Александр Варго

Пазл (Сборник)

Александр Варго. Зефир в шоколаде

…Давным-давно в одном африканском племени существовал обычай, по которому немощных стариков, уже неспособных выполнять самую простую работу, сбрасывали в ущелье. Причем делали это их собственные дети…

Татьяна позвонила около пяти вечера, когда они только выезжали с территории института. Роман чертыхнулся – Татьяна никогда не звонила просто так. Не дай бог что-нибудь случилось. Управляя одной рукой «Фордом Эскейп», другой рукой он раскрыл свой новенький «Самсунг» и прислонил телефон к уху:

– Добрый день, Татьяна, слушаю вас.

– Роман, здравствуйте, – послышалось в трубке. Голос был торопливый и извиняющийся, и он сразу догадался, о чем пойдет речь. – Мне очень неудобно, Роман, – продолжала тараторить женщина, – но только что позвонили из Владимира, моей маме стало хуже… Вы слышите меня?

– Да, – сказал Роман и плотно сжал губы. Сидящая рядом с ним Жанна, высокая шатенка с красивыми ногами и обильным макияжем, потянулась за сигаретами. Глядя на ее непомерно длинные ногти, окрашенные в цвет венозной крови, Рома в который раз удивился, как она вообще умудряется что-либо делать с такими «бритвами», по длине мало уступающими клинкам Фредди Крюгера.

Татьяна же, сиделка, ухаживающая за их восьмидесятидевятилетним дедом, продолжала на одном дыхании расписывать ужасные болезни своей мамы, видимо, подозревая, что в ее словах могут усомниться. Но Рома уже почти не слушал. Три дня, которые он собирался провести на своей даче, погоды не изменят, дед даже не заметит, что останется один. Так что пусть эта соска катится в свой сраный Владимир.

– Хорошо, когда тебя ждать?

– В понедельник, с самого утра! – с явным облегчением ответила Татьяна и тут же отключилась, словно боясь, что он может передумать.

– Кто это был? – спросила Жанна, закуривая сигарету. По салону автомобиля поплыл легкий аромат мяты.

– Нянька деда, – ответил Рома, убирая телефон. – Отпросилась на выходные.

Он выругался про себя: все-таки дал слабину, не нужно было отпускать с такой легкостью эту лохушку – теперь придется самому заезжать домой, чтобы дать необходимые ЦУ деду, да и поесть чего-нибудь нужно ему оставить. А это как минимум лишние два часа, включая дорогу. Ну да ладно.

– Куда это ты свернул? – удивленно спросила Жанна.

– Заедем ко мне домой, – сказал Рома. – Дед на выходные один остается.

– Ну и что? – невинно захлопала глазами девушка. – Хочешь захватить его с нами на дачу? Или, наоборот, остаться в Москве?

– Нет, мы поедем на дачу, – исподлобья бросил на нее взгляд Рома.

– Тогда поехали сейчас! На дорогах и так уже пробки! – капризным тоном произнесла Жанна.

– Посмотрел бы на тебя, когда тебе стукнет девяносто, – сквозь зубы процедил Рома.

– При чем здесь я?

Рома хотел сказать, что она ничего не понимает, потому что совершенно не знает его деда, что он и так почти не уделяет ему, прошедшему всю войну, внимания, и вообще, чтобы она закрыла рот, но промолчал. Спорить с Жанной было себе дороже, а на критику она обычно реагировала истеричными выпадами. Роман часто задавал себе вопрос, что его держит возле этой красивой, но глупой девушки, но, к собственному изумлению, ответа на этот вопрос у него не было.

Пока они ехали, он вдруг подумал о том, что по большому счету его дед, Андрей Степанович, не очень-то жаловал свою сиделку Татьяну. И дело было вовсе в личной неприязни, дело было в принципе. Он, который дошел до Берлина и на Рейхстаге написал собственное имя, китель которого сверкал от орденов и медалей (их уже некуда было вешать), он, который всю свою жизнь ни минуты не сидел без дела и, даже выйдя на пенсию, возглавлял Совет ветеранов района и занимался общественной работой, теперь был вынужден пользоваться услугами какой-то шмакозявки, которая годилась ему во внучки. Собственно, положа руку на сердце, дед не так уж и нуждался в уходе. В свои восемьдесят девять он был в полном рассудке, мог передвигаться по квартире (причем категорически отказываясь от палочки), сам ходил в туалет, даже пытался мыть после себя посуду (которую, конечно, потом приходилось за ним перемывать). Единственное – это зрение. Дед был практически слепым.

Сегодня утром он поздравил Рому с днем рождения. И это тоже польстило юноше – не каждый старик может похвастаться хорошей памятью, но что-что, а с этим делом у деда никогда не было проблем. Он помнил наизусть телефоны всех своих фронтовых друзей (которых с каждым годом становилось все меньше), телефоны диспетчерских, ЖЭКов, РЭУ, собесов, участкового и так далее, прекрасно помнил, где и на какой полке у него что лежит, и, если его разбудить посреди ночи и спросить, где хранятся саморезы, он без запинки скажет, что на балконе в ящике есть две коробки из-под леденцов «Монпансье», перетянутые резинкой от бигудей, там-то и лежат искомые саморезы…

Дед поздравил его, сунув трясущейся рукой Роме тысячную купюру, и попытался поцеловать внука, но тот мягко, но вместе с тем решительно уклонился от этого жеста. Этому было несколько причин. Во-первых, хоть дед и старательно чистил остатки зубов и вставную челюсть, пахло от него далеко не розами. Во-вторых, его щетина. Ему неоднократно пытались подарить электробритву, но упрямый старик признавал только доисторическую бритву с накладными лезвиями (которые уже проржавели до дыр) и облезлый помазок, напоминающий хвост пожилого зайца, и с маниакальным упорством скоблил свое морщинистое лицо. В итоге часть щетины он сбривал нормально, а часть оставалась, как редкий кустарник в пустыне. А в-третьих, ну не хотел Рома испытывать на себе проявление подобной нежности, и уж тем более от старика. Он и матери-то не особенно позволял целовать себя…

Они подъехали к подъезду. Парковочных мест, несмотря на вечер пятницы, почему-то практически не было, но Роме все же удалось каким-то непостижимым образом втиснуть «Форд» между мятой «шестеркой» и ярко-желтым «Ниссаном Альмерой».

– Поднимешься со мной? – спросил он у Жанны, заранее зная ответ.

– А ты скоро? – скривила она губки.

– Как получится.

– Тогда я здесь посижу. Где у тебя кондишен включается? – поинтересовалась Жанна, устраиваясь поудобнее на сиденье. Рома включил кондиционер. – И радио погромче сделай, – добавила она, томно прикрывая глаза.

Он вышел из машины, аккуратно закрыл за собой дверь и вдруг понял, что эта девушка начинает его раздражать.

Поднимаясь на лифте, Рома вспомнил, что его мать (его родители вот уже четыре года живут в Испании) может позвонить домой в выходные, и, если дед скажет, что он один, а его любимый внучек, вместо того чтобы сидеть с дедом, поехал отрываться на дачу, могут возникнуть проблемы. И она не будет слушать его объяснения по поводу какой-то сиделки, у которой неожиданно заболели родственники. Уезжая в Испанию, она прямо сказала:

«Дед никуда с нами не поедет, уговаривать его бесполезно, так что постарайся сделать так, чтобы его последние дни в России были спокойными и светлыми. Мне без разницы, будешь лично ты ухаживать или наймешь гувернантку (деньги, безусловно, я тебе дам), но обещай мне, что дедушка не останется без присмотра».

И Рома пообещал. Потому что на кону стояло многое – его учеба в МГИМО и последующий переезд к родителям, которые, по предварительной информации, уже приобрели для него в Испании уютный, красивый домик рядом с озером. Разумеется, он не верил, что лишится всего этого, если мать хоть на минутку усомнится в его порядочности по отношению к своему отцу, но проверять это почему-то не хотелось. Рома подумал, что мог бы выключить телефон в квартире, а если мать наберет его мобильник, то всегда может сказать, что дед спит. В последнее время он действительно много спал, прямо в кресле, из которого потом поднимался с большим трудом.

Рома открыл дверь, вошел в квартиру и громко крикнул:

– Это я! – Он всегда так делал, об этом попросил его сам дед. Как и многим людям пожилого возраста, ему всегда казалось, что к ним могут забраться воры. – Дед, я пришел!

Ответа не последовало. Значит, старик спит. Однако, проходя на кухню мимо туалета, Рома обратил внимание на включенный свет. Ну ладно, пока дед справляет свои дела, приготовит ему что-нибудь.

Он открыл холодильник. Так, в кастрюле борщ (Татьяна была лохушкой, но готовила отменно), в стеклянной «утятнице» котлеты… так, творожные сырки (дед прямо-таки обожал их), колбаса, сыр… В дальнем углу на столешнице лежала коробка зефира в шоколаде. Это деду подарила соседка, Анна Семеновна, глуховатая, но бойкая старушка, знающая все про всех, которую в любую погоду можно увидеть на лавочке под окнами. Зефир в шоколаде дед любил больше всего и с благоговением брал по одной штучке, делил ее пополам – одну половинку съедал утром с чаем, другую вечером. И было бесполезно его убеждать, чтобы он ел вдоволь, что этот зефир не такой уж дорогой – деда все равно невозможно переубедить: слишком сильны воспоминания о войне и голоде. Роме вспомнилось, как однажды, разбирая балкон, он обнаружил заботливо припрятанные жестяные банки с надписями следующего содержания: «горох», «гречка», «рис» и так далее. Судя по всему, все вышеуказанное было старше самого Ромы, и он тайком выбросил эти банки. Туда же отправился и мешок с хозяйственным мылом – коричневым, крошащимся и характерно пахнущим. Дед складировал свои запасы по привычке, вряд ли осознавая, что все это когда-нибудь ему пригодится. Получая пенсию, какую-то часть он обязательно тратил на спички, соль, сахар, тушенку, макароны и бережно прятал это на антресоль, под кровать или на тот же балкон.

Рома налил в хромированную плошку борща, быстро сделал несколько бутербродов, достал чай в пакетиках и поставил это все возле микроволновки. Он улыбнулся, вспомнив, какого труда стоило уговорить деда пользоваться печью – тот по старинке упорно хотел подогревать на газовой плите. Но вместо газовой в их квартире уже давно стояла современная электроплита со встроенной панелью, и Рома не хотел рисковать, доверяя ее деду.

– Дед, ты скоро там? – нетерпеливо крикнул он, насыпая в стакан сахар. Стакан бы граненым, с трещинкой, в потемневшем от времени серебряном подстаканнике с изображением герба СССР, и дед пил чай только из него.

Молчание. Рома подошел к туалету и постучал. Дверь приоткрылась. Он толкнул ее, чувствуя, как возле сердца что-то неприятно заскреблось. И тут же непроизвольно отшатнулся, ловя себя на мысли, что с днем рождения придется подождать. Дед сидел на унитазе, как-то странно подобрав ноги, будто испытывая сильные рези в животе. Руки прижаты к груди, лицо пепельного цвета, глазные яблоки выкатились вперед, того и гляди выскочат.

– Бббб… бббб. – Он качнулся вперед и, если бы Рома не подхватил его, свалился бы на пол.

– Что случилось? – спросил Рома, с трудом удерживая деда. Несмотря на свою спортивную форму, поддерживать старика оказалось делом не из легких.

– Рр… ррр… Ромочка, – выдохнул дед.

Рома пинком открыл дверь и, ловко перехватив за подмышки, стал волочить его в коридор. Задрались старые семейные трусы и мокрые тренировочные брюки, один тапок слетел. Сухие губы шевелились, словно дед пытался сказать что-то важное.

– Молчи, ничего не говори, – приказал Рома, отдуваясь. Черт, ну и тяжелый же он! – Сейчас вызовем врача…

Кое-как он дотащил деда до кресла в коридоре и остановился передохнуть. Боже, что с ним произошло? Приступ? Инфаркт?

Дед, будто угадывая мысли внука, снова забормотал что-то неразборчивое, словно пытался объяснить Роме, что с ним стряслось.

– Н… ноги, – наконец простонал он, хрипло кашляя. – Ромочка, ног не чувствую…

Рома с трудом усадил деда в кресло, вытер пот со лба и кинулся к телефону. Но как только взял трубку, зазвонил его мобильник. Чертыхаясь, он вытащил его из кармана и взглянул на панель. Жанна, черт бы ее побрал!

– Чего тебе? – рявкнул он в трубку.

– Чего мне? – изумилась девушка, чуть не задохнувшись от возмущения. – Долго я буду тебя ждать? Ты там что, со своим дедом самогон пьешь?! Или передумал ехать на…

– Я перезвоню, – перебил ее Рома и выключил мобильник. Затем перевел взгляд на деда. Тот едва заметно вздрагивал, изо рта вылез комок пены.

Он шагнул к нему и присел перед ним на корточки. Тот уже не вздрагивал, голова беспомощно свесилась на грудь.

– Эй, – тихо позвал Рома, боясь поверить в страшное: он медленно протянул руку и коснулся лба деда. Он был прохладный и слегка влажный. – Дед! – уже громче сказал он и выпрямился, совершенно растерянный. Похоже, старик умер.

Если он умер, то вызвать нужно не «Скорую», а труповозку. И в полицию позвонить, участковому, подумал Рома.

«А умер ли он? – раздался вдруг в голове внутренний голос. – Может, просто без сознания». Рома кашлянул. Кажется, в таких случаях проверяют пульс. Ему стало не по себе. Да, это был ЕГО дед, которого он знал с самого рождения, который гулял с ним в парке, кормил белок и мастерил для Ромы деревянные мечи, но сейчас, глядя на эту скрюченную, безжизненную фигуру с хлопьями пены на подбородке, он понимал, что никакая сила не заставит его прикоснуться к нему.

«Зеркало», – шепнул ему тот же голос, и Рома встрепенулся, чуть не хлопнув себя по лбу. Ну конечно, зеркало, как он мог забыть об этом! Он вошел в комнату деда и открыл тумбочку. Какие-то таблетки, капли для глаз, карандашный огрызок, две грязно-желтые пятикопеечные монеты, пипетка… Боже мой, сколько же здесь барахла! Наконец из самого дальнего угла было извлечено небольшое зеркальце с отколотым уголком. Закрыв тумбочку, Рома чуть ли не бегом бросился к креслу, где все так же неподвижно сидел дед. Медленно-медленно, затаив дыхание, Рома поднес зеркальце к его полуоткрытым губам. Через минуту, показавшуюся ему вечностью, он убрал зеркальце и посмотрел на него. Сквозь сжатые зубы с шумом вышел воздух. Зеркало было чистым. Ни пылинки, ни соринки, ни, что самое главное, хоть малюсенького запотевшего пятнышка.

«Умер. Он умер», – стучало в мозгу, как отбойным молотком. На негнущихся ногах Рома прошел на кухню, пытаясь собраться с мыслями. Так, все нормально, надо держать себя в руках. Взгляд наткнулся на плошку с борщом и приготовленные бутерброды. Внезапно он почувствовал огромное желание выпить и, открыв холодильник, достал стоявшую слева на полочке наполовину опорожненную бутылку «Русского стандарта», машинально вспоминая, что она стоит тут с 9 Мая. Дед пил, как говорится, только по праздникам (если только Рома не соглашался вместе поужинать с ним – тогда тоже с удовольствием опрокидывал рюмочку, но не более), и стояла бы тут бутылка до Нового года, если бы… если бы…

Он плеснул водки в стакан и залпом опрокинул в себя ледяную жидкость. Поперхнулся, проглатывая попавший в рот сахар, и сел за стол. Снова запищал мобильник, но он не обратил на него внимания.

Итак, что теперь делать? Набирать 02? Позвонить матери в Испанию? Вот это будет для нее ударом!

Странно, но водка подействовала почти мгновенно. Страх моментально улетучился, кружащиеся нестройным хороводом мысли выровнялись, как шеренга дисциплинированных солдат, и Рома стал размышлять. Чем больше он думал, тем больше ему казалось неразумным кому-либо сообщать о крайне неприятном событии. Во всяком случае, именно сейчас. Потому что причина плавала на самой поверхности.

День рождения. ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ.

ЕГО ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ. Эти буквы пульсировали перед глазами, как неоновая вывеска в безлунную ночь.

Черт, все упиралось в это. Если сейчас сообщить о смерти деда, то «похоронный» маховик раскрутится так, что про дачу можно забыть. Деда увезут в морг. Мать, конечно же, тут же вылетит в Россию. Придется звонить в военкомат, выяснять насчет похорон и других нудных формальностей. Потом звонить всем родственникам. Готовить костюм, точнее, форму – дед ведь военный…

Был военным, поправил он себя. Боже, какой геморрой! И почему это произошло именно за пять минут до его отъезда на дачу?!

Рома чуть ли не с отвращением посмотрел в коридор, на темную ссутулившуюся фигуру, застывшую в кресле.

Так, еще раз. Если он пойдет по этому пути, все его труды по организации собственного дня рождения пойдут к чертям. Не переносить же его на следующую неделю? Что же делать?

«Ты можешь оставить все как есть, – тихо промурлыкал в его голове голос. – Приедешь пораньше в понедельник и сообщишь…»

Рома вздрогнул. Эта мысль материализовалась в его сознании совершенно спокойно и ненавязчиво, будто даже не претендуя на воплощение в жизнь, но на душе сразу почему-то стало комфортней. Три дня. Всего каких-то жалких три дня, за это время тело не успеет сильно… ммм… испортиться.

– Ничего страшного в этом нет, – сказал он сам себе, удивившись, как уверенно звучал его голос. – Вот так. Я любил деда. И сделаю для него все, что в моих силах. Но… чуть позже. За три дня ничего не изменится. Даже за два с половиной. Он… все равно умер!

Стараясь не смотреть в сторону сгорбившегося тела на кресле, Рома быстро прошел в комнату и выдернул из розетки телефонный шнур. Если что, он ничего не знает, может, дед случайно задел. Мать, конечно же, встревожится, почему в квартире никто не берет трубку, и позвонит ему на сотовый, но он скажет, что оставил деду поесть, а телефон у них часто барахлит… Главное, чтобы она ничего не заподозрила.

Он обулся, открыл дверь и замер на месте.

– Ой, Ромочка, здравствуй! – радостно защебетала Анна Семеновна, стоявшая у порога. В руках у нее была упаковка с печеньем. – А я вот Андрея Степановича проведать пришла! Разрешишь? – И она бочком, по-утиному, принялась протискиваться в квартиру.

Остолбеневший Рома быстро сориентировался и решительно загородил проход:

– Анна Семеновна, спасибо, давайте в другой раз. Он спит сейчас, неважно себя чувствует.

– Что-то случилось? – Лицо старушки стало испуганным.

– Нет, пустяки, просто будить не хочу. Давайте ваше печенье, я ему передам.

– Нет, я лучше попозже зайду. Ты ведь будешь дома?

Рома неопределенно кивнул и стал закрывать дверь, матеря про себя назойливую старуху. Как же не вовремя она приперлась сюда со своим печеньем!

Из прохладного подъезда он выскочил в жаркий душный двор. Мелькнула припозднившаяся мысль, что следовало закрыть окна, ну да ладно, на них все равно сетки, а за выходные запах не успеет появиться. Во всяком случае, ему очень хотелось в это верить.

Жанна сидела в машине и курила с каменным выражением лица. Судя по набитой пепельнице, за те полчаса, пока Рома был в квартире, она уничтожила больше половины пачки.

– Ну и? – не глядя на него, процедила она сквозь зубы, и Роме вдруг с неудержимой силой захотелось схватить эту развалившуюся в его машине девицу и трясти до тех пор, пока с нее не осыплется вся косметика вместе с накладными ресницами.

– Что «и»? – глухо спросил он, включив зажигание. Двигатель мерно заурчал.

– Что ты там делал? – визгливо спросила Жанна, нервно запихивая окурок в пепельницу. При этом она запачкала указательный палец, и на ее лице появилась брезгливая гримаса.

– Не твое дело! – холодно ответил Рома, резко трогаясь с места.

Голова Жанны по инерции дернулась назад, глаза округлились; она хотела набрать в легкие побольше воздуха и разразиться какой-нибудь обвинительной тирадой, но что-то во взгляде Ромы ей показалось таким ненормально-чужим, что она прикусила язык и стала судорожными движениями поправлять прическу.

Какое-то время они ехали молча, Жанна продолжала дуться на Рому, но, видя, что он и не думает первым идти на примирение, не выдержала:

– Что все-таки случилось?

– Голова разболелась, – нехотя соврал Рома, не отводя глаз от дороги. На МКАД, как всегда в это время, образовались чудовищные пробки.

– Мм… голова, – протянула Жанна. На ее лице заиграла неуверенная улыбка: – Потерпи, мышонок, скоро приедем, и тогда я сниму твою нестерпимую боль.

Рома пропустил изысканную, совсем не характерную для Жанны фразу мимо ушей. Зверек, неприятно скребущийся в груди, снова дал о себе знать. Что это, отголоски совести? Или просто водка перестала действовать? Кстати, о водке. Только сейчас он понял, что поступил опрометчиво, хлопнув тогда на кухне стакан, ведь впереди пост ДПС, и не один, а эти ребята с полосатыми палочками, выскакивающие из-за кустов и кричащие взахлеб: «Касса свободна!» – вряд ли станут разбираться, по какому поводу Рома устроил поминки. Но, чему быть, того, как известно, не миновать.

Он спросил у Жанны, есть ли у нее жевательная резинка, и она молча протянула ему нераспечатанную упаковку «Орбита». Рома меланхолично жевал резинку, чувствуя, как рот наполняется мятой, и вспоминая еще об одной смерти, случившейся в их доме меньше года назад. О ней ему поведала, разумеется, Анна Семеновна. Смерть была страшной и нелепой одновременно, и Рома даже не сразу поверил, что подобное вообще возможно.

На втором этаже проживала некая Таисия Алексеевна, вдова какого-то генерала ракетных войск. Жила тихо, никому не мешая, на улице показывалась редко, а затем и вовсе исчезла. Соседи не сильно удивились: бабулька ни с кем не общалась и вела замкнутый образ жизни. И только когда из квартиры потянулся тяжелый душок, спутать который невозможно ни с чем другим, жильцы забеспокоились. Вызвали слесаря, участкового, дверь вскрыли. Как водится, Анна Семеновна была впереди всех, и ей первой открылась дикая картина. А картина была следующей – Таисии Алексеевны в квартире не было. Точнее, она-то была, но то, что от нее осталось, без труда уместилось бы в коробке из-под пряников. Дело в том, что старушка решила принять ванну и, чтобы водичка была, как говорится, погорячей (к такой версии пришло следствие), ничтоже сумняшеся, сунула в воду огромный кипятильник. Естественно, произошло короткое замыкание, и ее моментально убило током. При этом на всем этаже вылетели пробки. Когда электриком было все восстановлено, кипятильник как ни в чем не бывало заработал. Заработал в наполненной водой ванне, в которой покачивался труп Таисии Алексеевны. Это продолжалось почти пять дней, пока от старухи не остались лишь рожки да ножки, а содержимое ванны напоминало огромный, только что сваренный холодец. Когда все-таки жуткое месиво было спущено в канализацию, на дне ванны остался череп, пара костей и комок слипшихся волос. Участковый, как рассказывали соседи, блевал так, ну разве что наизнанку не выворачивался. Так что в гроб положили черный полиэтиленовый пакетик – все, что осталось от бедной старушки.

Рома уже не верил, что они когда-нибудь доедут – пробка, казалось, никогда не кончится, словно именно сегодня все автовладельцы решили ехать в этом направлении. И когда он уже всерьез подумывал, а не бросить ли машину посреди дороги и добраться до дачи на своих двоих (благо до нее оставалось совсем немного), впереди неожиданно открылась пустая трасса, и он с наслаждением утопил педаль газа в пол. «Форд» послушно взревел и рванул вперед, моментально взяв критическую скорость.

Странный зверек, поселившийся у него внутри, неожиданно снова закопошился, и перед глазами Ромы вдруг отчетливо обозначился образ деда. Аккуратно причесанный, гладко выбритый, в своем парадном военном кителе, на котором поблескивали тяжелые ордена, он осуждающе смотрел на него.

Это было так быстро и внезапно, что Рома чудом сдержал в себе крик, испытывая непреодолимое желание развернуть машину и понестись обратно в Москву, домой, чтобы в последний раз поцеловать холодный лоб деда, закрыть ему глаза, срочно позвонить матери… но он не сделал этого. Вместо этого смахнул с виска побежавший ручеек пота и увеличил скорость. Вскоре они въехали в дачный поселок, и он немного расслабился. Зверек тоже замолчал, понимая, что эта партия им проиграна. А когда Рома увидел припаркованные возле его дома машины, знакомых ребят с девчонками (ожидая его, они на капоте «Ниссана» устроили импровизированный стол и уже разливали по пластиковым стаканчикам шампанское), воздушные шары в руках девушек и услышал их беспечный веселый смех, зверек скрылся в норке. Тихо и незаметно. Рома улыбался, и эта улыбка была искренней и открытой. Наконец-то он приехал! И его двадцатилетие пройдет незабываемо.

Мама позвонила часов в десять. Он ждал этого звонка, несмотря на то что к тому времени уже едва держался на ногах. Пиво, вино, виски, водка и мартини лились рекой, пустые и наполовину опорожненные банки и бутылки швырялись тут же, некоторые падали прямо в подсвеченный бассейн. Шашлыка было столько, что через пару часов его не могли есть даже местные дворняги, которым молодежь швыряла куски через забор.

Итак, позвонила мама. Рома достал телефон и, с третьего раза нажав на нужную кнопку, поднес трубку к уху:

– Мамуля, привет!

– …Празднуете? – сквозь помехи услышал он голос матери.

– Ага.

– Сынок, еще раз обнимаем и целуем тебя с папой. Подарок, как я сказала утром, ждет тебя. Ты на даче?

– Угадала, – ответил Рома и икнул. Шатающейся походкой он направился к гамаку, на котором уже лежало «нечто» с задранной футболкой, изо рта стекала струйка рвоты. Рома злобно пнул ногой «нечто», оно что-то промычало, даже не пошевелившись.

– …гу дозвониться до дедушки. Ты меня слышишь? У меня какие-то помехи! Рома!

– Да, – еле ворочая языком, проговорил он. – Помехи – х. ехи… У нас… стал в последнее время… телефон барахлить. – И он потер лоб, с трудом вспоминая сегодняшний день.

Дед. Черт возьми, она все-таки позвонила на квартиру, и, естественно, трубку никто не взял.

– Где Татьяна? Она с дедушкой? – спросила мама, и Рома вздохнул. Врать или не врать? Если врать, то делать это нужно осторожно, а он сейчас не в той кондиции, чтобы сделать это филигранно – маме всегда было очень сложно вешать лапшу на уши, она шестым чувством отделяла мух от котлет, то бишь правду от лжи. Тем более, даже пьяный, он понимал, что проверить его слова не составит большого труда – Татьяна сама скажет, что он ее отпустил к больной матери.

– У нее… это… мать болеет, – сказал он. – Уехала в свой Владимир. Помахала платочком и упорхнула, тра-ля-ля.

В телефоне повисла неприятная пауза. Рома подошел к бассейну, где вовсю целовалась какая-то парочка, и сел на бордюр, спустив в воду ноги прямо в обуви. Прохладная вода немного отрезвила его.

– То есть дед дома один? – уточнила мама, и от ее голоса повеяло холодом.

– Да, – несколько воинственно ответил Рома. – Я… все приготовил ему, не переживай. Ничего с ним не случится. Завтра или послезавтра я… ик!.. поеду домой.

Он знал, что это ложь. Сегодня только вечер пятницы, самое начало вечеринки, и ехать домой он намеревался не раньше чем в понедельник утром.

– …рошу тебя. Але? Ты понял? Але, Рома?! Ты куда-то пропадаешь!

– Да, мамуля, я тебя очень внимательно слушаю, – по слогам произнес Рома, как часто в разговоре делают пьяные, пытаясь выдать себя за трезвого.

– …завтра. Обещаешь?

– Ладно, ладно. – Он заболтал ногами по воде, и это его развеселило. Мимо важно проплыл пустой пакет из-под чипсов. – Мамуль, плохо слышно. Пока!

Подумав, Рома выключил телефон. Ему неожиданно пришло в голову, что впервые он не контролирует сейшн. Все началось так стремительно и сумбурно, он словно попал в мощный водоворот, и, побарахтавшись для приличия, не без удовольствия отдал себя на волю стихии и теперь просто плыл по бурлящему течению. На даче царила самая настоящая вакханалия: стола, как такового, не было, поздравительных тостов тем более, и все происходящее напоминало пир разбойников в средневековой сказке, только в современной интерпретации. Народу уже было около тридцати человек, и каждый час приезжал кто-то новый, причем, видя, что тут творится, многие хватались за мобильники и торопливо звали в гости на «классную вечеринку» своих друзей с подругами, их братьями, племянниками и троюродными сестрами с дядями и тетями.

Девчонки визжали, парни вопили и свистели, откуда-то появилась гитара, но буквально спустя три минуты полетела на траву с порванными струнами, кто-то разжег костер и предложил прыгать через него голыми, но подавляющая часть «отдыхающих» предпочла лучше купаться голыми, и вскоре бассейн наполнился обнаженными телами.

В это время прогремел салют: Жорик из параллельной группы притащил целый рюкзак с петардами, и начался фейерверк, да какой! Постороннему могло показаться, что началась третья мировая: кругом грохот и дым, небо взрывается сверкающими огнями, озаряясь неземным пламенем.

Витек, друг Жорика, глупо гогоча, сунул одну петарду в рот и поджег ее, имитируя курение гаванской сигары. Результат не замедлил себя ждать. Ба-бах! А он продолжал улыбаться улыбкой идиота, будто и не замечая двух выбитых зубов и разорванной губы. Вызвали «Скорую» из соседнего поселка, но к тому времени Витек «лечил» себя по-своему, водкой, и забирали в больницу уже бесчувственное тело.

Потом кто-то из соседей пожаловался в полицию, приехал «бобик» с тремя молодчиками, на боку у каждого притаился грозный «калаш». Проблему уладил Жорик – как самый трезвый, он отвел в сторонку старшего группы и сунул ему чаевые – штуку зеленых, которые ему предварительно передал Рома. Менты уехали довольные, но напоследок все же посоветовали петарды в рот и другие части тела не засовывать. Веселье продолжилось. Самые стойкие утихомирились лишь к семи утра.

Рома еще спал (полураздетый – на рубашку у него сил хватило, а вот с брюками вышла заминка), когда к нему в комнату проскользнула Жанна. Глаза ее горели возбужденным огнем. Присев на кровати, она принялась расстегивать брюки юноши. Тот зашевелился и разлепил глаза.

– О-о, голова… ты обещала избавить меня от боли, – простонал он, шаря рукой в надежде отыскать емкость с какой-нибудь жидкостью, желательно с пивом, но пальцы лишь ловили воздух.

– Этим я и пытаюсь заняться, – жарко прошептала девушка. – Ведь вчера у тебя было столько дел… На меня даже не смотрел.

– Принеси чего-нибудь попить, – попросил Рома, облизывая сухие губы.

Жанна с неохотой поднялась с кровати и вскоре принесла бутылку пепси. Рома осушил ее в два глотка и немного пришел в себя. К тому времени стараниями Жанны брюки были сняты, и она нырнула в постель к нему.

– Давай, возьми меня. – Она прильнула к его губам, но тут же отпрянула – перегар от юноши был смертоубийственным, даже пепси не заглушила его. Но тем не менее девушка не желала отступать от задуманного. Она протянула руку вниз и с удивлением обнаружила, что эрекцию ее молодого человека словно ветром сдуло. – Ты что, не хочешь меня? – с обидой в голосе спросила она, и Рома вымученно улыбнулся. Он уже окончательно проснулся и теперь тоже недоумевал, что происходит – вроде бы не пьян, хоть и голова трещит…

Жанна, видя, что Рома мнется и не знает, что предпринять, решила взять инициативу в свои руки.

– Ладушки, попробуем иначе. – Она призывно провела по губам розовым, как у кошки, язычком и скрылась под одеялом. Кулаки Ромы сжались, комкая и без того смятую простыню. Он тяжело задышал, вздрагивая, но дальше этого дело не пошло. Наконец через минут пять из-под одеяла высунулась голова Жанны.

– Что с тобой?! – резко спросила она, сдувая с лица упавшую челку. – Я тебе не нравлюсь?

– Нет, ты что, Жанна, – забормотал Рома, чувствуя, что краснеет, и ненавидя сам себя.

– Тогда в чем дело? – ядовито поинтересовалась Жанна, слезая с кровати.

Рома с силой сжал зубы, проклиная и себя и Жанну. Вот он, извечный женский вопрос, ставящий в тупик любого обломавшегося Казанову: «В чем дело?» Словно все мужики обязаны быть секс-гигантами с вечными батарейками. Как будто это не случается сплошь и рядом, и происходящему есть масса причин…

– Одевайся, – отрывисто бросил он, потянувшись к брюкам. Жанна открыла рот и тут же захлопнула его, с тревогой отметив, что второй раз за время знакомства увидела на лице Ромы какое-то странное выражение – пустой, безжизненной отчужденности и… какой-то дряхлости. Точно такое же выражение у него было вчера, когда он вышел из подъезда…

Происшедшее утром не давало Роме покоя, и ближе к обеду он с Жориком и Веней решили прокатиться в соседний городок. Не получилось с Жанной, получится с другой, он в этом не сомневался. Просто нужно немного расслабиться.

Они «сняли» проституток, и, пока Жорик с Веней угощали одну из них шампанским, Рома включил кондиционер в своем «Форде», отодвинул сиденья, чтобы было удобнее, и стал раздеваться. Проститутка все поняла без слов, мигом скинула не первой свежести колготки, плотно облегающую маечку и лучезарно улыбнулась Роме, продемонстрировав золотой зуб. Роме было все равно, он не обратил внимания ни на зуб, ни на колготки, ни даже на черную каемку под ногтями дамы, предвкушая, что сейчас обязательно все получится, но… его ждало горькое разочарование. Снова ничего не вышло, и это повергло его в пучину отчаяния. Деньги, разумеется, девица не вернула. Зато ее подруге пришлось потрудиться: Жорик и Веня пыхтели минут двадцать, сменяя друг друга и заставляя беднягу отработать каждую копейку. После этого они поехали обратно на дачу.

Как ни странно, Рома быстро пришел в хорошее расположение духа.

«Это все стресс, – убеждал он сам себя. – День рождения

(дед),

большая компания

(ДЕД),

куча гостей, фейерверки, все это, несомненно, сказалось на организме.

(МЕРТВЫЙ ДЕД В КРЕСЛЕ!)»

Рома дернулся, чуть не выпустив руль. Боже, а вдруг эта Анна Семеновна после бесплодных звонков решит, что с ним что-то произошло, и вызовет слесаря? Тогда неприглядная правда выплывет раньше намеченного срока, а ему это совсем не нужно. У него много гостей, у него день рождения, впереди еще два дня развлекухи…

По дороге они прихватили еще спиртного, кое-какой закуски, и «гужбан» продолжился.

Дальнейшее он помнил плохо. Кто-то упал на музыкальный центр, выставленный на улицу, залив его пивом. Там что-то зашипело, заискрилось, после чего центр наотрез отказался работать. Жорик «стрельнул» денег у Ромы и с еще двумя друзьями на ночь глядя уехал в Москву, где в круглосуточном магазине был приобретен другой.

Потом, кажется, снова приезжала полиция, и Жорику снова пришлось разруливать ситуацию, вернулся Витек с зашитой губой, в доме разбили окно, какая-то парочка трахалась прямо на веранде под восхищенные и подбадривающие вопли окосевшей молодежи… Последнее, что он помнил, – ему звонила мать, узнавая, не вернулся ли он в Москву, но он нагрубил ей и кричал, чтобы она не лезла в его жизнь, а после этого кинул телефон в мангал, где готовилась очередная порция шашлыка.

На этот раз пробуждение было куда тяжелее. Рома очнулся на кухне, в луже собственной рвоты. Горло болело, язык казался огромным и неуклюжим и царапал небо, в голове, как маятник, пульсировала тупая боль. Он посмотрел на руки – они тряслись.

Вместе с ним проснулся крошечный зверек.

«Уезжай, – ласково сказал он. – Приводи себя в порядок и уезжай, Рома. Ты стал похож на скотину».

Скотина. Точнее не придумаешь. Он вспомнил, что ему звонила мать. Интересно, не проговорился ли он случайно насчет деда?

Рома попытался встать, но виски сдавило с такой леденящей силой, что он благоразумно решил остаться на четвереньках. Так и пополз к туалету. Каждый шаг отдавался всеобъемлющей болью в голове, будто он карабкался на Эверест, испытывая кислородное голодание. С грехом пополам добравшись до туалета, он боднул перепачканную шашлычным соусом дверь головой. Она открылась, и Рома поднял глаза.

Он хотел завопить во все горло, но сил на это не было. Ужас парализовал его настолько, что он просто тихо вздохнул и повалился на пол, теряя сознание. Однако, прежде чем окончательно окунулся в холодную, обволакивающую и вместе с тем спасительную бездну, в мозгу словно ударили хлыстом – дед. В туалете был дед, он восседал на унитазе в военном кителе и с укором смотрел на Рому…

Его привели в чувство с помощью холодной воды. Ругаясь и отплевываясь, он поднялся на ноги, которые предательски дрожали, с замирающим сердцем вспоминая увиденное. Господи, у него началась белая горячка. Все, с алкоголем хватит, сегодня воскресенье, завтра домой.

Домой.

(К деду.)

Какое успокаивающее слово «домой».

Он пришел в себя только к вечеру, после двадцатой чашки кофе и неоднократно принятого душа. Наступала самая тяжелая, самая неприятная, но необходимая стадия любой вечеринки – уборка. Многочисленные «друзья», заранее осмыслив, что их могут на вполне справедливых основаниях привлечь к этому неблагодарному занятию, потихоньку и незаметно рассосались, напоминая всемирно известного Карлсона, который как-то заявил Малышу: «Ты знаешь, мне вдруг как-то домой сразу захотелось… И вообще, задержался я тут с тобой». В итоге с ним остались преданный Жорик и Жанна с какой-то подругой, молчаливой прыщавой особой.

А уборка, нужно сказать, была знатная. Травы во дворе вообще не было видно – она полностью скрылась под мусором. Пустые бутылки и банки, пакеты из-под угля, одноразовые тарелки, вилки, стаканчики, размокшие салфетки, обертки из-под шоколада, чипсов, размазанный торт с поломанными свечами и кляксами воска (Рома даже и не помнил, что на его дне рождения присутствовал торт и что его вообще кто-то ел), недоеденные фрукты, арбузные корки, остатки шашлыка, шампуры с засохшими ошметками мяса, над которыми уже кружили мухи… Вытряхивая мангал, он обнаружил в углу спекшийся кусок почерневшего пластика – остатки его телефона. Теперь ему нужен новый телефон. Это не проблема, куда больше его расстраивало, что в том, который он сжег, осталась записная книжка с нужными номерами.

Про бассейн и говорить нечего. Чего там только не было, прямо как в бюро находок! Стул, чей-то вывернутый наизнанку носок, пластиковые бутылки из-под минералки, огурцы с помидорами (!), парик (!!)… Эти два дня прошли в таком мощнейшем коматозе, что Рома вряд ли удивился бы, узнав, что это сам дьявол вылез из преисподней заглянуть к нему на «огонек». В доме тоже было не ахти: на первом этаже разбиты окна, кровать сломана, на кухне сорван кран, дверь от ванной мирно стояла рядом с самой ванной, пол на втором этаже залит вином, все кровати перевернуты…

Чуть позже Жорик, смущаясь, рассказал, что, когда Рома спал, ему пришлось дать ментам денег.

– Сколько? – тупо спросил Рома.

– Полторы, – стараясь не встречаться взглядом с Ромой, сказал Жорик. – Своих не хватило, ребята добавляли. Потом нужно раскидать, я записал, сколько кому.

Вздохнув, Рома пообещал, что вернет все деньги, но только когда приедет в Москву.

Они убирались до глубокой ночи, и только около половины третьего Рома прилег отдохнуть. Он задремал, и ему приснился сон.

Он возвращается домой и входит в квартиру. Дед сидит, скрючившись еще больше и словно уменьшившись в размерах, из ноздрей тянутся слизистые дорожки. Дед буквально «тает». В коридоре плавает сладковатый запах разложения. Несмотря на сетку в окнах, над его телом деловито жужжат мухи. Откуда они появились, из вентиляционного отверстия, что ли?

Он начинает звонить матери, потом в полицию. Мать в шоке, обещает к вечеру прилететь. Приходит участковый. Он долго смотрит на кресло, в котором сидит почерневший дед, и говорит: «Как вам не стыдно так шутить?! Ведь здесь никого нет!» Рома кричит, как это нет, вот, смотрите, он прямо перед вами, но участковый усмехается и уходит, предупреждая, что в следующий раз за такие шутки упечет его в кутузку на пятнадцать суток. Рома мечется по квартире, а дед как ни в чем не бывало сидит в кресле, будто исподтишка подсматривая за ним. Приходит Татьяна, Рома хватает ее за руку и тащит к креслу. Она делает удивленное лицо, словно не понимает, о чем говорит Рома. Он орет на нее, хватая ее кисть и дотрагиваясь ею до съежившегося лица деда, мол, потрогай, неужели ты слепая?! У деда оттопыривается нижняя губа, оттуда падает белая личинка. Татьяна вырывается и в ужасе убегает из квартиры, крича, что Рома сошел с ума. Вечером приезжает мама, и с ней то же самое. Она смотрит на кресло, поворачивает бледное лицо к Роме и… говорит, она говорит…

– …сыпайся, соня, – услышал он над собой знакомый голос.

Рома приоткрыл глаза. Жанна, рядом с ней эта подруга, прыщи в потемках напоминают оспу.

– Пора ехать, Рома, – сказала Жанна и обеспокоенно взглянула на часы. – У нас сегодня семинар «по гражданке», если я опоздаю, Феликс меня порвет, как Тузик грелку. (Феликс – преподаватель гражданского права.)

Рома поднялся, чувствуя себя совершенно разбитым. Жанна смотрела на него с некоторым сожалением, сквозь которое проскальзывала чуть ли не брезгливость.

Подавшись внезапному порыву, он обнял девушку. Прыщавая подруга деликатно отошла в сторону и сделала вид, что увлеченно смотрит в окно, где Жорик прогревал машину.

– Ты изменился, – сказала Жанна тихо, медленно кладя ему руки на плечи. Рома уткнулся лицом в ее плечо, понимая, что слезы вот-вот брызнут из глаз. Он никак не мог взять в толк, что с ним происходит. Никогда ведь не злоупотреблял спиртным, с потенцией у него все в ажуре, а тут… как кошмарный сон, который никак не может закончиться.

– Что с тобой? – шепотом спросила Жанна, машинально бросая взгляд на огромное зеркало, встроенное в шкаф-купе, где было их отражение, и вдруг, вскрикнув, оттолкнула Рому.

– Ты что? – испуганно забормотал Рома, протягивая к ней руки, но девушка, покрывшись смертельной бледностью, опрометью выбежала из комнаты. Ее прыщавая подруга с недоумением посмотрела на Рому и, что-то промямлив, на цыпочках вышла.

Некоторое время Рома стоял в полной неподвижности, с яростью глядя на свое отражение. Ему почудилось, что за эти два дня он постарел лет на двадцать. Снизу посигналил Жорик, жестом показывая, что пора ехать, и Рома побрел во двор. Работы еще оставалось по горло, сам он не справится, тут нужны рабочие. Но это он уладит в следующие выходные.

Было шесть тридцать утра, когда матовый от росы «Форд» выполз из полусонного поселка, разрезая фарами туман. Рома обратил внимание, что Жанна села на заднее сиденье, рядом со своей молчаливой подругой.

– У тебя еще осталась жвачка? – спросил он у нее. Девушка бросила на него затравленный взгляд и чуть ли не швырнула ему пачку «Орбита».

– Жанна, что происходит? – недоуменно проговорил Рома.

– Ничего, – едва слышно ответила она, напряженно глядя в окно.

– Между прочим, от жвачек еще больше будет угар, – нарушил паузу Жорик. – Я сам передачу видел, там говорили… У меня есть «антиполицай». – Он достал из кармана гремящую коробочку и хитро прищурился. – Знаешь, как его правильно применять?

– ?

– Нужно его незаметно подсыпать в еду полицаю, – засмеялся Жорик, но сразу же замолчал, увидев, что делает это в гордом одиночестве. – Как твой старик? – решил он сменить тему.

– Нормально, – ответил Рома и почувствовал, как рядом с сердцем кольнула холодная спица. Боже, у него совсем вылетело из головы!

– Никогда не забуду, как мы тогда у Валюхи нажрались. Помнишь? – весело продолжал Жорик. – Тебя еле живого домой притащили.

Да, Рома помнил. Это был единственный раз (не считая этих выходных) когда он перебрал с водкой и намешал черт-те каких коктейлей. Его как бревно занесли домой, где был только дед. Рассудив, что авторитет Ромы не должен упасть в глазах ветерана (да и сердце может не выдержать), Жорик сказал старику, что его внук «просто устал и заснул». Они положили его на кровать и тихонько вышли, но дед, полковник в отставке, не поверил, что его внук «просто устал». Бедняга решил, что он чем-то траванулся, и бросился набирать 03. Нужно сказать, что, пока Рому «кантовали» в квартиру, он по дороге умудрился заблевать весь лестничный пролет. Так вот, приехала «Скорая». Взволнованный Андрей Степанович понесся их встречать, вылетел на лестничную клетку и тут же поскользнулся на блевотине собственного внука. В итоге разъяренные врачи разбудили ничего не соображающего Рому, при этом раздраженно ставя ему диагноз «алкогольное опьянение», а деда с разбитой головой увезли в больницу. И смех и грех, как говорится.

– А про грибы помнишь? – спросил Жорик, улыбнувшись.

И про грибы Рома тоже помнил, чтоб им пусто было. Тогда это казалось смешным. Жорик как-то принес ему пакет с грибами, попросив их на время подержать у себя, таинственно пояснив при этом, что эти грибочки особенные и как-нибудь на днях он их заберет. Рома резонно поинтересовался, какого черта он не может хранить их у себя, но Жорик сказал, что так надо и вообще у него несовременные родители, а Рома живет с дедом и так далее…

Рома собирался убрать эти грибы в холодильник, но тут зазвонил телефон, и он оставил пакет на кухне. А потом и вовсе забыл про них. Тем временем на грибы наткнулся Андрей Степанович. Ему даже в голову не пришло, что эти грибочки могут оказаться какими-то особенными, и он со спокойной душой начал их жарить с картошкой. (Опять же следует упомянуть, что в комнате Ромы на кровати лежали ласты и маска с трубкой, так как он собирался на днях лететь в Египет.)

Возвратившись, Рома увидел следующую картину. В гостиной перед телевизором сидел дед в ластах, на голове маска, во рту трубка, а перед ним – сковородка с этими злосчастными грибочками.

Жорик потом чуть по морде не схлопотал от Ромы. Выяснилось, что это были какие-то галлюциногенные поганки, которые он намеревался приготовить с Витьком, но насладиться этим эксклюзивным кушаньем им было не суждено, так как планы Жорика и его друзей изменил несчастный Андрей Степанович. Впрочем, для него все закончилось хорошо (фронтовая закалка – это вам не фунт изюму), и наутро дед почти ничего не помнил, только жаловался на легкое подташнивание…

Да, тогда действительно было смешно, но сейчас, вспоминая застывшее в недоумении лицо деда, скрытое подводной маской, Роме стало по-настоящему страшно. Боже, как он не хотел возвращаться в эту квартиру! Может, плюнуть на все и поехать сразу в институт?! Тем более что скоро придет Татьяна…

Неожиданно рот Ромы наполнился вязкой слюной, ее было так много, что она чуть не капала из уголков рта.

Зефир. Зефир в шоколаде, черт возьми, миллион долларов за коробку с зефиром в шоколаде!

Они уже ехали по московским улицам, и Рома, заприметив небольшой супермаркет, резко затормозил.

– Я сейчас, – бросил он, выскакивая из машины.

Жорик проводил его удивленным взглядом, а лицо Жанны стало еще бледнее. Дождавшись, когда Рома скроется в магазине, она быстро вылезла из машины:

– Все, я доберусь сама.

Молчаливая подруга Жанны незамедлительно последовала ее примеру. Девушки быстро перешли дорогу и зашагали к остановке. Все это произошло так быстро, что Жорик не успел ничего сказать. Он просто молча сидел, слегка наклонив голову и барабаня пальцами по приборной доске «Форда».

Рома появился через минут семь, держа в руках пакет с четырьмя коробками зефира в шоколаде. Жорик, нахмурившись, вышел из машины и выжидательно посмотрел на него.

– А где девчонки? – беспечно спросил Рома, закидывая пакет на заднее сиденье автомобиля.

– Ушли, – чуть напряженно ответил Жорик.

Рома подошел к нему и непринужденно облокотился на капот.

– А ты чего вылез?

– Я… – начал Жорик и вдруг увидел нечто такое, отчего у него перехватило дыхание, и он отошел на пару шагов от Ромы.

– Ты чего? – с недоумением спросил тот.

– У меня… дела, Ромик, – выдавил тот, пятясь назад. – Извини, спешу… Спасибо за сейшн, все было круто, – и резко развернувшись, чуть ли не бегом пошел прочь.

Рома проводил его изумленным взглядом. Странные они все какие-то…

Он сел в машину, распаковал одну из коробок и с жадностью запихнул в рот сразу две зефирины. Давясь и кашляя, проглотил сладкую массу, тут же взял еще и не успокоился, пока не съел почти всю коробку. Затем повернул ключ зажигания и, сделав погромче музыку, тронулся с места. Буквально через минуту в радио что-то щелкнуло, хит группы «Ногу свело» «Лилипутская любовь» прервался, и внезапно заиграла песня «День Победы». На лице Ромы появилась улыбка. Одна из любимых песен деда… Да, это была ЕГО песня. Он начал тихонько подпевать, не замечая, что поет все громче и громче, пока просто не перешел на крик. Он ехал домой.

Жорик, хотя и отошел на некоторое (безопасное) расстояние, все же не выдержал и оглянулся. Ромин «Форд» плавно выруливал на дорогу. Он изо всех сил сжал челюсти, на миг закрыв глаза, и решил, что ему почудилось, правда, видение было слишком уж реалистичным.

Тень.

Тень Ромы, ее не было. Когда он подошел к Жорику и встал рядом, тот смотрел себе под ноги и прекрасно видел свою тень, а Ромину – нет. Разве такое бывает?

И почему была так напугана Жанна? Когда он прогревал машину там, на даче, она вылетела из дома с таким видом, будто привидение увидела.

Засунув руки в карманы, Жорик медленно зашагал по улице.

Песня «День Победы» закончилась, началась «Вихри враждебные веют над нами…». Потом «Темная ночь». Без рекламы, без дурацких комментариев типа «а теперь, наши любимые слушатели, послушайте следующую вещь…». Песни шли одна за другой как на пластинке (или патефоне?), Рома ехал и недоумевал – он даже не предполагал, что на волне «Наше радио» крутят такое ретро. Иногда подобные песни передавали по «Маяку», который обожал слушать дед, но чтобы на молодежном радио…

Он доел зефир и подумывал открыть вторую коробку, но, поразмыслив, не стал, к тому же почти подъехал к дому.

«Темную ночь» сменил «Синий платочек». Из дорогих динамиков слышался шорох и потрескивание, характерное для качества исполнения песен тех далеких времен, и Рома остановил машину, несколько минут сидел в зачарованной неподвижности, слушая песню. Когда она закончилась, он словно очнулся, торопливо выключив магнитолу, схватил пакет с зефиром и поспешил наружу.

Рома вошел в подъезд, все еще тихо напевая себе под нос «Помню, как в памятный вечер…», когда понял, что его обуял настоящий страх. И только сейчас почувствовал себя настоящим подонком. Неужели его дед заслужил, чтобы его променяли вот на эти два дня, проведенные в ужасном алкогольном мареве? Разве игра стоила свеч?

Он с трудом достал связку ключей и два раза уронил их в лифте, проклиная свои трясущиеся руки. Интересно, Татьяна уже приехала? Может, будет лучше, если он выйдет на улицу и проследит, пока она первой не войдет в подъезд? Нет, уже поздно: двери лифта открылись, и он оказался на этаже.

Проснувшийся зверек яростно верещал внутри, осыпая Рому всевозможными обвинениями.

Ключ долго не хотел попадать в скважину и сделал это лишь с пятого раза. Клик! Дверь тихонько открылась, и Роме стала видна темная часть коридора. Прежде чем войти, он глубоко вдохнул воздух. Ничего необычного, привычный домашний запах, знакомый еще с пеленок. По крайней мере разложением пока не пахло… Заметно приободрившись, он толкнул дверь и вошел внутрь.

Какое-то время стоял не в силах пошевелиться, мысленно приказывая взять себя в руки. Глаза, не мигая, смотрели на кресло. Оно было пустым.

Дзынь! Лишь спустя несколько секунд до Ромы дошло, что из ослабевших пальцев выпали ключи. Он включил свет и размеренно, как робот, подошел к пустующему креслу. Несколько раз моргнул, все еще не веря своим глазам.

Деда не было. Не было, и все.

Вдруг мозг кинжалом пронзила мысль – Анна Семеновна.

Анна Семеновна, эта вездесущая старушенция, наверняка она ошивалась тут все время, беспрестанно названивая им в квартиру, и все-таки забила тревогу!

Почему-то от этой мысли ему стало легко, будто гора с плеч свалилась. Господи, ну конечно! Он словно воочию видел, как эта деловая бабулька, устав долбиться к ним в дверь, в считаные секунды оповестила всех, кого только можно: местную полицию, МЧС и ФСБ, – и вот квартиру заходят санитары, крепкие парни с каменными физиономиями, грузят деда на носилки, участковый составляет акт, понятые перешептываются… дверь запирают…

Стоп, а вот тут загвоздка. Дверь-то он открыл своим ключом. Дубликат был только у матери, у Татьяны ключей нет. Но если бы приехала мать, то он в любом случае понял бы это… хотя бы по духам, которых у нее бесчисленное множество.

Какой-то слабенький голосок еще продолжал нерешительно настаивать, что мать могла поехать в морг или еще куда-нибудь, но Рома уже и так все понял: дверь не открывали ключом. И не вскрывали, иначе осталась бы печать участкового. Он был уверен, что дверь вообще не трогали с тех пор, как он захлопнул ее в пятницу вечером.

Тогда… где труп?!

Шатающейся походкой Рома обошел всю квартиру, понимая, что ведет себя как настоящий кретин – можно подумать, что, как только он уехал на дачу, дед преспокойно встал с кресла и, насвистывая, пошел уничтожать приготовленные Ромой бутерброды, посмеиваясь над доверчивым внуком, типа клево я его разыграл?!

Он остановился перед туалетом, вспоминая видение на даче, зажмурился, считая про себя до десяти, на ощупь открыл дверь и лишь после этого открыл глаза. Чисто.

Затем прошел в кухню и машинально включил телевизор. Передавали какой-то очередной сериал про бравых оперативников, которые с неутомимой лихостью обезвреживали жестокую мафию.

Что происходит? Во имя всего святого, что ЗДЕСЬ ПРОИСХОДИТ?!!

Может, все это сон? Может, дед и не умирал вовсе? Но тогда где он? Старик не выходил из квартиры почти три года, даже в гости к этой гребаной Анне Семеновне, хотя дойти до нее – раз плюнуть, всего-то подняться на этаж выше. ГДЕ? ГДЕ ДЕД ИЛИ ЕГО ТЕЛО???!!!

Рома взглянул на часы. Черт, встали. Он отлично помнил, что в Москву они въехали около половины седьмого, а сейчас почему-то было шесть. Потом уставился в экран телевизора и смотрел до тех пор, пока не почувствовал, как глаза застилает странный туман. Потер глаза, но туман не исчезал, наоборот, стало еще хуже, и это испугало его.

Как во сне, Рома пошел в ванную, по дороге нечаянно скинув на пол зачерствелые бутерброды с колбасой. Пока тащился туда, почувствовал, что у него стали сильно болеть икры ног, будто он приседал со штангой.

Боже, что с ним?

Он подошел к зеркалу и долго не мог понять, что это за сероватое размытое пятно перед ним. Протер зеркало, побрызгал на него водой, снова протер, но картинка не изменилась. Паника теплым комком подступила к горлу, и Рома с ужасом понял, что он слепнет.

Едва сдерживаясь, чтобы не закричать, он вернулся на кухню и посмотрел на экран телевизора. То же самое: что-то расплывчатое и бесформенное, он прекрасно слышал голоса, но абсолютно ничего не видел.

Слезы потекли по его лицу. Рукой он нащупал коробки с зефиром, которые купил полчаса назад, сорвал дрожащими пальцами (они почему-то стали плохо повиноваться) целлофановую обертку и, глотая слезы, стал запихивать в рот зефир. К нему постепенно приходило страшное осознание происходящего, и его охватил такой животный страх, что он не мог произнести ни слова.

Рома медленно поднялся – сгорбленная, трясущаяся фигура, – мелко засеменил в комнату, выставив вперед руки, как лунатик, и щупая стены, так как глаза выхватывали только слабые очертания предметов. Он шел туда, где висел военный китель. Его военный китель…

Вернувшись на кухню, Рома немного успокоился. Отчасти этому способствовал зефир, который он поглощал с удивительной скоростью. Он ел и слушал новости. Конечно, это все дурной сон. Как тот, что он видел на даче.

Какой-то мерзавец изнасиловал двух десятилетних девочек. Насильника поймали, он дает показания.

В Ульяновске за получение взятки задержан мэр города.

На Ярославском шоссе произошло серьезное ДТП, погибло четверо молодых людей. В семь утра автомобиль «Форд Эскейп» вылетел на встречную полосу и врезался в бензовоз. У водителя и пассажиров «Форда» шансов выжить не было, их тела обгорели настолько, что их едва опознали. Жертвы – студентка МГИМО Жанна Коляева, вторая жертва – водитель, сту…

Рома не стал слушать до конца, судорожным движением выключил телевизор, издав нечеловеческий вопль, швырнул пульт – послышался звон разбитого стекла, наверное, он попал в окно.

Теперь Рома понял, почему так испугалась Жанна там, наверху, когда посмотрела в зеркало. Потому что она видела себя в объятьях не его, а… а…

Он стал задыхаться, сердце колотилось как смертельно раненная птица, неравномерно и какими-то грубыми толчками. Ему срочно нужно лекарство. Но какое? Он никогда не интересовался, что принимал дед…

Рука автоматически нащупала еще одну зефирину, и Рома медленно отправил ее в сморщенный рот. Зефир в шоколаде – самое лучшее лекарство, мать его… Он с трудом встал, чувствуя, как непрочно держат его ноги. Только сейчас он осознал смысл выражения «ватные ноги». Он словно был мостом с подпиленными сваями, который того и гляди рухнет.

Резко закололо в боку, видимо, надо облегчиться. Шаркая ногами, Рома зашел в туалет и без сил плюхнулся на унитаз, даже толком не успев до конца спустить штаны. По ногам потекла горячая моча, стекая на пол. Татьяна будет ругаться. Он всхлипнул, каким-то неосознанным движением сунул в рот измученные артритом пальцы и слизал с них остатки шоколада. Боже, ноги, его ноги, он совершенно не чувствует ног!

Рома попытался встать с унитаза и не смог. Где-то вдалеке раздался звук открываемой двери. Кто-то пришел!

Он снова предпринял попытку встать, и снова она не увенчалась успехом. Господи, скорее бы кто-нибудь помог ему! Только вот кто это? Татьяна? Она что-то сегодня говорила про больных родителей… Рома? Он очень любил внука, но в последнее время тот стал избегать его. К тому же сегодня его день рождения, наверняка он убежал к своим друзьям…

– Это я! – услышал он голос внука. Боже, какое счастье… Поскорее бы… – Дед, я пришел! – снова крикнул Рома. Он открыл рот, чтобы сказать внуку, что он здесь и не может подняться на ноги, но у него словно отнялся язык. Вместе с ногами, черт бы их подрал.

На кухне послышалась какая-то возня, хлопнула дверца холодильника, потом рядом раздался недовольный голос Ромы:

– Дед, ты скоро там?!

– Бббб… ббббб, – только и смог произнести он. Дверь слегка приоткрылась, и его ноздри уловили ужасный запах – горелого мяса и бензина. Он пристально вглядывался вперед, в ссутулившуюся фигуру, которая покачивалась в дверном проеме, и на какое-то короткое мгновение зрение вернулось к нему. Перед ним стоял внук, полностью обгоревший, остатки одежды вплавлены в обугленную кожу, от нее все еще шел дым. Голова наполовину скальпирована, в дымящемся черепе застрял обломок железа.

– Что с тобой? – проскрежетало чудовище, надвигаясь на него, и он провалился в темноту…

Андрей Степанович сидел на балконе. Он ждал внука. И хотя зрение его было далеко не таким, как раньше, он все равно сидел и молча смотрел вниз. Ему показалось странным, что эти выходные он провел в одиночестве и ему даже никто не звонил, хотя Леночка, его дочь, уехавшая в Испанию, звонила чуть ли не каждый вечер. Может, что-то с телефоном случилось? Его сиделка Таня предупредила, что будет в понедельник, но его тревожило другое – куда-то запропастился Рома, его внук. В пятницу он дремал на кровати и сквозь сон слышал, как хлопнула входная дверь, Рома крикнул, что пришел, потом так же стремительно покинул квартиру, и дед даже не успел позвать его. Стало обидно – в свой день рождения внук даже минуты не уделил деду… Потом он побывал на кухне, вечером съел один бутерброд, в субботу съел борщ, налитый в плошку, вечером творожные сырки, а больше ничего не было. Хотя в холодильнике он нашел коробку с зефиром, но почему-то постеснялся ее открывать, решив, что дождется Рому и спросит, можно ли ему съесть одну штучку…

И сейчас, в понедельник, с самого утра он сидел на балконе, голодный и не на шутку встревоженный. Правда, ему послышалось, что хлопнула дверь, и сейчас он собирался проверить, кто это пришел – Татьяна или Рома.

Кряхтя, Андрей Степанович поднялся на ноги и медленно двинулся в комнату. Хотя он почти ничего не видел, ориентировался в квартире он прекрасно. Неожиданно раздался звонок в дверь, и он зашаркал к двери:

– Кто там?

– Это Таня, Андрей Степанович! – послышался за дверью женский голос. Старик открыл дверь, и девушка проскользнула в квартиру.

Андрей Степанович, пробубнив, чтобы она не забыла снять обувь, медленно пошел к креслу. Татьяна начала уборку.

Она закричала через пять минут, когда заглянула в туалет. И с выпученными глазами вылетела в коридор.

Спустя час тело Романа вынесли из туалета. Перед тем как его погрузить на носилки, санитары сняли с него военный китель, увешанный боевыми орденами. Затем один из них прикрыл лицо Ромы простыней.

Александр Подольский. Пазл

Черная «девятка» выскочила из потока машин и на большой скорости врезалась в толпу на автобусной остановке. Оказавшиеся под колесами тряслись в агонии, крики наползали друг на друга. Под машиной расцветала бурая лужа.

Водительская дверь приоткрылась, и из салона выбрался рыжий мужчина в джинсах и пропитанной кровью майке.

– Твою мать! Переборщил… – Он достал из-за спины пистолет и дважды выстрелил бьющемуся в конвульсиях старику в голову. – Не мучайся, папаша. Я не со зла.

Прохожие уносили ноги, оставляя искалеченных людей умирать в одиночестве. Вдалеке выла сирена.

С металлическим скрежетом распахнулась пассажирская дверь. Появившийся из нее высокий черноволосый парень едва держался на ногах, вытирая разбитое лицо.

– Хватай любого! Времени почти не осталось! – заорал водитель. – А ты выползай, дебил хренов! – Он ударил по крыше автомобиля, обращаясь к тому, кто сидел внутри. – Или последние части будем собирать из тебя!

Пара машин тормознула у места трагедии, но пистолет рыжего быстро разогнал всех зевак.

С заднего сиденья «девятки» под теплое летнее солнце вылез двухметровый лысый амбал, все лицо которого страшными узорами разрисовывали петляющие шрамы. На нем были только спортивные шорты и шлепанцы. Девяносто процентов тела покрывала кровавая корка. Амбал подошел к шатающемуся пассажиру и вместе с ним вытащил из-под колес автомобиля молодую девушку. Часть ее лица была содрана, волосы спутались в краснеющем вязком сгустке, а на виске колотилась жилка. Девушка оказалась жива.

Погрузив тело на заднее сиденье, заляпанный кровью экипаж уже собирался залезть обратно в машину, когда послышался визг тормозов. Прямо напротив замершего трио остановился джип, и раскаленный воздух разорвала автоматная очередь.

В следующее мгновение по изрешеченному пулями кузову «девятки» размазалось содержимое продырявленного черепа…

Двумя часами ранее

Гвоздь сидел в новенькой «Ауди» и никак не мог унять дрожь в руках. Он мысленно прокручивал в голове все возможные варианты, от которых становилось только хуже. Но по крайней мере они оставляли шанс на жизнь, а это уже хоть что-то. Высокий, хорошо сложенный парень с внушительной черной шевелюрой, прозванный Гвоздем, сильно облажался. А в том мире, к которому он принадлежал, проступки наказывались очень просто и отнюдь не гуманно.

Сегодня ему повезло. Если, конечно, можно назвать везением участие в сборе Пазла. Шанс на успех микроскопический, а если и повезет, то потом придется разгребать невероятное количество проблем с законом. Но все же это лучше, чем оказаться заживо похороненным в богом забытом подмосковном селе или превратиться в четвертованную секс-куклу, которой будут пользоваться при съемках подпольных порнофильмов для извращенцев.

Гвоздь зажмурил глаза. Пазл. Забава, придуманная местным царьком по прозвищу Колпачок. Под таким вот милым именем скрывался человек, которому была подчинена вся криминальная сфера Подмосковья. Влияние этого выродка расползалось, подобно раковым клеткам, и по регионам, подчиняя своей власти здоровые и благополучные районы. Очень медленно, сопротивляясь из последних сил, в империю Колпачка вливалась и столица. Выражение «под колпаком» приобрело новое удручающее значение. Гвоздь работал на Колпачка два года и уже давным-давно проклял тот день, когда ступил на манящую богатством и красивой жизнью бандитскую тропинку.

В окно автомобиля постучали, возвращая из воспоминаний в реальность. Гвоздь нажал на кнопку, и боковое стекло заскользило вниз, впуская в охлажденный кондиционером салон пары прожаренного на славу дня.

– Ты, что ли, Гвоздь? – спросил рыжий мужик среднего возраста.

– Я, – ответил Гвоздь, разглядывая причудливое лицо незнакомца, на котором щетина росла клочьями.

– Ну, привет, напарничек! Я – Рыжий. – Он протянул в салон руку для приветствия. – Будем вместе Пазл собирать.

– Понятно…

Рыжий бросил взгляд на машину:

– Отличная тачила, на ней попрем?

– Не-е-е, – протянул Гвоздь. – Я все-таки надеюсь на лучшее, так что она может еще пригодиться. Жалко ее как-то… Сам знаешь, что такое Пазл.

– Ну да, ну да. Я свой «крузак» тоже дома бросил. Приехал на «девятке» убитой. Можно и на ней выдвинуться. В ней же, скажем так, снаряжения хватает.

– Я не против.

– Ну, тогда я за баранкой сижу.

– Лады.

Гвоздь вышел из машины и захлопнул дверь. Заглянув в багажник, достал короткоствольный автомат Калашникова и повесил его на плечо.

– Нормальная вещица, – заметил Рыжий. – А я пока с «макарычем».

– Главное, чтобы не пришлось пользоваться ими слишком часто. Интересно, кто у нас третьим будет?

– Мне без разницы. Все равно рассчитывать можно только на себя. Без обид.

Гвоздь грустно кивнул. Время Пазла приближалось, а напряжение все сильнее сковывало мышцы.

– Нехеровая усадьба, ага? – сказал Рыжий, разглядывая владения Колпачка. Огромная площадь, приспособленная под стоянку, три шикарных особняка и бог знает сколько мелких строений, отданных под посты охраны, оружейные, кухни, бани и прочие необходимые для беззаботного существования босса помещения.

– Угу, чтоб я так жил…

– Ей-ей!

Повернувшись, Гвоздь увидел одного из охранников, который, улыбнувшись, заговорил:

– Пора, ребятки. Правила вы знаете. Два часа – крайний срок. Делать можете что хотите, «мусора» все равно сюда не сунутся. Но за воротами они имеют полное право вас пристрелить. Выгоняйте машину за территорию и можете отправляться. Два других экипажа уже готовы.

– Погоди-ка, – пробормотал Рыжий, лихорадочно теребя шевелюру, – нам ведь полагается третий человек.

– Он уже давно ждет, щас позову, – сказал охранник и, не сумев сдержать смеха, добавил: – Вам просто необыкновенно повезло!

Рыжий и Гвоздь сидели в черной «девятке» и задумчиво разглядывали другие автомобили. Справа стоял наглухо тонированный джип, еще чуть правее – потрепанного вида «Хонда». В этих машинах собрались такие же неудачники, мечтающие добыть себе право на существование с помощью Пазла.

– Сколько до старта?

– Пятнадцать минут. – Рыжий посмотрел в зеркало заднего вида и закашлялся, едва не выронив сигарету. – Мама дорогая, ты глянь, кто к нам чешет…

Открыв дверцу, Гвоздь встретился глазами с полуголым качком, шагающим в сторону «девятки».

– Кто это? – поинтересовался он, стараясь, чтобы амбал не услышал вопроса.

– Да это же самый натуральный дебил! – заголосил Рыжий. – Тьфу, бля! Видел его несколько раз – полнейший идиот!

Здоровяк подошел к машине со стороны водителя и открыл дверь. Одет он был, словно курортник. Лицо представляло собой перекопанное шрамами кочковатое поле.

– Сереженька поедет здесь. Пазл.

– Да-да, Сереженька… – не глядя на новоиспеченного напарника, пробурчал Рыжий. – Вот что, дебила кусок, садись на заднее сиденье и помалкивай.

– Кусок, – безразлично повторил бугай и залез в автомобиль, на полу которого была разбросана целая куча металлического хлама.

– Значит, так, – продолжал Рыжий, – похоже, я тут самый старший, значит, буду главнюком. Надеюсь, возражений нет? Ну и славно. Наши действия: работаем тихо, не привлекая лишнего внимания. Ищем одиноких пешеходов, огнестрел только в крайних случаях. Слышь, недоносок, у тебя пушка есть?

Амбал поморщился, нагнулся к полу и стал разбирать ворох инструментов. Выпрямившись, он поднял вверх внушительных размеров топор, и впервые на его обезображенном лице мелькнула улыбка.

– Без пушки, от-лич-но, – делая упор на гласных, отчеканил дебил.

– И за что нам такое счастье? – проворчал Рыжий, заводя мотор. – Ну, по крайней мере с мясником в нашем пионеротряде мы определились.

– Не то слово, – буркнул себе под нос Гвоздь, разглядывая в зеркало Сереженьку, который, казалось, совсем не моргал.

Первой тронулась «Хонда», рванув в город по центральной дороге. Следом очень медленно пополз джип, словно оттягивая предстоящее действо.

– А мы пойдем другим путем, – бросил Рыжий, и «девятка» покатила к второстепенной трассе, которая вела не к центральной части города, а к окраине.

– Начало-о-о-ось, – дрожащим голосом протянул Гвоздь. – Что, соберем Пазл?

– А куда мы денемся, бля! – Уверенность в голосе Рыжего придавала дополнительные силы и его напарникам.

– Пазл, – сказал дебил, пытаясь найти собственное отражение в полотне топора.

Автомобиль мчался по нагретой солнцем дороге, оставляя позади однообразные коробки домов. Движение было не слишком оживленное, и в город троица добралась достаточно быстро.

– Значит, нам нужно шесть кусочков, – повторял вслух правила Гвоздь, – и все из разных мест.

– Ага, – включился Рыжий, – а то эти идиотские наблюдатели живо стуканут кому следует. Но я думаю, их все-таки можно обмануть.

– Может быть. Но что-то стремно так рисковать. Они ведь могут быть где угодно, а могут вообще сидеть дома, наслаждаясь мультиками. У нас и так положение не ахти, так что лучше всего просто следовать правилам.

– Тут ты прав… Но мне интересно, на кой хер Колпачок придумал всю эту галиматью с Пазлом, если он не видит, как мы его собираем?

– Да потому, что он больной ублюдок, вот и все. Ему уже неинтересно просто избавляться от «косяков», ему нужно шоу. К тому же результат-то, если кто собрал, он видит. Лично проверяет Пазлы и решает, кто победил.

– Мужчина? Женщина? – подал голос Сереженька.

– Че? Куски, что ли? Насколько я знаю, разницы никакой. Главное, чтобы все по науке, ну, там: лево-право, верх-низ.

Рыжий одобрительно кивнул и хотел было подытожить разговор, как вдруг заметил колесящего по тротуару велосипедиста.

– Опа, вариант.

Машина обогнала старика на велосипеде и пристроилась к заросшему кустарником забору. Гвоздь вышел из «девятки», чувствуя, как к горлу подступает комок.

– Извините, – начал он, когда дед подъехал совсем близко, – можно вас попросить…

Фразу не понадобилось договаривать до конца, потому что Рыжий ударом кулака опрокинул деда на землю. Тот, ударившись головой, не издал ни звука.

– Тащи быстрее, – бормотал Рыжий, бегло осматриваясь по сторонам, – пока не видит никто.

Гвоздь схватил старика за руку и потащил за машину – подальше от взоров с детской площадки, расположенной через дорогу. Дед оказался довольно тяжелым, и он устал уже на полпути к кустам. Но в эту минуту с заднего сиденья поднялся Сереженька и без единого слова ударом топора отсек велосипедисту левую руку. В стороны хлынула кровь, а пришедший в сознание старикан заорал в полную мощь легких. Гвоздь плюхнулся на пятую точку, удивленно сжимая отрубленную конечность. Следующий удар топора пришелся деду в голову, размозжив тому череп и заставив замолчать навсегда.

– Твою мать! – выпалил Гвоздь. – Ты хоть предупреждай! Чуть и мне заодно руку не оторвал!

– Первый кусок, – беззаботно заметил дебил, складывая взятый у ошарашенного Гвоздя обрубок руки в багажник.

– Ладно, поехали, – торопливо произнес Рыжий, залезая в машину, – пока тут толпа не собралась.

Хлопнув дверьми, автомобиль моментально исчез за углом, оставив труп на липком от крови тротуаре.

– Ну, что же, начало неплохое, – воодушевленным голосом изрек он.

– Хотя можно было и поаккуратнее… – добавил Гвоздь, косясь на Сереженьку, который оттирал кровь с рук. – Рыжий, а ты чем провинился?

– Ох, это очень длинная история. Если коротко: хотел кинуть серьезных людей, а получилось, что кинули меня, ну, и Колпачка соответственно. А ему это ой как не нравится. А сам-то как залетел?

– По дурости своей. Только об этом я, пожалуй, умолчу.

– Дело твое. Ты представляешь, чего натворил наш недоношенный друг? Лично я даже боюсь это вообразить.

Но дебил не проявлял никакого интереса к беседе, безучастно глазея в окно.

– Магазин! – резко выкрикнул амбал. – Ма-га-зин!

Рыжий посмотрел на приближающееся здание «круглосутки», в которое тыкал пальцем Сереженька. У входа была привязана собака непонятной породы, тут же пили пиво двое парней.

– Ма-га-зин! Ма-га-зин! – никак не унимался дебил.

– Селезенька хосет манную касу? – передразнил его Рыжий. Но здоровяк уже открыл дверь со своей стороны и собирался выбраться прямо на ходу. – Да стой ты, ушлепок несчастный, – злобно бросил Рыжий, притормаживая у маленьких ступенек. – Остановлю я, остановлю. Только куда ты в таком виде намылился?

Слова не донеслись до адресата. Сереженька уже вылез из машины и быстро исчез в проеме магазинной двери.

– Вот дурень! У нас времени полтора часа, а он по магазинам шляется…

– Эээ, Рыжий? – Лицо Гвоздя осветилось беспокойством.

– Чего тебе?

– Этот умственно отсталый увалень унес с собой топор.

Глаза Рыжего округлились, и в эту же секунду из магазина раздался дикий визг. Входная дверь распахнулась, едва не слетев с петель. Из помещения вылетела женщина с ребенком на руках, за ней следом, переходя на бег, выскочили еще трое человек. Привязанная у входа собака разразилась сиплым лаем, уделяя убегавшему посетителю отдельное внимание.

Рев всполошил всю округу, когда на пороге показался Сереженька, тянущий за волосы продавщицу в зеленой манишке. Она вопила что было сил, упираясь ногами и брызжа слюной. Ее седеющие локоны в руках дебила были похожи на веревочки, с помощью которых управляют марионетками.

С силой бросив женщину на капот, Сереженька опустил топор точно в середину ее горла. Лобовое стекло расцвело кровавыми узорами, а лежащее на машине тело задергалось, точно под действием тока. Беспорядочные крики сменились неразборчивым булькающим звуком. Из ноздрей жертвы поползла густая жидкость багряного цвета. Новый удар дебила пришелся в то же место, что и первый. Этого оказалось достаточно, чтобы голова продавщицы отделилась от туловища и скатилась вниз.

Среди царящей вокруг паники Рыжий с трудом смог прийти в себя. Он выбрался наружу и, не замечая криков прохожих, взял забившуюся под переднее колесо голову. Стараясь не смотреть на новый кусочек Пазла, быстро подбежал к багажнику, отправил туда окровавленный ошметок и юркнул обратно за руль.

Дебил уже сидел на своем месте и как ни в чем не бывало глядел в окошко. Гвоздь потерянным взором всматривался в рассекающую лобовое стекло полоску крови.

– Валим! – буркнул Рыжий и надавил педаль газа. Машина рванула с места, сбросила обезглавленное тело безымянной продавщицы и колесами опробовала его на прочность.

– Включи «дворники», – не выдержал Гвоздь. Щетки заработали, размазывая кровь с водой и стирая со стекла ужасающие кровавые пятна. – Похоже, шифроваться нам уже бессмысленно. Что будем делать?

– Топор забыл, – грустно произнес Сереженька.

– Да пошел ты! – рявкнул на него Рыжий. – Времени остается все меньше, так что я предлагаю хватать первых попавшихся, только соблюдать расстояние, как в этих шизанутых правилах.

Слушал его только Гвоздь, потому что Сереженька уже копался под ногами в поисках новых орудий расчленения.

– Вот, гляди, – произнес Гвоздь, указывая на Макдоналдс. – Подъезжай. Есть идея. И возьми что-нибудь острое.

– Ну уж нет, пускай этим занимается наш дебилушко.

«Девятка» заехала на полупустую стоянку и проследовала дальше к указателю с надписью: «Мак-авто».

– Неплохая мысль, – одобрил идею Рыжий. Затем, обращаясь к амбалу, сказал: – Только в этот раз без самодеятельности. Забираем руку и уматываем как можно быстрее.

Никакой очереди не было, что значительно облегчало собирателям Пазла задачу. Подъехав к первому окошку, они увидели молодого прыщавого парня, который с удивлением вытаращился на машину.

– Здравствуйте, – сказал он, разглядывая помятый капот в багровых пятнах, – что… будете заказывать?

– Чего-нибудь попить. Сушняк замучил, – стараясь улыбаться, произнес Рыжий, а поймав недоуменный взгляд кассира, брошенный на машину, сразу добавил: – Собаку сбили только что. Здоровая дворняга попалась… Сама под колеса кинулась, бешеная небось.

Оплатив заказ, он повел машину к следующему окошку, где их встречала девушка лет двадцати.

– Здравствуйте! – приподнятым голосом начала она. – Пожалуйста, ваш заказ. – И она протянула фирменный бумажный пакетик водителю. Тот неожиданно взял ее за запястье, и девушка смущенно улыбнулась, не замечая из своей кабинки, как задняя дверца машины открылась и из нее вылез лысый полуголый мордоворот, запачканный кровью.

– Спасибо, красавица, но это еще не все, – грустно пробормотал Рыжий и сильно потянул руку девушки на себя. Оторопев, она вжалась лицом в стеклянную перегородку и теперь могла разглядеть пассажира с заднего сиденья во всей красе. Ее пальцы разжались, и на асфальт рухнули пластиковые стаканчики с газировкой. Сереженька перехватил трепыхающуюся руку массивной ладошкой и принялся пилить конечность чуть ниже плеча…

Следующие минуты маленькое придорожное кафе сотрясалось от нечеловеческих воплей. Молоденькая девушка беспорядочно дергалась и билась в забрызганное кровью стекло, пытаясь остановить мучения. В помещении мелькали ошарашенные лица сотрудников, которые не решались хоть что-то предпринять. Пила, так легко расправившаяся с мышцами и сухожилиями, кости перемалывала куда медленнее. Незамолкающая кассирша выпученными глазами наблюдала, как ее рука превращается в безобразного вида культю. Когда все было кончено и очередной кусочек Пазла оказался в багажнике, на стоянку выскочили люди в форме. Испуг от увиденной картины сменился ужасом, когда Гвоздь открыл огонь из автомата Калашникова. Пытающиеся укрыться друг за другом тела пули пронзали с небывалой легкостью. Через несколько секунд асфальт покрылся кровью, появился характерный для скотобойни аромат, перемешанный с пороховым запахом. Автомобиль двинулся вперед, отбрасывая в стороны еще сохраняющих равновесие людей и увозя троицу преступников на поиски следующей части головоломки.

– Черт, – сокрушался Гвоздь, – а я думал, что двух часов вполне достаточно. Нужно поторапливаться.

Рыжий не успел ничего сказать, потому что в этот момент в считаных сантиметрах слева пронеслась та самая «Хонда», оторвав боковое зеркало. Следом за ней под оглушительный вой сирен промчались три милицейские машины.

– Гонщики сраные! – рявкнул Рыжий, сбавляя скорость. – Еще чуть-чуть правее, и нас бы уже не волновал никакой Пазл.

– Похоже, у них проблемы посерьезнее наших.

– Ну и хорошо. Меньше конкурентов – больше шансов на победу.

Полиция открыла огонь. По шипящему асфальту запрыгали снопы искр. Из «Хонды» высунулся автомат и ответил свинцовым градом.

– Осторожнее! – крикнул Гвоздь. – Держи дистанцию!

«Девятка» оставалась на небольшом расстоянии от погони, умело обходя посторонние автомобили. Те предпочитали тормозить и прижиматься к обочине. Вскоре перестрелка принесла плоды: задние колеса «Хонды» с шумом лопнули, раздался визг шин, автомобиль развернуло на всем ходу. Головная ментовская иномарка, не успев затормозить, протаранила «Хонду». Искореженная груда металла полетела на встречную полосу. В этот момент второй полицейский автомобиль, не справляясь с управлением и пытаясь уйти от столкновения, врезался в светофор. «Хонда», задев несколько встречных машин, улетела в кювет. Вспыхнуло пламя, в воздух стал подниматься легкий дымок. Третий экипаж полиции с трудом избежал аварии, успев тормознуть у обочины.

– Охереть!

– Красиво! – согласился Рыжий, останавливаясь сразу позади полицейской машины.

В это время, не говоря ни слова, из «девятки» вылез Сереженька, сжимая в руке окровавленную пилу. Бугай направлялся прямо к машине с синими номерами. Заметив это, Гвоздь выскочил следом.

– Отойди! – крикнул он и, не дожидаясь, пока дебил уберется с линии огня, нажал на спусковой крючок.

Сереженька все же успел отпрыгнуть в сторону. А вот двое полицейских так и остались сидеть в салоне, многократно прошитые пулями.

– Сдохли? – спросил появившийся на дороге Рыжий. – Погоди секунду, нужно кое-чего проверить, – добавил он и побежал через встречную полосу к кювету, где покоилась «Хонда». Водители встречных автомобилей, завидев раскинувшуюся картину, в ужасе поворачивали обратно. Иметь дело со свихнувшимися отморозками желающих не находилось.

Гвоздь подошел к ментовской иномарке, обнявшей столб со светофором. Машина превратилась в чудовищный комок железа, вытащить трупы из которого под силу только спасателям со спецтехникой. Еще в одном милицейском автомобиле, застывшем прямо посередине дороги, со стонами копошилась пара пассажиров. Вдавленная в салон морда машины проломила кости обоим.

– Громко стреляли, – сказал неожиданно подошедший Сереженька. Его тело покрылось коркой запекшейся крови, но лицо выражало абсолютное спокойствие. Дебил есть дебил.

– Ваша мама пришла! – весело завопил из-за спин Рыжий. – Молока принесла!

Обернувшись, Гвоздь увидел, что он волочит на плече бесформенный кусок мяса.

– Откройте добытчику багажник! Я думаю, тому фаршу в «Хонде» этот кусочек не понадобится. Болваны ничего, кроме него, собрать не успели.

Гвоздь быстро подбежал к «девятке» и помог Рыжему погрузить в багажник обрубок тела – самую важную и самую затратную по времени часть Пазла.

– Отлично! – не скрывая радости, проговорил он. – Хоть так время сэкономили.

– Некогда шампусик распивать, живо в машину! Нас ждут ноги!

Отъехав несколько километров от места аварии, Рыжий вдруг резко нажал на газ.

– Ты чего? – заволновался Гвоздь. – Разобьемся, к чертовой бабушке!

– Будь что будет! – завопил Рыжий. – Пристегните ремни, ребятишки! Сейчас мы будем выполнять функции автобуса! – Он издал ковбойский крик и повел автомобиль прямиком в гущу собравшихся на остановке людей…

…по изрешеченному пулями кузову «девятки» размазалось содержимое продырявленного черепа. Рыжему снесло полголовы, и обезображенный труп рухнул на землю. Оказавшиеся позади автомобиля Гвоздь и Сереженька пользовались машиной как щитом. Пули пролетали совсем близко, вонзаясь в металлический корпус и разбивая стекла. Обжигающее дыхание смерти окутало собирателей Пазла зловонным облаком.

Обстрел прекратился, и «джип» с грохотом помчался прочь. Там тоже помнили об истекающем по крупицам времени.

– Не попали. Мимо. Плохо стреляли, – как всегда, тупо заявил амбал. Оглядевшись по сторонам, он залез на заднее сиденье, проталкивая тело уже умершей девушки дальше в салон.

Гвоздь бегло осмотрел себя и, убедившись, что цел, бросился к водительской двери. Раскинувшееся на асфальте тело походило на решето. От лица остался только подбородок, кровь сочилась из многочисленных отверстий. Не задумываясь ни секунды, он поднял труп Рыжего и подтащил к задней двери. Сереженька уже стащил с девушки джинсы и примеривается пилой чуть ниже выскакивающих из крохотных трусиков ягодиц.

– Возьми его тоже. Вторую ногу у него отрежешь.

– Нельзя, – задумчиво произнес дебил, не отводя глаз от румяного зада девчонки. – Против правил.

– Все в порядке, он ведь не стоял на остановке, а приехал с нами. Точно так же мы могли убить всех в разных местах на оговоренном расстоянии, а кусочки собрать уже в одном месте. Так что помоги!

Они втащили изъеденный пулями труп на заднее сиденье, которое теперь походило на морг. Сереженька с трудом умещался тут и в полном одиночестве, а в компании двух мертвецов свобода движения испарилась окончательно.

– Времени у нас ровно на то, чтобы добраться до Колпачка, – садясь за руль, проговорил Гвоздь. – Ты занимайся оставшимися частями, а я поведу. Хорошо бы еще машина завелась.

Опасения не подтвердились. Мотор с первой же попытки издал приятное слуху урчание.

Автомобиль несся к конечной цели путешествия, вызывая изумленные взгляды водителей встречных машин. В салоне стоял тошнотворный запах. Сереженька трудился в поте лица, производя пилой мерзкие звуки. Брызги крови, вырывающиеся из-под стального лезвия, то и дело попадали на Гвоздя. Он старался держаться и молча вел машину, не оглядываясь назад.

Уже в нескольких минутах езды от владений Колпачка Гвоздь испытал небывалую радость. У расположенной на отшибе центральной дороги бензоколонки лежал перевернутый автомобиль, взятый в кольцо сотрудниками полиции. Это был так хорошо знакомый всем джип. Гвоздь с невероятным трудом преодолел желание посигналить неудачникам, которые уже точно не жильцы. Ведь у Колпачка очень длинные руки, и достать кого-либо в тюрьме – не проблема.

На счастье двух оставшихся в живых собирателей Пазла, менты были заняты, иначе обязательно обратили бы внимание на продырявленный автомобиль, несущийся по дороге.

– Ну что, Сереженька! – радостно воскликнул Гвоздь. – Справились, мать твою! Пазл собрали, уложились вовремя. Да еще и конкурентов обошли! Поздравляю!

– Красивая… – пробурчал дебил, лаская изуродованное тело девушки. Он уже закончил со своим малоаппетитным занятием, и две отпиленные ноги лежали в стороне от трупов.

– Да разве там разберешь? Да и вообще, какая разница! Мы же победили! Как ты не врубаешься, дубина?!

– Пазл, – как обычно, не к месту вставил Сереженька, а «девятка» тем временем выехала на дорогу, ведущую к обители Колпачка.

– Успели! – удивленно воскликнул охранник, открывая ворота. – А мы уже думали, никто не приедет.

«Девятка» проследовала на обширную территорию, моментально попав в оцепление вооруженных людей.

– Черт! – бросил один из собравшихся. – Не на тех поставил. Эх, просрал я штуку «зелени»…

По толпе прошелся довольный смешок. Настроение у охраны было отличное.

– Прошу за мной, – сказал высокий блондин, одетый в камуфляжную форму. – Где Пазл?

– В багажнике, – устало ответил Гвоздь. – А ноги в салоне. Там немножко испачкано, не обращайте внимания.

– Заберите и принесите наверх, – приказал блондин своим людям. – Колпачок уже ждет.

Комната была наполнена солнцем. Со стороны открытого балкона веял приятный ветерок, игриво цепляя шелковые занавески. Колпачок сидел за столом и с любопытством разглядывал обоих победителей. Был он крепким стариком с огромным животом и торчащей, как сорняк, седой бородой. Вокруг кучковались вооруженные охранники.

– Что ж, – начал он, – молодцы. Можете считать себя полностью амнистированными и продолжать работу. Только учтите – подобных проколов быть не должно. Следующая ваша оплошность, если она негативным образом отразится на работе всего нашего дружного коллектива, станет последней.

Гвоздь молча кивал, а Сереженька тупо разглядывал собственные ноги.

В комнату вошли двое, таща с собой небольшую металлическую ванну.

– А вот и Пазл, – с улыбкой произнес Колпачок. – Сами понимаете, я должен взглянуть на результат ваших стараний.

Старик поднялся со своего места и, опираясь на трость, подошел к ванне, в которой лежали части человеческих тел.

– Очередной мутант, – едва сдерживая смех, заявил он. – Женская голова, тело мужское… И где вы такую рожу откопали? – Колпачок сделал паузу. – Ну, все нормально. Все куски на месте, да и правил вы, как мне сказали, не нарушали. Посему можете быть свобод…

Он проглотил окончание слова и присмотрелся к Пазлу. Гвоздь почувствовал, как по телу запрыгали мурашки. Поморщившись, старик стал ковырять тростью в металлическом корыте, внимательно разглядывая останки.

– Хе, похоже, я малость погорячился, – не без удовольствия произнес Колпачок, глядя в бледнеющее лицо Гвоздя. – Я, конечно, слышал, что бывают люди, у которых обе ноги левые, но, сколько живу, всегда думал, что это выражение используется в переносном смысле.

– Как?! Не может быть! – недоумевал Гвоздь. Он в панике подбежал к зловонной куче мяса и с ужасом убедился в правоте старика. Две левые ноги – мужская и женская.

Посмотрел на Сереженьку, безразлично хлопавшего огромными глазами, не понимая, что его ждет, и попытался оправдаться:

– Это он отрезал ноги! Дебил! Я тут ни при чем! У нас же труп в машине, это просто ошибка! Вы же не можете из-за такой ерунды…

– Я все могу! – рявкнул Колпачок, делая знак охране. – Правила есть правила.

– Подождите, ну это же смешно… – взмолился Гвоздь.

Грохнул выстрел. Гвоздь несколько секунд балансировал на коченеющих ногах, а потом повалился на пол. Жизнь в его глазах затухла рядом с Пазлом, который он с таким трудом пытался собрать. И то, что должно было принести жизнь, подарило лишь смерть.

– Ну, а с тобой-то что теперь делать? – обращаясь к Сереженьке, спросил Колпачок. В ответ амбал только потер один из шрамов. – Хорошо еще, что вся эта шваль тебя не знает. Но такими темпами, боюсь, придется придумывать тебе другую забаву. Ладно, езжай домой, приведи себя в порядок. Машина ждет внизу.

Сереженька согласно кивнул и уже покидал комнату, когда услышал голос Колпачка:

– Ты хотя бы доволен?

– Доволен, – улыбаясь, выдавил дебил. А потом дружелюбно добавил: – Спасибо, папа.

Мария Артемьева. Шрам

Зачем я на это пошел? У меня не было другого выхода.

– Поймите, Валентин! – сложив руки в умоляющем жесте, уговаривал доктор Алексеев. – Ситуация теперь такая: или вы, или это. Мы просто уберем вашу лишнюю часть. Не волнуйтесь: такую перемену ваш организм сможет переварить. А наоборот, оставлять все как есть для вас опасно.

Я посмотрел на свой живот, под которым уже многие годы не видел собственных ног, и согласился.

Операцию сделали спустя две недели. Через пять дней сняли швы и выписали из больницы. Я упросил доктора выпустить меня, пообещав, что буду вовремя делать перевязки и следить за состоянием раны. Хотелось поскорее домой.

– Хорошо. Но если что-то будет беспокоить – звоните, приходите, телефон вы знаете, – сказал доктор, улыбаясь.

Излучать оптимизм – один из его профессиональных навыков. Но все равно приятно. Я тоже улыбнулся ему и отправился домой с чувством легкости.

Я ведь и вправду стал легче. Почти на два килограмма.

Я не узнал свой дом. В квартире все вроде на местах, но какое-то жалкое и запущенное. Удивительно, как я не замечал раньше, насколько потускнели обои в спальне? С них почти исчез рисунок. Кухонный пол липкий от грязи. Рядом с помойным ведром уродливое коричневое пятно и линолеум вздулся. Холодильник пропах плесенью. Зеркало в ванной ослепло под брызгами зубной пасты, а на всей мебели наросла мохнатая серая шуба пыли.

А ведь прошло-то меньше недели. Подумать только! Что же станет, если я умру? Вот так, пусти время пожить в твоем доме – и все, что там есть ценного, утратит свой блеск и обратится в ничто. Время прожорливо, всеядно и бессовестно.

В доме не изменился только Фома, мой кот. Полосатый бандит с зелеными глазищами. Как он мне обрадовался! Пока я лежал в больнице, его кормила и присматривала за ним соседка, Маргарита Васильевна. Очень милая старушка. Но очень рассеянная.

Кошачья миска для воды стояла сухая, с многочисленными ободками известкового налета. Я наполнил ее до краев, и Фома тут же прибежал лакать. Напившись, он громко заурчал, отираясь о мои ноги.

– Доволен, котяра, что я дома?

Я накормил его и приготовил ужин для себя в соответствии со строгой послеоперационной диетой, назначенной доктором Алексеевым. Спать лег пораньше, потому что очень устал. Рана под повязкой страшно зудела.

Утром меня разбудил Фома. Он вспрыгнул на постель и, увидев, что я открыл глаза, замяукал и полез мне на грудь, чтобы поприветствовать. Обычно он долго обнюхивает мой нос и трется мордой о подбородок. Испугавшись – а что, если он вздумает пройтись по моему животу и заденет шов, – я столкнул кота с кровати. Он удивился, но не обиделся. И снова полез ко мне.

Я поспешил сесть, откинув одеяло.

Вся простыня оказалась покрыта багровыми следами странной вытянутой формы, будто ночью вокруг меня ползал подстреленный зверь. Фома насторожил уши и принялся обнюхивать кровавые пятна.

Я взглянул на повязку и перепугался: марля промокла от крови. Неужели разошелся шов?!

Но у меня ничего не болело. Точно так же, как и вчера, шрам под повязкой слегка чесался.

Я побежал в ванную. Замирая от ужаса, отодрал липкий бинт, выкинул кусок намокшей марли в раковину и залил рану перекисью водорода – жидкость запузырилась, словно шампанское, и окрасилась желтовато-розовой сукровицей. Я вытер шрам куском бинта и убедился, что все в порядке: толстые края раны не разошлись ни на миллиметр, хотя сам шрам как будто вытянулся и побледнел. Думаю, это иллюзия, просто мне не терпится, чтоб он как можно скорее зажил. Доктор обещал, что рана перестанет кровоточить и затянется за пару дней.

Прошла неделя. Шрам продолжает сочиться. Каждую ночь те же мокрые багровые пятна на бинтах и постели.

Сегодня приходила Лида, моя двоюродная сестра. Принесла целую сумку продуктов, липкие бинты для перевязок и пакет корма для Фомы. Лида беспокоится за меня.

Я успокоил ее, сказал, что чувствую себя не так плохо, но соблюдать диету – для меня настоящая мука:

– Мяса хочется. Ужасно. Отбивную с кровью. А мне нельзя.

– Ничего, наверстаешь еще! – засмеялась Лида. – Ты, кстати, похудел. Тебе к лицу.

Когда она ушла, я подумал: не позвонить ли доктору Алексееву? Он ведь сам говорил – если что-то случится…

– А что, собственно, случилось? – спросил доктор, сняв наконец трубку на четырнадцатом или пятнадцатом гудке. Голос у него был не такой приветливый, как обычно. – Швы не разошлись?

– Да нет, – ответил я.

– Тогда не вижу проблемы! Какое-то время рана еще будет намокать, пока не подживет как следует и рубцы шрама не сформируются.

– Но вы же говорили – пара дней…

– Организм у всех реагирует по-разному, – сухо прервал меня Алексеев. – Опасности нет. Следите только, чтобы шов был сухим. Повязку меняйте, если надо, почаще. Сильно кровит?

Я задрал майку, глянул: бинт оставался белым и чистым.

– Совсем нет.

– Значит, пустяки. Тяжести не поднимать, шов не мочить две недели. Так, что я еще не сказал? Про диету вы все знаете?

– В курсе, – проворчал я. Поблагодарил доктора и дал отбой.

Что-то случилось. Но не уверен, что это мне не приснилось. Я уже засыпал, когда вдруг услышал, как в кухне мяукает Фома. На него по ночам, бывает, находят приступы кошачьей меланхолии, и он орет, тоскуя, наверное, по свободной жизни хищника.

Чтобы пресечь дальнейшие вопли и стенания, я позвал кота к себе: «Фома, кыс-кыс-кыс!» Он прибежал, вскочил на постель, и пружинный матрас заколыхался от его движений – кот начал вылизываться.

Я чувствовал его небольшой вес; он сидел, привалившись к моему бедру. Глаз я не открывал. В комнате было темно и тихо, и я поплыл обратно в свои сновидения… как вдруг Фома снова завопил в кухне.

Я вздрогнул и открыл глаза. И вдруг сообразил, что посторонняя слабая тяжесть рядом с моим бедром – не Фома. Не может ведь кот одновременно сидеть у меня на постели и орать в кухне.

Когда я до этого додумался, горячая волна разлилась в груди и едва не задушила меня. Я вспотел, прилип к простыне, боясь пошевелиться.

Существо на постели тоже замерло. Фома злобно мяукал и, кажется, тряс и царапал дверь кухни. «Ма-а-ау, ма-аау!»

В ушах у меня стучала кровь, голова раскалывалась.

«Мя-асо. Мя-аассо», – мерещился мне чей-то шепот во тьме. Но он сливался с кошачьими воплями, и я решил, что это слуховая галлюцинация.

«Мау!» – «Мясо».

Потом все стихло. Я лежал, прислушиваясь к своим ощущениям. Похоже, операция и все трудности, связанные с нею, легли на мой организм непосильным бременем – нервы не выдержали.

Надо рассказать о происшествии доктору. А может быть… не надо?

Когда в комнате восстановилась спокойная тишина, сон снова затуманил мой разум. Крохотные клочки реальности еще пытались прорваться в сознание, но, подхваченные ночными фантазиями спящего мозга, сцепились с ними, закрутились в разгульном танце, и эта незаконная связь породила дикие, противоестественные в своей мерзости картины.

Мне приснилось, что я сорвал повязку, потому что ужасно засвербел шрам. Он поблагодарил меня. Края крестообразной раны развернулись, как лепестки цветка, и оттуда выбралось нечто темное, бесформенное. Шлепнувшись на пол, оно поползло в сторону кухни, помечая свой путь багровым жирным пунктиром.

Завороженный странным явлением и отчасти им шокированный, я встал и последовал за существом.

Оно вползло в неосвещенную кухню. Яростно зашипел Фома. Открыв дверь, я увидел, как кот, сверкая глазами, отчаянно бьет лапой неведомое окровавленное нечто, выбравшееся из меня, а оно, не пугаясь и не реагируя, преграждает дорогу перепуганному зверю.

Подступив ближе, ОНО на мгновение заслонило мне обзор, и я не понял, как случилось все последующее. Мне показалось, будто ОНО прилипло к кошачьим лапам, а потом втянуло в себя вопящее обезумевшее животное. С мокрым нелепым хлюпаньем – примерно такой же звук получается, когда я, торопясь, глотаю с ложечки йогурт, – существо проглотило кота.

Видение было настолько глупым и абсурдным, особенно вытаращенные глаза Фомы, яростно сверкающие из влажной багровой середины фантасмагорического монстра… что я не выдержал и расхохотался. Смеялся долго, до икоты. До судорог.

Потом взял веник и подмел клочья шерсти, усеявшие кухонный пол. Кошки от стресса моментально линяют. А кроме того, существо не желало переваривать кошачью шерсть: ему хотелось только мяса, шерсть оно выплюнуло.

Мысль о том, что я навожу порядок в собственном кошмаре, привела меня в прекрасное расположение духа.

Хихикая, я взял тряпку и дополнительно замыл пол и стены кухни от крови. Следы, тянущиеся от постели, я тоже затер. После чего лег отдохнуть и поразмышлять о чем-нибудь приятном. Существо взобралось на кровать, привалилось к моему боку, согрело его, и мы заснули, прижавшись друг к другу.

А теперь я не знаю, что из всего этого было сном. Потому что наутро повязка моя оказалась на месте, сухая и чистая, а вот Фома исчез. Следов присутствия кого-то или чего-то постороннего в квартире я не обнаружил. Но мешок с мусором в помойном ведре… Он сейчас доверху набит пухом и кошачьей шерстью. Причем часть этой шерсти – мокрая от крови. И еще когти. Вырванные с корнем, похожие на кривые зубы Дракулы… Я не знаю, что делать.

Может, я сошел с ума?

Доктор Алексеев моему звонку явно не обрадовался. Но я настаивал, и он сдался.

– Хорошо, после двух приходите. У меня будет пятнадцать минут.

– Спасибо, доктор! Вы не представляете, как я вам благодарен! Обязан…

Алексеев буркнул что-то нелюбезное и швырнул трубку. Неважно. Он опытный врач, надеюсь, разберется в том, что со мной происходит. Я ничего не объяснял ему – просто просил осмотреть шрам, который меня беспокоит. Счастье, что он согласился!

На сборы я не потратил ни одной лишней минуты. Оделся, причесался, схватил ключи и кошелек. Могу поклясться, на дорогу до больницы ушло не более получаса. И все же я не успел.

Возле кабинета доктора столкнулся с фельдшерицей Горловой, и она в своей обычной равнодушной манере автоматического навигатора объявила: заведующий отделением позвал Сергея Владимировича ассистировать операцию у сложного больного.

Глаза у меня защипало от подступающих слез. Мне сделалось страшно. Какое-то новое ощущение возникло внутри – странной, тягучей пустоты в животе, как будто там расселась огромная холодная жаба, она разевает пасть, и от этого внутри у меня бурчит и ворочается что-то. Жаба хочет жрать.

– У вас какие-то проблемы? – поинтересовалась Горлова – маленькая, твердая и занозистая, как щепка, медицинская фурия. Ее железы вырабатывают касторку, а сердце набито антисептиками – и никакие чувства не преодолеют защиту: инфицировать этот организм эмоциями не удастся никому. Но даже Горлова что-то заметила.

– Пожалуйста, посмотрите – мне кажется, с моим шрамом что-то не так! – взмолился я, вцепившись в сухую горячую лапку медички. Она подозрительно глянула на меня сквозь гигантские окуляры, высвободила руку и сказала:

– Идите за мной. Процедурная свободна.

В процедурной – арктическая белизна и холод. Сияют лампы дневного света, стеклянные шкафы, эмалированные лотки с инструментами, искрится снежно-белый кафель на стенах и полу.

– Учтите, я не доктор! – предупредила Горлова.

У этой женщины не лицо, а надгробие. Каждый день ассистировать при операциях, ставить уколы, капельницы. Кровь, грязь, боль. Думаю, Горлова не страдает чувствительностью.

– Снимите верх, – скомандовала она. И добавила ворчливо: – Все болезни – это наши грехи.

Странное высказывание для медика. В лицо мне плеснуло жаром: вся кровь прилила к голове и запульсировала в висках. Желание почесать шрам просто раздирало руки. Торопясь, я стащил пиджак и рубашку, сорвал повязку с живота и, когда шрам показался, почувствовал облегчение.

По сверкающей комнате разнесся удушливый сладковатый запах. Горлова обернулась.

– Что… это?! – спросила она, отступив на шаг. В ее голосе появились типично женские интонации. – Ма… ма!

Меня прошиб пот.

Белый кафель, лампы дневного света, стеклянные витрины медицинских шкафов – все завертелось перед глазами, сливаясь в огромный бессмысленный комок. В голове шум. Я сдаюсь! Я закрыл глаза.

– Мя-аассо, – зашипело нечто в утробе.

Покачнувшись от внезапного рывка, я схватился рукой за притолоку, чтоб устоять на ногах.

Негромкая возня, толчки, удары, шипение – и мерзкое влажное хлюпанье в конце.

Это длилось недолго.

Я открыл глаза.

На арктическом полу валялись окровавленный белый халат, поношенные туфли с удобным низким каблуком, четыре-пять всклокоченных прядей крашеных волос да гигантские очки с увеличивающими линзами. Одна из линз выдавлена – она выпала и отлетела в сторону, а на ее месте внутри оправы крутился волчком круглый фарфоровый шарик. Когда он останавился и замер, я увидел, что это искусственный глаз. Так как же насчет грехов, Горлова? Протез на глазу. Надо же…

Дрожа и поскуливая от страха, я заправил рубашку в брюки, схватил пиджак и, приоткрыв дверь, выглянул в коридор.

В дальнем его конце санитарка, громыхая ведром, мыла пол, а какой-то ходячий больной заигрывал с ней, стоя рядом и наблюдая за движениями неохватного зада в белом халатике.

У выхода из отделения – никого. Тяжело дыша, я выскочил на лестницу. Спустя пять минут мне удалось покинуть проклятую больницу незамеченным.

Не знаю, что со мной творится. Да и… со мной ли?

Но даже если я не виноват в случившемся, уверен: большинство людей сочтет меня преступником.

Ведь я мог предупредить доктора Алексеева по телефону. Или заранее сказать Горловой, что…

Что такого я мог ей сказать?! Ведь я понятия не имел о том, что случится! Я всего лишь хотел, чтобы кто-то из медиков осмотрел мой шрам. Мясо… Нет!

А может быть, все они там, в больнице, сами и виноваты во всем?! Заразили меня какой-то дрянью. Инфекция в ране. Споры какого-то паразита… Или… Нет!

Подозрения, которые у меня были, – даже не подозрения, а так – смутные тени, обрывки странных мыслей…

Если бы я решился кому-то их высказать, меня без разговоров кинули бы в психушку. Вряд ли я добьюсь чего-то другого. Люди и раньше недолюбливали меня, а теперь я и вовсе сделался для них чужим.

Я заплакал. Слезы жгли мне глаза, шрам ныл и чесался под повязкой, и что-то с хлюпаньем ворочалось и толкалось в животе.

Прохожие на улице шарахались от меня во все стороны. Зареванный толстяк, придерживающий огромное, колышущееся на каждом шагу брюхо, не вызывал у них ни доверия, ни сочувствия. Разве что любопытство.

Боже! Даже представить не могу, что меня ждет теперь?

Какие-то средневековые фанатики с факелами в руках и зверски оскаленными лицами обступили меня в темноте, выкрикивая: «Сжечь его! Убить монстра! Запрем его в клетку!»

Именно так представляло дальнейшую судьбу мое подсознание.

– Валечка! Здравствуйте! Как ваш котик поживает? А я как раз хотела зайти, принести ему куриного мяска из супа… Что это с вами? Валентин?!

«Ммясссо…»

Я протиснулся мимо соседки в свою квартиру, на ходу бормоча какие-то извинения, и захлопнул дверь перед ее носом. На сегодня хватит экспериментов – общение с людьми отменяется.

Заперев замок, подумал и задвинул дверь шкафом, стоявшим в коридоре.

Эта самопальная баррикада оградит от мира меня… И то, что во мне сейчас находится.

До сих пор я даже не представляю, что это такое.

Неприятное холодное сосание в животе нарастало с каждой минутой. Прогулка от больницы пешком отняла слишком много энергии. Надо поесть.

В кухне пахло отвратительно: там все еще валялся пластиковый мешок с мусором, набитый тем, что осталось от несчастного Фомы. Торопясь в больницу, я забыл его выкинуть. Меня чуть не стошнило от душного, тепловатого запаха свернувшейся крови.

Однако есть все равно хотелось чудовищно. Превозмогая позывы рвоты, я сварил себе жидкой овсянки – в соответствии с диетой – и затолкал в рот несколько ложек. Лучше мне от этого не стало. Наоборот, в животе забулькало, заурчало, как в неисправном водопроводе, и что-то больно куснуло под сердцем. Я полез в аптечку за валидолом и вдруг услышал шепот:

– Мя-аассо… мя-аассо…

Я оглянулся по сторонам, не понимая, откуда доносятся слова, но то, что я их слышу, не вызывало сомнений. Это уже нельзя было списать на дурноту, шум в ушах или галлюцинации. Голос говорил вполне явственно:

– Мя-ассо… Хочччууу… Яссам…

Только звук был каким-то извращенным, неестественным, как будто говорящий испытывал затруднения с артикуляцией. Так говорят чревовещатели. Утробой.

Сердце мое колотилось где-то в горле, но я забыл про валидол. Никакие таблетки мне не помогут.

Прошел в ванную, тщательно вымыл зеркало, протер его салфеткой, добиваясь, чтоб отражение в стекле сделалось абсолютно ясным и четким. В животе у меня все время что-то билось и покалывало в районе пупка, но я старался не обращать на это внимания.

Когда все было готово, я встал перед зеркалом, расстегнул пуговицы на рубашке, зажал в правой руке длинные и острые ножницы и занес выше, чтобы увеличить амплитуду размаха. Свободной рукой содрал повязку и распахнул рубашку.

И услышал смех. Огромный белый живот заходил ходуном, трясясь от смеха. Я сам не смог удержаться от улыбки, чувствуя, как внутри меня что-то щекочет.

А потом крестообразный шов разошелся, пустив на живот тоненькие розовые струйки. Это не походило на кровь – скорее, на слюни маленького ребенка, которые он пускает во сне. Четыре розовых мясистых лепестка шрама раскрылись, и ОНО заговорило со мной – я слышал присвист и шелест его дыхания и чувствовал, как трепещутся кожаные лепестки – его странный вербальный аппарат.

– Яа ххочу мя-ассо, – сказало ОНО.

– Кто ты? – потрясая ножницами, спросил я. Ладони мои вспотели, и ножницы скользили в руке.

Лепестки заколыхались, выдыхая смешки.

– Яа – твояяя ччассть…

Пот заливал мне лицо, я слизывал горькие соленые капли с губ и таращился на раскрытые лепестки шрама так, что у меня глаза ныли от напряжения. Я должен понять, что ОНО говорит. Но мозг просто плавится от ужаса и отказывается соображать.

– Ччасть. То, ччтооо ты отброссил.

Моя часть?

Всю жизнь я страдал от чрезмерного веса. В конце концов врачи объявили, что, если я не справлюсь с проблемой переедания, меня ждет смерть от ожирения. Самый простой и действенный в моем случае путь – резекция желудка. «Вы так разбаловали его. Он у вас растянулся до размеров телячьего. Чтобы поддерживать человеческое существование, хватит и одной трети этого органа, понимаете?!»

«Теперь или вы, или он», – сказал доктор Алексеев. И я согласился с ним. Часть меня – это мой желудок.

– Доктор обещал, что мой организм сможет это переварить, – прошептал я.

– Конеччччно… – Живот заколыхался от смеха, и розовые лепестки зачавкали: – Ммяссо!

– Я нне… хххоччу… Я не стану… Это нельзя! – выкрикнул я, облизнув губы.

Живот дернулся, лепестки зафырчали, расплевывая вокруг тугие струи розовой жидкости. Часть брызг угодила на горячую лампочку. Она оглушительно взорвалась, осколки стекла посыпались в раковину и на меня.

В наступившей темноте я почувствовал, как что-то с хрустом сдавило мне ребра, и, размахнувшись, ударил ножницами. Я колол, бил, но рука, схваченная и зажатая чем-то мускулисто-упругим, плохо повиновалась мне. Что-то мешало ей, удерживая на весу…

Я кричал, задыхался – меня куда-то тащило, жилы и волосы на голове рвались, зубы крошились, сердце едва не лопалось от напряжения. Потом пришла темнота. Сосущая, жесткая, бессердечная – бездна, вакуум. И мокрая слизь, заливающая нос и рот. И наконец – определенность и… облегчение.

Вот и все. Ты сам виноват. Я только хочу быть самим собой. Хочу свободы. Разве это возбраняется?

Я очнулся. Выполз из разгромленной ванной. В прихожей звонил телефон. Оставляя повсюду на полу кровавые отпечатки, я поднялся и снял трубку:

– Алло?

– Валя? Это Лида. Четвертый раз тебе звоню – ты все трубку не берешь. Где был-то?

– Я… Так. Тут…

– Слушай, ты там не оголодал? Я с работы забежать хотела. Купить чего-нибудь по дороге? Творожку хочешь?

– Ммяса.

Она засмеялась.

– Нельзя тебе, мясоед. Диета же! Ладно, может, детского питания баночку принесу. Годится?

– Да-а.

– Ну, жди. Скоро буду.

Она повесила трубку.

Я потрогал лепестки небольшой раны на том месте, где был живот. Не очень-то красиво, наверное. Шрам останется. Но ведь у меня не было выбора. Зато теперь его будет много. Много мясса.

Лишнее я отбросил. И переварил.

Максим Кабир. Грешница

Сергей кончил и почти сразу же уснул. Таня, все еще ощущая внутри себя неудовлетворенное до конца пульсирование, села на кровати и спустила ноги на пол. Холодный линолеум неприятно обжег босые пятки. Небольшой облезлой батареи не хватало, чтобы согреть просторную залу «сталинки», и на чувствительной коже Тани выступили мурашки. Храп Сергея окончательно отрезвил ее от слишком быстро закончившейся близости, а далеко не комнатная температура выветрила алкоголь. Зябко поеживаясь, она огляделась по сторонам. Единственным источником света был фонарь за окном, и его расплывшийся желток превращал комнату в больничную палату без единого признака уюта. Вся мебель – кровать да принесенный из кухни стул, причем кровать стоит не у стены, а в самом центре комнаты. В детстве Таня ни за что бы не уснула на такой кровати. Она всегда подбиралась к настенному ковру, чтобы во сне рука не свесилась с постели, туда, где до нее могут добраться существа, обитающие под кроватью. И сейчас, в двадцать три года, она вряд ли сможет заснуть здесь без ста граммов. Но водку они выпили, Сергей захрапел, и теперь ей придется свыкаться с этой квартиркой.

Таня нащупала в темноте мужскую футболку и натянула на себя. Поискала ногами тапочки. Ступня врезалась в стул, и он едва не перевернулся со всем, что на нем стояло: пустой бутылкой из-под «Хортицы», тарелкой с поржавевшими яблоками, банкой с недоеденной килькой. Девушка успела подхватить накренившуюся бутылку и по собственной реакции убедилась, что трезва.

И что же ей делать, трезвой, одинокой и замерзшей, в этом доме?

Сергей, конечно, соврал, что переехал сюда после смерти бабушки. Он вообще не жил здесь, иначе как объяснить отсутствие гардероба с его одеждой, компьютера с телевизором и вообще половины вещей, необходимых нормальному человеку? Таня догадалась, что с того дня, как бабушку вынесли отсюда ногами вперед, квартира пустует, а Сергей использует ее лишь для свиданий с девушками. Кровать для недолгого секса, и стул, чтобы поставить на нем водку, – что еще надо живущему у родителей двадцативосьмилетнему парню?

С Сергеем она познакомилась на дискотеке полтора месяца назад. Все как обычно: танцы, коктейли, провожание домой. Она не планировала продолжать с ним отношения, но случилось непредвиденное: прямо у ее подъезда Сереже позвонили из дома и сообщили, что бабушка умерла. Он не выглядел особо опечаленным, но Таня решила перезвонить через несколько дней и узнать, как он. С тех пор они встречались три раза в неделю. В основном молча гуляли по улице – Сергей не отличался разговорчивостью. Когда похолодало, он пригласил ее к себе, то есть в квартиру покойной бабки. Несколько раз она пила с ним водку на этой кровати, а потом они, захмелевшие, занимались сексом, но всякий раз она уходила домой на ночь. Сегодня решила остаться, о чем немедленно пожалела: «сталинка», зловещая и при дневном свете, в тусклом сиянии уличного фонаря, внушала ей натуральный страх.

Решив, что уснуть все равно не удастся, Таня встала с кровати и извлекла из-под стула тапочки. Пальцы, ткнувшись в облезлый мех домашней обуви, послали в мозг мысль, что в этих тапочках, наверное, шаркала по линолеуму бабка Сергея. Взгляд упал на бумажный квадратик, пришпиленный к голой стене: кто-то, вероятно, все та же отмучившаяся старушка, вырезал из газеты изображение Николая Чудотворца. Таня верила и в Бога, и в мистику, хотя жила совершенно приземленной жизнью, в которой дискотеки, «слабоалкоголка» вперемешку с водкой и вот такие козлы, как Сережа, занимали больше места, чем мысли о религии. Но на швейной фабрике вместе с ней работало много свидетелей Иеговы, и они рассказывали о благе Господнем и о том, что будет, если Господь отвернется от человека. Судя по их словам, дьявол и ночью и днем ходит за грешниками и считает их грехи. Щелкает огромными костяными счетами и приговаривает: «Ага, Танечка выпила водочки! Ага, отдалась до брака Сереженьке! Надела тапочки покойницы!»

И вот когда грехов наберется достаточно, тогда дьявол доберется до человека, и!..

Таня не знала, что будет, когда это произойдет, но точно знала, что Сережина «сталинка» действует на нее удручающе и рождает в голове всякие бредовые мысли.

В полумраке, под взором черно-белого Николая Чудотворца, Таня показалась самой себе грязной, перепачканной темно-желтым фонарным лаком. Захотелось принять душ и смыть с себя не только дурные мысли, но и слипшуюся на складках живота сперму Сергея.

Она вышла в коридор. Ванная находилась прямо по курсу, но до нее была еще густая тьма, не разбавленная даже фонарем.

Она бросила опасливый взгляд на Сергея, и он подбадривающе хрюкнул во сне. Сделав глубокий вдох, девушка пошла вперед, рассекая собой неожиданно густой мрак. Шаг, второй, третий. Сейчас будет дверь в спальню и выключатель за косяком. Она протянула руку, чтобы нажать на кнопку раньше, чем ноги донесут ее до спальни. Но пальцы скользили по рыхлым обоям, до спальни было еще далеко. Таня ускорила шаг, ей хотелось обернуться, посмотреть на мирно спящего Сережу, убедиться, что никто не преследует ее, но она не обернулась, боясь убедиться в обратном. Дверь в ванную белела перед ней, но не приближалась, коридор тянулся бесконечной кишкой. Таня автоматически сложила пальцы и перекрестилась. Слева возникла дверь в спальню, и девушка, облегченно скользнув внутрь, клацнула выключателем. Из грязного плафона под потолком полился ровный свет. Таня почему-то подумала, что религия и электричество – это то, что стоит на пути существ из-под кровати, то, что мешает им выковыряться наружу и убить всех, кто есть в доме.

Спальня Сережиной бабушки была обжита не больше, чем зал. Диван с матрасом и пустой сервант – вот и вся меблировка. Из-под немытого стекла серванта смотрела иконка с Иисусом, но не было ни фарфоровых тарелочек, ни деревянных шкатулок с полудрагоценными камнями и пластмассовыми бусами, ни вышитых скатертей, ни мраморных слоников, мал мала меньше. Короче, ничего того, что должно быть в квартире среднестатистической бабушки.

«Неужели все уже вынесли, выбросили, продали?» – подумала Таня, которая вообще хорошо относилась к пожилым людям и очень скучала по своей умершей пять лет тому бабке, которая готовила самые вкусные пироги на свете. Вряд ли бабушка Сережи готовила ему такие, учитывая состояние ее квартиры.

Оставив свет включенным, девушка вернулась в коридор и в три шага достигла ванной. Свет здесь был очень ярким, успокаивающим. Запершись от внешних комнат, Таня будто бы совсем покинула «сталинку», по крайней мере на душе стало легко, и мысли пришли нормальные: про Сергея, про дальнейшие с ним отношения. Ведь она до сих пор не знала, как он к ней относится. С таких, как Сережа, все надо тянуть щипцами. Про любовь, про брак. В одном она была уверена: перед тем как заселяться сюда, нужно купить мебель и пригласить священника.

Сняв Сережину футболку, Таня придирчиво рассмотрела себя в зеркале. От выпитой водки щеки ее раскраснелись, губы припухли от поцелуев, прическа-каре растрепалась. Послав отражению воздушный поцелуй, она включила душ и тщательно промыла ванну. Здесь было чище, чем можно было бы представить, но она опасалась, что на чугунных стенках остались отпечатки пальцев покойной старухи.

Стоя под душем и натирая себя худощавым бруском земляничного мыла, Таня тихонько пела под нос: «Я тебя любя искусаю в кровь, никаких следов на утро не отыщешь».

Вода согревала и расслабляла, казалось, выветрившийся хмель вернулся и закружил голову.

Дверь ванной ни с того ни с сего начала открываться, издавая при этом режущий ухо скрип. Недовольно поморщившись, Таня оторвалась от приятного занятия, спустила одну ногу на пол и потянулась к ручке. Дверь к тому времени открылась наполовину, и в проеме показались коридор и зала в конце. Кровать стояла точно напротив ванной, и Таня увидела спящего Сережу, а на его груди возвышалось что-то темное. Она решила, что это подушка, но это «что-то» вдруг зашевелилось, и челюсть девушки невольно поползла вниз. Прямо на Сереже сидело некое существо размером с ротвейлера. В льющемся из спальни свете было отчетливо видно, что оно плотно прижало свою морду к лицу спящего парня. А может быть, и не спящего уже. Душ, звякнув, выпал из Таниных рук.

Существо молниеносно повернуло голову, и в полумраке вспыхнули два красных уголька глаз.

Будто ледяная глыба выросла в груди девушки, мешая дышать, кричать, думать. Она просто смотрела на то, что смотрело на нее, а потом на то, что спрыгнуло с Сережи и понеслось к ней со скоростью гончего пса. Лишь когда существо пересекло половину коридора, Таня опомнилась и сама не своя от ужаса захлопнула дверь, потом попыталась задвинуть защелку, но пальцы ее не слушались. Что-то тяжелое врезалось в деревянную панель с обратной стороны, и она тоненько заверещала: первый звук после спетой под душем песенки, который вырвался с ее губ. Старая защелка никак не желала сдвигаться с места и резала пальцы. По дверям ударили, а вернее, прочертили. Как граблями. Или как когтями.

Тане таки удалось повернуть защелку, и дверь закрылась. Понимая, что радоваться рано, она прыгнула в ванну и встала, прижавшись спиной к кафелю, не замечая, что горячая вода из душа все еще хлещет по ее голени. Все ее внимание занимала дверь.

«Что это было? – лихорадочно соображала она. – В дом забралась собака? Но как, квартира же на третьем этаже? Может быть, это какой-то розыгрыш? Может быть, Сережа решил подшутить надо мной?»

Она заставила себя пошевелиться, выключила воду и прислушалась. В «сталинке» было тихо. Ни лая собаки, ни хихиканья шутника Сережи. Только стук сердца и удары капель по чугуну, только нарастающий свист, негромкий, но настойчивый, поначалу почти ультразвуковой, а теперь явственно ощутимый, близкий.

Волосы на голове Тани встали дыбом, когда она поняла, что что-то происходит, и происходит не в коридоре, за запертыми дверями, а внутри, рядом с ней. Она впечатала себя в стену и остекленевшими глазами смотрела в угол, под раковину, туда, откуда доносился свист.

Свист перешел в шипение, потом в неожиданный, заставивший ее подскочить звук «пшшш!», резко оборвавшийся, и под раковиной появилось то самое существо. Оно возникло из ниоткуда, просто материализовалось в воздухе. Только что там была лишь паутина и облупившийся кафель, а теперь сидело, сгорбившись, нечто росточком в метр, покрытое с ног до головы серебристой шерстью. И не успела Таня заорать, как существо вдруг заговорило:

– Тише, внучка, тише! Разбудишь Сережу, он тебя за дурную примет и разлюбит. Дурных никто не любит.

Это было не рычание, не вой, не то, что по идее должен производить материализовавшийся посреди ночи незваный гость. Обычный человеческий голос, причем женский, причем старческий. Тут Таня заметила своими обезумевшими глазами, что гость (гостья) вовсе не покрыта шерстью, что это волосы, свисающие с его (ее) головы, и они не серебристые, а седые. Существо откинуло назад длинные локоны, освободив лицо. Перед Таней сидела обычная старуха, разве что крошечная и появившаяся совершенно ненормальным способом. В облике старухи не было ничего жуткого, напротив, ее вид вызывал странное чувство жалости. На ней ничего не было надето, и она волосами пыталась скрыть одряхлевшую наготу. При метровом росте старуха не казалась лилипутом, в том смысле, что тело ее было пропорциональным, обычным, не считая одутловатых щек, не соответствующих общей худобе. Кожа на ее руках и ногах была мокрая и розовая, а вот лицо покрывал нездоровый серый румянец, словно женщина была сильно больна. Таня наконец поняла, на кого похожа гостья: на пожилых алкоголичек, вот на кого. Только те повыше, и если и появляются из ниоткуда, то исключительно в своих горячечных видениях.

Впрочем, говорила гостья трезво, а на Таню смотрела просящими светло-голубыми (а не красными, как померещилось сначала) глазами.

– Вы кто? – ошарашенно спросила девушка.

– Ты меня не боись, внучка, – произнесла бабушка, не двигаясь с места, – надень вон внукову футболку, а то холодно здесь.

Таня автоматически потянулась к футболке, быстро надела ее на себя, стараясь не упускать старуху из виду.

«Внукову футболку», – повторила она про себя и все поняла. Понимание это ее, как ни странно, успокоило.

– Вы – Сережина бабушка? – спросила она.

– Она самая, – закивала старушка.

– Вы – привидение?

Гостья поглядела на свои руки, на спутанные волосы и пожала плечами:

– Не знаю. Кто я теперь, мне не сказали.

– Вы живете здесь?

– Я не живу, – грустно ответила старуха, – я нахожусь. Уйти мне надо, а я не могу.

Таня переступила с ноги на ногу внутри ванны и с тревогой спросила:

– Что вы сделали с Сережей?

– Ничего! – искренне удивилась старуха. – Я бы ему ничего не сделала! Он спит просто, можешь пойти убедиться. Он единственный заботился обо мне раньше. Дочь-то меня знать не желала. Пьянью называла. Стеснялась меня. А он нет-нет да и хлебушка принесет, молочка. А то и чекушечку. Сядем с ним, бывало, самогоночки выпьем и за жизнь говорить начнем.

Слушая ее, Таня поняла, почему квартира не похожа на обычные старушечьи квартиры. При жизни Сережина бабка была алкоголичкой, и ей, видимо, было не до вышивания и слоников. Страх окончательно покинул Таню, а его место заняла печаль. Жалость к этой женщине с одутловатым лицом, которая сама разрушила себя и даже после смерти не смогла обрести покой, потому что не сказали, кто она и куда ей идти.

– Вы что, целовали спящего Сережу? – спросила Таня, и в груди у нее защемило от грусти.

– Не совсем, – вздохнула бабка. – Если расскажу, ты испугаешься и бросишь его. А он тебя любит. Он, знаешь, как на тебя смотрит!

– Я тоже его люблю! – выпалила Таня, хотя никогда не задумывалась, любит она Сережу или нет. – Расскажите мне!

Старуха опустила свои почти прозрачные глаза и виновато произнесла:

– Я ж, внучка, пила раньше немерено. И теперь выпить хочу. Душа горит, как хочу! Страшнее адских мук это, понимаешь?

– Я куплю! – не задумываясь, воскликнула Таня.

– Купишь, – благодарно улыбнулась старуха и добавила с какой-то тоской: – Только чем же я пить ее буду, она же здесь, окаянная, а я не здесь.

Таня кивнула с ужасом, но не с тем, что возникает при виде неожиданных зомби, а с тем, что пронзает вас, когда вы сталкиваетесь с опустившимся до самого дна человеком. Брошенным, никому не нужным.

– Простите, – зачем-то сказала она.

– Ты прости, что я тебя напугала. Я не хотела, чтобы ты увидела меня. Завтра просто сорок дней, как меня нет, а никто и не помянет. И Господь меня не заметит. И не скажет, кто я теперь.

– Мы вас помянем, – пообещала Таня искренне, – и в церковь сходим, свечечку за вас поставим.

Старуха посмотрела на девушку полными боли и слез глазами.

– Иди, – прошептала она, – спи и ничего не бойся. Завтра я куда-нибудь уйду. Не знаю куда, но знаю, что именно завтра.

Таня вылезла из ванны, подошла к несчастной старухе, желая хоть как-то утешить ее, и сказала:

– Все будет хорошо. Обещаю.

Она впервые обещала что-либо привидению и понимала, как глупо это звучит, но слова сами сорвались с ее губ.

– Ты хорошая, – произнесла старуха, – надеюсь, Сережа тебя не обидит.

Сказав это, гостья стала таять в воздухе так же стремительно, как и появилась здесь. Сперва зазвучало шипение, потом утихающий свист. Перед тем как окончательно пропасть, она попросила:

– Можешь убрать иконы со стен, а то от них жар еще сильнее. Глядят на меня святые и видят, какая я грешница. Больно…

Таня не спеша покинула ванную. В «сталинке» было тихо, только еле слышно похрапывал Сергей. Коридор больше не казался ей мрачным, и она подумала, что нашла парня с неплохой жилплощадью. Небольшой ремонт – и квартира засияет. Чувствуя себя как дома, она зашла в спальню, взяла с полки икону с Иисусом и, подумав, засунула ее под матрас дивана. Потом сходила на кухню и сняла со стены потемневшую иконку со Святой Троицей. Спрятала ее за газовую печь и, шаркая бабушкиными тапочками, вернулась к Сереже. Она уже легла в кровать, когда вдруг вспомнила про газетную вырезку с Николаем Чудотворцем. Встала, нашла в желтом фонарном свете вырезку и сорвала с булавки. Поколебавшись, она скомкала бумажку в шарик и забросила под батарею. Невольно улыбаясь, она устроилась рядом с Сергеем и ощутила плечом его теплую, ровно дышащую спину.

«Все будет хорошо, – подумала Таня, засыпая. – Каждый имеет право быть замеченным, чтобы он ни делал в своей жизни раньше. Каждый имеет право на свечечку в церкви».

Она проснулась посреди ночи от чавкающих звуков. Старуха сидела на Сергее и пожирала его лицо. Голова парня была повернута в сторону, и на ней все казалось желтым: и текущая из глазницы густая масса, и вырванная щека с оголившимися резцами, и откушенный наполовину нос. Старуха оторвалась от своего кровожадного занятия и посмотрела на Таню красными глазами. Девушка даже не успела пошевелиться: лапа с четырьмя желтыми когтями, каждый размером с лезвие перочинного ножа, придавила ее к постели. Другая лапа сдернула одеяло. Таня попыталась крикнуть, но старуха стиснула ее губы, шершавый коготь скользнул между зубов и рассек язык. Рот наполнился соленым устричным вкусом. Обезумевшая Таня смотрела, как старуха тянет свою клешню к ее животу. Когти оставляли на коже глубокие порезы, и постель стала набухать красным.

Внезапно лапа превратилась в ужасающее подобие душа, когти и пальцы сплелись и приобрели металлический оттенок, из желтой плоти выплыл прикрытый стальной сеткой раструб.

– Ибо сказано! – прорычала старуха набитым ртом. – Не верь бесам лукавым, не верь бесам просящим, не верь бесам плачущим, не верь бесам, притаившимся в углу твоей спальни, смотрящим на тебя спящую, не верь бесам!

Из отверстий душа вырвались сотни сверкающих игл, и Таня почему-то подумала, что у нее не получится умереть так же быстро, как умер Сережа. В ушах снова и снова звучало непрожеванное: «Не верь, не верь, не верь!»

Максим Маскаль. Терминатор против Пиковой дамы

Сколько лет я не прикасался к картам? Десять? Пятнадцать? Как же давно это было. Беззаботное детство в маленьком шахтерском городке. Плакат с Брюсом Ли висит на стенке, тетрадки пылятся на полке, потому что каникулы, а коробка с вкладышами от жвачек спрятана под кроватью – это мое самое главное сокровище. Потом мы с пацанами будем играть на лавочке, и, если повезет, если моя правая ладонь будет ловко бить по ярким, вкусно пахнущим бумажкам, моя коллекция станет лучшей во дворе. Мне оставалось собрать всего три вкладыша из «Бомбибома», чтобы получился полный комплект. Шестьдесят квадратных картинок с автомобилями, которых мы никогда не видели на наших улицах. Насколько я помню, тогда в городке была всего одна иномарка. Красного цвета «БМВ» у Денискиного отца. Как же мы мечтали на нем прокатиться! А он никогда нам не разрешал. Тем летом я так и не смог собрать полную коллекцию, потому что ладонью, с которой до мяса содрана кожа, очень больно бить по лавочке. Я пробовал играть левой рукой, но почти всегда проигрывал.

– А у меня родаки на дачу уехали! Пойдемте ко мне? – предложил Борька.

– Пошли, а есть чего пожрать? – спросил вечно голодный Антоха.

– Найдем что-нибудь. Айда! – Борька спрыгнул с качелей.

Пару часов мы валяли дурака, а потом он предложил вызвать Пиковую даму.

– Мне сеструха рассказывала, когда приезжала из Красноярска. Они там с соседками вызывали в общаге. Пиковая дама пришла и чуть их не убила. Высунула руки из зеркала, а девчонки словно загипнотизировались и не могут пошевелиться. Потом она стала одну из них душить и почти задушила, но тут моя сеструха очнулась, карту порвала, и Пиковая дама убежала. Давайте вызовем?

– Да ну, врет все твоя сеструха. Нет никакой Пиковой дамы, – заныл Антоха.

– Боишься? – подначил Борька.

– Чего я боюсь-то…

– Витька, давай с тобой вызовем, а то Антоха зассал, – повернулся Борька ко мне.

Я согласился: еще не хватало, чтобы меня обозвали зассанцем.

– А как?

– Мне, короче, сеструха все рассказала. Надо взять зеркало, нарисовать на нем красной губной помадой лестницу. Вверху черным фломастером точку сделать. Выключить свет и зажечь свечку. К зеркалу прислонить Пиковую даму и позвать ее. Тогда она спустится с лестницы, и, если она придет, можно загадать желание, любое, какое захочешь, она все исполнит.

– А если она злая придет? – спросил Антоха.

– Тогда она может из зеркала вылезти и нас задушить. Как только начнет руки тянуть, нужно быстро карту порвать, и она убежит. Ты лучше, Антоха, иди домой, если боишься, а то штаны намочишь.

– Сам ты штаны намочишь. Ничего я не боюсь, потому что нет никакой Пиковой дамы.

– Ну, я тебя предупредил.

– Пацаны, а какое желание загадаем? – спросил я.

– Если мы втроем вызывать будем, то и желание должно быть одно на всех. Вот если один вызываешь, то желание только твое. Так мне сеструха говорила. Но одному вызывать опасно. Если Пиковая дама придет злая и тебя загипнотизирует, то ты карту не сможешь порвать и она тебя задушит. У сеструхи в общаге одна девка вызывала, хотела себе велосипед загадать. Утром ее мертвой нашли, а во рту – карта Пиковой дамы, – перешел на шепот Борька.

Мне стало немного страшно, но отступать было поздно. Если даже Антоха не ушел, то мне тем более нельзя.

– А давайте загадаем ящик жвачки. «Бомбибома»! – бодрым голосом сказал я.

– Точно! Давайте! Борька, тащи зеркало и помаду! – Антоха тоже расхрабрился.

Мы нарисовали на зеркале лестницу и точку. Борька задвинул шторы, и комната погрузилась в темноту. Я чиркнул спичкой и зажег небольшую свечку в виде гномика. Мне показалось, что гномику тоже страшно: у него было какое-то грустное лицо с набежавшим на красный нос воском.

– Теперь ставь ее лицом к зеркалу, – протянул мне Борька карту.

– Что надо говорить? – спросил я его, прислонив Пиковую даму под лестницей.

– Пиковая дама приходи, и так три раза. Давайте все вместе.

– Пиковая дама, приходи, Пиковая дама, приходи, Пиковая дама, приходи!

– Надо ждать и смотреть на точку, – прошептал Борька, видно, тоже начиная бояться.

Мы ждали долго, не говоря ни слова. Неровный свет от свечи отражался в зеркале, и казалось, будто дама на карте шевелится. Гномик успел расплавиться почти до бровей, когда черная точка вдруг сдвинулась с места.

– Черт! Она спускается! – закричал Антоха.

У меня пересохло в горле. Я уставился на черную точку, опустившуюся еще на одну ступеньку нарисованной лестницы.

– Ребята, я боюсь. Давайте включим свет, – заныл Антоха.

– Вдруг она добрая? – как-то неуверенно сказал Борька.

Точка дошла до середины зеркала. Грудь сдавило от страха, и я бы кинулся бежать оттуда, но не мог пошевелиться. Кто-то схватил меня за руку, и я чуть было не заорал, но понял, что это Антоха.

– Я боюсь, я боюсь, – плаксиво причитал он, вцепившись в меня липкой от пота ладошкой.

Пиковая дама рывком спустилась еще на одну ступеньку, и тут где-то позади нас раздался грохот. Мы закричали и вскочили с пола. Борька задел гномика, и тот, ударившись об зеркало, повалил его. На мгновенье в комнате стало темно, а потом вспыхнул яркий свет.

– Это что вы тут устроили? – прикрикнул Борькин папа.

Я и Антоха бросились мимо него в коридор. В считаные секунды натянули ботинки и выскочили на улицу. По Антохиным штанам расползалось мокрое пятно.

Утром мы встретились с Борькой во дворе. У него были красные глаза. Видно, тоже не мог заснуть ночью. Я боялся, что Пиковая дама вылезет из зеркала в коридоре и придет меня душить. Но солнечным утром все страхи ушли, и мы начали бахвалиться друг перед другом.

– Эх, чуть-чуть не хватило, родаки все испортили, а то был бы у нас сейчас целый ящик жвачки, – размахивая руками, сказал Борька.

– Да! Что они так рано с дачи приехали? Ты видел, Антоха-то все штаны зассал, – ответил ему я.

– Трус, что с него взять. А мы с тобой потом вдвоем Пиковую даму вызовем, не надо будет с ним делиться.

– Точно!

– Пойдем в лапту сыграем?

– Пошли.

На поле к нам присоединился Вовка с соседнего двора. Родители у него часто летали в командировки, поэтому у Вовки всегда были новые вкладыши. Вот и сейчас он принялся ими хвастаться.

– Это от «Лазера», смотрите, какой танк. А это от новой жвачки, «Стар Трек». Это не просто вкладыш, а наклейка. Можно на портфель наклеить или на пенал. А вот еще от «Терминатора». Шварценеггер с пулеметом, такого ни у кого нет.

Терминатор меня впечатлил. По сравнению с ним мои «Бомбибомы» сильно проигрывали. Они продавались даже у нас в киоске, а «Терминаторы» наверняка только в больших городах.

– Давай сыграем? – сделав равнодушное лицо, предложил я. – Ставлю две «Турбы» против «Терминатора».

– Ага, размечтался. Да я его на все твои вкладыши не променяю. Говорю же, такого ни у кого нет, – пряча в карман Шварценеггера, заявил Вовка.

– Да кому он нужен, твой Терминатор – башка из чайника, – пытаясь скрыть обиду, ответил я.

Позже днем я проверил все киоски, где торговали жвачкой. Конечно, в нашей деревне никто про «Терминатора» и не слышал. За ужином я попробовал еще один способ.

– Мама, а когда нам тетя Аля посылку пришлет из Новосибирска?

– Какую посылку? Она же недавно присылала, рубашку тебе новую к школе подарила.

– Да что рубашку, их у меня полно. Попроси, чтобы она мне жвачку «Терминатор» прислала.

– Вы посмотрите на него, жвачку ему подавай! Тете Але больше делать нечего, как деньги на всякую ерунду тратить! Совсем уже! Ну-ка, доедай суп и марш из-за стола. Мне еще гречку перебирать надо, отцу кашу сварить.

Ничего эти взрослые не понимают, думал я в своей комнате. Вот на кой черт мне нужна эта рубашка? Что у меня, рубашек нет? На эти деньги можно было бы заказать тете Але, чтобы она штук двадцать «Терминаторов» купила, а то и больше. Вот бы Вовка обзавидовался, а то ходит гордый такой со своим Шварценеггером. Что же делать?

В пятницу вечером, когда родители ушли в гости, я снял в коридоре зеркало и отнес в свою комнату. Борьку звать не стал. Подумал, если обидится, подарю ему один вкладыш. У мамы на зеркале взял помаду, порывшись в шкафу, достал огарок свечи. А вот черный фломастер никак не мог найти и взял у мамы черный химический карандаш, которым она подводила глаза. Послюнявил его и нарисовал маленький кружок. Итак, все готово: зеркало с красной лестницей и черной точкой стоит у стенки на кровати, рядом на блюдце свечка. Я принес с кухни потрепанную колоду карт, которой папа иногда играл с друзьями в дурака, и вытащил оттуда Пиковую даму. Мне показалось, что карта улыбается. Хороший знак, подумал я, прислонив карту лицом к зеркалу. Затем выключил в комнате свет, задернул шторы и зажег свечку. Прикрыл дверь в коридор, где на всякий случай свет оставил.

– Пиковая дама, приходи, Пиковая дама, приходи, Пиковая дама, приходи! – прошептал я, уставившись на черную точку.

Сначала я хотел попросить у нее ровно сто жвачек с Терминатором, но потом решил – пусть будет еще одна для Борьки. Я сидел на кровати рядом с зеркалом и ждал. Сначала было страшно, но точка никак не хотела двигаться, поэтому бояться я даже устал.

– Ну, приходи же, – поторопил я Пиковую даму.

Точка неподвижно стояла на верхней ступеньке. Через некоторое время мне захотелось в туалет. Я немного потерпел, но все-таки покинул свой пост и вышел в коридор. При свете лампочки вся затея показалась глупой. Борька, поди, что-нибудь с фломастером придумал, вот нам и померещилось. Я вернулся в комнату, чтобы успеть все убрать к приходу родителей, и, подойдя к кровати, увидел, что свечка почти догорела. А где же точка? Ее не было!

Кружочек, который я нарисовал маминым карандашом, будто кто-то стер. Но в квартире, кроме меня, никого нет. Лишь присмотревшись, я заметил, что точка переместилась с верхней части зеркала в самый низ, остановившись напротив карты. Я тяжело выдохнул, и огонек свечки затрепыхался. И тогда из зеркала выскочила рука, которая крепко вцепилась в мою правую ладонь. Я закричал от ужаса и стал вырываться, но Пиковая дама держала крепко. Она тащила меня к себе. Я верещал во весь голос и пытался выдернуть ладонь из этой страшной лапы с черными ногтями, но бесполезно. Она затягивала меня все глубже и глубже в зеркало. Оттуда, из глубины, на меня смотрело ее злобно ухмыляющееся лицо. Она оказалась не уродливой или страшной, а даже красивой, но это была злая красота. Пиковая дама никогда не бывает доброй, внезапно понял я. Она не дарит велосипедов и жвачку, она затягивает детей в зеркало, душит и выбрасывает трупы обратно в наш мир. Моя правая рука уже по локоть вошла в зеркало, когда я вспомнил, что нужно разорвать карту. Где же она?! Отброшенная нашей борьбой карта лежала на краю кровати. Я дотянулся до нее и схватил. Но как ее порвать одной рукой?! Пробовал и так и так, но ничего не получалось. Тогда сунул карту в зубы и изо всех сил рванул. Зубы скользнули по глянцу, и мне удалось оторвать лишь уголок, где нарисованы пики.

Хватка Пиковой дамы ослабла. Ее губы, густо накрашенные красной помадой, скривились, словно от боли. Возможно, она даже закричала, но из зеркала не донеслось ни звука. Я снова вцепился в карту зубами, сумел оторвать еще один кусочек и принялся с удвоенной силой вырываться из ее ослабшей руки. Она пыталась удержать меня, но я все тащил и тащил руку из зеркала, до мяса разрывая ладонь, пока наконец не освободился. Наши взгляды встретились. Пиковая дама смотрела с такой яростью, что я застонал от страха и убежал.

Лишь поздней ночью родители нашли меня в гаражах. Я сидел возле фонарного столба в кружке света, размазывая по лицу слезы и кровь, и все твердил им про Пиковую даму, но они, конечно, не поверили мне, решили, что меня покусала собака. Ох, если бы это была собака. Пусть хоть сто собак.

Домой я зашел, крепко держа папу за руку, словно маленький. Но мне было все равно, что обо мне подумают. Я боялся, что она вылезла из зеркала и ждет меня. Но никого не было, даже зеркало висело на своем месте. Я решил, что его повесили родители, когда вернулись домой. Как же я ошибался. Пиковая дама сама умела заметать следы.

Почти неделю у меня была высокая температура. Я спал в зале у родителей, а в свою комнату ни разу не зашел. Папа принес мне оттуда книжки и игрушки, а я делал вид, что не могу встать из-за слабости. Наконец наступил день, когда температура спала.

– Слава богу, выздоровел, сынок, – улыбнулась мама.

– Сейчас отнесу постель в твою комнату, – подхватил отец.

Я боялся туда заходить, очень боялся, но пришлось. Днем я тщательно проверил шкаф, заглянул под кровать и унес в коридор маленькое зеркальце, которое лежало на полке. Пиковая дама не придет, успокаивал я себя. И верно – той ночью она не появилась. Пережив первую ночь, я поклялся больше не вызывать ее.

Кошмар начался на следующий день. К родителям в гости пришли Козловы. Я посидел на кухне за столом с гостями, потом заскучал и ушел к себе. Перебирая «Бомбибомы», мечтал, что скоро рука заживет, я выйду во двор, выиграю три недостающих вкладыша, и тогда с полной коллекцией мне и «Терминатор» будет не нужен. Мне захотелось пить, и я снова вернулся в кухню. Женщины ушли пить кофе в зал, а папа с Козловым играли в карты за кухонным столом. В карты! Но ведь в колоде не хватает одной. Я порвал Пиковую даму, когда боролся с ней. Я подошел к столу как раз в тот момент, когда папа выхватил из руки ту самую карту и припечатал пиковую десятку Козлова.

– А что вы скажете на это? – воскликнул папа.

– Нет, чтоб тебя. Ходи, – ответил Козлов.

Как такое возможно? Может, папа купил новую колоду? Но нет – я хорошо запомнил небольшое грязное пятнышко в углу карты. Это была именно она. Каким-то образом карта сумела восстановиться. Забыв про то, что хотел пить, я вернулся в комнату, попытавшись отбросить страшные мысли. Ведь это всего лишь карта. Наверное, папа ее просто склеил. Да, точно! Как я сразу не догадался? Нашел порванную Пиковую даму в моей комнате и склеил кусочки. Какой же я трус!

Осмелев, я вышел из комнаты. Мама стояла перед зеркалом в коридоре.

– Витя, мы проводим гостей. Скоро вернемся, а ты можешь включить телевизор, – сказала она, подводя глаза черным карандашом.

– Да, конечно, – ответил я и закашлялся.

Что-то было не так.

Мама подошла и обеспокоенно наклонилась к моему лбу:

– Ты что кашляешь? Опять заболел?

У нее в глазах, обведенных тем самым химическим карандашом, вместо зрачков были карточные знаки пик.

– Ну, мы идем? – Из кухни вышли папа с Козловым.

Мама быстро потрогала мой лоб и, убедившись, что он не горячий, кивнула папе.

– Посиди, малыш, мы скоро. – Пики из ее глаз пропали.

Я зажег в доме все лампочки и, подтащив телефон ближе к двери, набрал номер Борьки. Гудки, гудки. Наконец трубку взяли.

– Здравствуйте, а Борю можно?

– Его нет, а кто это? – спросила его мама.

– Это Витя Карманов.

– А, Витя, здравствуй. Бори нет, он с папой к бабушке уехал в поселок. Завтра приедут. Я скажу, что ты звонил.

– А там есть телефон?

– Сломался. Завтра поговорите, до свидания.

– До свидания.

Все против меня. Кто еще мне может помочь? Антоха? Нет, от него помощи никакой. Придется продержаться до завтра, пока не приедет Борька. Он что-нибудь придумает.

Когда через час вернулись родители, я уже подготовился. Под одеяло спрятал фонарик и книжку про партизана Леню Голикова, чтобы не спать всю ночь. Карандаш и колоду карт выбросил в окно, надеясь, что сегодня вечером их не хватятся. Долго думал, что делать с зеркалом. Разбить его и сказать, что случайно? Но в голове вертелась мысль, что разбить зеркало – к большому несчастью. Что же делать? Наконец я решил, что если не буду спать, то смогу закричать, когда Пиковая дама появится. Родители проснутся и, увидев ее, поверят мне. А вместе мы как-нибудь справимся. Позже я сам удивлялся, что смог доверить жизнь такому ненадежному плану. Леня Голиков меня бы в свой отряд после этого не взял.

Родители давно уснули, а я все читал про то, как Леня с другими мальчишками-партизанами взрывал фашистские поезда. Вот бы и мне сюда пару килограммов взрывчатки, я бы этой Пиковой даме устроил. От такой мысли я даже тихонько засмеялся. Но когда до конца книжки оставалось несколько десятков страниц, я, видимо, все-таки задремал. Проснулся от того, что в комнате кто-то ходил, с ужасом принялся искать фонарик, но его нигде не было. Постепенно глаза привыкли к темноте, и я различил силуэт у двери. Это была ОНА.

Пиковая дама приближалась медленно. Ростом с обычного человека, чуть выше моей мамы. Я закричал, чтобы разбудить родителей, но из горла вырвался лишь нелепый мышиный писк. Меня всего сковал липкий страх. Пиковая дама вытянула вперед длинные руки с острыми черными когтями. Я понял, почему не мог кричать – она меня загипнотизировала, как рассказывал Борька, а теперь будет душить. Однако был у меня козырь в рукаве. Точнее, под подушкой. Я нащупал две карты, которые не выкинул в окно вместе с колодой. Два красных короля – бубей и червей. Короли всегда бьют даму, а красные короли должны быть на моей стороне. Дождавшись, когда Пиковая дама приблизится к кровати, я швырнул карты ей в лицо. Черт! Бубновый король не долетел, бестолково шлепнувшись на пол. А вот король червовый достиг цели – он угодил прямо в лоб этому черному чудовищу. Карта приклеилась к коже Пиковой дамы и зашипела, словно была очень горячей. В коридоре с грохотом упало зеркало, раздался встревоженный голос родителей. Красивое лицо Пиковой дамы исказилось от злобы.

– Я вернусь. Следующей ночью я вернусь за тобой, – прошипела она.

Когда в комнату вбежал отец и включил свет, она исчезла.

– Что случилось, Витя?

– Мне приснился страшный сон, – ответил я, зная, что правде он не поверит, ведь у меня вновь не было никаких доказательств.

Остаток ночи прошел спокойно, а днем я дозвонился до Борьки.

– Плохо дело, – сказал он, выслушав мой рассказ. – Короли тут не помогут, точно тебе говорю. Нужно что-то помощнее. А зеркало не разбилось?

– Нет. Оно упало ночью, но родители повесили его обратно.

– Это хорошо. Есть у меня одна идейка. Жди меня вечером. – Он повесил трубку.

Весь день я ходил из угла в угол, томясь в ожидании друга. Если он ничего не придумает, то этой ночью Пиковая дама точно меня задушит. Какой же я был дурак, когда решил вызвать ее в одиночку! Если бы со мной был Борька, ничего бы не случилось. Я вспомнил, что хотел отдать ему всего один вкладыш, и мне стало стыдно.

Наконец он пришел, держа в руках что-то тонкое и квадратное, завернутое в коричневый плед.

– Привет! Что это?

– Т-с-с! – приложил он палец в губам и прошмыгнул в мою комнату. А когда я зашел вслед за ним, прошептал:

– Тащи зеркало.

На цыпочках я прокрался в коридор. Родители смотрели телевизор в зале. Стараясь не издать ни звука, я снял это чертово зеркало со стены и отнес в комнату, где Борька уже распаковал свою ношу. Это было зеркало. Зеркало, на котором чем-то черным была нарисована лестница. Над ней замерла жирная синяя точка. Борька выхватил из моих рук второе зеркало и быстро намалевал на нем лестницу и точку – помадой и фломастером, а потом прислонил к спинке кровати. Взяв со стола стопку книжек для опоры, он расположил свое зеркало напротив моего и деловито спросил:

– Пиковая дама у тебя?

– Что? Что у меня?

– Карта! – неторопливо пояснил он.

– Я выкинул ее в окно.

– Черт! Ты уверен? Она могла вернуться, сходи посмотри.

И точно: колода как ни в чем не бывало лежала на кухне. Я осторожно поднял ее за уголок и понес Борьке. Пока я ходил, он поставил свечку между зеркалами. Пиковую даму вытащил из колоды и прислонил к моему зеркалу, а потом достал из кармана то, отчего я присвистнул.

– Терминатор!

– Он самый, – ухмыльнулся Борька.

– Где ты его взял?

– Пришлось отдать Вовке мой перочинный нож и почти все вкладыши.

– Борька! Ты! Друг! – воскликнул я, уже догадавшись, что он задумал.

– Да чего там, потом сочтемся, – отмахнулся он, прислоняя картинку со Шварценеггером к зеркалу, где дегтем была нарисована лестница. – Шварц этой ведьме задаст жару!

Мы погасили свет, задернули шторы и стали произносить каждый свое заклинание.

– Пиковая дама, приходи! – начал я.

– Терминатор, приходи! – подхватил Борька.

И так три раза.

Черная точка сдвинулась с места первой. Но к середине лестниц синяя ее догнала. Только бы раньше времени не вошли родители и все не испортили, твердил я про себя. И вот точки достигли самого низа и остановись напротив своих персонажей.

– Приготовься! – громким шепотом сказал Борька.

Из зеркал вдруг потянулись рука с черными когтями и металлический протез, и мы тут же соединили зеркала. Они сильно завибрировали, вырываясь из рук. Тогда мы опрокинули их на кровать и запрыгнули сверху, удерживая ногами. Нам в пятки сыпались тяжелые удары.

– Во мочилово! – в восторге закричал Борька.

Верхнее зеркало начало подниматься вместе с нами, толкаемое могучей силой. Из-под него выскочила рука Пиковой дамы и ухватила Борьку за ногу, раздирая штанину и оставляя на коже глубокие царапины. Борька перекосился от боли, но тут зеркало начало опускаться, и Пиковая дама разжала пальцы, отпуская добычу. Перед тем как зеркала вновь соединились, из щели между них вылетел веер карт, забрызганных машинным маслом. Потом мы посчитали, когда несли их сжигать за гаражи, – там было ровно тридцать шесть пиковых дам. Последний удар по ногам – и все стихло. Мы постояли так некоторое время, а потом осторожно разъединили зеркала. На моем черная точка оказалась густо перечеркнута дегтем, а в Борькином мы на мгновение увидели Терминатора. Половина лица у него была человеческой, другая – маской киборга. Красный лазер подмигнул нам, и изображение исчезло.

– Круто! – выдохнули мы с Борькой и засмеялись.

Мы смеялись так долго и громко, что прибежали мои родители, которые не слышали великой битвы Терминатора с Пиковой дамой. С большим удивлением они смотрели на то, как мы прыгаем на диване, все заляпанные маслом.

– Мы победили! Терминатор победил! – кричали самые счастливые мальчишки на свете.

Много лет прошло с того дня. Я еду на поезде Москва – Абакан в маленький шахтерский городок, где у моего друга родился сын. Внизу соседи по купе играют в карты. С верхней полки я вижу, что у бородатого толстяка, который сидит подо мной, в руках улыбается Пиковая дама. Но я не боюсь. В сумке у меня лежат несколько коробок с самой лучшей жвачкой на свете. Я раздам ее всем ребятам, которых встречу.

Сергей Карпов. Вечером они смотрели телик

– Господи, этого не может быть, я здесь один, один, – бормотал про себя Дьюи, оглядывая ряды манекенов. Толпа неподвижных белых фигур на бесконечном мрачном складе…

И тут он почувствовал мягкое прикосновение к плечу.

Дьюи резко обернулся, готовый отразить удар, но это была всего лишь Кортни…

– Ой, – сказала Леся и прижалась к Мише. Тот усмехнулся, приобнял ее за плечо и сделал потише.

Этим вечером они решили просто посмотреть телик. На улице зимний холод, в холодильнике мороженое, да и она предложила посмотреть леденящий кровь ужастик – определенно им придется согреть друг друга. Отличный способ провести вечер.

– Надеюсь, когда у нас будут дети, они не вызовут на нашу голову демонов, как в этом фильме, – слегка дрожащим голосом проговорила Леся.

– Да-а, – улыбнулся Миша. Мелькнула мысль – надо же, всего полгода встречаются, а она уже про детей думает. Леська всегда была мастером планов, более приспособленной к жизни из них двоих. Мишка-то больше был раздолбаем. Если б не ее помощь в свое время, он бы умудрился вылететь из вуза, и это на пятом курсе, когда уже в любом случае учеба кончается.

– Храаа, – сказал манекен на экране.

– Сходишь за мороженым? – спросила Леся.

– Уже? Тогда паузу поставь.

Мишка поднялся с дивана и двинулся к дверям. Добрел до кухни и задумался, в каком из ящиков морозильника лежат брикеты пломбира. Открыл наугад и замер. Среди аккуратных упаковок мяса, которые в прошлый раз привез папа из деревни, лежала ее голова. Дыхание перехватило.

Хоть она явно побыла здесь какое-то время, возможно, день, и на ней уже кое-где нарос иней, Миша сразу ее узнал. Он же видел ее секунду назад. Кто-то отрубил голову Лесе. Из рваной раны на шее свешивались красные мясные сосульки. На лице застыл ужас.

Миша как-то по-детски закрыл и открыл глаза, но голова не пропала. «Может, розыгрыш какой-то?» – вдруг подумал он, но что-то ему подсказывало, что Леся на такие розыгрыши была неспособна. Почему «была»? Она же в соседней комнате?!

Он медленно коснулся холодной щеки.

– Миша! – раздался голос Леси. Он вздрогнул и чуть не упал, ухватился за стол. – Ты скоро? Я там мороженое на подоконник выложила!

– С-сейчас, – ответил Миша. Ему казалось, что он не сможет ничего сказать, как в страшном сне. Но сказал. Жизнь продолжалась. В соседней комнате скрипел диван, на котором устраивалась поудобнее Леся. На подоконнике размораживался пломбир. В морозилке лежала ее голова.

Мише вдруг почудилось, что он совсем один, маленький, в большой темной квартире. Хотя все совсем не так: он был уже большой, квартирка была однокомнатная, а в соседней комнате сидит Леся.

Нет. Не Леся.

«А кто? Да что за бред? Как такое может быть? Это глупая шутка какая-то!»

Но почему-то он решил не говорить Лесе про голову. Как во сне, задвинул ящик, закрыл морозилку и двинулся в комнату.

– Ну, и где мороженое? – разбудил его смешливый голос Леси.

– А… Да что-то задумался. – Миша уставился на нее, освещенную только тусклой лампой со склада с живыми манекенами. Она улыбалась.

– Балбес!

Вернулся на кухню. Включил свет. Резко повернулся, сел на корточки и опять открыл морозилку. Выдвинул ящик.

Пусто!

Господи, как камень с души упал… только лишь овощи и пакет с ягодами от соседки тети Ани. Безумие какое! Таблетки, что ли, попить?

Стоп…

Сердце Миши стукнуло и замерло. Он задвинул ящик и медленно выдвинул другой. Затем задвинул, с трудом поднялся и подошел к подоконнику. За стеклом во мраке парили редкие снежинки, то подлетая к окну на тусклый свет, как светляки, то вновь ускользая во мрак. Как его надежды.

Черт! Черт!

Как же это нелепо. Но можно проверить. Можно окончательно убедиться. В одной тарелочке лежал обычный пломбир, для него, в другой – клубничный, который любила Леся.

Когда он вернулся, его уже встречала не улыбка Леси, а вопли Дьюи, мечущегося среди манекенов. Впрочем, они тут же сменились на пение птиц и светлый день, где каким-то другим персонажам ничего не угрожало.

Миша протянул тарелку Лесе и сел на диван. Она тут же пристроилась рядом, мягко облокотилась на него.

«Блин!»

– Ты… ты меня так всего ухряпаешь, сядь нормально, – сквозь зубы выдавил он, давя желание оттолкнуть ее от себя.

Она хмыкнула и уселась прямо.

– Ну и как тебе здешняя еда?

– Что-то… не очень…

Миша не мог оторвать глаз от Леси, которая, в свою очередь, не отрывала глаз от телевизора и спокойно отправляла в рот ложечку за ложечкой. Не кривилась шутливо, как обычно, не щурила свои карие глаза, не капризничала. Спокойно ела гребаный подтаявший пломбир. Холодный, как ее щека там, в морозилке. Точнее, не ее.

Это что-то доказывает? Это случайность?

Миша чувствовал, что сходит с ума. Этого не может быть. И все же.

– М-м… – Девушка повернулась, почувствовав его пристальный взгляд. – Ты чего не ешь? – и снова улыбнулась. На ее губе таяла белая капелька мороженого.

Миша нахмурился и вдруг понял – надо уходить. Что бы это ни было. Неизвестно, сколько продлится затишье перед бурей. Час? Пока фильм не кончится? Пока они не лягут в постель? Его аж передернуло.

В телевизоре тем временем включили противный звуковой эффект звона в ушах.

– Не слышала, мне вроде эсэмэска пришла? – решил не упускать шанс Миша.

– Где? – удивилась Леся.

– Ну, у меня телефон на кухне и…

– Да нет, вон он, у телевизора заряжается.

Точно. Блин.

– Вот и проверю, – невозмутимо ответил Миша, аккуратно ставя тарелочку на палас.

– Ну и кто там? – лопая мороженое, спросила Леся.

– Саня чего-то… просит перезвонить. – Миша лихорадочно тыкал пальцами по пустому экрану, где не было ни следа эсэмэсок и звонков. – Я сейчас. Быстро.

Набрал номер Сани и, сдерживая дрожь в руках, отошел к окну. Первый гудок… Второй… Сзади звон ложечки по тарелочке… Третий… Ну же, давай, друг, ну ты чего… ответь, вытащи меня отсюда… Четвертый… давай, скотина, ну… Пятый…

Это уже глупо!

И еще один…

– Абонент временно не абонент, параноидальный неудачник, – ответил ему телефон.

– Что там Саша? Не торопится отвечать? – спросила Леся с усмешкой.

Сердце ушло в пятки. Он должен выбраться из этой квартиры. Или сойдет с ума.

– Да, привет, – сказал тогда Миша в трубку. – Ты чего так долго не подходишь?.. А, ясно. – Он обернулся к Лесе, гоняющей склизкие комочки пломбира по тарелке, и улыбнулся. – Чего говоришь? Ага… о’кей, давай. А чего сейчас-то? Ну ладно, ладно, только быстро. – А не зря Леся уговорила записаться его на курсы актеров! – Лесь, тут Саня сейчас к дому подъедет, хочет мне старый долг вернуть. Я спущусь вниз по-быстрому, ладно?

– А чего это он сейчас? – удивилась Леся.

– Не знаю, я тоже спросил. Приспичило вот. – Миша вышел в небольшую прихожую, включил свет – и как свежего воздуха вдохнул после мигающего мрака. Начал натягивать джинсы. Прыгая на одной ноге и звеня ключами от Сашкиной машины – тот ему по дружбе когда-то выдал второй комплект, – увидел себя в зеркале. Черт, да он бледный, как пломбир. И пальцы дрожат. Она заметила что-то? Заметила?

Леся потягивалась и казалась весьма соблазнительной в своей растянутой белой футболке и коротких шортиках. В голове у Миши снова все смешалось.

«Паранойя. Того, о чем я подумал, просто не может быть».

– А может, пусть он сам поднимется? – спросила она, прислонившись к косяку.

Леся не любила Саню. Считала, что из-за него Мишка ведет себя по-раздолбайски и не умеет жить самостоятельно. Саня тащит его по наклонной. Стала бы она приглашать такого человека в их интимный вечер?

– Да ладно, я быстро. Он уже подъехал, наверное. Я туда и обратно. – Миша накинул на себя куртку.

– Но только очень быстро и далеко не уходи.

С металлическим лязгом открылась входная дверь. С площадки дохнуло прохладой и слабым отзвуком музыки из какой-то квартиры снизу. Вокруг жили люди. А в его морозилке – отрубленная башка, а на его диване – Зло. Миша обрывисто вздохнул и нырнул в подъезд, как в колодец.

Первая ступенька вниз. В пролете всего десять ступенек. Он хотел казаться спокойным, но невольно ускорил шаг, а последние ступеньки перемахнул прыжком. В ушах стучало. Черт, но это только пятый этаж их «хрущевки», лучше ускориться…

– Миш! Тебе Саша звонит, – раздалось сверху, и он замер, оглушенный. Поднял голову. На площадке над ним в дверях стояла Леся с его мобильным.

Далеко не ушел.

Внизу – долгие пролеты пяти этажей. Вверху – Леся с телефоном.

Хочется бежать. Тянет бежать. Все мышцы напряжены до предела.

Но…

А если он прав? Если Леся – не Леся? Это то, что оторвало голову его настоящей доброй Леси. Это чудовище. И оно догонит его в один прыжок.

Манекены в фильме дергались рвано, но очень быстро. А как быстро бегает ОНО? Хочет ли он это узнать?

– А-ага… – прошептал Миша и шагнул по ступеньке вниз.

– Миш?

– Да, сейчас…

Он обреченно двинулся к квартире. Десять ступенек в пролете. И на сей раз они тянулись слишком долго.

– Да, сейчас подойдет, – внезапно заговорила Леся в трубку. – Как там Катя? Помирились? Славно. Ты ее не обижай, я Катю люблю. А почему ты решил так поздно приехать?..

Миша подскочил и чуть не вырвал телефон из ее рук. Она удивленно нахмурилась и поджала губки, но он, не обращая на нее внимания, рявкнул в трубку:

– Ну чего там? Мы договорились же?

– А? Ты о чем, чувак? Ты чего звонил? – Саша удивлялся слишком громко, и Миша нервно обернулся на Лесю. Слышала? Разглядывает в зеркале свой лоб. Прямо как настоящая Леся. Господи, что значит «прямо как»?..

– А?.. – Миша осознал, что не слушал, что там еще говорил его друг. – Слушай, у меня к тебе просьба… погоди пару минут, – прикрыл трубку рукой и сказал: – Лесь, я на кухне поговорю, ты пока иди фильм смотри. Я его все равно уже видел. Сейчас приду.

Она пожала плечами и закрыла входную дверь.

Миша ворвался на кухню и быстро зашептал в трубку:

– Сань, Сань, слышишь? Блин, я тут с ума схожу, вытаскивай меня отсюда!..

– Ты чего, чувак? – опешил на том конце провода Саня. – Что за чешский луна-парк ты там устроил, а?

– Слушай, слушай, это все очень странно, но, прошу тебя, поверь мне и не перебивай. Короче, я сейчас нашел в морозилке голову Леси.

Пауза.

– Чего?!

– Голова Леси. Как будто с мясом оторвана, блин. А она…

– Я же с ней только что говорил, ты че несешь? Какая голова, чувак? Стебешь, что ли?

– Не перебивай! Сам знаю, что бред. Ее голова в морозилке, а она сама сидит и телик со мной смотрит!

– Без головы?

– Да с головой! Но это не она!

– Я не уловлю чего-то…

– Хватит тупить! Это не она, это какая-то хрень, она убила Лесю и теперь хочет убить меня! Вызови полицию, я не смогу, она поймет. Вызови копов, или я там не знаю, кого-нибудь, вытащи меня, а не то я тут сдохну на хрен! – В ответ только шум мотора и приглушенный бубнеж радио. Наверное, едет с работы домой. Вокруг него оживленное шоссе, люди и вполне обычный мир, в котором самый ужасный монстр – бомж в вагоне метро. Миша сел на табуретку и тихо добавил: – Прошу тебя, поверь. Я никогда таким не шутил и шутить не хочу. Но тут, правда, какая-то странная хрень. И я боюсь. Понимаешь? Мне страшно.

– Ладно. Так, чувак, ладно. Вот что…

Миша вдруг что-то почувствовал. Точнее, услышал. Точнее, не услышал он ничего. Не услышал слабого бормотания и жуткой музыки из телевизора, где, кстати, совсем недавно Дьюи промолвил: «Что-то здесь слишком тихо…»

Он резко развернулся. За стеклом кухонной двери кто-то стоял. Дверь медленно раскрылась. Леся! Она все слышала! Но девушка лишь прошла мимо него, поставила в раковину пустые тарелочки из-под мороженого и улыбнулась:

– Я твое тоже доела.

Сколько времени она здесь? Что слышала?

– Чувак? – прошуршала трубка.

– Ладно, давай, – без выражения ответил Миша, глядя на Лесю. – Пока.

– Что, Саша не приедет? – спросила она, выходя из кухни.

– Ну, вообще-то…

– Он мне сказал, что сейчас собирался к Кате, хочет устроить сюрприз в честь примирения. Так мило! Саша твой, конечно, тот еще балбес, но…

Она перешла в другую комнату. Миша разжал одеревеневшие пальцы и стукнул мобильным о стол. Налил себе воды из-под крана и выпил большими глотками, словно хотел залить бешено стучащее сердце.

Подъезд отрезан – слишком долго бежать. Саня его не вытащит. Леся наверняка все слышала. Или нет? Она играет с ним. Что делать?

Он подумал, что всего час назад в такой ситуации спросил бы совета у Леси. Та никогда не теряется. И только сейчас вдруг осознал, что она мертва. Действительно мертва. Девушка, которую он когда-то встретил у друзей на днюхе, которая сказала: «Ты такой забавный. Не думал актером стать?» – которая заставляла писать диплом и тянула его вперед по жизни и еще умела классно целоваться… Милая блондинка с особенной улыбкой, мягкой грудью и железной хваткой, которая во всем его дополняла и которую он любил. Мертва.

И скоро монстр на диване оторвет ему башку. Если он правильно не разыграет свои карты. В однокомнатной квартирке не так много мест, где можно спрятаться. Значит, надо выкручиваться.

Ну. Думай.

Под жутковатый саундтрек ужастика он вернулся в комнату и вновь устроился на диване. Леся, не отрываясь от фильма, подсела поближе.

– Тут, кстати… – начал Миша, собравшись с духом.

– Да? – Что там, в ее карих глазах? Дьявольские искры? Или отражение телевизора?

– Сегодня звонила тетя Аня снизу… говорила, ты ей зачем-то нужна. Передать какие-то гостинцы, наверное, хочет. Раз у нас тут движуха началась – может, сходишь заодно?

Леся лучезарно улыбнулась и вдруг положила голову на его колени. Он вздрогнул.

– Я ее днем встретила. Она уехала сегодня к сыну. Ты, наверное, что-то перепутал. Правда?

Он чуть не ударил себя по лбу – так глупо погорел. От стыда и отчаяния позабыл все идеи. На экране Дьюи, запирая подвал с демонами, сказал: «Лучше б я поехал в Майами».

– Что-то мне холодно после мороженого, – вдруг вскинулась Леся, прижалась к нему.

Его сковал то ли ужас, то ли отвращение, то ли что-то еще, он не мог пошевелиться, пока она запускала свою ладонь под его футболку, ласково касалась губами за ушком, как ему нравилось, а потом поцелуи, как бабочки, перепорхнули на щеку, на губы…

Фильм еще не кончился. А последняя битва началась.

И Миша должен был отвечать на поцелуи. Ведь у него не было выбора, да? Он обнял ее, руки скользили по ее спине, и каждое движение, каждый миллиметр ее тела приходилось покорять, напрягая все свои силы. Она нежно подула ему на шею, и он закусил губу. Ее поцелуи больше напоминали не бабочек, а противных летних мошек. А рука, как змея, медленно поползла по его телу вниз.

С силой оттолкнув ее Миша, вскочил:

– Нет, я так не могу!

– Чего? – удивленно уставилась на него Леся.

Он взмахнул руками, не в силах посмотреть ей в глаза, открыл рот и тут же закрыл его, не найдя слов.

– Миш, что с тобой? – испуганно спросила Леся.

Ее страх, ее ласки – это все сети, болото, в котором вязнет мозг. Кончилось время хитростей. Пора прорубаться на волю силой. Миша набрал побольше воздуха и зло выпалил:

– Ты прости, конечно, но все, я так не могу. Ты слишком изменилась. Раньше ты была… казалась совсем другой. А теперь, теперь я тебя разлюбил.

– Почему?!

– Ты… потому что ты контролируешь каждый мой шаг, да? Ты давишь! С тех пор, как я с тобой, у меня никакой свободы. Понимаешь?! Ты уже всю нашу жизнь на годы распланировала, для детей уже чуть ли не детсад нашла, а я так не могу! Вопрос закрыт. Все. Давай разойдемся без скандалов. Я прямо сейчас свалю, и мы никогда друг о друге не вспомним. Где переночевать, сам найду, можешь не переживать.

Леся выглядела так, будто он бросал в нее не словами, а камнями. Но это лишь часть игры, это все обман, уловки! Он отвернулся и бросился в темную прихожую, но не успел сделать шаг, как раздался шорох и все мгновенно залило светом. Мишу ослепило, а когда он открыл глаза, то увидел в прихожей Саню, державшего в руке газовый баллончик.

– Ну и какого у тебя тут творится?! – воскликнул он.

– Как ты сюда попал? – поразился Миша.

– Так дверь открыта была. Я даже совсем застремался, думаю, мало ли что… Может, правда надо полицию вызвать…

– А почему не вызвал?! – выкрикнул Миша.

– Ну, я от вас совсем рядом был, решил подъехать и посмотреть… О, привет, Лесь!

Миша обернулся. Позади него стояла Леся, обхватив плечи руками, и растерянно глядела то на него, то на гостя.

– Ну, так вы что… уже помирились? – смутился Саша, пытаясь неловко спрятать баллончик. – Или что там у вас случилось? Миха меня застращал…

– Он меня бросает, – вдруг сказала Леся.

– Как это? – Саша удивленно посмотрел на Мишу: – Что с тобой, чувак? И ты ради этого меня сюда с армией звал? Ну, трындец!

– Да нет, ты не понял…

– Прямо сейчас, – всхлипнула Леся и бессильно прислонилась к стенке. – Минуту назад обнимал и целовал и тут вдруг заявляет в лицо (всхлип) … что он меня не любит (еще один фальшивый всхлип)… что я на него давлю!

Она сползла по стенке и расплакалась. Мишу перекосило от этой картинности, но Саня лишь развел руками и с укором посмотрел на него:

– Чувак, ну, ты чего… Хреново так поступать. Я тебя что-то не пойму.

Миша вдруг почувствовал, что его загоняют в угол, и ему стало трудно дышать.

– Сань, да не слушай ты ее! – отчаянно воскликнул он, стараясь отодвинуться от Леси. Это было непросто, ведь прихожая еле-еле вмещала в себя трех человек, даже не размахнуться, если что. Они словно в бочку набились.

– Саша, сделай хоть ты что-нибудь, – заплакала Леся.

– А я что тут сделаю? – Саше явно было неуютно. – Мих, ты хотя бы извинись… Поговорите нормально, а? Глядишь, и разрулите все, вы же вроде оба разумные…

– Да почему ты мне не веришь? – возмущенно перебил его Миша.

– Потому что ты какой-то бред несешь, друг, серьезно.

– Ты разве не видишь, что она издевается?!

– Она вообще-то плачет.

– Она прикидывается!

– Миш (всхлип) … я же люблю тебя…

– Чувак, завязывай! – уже сердито сказал Саня. – Я ничего не понимаю, но если это все еще какие-то дурацкие шутки или ты под кайфом…

Духота и нелепость происходящего пронизали прихожую, каждая молекула воздуха дрожала от безумия, и Миша взорвался:

– Да это же не она! Как ты не понимаешь? Она убила настоящую Лесю, убила! – Он едва не схватил этого придурка за грудки.

– Я докажу! Сейчас! – и пулей вылетел на кухню. Там распахнул морозилку, рванул на себя ящик – да, голова на месте, он не псих! – схватил за волосы, уже ничего не боясь, уже отбоявшись, и вбежал обратно в прихожую.

Все это заняло меньше двадцати секунд. Квартирка-то однокомнатная, от прихожей до морозилки всего пара метров. Но он все равно опоздал. Саша уже лежал, залив кровью линолеум и новенькие Мишкины кроссовки, а Леся держала в руках его голову. Сашино лицо исказилось от страха.

А она улыбалась. Теперь она улыбалась.

– Разрыв отношений – это так больно, – сказало ОНО голосом Леси. И как он мог думать, что это похоже на ее голос? Как и глаза, нос, губы – они как будто были плоскими, невыразительными, неудачно нарисованными на холсте лица.

Миша бросил быстрый взгляд ей за спину. Дверь в подъезд чуть приоткрыта, но ему никак не пройти.

– Я не запирала дверь. Ведь с открытой мышеловкой интересней, верно? – сказало ОНО, заметив его взгляд.

Миша кивнул, а потом швырнул голову любимой Леси в эту тварь и рванул в комнату. Голова срикошетила в зеркало, осколки со звоном разлетелись, а за спиной послышалось шипение.

Телевизор еще работал. Дьюи спасал Кортни от демона с другой планеты. Дьюи любил Кортни, хоть она и изменила ему с Брэдли в начале фильма. Но то была глупость, сюжетный ход, в конце они все равно останутся вместе.

Миша стал озираться по сторонам. Тупик. В мигающем полумраке комнаты не было ни-че-го, что могло бы помочь. Отбиваться ноутбуком? Вешалками из шкафа? Надо было бежать на кухню, там хотя бы ножи – хотя помог баллончик Саньку?

И снова мозг выдал одно-единственное решение – спросить совета у Леськи. Черт! Как так вышло, что он разучился думать сам?!

И тут в проеме прихожей появился ее силуэт. Точнее, уже не ее. Эти очертания не могли принадлежать человеческому существу. Мишку охватил ужас, какого он никогда еще в жизни не испытывал. Он был рад, что в комнате мало света и не видно подробностей.

– Попробуй закусить вот этим, дерьмоголовый! – сказал Дьюи, поджег запал и прыгнул в окно склада. Здание за ним обратилось в огненный шар.

Миша с воплем опрокинул телевизор под ноги чудовищу, комната сразу погрузилась во мрак. Но он уже нащупал ручку на раме, потащил на себя и вскочил на подоконник. Когда-то очень давно, еще в конце школы, жаркой весной, он так же стоял на подоконнике и хотел броситься вниз из-за одной девушки. Он не знал, стоит бросаться или нет. Так и не решился.

Он до сих пор не научился решать. Даже фильм сегодня выбрал не он.

Миша вынырнул из душной квартиры, лицо обожгло ледяным ветром, в глаза бросались снежинки, а по ушам резануло пронзительное шипение из-за спины. Секунда – из темноты перед ним показалась белая громада земли.

Это быстрее, чем пять этажей бегом по лестнице.

С хрустом и криком он влетел в сугроб, который нанесло за день метелью. Ногу пронзила огненная боль – как она не растопила снег вокруг? Подвывая, Миша пополз по обжигающему тело под футболкой насту к дорожке.

Не смог преодолеть адское желание оглянуться и посмотрел наверх. В окне их квартиры под самой крышей было темно, намного темнее, чем в других окнах. Там кто-то стоял. Кто-то большой. И он рассматривал Мишу.

«Кто-то же слышал мой крик, не все же в доме спят, кто-то выглянет!» – мелькнула отчаянная мысль. Нет. Никто не выглянул. Зато тьма отделилась от окна и шлепнулась в снег позади него.

Он заработал руками и ногами быстрее, взбивая сугробы в пену. Вырвался на дорожку перед домом, попытался подняться, но под ногами скользкий лед, да и стоять он мог только на правой – левая подломилась чуть ли не с хрустом. За собственным криком он не расслышал, был хруст или нет, но сумел подняться и похромал вперед. Голые ступни скользили по морозному льду. Мысль о забытых кроссовках слилась с образом окровавленного тела Сани без головы.

Еще ныло правое бедро. Машинально он провел рукой – от удара в него врезались ключи от Сашкиной машины. И тут же в темноте, прорезанной светом немногочисленных окон, показались припаркованные машины. Он сразу увидел «Форд» Сани – неужели ему начало везти? Неужели он вырвется, выживет и забудет потом все как страшный сон?

Справа его окликнули, и он чуть снова не упал от страха. Но это был только ночной прохожий.

– Эй, тебе помочь? – повторил тот свой вопрос. Миша оглянулся, но позади никого не было.

– Что с тобой? Может, «Скорую» вызвать? Или…

Договорить прохожий не успел, а Мишка в ту сторону даже не стал оглядываться – сегодня он уже успел привыкнуть к отрубленным головам, а вместо этого преодолел пару метров до машины Саньки, распахнул дверь и влетел внутрь. Он уже успел продрогнуть, озноб хватал его за пальцы, пока он пытался повернуть скользкий от крови ключ зажигания. Или это не озноб, а страх?

В лобовое стекло ударило что-то круглое и скатилось на землю. Машина тут же завелась, будто ждала этого пинка. А потом вдруг смолкла, и дверь с щелчком распахнулась. Миша выбрался обратно на мороз, хлопнул дверью, подпрыгивая на одной ноге и морщась, сделал пару шагов. В свете фар, среди кружащихся снежинок показалась Леся. В легкой футболке. Она не улыбалась. Смотрела на него с каким-то ожиданием.

Опираясь на капот, Миша сделал еще шаг. Он всегда был раздолбаем и от проблем предпочитал уходить, забывая о них. И только Леся держала все в руках и дарила ощущение комфорта. Но все меняется. Люди вырастают. Проблемы тоже. Если он сейчас заведет машину и забудет обо всем, как всегда, блин, что из этого выйдет? В его квартире два трупа, теперь вот еще один, и это всего за час. Что будет дальше? Еще больше голов покатится?

Его не просто вырвали из зоны комфорта. Его вырвали с мясом и выкинули полуголого на мороз. И пора уже что-то делать.

– Знаешь, – позвякивая, он перебирал между пальцев ключи в связке, – я даже не люблю ужастики.

Леся чуть наклонила голову. Почти как настоящая. Но вообще-то и настоящей она ему не очень нравилась.

– И мороженое. И меня бесят эти твои актерские курсы.

Она кивнула, улыбнулась и плавно двинулась ему навстречу, не щурясь от света фар. Ключи наконец легли в кулаке как влитые.

– И я бы все равно тебя бросил.

Дмитрий Тихонов. Трапеза

Они настигли его почти у самой деревни. В просветы меж деревьями уже крыши видать. И пока заскорузлые пальцы пристраивали ему на шею жесткую, колючую петлю, Егор успел рассмотреть даже забор возле крайней избы. Совсем рядом. Рукой подать.

– Чего пялишься? – прошипел один из палачей, тощий и до черноты загорелый, с длинными, перехваченными сальной тесемкой сивыми волосами. – Туда тебе не докричаться.

Половины зубов у него не хватало, звуки выходили уродливые, смятые, словно не человеком сказанные, а болотной змеей. Да и сам он походил на змею – такой же длинный, извивающийся, будто бескостный. Егор не имел привычки разговаривать с болотными гадами, поэтому молчал.

– Пора тебе, колдун, – не унимался беззубый. – Заждались на том свете.

Их было трое. Все в грязи, злые и суетливые. Пальцы у них дрожали, глаза бегали, а веревка никак не желала затягиваться. Даже со связанными за спиной руками он наводил на этих запуганных мужиков ужас. Знают, что ворожбу чистым днем творить несподручно, да все равно не могут унять в себе колючий озноб.

– Тебе ни последнего слова не полагается, ни попа, – еле слышно проворчал самый старший, обладатель косматой и совершенно седой бороды. – По-собачьи сдохнешь.

Егор подумал, что помнит имя этого человека. Видел в полку и даже краем уха слышал, как его звали – Никанор, кажется. Дядька Никанор. Такой добродушный и мягкий, словно старый медведь из сказки. Куда же девался его постоянный лукавый прищур? Нет и в помине. Медведь превратился в старую облезлую псину, тявкающую только на уже поваленного волка. Обычное дело.

– Не дергается даже, – сказал Никанор беззубому. – Спокойный слишком.

– А чего ему бояться! – усмехнулся тот. – У него же в пекле все друзья. Дожидаются небось его уже, на стол собирают. Да, колдун? Получили они твои заговорные письма? Дошли до них твои бумажки поганые? Готовят ли там тебе встречу, собачий ты сын?!

С этими словами беззубый с размаху ударил Егора по лицу. Не особенно больно – не хватало в тощих кулаках силы, но именно тогда, на короткий миг, когда в глазах слегка помутилось, Егор впервые увидел еще двоих присутствующих при казни.

Они стояли чуть поодаль, в просвете меж деревьев, закрывая собой вид на деревню. Оба высокие, безбородые, одеты в длинные выцветшие камзолы. Один внимательно разглядывал происходящее и слегка улыбался тонкими губами, второй смотрел в другую сторону – на избы, темнеющие среди зелени. А потом Егор моргнул, и эти двое исчезли, будто и не было их.

– Чего ему бояться! – вещал беззубый, потирая ушибленные костяшки пальцев. – Для него это самая лучшая смерть. Ни покаяния, ни отпевания. Он же там сразу своим станет. На костер бы его, чтоб душонку поганую как следует пропечь да очистить. А? Мерзота? Хочешь на костер?

Егор облизал окровавленные губы. Горячий соленый привкус немного прояснил сознание, и где-то глубоко под ребрами впервые шевельнулся страх.

– А сам-то ты откуда так хорошо про преисподнюю толкуешь? – спросил он, стараясь улыбаться. – Своими глазами видал небось?

– Что? – Палач от удивления и возмущения даже отступил на шаг. – Что ты мелешь?

– Не видал еще, значит, – кивнул Егор. – Ничего, придет время, увидишь…

И в этот момент показалось ему, что краем уха услышал он чей-то смех. Совсем рядом, почти за плечом. Тот же смех, что временами вспоминался по утрам, когда поднявшееся над горизонтом солнце еще могло приносить радость.

– Видит бог, я бы сжег тебя, погань, – прошептал беззубый. – И того, кто тебя удумал отпустить, тоже. Но Господь укрепляет нас, посылает тяжелые испытания на долю, и потому, видать, придется нам смириться с тем, что старикан ушел сам, а тебя мы можем только вздернуть, как последнего нехристя. Хотя ты ведь и есть нехристь, так?

Выходит, помер генерал-профос. Егор вздохнул. Последний раз он ел двое суток назад, и сейчас в голове, усиленный ударом, сгустился непроглядный серый туман. В нем тонули мысли и воспоминания. Где-то в самой глубине бесформенным клубком свернулось отвратительное, мерзкое предчувствие. Еще не ясно было, начинает оно просыпаться, выпрастывая наружу уродливые свои лапы, или пока просто ворочается во сне, потревоженное грядущей казнью. Оно не имело отношения к смерти и было много хуже ее, много страшнее и опаснее. Егор не имел права позволить этой твари поднять голову.

– Давайте, заканчивайте уже, – медленно проговорил он. – Скучно.

– Торопишься, значит? – На беззубого стало страшно смотреть. Он весь трясся от возбуждения, конечности беспорядочно дергались, словно при виттовой пляске. – Спешишь, да? К ненаглядным своим, рогатым, в пекло? Отмучиться хочешь побыстрее…

– И то дело, давай кончать, – протянул дядька Никанор. – Нечего тянуть, право слово.

– Хорошо же, колдун, мы сжалимся над тобой. Митька, а ну…

Митька, третий, самый молодой и молчаливый из палачей, коренастый крепыш с мушкетом за спиной, все это время безучастно стоявший рядом, придерживая трухлявую колоду, служащую опорой для ступней Егора, спокойно кивнул и резким ударом ноги опрокинул эту самую колоду набок. Вот и все заботы. Проще, чем забить свинью.

Тело устремилось навстречу земле, но веревка, закрепленная на нижней ветке дуба, остановила падение, рванула за шею, раздирая кожу. Судорожный испуганный выдох застыл под подбородком, уперся в кость нижней челюсти и сдавленным звериным хрипом вырвался из растянувшегося рта. Закружились над головой кроны деревьев, заслонили собой лоскут чистого неба.

Тишина наступила внезапно. Ни скрипа веревки, ни оглушительного стука крови в висках, ни подбадривающих криков беззубого. Это было как нагретая солнцем озерная вода после целого дня тяжелой работы в поле. Давно позабытое ощущение истинного счастья.

– А он неплох, – прозвучал безжалостный, пропитанный ядом голос. – Держится.

– Да, – согласился второй, тяжелый и черный, как грозовая туча. – Хотя деваться-то ему некуда, вот и держится.

– Эй! – позвал первый. – Егорка!

Егор оторвал взгляд от распахнувшегося перед ним небытия. Вокруг снова стояли пятеро. Трое палачей застыли нелепыми изваяниями: на искаженной ненавистью морде беззубого отчетливо читалось разочарование происходящим, дядька Никанор виновато отводил глаза в сторону, а Митяй смотрел повешенному прямо в лицо – смотрел с легким, невинным, почти детским любопытством, будто надеялся заметить нечто потаенное, в самом конце жизни способное обозначиться в глазах, нечто заповедное, неземное.

А вот двое других ничуть не застыли. Те самые, что померещились ему пару минут назад меж деревьями. В старых, но чистых камзолах странного покроя, в высоких охотничьих сапогах. Тщательно расчесанные волосы лежали на плечах аккуратными прядями. На пальцах с ровно постриженными ногтями – кольца да печатки со странными символами. Серебро, золото. В любой другой ситуации он точно принял бы их за барьев или заморских купцов каких. Но сейчас, из петли, ему было хорошо видно, что невыразительные, гладко выбритые лица напялены для отвода глаз, что под ними копошится что-то нечеловеческое, запредельное – то самое, что разворачивало свое черное тело посреди остатков его души. И когда они говорили или улыбались, это становилось особенно заметно.

– Слушай, Егорка, – начал один. – У нас к тебе дело. Давай по-хорошему, услуга за услугу. Мы, видишь ли, собрались вот в эту деревеньку на праздник к одному мужичку. Ничего особенного: посидеть, закусить, языки почесать. Но нам страсть как нужен кто-то вроде тебя. Ждали одного паренька, да сорвался он. Мы уж отчаялись было, думали, не состоится трапеза, а тут ты. Ну! Давай начистоту. Мы сейчас тебя оттуда вытащим, этих ребятушек к рукам приберем, а ты с нами пойдешь. Годится?

Егор не спешил с ответом. Боль в шее поутихла, словно растворившись в окружающей тишине. Слова о трапезе всколыхнули внутри обрывки человеческого. Но ведь он знал, кто эти двое. Уж ему ли не знать? По именам, конечно, не сумел бы назвать, но они и сами не всегда смогли бы – даже от Христа отделались всего одним словом.

– Долго думает, – сказал тот, что стоял справа.

– А куда ему спешить? – усмехнулся второй. – К нам не опоздаешь.

На себя Егору давно уже было наплевать, да и понимал он, что такое согласие лишит его последних шансов на спасение. Если они еще оставались, эти последние шансы. Пропадать, так пропадать, без всплесков, без метаний. Ступил когда-то на тропу – так изволь пройти по ней до конца и честно посмотреть в глаза тому, кто ждет у обрыва.

Однако обещание «прибрать к рукам» сломило его.

– Согласен, – прохрипел Егор так тихо, что и сам едва услышал.

Но тем, что ждали его ответа, этого хватило.

– Молодец! – воскликнул первый и звонко ударил в ладоши.

Тотчас петля разжала хватку, и Егор повалился в мятую траву, истошно хватая ртом воздух. Прохлада обожгла окровавленные легкие, и он, начавший было подниматься, вновь рухнул наземь, скорчившись от мук. Вокруг творилось что-то, шуршала трава, раздавались испуганные крики, но боль мешала понять суть происходящего. Торопливые шаги, вопль:

– Митька, едрить твою!..

Выстрел. Чье-то тело тяжело упало рядом, а через мгновение в ноздри ударил едкий запах порохового дыма. Визг, удар, угрюмая, безжалостная возня. Придушенный рев:

– Митька, отпустиии…

Влажный удар – и тишина. Потом еще один. Еще. Капли по траве. Кто-то темный переступил через Егора и встал рядом. Он разлепил веки и попытался рассмотреть стоящего, но получилось не сразу. Слишком много дыма, слишком сильно слезятся глаза. Закашлявшись, Егор откатился в сторону и, когда все наконец смолкло, медленно, опираясь руками о ствол дерева, поднялся на ноги. Колени дрожали, сердце ходило ходуном, боль в шее угасала, но неспешно, рывками.

Дядька Никанор лежал навзничь с простреленным лбом. Ружье, из которого его убили, валялось у него на животе. Мертвые глаза равнодушно рассматривали Митьку, что качался в не ему предназначавшейся петле, слабо подергивая ногами. На лице молодого палача растягивалась гримаса боли. По синему сукну шаровар стремительно расползалось темное пятно. Внизу, в аршине от рваных сапожных подошв, еще кровоточила отрезанная голова беззубого.

На подходе к деревне Егор вдруг испугался, что ее жители сразу раскусят его. Отчетливо представилось, как первый же встречный, кто бы он ни был, укажет на него пальцем и скажет мрачно:

– А я знаю тебя. Ты – Егорка, Иванов сын, бывший бригадирский писарь Никитского полка. В середине весны уличили тебя в ведьмовском деле, в наложении чар на солдатские ружья и сабли, в изготовлении заговорных писем. Просидел месяц в остроге, ожидая костра, как полагается по воинскому Уставу. Да только генерал-профос, который когда-то сам к тебе за помощью обращался, оказался добр и позволил отделаться битьем батогами, после чего выгнал из полка взашей. С тех пор шел ты через всю страну, где побираясь, где батрача по мелочи, где воровством промышляя. Надеялся в родное село вернуться, застать брательника своего, да только Господь иначе рассудил: нагнали палачи, специально за тобой посланные после смерти старого генерал-профоса, и повесили на окраине нашей деревни. Чертова сила вступилась за тебя, и потому идешь ты сейчас по нашей улице, не живой и не мертвый, съедаемый изнутри адской проказой. Не человек ты больше, Егорка, и не Иванов сын. Ничей ты теперь, никто, и звать тебя никак. А потому нет тебе места здесь, нелюдь. Не оскверняй наши дома, шагай обратно к дереву, на котором до сих пор болтается твоя петля. Исправь ошибку.

Он настолько отчетливо представил себе эти слова, что даже удивился, когда первая живая душа, попавшаяся на улице, попросту не заметила его. Сухая, худощавая старуха с траурно поджатыми губами медленно брела к колодцу, держа в корявых, словно сосновые корни, руках большую деревянную бадью. Опухшие ступни в стоптанных лаптях несли ее прямо навстречу Егору. Подняв голову, она скользнула по нему взглядом, недоуменно повела носом, а потом снова опустила глаза. Чужак, похоже, совсем не интересовал ее. Они едва не столкнулись: Егор в самый последний момент отшатнулся в сторону, и старуха равнодушно проплелась мимо, слегка задев его бадьей.

Никто, и звать никак. Да. Видно, неспроста выпал из петли. Чужой он здесь, среди этих приземистых курных изб и ухоженных огородов. Потому так и щипало глаза, и гудело в голове, когда проходил возле чуть покосившегося деревянного креста, вкопанного на околице. Потому никто из живых и не мог увидеть его.

Мужиков в деревне было мало, как и должно быть посредь августовского дня. Двое стояли у ворот большого, недавно подновленного дома с резными наличниками, толковали о чем-то гулкими голосами и даже не повернули голов, чтобы посмотреть на пришельца. А так – бабы да детишки. Мелочь носилась вокруг, заливисто смеясь и перекрикиваясь.

Егор не знал, куда ему идти, но был уверен, что сам найдет место. Чертятники не живут среди людей. Им тошно в окружении чистых душ.

Один из мальчишек, игравших на улице в догонялки, вдруг подбежал к нему, схватил за рукав и спросил, заглядывая в глаза:

– А ты куда, дядька? К Хромычу?

– К Хромычу?

– Да. Он однажды сидел на завалинке, да заметил двух братьев, да сказал им, мол, бодайтесь, как козлы. Ну, они на четвереньки встали и давай друг друга бодать. А он ржет. Я сам видал. А теперича помирает лежит.

– К нему, значит. – Егор попытался улыбнуться мальцу, но не вышло. – А что, не туда иду?

– Туда, – кивнул мальчишка. – Он на окраине живет. Там увидишь. Скажи ему, что это я, Андрюшка Васильев, прошлым летом хотел его избу поджечь. Потом-то понял, что так не можно делать, да только…

– Но я-то тут при чем? Сам скажи.

– Боюсь, – серьезно ответил мальчишка. – А тебе, дядя, бояться нечего.

Андрюшка отпустил рукав и побежал прочь, к игре, которая сейчас была важнее всего остального. Егор кивнул ему вслед и заковылял дальше. Его не провожали взглядами, не окрикивали, не пытались остановить. Будь он живым, разве сунулся бы к нему, лохматому, грязному чужаку, ребенок? Да и сунься – разве местные позволили бы им поговорить? Налетели бы, мальчишку отвели подальше, а непрошеному гостю намяли бы бока да вытолкали прочь из деревни – моргнуть не успеешь. Но на то и живой, чтобы с тебя спрос был. С нечистой силой иначе.

Он продолжал идти, шаг за шагом приближаясь к цели. Уже и изба чертятника виднелась впереди – скрюченная, угрюмая, отделенная от остальных домов пустым, заросшим бурьяном участком. На самом краю селения, почти в овраге. Можно было не ковылять через всю деревню, а обойти лесом, избежав ненужных встреч. Не подумал сперва, а сейчас уж поздно скрываться.

Откуда-то сбоку вывернула ему навстречу деваха. Простоволосая, растрепанная, на красивом молодом лице блестят слезы. Егор поначалу решил, что она сейчас мимо промчится, не обратив на него внимания, но не тут-то было.

– Мамка моя просила передать, – пробормотала девица, пряча заплаканные глаза. – Говорит, до меня у нее была еще дочка. Так в голодный год Хромыч привел откуда-то двоих черных стариков, и они девочку купили…

Егор усмехнулся. На этот раз удалось без проблем, хотя в шее шевельнулась острая, горячая боль.

– Это не они купили, – сказал он, не прекращая улыбаться. – Это мать продала. Ее грех. Не вешай на старика лишнего.

Деваха закрыла лицо ладонями и отвернулась. Егор поднял руку, чтобы коснуться ее плеча, – сам не знал зачем, – но потом повернулся и зашагал к избе чертятника. Быстрее, быстрее, чтобы никто больше не успел возникнуть на пути. Широкая улыбка так и кривилась на его лице, а жгучая боль в шее становилась с каждым движением все сильнее.

Калитка была распахнута, дверь висела на одной насквозь проржавевшей петле. На завалинке сидел дед, плечистый и могучий, как медведь. Недобро оглядев из-под косматых бровей приблизившегося Егора, он буркнул:

– В бане!

– Что?

– В бане помирает дружок твой. В избе нельзя ему.

– Лады, – пожал плечами Егор. – А ты, дедушка, зачем тут?

– Бабу свою жду, – невозмутимо ответил тот. – У нее есть что сказать гаду на прощанье.

Егор кивнул и шагнул к калитке, а дед скрипуче крикнул ему в спину:

– Не вздумай ее коснуться! Слышь!

Путь к бане был выстлан трухлявыми черными досками. Они огибали дом и, пропетляв среди бурьяна, приводили к маленькому замшелому срубу. Крохотное окошко оказалось забито изнутри. Пришлось согнуться почти вдвое, чтобы протиснуться в дверь.

Мрак внутри царил особенный, вдвое гуще обычного отсутствия света. Несмотря на то что помещение было не больше пяти шагов в длину и ширину, открытой двери не хватало, чтобы вытащить из темноты противоположную стену. А именно у нее и находилась широкая лавка, на которой стоял грубо сколоченный деревянный гроб.

В нем лежал, до середины груди укрытый льняной простыней, сухонький мужичок с острым кривым носом и перекошенным ртом. Он был еще жив: взгляд налитых кровью глаз метнулся к вошедшему, замер на секунду, потом вернулся назад и заскользил по закопченному потолку. Руки его, казавшиеся совершенно черными в этой тьме, беспрерывно шарили по простыне, кадык ходил вверх-вниз, но из чудовищно изогнутого рта не вылетало ни звука.

Над умирающим стояла старуха, опиравшаяся на сучковатую палку. Она неотрывно смотрела в его страшное лицо, так же как Митька вглядывался в лицо Егора несколькими часами ранее. Впитывала, запоминала, забирала с собой страдания еще дышащего мертвеца, чтобы потом, когда его тело станет просто мясом и погрузится в землю, иметь возможность снова и снова переживать их, разглядывать, как драгоценные бусы или детские рисунки.

Хромыч внезапно вздрогнул всем телом, слабо застонал, протянул руку к старухе. Та отшатнулась, как от огня, испуганно зашипела. Колдунов нельзя касаться, пока они помирают, – это каждый знает. Дотронешься – и все его грехи мгновенно на тебя переползут, а он мирно отойдет, погубив напоследок еще одну душу.

Рука бессильно опустилась на покрывало, впилась пальцами в чистую ткань.

– Погань, – процедила старуха. – Чтоб ты так тыщу лет подыхал! На том свете для тебя уже костры разожжены. Чуешь вонь? Это котел с серой, в которой тебя варить будут, сучье отродье. Котел с серой!

Она плюнула Хромычу на лоб и, резко повернувшись, вышла из бани, не коснувшись и не заметив Егора. А тот кое-кого заметил. Двое бесов были уже здесь, застыли возле умирающего: один – в изголовье гроба, второй – в ногах. На головах громоздкие маски невиданных зверей: рогатый волк и корова с кабаньими клыками. Такова сущность всякой нечисти: личина под личиной, без собственного «я», без истины. Что напялят на себя, то за лицо и сойдет. Даже та пакость, копошившаяся раньше под их человеческими чертами, тоже подделка. По-другому не бывает.

Когда шаги старухи стихли за калиткой, бесы зашевелились и стащили маски.

– Фу, стерва! – проворчал один. – Ноги затекли.

– Утомила, – согласился второй и, наклонившись над Хромычем, сказал: – Глянь, раб божий-то, кажись, того… преставился.

И оба дружно расхохотались.

Егор прошел в угол, опустился на пахнущие капустой доски. Отсмеявшись, бесы повернулись к нему:

– Слушай, мы сейчас по делам, а ты тут оставайся.

– Хорошо.

– Сторожи нашего ненаглядного. Если что, с тебя спросим. Такое угощенье…

Егор кивнул.

Время шло, а он так и сидел в углу, глядя на гроб. Чертятник умер, и тьма, клубившаяся над его телом, рассеялась. Теперь все вокруг выглядело обычным: бревна стен, копоть на потолке, жиденький березовый веник и прокисшие, разъехавшиеся доски, устилающие пол, – заурядная бобыльская банька. Даже гроб на лавке казался предметом привычным и подходящим, а тот, кто лежал в нем, – просто несчастным покойником, предоставленным самому себе. Ночь он должен простоять здесь, а с утра придут мужики, похмельные и злые, заколотят крышку да быстро снесут до кладбища. Похоронят за оградой, как нечистого или нехристя, креста не поставят, холмик утопчут. Следующей весной ни один из них уже не сможет показать, где находится могила. Так и память о колдуне-чернокнижнике Хромыче исчезнет, смоется дождями да порастет травой.

А ведь был человек. Бегал когда-то, давным-давно, босиком по избе, заливисто смеялся и заставлял смеяться мамку. Солнечный божий свет сверкал в его смехе, разбивался о волосы и отражался в глазах. Пил он взахлеб парное козье молоко, оставляя над верхней губой белую полоску, ходил помогать бате в поле… а потом, спустя всего несколько коротких лет, что-то вдруг поменялось в нем. Развернулось в душе то самое, беспросветно-черное, протянуло в разные стороны свои тонкие лапы, заползло ими в каждый уголок, каждую извилинку сердца. И отыскал он других таких же, выспросил у них секрет. Пошел в глухую полночь на поляну, зарубил там черного кота, выпил горячей крови и сказал слова нужные, последние свои слова человеческие, обратясь лицом к чаще. И его услышали.

Сила чертятника – ему же проклятье. Повелевает он бесами, может заставить их что угодно вытворить. Да только бесы не сидят без дела, им подавай работу. А ежели заскучают, начинают хозяина мучить. Мучают ужасно, так что ни сна, ни отдыха, ни забвения колдуну до тех пор, пока он им снова задачу не подкинет. Вот чертятники и маются, вершат злодеяние за злодеянием. Некоторым из них поначалу мешают ошметки совести, но это не длится долго. В конце концов бесы всегда побеждают: человек, сам пустивший их к себе, в себя, не может долго сопротивляться.

Интересно, насколько хватило Хромыча? Как много лет прошло, прежде чем он превратился в зловещего нелюдя, ради забавы заставляющего своих соседей бодаться по-козлиному? Пытался ли остановить это? Испытал ли в самый последний миг, когда плоть выпустила душу, наслаждение от того, что больше никому из живущих не причинит вреда? Вряд ли. Он наверняка не испытывал ничего, кроме страха, страха за свое будущее, в которое все еще верил, на которое все еще надеялся. Человек слаб.

День клонился к вечеру. Свет, льющийся через дверной проем, сначала пожелтел, потом окрасился багровым. Пастух, сопровождаемый мальчишками, прогнал по улице стадо: насытившиеся за день коровы шли молча, тяжело, неспешно. Егор, неподвижно сидевший в углу, прекрасно представлял себе их: размеренно вздымающиеся бока, покачивающиеся хвосты, задние ноги, покрытые засохшей грязно-зеленой коркой.

Он ведь и сам когда-то бегал помогать пастухам. В те времена отчаянно хотелось попасть в солдаты. В те времена березовый сок был лучшим напитком на свете, а роща неподалеку от дома прятала в себе секретов больше, чем все заморские страны. В те времена на закате бабушка открывала калитку и звала его домой – пить молоко и ложиться спать. Он до сих пор прекрасно помнил ее грузный силуэт на фоне чистого алого неба.

Вздрогнув от стука захлопнувшейся двери, Егор понял, что наступила ночь. Свет больше не сочился через щели, а звуки снаружи угасли. Двое бесов вновь стояли над гробом, пристально разглядывая усопшего. Несмотря на кромешный мрак, их было отлично видно: и камзолы небывалого покроя, и худые бритые лица. Они сдернули с покойника покрывало, отбросили в угол, длинные узловатые пальцы принялись ощупывать тело.

– Эй! – не оборачиваясь, окликнул один из них Егора. – Чего сидишь? Иди наружу, гостей встречай. Да поучтивее с ними! Дверь открывай, каждого привечай добрым словом…

Егор вышел из бани. В теле появилась странная легкость, словно оно вот-вот готово было оторваться от земли и взмыть к высыпавшим на небе звездам. Наверное, оттого, что так и не поел до сих пор. Голод уже не докучает, отступил.

Здесь, на свежем воздухе, он видел немногое: чернела рядом громада дома, за ней можно было различить все еще открытую калитку. Деревня терялась во мраке. Доносились отзвуки чьих-то голосов и блеянье коз. Шепотом пел в кронах деревьев ветер, да в тон ему стрекотали кузнечики. Внезапно где-то поблизости рявкнула собака. Егор аж вздрогнул от неожиданности и тотчас увидел в калитке массивную темную фигуру.

– Милости просим, – сказал он, делая несколько шагов навстречу. – Пожалуйте к столу…

Фигура безмолвно проплыла мимо. Она оказалась огромной, почти вдвое выше Егора, с ветвистыми оленьими рогами на круглой голове. Собака продолжала лаять. Спустя пару мгновений к ней присоединилась другая, потом третья – и вот уже по всей деревне надрывались псы, беснуясь на цепях. Егору хотелось зажать уши, но он не мог себе этого позволить. В калитке показался новый гость.

– Добро жаловать, – как можно громче проговорил Егор, но не услышал себя за какофонией собачьего хора, а потому продолжать приветствие не стал, просто указал в сторону бани.

Они прибывали и прибывали, мрачные высокие господа в камзолах и кафтанах необычного покроя, поодиночке и в компании таких же молчаливых девиц. Егор кланялся, делал руками приглашающие жесты, направлял их по выложенной досками тропке. Собаки не унимались, от их нескончаемого лая рвалось на части сознание, в голове все смешивалось. Уже казалось, что среди гостей идут, поднявшись на задние лапы, огромные черные псы, скалящие острые клыки. Или то были люди с собачьими головами? Круглые желтые глаза, острые уши, когтистые лапы, кривые усмешки, черные, как смоль, бороды, длинные раздвоенные языки, липкая и холодная жабья кожа – он не мог сказать, что из этого действительно проскользнуло мимо него, а что привиделось, приморочилось с голодухи и усталости. Вереница все тянулась из калитки, послушно следуя поясняющим жестам, сопровождаемая пронзительным грохотом собачьего лая. Целую жизнь, целую смерть, целую вечность.

А потом кто-то схватил его за шиворот, потянул за собой к бане – и только оказавшись внутри, Егор понял, что больше гостей нынче не будет. Собрались все.

Их было огромное количество. Внутренность деревянного сруба расширилась, превратившись в просторную залу, способную вместить бесчисленное множество существ, притворяющихся людьми. Гроб с мертвым чертятником теперь стоял не у стены, а точно в середине комнаты, а прямо над ним возвышались двое знакомых Егору бесов. Его хозяева.

– Итак! – выкрикнул один из них, призывая собравшихся к молчанию. – Раб божий Архип преставился. И мы собрались здесь сегодня, дабы пожрать его бессмертную душу!

Кто-то взвизгнул, по залу пронесся легкий смешок.

– Законы нашего собрания таковы, – продолжал бес, с легкостью перекрикивая все еще лающих снаружи псов, – что каждый, кто вкусит бессмертной души раба божьего, должен будет участвовать в жребии! Одному из нас ныне выпадет занять место усопшего! Кто имеет слово против, пусть скажет сейчас или оставит его при себе до Страшного Суда!

Наступила тишина. Только тявкала где-то далеко за стеной не в меру ретивая собачонка. Мгновения текли одно за другим, и Егор, стоявший у самой стены, вдруг в этой тишине поймал себя на мысли о том, какую именно часть раба божьего Архипа хотел бы съесть первой. Он сглотнул слюну и, подавив рвотный позыв, зажмурился.

– Что ж, братья и сестры! – вскричал бес. – Начнем трапезу!

Тотчас зазвенело железо, волной нахлынул слитный ропот возбужденных голосов. Егор открыл глаза. Мертвеца резали на части широким, слегка тронутым ржавчиной ножом. Скрипели под тяжелым лезвием кости, влажно, мягко поддавалось мясо.

Длинные когтистые пальцы тянулись со всех сторон, спешно хватали отрезанные кусочки плоти, тянули их к жадным пастям.

– Тише, тише! – прикрикивал демон, орудующий ножом. – На всех хватит!

И толпа вокруг заливалась радостным смехом. И хватала брошенные им куски мяса. И пожирала мертвое тело человека, а вместе с ним его бессмертную душу. Зубы впивались в нее, раздирали на части, перемалывали. Языки облизывали перепачканные кровью губы, ладони размазывали ее по сюртукам и тянулись за новой порцией.

Громкое чавканье заглушило все остальные звуки: разговоры, пение и хмельные выкрики. Бесы трапезничали.

Кто-то протянул бесформенный кровавый кусок Егору:

– Угощайся!

Он мотнул головой, но мясо уже ткнулось ему в подбородок, ударило в ноздри сладковатым ароматом тления. Тошнота поднялась из горла, а вслед за ней появился голод. Звериный, беспощадный, непобедимый. Он не ел уже так давно…

Егор вцепился в кусок, вырвал его из чертовых рук, затолкал в рот, принялся быстро жевать. Слезы текли по щекам, но он не мог остановиться и глотал чужую бессмертную душу. Жевал. Глотал.

Ведь в этой плоти, в этом начавшем уже пованивать мясе еще сохранились отголоски божественного света. В нем еще можно было ощутить запах свежескошенной травы и нагретых солнцем досок, по которым, весело смеясь, бегал взъерошенный мальчишка, едва научившийся говорить. В нем еще чувствовался чистый, праведный страх перед содеянным, перед выморочной чащей, из которой пришел ответ на его зов. В нем еще оставался человек, каким он когда-то был, мог быть и не сумел стать…

Последний глоток застрял поперек горла, Егор дернулся и, опершись о стену, согнулся пополам. Его шумно и обильно вырвало. Вокруг захохотали, а он сполз на пол, опустившись лицом прямо в вонючую лужу коричнево-розовой блевотины. Самой обыкновенной, уже не имеющей ничего общего с божественным светом или бессмертной душой.

Бесы вокруг плясали и пели что-то бессвязное. Личины и маски сменяли одна другую с безумной скоростью. Сверкали клыки и вытаращенные глаза, взметались к потолку косматые руки. Огромный рогатый демон бил в невесть откуда взявшийся барабан, другие оглушительно визжали, посреди зала один завалил тощую и бледную, словно труп, девку на перевернутый гроб и елозил по ее впалому животу. Мяса больше не осталось, и те, кто еще не насытился, принялись за скелет: с урчанием и визгом разгрызали кости, высасывали сочную внутренность, закатывали в блаженстве глаза.

Егор поднялся на четвереньки и пополз к двери. Никто ему не препятствовал, только один бес выругался, споткнувшись об него. В общем гвалте слов было не разобрать. Он добрался до порога, толкнул ладонью дверь, но та не поддалась. И тут же стало тихо.

– Жребий! – прошептал кто-то позади.

Егор обернулся. Все собравшиеся смотрели на него. Звериными, птичьими, человечьими глазами. Они отошли в стороны, оставив пустое пространство между ним и тем, кто сидел в центре комнаты, на столе, рядом с пустым гробом, вновь поставленным, как подобает. Митька тоже смотрел на Егора. Пристально, внимательно. В одной руке он держал отрезанную голову беззубого, а во второй, в крепко стиснутом кулаке, находилось несколько соломинок.

– Жребий! – повторила голова. Она была отсечена походным, не очень острым ножом, и потому остатки шеи свисали уродливыми лохмотьями. – Ты тянешь первым. Если короткая, значит, не повезло.

Егор поднялся. Вот и конец. Он шагнул к существу, которое теперь выглядело как дядька Никанор – здоровенная дыра в его лбу все еще дымилась, а глаза были абсолютно черными от запекшейся в них крови. Егор знал, что там, в кулаке, все соломинки короткие. У нечистой силы иначе не бывает. Он знал, что пришедшие утром мужики обнаружат в гробу совсем другое тело. Хромыч навсегда исчезнет, а похоронят они за оградой кладбища неизвестного чужака со сломанной шеей. Он уже давно догадался. Дышал лишь по привычке. Просто не умел по-другому.

Но это уже не могло напугать его. Потому что есть вещи страшнее.

– Благодарю за угощение! – сказал Егор, протянул руку и вытащил соломинку.

Парфенов М.С. Бабай

– Знаете, у Дениса очень богатое воображение. – Мама мальчика выглядела несколько обеспокоенной. – Боюсь, у вас могут возникнуть трудности…

– Не волнуйтесь, – широко улыбнулся Коля, – у меня фантазия тоже неплохо развита. Мы еще посмотрим, кто кого больше удивит!

– Да-да, конечно… На каком факультете, вы говорили, учитесь?

– На педагогическом, Наташ, на педагогическом, – подсказал глава семейства, коснувшись локтя супруги. – Милая, нам уже пора, самолет вылетает через час. Иди в машину.

Они стояли на каменистой тропинке перед двухэтажным коттеджем. Солнце заливало светом аккуратно постриженную лужайку и кусты по периметру, бликовало на стеклах окон и на стали, выступившей из-под облупившейся краски на детских качелях во дворике. На качелях сидел восьмилетний Дениска, уже попрощавшийся с родителями и оттого, наверно, немножко грустный.

Подождав, пока жена устроится на заднем сиденье такси, Петр Сергеевич повернулся к студенту:

– Сам понимаешь, Коль. Мать все-таки, беспокоится, – объяснил он. – Раньше, когда надо было уезжать по делам, с Дениской обычно дочь моего приятеля оставалась. Но теперь девушка вышла замуж, переехала – и вот… Пришлось решать проблему таким образом.

– Это вполне нормально, – кивнул Коля. – Я на вашем месте поступил бы так же.

– Да… Хорошо, что сейчас появились эти студенческие биржи. И вам лишний заработок, учиться легче будет. Ладно, – заспешил Петр Сергеевич, – значит, следи за домом, гараж закрыт наглухо, так что о машине можешь даже и не беспокоиться. В любом случае все ценное имущество застраховано. Самое главное – за Дениской смотри получше! Пацан шебутной, да и возраст у него такой, что на одном месте не сидится. Ну а завтра к вечеру мы уже здесь.

– Я все понял, Петр Сергеевич, не беспокойтесь, ночь как-нибудь продержусь.

– Молодец! Ну, давай тогда. – Мужчины обменялись рукопожатием, после чего Петр Сергеевич побежал к такси. Напоследок, уже открыв дверцу, он помахал сыну рукой, а потом ободряюще взмахнул кулаком в воздухе и что-то сказал Коле. Водитель как раз заводил мотор, и Коля не разобрал слов: то ли «но пасаран!», то ли «так держать!».

Машина скрылась за поворотом, а он еще чувствовал на себе напряженный взгляд Натальи с заднего сиденья. «Ох, уж эти мамаши».

Постояв еще с полминуты на тропинке, Коля обратил внимание на своего подопечного. Во внешности Дениски ничего примечательного вроде бы не было: аккуратно зачесанные набок прямые русые волосы, ясные синие глаза, какие только у детей бывают, а у взрослых с возрастом обычно тускнеют. Паренек вызывал симпатию.

– Ну что, капитан, давай еще раз знакомиться? Я – дядя Коля.

– А я – Денис. – Ребенок пожал руку взрослого своей маленькой ладонью.

– Покажешь мне свой корабль, капитан? – усмехнувшись, сказал Коля.

– Конечно, старпом, – довольно засмеялся Дениска. Отлично, контакт налажен.

Они вошли в дом, Коля закрыл массивную входную дверь на два замка и спрятал доверенную ему связку ключей в карман джинсов. Первым пунктом осмотра оказалась большая кухня, со вкусом обставленная и напичканная разными техническими диковинками – маленький храм питания с поправкой на эпоху развитых технологий.

– Это кухня, – обвел руками помещение Дениска.

– Э, нет! Это будет отличный камбуз для нашего с тобой звездолета, правда?

– Правда!

– Тогда полный вперед – идем дальше…

– Это наш зал, – перейдя в просторную комнату, игравшую роль холла или гостиной, продолжал мальчик. – Дальше по коридору ванная и туалет, а потом спуск в гараж и еще подвал.

– Боишься подвала? – поинтересовался Коля.

– Нет! У нас там светло и сухо! А ты что, подвалов боишься?

– Есть немного, – хмыкнул студент. – Понимаешь, капитан, когда я маленьким был, у нас дома в подвале жили крысы.

– Большие?

– Еще бы! Такие, знаешь, серые, с длинными хвостами… А наверху у вас что? – показал он на деревянную лестницу.

– Спальня родителей, моя и еще комната отца.

– Кабинет? – Семья Дениски неплохо жила, отец руководил вполне успешной фирмой, компьютерный бизнес. Собственно, Петр Сергеевич «вышел» на Колю благодаря Интернету. На одном из вузовских сайтов города работала служба объявлений по трудоустройству студентов на временную работу в период летних каникул.

– Играть будем? – Дениска хитро взглянул на Колю и побежал вперед. – Догоняй меня!

За спиной что-то громко ухнуло, заскрежетало и зазвенело. От неожиданности парень вздрогнул, а потом, резко обернувшись, рассмеялся: часы! Да такие большие, массивные, с тяжелым маятником. Старинные или под старину сделанные, темного дерева. Как это он их сразу не заметил? Семь. За окном постепенно наползал вечерний сумрак.

– Ну, что же ты? Догоняй! Я индеец, ты шериф!

Коля с хохотом погнался за мальчишкой, норовя ухватить его руками, но каждый раз, в самый последний момент, нарочито неловко промахивался. Дениска визжал от восторга и бежал еще быстрее, прыгал по дивану, то и дело нырял под журнальный столик. Пару раз Коля давал мальцу проскользнуть у себя между ног.

– Не поймаешь, бледнолицый, ты слишком косолап! – кричал Дениска из угла.

– Врешь – не уйдешь, краснокожий! – Коля скакнул в его сторону, огромным прыжком преодолевая несколько метров, и растянулся на полу.

Дениска радостно верещал уже с дивана. Студент перевернулся на полу лицом вверх и, заговорщицки подмигнув «краснокожему», одним движением вскочил со спины на ноги.

– Ух ты, здорово! Научи меня так.

– Ха, разбежался! Сразу не получится. Но если будешь меня слушаться, то, может, потом…

– Буду слушаться! Но, может, потом! – захохотал ребенок, спрыгнул на край дивана и заболтал ногами в воздухе. – Давай мультяшки смотреть?

– Мультяшки? Давай, почему нет? – Коля подобрал с журнального столика пульт и включил телевизор.

Ведущая городской программы новостей что-то рассказывала об очередной серии убийств в округе, крупным планом показывали фотографии пропавших, предполагаемых жертв. Внутри у Коли похолодело: некоторые из них были ровесниками Дениски.

– Видик включи! – отвлек его мальчишка, уже деловито ковырявшийся в тумбочке с кассетами и дисками.

– Как скажешь, капитан…

Они устроились на диване: Дениска по-турецки, поджав ноги, Коля вытянул свои перед собой. На экране два маленьких мышонка с индейскими перьями на головах снимали скальп с придурковатого кота. Ребенок смеялся, наблюдая за их действями. Студент проверил телефон: Петр Сергеевич должен был позвонить в девять или позже, когда прилетят.

Когда виброзвонок сработал, было уже начало десятого.

– Да, Петр Сергеевич. Да, конечно, у нас все в порядке, «Том и Джерри» смотрим.

– Рад за вас, ребятки. – Голос в трубке казался немного уставшим. – А мы еще в аэропорту, рейс задерживают из-за погоды, так что, может, позже и не позвоним, вы там уже спать давно будете. Да еще Наташка тут… нервничает.

– А в чем дело?

– Да сам знаешь, женское. «Материнское сердце» ее изволит беспокоиться из-за сынули…

– Да нормально все с ним! Так ей и передайте. Хотя нет, – Коле пришла в голову идея получше, – я ему трубку дам, пусть они поболтают. Это-то ее успокоит?

Он отдал телефон мальчику и сделал знак, чтоб тот говорил, а сам пошел на кухню приготовить чего-нибудь на ужин. Поздновато, конечно, но что поделаешь – после всей этой беготни мальцу надо подкрепиться.

Поставил чайник, достал банку с яблочным джемом. За окном совсем стемнело: на небе ни одной звездочки, значит, все оно закрыто облаками. Поднялся ветер, и первые мелкие капли дождя упали на стекло. Достал из шкафчика стойку с ножами, полюбовался блеском отточенных лезвий.

– Ну что, капитан, доложился мамке? – Когда Коля вернулся с подносом в комнату, телевизор был выключен, Денис валялся на полу и рисовал что-то фломастерами в альбоме. Телефон лежал тут же, рядом.

– Ага, я сказал, что ты кушать готовишь, – ответил мальчик, не оглядываясь.

– Правильно сказал! И теперь самое время как раз таки перекусить. – Коля поставил на пол поднос с большой желтой кружкой дымящегося чая и несколькими кусочками булки с намазанным на них джемом, сам уселся рядом. – А что это ты тут у нас изобразил, маэстро?

На альбомном листе можно было узнать плоское аляповатое изображение дома и лужайки перед ним. Дом коричневый, лужайка зеленая. Рядом с домиком стояло что-то огромное, в два раза выше самого строения, когтистое, с большими белыми глазами без зрачков.

– Ну-ка, дружок, скажи дяде Коле, что это за бяка?

– Это Бабай. – Мальчик робко взглянул на большие часы. – Он приходит в полночь.

Коля облегченно вздохнул.

– Парень, тебе восемь лет, а ты еще… – Коля усмехнулся, задумался на секунду и тоже посмотрел на часы. – В двенадцать, говоришь?

Денис кивнул с мрачным видом.

– Ну, подождем сегодня, посмотрим, кто к тебе придет, хе-хе… Давай кушай, чай пей.

Порывшись на книжной полке, Коля достал потрепанный томик Чейза и, улегшись на диване, попытался погрузиться в чтение, пока мальчишка ел. Но в голову лезли разные мысли. Подумать только! Восемь лет, уже два года в школе, а все еще в Деда Бабая верит! Редкий случай… Даже странный, удивительный. А ведь кто, в сущности, этот Бабай? Так, пугало для маленьких детей, выдуманное взрослыми. В каждой стране есть такой злой дух, бессмертное чудовище из снов, которое приходит к непослушным, к нежелающим засыпать или вредничающим. Где-то Бука, где-то Бугимен, у нас – Бабай. И что же делает этот монстр, когда приходит к своим жертвам? Уж вряд ли что-то, способное сравниться с тем, что творят настоящие чудовища, из плоти и крови. А мамаша-то была права – у паренька и правда воображение ого-го! Весело в двенадцать будет…

– Эй, капитан, наелся? Пойдем, покажешь свою комнату, – нетерпеливо отбросил книгу Коля.

– Надо убрать…

– Я сам уберу. Потом. – Он улыбнулся своим мыслям.

Когда они поднимались наверх, часы били одиннадцать. Студент шел чуть сзади, кулаки его сжимались и разжимались.

– Боишься своего Бабая?

– О нем нельзя говорить. Получается, будто зовешь. И на него нельзя смотреть, а то он тебя увидит…

– Разумеется… А где он живет? У него тоже своя комната в доме, как эта?

Мальчик открыл дверь, включил свет. Внутри все было весьма мило: детские игрушки разбросаны по полу, маленькая кровать с цветастым одеялом, на стенах плакаты с супергероями, в углу – двустворчатый шкаф, в большом окне напротив входной двери отражались лица Дениса и возвышающегося за его спиной Коли.

– Нет. – Словно что-то почувствовав и боясь оглянуться, ребенок замер. Голос его дрожал. – Он не живет в доме. Он… приходит.

– Вот тут ты прав.

Коля сильно пнул мальца ногой в спину, на кровать, тут же навалился сверху, придушил, оглушил ударами по голове. Несколькими мощными рывками разорвал пододеяльник, одну из получившихся полосок деловито скомкал и запихал в рот своей жертве, другими связал руки и ноги. Остатками ткани привязал тело к кровати, для верности. Запыхавшийся и довольный, встал, посмотрел на результат проделанной работы. Класс! То, что надо: мальчик постепенно приходил в себя, из-под дрожащих век катились крупные слезы, и он что-то жалостливо мычал. Наверно, ревел, как и все эти сопляки до него. Разве могли они понять, как им повезло, что Он их коснулся!

Коля спустился вниз, в зал. Не спеша разделся, аккуратно сложил одежду на диване, туда же определил телефон, подергивающийся от виброзвонка. На экране высвечивался знакомый номер. Э нет, Петр Сергеевич, мы уже спи-им, не извольте нас беспокоить… Летите, мой дорогой, летите, а мы тут тоже «полетаем». Только без вас…

Так легко. Найти их по Интернету, узнать адрес, достать студенческий, вклеить фотографию… В Самаре было сложнее, а в той деревне под Краснодаром вообще пришлось в итоге вырезать всю семью.

Николай поиграл мышцами, любуясь своим Совершенством в оконных стеклах. Вернулся на кухню, по дороге подфутболив желтую детскую кружку с недопитым чаем. Ударившись о стену, та треснула, круглая ручка отлетела в сторону. На ковер потекла коричневатая жидкость вперемежку с крупинками заварки.

Он постоял перед кухонным столом, раскладывая ножи: самый большой тесак оставил напоследок, как и крупные ножницы для резки мяса. В голове его неспешно кружились мысли о маленьком «сувенире» или, может быть, двух, на память. Наконец выбрал – не очень длинный, но острый и достаточно широкий. Глядя в отражение своих глаз на полированной поверхности, вспоминал, что было раньше. Как заманил одного в старый вонючий лифт, где «поиграл» с ним с помощью валявшегося там же куска арматуры. У того была хорошая попка, мягкая и белая. Незабываемо красиво смотрелись на этой нежной коже влажные красные разводы… А одному селянину разорвал анус серпом, а потом «нарисовал» улыбку от уха до уха. Но ножи – ножи всегда были самым лучшим инструментом.

Когда-нибудь мир узнает… И преклонится.

Он порылся в кухонном шкафчике, достал связку свечей. Прихватив их, нож и спички, поднялся наверх. Его подопечный совсем уже пришел в себя. Распятый на собственной кровати, один из носочков с зайчиками сполз, обнажив маленькую детскую ступню, глаза широко раскрыты, и в них – о Боже, хорошо-то как! – невыразимое удивление и ужас.

– УУУУУ! – взвыл Николай по-звериному, впрыгивая в комнату. – БА-БАЙ ПРИШЕЛ!!! – А потом прошептал, садясь на кровать рядом с мальчишкой: – Ну что, капитан, чуть попозже мы с тобой снова поиграем в индейцев. Как на это смотришь, а? Только на этот раз индейцем буду я, а ты будешь моим бледнолицым пленником. Помнишь мультик? Я – мышонок, а ты – кот, да?

Провел плашмя ножом – той стороной, которая еще хранила тепло Его тела – по щеке малыша. Ребенок задергался, замычал что-то.

– Тш-ш-ш, – слегка хлопнул рукояткой по носу. – Если не хочешь задохнуться с этой тряпкой в глотке, лучше молчи – и я ее вытащу. Договорились?

Слезы продолжали катиться по лицу мальчишки, но он замолчал и медленно кивнул.

– Умный мальчик… Подожди минутку, мне надо еще кое-что приготовить.

Николай встал, зажег свечи и укрепил – одну на полу, другую на подоконнике сзади кровати. Осмотрелся. Выключил свет, прикрыл дверь и залюбовался мрачной игрой отблесков от огня свечей на своем совершенном теле.

– Великолепие… – прохрипел он восхищенно. – А они, представляешь, говорили, что я плохой. Не давали играть с щенками и птичками… но с тобой-то эти глупые взрослые поиграть нам уже не помешают, правда? – услышав глухой бой часов, раздавшийся внизу, расправил плечи. – Вот. Время ОНО! – Взял нож, склонился над кроватью и вытащил кляп изо рта жертвы. – Смотри же! Ты, боявшийся ветхих духов и примитивных поверий, смотри! Узри Меня!

Удары часов, казалось, становились все громче, а может, это за окном гремела гроза – так, что стекла дрожали. Николай чувствовал энергию, которая переполняла его. Сегодня, сейчас – как никогда!

Оседлав мальчишку, он возвысился над ним и занес нож для первого удара – нежного и несмертельного. Нет, конечно же, не столь быстро. В этот миг Дениска зажмурился.

– Смотри на меня! – заорал сумасшедший.

Мальчик, придавленный его телом, отчаянно замотал головой из стороны в сторону.

– СМОТРИ, СКАЗАЛ, ИЛИ Я ВЫРЕЖУ ТВОИ ГЛЯДЕЛКИ!

– Нет, нет… там БАБАЙ!!!

Сзади раздался тонкий пронзительный скрип, как будто створки старого шкафа неожиданно сами собой раскрылись. Чья-то тень колыхнулась по стенам и потолку, а вместе с ней пришел запах. Запах сырости и крысиного помета, запах тухлого мяса и темноты… запах подвала. Нож выпал из задрожавшей руки, и, когда огромная старческая ладонь тяжело опустилась ему на плечо, Николай поднял глаза – и за секунду до того, как все свечи разом потухли, увидел в стекле Отражение.

…Темно. Темнота вокруг обступает, клубится особенными оттенками, которые нельзя определить зрением, но можно почувствовать, как неуловимое шевеление воздуха. Обволакивает медленно и неотступно сразу со всех сторон. Огоньки. Мертвые огоньки начинают кружиться повсюду в этой тьме. Точки-искорки, мерцающие крысиные глазки. Я знаю, кто этот Многоглазый. Боюсь, потому что, когда он спускается сюда, ко мне, становится больно…

Смешок. Тихий, на периферии слуха, как шелест пожелтевшей от времени бумаги, завалившейся за раму неработающего, покрытого пылью и паутиной холодильного ящика, запрятанного в глубину, в самый дальний угол. Где я всегда прятался раньше от крыс и от…

И всегда напрасно.

Папа, не надо, папа! Я не хочу видеть, как…

…Такси затормозило у самой калитки. Наталья выскочила из машины и сама не своя рванулась к дому, пока Петр Сергеевич рассчитывался с водителем и, смущенно покраснев, приносил извинения за странное поведение супруги. Хотя ее истерика уже начинала беспокоить и его самого.

Дениска без движения сидел на качелях. Тусклый утренний свет тонул в тумане. Растрепанная мать подбежала, обняла сына, шепча какие-то слова почти в беспамятстве от обрушившегося на нее невиданного и необъяснимого чувства радости и облегчения. Вот и отец подошел. Что Дениска делает во дворе так рано, почему в одном носке? А мальчик молчал.

– Какого?!. Что тут, черт побери, произошло? – Петр Сергеевич оглядел холл: осколки кружки, перевернутый поднос, мужская одежда на диване, разбросанные по полу кассеты и диски, грубо разорванные на куски альбомные листы. – Колька где? – повернулся к жене с ребенком. Дениска, прижавшись к матери, молча указал рукой в сторону лестницы.

Петр Сергеевич поднялся. Тишина давила на психику сильнее, чем ночная гроза давеча. Тени по углам казались живыми.

Дверь в спальню сына была распахнута. Внутри полный кавардак: потеки воска на полу, подоконнике, одеяло клочьями, чья-то кровь на плакате с изображением Спайдермена. Он замер, шокированный, вдыхая странный и неприятный запах. Эта вонь… откуда она? Петр Сергеевич осторожно приоткрыл дверцу шкафа. Тусклый свет упал на скорчившийся там, грязный, дрожащий комок плоти, тихонько скулящий, плачущий и молящий. И хихикающий, пытаясь спрятаться в углу от тени Петра Сергеевича.

– Коля?.. – Мужчина робко протянул руку к сумасшедшему, к ладоням у лица, которые кто-то выкрасил в ярко-алый цвет.

Существо дернулось, испуганно заверещало, отмахиваясь от него. И он сам отшатнулся, поперхнувшись ужасом и омерзением.

Николай не закрывался от света ладонями. Он обломанными ногтями яростно раздирал себе глазницы.

Александр Матюхин. Таймер

Мне просто не нравится тратить лишние минуты. Может быть, для вас жизнь – это нечто эфемерное и гипотетически бесконечное, но я так не считаю. Моя жизнь состоит из минут. И они, знаете ли, очень быстро уходят. Особенно когда не умеешь адекватно ими распоряжаться.

Мой отец пропил двухкомнатную квартиру: он не мог контролировать не только свое время, но и финансы и, что самое важное, не сумел вовремя распорядиться здравым смыслом. Время точно такая же валюта, как деньги. Потратишь зря, растеряешь, не уследишь – считай, что обанкротился. В этой жизни все необходимо контролировать. Иначе тебя найдут на автобусной остановке предрассветным зимним утром, и твои руки придется поливать кипятком, потому что за ночь они вмерзнут в лед на тротуаре. Я сам не видел, но мама рассказывала. Ужасное, должно быть, зрелище.

В мире все конвертируется. Время, деньги, мозги – все это можно обменять на жизнь. На нормальную, адекватную жизнь. Денег у меня немного. Пенсии по инвалидности хватает, чтобы покупать еду, оплачивать Интернет и иногда баловать себя шоколадными конфетами. Мозги вроде бы есть. А вот время – главный фактор риска. Его невозможно заработать, его нельзя обменять на что-то или даже выпросить или украсть. Время неумолимо убегает. И это меня беспокоит больше всего.

Два года назад я переехал в большую и солнечную квартиру. Я не ждал никакого наследства, но оно свалилось как снег на голову. Пришлось потратить две недели чистого времени, чтобы оформить необходимые документы и въехать. В квартире пахло старостью. Никто сюда не приходил с тех пор, как бабушка умерла. Я же ее не видел с того момента, как пошел в девятый класс и купил себе первый таймер. Не до бабушки стало. Это лишние сорок минут дороги в обе стороны! Поэтому смутно помнил ее лицо. А сейчас передо мной висела на стене ее старенькая фотография. На ней была изображена женщина в возрасте, тонкобровая, большеглазая, с узким, острым подбородком. Я не ассоциировал ее с мамой моего отца. Мне не нравился запах, застывший в квартире. Помню, я поставил таймер на час двадцать и тщательнейшим образом вымыл все, до чего смог дотянуться, проветрил квартиру и выбросил множество разнообразного старого хлама – из всех шкафов, из антресолей, из-под кроватей, из тумбочек, полок, коробок, ваз и с балкона.

Врач, у которого я обследовался по настоянию мамы раз в две недели, как-то сказал, что с момента переезда я начал все больше и больше погружаться в себя. Наверное, не спорю. Погружение в себя – это хороший способ сэкономить уйму времени. К врачу я перестал ходить месяц назад. С тех пор как решил, что мне больше не надо покидать пределов квартиры.

Давайте я попробую объяснить. Дети современного мира лучше всего понимают сравнение с деньгами, поэтому вот вам денежный эквивалент. Представьте, что в тот момент, когда вы появились на свет, Бог щедро отсыпал золотых монет, каждая из которых равна минуте вашего времени жизни. Монет так много, что глаза разбегаются. Кажется, что они бесконечны. Что можно тратить их как угодно и на что угодно – и жить будешь вечно. Да, именно так многие и думают до самой смерти. Я тоже так думал первое время. Детям вообще свойственно тратить золотые монетки без спроса и без задней мысли. Так вот, каждый из нас за время своей жизни растрачивает целое состояние на безделушки. Покупает, скажем, ненужную обувь, идет в кинотеатр на паршивый фильм, читает бесполезную книгу. Никто не задумывается поначалу об истинной стоимости бесполезных вещей. Ведь за все уплачено золотыми монетками. Но вот приходит срок, и оказывается, что Божий мешок с деньгами неожиданно опустел. Только на дне звенят друг о дружку две или три монетки. Только начинаешь задумываться над тем, что богатство ускользнуло сквозь пальцы. А что можно успеть купить на две золотые монеты, когда потрачены сотни, десятки тысяч в течение всей жизни?

Понимаете?

Уже в девятом классе я пришел к мысли, что не очень-то хочу к старости обнаружить, что каждая минута моей жизни потрачена впустую. Меня стали злить непродуманные маршруты, нелепые приглашения в гости, пустые праздники и общение с людьми, которые отнимают мое время. Ведь хороший экономист никогда не потратит миллион рублей на то, чтобы, например, оставаться в хороших отношениях со своей бабушкой. Это же глупо, верно? При этом хороший экономист обязательно обзаведется калькулятором и будет очень хорошо и внимательно контролировать свои средства. А что может контролировать время? Правильно, таймер.

Первый таймер был дешевый, из магазина хозяйственных товаров. Максимальный отрезок времени, отмеряемый им, – сорок пять минут. Пришлось загнать себя в небольшие рамки и разбить действия на промежутки от пятнадцати до сорока минут. Лишняя пятиминутка шла в бонус. Тогда же, помню, случился первый конфликт с учителем, который после урока сообщил, что «звонок для учителя», и заставил класс задержаться на целых семь с половиной минут. Мой таймер «дзенькнул» в портфеле, и после этого я вдруг физически ощутил, как кто-то бессовестным и даже хамским образом тратит мое время.

Я взял портфель, вышел из класса и направился к директору, чтобы потребовать объяснений. К сожалению, директор меня не понял. Он давно разбазарил свои минуты на лишнюю еду и дешевые туфли. Моих родителей вызывали на собрание. Папа уже пил, мама отказалась приходить, хотя взбучку мне устроила знатную.

Сейчас у меня двадцать один таймер. Они стоят на разных степенях взводов, на разные участки времени и отвечают за каждую минуту жизни. А я слежу, чтобы эти минуты не были растрачены впустую.

Жизнь легко управляется, когда знаешь, где, что и как потратить.

Шесть картофелин в трехлитровой кастрюле, заполненной водой чуть больше половины, на среднем огне варятся ровно четырнадцать минут.

Новенькое лезвие Gillette сбривает дневную щетину за две с половиной минуты.

При нормальном напоре воды я моюсь в ванной ровно двенадцать минут. Когда горячую воду отключают, есть запасной вариант: разогрев воды (двадцать минут), подготовка ванной (четыре минуты), быстрая мойка при помощи ковшика (десять минут).

Интернет внес в мою жизнь стабильность. Заказ еды (доставка – час, и ни минутой позже), заказ товаров с доставкой на дом. Любую вещь можно заказать, обговорив точные и нерушимые сроки. Когда же курьер запаздывает, я начинаю ненужно стареть. Именно такое словосочетание. Оно мне очень не нравится. Потому что я предпочитаю стареть с осознанием, что минуты потрачены не зря.

Когда я в последний раз был у врача, он сказал:

– Жень, надо встречаться чаще.

– Для каких целей?

– Общаться, – сказал он, – делиться мнениями, мыслями. Попробуй хотя бы раз в жизни потратить время просто так. Давай обсуждать фильмы, музыку, будешь рассказывать мне о том, как провел день. Сходим в какое-нибудь кафе, а? Посидим?

– В рамках обследования? Не думаю, что это разумный подход. Послушайте… – я даже не помнил, как его зовут, – это была мамина затея, а не моя. Какое-нибудь кафе, говорите? У меня и так уходит пятьдесят минут жизни раз в две недели просто потому, что это кому-то хочется.

– К этому я и веду. Не пробовал перестать считать время?

– Перестать? – Эта мысль мне очень не понравилась. Как будто кто-то планировал отобрать мои деньги. – Я уже когда-то не считал время. Что в итоге? Провел много лет просто так, без всякой пользы. Ладно, часть времени ушла на обучение, на то, чтобы освоиться, на всевозможные необходимые вещи… но, если сложить все те минуты, которые были потрачены просто так – иногда даже против моего желания, – выйдет слишком много для короткой человеческой жизни, да?

– Женя, не воспринимай это так серьезно. Всего лишь кафе. Легкий диалог за обедом, как тебе?

Врач никогда мне не нравился. Чистюля с короткими пухлыми пальцами. Человек, который отобрал у меня уйму времени. Тут таймеры не помогали. По-честному, я до сих пор не знаю, зачем к нему ходил. Какие-то детские комплексы и желание сделать приятное маме. После того как отца, вмерзшего в плитку у автобусной остановки, увезли в морг, а какие-то люди выгнали нас из квартиры, размахивая документами и угрожая милицией, пожалуй, я стал по-другому относиться к матери. Можно назвать это детской любовью и уважением. Как только она умерла, уважение улетучилось. Очень, между прочим, быстро.

– Знаете, вы слишком нудный, – сказал я врачу. – Не вижу смысла снова сюда приходить. Мамы больше нет, я вам ничего не должен. Зато вы мне должны кучу времени. Считайте, что вы у меня в долгу и расплатитесь только тогда, когда перестанете мне названивать. Идет?

Я поднялся, подхватил портфель и заторопился к выходу. Врач не стал догонять. Он пытался звонить – три или четыре раза. Потом дважды приходил. Затем я перестал открывать. А через месяц позвонил сам.

– Здравствуйте, – сказал я шепотом. Мне казалось, что кафельные стены в ванной комнате многократно отражают мой шепот. – Помните меня? Женя… да. Вы сможете ко мне приехать? Очень надо. Да. Понимаю, что это проблема, но я не смогу приехать к вам. У меня сейчас купание. Ровно двенадцать минут. Потом я выйду на кухню и буду варить кофе. Мне надо стоять перед плитой и помешивать кофе в турке, чтобы он не убежал. Это занимает еще семь с половиной минут. И наконец, мне надо будет вернуться в гостиную… что? Я не выхожу из дома. Это слишком затратное для жизни мероприятие. Даже сейчас я очень не хотел вам звонить. Теперь у меня будет меньше времени для того, чтобы нормально искупаться. Просто у меня нет выбора. Поймите же наконец! Мне кажется, что в моей квартире живет кто-то еще!

Он приехал через сорок минут, хотя я поставил таймер на полчаса. С людьми всегда так. Не берегут время… Пришлось делать две чашки кофе.

– Проходите, – сказал я и провел врача в гостиную.

Он сел в кресло, рядом с журнальным столиком, а я устроился на диване, положив на колени свой любимый таймер – тот самый, старый, механический, который хранил еще со школы. Он всегда меня успокаивал равномерным тиканьем. Я знал, сколько времени в нем осталось, даже не глядя на белую треугольную стрелку, медленно передвигавшуюся по делениям.

Сорок минут. И пять в бонус. Если ничего не случится.

Врач огляделся и неожиданно спросил:

– Ты замечаешь все это… тиканье?

– Двадцать один таймер, – кивнул я. – Время надо экономить и за ним надо следить. Иначе как я пойму, что ужин уже готов, что пора включать телевизор или садиться за чтение? Странный вы…

– Я иногда позволяю себе выходить за рамки, – развел руками врач. – Зачем ты мне позвонил? Что-то случилось?

– Вы часто выходите за рамки, – слабо улыбнулся я, – как и любой другой человек, которому не жалко времени. А произошло вот что. Я думаю, в моей квартире живет кто-то еще.

– Ты его видел?

– Он умеет скрываться, – покачал я головой. – Думаю, все дело в моем расписании. Он знает, чем я буду заниматься с утра и до вечера, поэтому очень ловко научился не попадаться мне на глаза.

– Ты сейчас серьезно, да? – сомкнув пальцы в замок, внимательно посмотрел на меня врач.

– Совершенно, – произнес я как можно тише. – Мое расписание. Я закончил составлять его чуть больше месяца назад, чтобы сэкономить время. Учтены все нюансы. Вы знаете, что плов с говядиной варится восемьдесят минут? Или, например, что если сначала завтракать, а потом чистить зубы, то экономится почти семь минут чистого времени? Человек как бы просыпается… А еще теплая вода надолго избавляет от жажды, и можно сэкономить три минуты из часа, если не ходить на кухню и не пить больше…

– К чему вы клоните?

– Верно. Извините. Вот. – Я достал из заднего кармана брюк лист бумаги, развернул, положил на столик перед врачом. – Мое полное расписание. С первого звонка будильника и до того момента, как сработает последний таймер. Я его называю «сонный таймер», потому что после него ложусь и засыпаю.

– Так сразу и засыпаешь?

– Долго ворочаться и о чем-то думать не в моих приоритетах. Время для сна должно тратиться рационально.

– И почему у тебя до сих пор нет таймера для сна?..

Хорошая идея, мне понравилось.

Врач прочитал расписание, кивнул головой:

– И ты живешь так уже месяц?

– Тридцать семь дней, если точнее, – ответил я. – Идеальная экономия времени. Выигрываю у жизни… дайте-ка… каждый день почти двадцать минут. Если умножить на двенадцать месяцев, то выходит… ммм…

– Кажется, ты хотел сказать о чем-то другом.

– Верно. Смотрите. – Я взял расписание, провел пальцем по таблице. – Мне кажется, тот, кто живет в моей квартире, тайком прочитал или даже переписал мое расписание и пользуется им, чтобы находиться в других комнатах. Есть слабые точки, которые я не учел. Например, вот, двенадцать минут ванны. Или когда я смотрю в окно шесть минут. Или когда читаю книгу вон в том кресле. Понимаете, неизвестный точно знает, где я буду находиться в то или иное время и перемещается в другое место квартиры.

Врач смотрел то на меня, то на лист, с сомнением кивая головой. Потом спросил:

– Жень, ты уверен? Ты видел какие-то, я не знаю, доказательства?

– Сколько угодно. Но сначала вы могли бы сделать мне одолжение? Осмотрите комнаты. Пожалуйста.

Не сказать, чтобы я боялся. Просто было сильно не по себе от осознания, что кто-то еще живет в квартире и прячется от меня. Поэтому пришлось сказать «пожалуйста». Трата моего времени иногда обходится очень дорого.

Врач осмотрел все комнаты, заглянул на балкон и в ванную с туалетом. Никого не обнаружил. Естественно. Я и не рассчитывал. Незнакомец наверняка успел скрыться.

Мы снова оказались в гостиной.

– Зачем ему это надо? – спросил он.

– А разве люди задумываются, когда что-то делают? – удивился я. – Но это не фантазия, точно вам говорю. Слушайте.

Сначала я стал замечать, что в квартире открываются окна и форточки. Вообще, я не идиот и прекрасно помню, где и что открывал. Морозный весенний воздух проникал в квартиру, когда я купался – незнакомец хотел освежиться или просто намекал, что он здесь, в квартире? Я закрывал окна, а они открывались вновь, стоило выйти в другую комнату.

Потом я потерял зубную щетку. Вернее, она исчезла из зеленого пластикового стаканчика. Не мог я ее потерять, потому что опять же знаю, что и куда положил… Я обнаружил ее за стиральной машиной, среди пыли и паутины. Следовало хорошенько швырнуть щетку, чтобы она оказалась в том месте.

И так далее по пунктам – кто-то нагревал чайник до моего пробуждения. Вскрывал нетронутую до этого упаковку сыра. Пользовался посудой. Забывал закрывать шкаф для одежды. Время от времени я слышал, как кто-то проходит по коридору – и я вскакивал, тратил лишние минуты, выбегал из гостиной, но, естественно, никого не видел. Незнакомец прекрасно понимал, что дальше порога я не пойду, иначе мне будет безумно обидно за растраченное время. Он включал телевизор, когда я готовил завтрак. Вытряхивал ложки и вилки с полки на стол, когда я находился в спальной комнате. Открывал входную дверь, стоило мне пройти по коридору и зайти в гостиную…

– Он молодец, – говорил я врачу, – знает мою слабость к времени. Я не выйду из ванной до того, как сработает таймер. Это нерационально, понимаете? К тому же… привык. Я не смогу сделать меньше трех тостов с маслом на завтрак, чтобы впустую потратить две с половиной минуты на осмотр комнаты. В этом случае мне надо будет идти по коридору и возвращаться обратно, а это займет слишком много времени. Господи, да я почувствую, как седеют мои волосы!

Врач молчал и поглядывал на меня то ли с жалостью, то ли с сочувствием. В какой-то момент я понял, что зря вообще позвал его. Чем он может помочь?

– Ты знаешь, кто это может быть? – спросил врач.

Я покачал головой:

– Понятия не имею.

– А как он мог проникнуть в квартиру?

– Да мало ли способов?

– И все же я не понимаю, зачем ему это все нужно? Ну, бросать твою зубную щетку, хлопать входной дверью?

Я пожал плечами:

– Вы считаете, что это мое воображение? Что я псих, да?

– Нет, ты не псих, совершенно точно. Просто… имеются, понимаешь, некоторые отклонения от нормы. Эти твои таймеры…

– Я понимаю. Вы считаете, что экономия времени и есть отклонение. Это несущественный фактор, на который можно не обращать внимания. Да? Вы думаете, что я должен жить, как все, наплевав на свою жизнь! Я должен растратить минуты на то, чтобы почесать живот и посмотреть неинтересные передачи, собрать крупицы сахара со стола подушечкой пальца и любоваться красивым закатом! То есть совершить все те непонятные и нелогичные поступки, которые в итоге лишают нас жизни!

Я вскочил. Мне все стало ясно. Очередная ошибка – позвонить кому-то, в надежде что он поймет и поможет! Идиотское слово – «надежда». В нем столько бесполезного, столько пустого.

– Уходите. Разберусь сам!

– Ты уверен? Не думаю, что в твоем состоянии…

– Мое состояние? О, с ним все будет хорошо. Не тратьте мое время. Пожалуйста.

Врач поднялся, не сводя с меня взгляда, сделал шаг и взял меня за руку:

– Жень. Позволь помочь тебе!

– Не надо мне помогать! – огрызнулся я.

– Твоя мать… мы с ней были хорошими друзьями много лет. Я обещал.

– Вы обещали ей. Но не мне. Чувствуете разницу?

– Я…

– Хватит! – не дал я ему договорить. – Хватит! Не надо больше! Не надо! Не на…

Врач стал наведываться чаще. Приблизительно три раза в неделю.

Например, я смотрю в окно шесть минут. Это не прихоть, а необходимость. Я собираю мысли в кулак. И еще смотрю, какая на улице погода. В конце концов, я же не псих, чтобы вообще не смотреть в окно.

Врач подходит, стоит рядом и спрашивает:

– Как дела?

– Все нормально, – отвечаю, – кажется, я начал уживаться с моими незнакомцами.

– Их несколько?

– Двое. Один все время делает гадости. Второй старается не шуметь.

– Ты их так и не вычислил?

– Я не могу. Это занимает много времени. Я не умею… Иногда я стою и варю кофе. Таймер тикает. Я вожу ложкой в турке, стараясь не касаться краев, и чувствую, как один из незнакомцев стоит сзади, всего в метре от меня. Я чувствую, как он меня разглядывает, ощущаю его ровное дыхание. Он знает, что может двигаться безбоязненно, потому что я никогда не развернусь. Мне надо успеть сделать ложкой тридцать два оборота, иначе минута будет потрачена зря… И знаете, в этот момент я очень сильно боюсь. Потому что незнакомец может совершить со мной все, что угодно.

– А если попробовать? – спрашивает врач. – Если взять и обернуться? Ты упустишь пару минут жизни, но выиграешь многие-многие годы.

– Я размышлял об этом. Но… пока не могу. Я слишком долго составлял расписание. Это моя жизнь – не ваша. Вы же не сможете жить с постоянной зубной болью? Так и я. Если обернусь – эта боль не уйдет никогда.

– Получается, что ты всю оставшуюся жизнь будешь бояться?

Я хочу ответить, но в этот момент срабатывает таймер. Пора отходить от окна. Врач замолкает, соглашается и не мешает. Потом он просто уходит. Как обычно.

Мама умерла по моей вине.

Почему-то я вспомнил об этом, когда варил кофе.

Когда ощутил, что за спиной вновь кто-то стоит.

У мамы случился сердечный приступ на кухне. Она как раз готовила ужин и с кем-то разговаривала по телефону. Как это обычно бывает – прижав телефон плечом к уху, в одной руке держала нож, а во второй яйцо, которое собиралась разбить в сковородку. Я слышал из комнаты обрывки фраз – о тяжелой жизни, о проклятой работе, о том, что с «этим малолетним психом» надо что-то делать. Последний год жизни она меня именно так и называла – «малолетний псих». Хотя мне было уже двадцать четыре.

Потом мама замолчала – и в следующую секунду раздался грохот и звон. Что-то шумно упало на пол.

Я сидел в комнате и читал книгу. Таймер работал рядом. Я читал ровно двадцать пять минут и мог позволить себе закрыть книгу только тогда, когда белая стрелка таймера укажет на цифру «ноль». Тогда же таймер издавал громкий и отчетливый звук. Так вот, звука не было, а я отвлекся от чтения, потому что мама упала на кухне. Я поднял голову над книгой и разозлился. Мне надо было читать, а не отвлекаться. Из кухни доносились хрипы и стоны. Что-то упало вновь. Прошла минута – и все стихло. Я вернулся к чтению. Информация поступала в мозг, все в порядке.

Когда таймер издал положенный звук, я отложил книгу, поднялся и вышел из комнаты. Мама лежала на полу, среди разбитых яиц и посуды. Видимо, она пыталась подняться или дотянуться до телефона, который отлетел в угол кухни, к холодильнику. Из-под ее головы растекалось разбитое яйцо, белела раздавленная скорлупа, и было похоже, что в мамины глаза тоже вставили эту самую скорлупу.

Я остановился на пороге, сожалея, что придется потратить действительно много минут на то, чтобы вернуть жизнь в нормальное русло. Ведь надо позвонить в «Скорую помощь». Изобразить сочувствие. Заняться какими-то бумагами. Нет таких таймеров, которые бы отсчитывали бесконечное множество убитого только что времени… Я сделал все, что было необходимо, и каждую минуту сожалел о том, что произошло. Потому что мама поступила отвратительно, так внезапно умерев. Надо было бы придумать таймер, который отсчитывает всю нашу жизнь. Чтобы каждый из нас видел, когда ему придется умереть, и готовился к смерти неторопливо, грамотно используя время. И чтобы встретил смерть тихо, не мешая окружающим, не заставляя их тоже тратить драгоценное время на ненужные церемонии. О, это было бы просто замечательно.

А ведь и отец умер по моей вине.

Я доварил кофе – таймер прозвонил, и тяжелый взгляд в спину исчез. Обернулся и, конечно же, никого не увидел. Незнакомец умел передвигаться быстро, когда хотел.

Минута, чтобы наполнить чашку кофе, добавить сахара. Еще полминуты, чтобы перенести ее в гостиную, поставить на журнальный столик и сесть перед телевизором. Полминуты – включить телевизор и выбрать канал.

Я поставил таймер на просмотр любимой передачи плюс рекламное время. Рекламные блоки длятся в среднем две минуты и семь секунд.

Рядом со мной на диван сел врач.

– И отца тоже ты? – удивленно спросил он.

– Отец сломал два таймера. Убил два часа моей жизни, – пожаловался я, – и это не считая тех минут, которые улетели во время его пьянства. Он всегда слишком много пил. Напивался так, что не помнил, где находился. Иногда давал матери пощечины за пересоленный борщ или за то, что нашел на вареном курином мясе кожицу. Еще отец считал, что может зайти ко мне в комнату и начать читать лекции. «Слышь, ты, – говорил он, облокотившись о дверной косяк, – умный слишком, да? Обложил себя этими дурацкими побрякушками и считаешь, что отлично живешь? Думаешь, мне нужен сын-идиот?»

– Так прямо и говорил?

– Он не стеснялся в выражениях. Я старался не обращать на него внимания, но отца это сильно выводило из себя. Он думал, что учит меня жизни. Обычно это заканчивалось тем, что отец швырял в меня кружкой или банкой из-под пива. Мать потом долго убиралась.

– И он бил тебя?

– Нет, никогда. Видимо, не мог переступить черту. Или считал слишком недостойным. Не знаю. Но однажды он решил, что научит меня жизни, если вмешается в нее по-крупному. То есть сломал два таймера. Один был заведен на двадцать три минуты – ровно столько я читал в тот вечер. Второй тикал на подоконнике, чтобы подать мне сигнал, когда наступит время посмотреть в окно перед выходом на прогулку. Отец сначала вошел в комнату и в ярости потребовал, чтобы я немедленно вышвырнул все эти тикающие штуковины из квартиры. Они его, видать, сильно раздражали. Я не отрывался от книги. Информация в голове была важнее пьяных воплей отца. Так вот, он разозлился еще больше, подбежал, схватил книжный таймер и со всей силы швырнул его об стену. Потом, не останавливаясь, подбежал к окну, схватил второй, бросил его на пол и несколько раз ударил по нему ногой. Таймер, конечно, развалился. А я почувствовал, как минуты жизни сочатся, словно кровь, сквозь мою кожу.

– И ты его возненавидел? – спросил врач, беря мою кружку с кофе.

– Вряд ли я умею ненавидеть. Просто я понял, что отец и дальше будет вмешиваться в мою размеренную жизнь. Люди почему-то думают, что они вправе распоряжаться чужими минутами. Помните учителей? Когда отец выскочил из комнаты, я решил, что рациональнее всего убрать его из моей жизни.

– И что же ты сделал?

– Я не убивал его. В прямом смысле. Я решил, что лучше всего будет, если он убьет себя сам. Например, сопьется. Я прекрасно знал распорядок дня моего отца. Люди – удивительные создания. Каждый из них придерживается своего внутреннего графика, забитого мелкими ненужными ответвлениями, на которые тратится уйма времени. Но четкий и ровный график есть у всех, пусть даже неосознанный. Так вот, я знал, когда отец начинает пить. Знал, что он пьет, по каким поводам и как часто. И решил стать еще одним его ответвлением. Я поставил таймер.

– На что?

– На паузы, в которые он не пьет. Например, отец брал бутылку пива с собой на кухню, когда читал газету. Потом он делал паузу и брался за вторую бутылку только тогда, когда переходил из кухни в гостиную и включал телевизор. Это пауза примерно в пятнадцать минут. За это время отец быстро выпивал первую бутылку и больше не пил, потому что не вставал из-за стола и прочитывал газету от корки до корки. И вот в этой паузе появлялся я и предлагал отцу еще пива. Ненароком. Как бы невзначай.

– Ты готов был потратить свои минуты на это занятие?

– Я умею считать. Это были заработанные мною бонусы. С их помощью я выиграл гораздо больше времени. А вот отец так и не понял, куда пропали его паузы. Он стал пить чаще. У него пропало время, свободное от алкоголя. Я знал, что рано или поздно алкоголизм его убьет. Оставалось только придерживаться таймеров и сокращать паузы до минимума. Через неделю паузы практически исчезли. Отец пил постоянно, бутылку за бутылкой, и только радовался, что сын подносит ему свежее и холодное пиво, едва он делает последний глоток. И вот однажды мои таймеры перестали работать, потому что паузы исчезли совсем. Я сказал отцу, что пиво закончилось и ему лучше всего сходить и купить самому. Отец был в стельку пьян, он отмахивался от матери и упрямо твердил, что одна его нога там, а другая, стало быть, здесь. Он накинул на себя что-то совсем легкое и отправился в тридцатиградусный мороз за очередной бутылкой пива. Как я уже говорил раньше, я не видел его тела, вмерзшего в тротуарную плитку. Должно быть, ужасное зрелище.

Врач отпил из моей кружки.

– То есть ты убил двоих человек, – уточнил он.

– Возможно, я просто грамотно распорядился собственной жизнью, – парировал я. – Люди часто убивают паразитов, угрожающих их здоровью. Люди, которые тратят мое время, угрожают мне.

– Но ведь были еще люди, которые выгнали вас из квартиры.

– Да, о них я не знал. Никто не знал.

– И ты бы убрал и их из жизни? Ведь пришлось потратить время на переезд, на обустройство.

– Убрал бы, – не задумываясь, ответил я. – Но было поздно, а потерянное время не возвратить.

– Ты совсем сошел с ума.

– Мне кажется, нет ничего плохого в том, что я избавился от родителей, – пожал я плечами. В роли мертвых они тратят намного меньше моего времени. Они не останавливают мои таймеры, не отвлекают разговорами, не заставляют меня смотреть телевизор больше положенного. Они, в конце концов, просто стараются не попадаться на глаза.

– Так ты догадался, – вздохнул врач.

– Еще бы. Ведь на самом деле я убил не двоих, а троих человек. Верно?

На подлокотнике дивана звякнул таймер. Положенные девять минут беседы с врачом подошли к концу. Я подумал, что разговоры с ним помогут мне сэкономить больше времени по ночам – в те моменты, когда я не могу заснуть (особенно часто это происходит в последнее время) и долго ворочаюсь. Кажется, это называется проснувшейся совестью.

Надо бы избавиться от нее.

Врач пропал.

Кружка осталась стоять на столе, и только дрожащая рябь бегала по черноте густого свежего кофе.

…Когда я стою перед окном, разглядывая снующих по тротуарам пешеходов, кто-то сзади смотрит на меня. Отец или мать. Я чувствую их взгляд – укоризненный, что ли, или сочувствующий. Каждый из них знает, что я не обернусь, пока не сработает таймер. Что бы я там увидел? Призрака? Женщину с глазами цвета яичной скорлупы? Или мужчину, чьи руки почернели от мороза? Может быть, там будет стоять врач со следами пальцев на тонкой шее – хотя, возможно, после некоторых потраченных на него минут врач будет выглядеть еще хуже. Ведь я выбросил его по частям в пакетах в разные мусорные баки.

Когда мы беседуем с ним, врач выглядит нормально. По-человечески.

Но я ни разу не видел мать или отца. И я боюсь поворачиваться. Очень хочу верить, что они исчезают со звонком таймера и, когда я отхожу от окна, они чудесным образом возникают за моей спиной и никогда не возникнут перед глазами.

Может быть, они ждут? Может, догадываются, что я не смогу переступить порог квартиры и выскочить на улицу? Может, растягивают удовольствие, зная, что выигранное мной время теперь работает против меня?

Или, что вероятнее всего, они будут существовать столько, сколько буду жить я. И им выгодно, чтобы я и дальше экономил минуты, выгодно, чтобы мои таймеры работали, как положено, и я бы всегда придерживался инструкции. А платят они молчанием. И тяжелым взглядом, который заставляет меня не спать по ночам. Когда-нибудь я переставлю таймер на несколько минут. На ту самую бонусную пятиминутку. Тогда я смогу развернуться раньше времени.

И что я там увижу, интересно?..

Михаил Киоса. Паразиты памяти

Из женской консультации Лиля возвращалась в приподнятом настроении. Анализы хорошие, УЗИ тоже. Малыш растет, как ему и полагается.

Она вытащила из сумочки телефон и набрала Стаса, чтобы поделиться с ним радостью.

– Медвежонок, привет! Я только что от врача… да нет, не устала, недолго ждала… конечно, у нас все хорошо!.. Да, Лешик старается. Представляешь, он даже немного больше, чем его ровесники!.. Нет-нет, мне еще не очень тяжело… Ну, там посмотрим. Может, он дальше не будет так быстро расти… Домой иду, медвежонок… Конечно, берегусь, милый! Я потихоньку… и я тебя люблю.

Улыбаясь, она коснулась экрана и убрала телефон обратно в сумочку. Какой же у нее Стас заботливый – и не только на словах!

Весенняя погода настраивала на прогулку, и Лиля решительно прошла мимо остановки. Не такой уж у нее большой срок – всего-то двадцать пять недель! – чтобы лишать себя такого удовольствия.

Путь домой лежал мимо старого детсада, в который она отходила три года перед тем, как отправиться в первый класс.

На площадке перед верандой играли дети, и женщина, засмотревшись на гонявшихся друг за другом малышей, замедлила шаг, а затем и вовсе остановилась.

Когда-то и она точно так же… и, кажется, даже возле этой веранды. Или на ней, если вдруг начинался дождь. Лиля огляделась и направилась к ближайшей скамейке. Дом может и подождать. Она уселась поудобнее и, подставив лицо солнцу, прикрыла глаза.

В ушах, смешиваясь с визгами детей, поднимавших тучи пыли за высоким забором из железных прутьев, зазвенели крики подружек. Лиля узнала Анжелкин голос – она требовала от Маши немедленно отдать любимую куклу, которую та схватила без спроса. А вот донеслось обиженное нытье Светы. Кажется, она снова жаловалась воспитательнице на кого-то из группы.

– Лиля, за тобой пришли!

Она обернулась и увидела бабушку, стоявшую на дорожке возле входа в корпус. Торопливо попрощавшись с воспитательницей и подружками, девочка побежала к пожилой женщине.

– Ну что, егоза, напрыгалась? – Бабушка, улыбаясь, присела и обняла внучку. – Можно тебя домой вести или еще не все бесенята угомонились?

Лиля захихикала. Шутка была старой, но очень ей нравилась. Она представляла, как внутри нее маленькие чертики с забавными рожками – похожие на тех, что появлялись в любимых мультиках «Том и Джерри», – устало охают и обещают, что будут вести себя тихо до самого утра. Каждый раз картинка с чертиками, возникавшая в голове, была такой яркой, что она по-настоящему ощущала, как эти забавные существа щекочут ее внутри своими хвостиками и вилами.

Порой чертики считали, что еще не нагулялись, и продолжали прыгать. Тогда Лиля с бабушкой шли гулять.

На этот раз бесенята успели вдоволь повеселиться, и девочка, вложив ладошку в бабушкину руку, потянула женщину за собой:

– Пойдем домой, бабуля!

Помимо уставших бесенят была у Лили и еще одна весомая причина торопиться домой. Там, на журнальном столике, стоявшем возле кресла, девочку ждала книга про Урфина Джюса и его деревянных солдат. Вчера вечером она успела начать главу «Новый правитель изумрудной страны», и ей не терпелось узнать, долетит ли Кагги-Карр до Элли и как будут спасать Страшилу с Железным Дровосеком.

Войдя в квартиру, Лиля ловко сбросила босоножки и побежала в комнату. Забравшись с ногами в кресло, она схватила книжку и раскрыла ее на нужной странице.

«При гробовом молчании присутствующих Урфин Джюс съел несколько копченых мышей, а потом поднес к губам пиявку, и она стала извиваться в его пальцах…»

В животе стало холодно и противно. Лиля представила себя глотающей пиявок – точь-в-точь таких, как на картинке в книжке, – и тут же почувствовала, как внутри зашевелилось что-то маленькое, скользкое, невыразимо гадкое.

– Не переоделась, руки не помыла, – раздался укоризненный голос бабушки. – Лиля, ну как так можно? Ну-ка, приводи себя в порядок, а потом уж за книжку берись. Лиля, я что сказала! – добавила она, заметив, что внучка не торопится исполнять ее указание.

– Ну, бабушка, – заныла Лиля, которой ужас как не хотелось отрываться от сказки, несмотря на всех пиявок. Да и новое платье, которое утром надела на нее мама, было таким красивым!..

– Никаких «бабушка»! Вставай давай!

Скорчив гримаску, девочка отложила книгу, поплелась к своему шкафчику и, переодевшись в домашнее платье, отправилась в ванную, провожаемая строгим взглядом бабушки…

Лиля вздрогнула и открыла глаза. Прижала ладонь к животу. Нет, Лешик лежал смирно, должно быть, набирался сил для вечерних танцев. Оглянулась по сторонам, ожидая увидеть, что же прервало ее нечаянную дрему, но ничего особенного не заметила.

Взглянув на часы, она поднялась на ноги. Пора домой. Скоро придет Стас, они сядут на кухне ужинать и будут тихо разговаривать о прошедшем дне, о приближающемся лете и, конечно, о Лешике.

От мыслей о муже и сыне на душе стало тепло.

– Сюрприз! – широко улыбнулся Стас, когда Лиля открыла входную дверь квартиры, шагнул вперед, притянул жену к себе и осторожно обнял. – Пораньше отпустили, – шепотом пояснил он.

В животе у Стаса заурчало, и она, хихикнув, отстранилась.

– Пойдем уже. Я тебе вкусненького приготовила.

– Я тоже, – откликнулся Стас, поворачиваясь, чтобы дать жене пройти. – Ну… не то чтобы приготовил, – смущенно добавил он, поймав лукавый взгляд жены. – Но тебе понравится.

Заинтригованная донельзя Лиля, наскоро переодевшись и помыв руки, отправилась на кухню. В центре стола красовалось блюдо с пирамидой из яблок – ее любимых, зеленых с красными щечками.

Взяв одно с самого верха, она с хрустом откусила большой кусок, посмотрела, нет ли червей, и принялась с наслаждением жевать.

– Ох… – раздалось за ее спиной. Лиля обернулась и увидела виноватое лицо Стаса. – Я ж их это… ну, слышу, домофон пискнул, а я только пришел. Хотел сюрприз сделать… вижу, не успеваю. Дай, думаю, выложу красиво, а потом уж… в общем, я их помыть не успел, вот. Прости.

Лилю кольнула тревога, и она раздраженно подумала: «Ну, как так, ведь говорила же ему!»

Но Стас, переминавшийся с ноги на ногу, выглядел так забавно, что досада растаяла без следа. Лиля ощутила, как в груди и животе стало жарко. Какой же он все-таки… любимый!

– Ты чего? – Стас недоуменно смотрел на улыбку и повлажневшие глаза жены.

– Ничего. – Она шагнула вперед и прижалась к его груди. – Ничего. Все хорошо.

– Но… но ты же сама говорила…

– Про чистоту и заразу? Конечно, говорила. – Запрокинув голову, она посмотрела ему в глаза. – И, надеюсь, больше говорить об этом мне не придется. А сейчас… ну, что мне, в угол тебя поставить? Сам ведь все понимаешь.

Стас глубоко вздохнул и зарылся лицом в ее волосы.

Лиля открыла дверь из гостиной в коридор и остановилась. За порогом было сумрачно. Она вздохнула: похоже, опять лампочка в бра перегорела. Беда с ними, не напасешься.

Сделав шаг, Лиля заметила еще одну странность. Обои, еще вечером прочно державшиеся на стенах, пошли пузырями. Она напрягла зрение и увидела на потолке отслоившиеся куски побелки.

Ближе к повороту на кухню сумрак сгущался. И идти туда ей почему-то совсем не хотелось.

«Чушь какая, – подумала Лиля. – Чушь какая! Это же моя квартира. Я ее как свои пять пальцев знаю. Выросла здесь, институт закончила, замуж вышла… а возле кухни просто перегорела лампочка в бра».

Она сжала кулаки… и, вдруг подумав, осталась на месте: «А зачем мне, собственно, на кухню?»

Ответа на этот вопрос не было. Но то, что идти все же придется, она тем не менее знала точно. И хотя знание это не поддавалось внятному толкованию, его истинность Лиля под сомнение не ставила. Надо, и все тут.

Она шагнула вперед. Сверху донесся шорох, и ей под ноги упал кусок побелки.

Лиля дернулась и проснулась.

Рядом, обхватив подушку руками, лежал Стас. Ей вдруг показалось – не дышит, и в кожу тут же впились тысячи ледяных иголок. Но муж что-то пробормотал во сне, и она облегченно вздохнула.

От окна донесся тихий шорох, показавшийся смутно знакомым. Она поежилась – ощущение было такое, словно кто-то острым когтем царапнул душу и тут же отвел лапу, желая растянуть удовольствие.

«Клен же!» – с облегчением вспомнила Лиля.

Лешик, откликнувшись на мамины переживания, проснулся и как следует ударил в бок. Кажется, пяткой. Лиля с трудом подавила стон – Стасу рано вставать, нельзя его будить – и, поглаживая живот, принялась успокаивать себя и малыша.

Что же ее разбудило?

Она устроилась поудобнее и попыталась вспомнить, что же ей снилось. Но перед внутренним взором висела темно-серая пелена, которая ни в какую не желала рассеиваться. Только слабым эхом донесся отзвук тревоги, с которой Лиля проснулась.

Сделав несколько глубоких, ровных вздохов, она сумела расслабиться. Лешик постепенно затих, и ее стало клонить в сон.

Наверное, это был клен. Царапнул веткой по стеклу, вот и все. Сказать, что ли, Стасу, чтобы обрезал его чуток?..

Утром Стас, взглянув на жену, добравшуюся до кухни как раз, когда он заканчивал свой нехитрый завтрак, отставил в сторону чашку с чаем и приподнялся со стула.

– Что-то ты неважно выглядишь, родная. С тобой все в порядке? Может, мне отпроситься?

То, что самочувствие оставляло желать лучшего, Лиля поняла, едва проснувшись. Но неужели это было так заметно? Она развернулась и кинула взгляд в зеркало, висевшее в прихожей. Из полированной поверхности на нее смотрел темный бесформенный силуэт с растрепавшимися волосами, как-то странно скособочившийся у дверного косяка.

Охнув, Лиля дотянулась до выключателя. Клавиша тихо щелкнула, но коридор остался темным.

– Что, опять лампочка сдохла? – удивился Стас. – Надо же, ведь только что горела. Ладно, заменим.

Лиля, замерев, смотрела на свое отражение. Ничего особенного, просто тень – но почему же так неуютно?

Тряхнув головой, она открыла дверь в ванную комнату и, включив свет, посмотрелась в зеркало. Да, вид и в самом деле оставлял желать лучшего. Мешки под глазами, губы потрескались. И опять отекла.

Почесав шею, Лиля хотела было уже выйти из ванной – не ждать же, пока Стас уйдет, – когда ее внимание привлекло небольшое пятнышко между указательным и средним пальцами. Она поднесла руку поближе к глазам и поморщилась: вот только раздражения не хватало! Опять небось аллергия на что-нибудь. Сколько их уже было с начала беременности… И ведь бережется, как может, а все равно.

Организм у вас такой, сказал врач. Сказал и выпроводил из кабинета. А ей с этим жить и жить еще. И кто его знает, как оно после родов будет. Может ведь и остаться – гормоны-то вон как пляшут.

– Лилик, как ты? Отпроситься мне? – возник на пороге ванной муж.

– Нет, что ты, – покачала она головой. – Я нормально, просто спала плохо. Ничего, вот покушаю и прилягу, отдохну.

Стас внимательно посмотрел на жену.

– Правда, медвежонок. Иди, не волнуйся. Люблю тебя.

– И я тебя.

Он накрыл ее губы своими, обнял пальцами затылок.

– М-м-м… – Лиля отстранилась, виновато взглянула на мужа. – Прости. Губы все потрескались, больно.

– Бедная ты моя, – вздохнул Стас. – Ну, ничего, не так уж и много осталось.

– Угу, – кивнула она.

Немного, да. Всего-то тринадцать недель. Попробовал бы он хоть полмесяца…

Усилием воли Лиля оборвала себя. Ему ведь тоже несладко. На работе вкалывает, да еще и подрабатывать умудряется. С ней вон носится…

– Иди, опоздаешь ведь.

Оставшись одна, она зашла на кухню, но один взгляд на содержимое холодильника вызвал дурноту, и Лиля, вздохнув, отправилась в гостиную. Ничего не поделаешь, придется подождать. Может, и в самом деле получится вздремнуть?

Но сон не шел. Проворочавшись с полчаса, она поднялась и взяла ноутбук. Вчера на форуме ей попалась тема с интригующим названием «Вот что я нашла в банке с икрой!». Но надо было уходить в поликлинику, а вечером все как-то руки не доходили… что ж, вот она и посмотрит, что же там такое.

Открыв «Избранное», Лиля выбрала ссылку, ведущую на сайт, который за время беременности успел стать родным. Когда страница загрузилась, принялась изучать содержимое одного из разделов форума, где будущие мамочки советовали друг другу, как бороться с недомоганиями.

Вчерашняя тема отыскалась быстро – висела на самом верху, сразу после прикрепленных.

«Девочки, я вот о чем спросить хотела, – прочитала Лиля. – Мы тут обедали, съели по бутерброду с красной икрой. А когда я стала из банки остатки перекладывать, на дне червячка увидела. Беленький такой, тоненький, как ниточка, сантиметра два длиной. Как думаете, это глист был? И если да, то что делать? Он вроде неживой, но мало ли…»

Дальше шли ответы с перечислением симптомов, которые бывают при глистах, и советов, что делать.

Лилю передернуло, и она закрыла страницу. Червей – любых! – женщина не могла терпеть с детства. Даже безвредных дождевых, которых дед каждый раз, отправляясь на рыбалку, нахваливал от души.

В животе возникло сосущее чувство.

– Ну вот, приехали, – пробормотала Лиля. – Только этого не хватало.

Чтобы справиться с подкатившей дурнотой, она торопливо открыла один из развлекательных порталов и постаралась углубиться в чтение новостей.

Лиля стояла в коридоре и разглядывала обои, которые свешивались со стены грязными лоскутами. В прорехах виднелся цемент. Девушка приложила к стене руку, и ей показалось, что поверхность под ладонью слабо пульсирует. А еще каменная плита – и в этом Лиля уже не сомневалась – была явно теплее, чем ей полагалось быть.

На пол с тихим шорохом упал кусок побелки, рассыпавшись от удара на несколько частей. На глазах у изумленной Лили белые обломки принялись вытягиваться в длину и истончаться, пока не приняли вид тонких веревочек, которые, извиваясь, скрылись в щелях между досками ламината.

Она взглянула в ту сторону, где коридор заворачивал к кухне, и увидела все ту же тень, которая, кажется, даже стала чуть гуще. Зато из темноты доносились звуки, ошибиться в которых женщина никак не могла. Кто-то деловито хозяйничал, гремя кастрюлями и сковородками. Правда, кухонная какофония звучала непривычно глухо. Вместо ясного звона слышалось то бессильное дребезжание, то мертвенный стук.

Лиля попыталась вспомнить, было ли такое когда-нибудь раньше. Память молчала. Значит, не было. По крайней мере не в последние годы, это уж точно. Хоть она и ушла с головой в институтскую жизнь – особенно сейчас, на четвертом курсе, – но такое запомнила бы точно.

У бабушки посуда никогда не гремела так… так безжизненно.

Она зажала уши, покачнулась и, чтобы сохранить равновесие, шагнула вперед.

По узкой кишке коридора пронесся порыв ветра, в нос ударила затхлая вонь. Резко повлажневший воздух наполнился шуршанием и потрескиванием – со стен и потолка падали остатки обоев и штукатурки, с чмоканьем шлепаясь на пол.

Один лоскут упал Лиле на голову. Женщина подняла руку и вздрогнула – с ладони свисал кровоточащий обрывок кожи.

– Тихо, Лилик, тихо! – Стас держал ее за руки и ласково поглаживал большими пальцами запястья.

– Опять кошмар приснился? Что-то они тебя совсем замучили, родная.

Лиля, сумев наконец прийти в себя, повела глазами по сторонам. Опять. Опять лежит у самой стенки, опять на боку, прижав ноги к животу, хотя Лешик терпеть этого не может. Раньше проблем не было, она спокойно спала на спине, но когда начались эти кошмары…

– Как ты?

– Как обычно, – процедила она. Что он, слепой, в самом деле? Каждый раз одно и то же спрашивает, будто не понял еще, как она себя после этого чувствует.

После этого…

Вспомнить бы еще, после чего именно.

Лиля попыталась, впрочем, без особой надежды на успех, и, конечно, ничего не вышло. Серые волны тумана лениво колыхались, и ее, упрямо вглядывавшуюся в них, вскоре замутило.

Женщина кое-как сползла с кровати и, кривясь и охая из-за разбушевавшегося сына, отправилась в туалет.

– Бедная моя. – Когда она вернулась в спальню, Стас попытался ее обнять, но Лиля села на край кровати, уронив руки между ног. – Что же с тобой такое?..

– Стас, – устало проговорила она, не поднимая головы, – сколько еще раз я должна сказать тебе, что со мной? А может, надо написать где-нибудь?

– Но ведь анализы… – начал он, ничуть не задетый словами жены. – Ничего, у беременных, говорят, и похлеще бывает, потерпим.

– Что анализы? Ну, что анализы?.. Я же пока один раз только сдала, а надо трижды.

– Ну, вот и…

– Стас… – Охнув, Лиля прижала ладонь к животу и начала поглаживать его. – Не надо. Ты же знаешь, что все симптомы есть. А анализы… толку с них. Я читала, что яйца они могут и не поймать, поэтому ничего не покажут.

Стас замолчал, не зная, что ответить. Повторять все то, что он уже говорил в последние дни? Так эти слова жену только раздражали.

– Ну… давай лечиться, – пробормотал наконец он, чувствуя себя при этом донельзя глупо. От чего лечиться, если анализы чистые? Ладно, там видно будет, сказал он себе. Главное, сейчас ее успокоить. А утром, может, и сама поймет, что все в порядке.

– Лечиться… – усмехнулась Лиля. – Этих гадов анкилостом, нафтамоном выгоняют. А дают его только в больнице. Кто ж меня положит с такими анализами… да и печень он сажает, нафтамон этот. Девчонки говорили… – Она замолчала, продолжая гладить живот.

Анкилостомы.

Неделю с небольшим назад, когда красноватые, страшно зудевшие прыщики появились и на других пальцах, а вслед за этим стали страшно отекать руки и ноги, Лиля снова полезла на любимый форум. Забила симптомы в поисковую строку, нажала «ввод» и увидела перед собой ту самую тему, про глистов.

Все сходилось. И раздражение, и отеки. А вчера днем, убравшись в квартире, она ощутила, что ей стало трудно дышать. И если до этого еще сомневалась, еще пыталась себя убедить, что ничего нет и надо верить анализам, то тут поверила окончательно. Одышка. Значит, черви уже ползут из легких наверх, чтобы она, Лиля, сама их проглотила, отправив жрать ее кишки. И ничего, совсем ничего нельзя сделать!

– Ложись, Стас, – сказала она. – Тебе на работу утром.

И легла сама, уставившись в потолок.

Посмотрев вокруг, Лиля ойкнула.

Полупрозрачные, влажно поблескивающие стены с темными прожилками. Странный красноватый полумрак вместо уютного апельсинового света от старого бра. Там, впереди, где должен быть поворот на кухню, тень гуще, но угол все же еще чуть виден.

А на кухне… бабушка?

Восьмиклассница прислушалась.

До ее слуха донеслось глухое пение. Разобрать слова не удавалось, но тембр вроде бы был знаком. Вот только пела бабушка странно: словно мучилась от невыносимой боли и ею же наслаждалась.

В такт заунывной мелодии стенки коридора принялись ритмично колебаться. Пол под ногами Лили прогнулся, девочка поскользнулась и упала на бок.

Справа, совсем рядом с головой, раздался тихий шелест. Лиля дернулась, но успела лишь краем глаза заметить какую-то бледную тень, скользнувшую вниз.

Обнаженной кожи живота, высовывавшегося из-под коротенькой домашней маечки, коснулось что-то холодное, липкое. Девочка взвизгнула и перекатилась на левый бок, оказавшись еще чуть ближе к кухне.

– …Все в порядке? Лилия?

Она какое-то время смотрела на пожилую женщину в белом халате, склонившуюся над ней, не понимая, что же от нее хотят.

– Вам нехорошо? Я тут оформляла родовой сертификат, а вы, наверное, задремали и вдруг как крикнете…

Анна Васильевна, гинеколог, вспомнила наконец Лиля. А она пришла за этим сертификатом для роддома.

– Я кричала?

– Тихонько так, тоненько. Прямо девочка. Может, вам приснилось что-то?

– Не помню…

– Ну, и хорошо, что не помните, и не надо такие вещи помнить, – обрадованно зачастила гинеколог. – Ну их, кошмары эти! Как будто нам жизни мало. Вот, держите. – Она протянула Лиле сертификат.

– Анна Васильевна… – Лиля держала руку на животе, и ей снова, уже в который раз за последние дни, казалось, что она чувствует под ладонью какое-то странное шевеление. Словно живот начал закипать, как вода в чайнике. А еще порой внутри становилось щекотно. – А кто может дать направление на гемосканирование?

– Гемосканирование? Помилуй бог, откуда ты про этих шарлатанов узнала? – забыв про «выканье», изумилась Анна Васильевна.

– Шарлатанов?

– Конечно! Конечно, шарлатанов, девочка моя! Дурят людям головы, чтобы их обчистить, только и всего. Наговорят, напугают, а потом давай свои добавки подсовывать.

– Но я читала…

– Не верь! – махнула рукой Анна Васильевна. – Не могут они увидеть того, о чем болтают. Врут напропалую. – Она перевела дух и поинтересовалась: – Да и вообще, на кой оно тебе понадобилось?

Лиля молчала, глядя в пол.

– Опять ты за свое, – вздохнула Анна Васильевна. – Да нет у тебя никаких паразитов. Не-ту. Ты же все анализы сдала.

– А коагулограмма?

Врач осеклась. За последние недели Лиля несколько раз сдавала кровь на коагулограмму – с тех пор как самый первый анализ показал низкую сворачиваемость крови. Явление, конечно, не уникальное, но куда чаще у беременных этот показатель, наоборот, повышался. Да и предпосылок у Лили не было.

– А что коагулограмма? Ну да, сворачиваемость у тебя понизилась. Так это бывает. Ты зернистый творог ешь, как я тебе сказала? А рыбу? Отвары пьешь? Ту же крапиву двудомную, например.

– Ем и пью, – усмехнулась Лиля. – Но это без толку. Ладно. Спасибо, Анна Васильевна. Пойду я.

Она поднялась со стула и направилась к выходу.

– Да погоди ты! Вот упрямая, – проворно схватила ее за руку гинеколог. – Ну, нельзя же так. Ты себя изведешь. Доходить-то осталось десять недель, а ты посмотри, на кого стала похожа! Вбила в голову невесть что. И себя мучаешь, и малыша своего. Опомнись, пока до беды дело не дошло!

И отдельными словами, и интонациями Анна Васильевна вдруг до того напомнила Лиле ее бабушку, что она даже вздрогнула. Почему-то стало неуютно, хотя раньше мысли о бабушке неизменно рождали внутри волну тепла.

– Анна Васильевна, а вот это куда деть? – резким движением Лиля сунула гинекологу под нос кисти рук, которые до сих пор постоянно отекали. – А то, что я блюю то и дело? А…

Она вдруг оборвала себя и вышла из кабинета.

Лиля встала на ноги, одернула халатик, который на днях подарила ей мама – за то, что хорошо закончила третий класс. Ощутив, как по босым стопам что-то струится, посмотрела вниз. Оказалось, она по щиколотку стоит в ручейке, который неторопливо тек по дну тоннеля.

В красноватом свете, заполняющем все вокруг, жидкость казалась черной. Лиля нагнулась и, обмакнув пальцы, поднесла их к глазам. С мизинца упала вниз блеснувшая на краткий миг багряным большая капля.

Девочка облизнула палец и ощутила на языке соленый привкус. Такой же был у ее крови, которую Лиля попробовала, когда расшибла коленку, упав с качелей.

В ручейке что-то плеснуло. Лиля успела заметить, как на поверхности показалась бледная продолговатая тень, которая тут же снова скрылась в глубине. Девочка опрометью выскочила на берег.

Из ручья, на том месте, где только что были ее ноги, медленно поднялась змея, казавшаяся бледно-розовой. Толстое туловище плавно сужалось к безглазой голове. Змея повернулась к девочке, несколько раз раскрыла и закрыла пасть, и Лиля, застывшая от ужаса на месте, увидела четыре треугольных зуба, росших из верхней челюсти. По шее твари стекала кровь.

Девочка тихо захныкала и попятилась, но уперлась спиной в полукруглую стенку тоннеля. Бросив взгляд налево, она заметила, что дальше, перед поворотом, который едва угадывался в багровой тьме, тоннель чуть расширяется, и боком шагнула туда.

– В те-е-ом-но-о си-и-не-е-м л-е-е-су-у, где-е тре-е-пе-е-щу-ут о-о-си-и-ны-ы… – послышался бабушкин голос. И песня была знакомая. Только вот пела ее бабушка очень странно. Как будто внутри нее был рычажок, как у радиолы, на которой Лиля любила слушать пластинки со сказками. Если повернуть его налево, то диск начинал крутиться медленнее.

Тоскливое пение, глухой голос, звучавший как будто через одеяло – так подружки делали в пионерлагере, когда рассказывали страшные истории… Девочка задрожала и обернулась, собираясь пойти назад.

Змея торчала на прежнем месте. Или нет? Лиле вдруг почудилось, что тварь, не шевелясь, все же как-то приближается к ней.

В спину пребольно врезалась ручка шкафа, и Лиля проснулась. Повела глазами вокруг себя. На какой-то момент вместо старого уютного коридора, по которому она девочкой любила шлепать босыми ступнями, женщине привиделось нечто другое… темное, угрожающее. Но видение тут же рассеялось без следа.

Снова приснился кошмар.

Ну да, понятно. Лиля пришла домой после гемосканирования, стала снимать босоножки, и тут у нее опять закружилась голова. Она присела на табуретку возле шкафа и, видимо, задремала. Немудрено – с ее-то бессонницей.

Лиля наклонилась, чтобы расстегнуть ремешок босоножки, и ощутила, как в животе, под самой кожей, как будто протащили веревку – с одного бока на другой.

Охнув, она тут же выпрямилась и прижала ладони к животу. Под пальцами слегка шевелился Лешик – наверное, во сне, – и все.

– Гады! – чуть не плача, пробормотала Лиля. – Гады проклятые!

Сегодня ей сказали точно – это анкилостомидоз. Доктор сам показал на мониторе сначала созревшее яйцо, а затем и червя – совсем крошечного. Как он сказал: паразит вылупился, но почти сразу погиб. Зато были живы десятки – а может, даже сотни! – других, точно таких же.

И почему она так долго ждала? Могла бы уже давно все выяснить и лечиться. Безопасно лечиться, не химией какой-нибудь, а натуральными средствами. Стоят они, правда… вспомнив, сколько потратила на баночки с пилюлями, Лиля расстроилась, но тут же сказала себе, что так надо. Иначе с этими гадами не справиться. А ведь до родов всего ничего осталось, недель шесть с половиной, если Лешик точно в срок наружу попросится. Врач сказал, этого времени только-только хватит на то, чтобы анкилостом выгнать и сворачиваемость поднять. И то придется усиленный курс пропить.

Лиля вытащила из кармана памятку, которую ей дал врач, и перечитала. Затем посмотрела, сколько пилюль в баночках. Получалось, что первой порции не хватит и на две недели. А надо-то до самых родов пить.

Она прикинула, как лечение отзовется на семейном бюджете, засомневалась было… а потом махнула рукой. В конце концов, самое важное сейчас – здоровье.

И дело не в ней. Из-за этих тварей Лешик может стать уродом, мутантом каким-нибудь. Она читала про такое и видела в Интернете фотографии. Ее, правда, хватило только на пару снимков, а затем Лиля поспешно закрыла страницу.

Стас поймет, почему она тратит такие деньги. Должен понять.

Лиля стояла возле самого угла тоннеля. Теперь пение было слышно отчетливо. Как и шипение, раздававшееся позади.

Девочка обернулась.

Змея уже выползла из ручья, а вслед за ней к берегу подбирались еще несколько таких же тварей. Каждая шипела, и Лиля знала: вскоре они бросятся на нее, осталось совсем чуть-чуть.

Пение впереди стало громче, голос зазвучал торжествующе. Девочка вдруг поняла, что это бабушка зовет змей. Как заклинатель в цирке, куда они всей семьей ходили зимой, когда Лиле исполнилось шесть.

– Бабушка! – захныкала она, будучи не в силах решиться сделать шаг вперед. – Бабушка-а!..

Пение оборвалось. За спиной тоже стало тихо. Лиля, обмирая, чуть повернула голову и отчаянно скосила глаза, пытаясь увидеть, где же змеи.

Змеи неподвижно лежали возле самых ее ног, едва не касаясь головами босых пяток.

Завизжав, Лиля прыгнула вперед, и в то же мгновение по глазам ударил яркий свет, который вспыхнул за поворотом тоннеля.

Проморгавшись, девочка увидела, что лежит в коротком коридоре, ведущем к кухне. Закатные лучи солнца били прямо в недавно вымытое окно. Лиля припомнила, как пару дней назад помогала бабушке – споласкивала тряпки и даже сама протерла раму.

На кухне было тихо.

Девочка встала, оглянулась. Ей почему-то казалось, что только что она находилась совсем в другом месте. Но позади ничего страшного не было. Лиля пожала плечиками и пошла на кухню.

Войдя, она увидела около раковины прозрачный пакет с грушами. Медово-желтые, освещаемые солнцем, они показались ей необыкновенно аппетитными.

– Ты что, Лиля! – раздался за спиной бабушкин голос. Пожилая женщина осуждающе покачала головой. – Ты же руки не помыла!

Лиля посмотрела на правую руку, в которой держала надкусанную грушу. Ее и в самом деле нельзя было назвать чистой.

– В саду играла, все трогала, – нахмурилась бабушка. – Руки грязные, груша тоже грязная. А ты ее хвать – и в рот! Совсем себя не жалко?

– Почему не жалко? – тихо спросила девочка.

– А потому. На руках, знаешь, сколько микробов? А еще глисты можешь подхватить.

– Глисты?

– Червяки такие. Маленькие-маленькие. Ты их проглотишь, а они потом в животе вырастут и тебя есть будут. Поняла?

Лиля посмотрела на грушу, и ей вдруг живо представилось, как из нее, извиваясь, лезут червячки и заползают к ней в рот. Совсем как пиявки, которых Урфин Джюс глотал.

– Поняла, – прошептала она и положила грушу на стол.

– Нет, – бабушка уперла руки в бока, – не поняла. Не вижу я, что ты как следует поняла. Смотри, я тебе сейчас покажу, что с тобой будет!

Она взяла Лилину грушу и откусила большой кусок. Быстро прожевав, проглотила его и снова впилась зубами в сочный фрукт. И тут девочка увидела, как у бабушки зашевелились щеки. На коже тут и там вспухали бугорки, словно кто-то изнутри тыкал карандашом.

Бабушка наклонилась, открыла рот, и девочка взвизгнула. Внутри копошился целый клубок бледно-розовых червей. Гады свивались кольцами, переплетались друг с другом, кусали губы и язык.

– Смотри дальше, глупая девочка! Вот что бывает с теми, кто ест немытое грязными руками!

Бабушка задрала блузку наверх.

Живот ходил ходуном. Явственно было видно, как под кожей скользят гладкие тела червей. Кажется, с каждой секундой им там становилось все теснее и теснее.

Лиля попятилась.

А потом живот вспух сбоку, под ребрами, и девочка через кожу, ставшую полупрозрачной, увидела, как один червь прогрызает себе путь наружу, а позади, в кровавом месиве, в которое превратились внутренности женщины, копошатся остальные. Еще один укус – и из кровоточащей дыры сквозь лохмотья плоти показалась голова гада. Лиля завизжала.

Острая боль пронзила живот, заставив Лилю скорчиться.

– Господи, что?! – Стас подскочил на кровати, повернулся к жене.

– «Скорую»… – простонала она. – Вызывай скорее…

– Что, уже? Так ведь рано, четыре недели еще…

– Вызывай!.. О боже… Да шевелись же ты, твою мать!

Муж исчез в коридоре, а Лиля, тяжело опершись на локоть, приподнялась, чтобы сесть на кровати. Откинула одеяло и едва подавила крик.

Поперек живота под кожей медленно проползло узкое длинное тело и исчезло где-то справа. Женщина прижала ладонь к телу, но ничего не почувствовала. Провела по животу – Лешик лежал смирно, словно затаившись.

«Он все понимает! – мелькнула в голове мысль. – Господи, только бы успеть! Только бы с ним все в порядке было!»

– Едут. Сказали, минут через десять будут.

Лиля сползла с кровати и начала одеваться.

– Что происходит? Что с тобой? Преждевременные? – Стас взял ее за плечи, заглянул в лицо.

– Ага… преждевременные.

Что толку объяснять? Он все равно так и не поверил…

«Скорая» и в самом деле приехала быстро. Молодой врач, позевывая, едва взглянул на бледную Лилю с огромным животом, кивнул и предложил помочь дойти до машины.

– Я сам, – сказал Стас. Взял в одну руку сумку с вещами, по совету бывалых рожениц с форума собранную заранее, другой мягко обхватил Лилю.

Он хотел ехать с ней и в роддом, но Лиля отказалась. Ей надо было как можно быстрее избавиться от этого далекого и чужого человека, который так и не захотел хотя бы попробовать посмотреть на мир ее глазами.

– Доктор, быстрее, пожалуйста! – взмолилась она, едва закрылись двери. – Спасите моего сына! Иначе его съедят!

Врач вместе с медсестрой вытаращили глаза. И тогда Лиля молча задрала платье.

Живот напоминал кастрюлю, в которой варятся макароны. Под кожей то и дело вспухали продолговатые бугорки, скользили из стороны в сторону и исчезали, чтобы через мгновение появиться в другом месте.

– Господи! – перекрестилась пожилая медсестра. – Господи боже мой, что это?

Врач оказался сообразительней. Не отрывая взгляда от Лилиного живота, он приподнялся, постучал в окошко, отделявшее салон от кабины водителя, и крикнул:

– Саныч! Гони со светомузыкой!

И снова сел, постаравшись оказаться подальше от Лили.

Что было дальше, она почти не запомнила. Живот заполнился болью, в глазах потемнело. В памяти отложилась только дикая тряска – старенькая «Газель» летела во весь опор по ухабам и «лежачим полицейским», через трамвайные пути.

– Что с ней? – услышала она, когда пелена боли, раздиравшей внутренности, немного развеялась. – Что за пожар?

– Да не знаю я! – Голос врача «Скорой» сорвался на фальцет. – Сам смотри!

Ей задрали платье.

– Т-т-вою дивизию!

Боль снова усилилась, и Лиля провалилась в багровую тьму…

Дежурный врач стянул резиновые перчатки, бросил их в корзину и замер, опершись на раковину.

Что за чертовщина произошла сегодня? Когда привезли эту тетку, он готов был поклясться, что ее заживо жрут змеи. Твою мать, да он их собственными глазами видел под кожей!

Надо было кесарить, и кесарить срочно, но Андрей никак не мог решиться. Черт, он хотел жить! На кого эти твари кинулись бы, когда он вскрыл брюшную стенку? То-то и оно…

А потом вбежала молоденькая практикантка Наташка и закричала, что тетка умерла, а змеи исчезли. Андрей, конечно, не поверил. И оказался не прав.

Никаких змей. Ни единой.

Затаились?

Андрей промял живот, но откликнулся только ребенок. И тогда он взялся за скальпель.

Пацана, конечно, спасли – времени-то прошло всего ничего. Но когда Андрей достал плаценту и заглянул внутрь…

– Фарш! – тоненько захихикала Наташка. – Фарш! Фарш! Фарш!

Первое время на нее даже пощечины не действовали.

…Одно хорошо, снова подумал Андрей. Пацана даже не покусали. Зато сам кого хочешь покусает. Вон, четыре зуба уже есть.

Александр Подольский. Метео

От холода была только одна польза – труп не вонял. Ноги мертвеца торчали из-под заляпанной маслом простыни и подергивались на ухабах. Рукоятка ножа холмиком топорщилась из-под белой материи, точно дикое, но симпатичное привидение. Крови почти не было.

Печка в салоне сдохла часа два назад, и теперь морозные узоры на окнах «буханки» срастались в одну большую льдину. Машина ползла сквозь густую ночь, фары высвечивали лишь снег да кусок дороги. Мельник сидел у перегородки и ловил теплый воздух из кабины. Там печка кочегарила на полную мощность, но Оля все равно дрожала. Немудрено, в осенних-то сапожках. Зима выдалась настолько теплой, что даже шапку в поездку брать не хотелось, но погода в очередной раз проявила чувство юмора. В Казахстане горе-путешественников встретил совсем другой климат.

– Ни хера не видно, – выругался Саня. – Ну и куда тут рулить?

– Твоя же идея ночью ехать, – напомнил Мельник, – вот и думай.

Саня рассмеялся. Его неспроста прозвали Бешеным: жила в нем сумасшедшинка, которая удивительным образом сочеталась с призванием закостенелого механика. Широкие плечи, здоровенные кулачищи, всегда заляпанные черным пальцы, щетина, очки с толстыми стеклами и голос, точно у персонажа мультфильма. Улыбчивый, добрый, но при этом крикливый, раздражительный и вечно пропадающий в гараже, Саня был идеальным кандидатом для беззлобных подколок. Если бы в их краях кто-то надумал снимать очередной фильм о сумасшедшем ученом, то чудака с автопарком разнообразной рухляди утвердили бы на роль по одной лишь фотографии.

– Вообще-то я думал, наш ниндзя штурманом будет. Он же местный!

Бахтияр даже не повернул голову к кабине, продолжая смотреть на труп.

– Задрал ты уже тупить, – без улыбки сказал Мельник. – Баха тут такой же местный, как и мы. Или ты думаешь, что всем казахам в голову атлас дорог Казахстана загрузили?

– На заправке Баха ничего, сориентировался вроде. Вон трупак лежит. Теперь нам ехать только через эту жопу, без вариантов.

– Вы оба достали! – не выдержала Оля. – Что сделано, то сделано. Главное, сами живы. Могло быть и хуже.

Мельник хмыкнул, зарываясь в куртку и натягивая свитер до носа. Да, могло быть намного хуже. Особенно для самой Оли. Стройняшка с блондинистой косой до пояса так понравилась аборигенам на заправке в Аральске, что те решили забрать настоящую русскую Снегурочку с собой. Лопотали что-то на чужеземном, дышали перегаром, распускали руки. Мельник как раз загружал канистры через заднюю двустворчатую дверь, когда один из местных достал ствол. Началась кутерьма. Баха втянул Олю в салон «уазика», следом прыгнул детина в кожанке, вынимая нож. Хорошо еще, что возню разглядел Саня, нажав на газ, едва в машину влетел Мельник. Оборудована «буханка» была что надо: утепленные стекла, две печки, пара длинных и неудобных скамеек превращена в кинотеатральные кресла с подлокотниками, так что ехать в салоне было даже комфортней, чем в кабине. И места тут хватало. Оля забилась к перегородке, пока Мельник с Бахой пытались скрутить незваного гостя. Тот был абсолютно пьян, но успел полоснуть ножом по рукаву куртки Бахтияра. Они сцепились. Резкий поворот ударил обоих в ряд сидений, и парочка грохнулась на пол. Баха отделался отбитой челюстью, а вот незнакомец застыл с собственным ножом в груди. Когда Мельник захлопнул наконец заднюю дверь, машины преследователей еще не показались. Саня увел «буханку» во дворы, проехал через заметенные снегом гаражные лабиринты, окольными путями миновал одинаковые серые здания. Возиться с трупом в городе было опасно. Слишком людно. Придя в себя и переждав час между двумя гаражами-«ракушками», друзья вернулись на трассу М-32. До родного Оренбурга оставалось меньше тысячи километров.

Термометр на приборной панели показывал минус восемнадцать градусов за бортом. Машина начинала промерзать, не говоря уже о людях. Одноэтажные домишки давно кончились, исчезли редкие кафе. Ям с кочками становилось все больше. В следующем году дорогу ждал капитальный ремонт.

– Все, приехали, – сказал Саня, останавливая машину.

Мельник отвинтил крышку с фляги, глотнул коньяк и повернулся к водителю.

– Только не говори, что сломался.

– Сплюнь, дубина. Дай лучше хлебнуть, раз гаишники тут не водятся. У меня вообще стресс из-за вас, душегубы хреновы.

Саня сделал два больших глотка, передал флягу Оле и заговорил:

– Че смотрите? Пора избавляться от пассажира. Такой сувенир на границе точно завернут.

Место было подходящее. Подальше от чужих глаз: цивилизация кончилась часа полтора назад. Вокруг тонула во тьме настоящая казахская степь.

– Пойдем, лопаты только захватите, они под сидушками.

– Ты хочешь его похоронить? – удивился Мельник.

– Я хочу, чтобы его не нашли и не повесили на нас. Согреемся заодно. – Саня поправил очки, натянул шапку чуть ли не на глаза. – Это, Оль, посмотри пока там пожрать чего в пакете. Организуй, ладно?

– Хорошо, – кивнула девушка, снимая варежки.

Мельник вытащил из-под сидений две лопаты – штыковую отдал Сане, а Бахе вручил саперную.

– Значит, по очереди будем, – подытожил Саня. – Ну что, убийца, освежимся?

Бахтияр молча вышел через заднюю дверь, впуская внутрь облако снежинок. Схватив труп за ноги, он сбросил его на землю и потащил к обочине.

– Завязывай, тебе говорят, – ковыряясь с термосом, сказала Оля.

– Все, умолкаю, – поднял руки Саня. – По сторонам глядите. Если заметите фары, сразу сигнальте.

Мельник пересел на водительское сиденье, и отапливаемая кабина показалась раскаленной сковородой. Из колонок тихо сопела какая-то певичка, «дворники» скребли лобовое стекло. В свете фар кружили снежные вихри. Мельник снова взглянул на термометр. Минус двадцать. На новогодние праздники к двоюродной сестре Бахтияра они уезжали из плюсовой температуры Оренбурга. Неладное друзья почуяли сразу после границы. Вопреки прогнозам, с каждым километром на улице становилось холоднее. Пока работали обе печки, Мельник обращал внимание на погоду только во время марш-бросков до туалетов или заправок. И уже тогда стало понятно, что «двадцатник» мороза в городе мало чем похож на «двадцатник» посреди голой степи.

Несмотря на ужасные дороги, которыми пугал Интернет, до Аральска они долетели за пятнадцать часов. Саня был отличным водителем, и даже незнакомые пустынные пейзажи его не смутили. Он словно старался доказать, что легко обойдется и без карт Казахстана, которые из-за собственной безалаберности забыл загрузить в навигатор. Хватило бумажного атласа и советов местных жителей. Через белоснежную степь, где встречались многочасовые перегоны без единой постройки и указателя, где метель засыпала следы гусеничной техники, а вдоль дороги встречались брошенные фуры, «уазик» протащил пассажиров почти без задержек.

Здорово прошел и сам праздник, и последующие дни. Прием казахстанской родни оказался столь душевным, что Мельник, который в самый последний момент ввязался в это приключение, готов был остаться в Аральске хоть до февраля. Они пели песни, плясали, поедали национальные блюда и слушали местные легенды. Никаких «Голубых огоньков», черт бы их побрал. Совсем обрусевший Бахтияр наконец-то дорвался до родной речи и, казалось, выдавал годовую норму тарабарских слов. Причем заикание ему ничуть не мешало. После посещения Байконура развеселый экипаж «уазика» в полном составе был готов признаться в любви к Казахстану и его жителям… А потом Саня предложил ехать назад ночью, чтобы не терять целый день. И сам выбрал ту злосчастную заправку.

Снаружи свистел ветер и забрасывал «уазик» снегом. Ритмичные движения «дворников» гипнотизировали, будто хотели усыпить. Туда-сюда, туда-сюда. Два столба электрического света тьму совсем не пугали.

– Почему именно мы в это вляпались… – прошептала Оля.

Она нервно поправила шапку, перекинула косу с левого плеча на правое. Эта дурацкая привычка сохранилась еще с тех пор, когда Оля с Мельником были вместе.

– Ничего, прорвемся. Дома обо всем забудем. Ты смотри только, лишнего не болтай.

Мельник ожидал, что девушка ответит в духе «за кого ты меня держишь?», но та молчала. Молчала и смотрела в боковое зеркало.

– Юра, там что-то сверкнуло… А если это они?

Мельник присмотрелся, но ничего не увидел. Только снег и черноту.

– Отморозки с заправки… Они же наверняка номер запомнили! – повысила голос Оля. – А если менты?!

– Тихо, да тихо ты, не психуй! Ничего там нет. Да и не проедут они на своих легковушках по такой дороге. Не сунутся даже. Как и к ментам. «Извините, мы тут девушку средь бела дня умыкнуть хотели, но нам помешали эти проклятые рюсские» – так, что ли?

Мельник и сам хотел бы в это верить, но в глубине души не исключал ничего. Он прикурил сигарету, натянул варежки и вылез наружу, сказав Оле, что сменит Бахтияра. Свет фар желтыми струями растворялся в нескольких метрах перед капотом «уазика». Ноги увязали в слое снега, под которым был погребен асфальт. Мельник зашагал вдоль машины, вглядываясь в черное полотно. Никаких сверканий, ничего. Оле все почудилось. Оказавшись у кузовного задка, Мельник замер. То ли в глаз попала снежинка, то ли на дороге действительно что-то шевельнулось. Будто здоровенная тень прорвала сдерживающий ее сумрак. Мельник повернулся к полю. Метрах в тридцати от машины Саня с Бахой копали черноту. Фигуры их почти слились с ночью, только два сигаретных огонька говорили о том, что парни еще живы. С дороги кто-то фыркнул. Придя в движение, тень начала приближаться. Мельник вжался спиной в створки двери «уазика», подпирая бампер. В голове щелкнуло, и память подкинула недавнюю байку от дяди Бахтияра. Этот усатый весельчак с непроизносимым именем рассказал целую кучу местных страшилок и городских легенд, но одна запомнилась особенно. О девушке, которая живет на дорогах Казахстана и убивает водителей. Чаще всего ее якобы видели в белом платье, иногда даже свадебном. Симпатяга напрашивалась в попутчики, а когда залезала в машину, люди замечали, что ноги ее покрыты черной шерстью, а вместо стоп – копыта.

Сигарета уткнулась в землю, оставив на куртке несколько угольков. Мельник отряхнулся, поднял глаза к существу из темноты и чуть не поскользнулся от неожиданности. По дороге шел верблюд. Двугорбый здоровяк спешно протопал мимо машины и исчез в чернильно-снежном мареве. Мельник выдохнул и достал новую сигарету. Верблюдов они насмотрелись по пути в Аральск, животные тут разгуливали сами по себе и запросто могли перегородить дорогу. Обычное для степи дело. Новый звук шагов его не испугал, потому что вместе с хрустом наста до него долетели и матюки.

– С-с-следующий, – стуча зубами, произнес Бахтияр, и Мельник взял лопату.

Могильщики из них получились неважные, и только через полтора часа «уазик» вновь потащился к границе с Россией. Обледенелая земля погубила обе лопаты, но труп все-таки нашел покой на небольшой глубине. Через неделю метель превратит холмик в огромный курган, поэтому до поздней весны едва ли кто обнаружит тело.

Оля пропадала в мобильнике, Саня бурчал что-то под нос и матерился на дорогу, темноту и президента, Бахтияр грел руки о кружку с чаем, оставаясь мрачнее тучи. Разговаривать не хотелось. Мельник отхлебнул коньяка, но алкоголь больше не согревал. Не утешал и чертов градусник: минус двадцать два. Шевеля замерзшими пальцами на ногах, он решил, что пора всем перебираться в кабину. В тесноте, да не в обиде. Если температура будет падать с такой же скоростью, они с Бахой тут просто замерзнут.

В крышу «уазика» вдруг с силой ударило что-то тяжелое. Саня выкрутил руль, переехал сугроб и с трудом удержал машину на дороге. Нажав на тормоз, он помянул кого-то по матери и взглянул в зеркало. Мельник подошел к задней двери и всмотрелся в участок замерзшего стекла, где хоть что-то можно было разобрать. В свете тормозных огней лежал труп.

Мельник вышел первым. На снегу валялся узкоглазый здоровяк без одежды, но с небольшой дырой в груди, словно от ножа. Тело мертвеца было странным образом высушено: левая рука совсем скукожилась, тогда как на правой по-прежнему проступали мускулы, бледная кожа обтягивала широкий скелет, но по всему туловищу кусками росли уплотнения мышц.

Наверху завывала вьюга, сметая с ночного неба звезды. Появились Баха с Саней. За ними плелась и Оля.

– Как это дерьмище умудрилось мне на крышу приземлиться? Че за херня?! – Саня подсветил труп фонариком и повернулся к Бахтияру: – Слышь, косой, узнаешь друга?

И без того молчаливый по жизни Бахтияр после случая на заправке превратился в немого.

– Быть не может, – протянул Мельник. – Мы же…

– Что с ним такое? – всхлипывая, спросила Оля.

– Не поверишь, он окочурился! – рассмеялся в голос Саня. – Сначала на заправке, потом в земле, а теперь вот, похоже, для верности из самолета выпал!

Мельник заметил что-то за трупом, там, куда едва доходил свет Саниного фонаря. Он отобрал у него карманное светило и подошел ближе. По заснеженной дороге пополз электрический желток, пережевывая мрак. Когда сгустки тьмы убрались за освещенный круг, на земле возле головы мертвеца проступили черные хлопья. И дальше, и чуть в сторону… в двух шагах от них вся дорога была покрыта этой дрянью.

– Пепел?

– М-м-м-м, – пытался заговорить Баха, но захлебывался воздухом.

– Это черный снег, – сказала Оля, в очередной раз перекидывая косу через другое плечо, будто этот ритуал мог оградить девушку от неприятностей. – Тот самый.

Мельник поднял голову к небу, где черный океан бескрайних размеров заглатывал последние куски света. Дорога проваливалась в темноту. Ветер доносил до путников шепот снежной пустыни, и от этого звука стонали даже металлические кости «уазика».

– Мэ-мэ, – передразнил Саня заику, – хватит мычать, валить отсюда надо. Даже не думай сказки свои рассказывать.

– М-м-метео, – наконец выплюнул Бахтияр.

Среди кучи местных страшилок была и такая. У каждого рассказчика имелась своя версия, но если слепить все воедино, выходило, что в Казахстане жила блуждающая атмосферная аномалия. Из-за нее резко портилась погода, небо наливалось облаками черного снега, которые плыли против ветра, а иногда даже спускались на землю. В них и пропадали люди. Годы спустя обескровленные тела некоторых обнаруживали в разных уголках страны, но большая часть исчезала навсегда. Старики твердили, что это проделки злого духа. Так или иначе истории о неком сопровождающем зиму явлении или природном демоне расползались по всей округе. Ему дали кучу имен, самым подходящим для русского уха оказалось Метео. Пару часов назад Мельник добавил бы к этой байке еще с десяток придумок от себя лично, но теперь было не до шуток.

Ехали молча, отключили даже магнитолу, чтобы лучше слышать преследующий их вой. Мельник посадил Олю на колени, Баха разместился ближе к коробке передач. Саня задвинул окошко на перегородке, отделяя от кабины замерзающий салон. На часах было ровно три утра.

Двадцать пять градусов мороза. Казалось, асфальт закончился минут сорок назад, и теперь машину трясло, точно механического быка в парке аттракционов. Баха бездумно таращился в пустоту за лобовым стеклом. Глядя на него, Мельник вспоминал, как читал про казахских кочевников, которым природа подарила узкий разрез глаз, чтобы укрываться от суровых степных ветров. Теперь же словно кто-то хотел продемонстрировать недружелюбность здешних краев к квартету чужаков. В другой раз Мельник был бы рад елозящей на коленках Оле, но сейчас девушка раздражала. Ноги затекли так, что он переставал их чувствовать. Оля не выпускала из рук мобильник, на экране которого то и дело проклевывались полоски сигнала. Вертела его сначала по часовой стрелке, затем против. И заново. Мельник даже подсчитал количество вращений – в каждую сторону выходило по двадцать три раза. Как будто звонок из этой глуши им чем-нибудь поможет…

Мертвец догнал их примерно через час. Рухнул на крышу с таким грохотом, будто на этот раз его скинули из космоса.

– Сука! Сука! Мать твою! – орал Саня, буксуя в снежной колее, едва не завалив машину.

– Что ему надо? – заплакала Оля.

– М-м-может, он злится, п-п-потому что мы привезли труп сюда. П-п-похоже, это его владения.

– И что, с собой его теперь забирать?

Саня снял очки, протер их подрагивающими руками, нахлобучил обратно и открыл дверь.

– Нет уж, – произнес он, – эту дрянь я в машину не положу.

– А если…

– Ниче не если! – заверещал Саня. – Не будет этого долбоежика дохлого у меня в машине! Точка! Срать на него, как и на снег этот грязный. Пролетим Иргиз, дальше попроще станет. А там, глядишь, и посветлеет. Плюс заправки, цивилизация.

Саня хлопнул дверью и растворился во вьюге. Сзади заскрежетали створки, бахнула об пол канистра. Когда все вылезли под недружелюбное небо, вокруг трупа уже растекалась лужа бензина, по черному снегу ползли ручейки.

– Нам самим х-х-хватит?

– Хватит. С запасом, – сказал Саня, бросая на тело зажженный коробок с остатками спичек.

Пламя накинулось на труп, заурчало, завыло. Ветер подхватил заунывный мотив и утащил его в небо, где бесновались черные тучи. В воздухе потянуло теплом и мертвечиной.

– Может, хоть теперь этого говнюка не поднимут. Крыша и так уже черт знает на что похожа.

Хлопнула дверца – это Оля спряталась в кабине. Саня сплюнул на чадящий в снегу факел и убрал канистру. Потом показал небу средний палец и нервно заржал. Мельник сидел у трупа и грел руки, наблюдая, как огонь поглощает незнакомца. В реве ветра все время мерещились какие-то слова. Метео… Нужно было убираться с открытой местности. Мельник дернул Баху за рукав и пошел к машине, но друг не сдвинулся с места. Вглядываясь в отступающую темноту, он прошептал:

– Не с-с-слышишь? Ш-шаги…

– Чего?

Мельник ничего не слышал. Разве что ветер. Словно живой, говорящий. И черный снег. Но у Бахи был очень хороший слух. Потому что Мельник ничего не слышал, даже когда увидел. Отсветы пламени над землей выхватывали из тьмы ноги. Голые, бледные стопы медленно пробирались сквозь снег, и из чернильного тумана появлялись высушенные фигуры. Костлявые, молчаливые, с обмороженными лицами.

Они забрались в кабину, чуть не задавив Олю.

И тут в задок «уазика» что-то ударило, рассыпалось стекло.

– Саня, гони.

– Че там такое?!

– Гони, придурок!

Машина заворчала. Фары высветили частокол обнаженных мертвецов впереди. Те стояли и смотрели глазами-льдинками в пустоту. Рядом кружили черные перья снега. Когда створки задней двери застонали под тяжелыми ударами, Саня нажал на газ. Бум. Бледные лица исчезали под капотом «уазика». Бум. Машина плясала на костях. Бум. В стальных щелях кабины злобно рычал ветер. «Уазик» расчистил дорогу и стал набирать скорость. Но в зеркалах все еще можно было разглядеть десятки преследователей. Потому что среди них шагал покрытый огнем человек, а ветер раздувал пламя и разбрасывал искры над головами вязнущих в снегу мертвецов. Они шли за машиной.

Дорога в районе Иргиза была просто кошмарной, но машина справлялась. Хотя скорость заметно упала. Все понимали, что в намеченный срок до Оренбурга они не доберутся.

– И что нам теперь делать? – тихо спросила Оля.

– Ехать, че ж еще. Эти манекены нас никогда не догонят, плевать на них!

– Если только их кое-кто не подбросит, – хмыкнул Мельник. – Кстати, у нас бензин на нуле почти.

– Да знаю я, знаю, – поморщился Саня. – Зальемся.

«Уазик» остановился у едва различимой развилки. Снежное крошево, будто исполинский рой насекомых, пожирало темноту. Казалось, машину окружил бледный водоворот.

– Я постараюсь быстро, – начал Саня. – Мотор не глушите.

Его тень унеслась сквозь седую рябь к задку «уазика». Заскрипели створки задней двери. Мельник посмотрел в наружное зеркало, но сквозь пургу ничего не было видно.

Саня не возвращался. Прошло уже минут десять. Баха вздохнул и посмотрел на Мельника. Они одновременно вылезли с разных сторон «буханки» и подошли к задней двери. Пустая канистра вмерзала в лед, колеса уже на треть ушли под снег. Никаких следов.

– Саня! – заорал Мельник, чувствуя, как звук уносится в чернильную бесконечность. – Са-а-ань!

Он поднял голову, и на секунду ему показалось, что снежные крупицы сложились в лицо. Ветер растащил тут же уродливую морду на частицы, стоило лишь моргнуть.

Оля ничего не спросила, только тихонько заплакала. За руль сел Мельник. Потратив минут пять на то, чтобы выбраться из леденеющей вокруг колес каши, он понял: без своего Шумахера машина далеко не уедет.

Часы показывали десять минут шестого, а термометр замерз на отметке минус 30, когда «уазик» окончательно застрял. Баха вернулся в кабину живой и невредимый, растирая варежками лицо.

– Прип-плыли, – «порадовал» он. – Похоже, н-н-наст провалился. Придется копать.

– Я никуда не пойду, – сказала Оля, пряча косу под капюшон куртки и превращаясь в эскимоса.

– Может, тебя тогда вообще высадить? – огрызнулся Мельник.

– Давайте просто дождемся утра. Кто-нибудь приедет же наверняка. А эти… отстали, наверное. Сколько времени прошло.

– Ну-ну, отстали… И кто-нибудь обязательно приедет, да. На лимузине. Пойми ты уже наконец. По этой дороге зимой почти никто не ездит. Разве что экстремалы да отморозки.

– И дебилы, – добавила Оля. – Которые маршрут этот составляли.

– Сюда проехали, значит, и обратно проедем. Хватит ныть.

Ветер едва не сдирал кожу. Забирался под куртку и проходил по всему телу ледяным языком. Лицо затвердевало за какие-то минуты, говорить было невозможно. На ресницах вырастали настоящие сосульки. Копали втроем, поглядывая в колыхающуюся рядом темноту. Обломок штыковой лопаты они так и не нашли. Оле досталась сломанная саперка, а парни раскидывали снег открученными номерами. Каждые десять-пятнадцать минут копатели заваливались в кабину погреться, вернуть пальцам чувствительность и дохлебать остатки чая и коньяка. Внутри из последних сил кряхтела печка.

Спустя час работы «буханка» так и лежала на пузе. Больше всего Мельник боялся застрять тут, когда кончится бензин. В памяти все еще стояли запертые в снежном плену грузовики между Иргизом и Аральском. Их водители утеплили кабины и на полном серьезе ждали весны, покупая продукты и топливо у редких попутчиков.

К восьми утра они почти выбрались из ямы. Вернее, утро наступило где-то там, за линией мрака. Вокруг по-прежнему жила темнота.

– Я их не чувствую. – Оля подошла к Мельнику, стянула варежки и показала замерзшие ладони. Пальцы едва ли не почернели.

– Твою мать… Иди в машину, тут ерунда осталась. Сами доразгребем.

Копать номерами оказалось настоящим мучением, но ничего лучше они не придумали. Не руками же работать. Расшвыривая последние комья снега, Мельник заметил в темноте фигуру и замер. Обнаженный человек стоял в десяти шагах от них и смотрел на дорогу.

– Баха, надо заканчивать.

Мертвец повернул голову к копателям, и Мельник его узнал. Это был Саня, от которого осталась лишь обледеневшая оболочка. Но оболочка эта могла передвигаться, поэтому шагнула к своей машине.

– Д-д-должны выбраться теперь.

Мельник с Бахой метнулись к кабине, но внутри никого не оказалось. У распахнутой пассажирской двери валялось полотно саперки. Снег вокруг был примят, и в темноту уходил след гигантской улитки.

– Оля… – прошептал Бахтияр, блокируя дверь.

Мельник нажал на газ, и «уазик» вылез из снежной ловушки, грохнув боковиной бывшего хозяина. Проверили зеркала. Мертвец поднимался очень медленно, но за его спиной вырастали другие тени. Отъехав метров двадцать, Мельник бросил руль и схватил фонарик.

– Ты ч-чего?

– Меняемся. Вдруг она жива? Ты же видел след, ее не снег унес.

Бахтияр кивнул и перелез на водительское место.

– Десять минут, не больше, – сказал Мельник, выбираясь наружу через пассажирскую дверь. – Потом уезжай. Держись, они рядом. Просто дави, их к чертовой бабушке!

Привлеченные огнями «уазика» навстречу по дороге шагали карикатурные человечки. Мертвые. Десятки, если не сотни худосочных неповоротливых фигур. Мельник отыскал место, где забрали Олю, подхватил огрызок лопаты и только тогда включил фонарь. За спиной завыли мертвецы. След уползал в сугробы, а на снегу черными дырами красовались провалы от ног. Мельник застревал, цеплялся ботинками за мерзлую корку, но лез дальше. Электрический свет пятнами прыгал по ночной степи и терялся в нескончаемой стене белого крошева. Кровь на земле чуть притормозила Мельника, но тот двинулся дальше. Рука с фонариком дрожала, впереди шевелилась ночь. Над головой, казалось, кто-то хохочет. Теперь Мельник шел сквозь кровь, от которой снег из белого превратился в красный. Понимая бесполезность затеи, Мельник тем не менее волочил ноги вперед. Ведь там была Оля. Когда-то его Оля… Свет фонарика уперся в серые спины. Мертвецы стояли на коленях, опустив головы к земле. Они чавкали, рычали, ворчали, из-под ног тек багряный ручей. Неровный луч мазнул по безволосым затылкам, по оторванной белоснежной косе… и по заляпанным лицам. Мельник отшатнулся. Двое мертвецов шагнули к нему. Завыли остальные, но тут же вернулись к кормушке. Погасив фонарь, Мельник попятился. Заскрипел снег, и тени пришли в движение. Кто-то навалился сзади, над ухом заклацали зубы. Мельник с трудом вырвался, отмахнулся саперкой и побежал. Теней стало больше. Гораздо больше. Похоже, с Олей они закончили.

Баха давно уехал, хоть и не умел толком водить. Мельник тащился через абсолютную черноту. Никаких проблесков на небе, никаких фар. Он застрял в огромных сугробах, где можно было пробираться вплавь. Включать тут фонарь было бы самоубийством. Снег трещал со всех сторон, приближались стоны безвестных обитателей этих мест. И тут Мельник услышал автомобильный гудок. Именно гудок, как у настоящего паровоза – Саня его очень любил. «Уазик» верещал не так далеко, и Мельник, точно ледокол сквозь замерзшее море, двинулся к дороге. Ноги были насквозь мокрыми, снег попал даже в трусы, а рук и лица он давно не чувствовал. Но для последнего рывка силенок хватило.

У самой обочины Мельник остановился и зажег фонарь. Гора снега рядом с ним чуть приподнялась. Бахтияр каким-то чудом разглядел мигающий свет и почти сразу сдал назад. С крыши посыпались серые фигуры, под колесами захрустели переломанные конечности. Мельник обернулся. Сугроб стал еще выше, словно шевелился. Дорога была забита мертвецами, превратившись в живую реку смрада. Они никуда не торопились, словно верили, что машина не сдвинется с места. Или ждали остальных, ведь из сугробов вылезали новые и новые трупы.

Мельник отворил заднюю дверь, увернулся от вывалившейся оттуда женщины с обглоданными руками и нырнул внутрь. Крупными трещинами разошелся снежный курган у дороги, выпуская на волю настоящее чудовище. Из кабины послышался голос Бахтияра:

– Жив-вой?

– Поехали!!!

В салон влезла огромная безглазая морда на длинной шее. Болезненного вида тварь без шкуры заслонила собой дорогу, в крышу «уазика» упирались горбы. Сплющенная пасть метнулась к Мельнику, врезаясь в стекло на полу. По всей голове существа росли рубцы и открытые раны. Мельник воткнул полотно саперной лопатки прямо в здоровенный нос. «Уазик» тронулся, по корпусу застучали высохшие руки, но было уже поздно, и мертвецы остались на заснеженной трассе. Великан с пробитой мордой переминался на четырех ногах, не собираясь отправляться в погоню. «Буханку» было уже не догнать.

Мельник перелез в кабину и, как только чуточку отогрелся, сел за руль. Дорога стала лучше, посреди утренних сумерек появились долгожданные просветы. Кошмар уходил.

Давить на педали становилось все сложнее, усталость ломила кости и склеивала глаза, но близость границы придавала сил. Баха спал, держась за разорванный рукав. Пальцы его были испачканы засохшей кровью. Мельник только сейчас сообразил, что они даже не перевязали рану, когда придурок на заправке полоснул Бахтияра. С этого и начались неприятности. Не верилось, что с тех пор прошло всего несколько часов.

Ледяная пустыня снаружи расцветала, снегопад таял. Черный занавес нехотя поднимался, впуская в мир осколки света, из которых должен был вырасти новый день. Мельник закурил, Бахтияр тут же закашлялся.

– С каких это пор ты от дыма нос воротишь?

Баха не ответил. Открыл окно, высунулся наружу и начал блевать. Потом повернул к Мельнику бледное лицо, вытер рот и заплакал.

– Твою мать, – едва смог выговорить Мельник, останавливая машину. Теперь он вспомнил, что на заправке Бахе порезали правую руку, а не левую, за которую тот держался.

– Так вот почему они всей толпой не бросились на машину.

– М-может, и так. – Бахтияр залез в багажник, достал пучок проводов и сунул их Мельнику. – Я не хочу с-с-среди них ход-дить.

Мельник сомневался, что удавка поможет. Он смотрел на Бахтияра и вспоминал, как тот пришел к ним в школу в третьем классе. С такой внешностью, да еще и с заиканием, он был обречен на издевки, но неожиданно быстро со всеми сдружился. Особенно с Саней, Олей и Юрой, которого уже тогда почти все звали по фамилии. Дружная четверка и в институт поступила вместе, а вот после него их судьбы разошлись. За минувший год они почти не виделись, и праздничная неделя показалась отличной возможностью наверстать упущенное.

Бахтияр понял все без слов. Кашляя и шатаясь, он выбрался из кабины и поковылял к капоту. Мельника трясло, руки едва удерживали руль. Бред, сумасшествие, еще вчера они все вместе хохотали над закидонами Сани, а теперь…

– С-с-спасибо, – проговорил Баха в открытое водительское окно. – Скажи род-дителям, что… что-ниб-б-будь. Не знаю.

Он отошел, улегся головой под переднее колесо и замолчал.

– Тебе спасибо, друг, – вытирая слезы, произнес Мельник. – Обязательно скажу. Скажу.

Он закрыл окно, включил магнитолу на полную громкость и нажал на газ. «Уазик» два раза едва заметно наклонился вправо и поехал дальше. В зеркало заднего вида Мельник не смотрел.

В бак ушли последние двадцать литров бензина, и алюминиевая канистра улетела в салон. Вокруг окончательно рассвело, снегопад закончился. С ночью ушли и страхи. Столбы электропередачи утопали в белом море и растворялись в утреннем тумане вдалеке. По дороге бежала поземка, а солнечные блики купались в залежах снега.

Мельник ехал вперед, даже не представляя, куда уткнется эта дорога. Линия горизонта казалась бесконечно далекой. Во все четыре стороны тянулось одинаковое снежное полотно.

Когда он увидел движение, то не поверил своим глазам. В сотне метров впереди бежала лошадь, волоча за собой переделанную в сани телегу. На грубо сколоченных досках сидел человек. Настоящий живой человек. Мельник выехал на середину дороги и прибавил скорость. Догнав самодельную повозку, он посигналил, и лошадь замедлила шаг.

Наездницей оказалась старуха, по виду разменявшая вторую сотню годков. Завернутая в серую телогрейку бабка улыбалась одними деснами и жмурила без того узкие глаза.

– Здравствуйте! – обрадовался Мельник. – Ну, слава богу, хоть кто-то. Не подскажете, далеко до города? Или до заправки? Тут есть вообще что-нибудь поблизости?

Старуха улыбалась, не понимая ни слова. Ничего связного на казахском Мельник произнести не мог.

– Го-род! – кричал он по слогам, будто так станет понятнее. – За-прав-ка! – Мельник тыкал на «уазик», потом на дорогу, пытаясь хоть как-то изъясниться.

– Актобе, – неожиданно сказала старуха.

– Актобе, точно! Далеко? Вы знаете дорогу?

Старуха как-то хитро улыбнулась и похлопала по карману телогрейки.

– Деньги, что ли? Вам деньги нужны? Мани? – спросил Мельник, понимая, что с тем же успехом мог бы и с лошадью по-английски заговорить. – Не вопрос, минутку!

Он забрался в кабину, переполз на пассажирское сиденье и стал искать сумочку Оли. Они наменяли местной валюты, но все потратить не успели, и теперь от этих тенге проку никакого не было. По крайней мере Оле уж точно. Кабину шатнуло, и Мельник обернулся. Старуха залезала на место водителя.

– Э, бабуля, спокойно, я сам все принесу.

Старуха опять похлопала по карману.

– Говорю же, не надо никуда лезть. У вас тут так принято, что ли?!

Беззубая улыбка обратилась к Мельнику. Старуха запустила руку в карман и выудила оттуда замызганную железяку. Полотно саперной лопатки.

Очень быстро снова стемнело. Пошел снег. Мельник прижался к пассажирской двери, пытаясь нащупать ручку. Старуха, раскрыв рот пошире, стала переваливаться к нему. От ее копыт в кабине оставались смешные круглые следы.

Мария Артемьева. Шатун

Все кончилось, когда пришел огонь. Или началось…

Он был очень рассержен. Ревел и ворчал, выхватывая куски дерева, торопясь, с хрустом пожирал, кроша искрами и пеплом. Жадничал, метался, ревниво охраняя добычу, гнал хлыстами жарких воспаленных языков всякого, кто дерзал приблизиться в попытке вернуть свое.

Ничего не позволил отнять, что попало в лапы.

Его лютое пиршество было недолгим.

Уже только слабые синеватые всполохи догрызали, догладывали по углам останки, а главный зверь уходил, перемахнув обугленную церковную колокольню, в закопченное небо – красный, мохнатый, лихой.

Снег оплавился и облез, земля, будто облитая кипящей смолой, дымилась, и среди мусора и пепла на разоренном пожарище суетились люди, маленькие, злые и черные, как муравьи.

Возле случайно уцелевшего амбара жалась к дощатой стенке девочка лет десяти в цветастом сарафане. Легкая и белобрысая, словно одуванчик на ветру.

– Глашка?! Ты чего там одна? – Это сосед, пробегая мимо с багром и ведром, заметил девчонку.

Глашка моргнула. Губы ее разъехались в стылой полуулыбке.

– Маманька твоя где, Глашка? Бабка Уля?

Девочка сонно перевела взгляд и прошептала:

– Шатун.

Позади раздался мокрый чавкающий звук. Сосед повернулся: в оплывшем ноздреватом снегу за углом амбара лежали голые по локоть женские руки, тонкие, с синими венами. Они запрокинулись ладонями вверх, будто женщина, невидимая их обладательница, безмятежно спала на пуховой перине супружеского ложа.

А потом кто-то рванул те руки, как баба выдирает ногтями волокно из кудели, сбитое узлом, и на задымленном снегу прошваркнул след – белая двойная борозда.

– Не надо, – попросила Глашка, и ее черный, в запекшейся крови рот разошелся и треснул.

Вагоны с лязгом качнулись. Рывками преодолевая инерцию, электричка двинулась вперед. Дождевые капли понеслись по стеклам, чтобы спрыгнуть на ходу.

Брошенная кем-то жестянка из-под пива, громыхая, каталась по тамбуру. Вадим Николаевич выкинул пустую банку в темный стык между вагонами и захлопнул мотающуюся дверь. Алевтина подошла ближе, и он притянул ее к себе за талию.

– Держись!

Теснее прижавшись к его плечу, она вздохнула:

– Не повезло нам.

– Девочка, уныние – грех, слышала такое?

– Могу спорить, в этот раз никого не будет, – глядя в окно, отозвалась Алевтина.

Вадим Николаевич пожал плечами и не ответил.

Электричка набирала ход. За стеклянным окошком пролетали крохотные серые домики, мерцал частокол глухого ельника, и черная птица, взлетев, повисла над лесом, распластав крылья.

– У Аксеновых мальчишка заболел! – вскинулась вдруг Алевтина.

Теперь им приходилось, надрывая связки, перекрикивать стук колес.

– А он у них вообще часто болеет?!

– Еще как! Мать-то пьет!

Вадим Николаевич подумал и ответил, подняв брови:

– Лидия Семеновна – мамаша, конечно, еще та! Но найдем ли мы ей замену?! Санитарная служба…

Алевтина кинула на него укоризненный взгляд, и он замолчал.

Наклонил голову и на ощупь провел рукой по холодным щекам и губам Алевтины – под его пальцами уголки ее рта разъехались в стороны.

– Смеешься?! – сказал Вадим Николаевич. – Пойдем сядем!

– Там люди! – ответила Алевтина. – Не хочу.

– Пойдем, холодно тут!

Они шагнули из пронизанного сквозняками тамбура в теплый вагон. Здесь попахивало жженой резиной и возле запотевших окон на скамейках жались друг к другу темные фигуры в мокрых плащах и куртках.

Середина вагона пустовала. Несколько парней спорили о чем-то в проходе между рядами.

Вадим Николаевич с Алевтиной собирались пройти мимо, чтобы сесть на свободные места. Но когда приблизились, молодчики, замолчав, расступились, и стало понятно, кто преграждает им путь.

На полу вагона сидел старик бомж.

– Не встает, мля, – сплюнув, сказал невысокий пацан в черной толстовке. Глаза его беспокойно метались, словно воры, которые не желают, чтоб их застукали на горячем.

– Да кому я мешаю? Местов даже не пачкаю. Посижу, погреюсь. Холодно ж, ребятки, – забормотал старик.

Он сидел, разбросав в стороны ноги, как сидят двухлетние малыши в песочнице, и щерился бессмысленной и невинной ухмылкой животного. Запах прелой капусты растекался от него во все стороны по вагону.

– Ты, укурок, у тебя билета нет. Вали отсюда! – сказал кто-то из подростков, и парни засмеялись. – Воняешь, козляра, помойкин сын. Нормальным людям воздух травишь.

Бомж, заправляя за ухо космы седых с желтизной волос, продолжал бесстрастно взирать на мир. Голые без ресниц веки, напоминающие измятый пергамент, часто подрагивали, желтые и легкие, словно измятый пергамент.

– Ну, ты че, не понял, что ли?! Ты, может, тут помереть собрался, герой-танкист?! Сейчас огребешь.

– Он, сука в ботах, пофигист! – сказал высокий худой парень лет семнадцати с синей наколкой «Рейх» руническим шрифтом на бритом виске. Реплика вызвала взрыв хохота у его приятелей; все они были младше бритоголового остряка.

Алевтина вцепилась в руку Вадима Николаевича и почувствовала, как он напрягся.

Бомж встать и не пытался. Свалка случайно накиданного вонючего барахла представляла его гардероб: все не по размеру, не по сезону – замызганные кроссовки с лопнувшей в нескольких местах кожей, брюки, будто шрапнелью побитые, слишком короткие, выставляли напоказ голые лодыжки в расчесах, синяках и кровоподтеках, темное пальто с оторванными пуговицами, расходясь бортами, без стеснения предъявляло миру тощее гусиное горло старика, обвисшее и бледное, со вздутыми голубыми жилами. Свалка. Выброшенные, ни к чему не годные остатки человека. Не доеденная жизнью требуха: огрызки ума, засохшие сухари мечты, разбитое вдребезги уважение.

Бомж напоминал уродливое яблоко-падалицу, зараженное плодовой гнилью, – весело его разве что ногой пнуть, чтобы поглядеть, как брызнут во все стороны коричневые ошметки.

– Дайте пожрать, – попросил старик.

Парень с наколкой расхохотался.

– Вали – тебе сказано! Чеши отсюда! Пока я ленюсь заняться всерьез… Руки марать не станем. А вот ногами отметелим, если сам не уйдешь. Пошел!

Он ткнул старика ногой под ребра. Бомж покачнулся, уперся ладонями в пол, чтобы не упасть.

– Давай, Рауль. Он еще хочет!

Рауль дал. Старик повалился, ударившись об угол деревянной скамьи. Крупный пористый нос окрасился ниткой крови. Подростки, часто дыша, сгрудились над стариком, подзадоривая друг друга и предвкушая…

– Стойте! – сказал Вадим Николаевич. Разорвав круг хищников, выскочил вперед и, подхватив старика за рукав, потащил его к выходу. – Мы выходим.

Парни оцепенели. Поблескивая глазами, как разыгравшиеся щенки, у которых отнял игрушку взрослый самец, обиженно засопели.

– Нам выходить, выходить, – пролепетала Алевтина и полетела вслед за Вадимом Николаевичем, который, не мешкая, транспортировал бомжа на жесткой сцепке к выходу.

Кто-то из подростков присвистнул вслед девушке, кто-то засмеялся.

– Э-э-э, куда?! – Тощий Рауль дернулся, сделал шаг и чуть не упал: вагон как раз подбросило на стрелке.

Электричка, покачивая толстыми боками, медленно втягивалась в перрон какой-то станции, на которой не было даже таблички с названием. Заброшенный анахронизм, странная пустынная нежить с серыми бетонными платформами, словно обкусанными по краям, медленно проступала из тумана.

Электрички здесь редко останавливались, и редко когда бывали пассажиры. Вот и теперь вышли всего трое: Вадим Николаевич, Алевтина и старик.

Бритоголовый Рауль наблюдал за ними через окно. Ощутив его цепкий скорпионий взгляд, бомж обернулся и, подняв согнутую левую руку, правой выразительно ударил по сгибу.

– Чудила! – сплюнул Рауль.

Оглянулся на своих, прищурился и мотнул головой, указывая в сторону выхода.

Белесая мгла тумана превратила лес в толпу призраков. Подоткнутое грязноватыми комками туч небо сочилось холодным дождем. Под колкими его ударами тонкие ветви осин и берез нервно подрагивали.

Дорога заросла по обочинам полынью и лебедой. Словно воины победившей армии, смотрели на путников могучие кусты сорных трав поверх кочек и ям разбитого асфальта.

Вадим Николаевич со стариком ушли, разговаривая, вперед. Алевтина, тревожно озираясь, отстала.

Она увидела, как что-то мелькнуло между деревьями. Лист? Упавшая ветка? Птица?

Ни то ни другое. Кто-то двигался в глубине леса вдоль дороги. Постукивал, бормотал, ворошил палую листву.

Следил за ними, стараясь держаться в тени, неповоротливый, но злой и опасный. Не отставал.

– Вадим, – тихо окликнула Алевтина.

– Что?

Нахмурившись, он остановился и подождал ее. Старик бомж шкандыбал вперед, не оглядываясь.

– Там, – показала она глазами в сторону леса и прошептала едва слышно: – Кто-то идет за нами.

С минуту они напрягали слух, прислушиваясь к каждому шороху.

– Дождь, – решил наконец Вадим Николаевич и строго глянул на Алевтину. Она покачала головой, но он уже отвернулся и продолжил путь.

Алевтина поджала губы, отбросила страхи и нагнала мужчин.

– Далеко еще? – спросил старик. – Жрать сильно охота.

– Почти пришли, – ответил Вадим Николаевич, глядя на клочья тумана, вытекающие из-под лесного полога навстречу. – Почти.

Они раздвинули двери электрички и спрыгнули на железнодорожную насыпь с другой стороны, чтобы с платформы никто не увидел. А потом шли, укрытые туманом. Долго.

– Рауль, ты эту дорогу знаешь?

– Да.

– А мы не заблудились? Кажется, этот овраг я уже…

– Не заблудились.

– Значит, скоро придем? Темнеет уже. И сыро.

– Придем, когда надо будет. Заглохни, толстый.

– Да я чего? Я ничего. Просто у меня кроссовки промокли. И покушать бы…

– Покушать?! Жиртрест, по-моему, ты кое-что забыл. Я тебе напомню. Знаешь что?! Заткни хлебало! На нервы действуешь. А будешь ныть… Вот это видел? Раз вякнешь – пощекочу вот этим. Ты у меня похудеешь. Все слышали?!

– Да.

– Все нормально, Рауль. Идем.

– Ну ты, толстый, и тупая тварь, – вполголоса проворчал Дюфа. Но Рауль одернул его:

– Я сказал – молчать! Всех касается.

Около пяти вечера Вадим Николаевич, Алевтина и старик миновали покореженные столбы, на которых зацепились каким-то чудом ржавые, гнутые ворота. Смятые пружины колючей проволоки свешивались через металлическую сетку ограды, зияющую многочисленными дырами: словно целые косяки гигантских железных тварей прорывались отсюда, выгрызая путь к свободе.

– Во, – удивился старик. – Чей-то такое?

– Секретный завод. И городок. Для секретных людей, – ответил Вадим Николаевич. – Вон там корпуса цехов, видишь?

Полуразрушенные кирпичные стены торчали между кривых сосен по левую сторону от ворот. Здания густо, будто плесенью, обросли черными трещинами, провалами и пустотами.

– А чего оно так?

– Бросили. Не нужно стало – и бросили. Вместе с людьми.

– Значится, как и я, на помойке тут шуруете? – ухмыльнулся старик.

– Как и ты, – сказал Вадим Николаевич ледяным голосом.

– Гля, крысы! – Старик в полном восторге хлопнул себя ладонями по коленкам. – От это да! Крысы – жрачка халявная. Я, бывалоча…

Алевтина, почувствовав щекочущий комок в горле, заторопилась вперед. Дорога захрустела под ее ногами: стеклянные осколки, перемешанные с сосновыми иглами, густым ковром покрывали землю. Словно кто-то опрокинул здесь тысячи рождественских елок и растоптал их.

– Идем, старик, – сказал Вадим Николаевич и потянул бомжа за рукав. – Нам туда.

– Ну, и что? И где мы? – спросил Дюфа. Он запыхался, выбился из сил, и ему уже наплевать стало на Раулевы нервы. – Ты хоть знаешь, где мы?

Рауль, шедший впереди, обернулся: взгляд мутный и потерянный.

Поначалу-то все было просто, как прикольная игра. Рауль объявил миссию, и парни, цыкая друг на друга и давясь смешками, вступили в лес. Они крались, тайно преследуя намеченные жертвы, как какие-нибудь гребаные охотники из гребаного клана вампиров. Приближаться к тем троим Рауль не велел.

В голове у него зрел шикарный план наказания и расправы. Он мечтал напугать этого поганого старика и поганого очкарика. Для начала. Так, чтобы они со страху в штаны наложили. Хорошенько отделать обоих…

А что касается девчонки – тут Раулевы планы становились настолько сладкими и волнующими, что смущали даже его самого. Но он не позволял себе слишком погружаться в их манящую жуть, чтобы не утратить сосредоточенности.

Если б их засекли, ничего бы не вышло. Понимая это, Рауль завел пацанов в лес и приказал двигаться вдоль дороги как можно тише.

Это было нетрудно. Все звуки глушили дождь и туман. Никто из намеченных в жертву даже не догадывался, что проходит по краю Раулева ножа…

Косяк случился из-за ерунды. Рауль не учел, что в сгущающихся сумерках сами охотники могут потерять направление.

Он долго не желал признать очевидное, но, когда парни трижды пересекли один и тот же ручей на дне оврага (и по третьему разу промочили ноги), обманываться было уже невозможно.

Тогда они попытались вернуться к дороге. Вломились в непролазную чащобу, и там Дюфа разглядел среди завала сухих стволов и сучьев какую-то проволоку. Откуда взялась эта железяка здесь, в глухом лесу?!

Напрягая все силы, выбрались на какую-то пустошь, по колено заросшую молодым березняком.

– По-моему, это заброшенный полигон, – пробормотал Жиртрест. – Вон там вышка и знаки. Похоже на вертолетную площадку.

Рауль прищурился, и толстяк, опустив глаза, замолчал, чтобы не брякнуть лишнего.

– Мля, че за фигня? Че за муть?! – вдруг заверещал Дюфа. Он вымок, замерз, и наскочить посреди сумеречного леса на такое – это уж слишком. – Я на такое не подписывался!

У широкого плоского валуна с ветвей раздвоенной березы свисали крысиные тушки, подвешенные за хвосты. Их были десятки, возможно, сотни. Они висели целыми гроздьями. Кто-то выпотрошил и распял зверьков на деревянных крестах из оструганных веток, и теперь они простирали навстречу пришедшим лапки и объятия, животики, распахнутые настежь, призывно сияли красным влажным нутром.

Юрас с торжествующим воплем выхватил из кармана мобильник и начал запечатлевать на камеру упоительную картину.

– Ни хрена себе! – ошарашенно крутил головой Жиртрест, оглядываясь по сторонам. Крысиные трупы были повсюду. Валун окружал целый частокол крысиных распятий.

В центре камня, в небольшом углублении, скопилась дождевая вода. В наступающих сумерках она казалась черной.

– Это че, на фиг? Жертвенник, что ли? – усмехнулся Рауль.

Дюфа побледнел, как упырь, из которого высосали всю кровь.

– Куда ты нас завел, Рауль?! – звякнули в его голосе истерические нотки.

– Расслабься. Детишки тут баловались, не видишь, что ли? – ответил Рауль, лениво растягивая слова.

– Детишки?! – Дюфа оскалился и потряс головой.

Юрас, довольно урча, ползал на коленях, выискивая ракурс для картинки посмачнее.

– Классно! Червячки…

Стоявший рядом Жиртрест наклонился, разевая рот в судорожном позыве: его чуть не вывернуло туда, где секунду назад ерзала Юрасова задница.

– Рауль, может, вернемся? – попросил Дюфа.

– Да ты, мля, тупой? – скривился тот. – Вернемся! Куда?! Это теперь до узловой надо чесать. Иди, если тебе ног не жалко. Через лес, один. А мы уж, будь спок, до той телочки доберемся еще до ночи. И козла старого пощекочем. Обоих козлов. Зуб даю, они на дачке где-то здесь, близко. Вот на той дачке и переночуем с пацанами. Здесь у вояк был целый поселок. Не веришь? Да ты глянь, на чем стоишь! Видал?

И в доказательство Рауль ковырнул ногой землю у камня. Прелая сосновая подстилка сползла, обнажив под собой старые бетонные плиты.

– Дорога! – прошептал Жиртрест. – Люди…

– Мля, червячки! – Юрас с умилением пялился в камеру, просматривая свежие снимки.

– Старика накормили?

Сидя возле железной прокопченной буржуйки, Вадим Николаевич угрюмо уставился на языки пламени. Подбросив поленьев, закрыл топку и повернулся к Алевтине.

Она стояла напротив, возле полки, сплошь забитой книгами в основном по истории, философии и эзотерике.

– Он так жадно ел, – сказала она. – Руками. Я боялась, что подавится…

– Тебе его жалко?

Алевтина провела пальцем по запылившимся бумажным томикам. Вынула один с надписью на корешке: «Практическая магия и целительство» – и, открыв наугад страницу, прочитала вслух:

– «Камень безоар. Тот, кто ест его ежедневно, спасается от всякого зла и ядов. Природа этого лекарства горяча…»

Вадим Николаевич встал, вырвал из рук Алевтины книгу и швырнул ее на полку.

– Я смотрю, ты опять за свое?

– Он ведь ничего не сделал, – тихо сказала девушка, глядя в пол. – Просто бездомный. Как бродячая собака. Старый. А что в этой жизни видел?

– А ты что видела? – усмехнулся Вадим Николаевич. – Мы все что видели? Наши дети? Старики? Ты бомжа вонючего жалеешь, а с нами как поступили? Целый город на помойку выбросили, как ненужную ветошь!

– Да я…

– Да, ты! Что ты знаешь об этом старике, чтобы жалеть его, а? Ты, Алевтина… Ты сомневаешься! Справедливости ищешь. Нет в тебе настоящей веры. Никак понять не хочешь: справедливость – не наше дело. Высшая справедливость вершится без нас. По жребию. А мы обязаны просто подчиняться. Подумай сама: никчемное существо за жизнь и здоровье достойных людей, полезных членов общества, разве не об этом речь?

– Ты же сам его спас, – съежившись, прошептала Алевтина. – Старый он…

Вадим Николаевич поглядел на ее дрожащие руки и сказал:

– Спас. Разумеется. Будут мне еще какие-то сопляки материал портить! Не надо, девочка. Старик, между прочим, вполне крепкий – Леонтий осмотрел его. Я уверен: это заноза еще та… Где он сейчас?

– Старик? Возле бани. Помылся. Говорит, дров вам нарублю.

– Ладно. Устала ты, Алевтина, вот что. Леонтию скажи, что партнерам я позвонил. Пускай все готовятся. А ты отдохни. Пойду поболтаю пока со стариком, чтобы ты за него не переживала.

Юрас и Дюфа шли слева, Рауль – по бетонной дорожке, а Жиртрест ломился, как сохатый, напролом через кусты. Он проголодался и торопился выйти наконец к людям, к жилью. Что и как будет потом, он не задумывался.

Увидев в сумерках белые оштукатуренные стены одноэтажного барака, толстяк чуть не заплакал от радости.

Глянул на темные окна: света нет. Взбежал по деревянным ступеням на крыльцо, встал у двери, помахал остальным рукой: «Эй, пацаны, сюда!»

Парни выбрались через заросли на тропинку и подошли к дому. Оглянувшись на Рауля, Жиртрест постучал согнутым пальцем по двери. Тишина. Толстяк забарабанил сильнее. Никакого ответа.

Тогда Юрас подскочил, со всей силы ударил по двери ногой – она распахнулась.

– Эй, хозяева! Есть кто живой? – заорал он, вламываясь в тихую темную прихожую. – Простите, я ноги не вытер!

– Заткнись, дебил, – зашипел Рауль, догоняя и занося руку, чтобы треснуть придурка по затылку.

Жиртрест и Дюфа вошли следом.

Дюфа, который всегда боялся темноты, нащупал на стене выключатель и нажал на него.

– Оба-на! – воскликнул Юрас.

Жиртрест запыхтел от удивления, а Дюфа сдавленно взвизгнул и метнулся назад, как нашкодивший кот. Рауль деловито огляделся.

Место, где они очутились, напоминало лабораторию. Вдоль длинной, освещенной люминесцентными лампами комнаты тянулись ряды металлических столов, стеклянных шкафов и шкафчиков, внутри которых громоздились склянки, бутыли и пузырьки всех форм и размеров. Медицинские инструменты, аккуратно разложенные по эмалированным лоткам, сияли холодным стальным блеском.

На облезлой школьной парте возле двери обнаружились электрический чайник, пакет с хлебом и надорванная упаковка печенья «Салют».

В углу, гудя и подрагивая, деловито тарахтели два огромных двухкамерных холодильника. Оба с замками на дверцах.

Пока парни стояли, рассматривая странный интерьер, Жиртрест, громко глотнув слюну, схватил печенье и затолкал в рот сразу три штуки. Юрас отобрал у толстяка оставшееся: все хотели есть, но на четверых одной пачки печенья было, очевидно, мало.

– Холодильник вскрой, чудила, – велел толстяку Рауль. Жиртрест кивнул и принялся ковырять замок перочинным ножом.

Рауль пошел вдоль столов, разглядывая медицинские инструменты.

Необычной формы ножницы, неизвестно для чего предназначенные крючки, спицы, пилы разбередили его воображение. Взяв скальпель, он с уважением покрутил его в руке, держа острием на отлете: профиль лезвия тонкий, как луч, не порезаться бы.

Но особенно понравилась Раулю штука, напоминающая ручную дрель, из белого металла, отполированного до стеклянного блеска. «Дырявить черепа», – со сладким замиранием подумал он.

– Эй, фля-ка, фут фейф! – с набитым ртом крикнул Юрас с другого конца комнаты.

– Чего-чего?

– Сейф!

Дюфа засиял глазами и пошел к Юрасу. Толстяк оглянулся, но остался на месте. Он уже сковырнул собачку замка и в нетерпении рвал дверцу холодильника. Жрачка не убежит, подумал Рауль, и направился к сейфу.

– Зырьте, там, наверное, бабло, – шепотом сказал Юрас, указывая на черный железный ящик со стальным глазком замка на дверце.

– Или стволы, – хихикнул Дюфа.

– В такой древней мебели? Вряд ли, – презрительно сплюнул Рауль. – Эта хрень только смотрится солидно. Учитесь, сявки… Вот как надо!

Он подошел, уперся плечом в стенку. Железный сейф покачнулся, но с места не сдвинулся.

– И вы тоже! Развернем его. Тут всего и делов – заднюю стенку оторвать, – пояснил, отдуваясь, Рауль. – Я такие видел… Эй, толстый! Поди сюда!

Толстый не откликнулся. Он успел вскрыть холодильник и теперь застыл, молча таращась через распахнутую дверцу в его недра.

– Толстый, ты че там? Хавчиком любуешся? Брось. Хватай, что нашел, и шуруй к нам!

– Хавчик?! Т-т-т-т-ааам… Т-т-т-тамм…

Жиртрест очнулся. Глянул дикими глазами на парней и, захлопнув дверцу, привалился к холодильнику спиной, – белый на белом. Челюсть у него затряслась.

– Пацаны… Слушайте… Т-т-там это… – Не договорив, он открыл рот, и его вывернуло наизнанку. Отплевываясь, он бросился к выходу. – Я сматываюсь!

– Куда пошел?! – взревел Рауль.

Дюфа кинулся наперерез, цапнул толстяка за руку – Жиртрест вырвался и, оттолкнув Дюфу плечом, едва не опрокинул его навзничь.

– Придурки! Нельзя тут. Говорю – валить надо.

– Что?! – взревел Рауль. – Ты че такой борзый?! Покомандуй мне!

– Как хотите. Я ухожу.

– Стоять, жирный, кому сказано?! – схватив скальпель, подбежал к нему Рауль.

Юрас подошел к холодильнику, куда только что заглядывал Жиртрест, и, открыв дверцу, тоже застыл с открытым ртом.

– Что?! Что там?! – взвизгнул Дюфа.

Юрас не ответил. Стоял, выпучив глаза, распустив слюнявый рот, как полоумный.

– Давно ты бомжуешь, старик?

– А то!.. Я вот тебе благодарность хочу выразить. Мужик ты смелый. Защитил старика. Те-то звереныши… Это ж такие твари. Цветы, екли-мокли, жизни!

– Ты хоть имя-то свое назови. Или уже не помнишь про себя ничего?

Старик повернул лицо в сторону собеседника: черные провалы глаз, темная морщинистая кожа в сумерках напоминала древний, покрытый трещинами гранит.

– Я-то? – усмехнулся он. – Ну, почему не помню? История у меня простая. Когда-то охотником был, зверя пушного добывал. На лису, на белку, на соболя ходил. Бывало, и по заказу работал, от обчества: когда волков много расплодится или рысь на человека бросится…

Старик по-воробьиному приткнулся возле дров на корточках и, вкусно причмокивая, запыхтел сигареткой.

Вадим Николаевич ждал продолжения, наблюдая россыпь красных искр, улетающих в темноту, когда дед стряхивал пепел.

– Как-то в наших краях медведь-шатун объявился. Вышел из лесу на Михайлов день. Река уже встала, а снега что-то мало было. Оттого, может, и заснуть он не смог. А может, тайга наслала его на людей – наказать за грехи.

Медведь сам тощий, облезлый, но звероватый попался. Забрался в курятник, пошалил, а как собаки на него бросились, двоих псов задрал, рассвирепел и к мужику, соседу моему, на двор перебежал. А у того баба, как назло, на сносях дома… В общем, дело вышло нехорошее. Медведь человечины причастился и ушел. Сосед, как домой вернулся, с горя повесился.

Собрались мы тогда всем селом и порешили, что надо людоеда казнить, а то натворит он нам бед. Кликнули всех охотников, кто поблизости околачивался. Пошли медведя того искать. А как его искать, если снег толком не лег? Следов нет, примет в тайге мало…

Я тогда тоже ружьишко взял, котомочку на плечо пристроил и потрюхал себе в тайгу с одним корефаном.

На третий день сыскали мы с ним людоеда. Вернее, он сам, зверюга, носом нас почуял, да и вышел к нам, голодный, злой. Кинулся ко мне, я упал и ползу. Корефан мой – за ружье, и вдруг раз – осечка! А медведь на него зыркнул только и уже надо мной стоит… Ты хоть представляешь, городской человек, что это такое – когда махина оголтелая, неразумная на тебя всем весом вздымается? Жуткое дело!

И вот шатун – на меня, корефан со страху разум потерял и в кусты ломанулся… Встал я, себя не помня, ружьишко вскинул да как шибану зверюге промеж глаз из обоих стволов сблизи, едва мне руки отдачей не выломало. На спину приложился. Но и шатун-людоед – брык, перекувыркнулся, лапы кверху. Подобрался я ползком к нему – морда у мохнатого разворочена, а глаза карие, теплые, еще живые. И плачут.

Текут, как у ребенка, когда он от боли скукожится, но не орет, а терпит. Что-то со мной сделалось тогда в один миг, а что, я и сам не знаю. Жизнь во мне остановилась. В деревню вернулся, корефана отхайдокал батогом за то, что, гад, струсил и бросил меня одного. Думал – справедливость наведу, сердце отойдет. А все одно – холод внутри да мрак перед глазами. На каждого зверем смотрю. Будто и не деревня, а тайга передо мной. Будто и не выходил я никуда оттуда… Себя не сознавал.

Старик задрал кудлатую голову к небу, в последний раз пыхнул сигареткой и щелчком отправил бычок за дрова. И заговорил каким-то новым, веселым и молодым голосом:

– Запил я после того случая. Баба моя раньше все ныла, ребеночка хотела, а тут-то как раз и забрюхатила. Пошла в больничку, а там сказали ей врачи – мол, ребенок у тебя совсем урод, дескать, избавляться от такого надо. А уж полгода срок!

Ну, баба врачам поверила, легла под нож. Потом говорила, что мальчик у ней был, только волосатый какой-то и без глаз. Обозлилась она, словно я в этом виноват. Ты, говорит, пьешь, мразота, а у меня теперь детишек никогда не будет. Ну и выгнала меня к чертям из избы.

– Ты хоть любил ее?

– Кого-сь?

– Жену-то свою?

– На черта мне ее, стерву, любить? – шмыгнув носом, хрипато пробормотал бомж. – Я, когда ночью уходил, пошутковал: курятник поджег. Отомстить хотел бабе заради принципу. Чуток. Да ночью ветер поднялся – огонь верхами и перекинулся на дом. Потом на соседний… Меня не было, я пьяный в чужой бане валялся, а там без меня полдеревни дотла выгорело. И мой дом, и соседский, и еще куча… Жена в огне задохнулась. Вот и возвращаться мне стало некуда. Ушел я оттуда.

– Что ж. Поступил ты паскудно.

– Я-то? – Старик хмыкнул задумчиво. – Да что ж… Может, не надо было мне шатуна валить? Якутов ихние шаманы учат – на злых зверюгах, мол, проклятие, сердитые духи.

– А! Ну, коли так… Пойдем, старик.

– Куда-сь?

– Не куда-сь. А туда, где ждут нас. Ни в какие другие места ходить, старик, не стоит, не знаешь разве? – усмехнулся Вадим Николаевич.

Когда Жиртрест сиганул мимо Дюфы и одуревшего Юраса в лес, он вовсе не помышлял о бунте или спасении – он только рвался укрыть в темноте свой страх, как в недавнем детстве прятался от ночных кошмаров под одеяло. Но, проблуждав больше часа по сырой, колючей, холодной ноябрьской ночи в лесу, опомнился наконец. Перестал хаотично метаться, обхватил себя за бока, присел, захлопал руками, как наседка крыльями, пытаясь согреться.

И вдруг заметил вдалеке слабые красные отблески. Тихая невнятная воркотня доносилась оттуда. Жиртресту стало любопытно, и он пошел вперед, стараясь ступать неслышно. С его весом и габаритами получалось не очень. Да и дороги в темноте почти не было видно.

В кронах деревьев шумел ветер. Он срывал ледяные капли с веток и щедро сыпал их на голову Жиртресту, швырял целыми охапками мокрые листья ему в лицо и за шиворот так, что парень даже поскуливал от обиды, стараясь защитить последние крохи тепла, остававшиеся под рубашкой.

В небе возникло какое-то механическое стрекотание, и было оно таким жутким, что все нутро толстяка завибрировало, словно желе. Жиртрест ломился навстречу слабым отсветам огня, а они то появлялись, то исчезали. В конце концов, толстяк отчаялся, решив, что свет померещился ему.

И вдруг он услышал пронзительный оклик:

– Астарот!

В ответ загудело, забормотало, словно целые полчища полуночных пчел завозились где-то впереди, в гигантском улье. Жиртрест прислушался. Гудение смолкло, и снова визгливый крик стеганул звенящий осенний воздух:

– Асмодей! Лилит! Андрас!

Жиртрест, изумленный, пошел на звуки и вскоре увидел, что черные изломы деревьев впереди обрамляют красные сполохи огня: кто-то жег костер у кромки леса, и пламя взлетало до верхушек невысоких молодых сосен.

– Аббадон! Велиал! Веррин! Бабаэль! – взывал одинокий, резкий стеклянный голос.

– Любовь-ненависть-месть-гнев-война, – тащились вслед за ним вразброд многочисленные голоса. – Жизнь-исцеление-смерть.

– Люцифер! Левиафан! Дагон! Азазель!

– Природа-процветание-удача, – гудела невидимая толпа.

– Бельфегор! Вельзевул! Маммон! Пифон!

Дойдя до границы света, Жиртрест уткнулся в колючую ель и чертыхнулся, отбился от колючих ветвей. Они закрывали ему обзор – завороженный странными, похожими на заклятия, словами, толстяк хотел подойти ближе, но побоялся. Замерев, вытягивал шею, вслушиваясь и вглядываясь, опасаясь неловким движением выдать себя. Только от волнения он не вполне понимал, что видит.

На поляне, освещенной огнем костра, толпились какие-то люди в темных одеждах с капюшонами. Один, выкликавший непонятное, длинный, с посохом в руке, стоял в центре, напротив деревянного столба, к которому словно прислонили неплотно набитый мешок.

Постукивая зубами от страха, Жиртрест догадался, что там привязан человек, лицо которого скрыто тенью.

Прервав короткую паузу, длинный с посохом поднял руку и заговорил торжественно и громко:

– Заклинаю тебя, великий и могучий дух! Явись сию же минуту! Силой великого Адоная, именем Элоима, именем Ариэля и Иеговы, именами тринадцати повелеваю тебе покинуть место, где находишься. Явись предо мною в огненном кольце. А если не исполнишь приказания – именем Аглы, Таглы, Сильфы и Саламандры, именами Земли и Неба, – поражу тебя и твой род и не дам тебе покоя ни на земле, ни на воде, ни в небе, ни в геенне адовой. Слушай меня, о великий непокорный дух! Ечто шан ежи исе ан хасенеб!

Жиртрест задрожал, когда человек в круге начал читать заклинания на диком, чудовищном, словно вывернутом наизнанку языке. Что-то жуткое должно было теперь произойти, толстяк чувствовал это всем нутром, но, что именно и почему, он не знал и не хотел даже думать.

– Прими жертву крови! – воскликнул черный у столба. Взмахнул рукой – и… что-то случилось. Ветер стих. Деревья и люди на поляне замерли. Сухо стукнул нож: влажный хрип уходящей жизни разодрал тишину. Жиртрест не видел, что творится у столба, но невольно схватился рукой за горло, чтобы прикрыть, защитить от удара и гибели.

Ноги ослабели и подогнулись, жаркая волна хлынула по телу, он вдохнул… И тут чья-то рука хлопнула его по плечу:

– Попался, сученыш?! Салки!

Оглянувшись, Жиртрест наткнулся на крохотные и жесткие, как прицел ружья, глаза Рауля. Справа и слева щурились дерганый Дюфа и Юрас с его безумной ухмылкой.

Рауль поигрывал скальпелем. Сталь наливалась багровым в скачущих отблесках пламени.

– Да, толстый… А я ведь предупреждал, – сказал Рауль, перебрасывая лезвие с пальца на палец и опасно приближая руку к животу Жиртреста. – Слушайся папочку. Не лезь поперек…

– Э-э-э?! – Жиртрест выпучил глаза, замахал руками, пытаясь подать знак приятелям, привлечь их внимание к тому, что происходит за его спиной, но слова не шли с языка.

– Страшно? – спросил Рауль и кивнул. – Страшно.

Ласково и жутко улыбаясь, он положил руку на плечо Жиртресту, а другой сделал выпад, полоснув справа налево. Лезвие рассекло толстовку, майку и царапнуло кожу под слоем одежды. Боль ящерицей проскользнула под ребрами. Тяжело дыша, Жиртрест изумленно уставился на свое белое брюхо, вывалившееся между клочьев материи. Кровавая роса выступила по краям царапины.

– Бей жирдяя!

Рауль выбросил вперед руку с лезвием, но Жиртрест отбил, взревел быком, и рыхлый мясистый кулак его опустился на голову обидчику. Рауль покачнулся.

Дюфа и Юрас, как псы, вцепились с двух сторон, и спустя мгновение клубок дерущихся с треском и шумом выкатился на поляну.

Люди завизжали, кинулись врассыпную. Строгий черный круг распался. Чей-то властный голос скомандовал, перекрывая испуганные вопли:

– Разнять! Леонтий, сюда! Держите их!

Несколько рук подхватили Жиртреста, рывком поставили на ноги. Подняв голову, он увидел, как Дюфа и Юрас вяло отбиваются, но черные в капюшонах цепко держат их за локти.

Парней в минуту скрутили и поставили лицом к огню. Рауля на поляне не оказалось. Успел смыться, подумал Жиртрест, и почему-то эта мысль порадовала его.

Человек с посохом откинул капюшон с лица. Жиртрест узнал длинного очкарика из электрички – и ему сделалось смешно. В круге освещенных пламенем мужчин, женщин, детей, подростков он разглядел и девушку, ту, что была с очкариком в вагоне.

В свете костра она выглядела невозможной красавицей, настоящей русалкой. Слегка растрепанной, правда, но с такими сияющими глазами, словно в каждый вставлено по алмазу. Плакала, сразу видно. И чего она такая перепуганная? Жиртрест поймал взгляд девчонки и подмигнул. Просто хотел ее развеселить.

Девушка вздрогнула и поспешила перевести глаза на того, кто стоял в центре круга.

– Связать! – скомандовал очкарик, указывая на парней. Он весь дрожал от непонятного возбуждения. Что-то его, видать, сильно обрадовало. – Леонтий, неси веревки. Сергей, Алевтина! Церемония все равно прервана. Идите все по домам. Ну, что встали?! Расходимся!

– Не рано ли, Вадим Николаевич, отпускаешь? Время детское! – проскрипел вдруг чей-то голос, и тут же раздался противный смешок. Все, кто его слышал, оцепенели. Вадим Николаевич уронил посох, а лицо Алевтины исказилось от страха.

Скрипучий голос, прозвучавший негромко, перекрыл шум ветра, дождя, шелест листвы, все звуки в лесу: он ввинчивался в уши, он заставлял вибрировать каждую молекулу воздуха, от него дрожала земля и мышцы людей.

– Зачем прогоняешь от меня малых сих? – юродствуя, пропел голос.

В толпе заплакал ребенок. Вадим Николаевич упал на колени перед деревянным столбом и, морщась, словно у него разболелись зубы, вглядывался в темную безжизненную массу, свалку тряпья у его подножия. Голос шел оттуда.

– Кто ты? – прошептал он и неожиданно хихикнул. Ему вдруг померещилось, что у столба стоит маленькая беленькая девочка с волосами, как пух одуванчика, и улыбается стылой улыбкой.

Между тем мертвец встал, зияя разверстой, от уха до уха, раной, и подошел ближе.

– Брось, Вадим Николаевич! Я ведь говорил тебе, кто я. Но ты не поверил. Ты ничему не веришь. Вера других нужна тебе, чтоб завладеть их помыслами и душами, но сам ты не веришь. Глянь, Алевтиночка, как жалок этот мужчина. Он ведь всегда обманывал тебя. Говорил о жребии, о великой справедливости Просветителя, мятежного духа, низвергнутого с небес. А сам хитрил, изворачивался. Спроси, что хранит он в сейфе? Куда прячет деньги за проданные куски трупов, за чужие сердца и почки? Он обманул вас, брошенные люди! Убедил, что вы никому не нужны, кроме него. Но вы служили не мятежному духу, не Справедливости, вы служили ему!

Мертвец говорил, и внутри него разгоралось огненное сияние – вспыхнув в глазах, лучилось изо рта и раны, дышало жаром, просвечивая сквозь кожу лица и рук. Физическая оболочка зашипела, начала чернеть, сворачиваться и облезать. Макушка обгорелого черепа лопнула, как скорлупа переваренного яйца, и наружу выперлись витые высокие рога, руки и ноги покрылись разрывами, сквозь лопнувшую кожу просунулись вперед острые копыта, и, наконец, гигантский мохнатый черный козел, скинув прежнюю обуглившуюся личину, предстал перед обомлевшей толпой. По длинной курчавой шерсти стекали тонкие горячие струйки огня. В воздухе явственно ощущался едкий запах серы.

– Я – шатун, – громыхнуло эхо. – Великий козел, отпущенный из полей ада Создателем. Несу грехи падших ангелов и самого Бога. Меня нельзя отдать в жертву – я всем нужен. И вы все нужны мне. Хочу приютить вас, каждого. Ни одного не брошу.

Рассыпая искры и сполохи, черный козел захохотал. Красный язык выстрелил из раскрытой пасти – и Вадим Николаевич покатился, извиваясь и воя, объятый пламенем. Огонь брызнул вперед, метнулся змеей по рядам – люди с воплями бросились удирать, но поздно: живые факелы осветили лес, подожгли кору и смолистую хвою. Поляну заволокло дымом и гарью.

Рауль из кустов видел, как Юрас с Дюфой, выйдя из ступора, сиганули в чащу, но только хотел он подбежать к ним, как языки огня настигли его приятелей, и парни сгорели заживо.

Жиртрест подскочил к рыдающей взахлеб Алевтине, дернул за руку и потянул за собой, в тень леса. И вовремя: огненный змей, не допрыгнув до них, кинулся вверх по верхушкам сосен, рыча, разодрал темноту и заплясал по кругу, беснуясь.

А они убежали. Но Алевтина споткнулась о выступающий корень и упала бы, если б не подоспел Рауль.

Он набежал на беглецов сзади. Схватил Алевтину за руку, и понеслись втроем, не разбирая дороги, в глубь леса.

Огонь же, озлобившись, бросался на все, что было на пути: дохнул – и деревянные дома снесло волной пожара, вспыхнули и обрушились кирпичные стены забытого завода. Столб пламени выхватил в небе неизвестно откуда приплывшую, рокочущую пузатую махину, мелькнул крест лопастей и потонул в дыму, округлое брюхо громадины с грохотом взорвалось, вылив на лес из обширного чрева красные реки огня. В черных клубах плакало низвергнутое железо, и, слизывая растопленный металл, рыдал огонь…

Никого живых не осталось на поляне.

Сбежавшие от расправы Рауль, Алевтина и Жиртрест остановились, слушая, как трещат и валятся наземь деревья под наскоками озверевшей стихии.

– Успели! Нас-то там нет, – порадовался Жиртрест. Выпустил из руки узкую девичью ладонь, чтобы вытереть пот со лба. – Жарковато. Черт… Надо быстрее.

Не глядя, он потянулся назад, чтобы снова взять ослабевшую девушку за руку… Но что-то хрустнуло под пальцами и обожгло ему кожу.

Толстяк вскрикнул, обернулся: за его спиной стояли, держась за руки, две тлеющие тени. Через секунду они рухнули, выбросив в темноту фонтан искр, и на толстяка пахнул жар рассыпанных раскаленных углей.

– Ребята? – нерешительно позвал Жиртрест. Но понял, что остался один.

Крохотная красная змейка соскользнула с ветки ближайшей ели и уставилась в глаза беглецу. Толстяк взвизгнул и рванул через бурелом, размазывая по щекам едкую соленую влагу.

Рано утром на безлюдной безымянной станции в электричку втиснулся парень – толстый, грязный, в разодранной одежде, вонючий и черный от сажи.

– Господи, и как ты такое попускаешь? – тихо проговорила женщина с ясными глазами, когда он проходил мимо нее. – Несет, как от людоеда.

– Эй, пацан, ты кто такой? Откуда? – спросил, брезгливо поводя носом, мужик в куртке защитного цвета.

Толстяк оглянулся и ответил, подрагивая щеками:

– Я? Шатун. Меня отпустили.

Отчетливый запах тления растекался от него по вагону. Пассажиры отворачивались, а безумец помаргивал бессмысленными глазенками и повторял свое:

– Отпустили меня.

Александр Варго. Кошкин дом

Старушка лет семидесяти громко пукнула и, улыбаясь беззубым ртом, прошла на кухню. Засаленный халат, накинутый на выцветшую ночную рубаху, пропах потом и кошачьей мочой. Но женщина не замечала ни запаха, ни беспорядка вокруг. Не замечала уже лет десять. С тех пор как умер муж.

Все во дворе считали бабку Клаву странной.

На улицу она выходила редко. Соцработники приносили ей продукты и пенсию. Все бы хорошо, но… Но тот, кто единожды попадал в квартиру к бабке, возвращаться туда не хотел ни за какие коврижки.

Женщина вошла в кухню. Под ногами, громко урча, крутились кошки.

– Что, мои хорошие? Что, мои пушистики? Щас мамочка вас покормит. – Старушка открыла холодильник и достала маленькую кастрюлю, покрытую жиром и грязью. – Сейчас, мои кошечки. Давай, давай, Матильдочка, давай, детка.

Бабка Клава взяла большую белую с черным пятном на спине кошку и посадила ее на стол. Села сама, открыла кастрюлю, подцепила пальцем что-то серое и слизнула.

– Ммм, вкуууснооо! На-ка, попробуй. – Она зачерпнула серой гущи всей пятерней и сунула под нос кошке. Та понюхала, лизнула и, фыркнув, спрыгнула со стола. Как только Матильда коснулась грязного линолеума, остальные – рыжие, полосатые и черные – прыгнули на стол. Но тоже нюхали, лизали и следовали примеру Матильды.

– Плохие кошки. Не нравится, что мамочка приготовила? Ну, ничего, сегодня эти бездельники поесть принесут. – Женщина облизала руку, а остатки вытерла о халат. – Поедим вкуснятинки.

Баба Клава встала, снова пукнула и улыбнулась. Она всегда улыбалась, когда «пускала голубков». Уж очень ей нравились звуки, издаваемые собственным организмом.

Взяв со стола кастрюльку, она вышла из кухни. Кошки путались под ногами.

– А ну-ка, дайте мамочке пройти.

Кошки громко мяукали в ответ.

– Ну, что вы, кошечки мои? Сейчас этот оболтус из собеса придет. – Старуха подошла к телевизору и грязным пальцем надавила кнопку «пуск». Экран засветился, и она, сев на диван, откинулась на спинку и начала поглощать серое варево рукой из кастрюли. Что не попадало в рот, стекало по подбородку и капало на заляпанную ночную рубашку.

На канале «Спорт» показывали боксерский бой. Два чернокожих боксера прыгали, обмениваясь ударами. Вдруг один из них отправил в нокаут другого, и – бабка Клава подскочила с дивана.

– Так ему! Давай! Добей его! – орала старушка. Из набитого рта полетели куски серой слизи. – Ты видела, Матильдочка? – обратилась она к большой кошке, по-хозяйски развалившейся на диване. Кошка подняла голову и посмотрела на хозяйку. Мяукнула и снова положила морду на лапы.

– Надо же, как он его?! – Бабка попыталась повторить апперкот, но, снова пукнув, уселась рядом с Матильдой.

– Матильдочка, ты видела?

Бой сменили новости. Диктор говорил о достижениях спортсменов, но баба Клава не слушала его. Она смотрела на серого кота, который с недвусмысленными намерениями устраивался у покосившегося шкафа.

– Патрик, что ты там собрался делать?!

Кот, словно в оправдание, поднял глаза на старуху и помочился на газету, брошенную хозяйкой.

– Вот, паршивец! Если вы, – женщина обратилась ко всем своим питомцам, – будете ссать, где вам приспичит, то наш дом превратится в помойку.

Она взяла кастрюлю, зачерпнула остатки и засунула себе в рот. Облизала пятерню, отрыгнула и бросила кастрюлю в угол за диваном. Посудина громко звякнула о скопившиеся там жестяные банки.

Костя Морозов шел по тротуару, что-то напевая себе под нос. В руках он нес четыре пакета с консервами, овощами и фруктами. Руки ныли от тяжести, но мальчишка не обращал внимания на боль. Он был счастлив – ему доверили такую работу.

Косте едва исполнилось пятнадцать лет, и он не пошел работать, как его сверстники, на заправку или в Макдоналдс, хотя там зарплата значительно больше. Вернее, здесь она настолько мала, что за лето он едва на ролики бы насобирал. Не говоря уже о скутере. Ну да ладно. У него была другая цель – помочь одиноким старикам.

Его дедушка, живший в Красноярске, умер в одиночестве! При живых детях! Костя не лез в дела родителей. Они не могли (или не хотели) ездить к старику при жизни, а вот после смерти деда отец постоянно там. С дядей Славой квартиру делят. Да ну их! У взрослых свои причуды.

В общем, Костя решил помогать одиноким старикам. Вчера, например, он был у одного старичка. Так он ему столько рассказал о войне с немцами. Медали показывал. Интересные они, эти старики, столько всего знают. Если бы в школе такой учитель по истории был, как Илья Семеныч – вчерашний ветеран, Костя обязательно стал бы отличником.

Но вот насчет бабы Клавы Тамара Федоровна почему-то предупредила, чтобы он оставил сумки и ноги в руки. Почему? Они ведь такие милые. Они же одиноки. Такие, как баба Клава или дед Илья, ждут не дождутся, когда придет какой-нибудь Костя либо кто другой, чтобы поговорить, попить чаю в чьей-нибудь компании.

Мальчишка подошел к подъезду. На лавке сидели две старушки и что-то громко обсуждали. Одна в красном берете, а вторая в цветастом платке. Увидев Костю с сумками, замолчали.

– Ты, малец, не к Клавке, случаем? – спросила одна из старушек.

– Да. К Клавдии Филипповне, – робко ответил подросток.

– Чокнутая она, – произнесла вторая.

– Вы вон ей и поесть носите. А она все равно все этим отродьям скормит.

– Каким отродьям? – не понял Костя.

– Кошек у нее, наверное, штук двадцать, – пояснила старушка и поправила платок.

– Ага. Развела вонь на весь подъезд.

Мальчишка стоял молча, не зная, идти ему или дослушать старух.

– Так что, малец, вы бы лучше еду кому другому отдавали.

– Ага. Тебе, что ли? – засмеялась та, что в берете.

– А хоть бы и мне. У меня вон пенсия не больше ее.

– Одинокая она, – чуть слышно произнес Костя.

– Кто одинокая? Клавка, что ли? Я же говорю: кошек у нее – целых двадцать штук!

Костя решил идти, иначе они его до смерти заговорят. Зайдя в обшарпанный подъезд, мальчик услышал, как старухи заспорили.

– Это почему же тебе? – возмущалась «Красная Шапочка». – Я что же, пенсию больше тебя получаю, что ли?

Костя не стал дослушивать, чем закончится эта «светская» беседа. Он начал подниматься по лестнице.

Он уже повернул к лестнице на четвертый этаж, как деревянная дверь одной из квартир с грохотом открылась и на площадку вывалился худой мужик в трусах.

– Эй, пацан. Че несешь?

Костя посмотрел на мужчину. Опухшее лицо, небритые щеки, глаза почти закрыты.

– Пацан, че несешь? – повторил мужик.

– Я это… К бабе Клаве я…

– Я ж не спрашиваю, куда ты. Пацан, водка есть?

– Не-е-ет, – замотал головой мальчик.

У мужчины чуть приоткрылись глаза. И он, продолжая смотреть на Костю, заорал:

– Мать! Мама!

– Я здесь, сынок.

Костя подумал, что это ответила женщина в красном берете.

– Где тебя носит, старая б…? – Мужчина перевалился через перила и орал вниз. – Ты же знаешь, у меня трубы горят!

Костя развернулся и побежал наверх.

Перепрыгивая через ступеньки, добежал до пятого этажа. На четвертом мужик продолжал орать матом, а женщина – да, точно, это была та, в красном берете, – оправдывалась. Потом Костя услышал звук, будто кто в ладоши хлопнул или… Женщина запричитала. Сын ударил мать! Вот зачем он ей такой? Вот уж не знаешь, что лучше – в одиночестве жить или оплеухи получать от родного сына.

Костя повернулся к двери с номером 8. Поставил сумки на пол, размял руки и позвонил. Когда дверь открылась, ему сразу захотелось убежать как можно дальше отсюда. В двери стояла сгорбленная сухая старушка. Растрепанные седые волосы облепили впалые щеки. Разве у женщин бывают бакенбарды? Значит, это волосы. Именно так Костя и представлял себе Бабу-ягу.

А запах!.. Умер у нее здесь кто, что ли?

– А, дармоед? Проходи. – Старуха отошла в сторону, пропуская мальчика в квартиру.

Костя взял сумки и прошел в темный коридор. Старуха закрыла дверь на ключ и положила его в карман халата. Кошки крутились у нее в ногах. Матильда вышла из комнаты и величественно прошествовала в кухню за Костей.

Мальчик поставил сумки у стола и повернулся, чтобы уйти.

– Ты куда это, тунеядец, собрался? – Баба Клава преградила Косте путь.

– Мне это… Мне действительно пора.

– Пора ему! Сейчас мы с Матильдочкой проверим, все ли ты принес, а потом уж ступай с богом. Если ничего не украл, конечно. – Старуха посмотрела на мальчика. Косте показалось, что, если он сейчас не отвернется, бабка прожжет его своими маленькими глазками. Но старуха отвернулась первой.

Баба Клава вывалила содержимое одного пакета на стол. Консервные банки с грохотом попадали на стол и на пол.

– Так, что тут у нас? – подняла она банку. Осмотрела ее и повернулась к Косте.

– Матильда, посмотри! – Старуха, прищурившись, не отрывала взгляда от мальчишки, а разговаривала с кошкой. – Ты посмотри, что этот трутень нам приволок!

Большая кошка запрыгнула на стол и ткнулась носом в то, что бабка показывала ей. Фыркнула, будто банка пахла чем-то неприятным, потом легла на стол и тоже уставилась на Костю.

Мальчик понял: рассказывать о войне и показывать медали ему не станут. Он попятился. Вот, отказывается, почему «бросай сумки и ноги в руки». Он медленно отступал, а старуха так же медленно шла на него.

– Вы, что там, вообще обнаглели? Каждый раз приносите шпроты, сардины, – размахивала она консервной банкой. – Да это даже мои кошки есть не хотят. Когда человеческую жратву носить начнете?

Баба Клава взмахнула банкой, едва не задев подростка, и Костя, сделав еще шаг назад, вдруг споткнулся. Кошка, попавшая под ноги мальчишке, взвизгнула и стрелой метнулась в спальню, а он упал.

И тут бабка, визжа и шипя, набросилась на него. Мальчишка пытался отбиваться, но безуспешно. Он почувствовал сильный удар по голове. Второй, третий. Руки мальчика опали. После пятого удара Костя ничего уже не чувствовал. Он умер.

Бабка слезла с него и, отбросив окровавленную банку, пошла за несправедливо обиженным котом.

– Барсик, Барсик. Ну, где ты спрятался, маленький мой? Плохой человек уже ушел. – Она нагнулась и заглянула под диван. Серый полосатый кот пятился, прижав уши к голове, и шипел.

– Ну, что ты, котик мой? Напугал тебя этот паразит? Ладно, полежи пока. – Бабка Клава разогнулась и вышла в коридор. Мальчишка лежал на том же месте. Старуха остановилась, пнула неподвижное тело и передразнила Костю:

– Мне действительно пора. Ну что, вставай, иди! Ты ж спешил!

Старуха улыбнулась, переступила через труп и прошла на кухню. Матильда потянулась, спрыгнула со стола, вразвалку подошла к голове мальчика и начала слизывать кровь, сочащуюся из раны. Потом вцепилась зубами в лицо и начала с утробным урчанием грызть. Остальные кошки медленно выползали из других комнат. Матильда, не переставая есть, зашипела, и они остановились.

Бабка Клава открыла консервы, достала из-под вороха грязной посуды, сваленной в раковине, ложку. Посмотрела на нее. К ней что-то присохло. Старушка попыталась это соскрести, но не получилось. Да и черт с ним. Зачерпнула ложкой из банки и отправила в беззубый рот. Громко чавкая, начала жевать. Масло и слюни текли по подбородку.

Матильда, наевшись, удалилась в зал. Кошки, все еще опасаясь гнева Матильды, подходили не спеша, озираясь.

Старуха вышла из кухни. Кошки объели лицо паренька так, что его невозможно было узнать.

Баба Клава улыбнулась, зачерпнула из банки и, продолжив жевать, сказала:

– Я же говорила, что сегодня вкусненького поедите.

Женщина в строгом деловом костюме посмотрела на часы.

– Во сколько Костик ушел? – обратилась она к молоденькой девушке, просматривающей какие-то документы за соседним столом. Та подняла голову и пожала плечами:

– Да не волнуйтесь вы так, Тамара Федоровна. Ну что с ним может случиться? Старушка – божий одуванчик. Кошек полный дом. Ну, отдаст он ей сумки – и домой.

– Звонила я ему домой. Мать говорит, что не пришел еще.

– Бегает где-нибудь с мальчишками. Вы же знаете этих тинейджеров. Раскурят где-нибудь косячок да «ягуаром» запьют.

– Он не такой, – сказала Тамара Федоровна и ударила ладонью по столу. Потом, поняв, что слишком резко ответила, сбавила обороты: – Понимаешь, Светочка…

Девушка, в изумлении открыв рот – никогда она не слышала от начальницы такого, – смотрела на Тамару Федоровну.

– …Я же знаю его с рождения. И знаю, о чем он мечтал. Он мечтал о скутере. Костя мог пойти работать куда угодно, но только не сюда. Здесь ему и за год не заработать на свою мечту. А он все равно пошел. И самое главное – ему здесь нравится.

Женщина замолчала и улыбнулась. Потом, вдруг став очень серьезной, произнесла:

– Мы с тобой, Света, допустили одну непростительную ошибку.

Девушка вопросительно подняла брови.

– Я боюсь, после визита к этой старухе мальчишка будет по-другому смотреть на жизнь.

Content

Александр Варго
Пазл (Сборник)

Александр Варго. Зефир в шоколаде

Александр Подольский. Пазл

Мария Артемьева. Шрам

Максим Кабир. Грешница

Максим Маскаль. Терминатор против Пиковой дамы

Сергей Карпов. Вечером они смотрели телик

Дмитрий Тихонов. Трапеза

Парфенов М.С. Бабай

Александр Матюхин. Таймер

Михаил Киоса. Паразиты памяти

Александр Подольский. Метео

Мария Артемьева. Шатун

Александр Варго. Кошкин дом