. Сонный парень, вяло пощелкивавший мышью, совмещал в себе функции дежурного и продавца. Он крикнул что-то в коридор позади, и к стойке вскоре подошел мастер, не то Гена, не то Серега, я так и не запомнил, кто из них кто, уж больно они были похожи.

Он сказал, что другой подойдет через минуту. Отчим, заложив руки за спину, выправив осанку, изучил ассортимент и решил купить очередную присадку для дизельного двигателя его любимой, холимой и лелеемой "Лэнд Крузер". У него не было мелких денег, а в кассе не было сдачи, и мастер сказал дежурному: "Сбегай, сигарет купи". Тот взял у отчима пятитысячную бумажку, ушел и вернулся минут через десять, запыхавшийся и румяный, с разменянными деньгами и двумя пачками "Кента". Он протянул одну пачку мастеру, получив от него полтинник, вторую положил в карман, а отчиму отдал пачку бумажек — пять тысяч рублей, до копейки. Пока отчим пересчитывал деньги, трое — уже успел подтянуться второй мастер — закурили. Заплатив за присадку, сказав мне взять бутыль и убрав деньги в задний карман джинсов, отчим закурил тоже — свои вечные "Мальборо".

Я много раз замечал, что серьезные мужики в возрасте курят только "Мальборо", а все молодые, будь они автослесарями, мальчиками на побегушках в компьютерных клубах, какими-то менеджерами занюханными, подбамбливающими по вечерам на «десятке» или потертой "Дэу", — все они курят "Кент"; его же предпочитают поднявшиеся южане на рынках, а не поднявшиеся стоят у прилавков и курят тонкие дамские сигареты, по крайней мере, такая странная мода была некоторое время у торговцев на одном из сохранившихся еще в городе рынков.

Гена с Серегой вышли во внутренний двор, на мороз, в темень, пробиваемую уютно-желтыми фарами эвакуатора и мертвенным синеватым светом фонаря в вышине. Следом вышли мы с отчимом. Мастера поговорили о чем-то с водителем, он стрельнул у них сигаретку и стал разворачиваться. Лучи света выхватывали из тьмы серые сугробы, остовы машин, груды лома, вагончики-бытовки, железобетонные плиты забора...

Машину сгрузили, отчим расплатился с водителем, после чего объяснил Гене и Сереге их задание: перебрать переднюю подвеску, проверить все остальное и заменить изношенное. Дал им пятьсот долларов бумажками по пятьдесят. Один забеспокоился, хватит ли на запчасти, на что отчим ответил, что сам купит запчасти, когда получит от них список, а это им аванс за работу, ведь он понимает: все мы люди, всем деньги нужны, новый год скоро, подарки покупать...

Оказалось, что рабочий день у Гены и Сереги закончился два часа назад. Они дожидались отчима, и сейчас тоже уходят. Если ему будет несложно, не мог бы он подбросить их докуда-нибудь. Вообще, им надо на метро, но их бы устроила и автобусная остановка по пути, чтобы до нее пешком не идти через складскую зону. "Не вопрос, — сказал отчим. — Подброшу до метро. Вам на какую станцию?".

Они втиснулись на заднее сиденье, заваленное наполовину, как всегда, какими-то вещами отчима. Один из них тут же достал телефон и стал щелкать, щелкать. Другой спросил его через пару минут: «Кому пишешь?» — «Да не пишу я, — с азартом ответил тот, — играю! Вот зараза, оторваться не могу, время просто летит. Знаешь как бывает, — воскликнул он радостно, продолжая щелкать. — Сяду в электричку, играю, раз — уже приехал». Отчим довез их до самого метро. Они наперебой горячо поблагодарили его, привстали и подались вперед, чтобы пожать ему руку. Выходя, обменялись парой фраз: «Ну что, как? Сразу поедем, или пожрем зайдем сначала?» — «Давай пожрем что ли?» — «Давай».

Мы поехали с отчимом дальше, и он рассказал мне про одного из них, то ли Гену, то ли Серегу. Тот, оказывается, живет в дальнем Подмосковье и добирается до работы два часа, сначала на электричке, потом две станции на метро, а оттуда еще несколько остановок на троллейбусе. Но делать нечего — ездит в Москву, потому что в его родном городе, по сравнению с Москвой, автомеханикам платят копейки. Он работает два через два, по десять часов, и в жизни его нет никакой перспективы. Как работал он руками с двадцати двух, так и сейчас работает, когда ему к тридцати, и так проработает до старости. "Ты даже не представляешь, — сказал отчим, — как тебе повезло, что ты в этом году получишь диплом МГУ. У тебя есть будущее! Если не будешь делать глупостей, может быть, чего-то добьешься. Самое страшное в жизни — оказаться неудачником, то есть посредственностью, легко заменяемым человеком. Ты должен этого избежать".

Через неделю машина была готова, и отчим поставил ее в запасной гараж, а еще через неделю он неожиданно умер. Ему было пятьдесят два года. Он переутомился на работе, и отказало сердце.

Гену и Серегу я больше не видел и, наверное, никогда не увижу, но я продолжаю думать о них. Мысленно я следую за одним из них с момента пробуждения и до вечернего пира с напарником.

Наверное, он женат и делит с женой одну из двух комнат, а в другой обитает его престарелая мать. Будильник на телефоне звонит в полшестого утра, он выключает сигнал и несколько секунд лежит, прижимая телефон к груди, смотрит в темноту, в потолок. Жена шумно поворачивается на бок, спиной к нему, проходят еще секунды, и она спрашивает: «Ты не уснул там?». Он не отвечает, садится на кровати, откинув свое одеяло, сует ноги в тапочки, бросает взгляд на задернутые шторы с парой тусклых размытых световых пятен от уличных фонарей, выходит из комнаты и плотно прикрывает дверь. Жене вставать на два часа позже. Она не ездит на работу в Москву, чтобы оставалось время на хозяйство.

Голый, в одних тапках, не включая свет, он проходит в дальний конец кухни, наливает полный чайник воды, ставит кипятиться. Выходя, по привычке оглядывается, убедиться, горит ли оранжевый огонек в темноте. Фонари щедро льют бледный свет сквозь тюль, от оконной решетки на стол падает восхитительная трапециевидная тень.

Он заходит в ванную, закутывается в халат и долго умывается горячей водой, от которой щиплет шелушащуюся кожу. Вернувшись на кухню завтракать, он зажигает свет. Пространство наливается мрачным уютом: тепло и ясность, отделенные парой сантиметров стекла от холодной шершавой темени.

Он завтракает плотно, через силу, запивая чаем со вчерашней заваркой, потому не слишком горячим, так что пить его можно большими глотками, вдоволь смачивая рот. Поглотив бутерброды, съедает полплитки шоколада, а напоследок выпивает пару стаканов кефира, специально выставленного на ночь из холодильника, чтобы не был слишком холодным.

Не убрав посуду со стола, он приступает к сборам. Одежда с вечера висит на спинке стула, рядом стоит сумка-портфель из кожзама; молния специально расстегнута, чтобы он не забыл взять из холодильника бутерброды, завернутые в фольгу, — его обед.

Какие мысли наполняют его утро? Никакие, скорее всего. Так, несутся обрывки фраз, мутные образы, тут же забываются. Важно другое — что он чувствует... Нет, не это. Меня интересует нечто, лежащее на стыке мыслей и чувств, потому что главный вопрос таков: какими средствами ума и души примиряет человек из панельной многоэтажки отвратительность с неизбежностью? За какие маячки приятного хватается он в море беспробудной тоски: одинаковых пробуждений и долгих поездок? Каков личный миф человека, не дающий ему растаять, умереть однажды в электричке от безысходности?

Думаю, в момент, когда он садится на кровати, окончательно сбросив сон, его заклинания таковы: «Надо, а надо это всегда хорошо», «Я вернусь домой, меня откормят и отогреют», «Пока еще я здесь, не на холоде», «Скоро покурю». Слова лишь приблизительно передают их содержание, поскольку это не мысли, а что-то слишком смутное, чтобы быть мыслями. Защитные буферы, висящие вокруг бодрствующего сознания, которое, не подозревая о них, черпает из них деятельные мысли, например, «не буду курить за завтраком, а вот дойду до платформы — сразу закурю!»

На улице темно и тихо, когда он выходит. Синий снег поблескивает в скудных лучах фонарей холодными искорками. Дома оживают, загораются все новые квадратные огоньки, веселые, разноцветные. Навстречу проезжает снегоуборочная машина и какая-то дребезжащая «семерка» с ярославскими номерами, воцаряется вновь гулкая тишина, с отдаленными, нездешними рыками, гудками, звонами. В небе еще видны звезды. Когда он взглядывает на звезды, подключается к защите сознания еще одна оберега: «Долгий день впереди — хорошо: жизни много».

Электричка подходит, когда он, стоя на перроне, почти выкурил сигарету. Он доканчивает ее уже в тамбуре, вытягивает вторую, но раздумывает и проходит в салон. Волшебный рубеж пройден, родной мир остался позади, начинается путешествие героя. Просыпаются новые помощники: «Я смогу долго неподвижно сидеть, моргая изредка, и никто не помешает мне; я рептилия», «В любой момент я смогу покурить: столько свободы!», «Здесь тепло, там холодно, и я здесь, а не там!», «Я увижу знакомые приметы на дороге, и буду знать, сколько пройдено».

Если не забудет, он обязательно вставит наушники и включит хорошо знакомую музыку, чтобы тут же перестать ее замечать. А вот в телефон играть не будет. Еще слишком рано, и в нем еще много сна. Не раскрутился пока маховик, требующий отвода вращения — на какие угодно шестеренки, будь то курение, щелканье зажигалкой, разговор по телефону или игра в змейку. Но придет еще вечер, время, когда мозг воспален, когда печень тяжела, даже без помощи алкоголя и жирного, когда в глазах потрескались капилляры, а в легких разверзлась никотиновая черная дыра, которая готова поглотить еще хоть пачку, хоть две. И вот тогда телефон с играми придет на помощь в равнодушной, безвоздушной электричке, своим движением навязывающей неподвижность проглоченным ею людям.

Впрочем, думать о вечере пока нельзя, иначе можно обезуметь от огромности времени, ведь это в месяце его мало, а в отдельно взятом рабочем дне — почти бесконечность.

Когда первая часть пути подходит к концу, рептилия уползает в глубокую узкую пещеру, ведь дальше нужно будет двигаться, а значит она больше не помощник. Чтобы справиться с переходами и пересадками, миф подключает новых защитников, и главный из них: «Скоро!». О, сколь он могущественен! Ведь скоро не только закат предыстории дня и начало его истории — начало работы; скоро так же и конец рабочего дня, и время отходить ко сну, и сама смерть.

Этого чародея сопровождают помощники: «Я часть Города", «Они знают, что я должен прийти, и я знаю, что придут они», «Я буду делать дело и буду нужен!».

В мысленном путешествии я пропускаю основную часть дня автомеханика из Подмосковья. Я лишь напоминаю себе, что работа — самое приятное, что есть в его жизни, какими бы черными словами он ни поносил ее. Если бы не было работы, нечему было бы удерживать его на плаву. Без нее откуда бы взяться наслаждению, ведь все наслаждение в его жизни — от того, что с шеи на время снимают хомут. Не было бы радости от пьянки, от секса, от компьютерной игры, от того, чтобы понежиться в постели до одиннадцати, если бы не было тяжелой работы.

Конец дня. Они с напарником оставляют за спиной высокий серый забор и бредут к троллейбусной остановке. Как же им хорошо оттого, что день кончился и что завтра не нужно никуда идти. Усталость восхитительна, сладостна, когда знаешь, что на следующее утро не придется донашивать ее, что она размякнет от долгого сна и отслоится под горячими упругими струями душа. Ожидание троллейбуса не в тягость, ведь рядом приятель, с которым все проговорено и потому всегда есть, о чем поговорить, а в кармане, как поется, пачка сигарет.

Через полчаса их радушно-равнодушно примет забегаловка у метро. Они возьмут по здоровому сытному сандвичу с толстой жареной колбаской, острым соусом и целой грядкой сочной зелени. Как приятно будет разворачивать фольгу, чувствовать мягкое тепло и предвкушать прикосновение к горячим недрам! Еще они возьмут четыре одинаковых бутылки пива и одноразовые пластиковые стаканы. Гена, а может быть Серега, не говоря ни слова, заплатит за все, а в следующий раз заплатит другой. Они сядут в привычный угол, выложат на серый волокнистый пластик стола полупустые и мятые потому сигаретные пачки, сделают по большому глотку пива и с внезапной — каждый раз повторяющейся — деловитой торопливостью, с приливом бодрости, чуть ли не восторга, примутся жевать.

Я им завидую. Боюсь их участи, но завидую. Мне все кажется, что в черно-серой обыденности, если погрузиться в нее глубоко, до забытья, сокрыты океаны блаженства. Как будто от постоянной необходимости терпеть неприятное в человеке вырабатывается ароматный нектар; он пропитывает душу и делает жизнь счастливой безусловно. И я настырно суюсь мордой в чужую обыденность, все принюхиваюсь, пытаясь найти желанное, но никак не могу разнюхать... Потому что я заправлен ей под завязку, потому что обнюхался до бесчувствия, как любой. Потому что мне только воображается иногда, что я выпал из повседневности, как временами кажется любому, кто о повседневности задумывается.

Дремлющий герой

Когда вечером Леша возвращается домой после работы, к его машине обязательно подбегают дворовые пацаны — младшие братья его друзей, с которыми он проиграл в футбол и пропил здесь лучшие свои годы. За честь пацаны считают пожать ему руку и угостить сигаретами, если он забудет купить пачку в ларьке по пути. Последнее, впрочем, случается редко.

Леша живет в пятиэтажке, которую все собираются снести, и дать жильцам квартиры в новом доме, но никак не соберутся. В однокомнатной квартире с потрескавшимся паркетом он единоличный хозяин. У него никого нет из родственников. Папа уехал в Саратов и пропал, а мама умерла.

На кухне у него часто можно увидеть гору посуды в мойке. Раза три в неделю к нему приезжает девушка, спит с ним, убирается, готовит, стирает. Не живет с ним постоянно, потому что от своего дома добираться до работы намного ближе, чем от его. Когда она приезжает, в тесной прихожей с бледно-зелеными обоями возникают черные лакированные сапожки на высоких тонких каблуках.

Ей очень нравится смотреть на Лешу, когда он встает из постели сходить на кухню за кофе. У него мощное тело, широкие плечи, много мяса на спине и ягодицах, толстые ладони. В те моменты, когда она видит его могучую обнаженную фигуру, к ней приходит сладостное ощущение, что она истинная женщина, а не подделка. Она дожидается шипящего звука кофе, льющегося из кофеварки, за которым следует щелчок зажигалки. Услышав его, она прошмыгивает в душ, ополаскивается, залезает в какую-нибудь Лешину футболку, и идет на кухню, тоже пить кофе и курить. В его квартире, подвергшись раздеванию, она уже до утра не наденет ничего, кроме волнующе пахнущей футболки. У нее большая крепкая грудь, и сквозь футболку просвечивают соски. Леше это очень нравится.

Случается иногда, что девушка не приезжает к Леше неделю — когда она ездит в родной город, взяв отпуск на работе. Тогда за первые три дня у него кончается суп и второе, обычно макароны с подливкой из шампиньонов или тушеная говядина с картошкой, и он начинает питаться яичницей, сардельками, бутербродами.

Как правило, он не сидит один. К нему заходят друзья попить пива, может быть, посмотреть какой-нибудь смешной фильм на DVD. Иногда он ходит к друзьям. Когда на улице тепло, они проводят вечера на скамейке в парке неподалеку или в беседке в одном из дворов, выпивают, разговаривают о жизни. Лешина девушка любит сидеть вот так в беседке, красивая, в облегающих джинсах и кофточке, и просто слушать парней и смеяться, прямо как в школьные годы.

Особенно ей нравится выезжать летом за город на шашлыки. В солнечное субботнее утро, хорошо выспавшись, Леша идет в гараж, пригоняет машину к подъезду, сигналит, и она, готовая, нетерпеливая, выбегает к нему. Они заезжают за парой друзей на районе и отправляются к его самому большому другу. Тот живет на окраине города, в десяти минутах езды от их излюбленного шашлычного места. Этот друг старше Леши. Он уже разменял четвертый десяток, женат, но детей они с женой заводить не спешат.

Приехав, заходят к нему все вместе. Он встречает их в халате, в огромных плюшевых тапочках. Женщины идут на кухню, сделать чай, порезать бутерброды и заранее приготовить салат к шашлыку, а мужчины собираются в большой комнате, смотрят, как хозяин доигрывает в видеоигру на «Плейстейшн», дают советы, иногда отбирают у него джойстик и пробуют сами. Лешин друг любит играть в «Плейстейшн». Он работает менеджером в супермаркете, от дома в двадцати минутах ходьбы, получает прилично, но за пять дней выматывается. Должен следить за дюжиной кассиров. В выходные он специально встает пораньше, чтобы вдоволь поиграть: у него такой способ отходить от работы. Его жена довольна, говорит: «Зато не пьет и не шляется нигде».

Попив чай, они садятся в машины и едут в супермаркет, тот самый, где работает Лешин друг. У друга подержанный Опель «Омега», со вмятиной на крыле и вечно в пыли. А у Леши «Волга», самая солидная модель, 3102, с квадратным носом. Он купил ее два года назад, заработав на перегоне подержанных иномарок из Латвии. За машиной он ухаживает. Почти каждое воскресенье ходит в гараж, доставшийся от отца, возится с ней, моет, пылесосит. Так что машина всегда красивая. В общем, ездить с ним не стыдно. Тем более, что он классный водитель. У него опыт с четырнадцати лет. С ним можно чувствовать себя уверенной.

Его друг знает нужных людей в супермаркете, так что достает продукты дешево и точно свежие.

На парковке мужчины дурачатся, устраивают бои верхом на тележках. Очень смешно смотреть на них.

Шашлыки они жарят на опушке леса. Через поле открывается живописный вид: двухуровневые развязки кольцевой дороги, а дальше ряды больших, аккуратно прямоугольных, грозно блестящих в лучах солнца домов. Ей всегда нравилось смотреть, как несутся машины вдалеке. Еще лучше, наверное, наблюдать за ними из окна, с какого-нибудь пятнадцатого этажа. Она мечтает жить в квартире на высоком этаже, созерцать панораму города, и чтобы в поле зрения одновременно попадал и какой-нибудь парк, даже пусть скверик, и многополосное шоссе. Греясь в пыльных лучах солнца, смакуя запах костра и сгорающего мясного жира, потягивая вино из пластикового стаканчика и с наслаждением вбирая в себя сигаретный дым, она любуется городом, раскинувшимся вдалеке, и до мельчайших деталей прорисовывает в воображении свою мечту, подбирает цвет штор, расставляет в комнатах мебель, обустраивает детскую...

А еще в одно лето они ездили с Лешей на две недели в Крым, очень здорово провели время. А еще летом бывают рок-фестивали за городом, и Леша никогда не пропускает их и всегда берет ее с собой.

Зиму Лешина девушка любит меньше: зимой ничего почти не происходит, к тому же не посидишь на улице, и часто приходится ходить с Лешей в гости к друзьям, а весь вечер сидеть в чужой квартире ей неуютно. Ей нравится только в Лешиной квартире. Скрипеть рассохшимся паркетом, ходить в едко-сладко пахнущей футболке на голое тело, пить с ним кофе и курить на кухне, готовить еду под трескотню телевизора и слышать его редкие фразы: "Вкусно пахнет, прямо слюнки текут".

Она думает о замужестве, тем более, что он ей предлагал, но пока откладывает, решив, что выйдет за него через два года. В глубине души она надеется, что найдет кого-то лучше.

Самому Леше двадцать пять, и он ни о чем, по большому счету, не переживает. Уже два года не меняет места работы. Фирма занимается куплей-продажей подержанных машин. В машинах он толк знает, его не обманешь. С людьми ладить умеет, люди любят спокойных. Так что он и оценщиком выезжает, и с сомневающимися покупателями, бывает, беседует. Зарабатывает прилично. Хорошую сантехнику в квартире поставил, мебель прикупил. Девушка заговаривала с ним о том, чтобы кафельный пол сделать на кухне и паркет новый положить, но Леша копит на иномарку, да и на учебу приходится деньги тратить, так что с дальнейшим ремонтом он решил подождать.

Два года назад, когда закончил гонять машины из Латвии и купил себе «Волгу», он поступил в вечерний институт. Хотя плата за учебу и не очень большая, но все-таки ощутимая. Четыре раза в неделю после работы он едет учиться. К учебе относится очень серьезно. Приезжает обычно минут за двадцать до начала, стоит на крыльце, курит. Потихоньку подтягиваются остальные. Парни, те что нормальные, останавливаются постоять с ним. На лекциях он старательно записывает. Правда, руки у него большие, привыкли к работе с металлом, к тому же школа давно закончилась, навык ушел, так что писать у него получается медленно. К концу, как ни старается, у него конспект втрое меньше, чем у девчонок. У одной из них он берет тетради перед экзаменом, потому что у нее очень понятный почерк.

Он ей нравится, и она звала его пару раз на тусовки со своими друзьями, но он говорил, что занят. Наверное, он бы мог переспать с ней ради интереса, даже несмотря на то что она слишком худенькая, не в его вкусе. Но ему не хочется изменять; у него такое однажды было, и ему потом было противно от себя.

После учебы он подбрасывает ее до метро и едет встретить девушку или посидеть где-нибудь с друзьями. Иногда он отправляется прямиком домой и проводит вечер в одиночестве. Тогда, поужинав, он берет чипсы, пиво и сигареты, усаживается перед стареньким компьютером, — он все думал купить новый, но как-то было не до того, — включает какую-нибудь игрушку школьных времен, играет часок, потом выпивает горячего кофе, принимает душ и ложится спать.

Иногда листает перед сном большую книгу о диких животных с полноцветными фотографиями, останавливается на каком-нибудь звере и читает про него. Засыпает, не дочитав до конца, и ему снится яркий сон, с густыми джунглями, выцветшими саваннами или заснеженными скалами, и он бродит в обличии животного или вместе с животными, исследуя сказочный мир и совершенно забыв про неумолимость времени.

Я. Кузьминов,

2008-2013

Content

Мифопоэтика спальных районов

Мифопоэтика спальных районов

Уголок хтоники

Волшебные помощники

Дремлющий герой