Барбара Картленд

Слушай, смотри, люби

Глава 1

— Тем-пера! Тем-пе-ра!

Когда в маленьком доме прозвучал возбужденный голос, Темпера, занятая шитьем платья, поспешно отложила работу и выбежала на лестничную площадку.

Внизу в холле она увидела мачеху, похожую на райскую птицу, — в шляпе с перьями, зеленом платье и меховом жакете.

Увидев появившуюся наверху девушку, она воскликнула:

— Знаешь, Темпера, мне это удалось! Удалось! Спускайся, я должна все тебе рассказать.

Не став отвечать, Темпера сбежала по ступенькам и вслед за мачехой вошла в маленькую гостиную.

Леди Ротли скинула жакет, бросила его на кресло и, стиснув руки, сказала:

— Он пригласил меня! Он в самом деле пригласил меня погостить в его замке на юге Франции.

— Это просто замечательно, матушка! — с восторгом отозвалась Темпера. — Наконец-то герцог поддался твоему обаянию! Я так и знала, что это случится!

— А я сомневалась, — откровенно призналась леди Ротли.

Сняв шляпу, она посмотрелась в зеркало над каминной полкой, отразившее ее прекрасное лицо и золотисто-рыжие локоны.

— Ну же, расскажи, что сказал герцог, — проговорила за ее спиной Темпера, — и когда ты уезжаешь?

— В пятницу, — отвечала леди Ротли.

— В пятницу? — изумленно воскликнула Темпера. — Но, матушка, это значит, что у нас только три дня на сборы.

— Да хоть три минуты, мне все равно, — отвечала леди Ротли. — Он пригласил меня, я буду жить в его замке неподалеку от Ниццы, а все остальное не имеет значения.

— Ну да, конечно, — согласилась Темпера в некотором раздумье, — но ведь тебе понадобятся туалеты.

Леди Ротли отвлеклась от созерцания себя в зеркале.

— Ну, конечно, мне понадобятся туалеты, да еще и деньги, чтобы их приобрести. — Заметив выражение лица падчерицы, она продолжила: — Ты же знаешь, мои прошлогодние летние вещи износились до дыр, а в южной Франции в это время года очень тепло. В конце концов, ведь сейчас март, и там может быть даже жарко.

— Я знаю, матушка, — согласилась Темпера. — Но как тебе отлично известно, много денег найти будет трудно.

— Ну да. А из того, что можно продать, у нас ничего не осталось?

— Только один рисунок, который мы берегли на крайний случай.

— Так продай его! Продай! — воскликнула леди Ротли. — Крайний случай настал, а я уверена — да, я абсолютно уверена, что герцог в меня влюблен.

Падчерица молчала, и леди Ротли продолжала:

— Он сегодня сказал, что у меня совершенно тициановская внешность. А кто такой Тициан?

Темпера рассмеялась, и озабоченное выражение сошло с ее лица.

— Матушка, ты должна знать, кто такой Тициан! И герцог прав. Ты просто копия его Венеры с лютнистом, а может быть, и Венеры с зеркалом.

— Это что, комплимент? — спросила леди Ротли неуверенно.

— Огромный! — отвечала Темпера, любуясь заигравшей на лице мачехи улыбкой.

«Это правда, — подумала она, — и герцог абсолютно прав. Мачеха выглядит совершенно как тициановская модель на этих двух полотнах, про которые она сказала».

У леди Ротли такие же золотистые волосы, такой же овал лица, нежные губы, большие, вопрошающие глаза и такая же роскошная фигура.

Разница только в том, что леди Ротли стягивала свою талию до предела, чтобы подчеркнуть пышную грудь и бедра.

Талия «в рюмочку» вошла в моду под влиянием американца Чарльза Гибсона. Эффект достигался благодаря такому корсету, что торс женщины, казалось, существовал независимо от нижней половины ее тела.

Леди Ротли это удавалось в совершенстве, и поскольку она и в самом деле была очень красива, Темперу не удивляло, что герцог Шевингемский пленился ею.

Когда он начал приглашать мачеху на свои вечера, они не придали этому особого значения, так как вечера в Шевингем-Хаус, как всем было известно, вообще представляли собой собрания красивых женщин.

Но после одного-двух приглашений на приемы и балы леди Ротли вошла в узкий круг приглашенных на ужины для избранных — предмет зависти всех светских дам.

Именно тогда и Темпера, и ее мачеха с удовлетворением подумали, что она найдет там себе подходящего второго мужа.

Но даже и тогда им и в голову не приходило замахнуться на самого герцога. А вот теперь, после приглашения в южную Францию, стало казаться, что с его стороны существует определенная личная заинтересованность.

— Мне нужны туалеты — прекрасные туалеты! — твердо объявила леди Ротли.

— Разумеется, матушка, — ни секунды не колеблясь, отвечала Темпера. — Я сегодня же отнесу рисунок Дюрера в Национальную галерею папиному другу. Он всегда им восхищался, и если не купит его сам, он сведет меня с кем-нибудь, кто может его купить.

— А пока ты этим занимаешься, — проговорила леди Ротли, немного подумав, — мне, наверное, следует зайти к Люсиль, посмотреть, что она может приготовить для меня до отъезда.

Поколебавшись всего чуть-чуть, Темпера согласилась.

Она знала, что никакой другой модистки не под силу создать такие воздушные платья для неофициальных приемов и великолепные бальные туалеты, которые так шли бы мачехе.

Однако Люсиль обходилась недешево.

Но обе понимали, насколько важна эта ситуация, и поэтому без лишних слов Темпера побежала к себе за шляпой и жакетом.

Потом она зашла в кабинет отца и сняла со стены последнюю оставшуюся картину.

Темные квадраты на обоях слишком явно свидетельствовали, что все остальное уже продано.

«Следовало бы предвидеть, — не раз думала Темпера, — что после смерти отца они останутся без гроша».

Но у нее-то, по крайней мере, достаточно здравого смысла, чтобы понимать, как мало у него было средств, а вот мачеха всегда жила в мире фантазий, где таких обыденных, чисто житейских понятий, как деньги, просто не существовало.

Поскольку сэр Фрэнсис Ротли всегда был окружен самыми влиятельными людьми, всегда был нарасхват в роскошных особняках, где было полно всемирно известных сокровищ, их собственные скудные средства, казалось, не имели значения.

Но с его смертью небольшие доходы, которые он получал в качестве попечителя и советника при разных галереях, прекратились.

Темпера сама составила список имеющихся у них ценностей и довела до сознания мачехи, что средств на жизнь у них осталось крайне мало.

— Но как же нам быть? — беспомощно спросила леди Ротли.

За всю свою благополучную жизнь, окруженная заботами других, мачеха ни разу не сталкивалась с реальностью.

Элейн, дочь благородного, но ничем не примечательного землевладельца, родилась и выросла в деревне. Двадцати лет она обручилась с молодым человеком, который год спустя после помолвки был убит в Индии.

После этой утраты других претендентов на ее руку и сердце не находилось, пока наконец, уже в двадцать четыре года, она не приехала в Лондон погостить у тетки и совершенно случайно на каком-то ужине не встретила сэра Фрэнсиса Ротли.

Всего год назад овдовевший, он был покорен ее красотой и, отбросив все сомнения и предосторожности, сделал ей предложение.

Она приняла его с готовностью не только потому, что видела в замужестве избавление от унылого деревенского существования, но и потому, как думала Темпера, что по-своему его любила.

На глубокие чувства Элейн была не способна и, несмотря на свою внешность, особой страстностью не отличалась.

Она была обворожительна, добродушна и во многих отношениях необыкновенно глупа.

Ей хотелось всем нравиться, и поэтому никогда не выражала собственного мнения и никогда не противоречила чужому.

Она только желала безмятежно плыть по жизни и ни в настоящем, ни в будущем не стремилась ни к чему, кроме того, чтобы мужчины восхищались ее красотой.

Никто, а особенно падчерица, не мог устоять перед ее обаянием. Хотя Темпера была намного моложе мачехи, она понимала, что Элейн — сущий ребенок, беззащитный и беспомощный, о котором нужно заботиться.

Оплатив похороны отца и рассчитавшись с его долгами, Темпера попыталась объяснить мачехе, как мало у них осталось. Элейн тупо смотрела на цифры и наконец проговорила:

— Нам придется выйти замуж.

— Замуж? — уставилась на нее в изумлении падчерица.

Ей казалось, что говорить об этом сразу после смерти отца как-то неприлично.

— Другого выхода нет, — развела руками леди Ротли. — Нам обеим нужны мужья, которые бы нас обеспечили. А к тому же с чего бы нам с тобой оставаться в одиночестве?

Впоследствии Темпере пришло в голову, что это была единственная разумная вещь, которую произнесла леди Ротли. Но Темпера первой сообразила, какие трудности их ждут.

Женщины посмотрели в глаза друг другу.

— Тебе надо выйти замуж первой, матушка, а потом ты и мне сможешь помочь.

— Разумеется, я тебе помогу, дорогая, — отвечала Элейн Ротли. — Ты права. Так как я старше, мне надо искать себе нового мужа — и побыстрее! — Самодовольно улыбнувшись, она добавила: — Это не составит труда.

— Ну конечно нет, — согласилась Темпера.

У нее хватило ума понять, что красавица-вдова без гроша за душой может, конечно, привлечь самых разных мужчин, но мало кто из них, подобно ее отцу, будет готов предложить ей руку.

Сама Темпера в светской жизни участия не принимала, да это было бы и невозможно для девушки, которую никогда официально не «вывозили в свет».

Но, пока был жив отец, она встречала много известных и даже выдающихся людей, которым нужен был его совет по вопросам искусства, и они иногда приезжали к нему, вместо того чтобы вызывать к себе.

Во время болезни матери и после ее смерти отец много говорил с ней о них, рассказывал, кто они такие и обычно больше всего об их ценных картинах.

Но иногда со своим неподражаемым остроумием он давал ей краткие зарисовки их жизни и интересов.

Темпера была умна и отличалась хорошей памятью. Она помнила все, что рассказывал ей отец об этих известных людях, так же как и истории из жизни великих художников прошлого.

Мачеху интересовала исключительно светская жизнь сегодняшнего дня.

Она знала, кого сейчас домогается король, кто принес свое сердце к ногам прекрасной герцогини Ратлендской, кто влюблен в розово-бело-золотистые прелести леди Керзон.

Этот завораживающий мир роскоши и блеска был так же нереален для Темперы, как зимний пейзаж внутри стеклянного шарика.

Но именно она, с ее практическим умом и здравым смыслом, ставила и режиссировала спектакли с ее красавицей-мачехой в главной роли.

Именно она следила за тем, чтобы Элейн Ротли оказывалась всегда в нужное время в нужном месте, чтобы получать столь важные для нее приглашения. Леди Ротли можно было видеть везде — на скачках в Эскоте, на Хенлейской регате, в клубе Рэнели, на актовом дне в Итоне, — всегда неотразимо привлекательную, с улыбкой на пухлых губах и сверкающими голубыми глазами, не оставлявшими равнодушными большинство мужчин.

Гораздо строже, чем любая амбициозная мамаша, Темпера сортировала поклонников, преследующих это прекрасное видение, но с целями весьма отличными от тех, которые имели в виду она сама и леди Ротли.

— Я встретила вчера обворожительного человека, — сказала леди Ротли два дня назад, когда Темпера подала ей завтрак в постель. — Он просто не отставал от меня. Когда он поцеловал мне руку на прощание, мое сердце затрепетало — правда, правда, Темпера!

— А как его имя? — осведомилась Темпера.

— Лорд Лемсфорд. Ты о нем слышала?

— Не уверена, — отвечала Темпера. — Я поищу его в «Дебретте».

Она поставила поднос у кровати, и леди Ротли приподнялась, чтобы налить себе кофе, и с любопытством приподняла крышку с блюда.

— Как, Темпера, всего одно яйцо? — воскликнула она с упреком.

— Ты же знаешь, матушка, я уже была вынуждена распустить талию на твоих платьях, по меньшей мере, на дюйм.

— Но мне хочется есть, — жалобно возразила леди Ротли, — я постоянно голодна.

— Ты слишком сытно ешь в гостях, — твердо отрезала Темпера. — Дома ты должна придерживаться диеты… и притом так будет экономнее.

Леди Ротли промолчала.

Она с жадностью поглощала яйцо, рассчитывая густо намазать маслом пару тостов, что ей принесла Темпера, и добавить к ним еще и несколько ложек джема.

Она любила поесть и в то же время хотела сохранить талию — одно из наиболее привлекательных свойств ее внешности.

Но это было трудно, слишком трудно, когда все было так вкусно, ведь на ужинах, куда ее приглашали, меню всегда было превосходно.

Ни одна хозяйка дома не могла позволить себе в этом отношении уступить другой.

Через несколько минут Темпера вернулась из отцовского кабинета, где хранились справочники.

Большинство из них были по искусству, но среди них был и «Дебретт», так как, когда Темпера адресовала письма к представителям высшей аристократии, искавшим совета у ее отца, было важно не ошибиться в употреблении их титулов и званий.

— Ну и что? — нетерпеливо обратилась к ней леди Ротли, как только она вернулась.

— Ему тридцать девять лет, — сообщила Темпера, — у него дом в Лондоне и еще один в Сомерсете, он состоит членом во всех модных клубах и… — Темпера выдержала паузу для пущего эффекта. — И у него жена и пятеро детей!

Леди Ротли не могла скрыть возмущения.

— Всякий женатый мужчина должен иметь либо клеймо на лбу, либо цепь на руке, — сказала она.

Темпера рассмеялась.

— Ничего, матушка. Быть может, он уговорит жену пригласить тебя на небольшой прием, где ты сможешь познакомиться с подходящими холостяками.

— Но он был так мил, — надула губки леди Ротли. — Но все же я должна была бы догадаться, что тут что-то не так.

— Как с тем, с которым ты познакомилась на прошлой неделе и который оказался банкротом, — сказала Темпера. — У меня сразу же возникли подозрения, как только я увидела, что он состоит членом только одного клуба и при этом не очень важного.

В омнибусе по дороге в Национальную галерею Темпера старалась не думать о том, что последнюю память об отце кладут жертвой на алтарь моды.

Она хранила рисунок Дюрера не только потому, что он ей нравился, но и потому, что нужно же было что-то приберечь, как она говорила, «на черный день».

Она имела в виду, что она сама или мачеха могут заболеть, или надо будет чинить крышу, или, хуже чего и вообразить нельзя, от них уйдет Агнес.

Темпера прекрасно знала, что другую прислугу им так дешево не найти.

К тому же Агнес была при ее матери до самой ее смерти, и Темпера любила старуху и не могла представить себе домик на Керзон-стрит без нее.

Но Агнес было уже семьдесят семь, и близился день, когда она уже не сможет убирать комнаты и готовить их нехитрую еду.

Темпера готовила сама, когда требовалось что-нибудь более изысканное, но ей так много приходилось делать для мачехи, что ни на что другое у нее не оставалось времени.

Хотя большую часть туалетов леди Ротли, сняв траур, заказывала у модисток, Темпера сама искусно отделывала ее великолепные шляпы, что обходилось куда дешевле.

Она же и гладила, чистила и штопала платья, и, умело используя то новую ленту, то цветы, то оборки, придавала старым вещам вид новых.

Когда она вернулась домой, шел уже седьмой час, и все магазины были закрыты. Поэтому она не удивилась, увидев мачеху лежащей в гостиной на софе.

Глаза ее были закрыты, и она походила на отдыхающую Венеру. Но как только открылась дверь, она подняла голову и быстро спросила:

— Сколько ты получила?

— Семьдесят пять фунтов, — ответила Темпера.

— Семьдесят пять фунтов! Это чудесно! — в восторге воскликнула леди Ротли, садясь.

— Но нельзя тратить все это, матушка… никак нельзя, — рискнула Темпера охладить ее восторг. Заметив выражение лица мачехи, она добавила: — Я думала, что двадцать пять фунтов мы отложим на непредвиденные расходы, а все остальное пойдет тебе.

— Ну что же, пятьдесят фунтов лучше, чем ничего, — ворчливо заметила леди Ротли.

— Я могу так переделать твои прошлогодние шляпы, что их никто не узнает, — продолжала Темпера, — и если мы пришьем новые кружева к платью, в котором ты была в Эскоте, оно будет выглядеть как новое, и цвет тебе очень к лицу.

Тут Темпера заметила, что мачеха ее не слушает. Это было так на нее не похоже, когда речь шла о туалетах, что она с тревогой спросила:

— В чем дело, матушка? Что-то еще, о чем ты мне не сказала?

Леди Ротли слегка смутилась.

— Герцог предполагает, что со мной будет личная горничная, камеристка.

Темпера остолбенела. Затем она опустилась на стул.

— Он так и сказал?

— Ну да. Он сказал: «Полковник Анструзер встретит вас и вашу камеристку на вокзале Виктория в пятницу в десять часов».

— Полковник Анструзер — это его управляющий?

— Да, он очень милый. Я встречала его несколько раз в Шевингем-Хаус. Он настоящий джентльмен, разумеется, герцог полагается на него во всем.

Они заведомо уклонились от темы и обе это понимали. После многозначительной паузы Темпера сказала:

— Тебе абсолютно необходима горничная?

— Ну как я могу обойтись без камеристки? Ты же знаешь, что я сама ничего не умею, а у других гостей горничные обязательно будут.

— Это будет сложно. Помимо расходов, придется ее обучить, а времени очень мало.

— Я уверена, что в агентстве по найму на Маунт-стрит можно найти подходящую, — уверенно заявила леди Ротли.

— А может, ты скажешь, что твоя горничная больна или слишком старая, как бедняжка Агнес? — предложила Темпера. — Тогда полковник Анструзер найдет тебе горничную-француженку или приставит к тебе кого-нибудь из своей прислуги.

— Только не француженку! — воскликнула леди Ротли. — Ты же знаешь, что у меня плохой французский. Да я же не сумею с ней объясниться! И потом мне неловко приехать с горой багажа, за которым некому будет присмотреть.

— Ладно, — сказала Темпера. — Но это значит, что у тебя будет одним платьем меньше.

Леди Ротли насупилась.

— Мне никак не обойтись без того, что я уже заказала. Я уверена, там будет Дотти Барнард, а я говорила тебе, как она элегантна и меняет платья каждый вечер, а от блеска ее бриллиантов тускнеют люстры.

— Но сэр Уильям — один из богатейших людей Англии, — заметила Темпера холодно.

— Поэтому он и на дружеской ноге с королем и всеми этими Ротшильдами. Ах, Темпера, если бы только у нас были деньги!

— Если ты выйдешь за герцога, у тебя будет все, что тебе нужно, и даже больше, — сказала Темпера.

— Я отказываюсь — категорически отказываюсь — ехать в южную Францию как какая-то нищенка, хотя, видит бог, Темпера, мне не нужна спесивая, напыщенная особа, которая станет жаловаться, что ей приходится чинить мою одежду, потому что она вот-вот развалится на куски. — Леди Ротли в раздражении откинулась на диванные подушки. — Вся беда в том, Темпера, что мне необходимо много новых вещей. Ведь только благодаря тебе мои старые еще как-то держатся.

— Я знаю. Нужно подыскать камеристку с понятием и умеющую шить.

— Она наверняка будет ворчать и жаловаться, — простонала леди Ротли. — Как эта мерзкая женщина, что была у меня до смерти твоего отца. «Право же, миледи, ваше белье все уже просто в сеточку!» — говорила она то и дело. До чего же я ее ненавидела!

Темпера засмеялась.

— Она у тебя долго не задержалась. И только когда она ушла, мы обнаружили, что все вещи, которые она отказывалась чинить, были засунуты в глубину ящика комода.

— Бога ради, не нужно мне больше никого в этом роде! — взмолилась леди Ротли. — И был ведь еще один кошмарный персонаж — эта… как ее бишь?

— Наверно, ты имеешь в виду Арнольд.

— Да, да, вот именно, Арнольд! Когда она бывала мне нужна, она всегда сидела за чаем и отказывалась являться, пока не закончит это священнодействие.

Темпера снова засмеялась.

— Придется поискать горничную, которая не любит чай.

— Все они его любят, — возразила леди Ротли. — Это просто какой-то наркотик у прислуги. Но, когда я рассказала об этом твоему отцу, он ответил, что чай все же предпочтительнее джина. Ну как это понимать?!

— Я полагаю, папа имел в виду количество джина, которое поглощала прислуга в восемнадцатом веке, — объяснила Темпера — Но, конечно, и сейчас прислуга пьет много пива в тех домах, где держат большой штат.

— По мне, пусть хоть шампанское пьют, лишь бы было кому меня обслуживать. Но я даже думать боюсь об этой камеристке.

Темпера ничего не ответила.

Она сняла скромную шляпу, в которой ездила в Национальную галерею, и пригладила свои темно-каштановые волосы.

Темпера была стройна и грациозна, но совсем не походила на светских красавиц, с которыми общалась ее мачеха.

Словно для того чтобы подчеркнуть это несходство, она не позволяла волосам лежать свободными волнами, но зачесывала их со лба назад и укладывала в пучок на затылке.

Только когда она чем-то увлеченно занималась, из гладкой прически выбивались локончики, обрамляя ее лицо и смягчая строгость, напоминающую мадонн на полотнах старых итальянских мастеров.

Почти не замечая своего отражения в зеркале, она откинула завитки, поглощенная мыслями о мачехе и камеристке, которая бы ей подошла.

Лишь сама Темпера знала, в каком плачевном состоянии было белье мачехи и ее чулки, которые она штопала без конца, вместо того чтобы выбросить.

Те же мысли, вероятно, бродили и в голове леди Ротли, потому что она со вздохом сказала:

— Ах, Темпера, если бы только ты поехала со мной!

— Я сама бы очень хотела, — отвечала Темпера с грустью. — Да я отдала бы все на свете, чтобы увидеть юг Франции. Папа часто мне рассказывал об этих местах, и как он однажды гостил у лорда Солсбери в Болье и побывал на вилле «Виктория», что принадлежит мисс Элис Ротшильд. Он говорил, что вилла полна, ну, просто полным-полна шедевров. Ты должна туда съездить, матушка.

— Шедевры меня не интересуют, — возразили леди Ротли. — Меня интересует только герцог, и я надеюсь, что я найду, что ему сказать.

— Он очень интересуется живописью, — заметила Темпера. — У него в Шевингем-Хаус великолепная коллекция, как ты, должно быть, сама видела, и там есть старые мастера, лучше которых нет ни у кого в Англии.

— Если герцог заговорит со мной о картинах, что мне ему отвечать? — сердито спросила леди Ротли. — Ты же знаешь, я никогда не могла запомнить имена всех этих художников. Мне что Рубенс, что Рафаэль — без разницы. Да и выглядят они все, по-моему, одинаково.

— Тогда лучше ничего не говори, — посоветовала Темпера. — Когда папа читал лекции студентам, он говорил им, что им следует «смотреть и слушать». Вот и тебе, матушка, нужно смотреть и слушать. — Она улыбнулась, и голос ее помягчел. — Ты будешь так прекрасна, что тебе и говорить ничего не придется.

— Но иногда молчать просто нельзя, — возразила леди Ротли. — Я знаю, тебе нравится стиль Петронеллы, Пепиани или Покатепепля, или еще кого-то непроизносимого в этом роде, но ведь тебя там не будет, чтобы сказать мне, кто это такой на самом деле. — Она немного помолчала, и вдруг взгляд ее оживился. — Темпера, а почему бы тебе и в самом деле не поехать со мной?

— Что ты… хочешь сказать?

— Я хочу сказать, никто не узнает — ну, кто может узнать? Тебя никто не видел. Ты нигде не бывала, а мне намного лучше, если ты будешь рядом и поможешь мне в случае чего.

Темпера остолбенела. Потом проговорила:

— Ты предлагаешь мне ехать с тобой, матушка, в качестве твоей камеристки?

— А почему бы и нет? Уверена, камеристкам неплохо живется. Я знаю, иначе Арнольд ни за что бы не пошла в камеристки!

Темпера молчала, и леди Ротли после паузы продолжала:

— Ради бога, Темпера, ты должна понять, что это единственный выход! Ты будешь присматривать за моими туалетами, сможешь подсказать мне, какие из картин лучше, хотя я представить себе не могу, зачем вообще завешивать все стены!

— А если герцог узнает, чья я дочь? — медленно проговорила Темпера. — Не покажется ли это ему… странным?

— Как он узнает? Ты же не под своим именем поедешь. И я не думаю, что ему известно, что у твоего отца была дочь. При мне он никогда тебя не поминал.

Темпера встала и подошла к окну.

Посмотрела на серое небо и грязный двор. Был холодный ветреный мартовский день, то и дело принимался идти дождь со снегом, и Темпера все никак не могла согреться после поездки в омнибусе от Трафальгарской площади.

Только пройдя быстрым шагом по Керзон-стрит, она чуть-чуть отогрелась, но ее маленький носик, казалось, совсем окоченел, а пальцы были все еще ледяные.

Внезапно она вообразила себе синеющее море, цветы, белоснежные виллы — все, что описывал ей отец, и волны, волны, плещущие о скалы.

Она обернулась.

— Я еду с тобой, матушка! Это будет чудесное приключение, только мы должны быть очень осторожны… очень осторожны… чтобы наш секрет не выплыл наружу!

* * *

Подъезжая в кэбе к вокзалу Виктория, Темпера пересела со своего места рядом с мачехой на узенькое сиденье спиной к лошади.

Глянув на леди Ротли, она подумала, что удачно поработала над старым дорожным туалетом мачехи, который теперь и узнать было нельзя.

Темно-синяя юбка была отделана шелком того же оттенка, и таким же материалом был отделан жакет, поверх которого лежала пелерина на меху.

Мех был старый и изначально украшал зимнее пальто сэра Фрэнсиса. Но искусные пальцы Темперы пришили его к старой плисовой накидке мачехи, а из наименее изношенных кусочков она скроила воротник, обрамлявший прелестное личико леди Ротли.

Сама же Темпера облачилась в самое подходящее, по ее мнению, платье для респектабельной горничной.

На ней была черная шляпа с завязанными под подбородком лентами. Траур, который она так и не сняла после смерти отца, сослужил ей теперь хорошую службу.

Черное платье было строгим, без всяких украшений, а накидка имела почти похоронный вид.

Темпера не замечала, что на этом фоне ее кожа сияла ослепительной белизной, и в волосах высвечивались рыжеватые блики. Последние три дня она была слишком занята, чтобы обращать на себя хоть малейшее внимание.

Она почти не спала, бегая по магазинам, занимаясь шитьем, глажкой и укладкой вещей мачехи. Только раз или два она выразила ей неудовольствие, когда доставили счета за купленные леди Ротли платья, стоимость которых превзошла предназначенные на расходы пятьдесят фунтов.

— Нам нужны еще наличные, — сказала леди Ротли вечером накануне отъезда.

— Я знаю, — отозвалась Темпера, — но тебе придется быть очень экономной, матушка, и тратить как можно меньше. Мы уже выскребли все наши сбережения, не осталось практически ничего.

— Если я выйду за герцога, никакие сбережения и не понадобятся, — возразила леди Ротли.

— А если нет? — спросила Темпера.

Прекрасное лицо леди Ротли омрачила обиженная детская гримаска.

— Ну не будь так жестока, Темпера, — взмолилась она. — Эта игра должна быть беспроигрышной. Я непременно выиграю, непременно!

— Конечно, дорогая, — согласилась Темпера — Но мы должны быть благоразумны.

— Благоразумны! Ненавижу это слово! Но я уверена, что герцог сделает мне предложение, и тогда все у нас пойдет отлично. Я дам в твою честь бал в Шевингем-Хаус, — продолжала она с восторгом, — и мы пригласим лучших женихов в Англии. Все они будут твои, раз я уже выйду из игры.

Ее увлек полет воображения, как обычно не имеющий под собой никаких реальных оснований.

Темпера не исключала, что приглашение герцога означало не более чем желание украсить свои приемы присутствием привлекательной женщины.

Судя по тому, что ей было известно о герцоге Шевингемском, он с девятнадцати лет успешно избегал брачных сетей, которые расставляли ему предприимчивые мамаши девушек на выданье.

Теперь, когда ему уже перевалило за тридцать, как выяснила Темпера благодаря «Дебретту», с чего бы ему жениться на вдове, как бы она ни была хороша, к тому же не ровне ему по происхождению?

Куда более вероятно, что герцог Шевингемский женится на дочери герцога Нортумберлендского, Девонширского или Ричмондского, чем на Элейн Ротли.

Зная, что такие соображения только привели бы мачеху в дурное настроение, Темпера сочла за благо оставить их при себе.

Кэб, всегда не самое быстрое средство передвижения, медленно приближался к вокзалу Виктория в потоке других экипажей.

— Не забывай, матушка, что даже когда мы одни, ты должна называть меня Райли.

— Разумеется, постараюсь не забыть. По крайней мере хорошо хоть то, что нынешнее твое имя начинается с той же буквы, что и настоящая фамилия.

Темпера улыбнулась, так как мачеха повторила ее же собственные слова. «Когда приходится лгать, всегда лучше не прибегать к слишком сложным ухищрениям», — подумалось ей.

«Райли» мало чем отличалось от «Ротли». На самом деле она выбрала эту фамилию потому, что придя в Национальную галерею, чтобы продать Дюрера, увидела великолепный портрет семнадцатого века кисти Райли и вспомнила, что их там не меньше пятнадцати.

Кэб остановился у вокзала.

— Я возьму носильщика, миледи, — сказала Темпера.

Она подозвала носильщика и проследила за тем, как их багаж снимают с крыши кэба.

Леди Ротли вышла из экипажа, очень красивая, беспомощно озираясь по сторонам. Почти в ту же минуту к ней подбежал герцогский лакей в ливрее:

— Прошу прощения, вы не из гостей герцога Шевингемского?

— Я — леди Ротли.

— Прошу вас следовать за мной, миледи. Вашим багажом займутся.

Другой лакей подошел к Темпере.

— Не беспокойтесь, — сказал он. — Предоставьте это мне.

— Смотрите только, чтобы ничего не забыли, — строго сказала Темпера.

— Положитесь на меня. Ну-ка, давайте сюда этот саквояж. Нечего тащить его самой, раз есть носильщик.

Он говорил непринужденным тоном, как равный с равной. Когда весь багаж погрузили на тележку, Темпера пошла рядом с ним в здание вокзала.

— Бывали на юге раньше? — спросил он.

— Нет. Очень хочу побывать.

— Хорошо убраться подальше от здешних холодов. Я вам завидую.

— А вы разве не едете? — удивилась Темпера.

— Нам не везет. В замке его светлости сплошные лягушатники, постоянный штат, как говорится. Вот мистер Бэйтс, дворецкий, тот едет. Еще вчера отбыл с его светлостью. И его камердинер тоже. Хотел бы я быть на их месте!

— Вы говорите, его светлость уже отбыл?

— Да. Он не любит шум и болтовню в дороге. А кто любит? — Он усмехнулся. — Смотрите, берегитесь этих лягушатников. Слышал я, что они ни одной красотки не пропустят.

— Уверяю вас, я могу за себя постоять, — чопорно сказала Темпера.

— Надеюсь. Только будьте настороже и не гуляйте одна при луне.

— Последую вашему совету, — сказала она скромно.

— Зато с кем с кем, а со мной можете быть спокойны, — добавил лакей. — Как вернетесь, я вас отыщу. Могли бы вместе как-нибудь поразвлечься, если ваша хозяйка будет гостить у нас.

— Я должна хорошенько обдумать ваше предложение, — отвечала Темпера, с трудом сдерживая смех.

Она догадалась, что он позволял себе так вольничать с привилегированной прислугой, потому что она очень молода.

Пока все это ее забавляло.

Когда она подошла к поезду, Темпера убедилась, что все организовано в лучшем виде.

Оказалось, к поезду были прицеплены два личных вагона герцога. В одном размещались гости, в другом — прислуга, курьер и лакеи, ехавшие с ними только до Дувра. Там же ехало огромное количество багажа и еще две камеристки.

Войдя в вагон, Темпера поняла, что они не только будут ее спутницами в дороге, но что им предстоит общаться и в замке.

В строгой иерархии, господствовавшей в мире прислуги, согласно правилам этикета, камеристки считались рангом выше остальной прислуги и держали себя на равных только с дворецким и экономкой.

Еще много лет назад, когда ее родители гостили у великих мира сего, Темпера слышала, что камеристка хозяйки дома всегда сидит за столом по правую руку от дворецкого, а камердинер хозяина — по правую руку от экономки.

Окинув быстрым взглядом обеих камеристок, она увидела, что они намного старше ее и более важные.

В дороге она узнала, что камеристку леди Холкомб зовут мисс Бриггс, а камеристку леди Барнард — мисс Смит. Они, очевидно, хорошо знали друг друга и явно друг друга недолюбливали. Мисс Бриггс считалась выше по положению, чем мисс Смит, и обе они отнесли Темперу к более низкому разряду.

Еще Темпера поняла, что они обрадовались, узнав, что она никогда еще не бывала в южной Франции, это давало им возможность относиться к ней покровительственно.

Однако, когда поезд тронулся, они стали вести себя более непосредственно, взяв по бокалу шампанского, которое лакей нес на подносе в соседнее купе, и отдав предпочтение бутербродам с паштетом из гусиной печенки перед бутербродами с икрой.

— Одно скажу про его светлость, — заметила мисс Бриггс, принимая второй бокал шампанского, — умеет он жить красиво. Вы не поверите, когда мы были в прошлом году у маркиза Тенби, мне пришлось ехать во втором классе, в купе, где была еще одна посторонняя особа.

Она проговорила это с таким негодованием, что Темпера с трудом сдержала смех.

— Надеюсь, вы рассказали вашей хозяйке о таком обращении с вами, — заметила мисс Смит.

— Прямо и недвусмысленно, — отвечала мисс Бриггс — Она чуть не заплакала, когда я сказала, что из-за дорожных неудобств я не смогла отгладить платье, в котором ей предстояло появиться вечером того дня, когда мы приехали.

— Так их и следует учить! — сказала мисс Смит с удовлетворением. — Не понимаю, почему мы должны мириться со всем этим, принимая во внимание, что наши хозяйки просто не могут без нас обойтись.

Она заметила, что Темпера слушает их, широко раскрыв глаза.

— Вы очень молоды, мисс Райли, — сказала она пренебрежительно. — Мне кажется, у вас маловато опыта.

— Немного, — согласилась Темпера.

— Тогда позвольте дать вам один совет, — сказала мисс Смит. — Всегда отстаивайте свои права и не забывайте о них. Даже в наше время находятся такие, кто думает, что прислуге все сойдет, но мы скоро даем им понять, как они заблуждаются!

— Да уж, — с легкой улыбкой поддержала ее мисс Бриггс — Но в замке Бельвью не будет никаких неудобств. Это награда за утомительное путешествие.

— Я там еще никогда не бывала, — призналась мисс Смит.

— Там просто роскошная обстановка, — с чувством заметила мисс Бриггс — И должна вам сказать, мисс Смит, мне кажется, это потому, что герцог — холостяк. По-моему, в доме всегда удобнее, когда там нет хозяйки, которая всем распоряжается и всюду сует свой нос.

— Совершенно с вами согласна, — сказала мисс Смит. — Но все-таки странно, что такого красавца, как его светлость, никто до сих пор не окрутил. Хотя, можете мне поверить, многие пытались.

— И не говорите! В прошлом году две дамы прямо-таки вцепились в него. Никогда не видела ничего подобного. Даже мистер Бэйтс, дворецкий, был поражен и сказал, что за все годы такого не видел.

— Но у них ничего не вышло?

— Ну еще бы! По-моему, его светлость вообще не намерен жениться. Убежденный холостяк, вот кто он такой. А почему бы и нет? С его внешностью и деньгами он может вскружить голову любой женщине, не обременяя себя покупкой обручального кольца.

— Что верно, то верно, — согласилась мисс Смит.

Обе захихикали над своими бокалами, а у Темперы упало сердце.

Если это правда, то и продажа Дюрера, и деньги, потраченные на туалеты, все зря!

Глава 2

Поездка, даже для камеристок, оказалась более комфортной, чем ожидала Темпера.

Когда ей было десять, она побывала с родителями в Париже, а однажды, уже после смерти матери, отец взял ее с собой в Брюссель, чтобы не оставлять одну в Лондоне.

Однако опыт заграничных путешествий этим и ограничивался, поэтому ей казалось, что поезда во Франции должны быть шумные и неудобные.

Но путешествие в личном поезде герцога было совершенно иным. Там были и вагон-гостиная, и вагон-ресторан, и спальный вагон не только для гостей, но и для прислуги.

К большому удовольствию Темперы, у нее было отдельное купе, и рано утром она подняла шторку, чтобы взглянуть на окрестности.

Поля, залитые солнечным светом, были очень красивы, а вскоре, раньше даже, чем она ожидала, мелькнула яркая голубизна Средиземного моря. Поезд прибыл в Сан-Рафаэль.

Темпера с удовольствием просидела бы у окна весь остаток дороги, но вспомнив, кто она теперь, и выпив кофе со свежими круассанами, она вместе с другими камеристками поспешила в спальный вагон для гостей.

Вагон-гостиную она видела накануне, когда ходила распаковывать багаж мачехи. Стены там были отделаны шелком, а софа и кресла обиты бледно-зеленой парчой.

Все это произвело на нее большое впечатление, как и спальня леди Ротли, больше по размеру и эффектнее, чем обычные купе.

Умывальник и все туалетные принадлежности были из светлого металла, а тумбочка под ним обтянута темно-красной марокканской кожей.

«Даже рано утром, со сна, леди Ротли выглядит очень красивой», — подумала Темпера. С заспанными глазами и рассыпанными по плечам золотисто-рыжими локонами любому мужчине она показалась бы соблазнительной.

— Ты меня разбудила! — упрекнула леди Ротли.

— Сожалею, матушка, но мы прибываем через полчаса, а ты сама знаешь, как ты долго одеваешься. — Затем, сообразив, что вышла из своей роли, Темпера быстро добавила: — Пора вставать, миледи. Поезд простоит в Вильфранш, где мы выходим, недолго, а потом пойдет дальше в Монте-Карло.

— Мы можем говорить как обычно, — сказала леди Ротли. — Не думаю, что кто-то станет подслушивать под дверью.

— Этого никогда нельзя знать наверняка, — возразила Темпера. — И потом ты должна привыкнуть называть меня Райли.

— Я спать хочу, — пожаловалась леди Ротли. — Я никогда не сплю в поезде.

Это не соответствовало действительности, но Темпера предпочла не спорить.

Сама она была так поглощена созерцанием окрестностей, с того самого момента, как поезд отошел от Сан-Рафаэля, что не могла думать ни о чем, кроме как об этой красоте, от которой у нее захватывало дух.

Отец часто описывал ей эти места, но увидеть самой — это совсем другое дело.

Темпера досадовала, что ночная темнота не позволила ей увидеть Францию и подножие Альп.

Ей стоило большого труда вытащить леди Ротли из постели и облачить ее в элегантное голубое платье, выбранное ими для приезда.

Темпера упаковала дорожное платье мачехи и пелерину на меху и достала шляпу, украшенную васильками, в тон платью. И пока она всем этим занималась, ей казалось, что вместе с вещами она убирает все прошлые проблемы и трудности и открывает дверь будущему.

В Ницце поезд простоял довольно долго, и Темпере очень хотелось осмотреть город, который описывал Смоллет, и Английский бульвар, где, по рассказам отца, щеголи опытным взором наблюдали за прогуливавшимися дамами.

Но для осмотра времени не осталось, так как леди Ротли была готова только за несколько минут до того, как поезд прибыл в Вильфранш.

Их ожидали два экипажа и ландо для прислуги. Места в ландо располагались одни напротив других, но предусмотрительно устроенный полотняный навес с бахромой защищал от солнца всех сидящих.

Были еще и другие экипажи для гор багажа, с которым прибыли гости герцога. До погрузки вещи разбирала личная прислуга каждого, сами же леди и джентльмены уже отбыли. Леди Ротли была очаровательна под голубым зонтиком, скрывавшим ее лицо от солнечных лучей.

Когда Темпера убедилась, что все саквояжи, баулы и шляпные коробки благополучно размещены и ландо тронулось, она оглянулась по сторонам.

Мельком она увидела порт, полный торговых судов и белоснежных яхт. «Интересно, какая из них принадлежит герцогу», — подумала Темпера, но спрашивать не стала, чтобы не показаться слишком любопытной. Она удовольствовалась тем, что могла наслаждаться почти тропической растительностью. По сторонам дороги, идущей вверх по склону холма, стояли оливковые рощи и лежали лесистые долины, полные ярких цветов.

Темпера сперва огорчилась, что они едут не по берегу, но теперь с восхищением любовалась снежными вершинами гор, видневшихся в отдалении.

Камеристки сплетничали между собой, и в другое время Темпера охотно прислушалась бы к их беседе в надежде узнать что-нибудь полезное.

Но сейчас она не могла оторвать глаз от диких орхидей, желтых рябчиков, белых и лиловых крокусов, пурпурных салданелл и других альпийских цветов.

Они поднимались все выше и выше, пока вверху, над морем, на фоне голубого неба, не показалось что-то похожее на замок.

— Что это? — спросила Темпера одну из камеристок.

Мисс Бриггс прервала разговор со своей собеседницей и равнодушно взглянула в указанном направлении.

— Это замок Бельвью, куда мы едем.

— Это дом герцога? — спросила изумленная Темпера.

— Впечатляет, верно? — заметила мисс Бриггс.

Зрелище действительно впечатляло, если не сказать больше.

Замок казался средневековым стражем, возвышавшимся над окрестностями, и Темпера подумала, что это, наверно, и есть бывшая крепость.

Но оказалось, что его построил отец герцога в восьмидесятые годы, как раз когда премьер-министр маркиз Солсбери строил свою виллу.

Решив, вероятно, превзойти всех, шестой герцог Шевингемский пригласил итальянского архитектора, который в точности скопировал для него один из знаменитых замков Италии.

Вместе с герцогом они выбрали место повыше над побережьем, на вершине скалы, прямо над деревней Болье. С другой стороны нависала над морем тысячефутовая скала. Казалось, сильный ветер может легко сдуть постройку с опасной высоты.

Но со стороны деревни все выглядело вполне безопасным. Окна выходили в долину, вдали виднелись горные вершины.

Сады, прилегавшие к замку, как впоследствии узнала Темпера, были самые изысканные и экзотические в округе.

Когда они въехали под арку ворот, первое, что увидела Темпера, была бездна цветов, от которых у нее заколотилось сердце.

Она даже не могла вообразить, что бугенвиллея может так пламенеть, а вьющаяся душистая герань — показать столько оттенков розового.

«Игра света и тени на стенах восхитила бы отца, — подумалось Темпере, — а вид из окон на море просто зачаровывал».

Сразу же по приезде ей пришлось отыскать спальню мачехи и приготовиться принять и распаковать ее багаж.

За этим занятием ее и застала леди Ротли.

— Это изумительно, Темпера! — воскликнула она, плотно прикрыв за собой дверь. — Гостей только узкий круг, и мне явно предстоит составить пару с герцогом. Из холостых здесь только лорд Юстас Йейт. Я его знаю и буду стараться держаться от него подальше.

— Почему? — спросила Темпера.

Она встряхнула платье, которое, к сожалению, измялось, хотя она аккуратно проложила все вещи листами мягкой тонкой бумаги.

— Лорд Юстас — сын герцога Тринга, которому приходится жить за границей, потому что он — необъявленный банкрот, — объяснила леди Ротли.

— Если у лорда Юстаса нет денег, он нас не интересует, — сказала Темпера.

— А я тебе о чем? Но он довольно привлекателен и умеет приваживать женщин, как выражалась моя няня.

— Если он так же беден, как его отец, он тобой не заинтересуется, — заметила Темпера.

— Всерьез, конечно, нет, — согласилась леди Ротли. — Всем известно, что он ищет богатую невесту, но ему будет трудно ее найти.

— Почему? — осведомилась Темпера, доставая другое платье. И с облегчением вздохнула, увидев, что оно менее пострадало в дороге.

— А потому, — объяснила леди Ротли, — что ходят слухи о его легкомысленном поведении, и ни один сколько-нибудь влиятельный глава семьи не позволит дочери выйти за лорда Юстаса, которому даже на титул рассчитывать не приходится, ведь у него есть старший брат. — Опустив голову на руки, она задумчиво добавила: — Я думаю, герцог пригласил его по доброте сердечной. Так что герцог достается мне, поскольку все остальные гости — супружеские пары.

— В этом огромном замке нашлось бы место для многих, — заметила Темпера.

— Вот потому и понятно, что герцог пригласил меня, так как жаждет именно моего общества, — самодовольно заявила леди Ротли.

Она встала и взглянула на себя в зеркало.

— Ради бога, Темпера, сделай что-нибудь с моими волосами! Я собираюсь встретиться с герцогом на террасе, а у меня ужасный вид после бессонной ночи.

Вид у нее был вовсе не ужасный, и обе это знали, но Темпера поправила ей прическу, и леди Ротли слегка припудрилась и тронула помадой губы.

— Только чуть-чуть, — предостерегла Темпера.

— Мы во Франции, а француженки все сильно красятся.

— У них чересчур фривольный вид, — возразила Темпера, — а тебе, как английской леди, это не подобает.

«Было бы катастрофой, — подумала она, — если бы герцог возымел в отношении ее прекрасной мачехи не благородные, а совсем иные намерения».

Чем лучше она могла оценить размеры его состояния и чем больше она о нем узнавала, тем больше подозревала, что вряд ли он нацелен на брак.

Если, конечно, он не будет сражен красотой мачехи, как некогда отец, и не потеряет голову от любви.

Но какой смысл расстраивать мачеху своими опасениями? А та уже отвернулась от зеркала и собиралась выйти на террасу, и выглядела просто прекрасно.

— Не забывай «смотреть и слушать», матушка, — напомнила Темпера, перед тем как открыть дверь. — Ничего не говори о картинах, кроме того, что они замечательны, пока я сама на них не взгляну и не скажу, что следует говорить.

— Я помню, — послушно отозвалась леди Ротли.

— Ты можешь восхищаться замком и видами, но чем меньше ты будешь говорить, тем лучше, — продолжала Темпера — Только не своди с герцога восхищенного взгляда. Мало кто из мужчин способен перед этим устоять.

— Это он должен не сводить с меня глаз! — возразила леди Ротли.

— Я знаю, но не забывай, что он герцог, а это особая порода людей.

— И все же должно же и у них быть сердце где-то под земляничными листьями герцогской короны, — сказала леди Ротли, обнаруживая неожиданное чувство юмора.

И с улыбкой вышла, а Темпера принялась дальше распаковывать вещи. Тревога не покидала ее.

Наконец она сказала себе, что, вероятно, напрасно беспокоится.

Шевингемскую коллекцию собрал старый герцог. Быть может, его сын и не интересуется сокровищами, развешанными по стенам и заполняющими залы его огромных домов.

С тех пор как Темпера впервые услышала о герцоге от леди Ротли, она старалась припомнить, что говорил о нем ее отец. Насколько ей было известно, они никогда не встречались.

Она помнила, что отец побывал в Шевингем-Хаус и, вернувшись, рассказывал им с матерью о замечательной коллекции картин Ван Дейка в одном из залов и превосходных голландцах в другом.

Но он имел дело со старым герцогом, теперешний владелец Шевингем-Хаус унаследовал титул всего четыре года назад.

Темпера, разумеется, нашла его в «Дебретте», но, кроме его возраста и имени, ничего больше выяснить не удалось.

Ее позабавило, что одно из его имен было «Вельде». «Наверно, старый герцог дал сыну при крещении наряду с другими именами и это — фамилию знаменитого голландского мариниста, потому что в его коллекции было много работ этого мастера», — подумала Темпера.

Она знала, что эту фамилию носили три художника, и пожалела, что у нее не было времени посмотреть и их картины.

Несколько работ Вильгельма ван де Вельде Старшего, написанных не красками, а тростниковым пером на белом фоне, украшали Национальный морской музей в Гринвиче.

«Интересно, разделяет ли герцог вкусы отца, — подумала она. — Если да, для него должно быть важно, чтобы и жена интересовалась живописью».

Было почти невозможно научить мачеху разбираться в живописи или заставить удержать в памяти фамилию художника хотя бы на несколько минут, не говоря уже о том, чтобы впоследствии узнавать его работы.

Когда она только что вышла за сэра Фрэнсиса и хотела ему угодить, она позволила Темпере повести себя в Национальную галерею. Но уже через полчаса опустилась на стул и отказалась продолжать осмотр.

— Это бесполезно, Темпера, — сказала она. — Я никогда не смогу отличить одну картину от другой, и, откровенно говоря, они мне наскучили! От этих самодовольных лиц, унылых пейзажей и обнаженных богинь у меня начинается несварение желудка! Твоему отцу нужна моя красота и чтобы я им восхищалась. А больше ему ничего не нужно.

Темпера была вынуждена признать, что это правда, и бросила попытки воспитать в мачехе художественный вкус.

Теперь она сожалела, что не настояла на своем, и только молила бога, чтобы герцог не догадался о ее невежестве.

Надо спуститься вниз и попытаться самой увидеть картины. «Если я расскажу мачехе немного хоть об одной, она сможет поразить герцога своими познаниями, а про остальные не думать», — решила она.

Но осуществить это было нелегко.

Заведенный полковником Анструзером порядок был такой же, как в английских усадьбах, с той только разницей, что вся прислуга, за исключением дворецкого, камердинера и нескольких лакеев, приехавших вместе с гостями, были французы.

Так как полковник Анструзер убедился на горьком опыте, что англичанам и французам вместе не сработаться, французы содержались отдельно от тех, кого они наверняка считали «незваными гостями».

Полковник Анструзер распорядился также, чтобы три камеристки завтракали, обедали и ужинали отдельно от мужской прислуги, в маленькой гостиной.

Это вызвало разочарование у мисс Бриггс и мисс Смит, которые находили удовольствие в мужском обществе, особенно в обществе личного камердинера герцога, обладавшего чувством юмора и занимавшего их рассказами обо всем, что происходило в доме.

Дворецкий, мистер Бэйтс, никогда не сплетничал. Он считал себя выше всех этих болтунов и передвигался по замку с достоинством и важностью епископа.

Все ходили у него по струнке, и он внушал такое уважение, что производил впечатление даже на французов.

Темпере оставалось только узнавать о происходящем от мисс Бриггс и мисс Смит.

Обе не имели привычки держать язык за зубами, и Темпера скоро узнала, что леди Ротли ничего не преувеличила, рассказывая о лорде Юстасе Йейте.

— Он ухаживал за дочерью лорда Мэссингема в прошлом году, — объявила мисс Бриггс, — но ее милость, ее матушка, быстро сообразила, что к чему, увезла дочь в Шотландию и выдала ее за графа Хинчема.

— Придется ему жениться на американке, — провозгласила мисс Смит, словно прорицая его судьбу.

Мисс Бриггс рассмеялась.

— Вы думаете, американка с настоящими деньгами польстится на лорда Юстаса? Таким, как Вандербильды с их миллионами, требуется титул не ниже герцогского.

«Это верно», — подумала Темпера, вспомнив, что Мэй Гоулет, чей отец считался самым богатым человеком в Нью-Йорке, в прошлом году вышла за герцога Роксбергского. Другая американка, Элен Циммерман, стала в девятисотом году герцогиней Манчестерской, а Консуэла Вандербильд — четырьмя годами раньше — герцогиней Мальборо.

Темперу интересовали эти брачные союзы лишь потому, что в газетах и журналах описывались бесценные произведения живописи, принадлежавшие женихам.

Те же источники сообщали, сколько европейских шедевров, приобретенных родителями трех невест, перекочевали за океан.

— У американских богатых наследниц полно долларов, но они хотят за них слишком много, — заметила мисс Бриггс.

Темпера начала испытывать сочувствие к лорду Юстасу, хорошо зная, каково это сидеть без денег.

Очевидно, он, как и она с мачехой, старался втереться в шикарное общество, окружавшее герцога, с их бессчетными миллионами.

Даже если доходы лорда Холкомба и нельзя сравнить с доходами сэра Уильяма Барнарда, Холкомбы жили на широкую ногу.

У них был большой дом в Лондоне, усадьба в Хэмпшире, охотничий домик в Лестере, и, как слышала Темпера, еще и порядочные угодья в Шотландии.

Все, что она узнала от камеристок, еще более убедило ее, что они с мачехой напрасно ждут от герцога предложения руки и сердца.

Она начала думать, что совершила большую ошибку, не убедив с самого начала леди Ротли не метить чересчур высоко.

Стоило поискать и других богатых людей, которые сочли бы ее достойной женой для себя и не усмотрели бы в союзе с ней урона для своего достоинства, чего можно было ожидать от герцога.

Но теперь было уже слишком поздно. Единственное, что оставалось, это надеяться, что каким-то чудом мачехе повезет.

Леди Ротли так и лучилась надеждой, вернувшись переодеться к ужину, и никогда еще она не выглядела прекраснее, чем когда выплыла из своей комнаты в новом платье от Люсиль.

На следующее утро она дождаться не могла Темперы, чтобы рассказать, как чудесно прошел вечер, сколько комплиментов наговорил ей герцог и как она сидела рядом с ним за ужином.

— Сегодня вечером мы едем в Монте-Карло, — сообщила она. — Когда я сказала ему, что не умею играть, он обещал меня научить.

— Нельзя так рисковать деньгами, матушка, — в ужасе воскликнула Темпера.

— Я и не собираюсь, — успокоила ее леди Ротли, — я не так глупа, как ты думаешь! Я говорю, что не умею играть, он, конечно, берется мне показать, и если мы проиграем, заплатит он, а если выиграем, я возьму деньги себе.

«Иногда, — подумала Темпера, — в хорошенькой головке мачехи оказывается достаточно сообразительности».

С моральной стороны такое предприятие представлялось ей сомнительным, но она понимала, что в их ситуации это единственный выход.

Темпера решила на всякий случай проследить, чтобы в атласной сумочке мачехи, которую та брала с собой, не было денег.

— А что вы делаете сегодня? — спросила она.

— Плаваем у побережья на яхте герцога. Потом завтрак на борту. А потом краткий визит в казино. Это Дотти Барнард настояла Она — заядлый игрок.

— Ты даешь слово, что не будешь играть одна, без герцога?

— Ну конечно, — согласилась леди Ротли. — Но ведь он будет с нами.

— Тогда все в порядке. — Темпера вздохнула с облегчением.

Она вела себя как озабоченная курица, трепыхающаяся, когда цыпленок оказывается вне поля ее зрения, но она знала, что на мачеху положиться нельзя: она в любой момент может выкинуть какую-нибудь глупость просто потому, что по своему добродушию просто не способна сказать «нет».

Темпера нарядила ее в одно из очаровательных легких платьев, которые они привезли из Лондона. Но дала ей еще и короткий плотно прилегающий жакет и настояла на том, чтобы леди Ротли захватила с собой еще и легкую накидку.

— На море часто бывает очень холодно, — сказала она — Я помню, папа говорил, что на Средиземном море иногда внезапно начинается шторм.

— Если он начнется, я сейчас же лягу в постель, — сказала леди Ротли. — Не выношу, когда штормит.

— Только не говори об этом герцогу, — взмолилась Темпера. — Я уверена, он любит морские прогулки, и он может потерять интерес к женщине, страдающей морской болезнью при одном виде волн.

— Я не так глупа, как ты думаешь, — повторила леди Ротли, приняв вид оскорбленного достоинства.

— Ну, конечно нет.

Наклонившись, она поцеловала мачеху в щеку, а леди Ротли обняла ее.

— Слава богу, ты со мной. Так чудесно, что мы можем посоветоваться. Я знаю, что наделала бы много ошибок, если бы ты мной не руководила.

— Как только ты уедешь, — сказала Темпера, — я спущусь вниз взглянуть на картины. Облегчи мне задачу, матушка. Перед уходом оставь свой носовой платок на кресле в гостиной. Это даст мне возможность объяснить свое появление на хозяйской половине, если меня там кто-нибудь застанет.

— Обязательно, — пообещала леди Ротли. — А выбирая картину, о которой я могла бы поговорить, прошу тебя, найди какую-нибудь с запоминающимся названием. Ты же знаешь, как они все путаются у меня в голове.

— Найду обязательно, — заверила ее Темпера.

Захватив перчатки, сумочку, зонтик и платок, который ей дала Темпера, леди Ротли плавно спустилась по лестнице.

Темпера убрала вещи мачехи, разложила на туалетном столике щетки и гребенки в серебряной оправе, а потом ее потянуло к окну.

Справа виднелся порт Вильфранш. Ей ужасно захотелось присоединиться к обществу, направлявшемуся в Монте-Карло.

Темпера любила море и была уверена, что, в отличие от мачехи, не подвержена морской болезни. Будет ли у нее случай увидеть герцогскую яхту, а быть может, и выйти на ней в море?

«Не жадничай», — сказала она себе. После английских холодов было так хорошо на солнышке, среди цветов. Было бы просто неблагодарностью желать большего.

В спальне больше никаких дел не оставалось. Наверно, гости уже уехали, и ей представилась возможность побывать внизу.

Сначала ей было немного не по себе, но на лестнице она никого не увидела и прошла в гостиную, которую мачеха описала ей как «очень миленькую».

На самом деле комната была огромная, стены, обивка мебели и ковер сверкали белизной, огромные окна выходили на море.

Темпере еще не случалось видеть подобных комнат. Но она сразу же инстинктивно почувствовала, что пропорции комнаты идеальны, и это великолепный фон для висящих по стенам картин.

С первого взгляда ее очаровало тщательно выписанное и яркое полотно Себастино Риччи, которое, казалось, все переливалось и сверкало, перекликаясь с огромной картиной Рубенса на соседней стене.

Был здесь и Пуссен, который понравился Темпере, хотя она предпочла ему портрет мадам Бержере кисти Буше. Платье было выписано в его излюбленной манере, а розовые розы на заднем плане смотрелись как живые, прямо хотелось их потрогать.

Темпера переходила от картины к картине как зачарованная. Она поняла, что в гостиной висят только большие полотна, образующие на белом фоне яркие цветовые пятна.

Увидев дверь в соседнюю комнату, она прошла туда и ахнула от восторга.

Здесь размещалось собрание небольших полотен, которые Темпера особенно любила.

Здесь тоже были белые стены и белый ковер на полу, но еще и изящный письменный стол с инкрустацией, в стиле Регентства, с позолоченными ножками, на котором лежали какие-то бумаги.

Темпера сразу поняла, что это должен был быть кабинет герцога.

Ее внимание приковали к себе картины. Их было так много, что трудно было решить, с чего начать.

Первое, на чем остановился ее взгляд, были «Святой Георгий и дракон» Джованни Бацци, художника Сиенской школы. Об этой картине часто говорил отец, и ей очень хотелось ее увидеть.

На тщательно выписанном фоне деревьев, замков, кораблей и неба святой Георгий в развевающемся красном плаще пронзал копьем извивающегося в конвульсиях чудовищного дракона.

— Какая прелесть! — воскликнула Темпера, подумав, что могла бы вечно любоваться этим полотном.

И тут она увидела рядом еще одного «Святого Георгия и дракона».

Это было маленькое полотно Рафаэля, где святой Георгий на белом коне пронзал корчащегося дракона, а на заднем плане молитвенно склонялась спасаемая им девушка.

«Как бы это понравилось папе», — подумала Темпера.

И тут же увидела картину, которая, она была в этом уверена, понравилась бы ее отцу больше всего.

На самом деле, Темпера помнила, что он упоминал о ней, когда рассказывал о Яне ван Эйке.

Это крошечное полотно под названием «Мадонна в храме» было шедевром миниатюры.

Какое-то особенное чувство, отзвук ее души, поднялось в ней из самых глубин ее существа.

— Это прекрасно… просто невероятно прекрасно! — произнесла она вслух и усомнилась, удастся ли ей объяснить мачехе, в чем тут суть.

Ни один человек не может обладать чем-то столь бесценным и оставаться к нему равнодушным. Все картины ван Эйка, говорил отец, отражают его исключительную восприимчивость к натуре, как и его мужские и женские портреты.

Но это было нечто большее, чем восприимчивость, и Темпера поняла, что с радостью отдала бы все на свете, чтобы только смотреть на эту картину каждый день всю свою жизнь.

Она вспомнила, что отец говорил ей о том, что некоторые свои полотна ван Эйк подписывал словами: Als Ik Kan — фламандской пословицей, означающей: «Как могу, но не так, как хотелось бы».

«Наверно, стоило бы сделать это девизом для нас всех», — подумалось Темпере. Какое-то время она постояла, глядя на картину. Повернувшись, чтобы взглянуть на остальные, она внезапно застыла на месте.

На стене, напротив письменного стола, она увидела картину, которую сразу же узнала. Это был ангел с картины Леонардо да Винчи «Мадонна в скалах».

«Я часто думал, кого-то ты мне напоминаешь, Темпера, — говаривал отец, — и вот теперь я знаю. Вот так ты будешь выглядеть, когда станешь постарше».

И указывал на ангела с шедевра Леонардо, и Темпера удивленно следила за его взглядом.

Теперь и она знала, что с годами стала куда более похожа на ангела, чем в детстве. Но смиренно напоминала себе, что ей бы никогда и в голову не пришло претендовать на подобную красоту.

И все же между ними было несомненное сходство, в овале лица с маленьким острым подбородком, в темно-рыжих волосах с пробором посередине, в больших ласковых глазах и полуулыбке губ.

Было что-то хрупкое, почти эфирное, в мягких линиях длинной шеи и в стройной фигуре, и в самом деле напоминавшее Темперу.

«Почему эта картина оказалась в коллекции герцога?» — подумала она.

Странно было среди оригиналов мировых шедевров видеть копию только одной фигуры с полотна Леонардо.

Впервые Темпера увидела «Мадонну в скалах» в Лувре, а вариант ее был и в Национальной галерее.

Ангел и там и там выглядел почти одинаково, разве что на полотне в Лувре краски были ярче и воздушнее, создавая эффект прозрачности, которого не было на варианте, хранившемся в Национальной галерее.

«Все-таки странно… очень странно… что герцог повесил его здесь», — подумала Темпера.

Она еще раз взглянула на работу ван Эйка и решила, что именно ее она должна описать мачехе и вложить в ее уста нужные слова для описания ее впечатления.

Она могла бы спросить у герцога: «Сказать вам, какая из ваших картин мне нравится больше всех?»

Тот, наверное, удивится, что она выбрала миниатюру, будучи сама довольно крупной и представлявшейся ему тициановской богиней.

Придумывая по дороге, что бы еще могла сказать мачеха, Темпера поднялась наверх, забрав платок, который был поводом сойти вниз.

Она решила, что не будет упускать ни минуты своего пребывания в замке, чтобы посмотреть картины, увидеть их, если такое возможно, глазами отца и послушать, что они могут ей рассказать.

«Всякая красота что-то говорит, — часто повторял сэр Фрэнсис. — Всем шедеврам живописи есть что сказать. Не только смотри на них, Темпера, но прислушивайся к тому, что говорят тебе твои чувства и что ты ощущаешь в душе».

«Вот чем я должна заняться, — сказала себе Темпера, — потому что другой такой возможности у меня не будет».

Завтракала она в полдень вместе с двумя другими камеристками в их маленькой гостиной.

Меню было и французское и английское, и если мисс Бриггс и мисс Смит фыркали на все незнакомое и казавшееся им странным, Темпера наслаждалась салатом из мидий и цыпленком по-провансальски.

— Я собираюсь прилечь, — сказала мисс Бриггс, когда завтрак закончился. — Я никогда не сплю в дороге, а от всего этого распаковывания и раскладывания я устала до бесчувствия.

— Я тоже намерена хорошенько вздремнуть, — отозвалась мисс Смит. — Ночью нам будет не до сна.

— А вы что, не ложитесь, пока не вернется хозяйка? — удивилась Темпера.

— Ну, конечно нет, — в унисон отвечали явно шокированные мисс Бриггс и мисс Смит.

— Уж не думаете ли вы, что ее милость могла бы сама раздеться? — презрительно заметила мисс Бриггс. — И ни одна уважающая себя камеристка не допустила бы горничную ей помогать.

— Последний раз, когда я была здесь, я до шести утра не ложилась, — добавила мисс Смит. — Ее милость всегда возвращалась на рассвете. Это в ее-то возрасте!

Мисс Бриггс засмеялась.

— Мою леди из казино не вытащишь, пока она не спустит последний пенни или двери не запрут.

— Должно быть, на следующий день вы просто с ног валитесь от усталости, — сочувственно заметила Темпера.

— Что и говорить! Вот поэтому, мисс Райли, послушайтесь моего совета, поспите днем, если представится такая возможность. Одно можно сказать об этом месте: постели здесь удобные!

— Мне нужен еще один стул в мою комнату, — сказала мисс Бриггс — Я уже просила об этом горничную-француженку, но она меня не поняла. Придется попросить мистера Бэйтса поговорить с полковником Анструзером Я не намерена мириться с неудобствами.

Темпера подумала, что особых неудобств ни у той, ни у другой нет. Когда обе удалились к себе, она вернулась в свою комнату, но только не затем, чтобы лечь спать.

В ее багаже были краски и холст в рамке, занимавшие очень мало места. Она любила заниматься живописью еще при жизни отца, и он поощрял ее, оплачивая уроки, с того момента, как только она смогла держать в руках кисть.

Темпера не имела никаких иллюзий относительно возможности стать великим художником, но живопись она очень любила и знала, что, изучив методы великих мастеров, она может создавать привлекательные и приятные для глаз картины.

Она решила, что должна увезти с собой хоть что-нибудь на память о южной Франции, и, надев широкополую шляпу, выскользнула из дома и отправилась осмотреть сад.

Темпера и вообразить себе не могла, что может существовать нечто настолько прекрасное и изысканное, но впоследствии она узнала, что старый герцог, вынужденный по состоянию здоровья провести остаток дней на юге Франции, распорядился доставлять ему цветы со всех концов света.

Тут были и азалии с Гималаев, и лилии из Вест-Индии, и орхидеи из Малайи, не говоря уже о массе английских цветов. Эти последние, особенно розы, в полутропическом климате приобрели особую экзотическую пышность.

Так как сад находился на склоне холма, водопады наполняли бассейны с водяными лилиями и золотыми рыбками, а оттуда вода стекала дальше вниз, образуя декоративные пруды с поросшими папоротником берегами.

Аллеи сада охраняли, как часовые, темные кипарисы, и неожиданно то тут, то там мелькали мраморные статуи, белея на фоне темных деревьев и напоминая Древнюю Грецию.

Темпера бродила как во сне. Иногда ей встречались садовники, занятые прополкой или пересаживанием растений. «Bonjour, Mademoiselle», — бормотали они, и она отвечала им на их родном языке.

Затем, когда она отошла от замка уже довольно далеко, она оказалась в небольшом цветнике, где вдоль каменной стены, увитой плющом, тянулся цветочный бордюр.

Цветы манили к себе бабочек и пчел, и все вместе они представляли собой столь прелестную картину, что Темпера, присев на мраморную скамью, почувствовала, будто перенеслась в какой-то волшебный мир. Только отец понял бы ее ощущения.

Она смотрела на цветы и вдруг поняла, что непременно должна их нарисовать. Тут были и лилии, и розы, такие пышные, что чем-то напоминали ей мачеху.

Были здесь и изящные маленькие цветочки в форме колокольчиков, название которых было ей неизвестно, отличавшиеся фантастической легкостью.

Темпера открыла коробку с красками и взялась за кисть. Ей бы хотелось иметь мольберт, но приходилось держать холст на коленях.

Она начала писать.

Начала она с лилий, потом добавила к ним розы, а затем и другие цветы.

Как и другие художники, писавшие цветы, она изобразила и бабочек, и пчел, и капельки росы на бархатных лепестках.

Сосредоточившись на работе, которую она так любила, стараясь воспроизвести на полотне окружавшую ее красоту, она забыла обо всем, даже о времени.

Сидя в тени, она сняла шляпу, а так как было очень тепло, она расстегнула воротничок своего сурового платья, чтобы с большей свободой отдаться работе.

Прошло, наверно, часа три, а может, и больше, когда она услышала рядом с собой голос:

— Очень хорошо.

Темпера вздрогнула и обернулась. Это было так неожиданно, что на мгновение она забыла, где находится и кто бы мог с ней говорить.

Перед ней стоял человек с непокрытой головой, в белом костюме и странным выражением на лице.

Он был очень хорош собой, и в то же время в нем было что-то, отличавшее его от всех мужчин, которых она когда-либо видела.

Темпера не смогла бы выразить, что именно.

Она смотрела на него, не в силах заговорить, чувствуя, что он как будто вернул ее на землю с высот, где ощущала себя почти в ином мире.

Они довольно долго смотрели друг на друга, пока незнакомец не сказал:

— Позвольте мне взглянуть на вашу работу, это явно что-то в манере де Хема или Босшерта.

— Я бы не осмелилась претендовать… претендовать на столь высокие сравнения, — отвечала Темпера не понимая, почему голос ей изменяет. — Это только… «как могу… но не так, как хотелось бы».

Слова эти сорвались с ее уст невольно, так как перед глазами у нее все еще стояла картина ван Эйка. Увидев удивление на лице незнакомца, Темпера вспомнила, кого она должна из себя представлять.

— Простите, — сказала она тихо, — мне, наверно, даже и не подобает здесь быть.

— Кто вы?

— Я… я камеристка леди Ротли.

— Значит, и вы моя гостья. И позвольте заметить, что я восторге, что вы пожелали написать мои цветы.

Темпера широко раскрыла глаза.

Стало быть, это герцог! Сам герцог — и она даже не догадалась!

Она встала и проговорила не совсем внятно:

— Прошу прощения у вашей светлости… но я не знала, кто вы.

— Вам и незачем было знать, — возразил герцог. — Но я признаюсь, надеясь не показаться невежливым, что у вас несколько необычный талант для камеристки.

Он взглянул на картину и взял ее из ее рук.

— Я рисую для развлечения, ваша светлость.

Темпера закрыла коробку с красками и взяла со скамейки шляпу.

— Вы, несомненно, должны продолжать, — сказал герцог. — Я приятно удивлен, что вы предпочли обессмертить мои цветы. Большинство художников приезжают сюда писать пейзажи.

— Цветы, разумеется… легче, — слегка улыбнулась Темпера.

— Подозреваю, вы предпочли их не по этой причине.

Темпера не нашла, что ответить, и, секунду помолчав, сказала:

— Я думаю, ваша светлость… мне следует вернуться… в замок. Я могу понадобиться ее милости.

— Ее милость все еще в Монте-Карло. Я вернулся раньше, потому что я не выношу игру. Если вы желаете продолжать вашу работу, торопиться некуда.

— Пожалуй, закончу в другой раз… если, конечно, приходя сюда, я не злоупотребляю добротой вашей светлости.

— Мой сад в вашем распоряжении. — Герцог сделал легкий жест рукой. — И могу я приобрести у вас эту картину, когда вы ее закончите?

— Нет!

Темпера проговорила это почти резко, так ее удивила его просьба. Он приподнял брови, как будто озадаченный ее тоном, и она поспешно добавила, заикаясь:

— Я… я очень благодарна вашей светлости за ваш щедрый порыв, но я сознаю мое несовершенство как художника… в чем вы сами могли убедиться.

Герцог улыбнулся, как будто понимая, что она пыталась сказать.

— Если вы сравните вашу работу с шедеврами моей коллекции, конечно, разница есть. Но так как вы написали это в моем саду и так как я желал бы видеть мои цветы на полотне, я был бы рад купить эту картину.

Поскольку она смотрела в сторону, он через минуту добавил несколько иным тоном:

— Быть может, вы мне ее подарите?

Темпера молчала.

— Если, конечно, вы не предназначаете для кого-то, близкого вашему сердцу?

— Нет… никого такого нет.

— Тогда я смогу ее получить? — продолжал настаивать герцог.

Темпера не могла понять, зачем ему понадобилась ее картина, но после небольшой паузы она сказала:

— Если… вашей светлости угодно.

— Буду искренне благодарен. И может быть, я могу попросить вас написать и другую часть сада?

Темпера отрицательно покачала головой.

— Нет? — удивился он. — Но почему?

В уголке ее рта образовалась ямочка, как намек на улыбку.

— Потому что у меня больше нет холстов, ваша светлость, а я… я люблю рисовать.

Он посмотрел на нее, словно сомневаясь, действительно ли она такое сказала.

— Вы хотите сказать, что вы собирались смыть вашу работу и начать снова?

— Ну да. Это то, что я всегда делаю со своими картинами, чтобы не оставлять свидетельств своего… несовершенства.

— Но так нельзя! — воскликнул герцог.

Он отдал ей картину, которую все еще держал в руках.

— Вот вам ваша работа, заканчивайте ее, а я прослежу за тем, чтобы у вас была возможность написать еще несколько, пока вы гостите у меня.

Темпера смотрела на него, не зная, что ей говорить или делать. Она не видела ничего предосудительного в том, чтобы принять несколько холстов в подарок от герцога, и в то же время была уверена, что этого разговора между ними вообще не должно было быть.

Все это никак не вязалось с той ролью, которую она на себя взяла.

— Могу сказать вам, что хотя я и являюсь меценатом и покровителем искусств и в какой-то мере авторитетом в этой области, — сказал герцог слегка насмешливым тоном, — мне никогда еще не случалось обеспечивать художников холстами.

— Тогда, быть может, вашей светлости не стоит и начинать, — сказала Темпера.

— А почему бы и нет? Я просил бы только в благодарность за то, что вы называете моей щедростью, разрешения видеть ваши работы, когда вы их заканчиваете.

— Я бы… предпочла, чтобы вы… их не видели.

— Но я хочу их видеть. У вас очень необычный дар, мисс?..

Он улыбнулся:

— Вы себя не назвали.

— Темпера, — сказала она и после небольшой паузы добавила: — Райли.

— Темпера, — повторил он. — Какое необычное имя! Впрочем, в вас все необычно. Я уверен, нет необходимости рассказывать вам, что этот вид живописи характеризуется блеском и прозрачностью, которых невозможно достичь никаким другим способом.

— И трещины на таких картинах, как считается, образуются реже, но этого нельзя утверждать наверняка.

Говоря это, она подумала, как глупо было с ее стороны, изменив фамилию, назвать свое собственное имя.

Такое имя, как Темпера, мог дать своей дочери только художник, и она поступила крайне неосторожно, отвечая герцогу не подумав.

Герцог засмеялся, а потом задумчиво сказал:

— Я еще не встречал никого по имени Темпера. Очаровательное имя, мисс Райли, подобающее, как и следовало ожидать, такой необычной особе, как вы.

— Но во мне нет ничего необычного. Я хочу только служить ее милости, как она того от меня ожидает. Побывать в южной Франции для меня огромная честь, ваша светлость, и я надеюсь, я не сказала ничего лишнего или… неподобающего.

— О вас ничего нельзя сказать наверняка, мисс Райли, — сказал герцог.

— Благодарю вашу светлость за снисхождение.

Темпера сделала реверанс и пошла по извилистой тропинке среди кипарисов, которая и привела ее к замку.

У нее все время было такое чувство, что герцог следит за ней взглядом, и она с трудом заставила себя не оглядываться.

Только скрывшись в тени деревьев, она спросила себя, как такое могло случиться?

Как она могла разговаривать с герцогом так легко и непринужденно?

Он, должно быть, нашел ее весьма странной камеристкой, если еще не кем-то похуже, а ни ей, ни мачехе совсем не нужно, чтобы он так думал.

— Не надо мне было сюда приезжать, — сказала Темпера вслух.

Но, даже произнося эти слова, она знала, что это ложь.

Глава 3

Когда Темпера вернулась в замок, голова у нее кружилась так, что было невозможно собраться с мыслями.

Как она могла так откровенно проговориться герцогу?

Потом она решила, что он никак не может связать ее с ее отцом, в конце концов, может же камеристка, как и любая другая прислуга, обладать талантом.

Это соображение, впрочем, ее не успокоило, и все время до возвращения леди Ротли из Монте-Карло Темпера вспоминала свой разговор с герцогом и сожалела, что он состоялся.

Герцог, несомненно, был самым красивым и привлекательным мужчиной из всех, кого она только видела, но она с первого же взгляда заметила, было в нем еще что-то, что отличало его от других красивых мужчин.

Не потому ли он показался ей особенным, что она смотрела на него сквозь призму его картин? Может быть, в ее воображении вокруг него создался ореол, которого он и не заслуживает?

Коллекцию-то собрал его отец, и следовало ожидать, что он оценил ее по достоинству. Но это не означает, что он сам знаток и ценитель, подобный ее отцу, чьи суждения пользовались общим признанием и уважением.

«Будь герцог подлинным ценителем живописи, — твердила себе Темпера, — его бы не заинтересовали ее любительские картинки».

Она смотрела на свою неоконченную работу и видела, что, хотя получилось и неплохо, это никак нельзя назвать даже подражанием де Хему, которого упомянул герцог.

Она умела довольно точно копировать великих мастеров, и поскольку ее обучали специалисты, ее работы были по-своему хороши.

Но она знала, что у нее нет той искры гениальности, по которой отец всегда умел отличить подлинник от подделки.

— Я сама не что иное, как подделка, — сказала себе Темпера и подумала, что это справедливо во всех смыслах.

Она ненастоящий художник и ненастоящая камеристка. Будь герцог более проницателен, он бы и сам догадался.

Темпера вздрогнула от страха.

Она бы никогда себе не простила, если бы лишила мачеху возможности выйти за герцога.

Она ходила по комнате леди Ротли, и впервые со времени приезда в замок вид из окна ее не радовал.

Она пыталась придумать какое-нибудь объяснение, которое мачеха смогла бы дать герцогу, когда он спросит о ее камеристке, ведь она не сомневалась, что это обязательно произойдет.

Леди Ротли вернулась с самыми приятными впечатлениями от прошедшего дня.

— У герцога фантастическая яхта! — восторгалась она. — Такая огромная, комфортабельная, а Монте-Карло оправдало все мои ожидания. До чего же мне здесь нравится, Темпера!

— А герцог почему-то вернулся один, — заметила Темпера.

— А ты откуда знаешь? Он сказал, что терпеть не может Монте-Карло, и мы оставили его на яхте. Когда мы вышли из казино, нас ожидали экипажи.

— Герцог застал меня в саду и говорил со мной.

— Вот как? — совершенно спокойно сказала леди Ротли. — Так теперь ты знаешь, как он хорош? В казино был еще один очаровательный человек, который завтра приедет сюда.

— Ты, кажется, не понимаешь, о чем я тебе толкую, матушка, — проговорила Темпера медленно. — Герцог увидел меня, когда я писала картину, и я уверена, что он счел это странным занятием для камеристки.

— А почему тебе нельзя заниматься рисованием, если хочется? — Леди Ротли изучала свое отражение в зеркале. — В конце концов, все камеристки вышивают. Не вижу большой разницы между вышивкой и рисованием.

— Боюсь, что поскольку я — твоя горничная, он может как-то связать это с моим отцом.

— Он только раз упомянул твоего отца и при этом всего-то и сказал, что его отец, старый герцог, им восхищался. Я даже сомневаюсь, что они когда-нибудь встречались.

— Я тоже так думаю, — сказала Темпера с облегчением.

— Стало быть, дочь твоего отца никак не может его заинтересовать, — продолжала леди Ротли. — Не беспокойся, Темпера. Раз он узнал, что ты интересуешься живописью, это может как-то компенсировать в его глазах мои недостатки.

Она засмеялась, но Темпера оставалась серьезной.

— Отнесись к этому благоразумно, матушка. Скорее всего, герцог расскажет тебе о нашей встрече, и я придумала, что тебе ему нужно на это сказать.

— И что же? — равнодушно поинтересовалась леди Ротли.

— Ты должна сказать, что тебе мало что обо мне известно… что меня тебе рекомендовала приятельница, когда понадобилось срочно нанять горничную. Говори небрежно и скажи еще, что ты меня, вероятно, уволишь.

— Ну уж нет, — возразила леди Ротли. — По правде сказать, я бы не смогла без тебя обойтись!

— Пожалуйста, матушка, послушай меня, — принялась убеждать ее Темпера. — Герцог наверняка станет любопытствовать, ведь я и в самом деле не очень похожа на камеристку.

Темпера вспомнила про ангела, на которого, по словам отца, она похожа. Ведь картина висит прямо напротив письменного стола герцога.

А вдруг он тоже заметит сходство?

Но она тут же возразила себе, что это было бы уже совсем невероятно.

Разве станет он присматриваться к ней, чтобы сравнить ее с образом на картине одного из величайших художников?

Ее лицо внезапно осветила улыбка.

— Ты права, матушка. Я делаю из мухи слона. Отнесись равнодушно ко всему, что бы ни сказал тебе герцог. А вот что я тебе еще хотела сказать…

— Граф делал мне прелестные комплименты, — мечтательным тоном прервала ее леди Ротли, и Темпера поняла, что мачеха ее не слушает.

— Я всегда считала, что у итальянцев обворожительные манеры, — продолжала та, — но даже самая откровенная лесть звучит у них, как голос сердца.

— Да выслушай же меня, матушка! Я хочу рассказать тебе о картине, которую ты могла бы упомянуть в разговоре с герцогом. Это работа ван Эйка, я уверена, ты запомнишь эту фамилию. Это замечательное полотно, настоящее совершенство!

— Именно так граф назвал меня. «Вы — совершенство! — сказал он. — Воплощение солнечного света!»

Темпера сделала еще одну попытку.

— Ты меня совсем не слушаешь, матушка.

Леди Ротли встала.

— Я ничего не хочу слушать, Темпера. Я устала, и у меня болит голова. Расскажешь мне о картине в другой раз.

— Но лучше бы ты поговорила о ней с герцогом сегодня за ужином.

— Мы здесь не ужинаем. Мы ужинаем в Монте-Карло, у принцессы Плесской. Как я поняла из слов леди Холкомб, там будет только избранный круг, и я должна надеть свое лучшее платье.

Темпера прекратила напрасные попытки поговорить с мачехой.

«Может быть, завтра это удастся лучше», — подумала она и принялась помогать леди Ротли раздеться, чтобы та могла прилечь перед ужином.

Поужинав сама, Темпера вернулась к себе в комнату и, достав краски, стала доканчивать картину, которую начала в саду.

Розы уже на ней были, как и очертания лилий. Остальные цветы она к счастью, обнаружила в вазах в комнате мачехи. Одну вазу она принесла к себе, поставила на туалетный столик и, присев на кровать, стала пытаться передать на холсте их форму и цвет.

Она понимала, почему герцог удивился, что она не взялась писать пейзаж, но ей как-то особенно нравились цветы.

Один из ее учителей всегда поощрял ее писать именно цветы, а не портреты или пейзажи.

Она полагала, что он считал, что цветы более подходящий объект для женщины, но Темпера любила цветы просто так.

В спальне ее матери висело несколько из ее ранних работ.

— Эти наверняка можно продать, — сказала мачеха, когда они снимали картины со стен после смерти отца.

— Боюсь, не получится, — возразила Темпера. — К тому же в скором времени они могут оказаться единственным украшением, какое мы сможем себе позволить.

— Мне кажется, что они очень миленькие, — сказала леди Ротли, явно с намерением поддержать падчерицу, — гораздо красивее, чем некоторые из тех картин, что висели у твоего отца.

Темпера засмеялась и поцеловала ее, но восприняла ее слова не как комплимент, но как свидетельство ее невежества.

И вот она смотрела на свою картину и вспоминала, как восхищался ею герцог.

«Это была простая вежливость с его стороны», — сказала она себе. Но у него ведь не было никаких оснований обращаться так изысканно вежливо с какой-то непримечательной особой, даже до того, как он узнал, что она всего лишь горничная.

«Может быть, мне удастся даже немного подзаработать этим, когда вернемся в Лондон», — подумалось ей.

И тут она поймала себя на том, что уже смирилась с крушением надежд леди Ротли.

«Мачеха достаточно хороша для герцога, — продолжала она размышлять. — Беда лишь в том, что он слишком умен, и ему нужна женщина, с которой он мог бы поговорить на интересные темы».

Но, возможно, она рассуждает чересчур пессимистично. Ведь и отец был очень умен, однако же был счастлив со своей второй женой.

Он обращался с ней, как с ребенком Он, несомненно, восхищался ее красотой, но Темпера чувствовала, что, любуясь ею, он пропускает мимо ушей все, что она говорит.

Около полуночи Темпера закончила картину и по опустевшим коридорам, в тишине, прошла в комнату мачехи.

— Я буду дожидаться тебя, — сказала она ей перед отъездом — Все остальные камеристки ждут своих хозяек, и они пришли бы в ужас, если бы я не стала этого делать.

— Я готова зайти к тебе и разбудить, чтобы ты помогла мне раздеться, как у нас заведено, — сказала леди Ротли. — Или могу нарочно громко заговорить в коридоре, чтобы ты услышала, что мы вернулись. Но знаешь что, Темпера, лучше тебе лечь и поспать в моей постели до моего возвращения.

— Если бы меня кто-нибудь увидел, он бы в обморок упал от такого зрелища.

— Запри дверь, — возразила леди Ротли. — Когда вернусь, я тихонько постучу.

Темпера поцеловала ее.

— Ты так добра и внимательна ко мне, матушка.

— А как же иначе? Ты сама так добра ко мне, Темпера, и ты только что сказала, что я прекрасно выгляжу. Но это все потому, что ты так ловко меня причесала.

Леди Ротли и в самом деле выглядела великолепно, подлинная тициановская богиня.

— Желаю приятно провести время, — сказала ей Темпера — И не забывай — все внимание герцогу!

— Если там окажется граф, будет трудно не слушать его комплименты, — поддразнила ее леди Ротли. Но увидев выражение лица Темперы, поскорее добавила: — Не волнуйся. Я отлично помню, что я — наживка, а герцог — рыбка, которую мы хотим поймать. И ему от меня не ускользнуть!

Она засмеялась и, подхватив атласную сумочку, куда Темпера не положила денег, спустилась вниз.

Будучи встревожена — очень встревожена, как она призналась самой себе, — Темпера не стала ложиться в постель, а подошла к окну.

В небе появился месяц, и звезды отражались на неподвижной морской глади.

Зрелище было настолько прекрасное, что ее удивило, почему тысячи художников не стремятся запечатлеть это на полотне.

Внизу светились огоньки деревушки Балье. Правее, совсем далеко, в Вильфранш, мерцали огни судов и яхт в порту. «Как все это прекрасно, как мирно и тихо, — думала Темпера — Какое значение, по сравнению с этим, имеют мои глупые мелкие проблемы! Наверняка они разрешатся как-нибудь сами собой».

Она долго стояла у окна, глядя на море.

Когда она затем легла в постель, ей показалось, что прохладная успокаивающая рука опустилась ей на лоб, и она мгновенно погрузилась в сон.

* * *

На следующее утро, завтракая с двумя другими камеристками, Темпера слушала их жалобы по поводу позднего возвращения хозяек.

— Всегда так, когда мы на юге, — ворчливо сказала мисс Бриггс — Я подумываю сказать ее милости, что, если так и дальше пойдет, я поищу себе другое место.

И мисс Смит, и Темпера хорошо понимали, насколько это маловероятно: мисс Бриггс служила у леди Холкомб двенадцать лет и, несомненно, была привязана к ней.

И все-таки Темпера им сочувствовала. Она не сомневалась, что ни одна не нарушила бы столь вопиющим образом все приличия, улегшись в хозяйскую постель.

Прошлой ночью, услышав голоса на лестнице, Темпера проснулась и дожидалась леди Ротли у открытой двери.

Когда мачеха обернулась, чтобы попрощаться с леди Холкомб и леди Барнард, Темпера мельком увидела задержавшихся в холле джентльменов.

Герцога можно было узнать сразу. Он был выше всех гостей и отличался от них уверенными манерами.

Но тут леди Ротли вошла к себе, и Темпера больше не могла его видеть.

Утро уже подходило к концу, когда она снова появилась в спальне мачехи. Леди Ротли выглядела сонной, но явно была вне себя от своих успехов накануне.

— Десятки мужчин просто осаждали меня со своими комплиментами, — сказала она. — Скажу без ложной скромности, Темпера, я произвела сенсацию!

— Я счастлива, дорогая, но ешь, пожалуйста, пока завтрак не остыл. Повара шокировало, что дамы потребовали английский завтрак, хотя он уже привык готовить его для джентльменов.

— Ой, забыла! — воскликнула леди Ротли. — Я же выиграла вчера кучу денег!

— Сейчас посмотрю и посчитаю, сколько.

Она знала, что мачеха имеет самое смутное представление о французской валюте, а так как все монеты приблизительно одного размера, она уверена, что франк то же самое, что соверен.

— Они у меня в сумочке.

Темпера окинула взглядом комнату:

— Не могу вспомнить, была ли она при тебе, когда ты вернулась. Мне следовало бы быть внимательней.

— Если ее здесь нет, должно быть, я оставила ее внизу. Я помню, что в экипаже она была при мне, потому что я то и дело хваталась за нее, чтобы убедиться, что я ее не потеряла.

— Ты заходила в гостиную, когда вернулась?

— Да, мужчины выпили шампанского, а я — бокал лимонада.

— Значит, там ты ее и оставила.

— Беги скорее! — воскликнула леди Ротли. — Вот ужас, если ее украл кто-то из прислуги!

— Едва ли такое возможно. Французская прислуга здесь уже несколько лет, и полковник Анструзер им полностью доверяет.

Темпера была уверена, что в доме, полном художественных ценностей, которые стоят тысячи фунтов, мелких краж не бывает. Но поскольку мачеха так переживала, она спустилась в гостиную, надеясь не столкнуться там с герцогом.

В поле зрения никого не было, и она подумала, что гости уже, наверно, вышли на террасу.

Но стоило ей наконец обнаружить сумочку на маленьком столике возле дивана, как она услышала, что кто-то вошел в гостиную.

Темпера обернулась, ожидая увидеть герцога, но вместо него увидела джентльмена, тоже недурного собой, однако совсем не похожего на того, кого она ожидала.

Он посмотрел на нее и улыбнулся, что придало ему еще больше привлекательности.

— Кто вы? — спросил он. — Я вас, кажется, раньше не видел.

Темпера сделала почтительный реверанс:

— Я — камеристка леди Ротли, милорд.

Она поняла, что перед ней лорд Юстас.

Темпера заметила еще двух джентльменов на вокзале Виктория, выходя из поезда в Вильфранш.

Мисс Бриггс и мисс Смит рассказали ей историю лорда Юстаса. Он был очень недурен собой, но в его внешности было что-то, отражающее его беспутную натуру.

— Камеристка — и прехорошенькая! — сказал он. И то, как он это сказал, сразу же не понравилось Темпере.

С сумочкой мачехи в руках она направилась к двери, но он как-то незаметно преградил ей путь.

— Не спешите, — продолжал он. — Мне так хочется, чтобы вы рассказали о себе. Сколько у вас кавалеров, и как вам понравилось Средиземноморье?

— Очень понравилось, благодарю вас милорд, — холодно отвечала Темпера. — А теперь, с вашего разрешения, ее милость меня дожидается.

— Ее милость может и подождать! — отрезал лорд Юстас — Я нахожу вас столь же очаровательной, как ваша хозяйка. Вас это не удивляет?

Темпере показалось, что он продвинулся к ней еще ближе. Она выпрямилась и, глядя ему прямо в глаза, отчетливо проговорила:

— Это меня нисколько не удивляет, милорд. Это вполне соответствует тому, что я уже слышала о вашей милости.

Она увидела на его лице удивление и, прежде чем он успел ее остановить, поспешила к двери.

На лестнице до нее донесся его смех.

— Вот твоя сумочка, — сказала она, входя в комнату мачехи. — Я встретила в гостиной лорда Юстаса Тебе лучше держаться от него подальше, матушка. Другие камеристки рассказывают, что он — нехороший человек.

— Это всем известно, — возразила леди Ротли. — Но ведь он остроумный и забавный, а сэр Уильям со всеми его деньгами — зануда.

Темпера улыбнулась:

— В этой жизни невозможно обладать всем.

— Ну да, — согласилась леди Ротли. — Но должна признаться тебе, Темпера, что с герцогом мне беседовать трудновато.

Темпера присела на кровать.

— Матушка, выслушай, что я хотела тебе рассказать об этой картине.

Леди Ротли закрыла себе уши руками.

— И слышать ничего не хочу о картинах, — сказала она тоном обиженного ребенка — Я хотела рассказать тебе о себе, и какие мне вчера делали комплименты. Знаешь, что сказал граф?

Темпера встала.

— И слышать ничего не хочу ни о графе, и ни о каких других мужчинах, которых ты встречаешь в Монте-Карло. Мы здесь ради одной-единственной цели. И ты прекрасно знаешь, матушка, что мы уже истратили все деньги.

— Ну какая же ты нехорошая, — надулась леди Ротли. — Посмотри лучше, сколько я выиграла франков. Их было бы еще больше, но остальное герцог проиграл.

«Что толку сердиться», — подумала Темпера. Что бы она ни сказала, мачеха останется самой собой, и можно только надеяться, что с ее красотой ей все сойдет с рук.

Франков в ее маленькой атласной сумочке набралось на пятнадцать фунтов. «Не так уж много, но все же это полезный вклад в их сильно истощившиеся сбережения», — думала Темпера, убирая деньги в надежное место.

— Что ты сегодня делаешь? — спросила она, приготовив мачехе ванну.

— Нас ожидает ланч на вилле Ротшильдов… — начала было леди Ротли, но Темпера перебила ее, с восторгом воскликнув:

— Какое счастье, что ты побываешь там, матушка! Прошу тебя, ради меня, приглядись ко всему, что ты там увидишь. Папа просто говорить не мог ни о чем другом после своего визита туда. Он показывал мне репродукции тамошних картин и фотографии великолепной французской мебели.

Темпера тихонько вздохнула.

— Он рассказывал мне и про усадьбу Ротшильдов в Бэкингемшире. Там чудесные…

Она осеклась.

Какой смысл продолжать, когда мачеха ее не слушает!

— Я расскажу тебе одну забавную вещь, матушка. Это поможет тебе не забыть похвалить мисс Элис Ротшильд ее сад.

У леди Ротли сделался скучающий вид, но Темпера продолжала:

— Однажды виллу должна была посетить королева Виктория. Чтобы сделать королеве сюрприз, мисс Элис Ротшильд приказала выровнять и расширить горную дорогу. Можешь себе представить? И работы были закончены в три дня! А ведь пришлось убрать большие камни, засыпать рытвины щебенкой и изменить направление горного ручья!

Темпере показалось, что ей удалось завладеть вниманием мачехи.

— Восхищаясь садом, королева Виктория наступила на свежую клумбу. Мисс Ротшильд пришла в негодование. «Сойдите немедленно!» — потребовала она.

— Королева рассердилась? — спросила леди Ротли.

— Нет. Она тут же повиновалась, но впоследствии называла Элис Ротшильд «всемогущей».

— Забавно, — сказала леди Ротли, которую всегда занимали анекдоты из великосветской жизни. — Интересно, знает ли герцог эту историю?

— Наверно, знает. И если он станет тебе ее рассказывать, притворись, что ты никогда ее не слышала.

К тому времени, как мачеха оделась и лакей постучал в дверь и доложил, что экипаж подан, полдень уже давно миновал, и Темпере пора была присоединиться к другим камеристкам за ланчем.

Когда она вошла в маленькую гостиную, они уже почти заканчивали и вскоре ушли к себе отдыхать.

Темпера с удовольствием поела в спокойном одиночестве, наслаждаясь зрелым сыром, который мисс Бриггс назвала «отвратительным», и салатом, который обе не пожелали и попробовать.

«Нет на свете людей, более предубежденных и закосневших в своих привычках, чем английская прислуга», — подумала Темпера. Как жаль, что нельзя посмеяться над ними вместе с отцом! Как ей не хватало его, с его чувством юмора! Он всегда умел обнаружить комическую сторону любой, даже самой трагической ситуации. Много раз он рассказывал ей о промахах, допускавшихся гостями у Ротшильдов и в других подобных местах, когда гости притворялись более опытными в светской жизни, чем были на самом деле.

Вернувшись в свою маленькую комнату, она сразу же заметила на кровати большой сверток.

Она заранее знала, что в нем, и, вскрыв, не удивилась, увидев полдюжины холстов в рамках.

Они были небольшие, но прекрасно натянутые и из превосходного материала.

«Выходит, герцог не забыл», — подумала она.

Она со страхом вспомнила об условии, что он должен увидеть все написанные ею картины.

Вчера вечером ей казалось, что она уже закончила начатую работу. Но поднеся ее сегодня к окну, она увидела множество деталей, которые можно было изобразить более удачно.

«Пойду-ка я туда, где я была вчера, — решила она, — и посмотрю, насколько верно передала освещение».

Сегодня-то уж герцога там никак не могло быть. Ведь он тоже поехал со всеми на виллу «Виктория», названную так мисс Ротшильд в честь королевы.

Темпера не сомневалась, что превосходный ланч затянется. Ротшильды всегда славились своей кухней.

«Путь свободен, — решила она — Если герцогу суждено увидеть эту картину, она должна быть как можно более совершенна».

Взяв широкополую шляпу, она поспешила в сад, слишком поглощенная предстоящей задачей, чтобы обращать внимание на водопады или белеющие вдали вершины гор.

Цветы, которые она написала, уже совсем распустились, но Темпера подумала, что может усилить впечатление прозрачности лилий и сделать розы более яркими.

Некоторое время спустя ей стало казаться, что она перестаралась. Отец говорил, что многие художники впадают в эту ошибку.

Но потом она мысленно пожала плечами, подумав, что в любом случае, лишь раз взглянув на ее картину, герцог немедленно отправит ее в мусорную корзину.

Усилием воли она заставила себя остановиться, оставив цветы такими, какими они получились. А потом направилась обратно в замок, наслаждаясь по пути красотами сада, чего не могла позволить себе раньше.

Сад был настолько хорош, что Темпера не могла понять, как можно желать находиться где-то еще, обладая таким сокровищем.

Затем она напомнила себе, что нужно еще много всего сделать для мачехи и что хватит уже наслаждаться.

И вернулась в замок.

Вокруг стояла тишина. Единственным нарушавшим ее звуком было жужжание пчел на увивавших террасу цветах.

«Все, наверно, отдыхают, — подумала Темпера, — даже полковник Анструзер».

Укрепив свою решимость этим предположением, она прошла в гостиную, а оттуда в кабинет герцога.

Положила картину ему на стол, а потом, повинуясь внезапному порыву, взяла карандаш и написала на обороте фламандскую пословицу, ту же самую, что и ван Эйк: «Als Ik Kan».

Герцог поймет, что это большее, на что она была способна.

Она понимала, насколько жалкой должна казаться ее работа в комнате, украшенной величайшими мировыми шедеврами.

Положив картину так, чтобы она попалась на глаза герцогу, Темпера еще раз взглянула на «Мадонну в храме» и подумала, что она еще прекраснее, чем помнилось.

Рядом с ней она заметила небольшое полотно Петруса Кристуса. Это был портрет молодой девушки, и Темпера вспомнила, что Кристус был учеником ван Эйка.

Было еще много картин, которые ей хотелось посмотреть, но она понимала, что время идет, а ей не хотелось, чтобы ее обнаружил полковник Анструзер или кто-то еще в кабинете герцога.

Она кинула последний взгляд на ангела.

— Если бы я действительно так выглядела, я бы очень гордилась, — проговорила она чуть слышно.

Темпера уже прошла было к двери, и тут ее охватило непреодолимое желание забрать с собой свою картину.

А что, если герцог вздумает показать ее гостям? Что, если об этом услышат другие слуги и решат, что она хочет таким образом привлечь к себе внимание?

Она вдруг поняла, какую глупость совершила.

Схватив маленькую картину, она прижала ее к груди и выбежала из гостиной.

У себя в комнате она взглянула на ожидавшие ее холсты и поняла, что не имела права их принимать и еще меньше права разговаривать с герцогом. Этого никак нельзя было допустить. Если он подумает, что она нарушила обещание, какие это может иметь последствия?

Он просто забудет о ней, и это самое лучшее, что может случиться.

Темпера не спеша спрятала холсты в комод, чтобы они не попались на глаза убиравшей ее комнату горничной, потом легла на кровать и закрыла глаза.

Несмотря на то что ей удалось поспать несколько часов до возвращения мачехи, она чувствовала себя усталой и впала в какое-то странное состояние, полуявь-полудремоту.

Вздрогнув, она очнулась, так и не поняв, то ли она думала о герцоге, то ли увидела его во сне.

«Этот человек превратился для тебя в какое-то наваждение, — сказала она себе. — Помни, что единственно важный для тебя человек — это матушка. И ей не поможет, если герцог станет интересоваться твоими картинами. Я повела себя очень глупо».

Когда мачеха вернулась, Темпера постаралась возместить ей то, что та считала недостатком внимания, и была особенно заботлива с ней.

Однако все, что надо было леди Ротли, так это чтобы кто-то выслушал про комплименты, которыми ее осыпали у Ротшильдов. Только после того, как она пересказала их слово в слово, Темпера заинтересованно осведомилась:

— А как тебе вилла? Очень хороша?

И поняла, что мачехе стоит большого труда вспомнить, что же она там видела.

— Там очень богатая обстановка и ужасно тесно, ну знаешь, как будто положили слишком много паштета из гусиной печенки.

Темпера рассмеялась.

— Ты повторяешь чьи-то слова. Ведь ты не сама это придумала!

Леди Ротли улыбнулась:

— Это герцог сказал на обратном пути. А лорд Юстас взглянул на меня и многозначительно добавил: «Некоторые паштеты настолько восхитительны, что их не бывает слишком много!»

Безнадежно было добиться от мачехи каких-то впечатлений, и Темпера решила больше не приставать к ней с расспросами.

И терпеливо выслушивала все сплетни о знаменитостях, живущих в настоящее время в Монте-Карло, которые леди Ротли сочла нужным ей поведать, пока мачехе не пришло наконец время отдохнуть.

— Сегодня вечером еще один прием, — зевнув, сказала та. — Наверно, мы не вернемся до рассвета, потому что, где бы мы ни ужинали, потом мы всегда едем в казино. — Глаза у нее заблестели, и она добавила: — Быть может, я снова выиграю.

— Ты не должна играть, если рядом не будет герцога, — предостерегла ее Темпера.

— Там есть и другие мужчины, и побогаче его.

— Нас они не интересуют, — твердо объявила Темпера. — Что бы ты ни делала, держись рядом с герцогом и помни, что все мужчины, осыпающие тебя комплиментами, останутся здесь, а мы вернемся в Лондон.

— Буду помнить, — пообещала леди Ротли. — Но, Темпера, ведь это так чудесно, когда за тобой ухаживают и у мужчин туманится взгляд от желания к тебе прикоснуться. — Она откинулась на подушки. — Иногда я испытываю порывы страсти, которые я раньше совсем не знала.

— Так сосредоточь их на герцоге, — сказала Темпера.

Она задернула открытые окна шторами.

— Постарайся уснуть, дорогая, — сказала она, направляясь к выходу.

— После того, что было съедено и выпито, я, конечно, засну. — Леди Ротли снова зевнула. — Это было чудесно, но меня и правда клонит в сон.

Темпера осторожно прикрыла дверь. По дороге к себе она подумала, что, если мачеха и дальше будет столько есть и пить, ее новые платья придется выпускать.

Но когда леди Ротли приготовилась к отъезду, уже в другом платье, она выглядела так, словно сошла с полотна Тициана.

Белые плечи утопали в газе, а туго затянутая Темперой талия придавала фигуре идеальные очертания.

Темпера уже слышала от мисс Бриггс и мисс Смит, что их хозяйки ужасно завидуют леди Ротли, особенно леди Холкомб.

Эта дама считалась красавицей, но блеск леди Ротли решительно затмил ее рыжие волосы и зеленые глаза.

— Пока меня не будет, постарайся отдохнуть, как прошлой ночью, — ласково посоветовала леди Ротли уходя. — Я знаю, очень эгоистично с моей стороны не давать тебе лечь раньше. Но я все возмещу тебе, дорогая, когда стану герцогиней.

— Сплюнь через левое плечо, — засмеялась Темпера — Ты же знаешь, что хвастаться опасно — судьба подслушивает.

Леди Ротли поцеловала падчерицу и отбыла. Темпера прибрала в комнате, отложила вещи для стирки и пошла ужинать.

Две пожилые камеристки пребывали в худшем настроении, чем обычно.

— Становится слишком жарко, — ворчала мисс Смит. — Я говорила ее милости, что уже поздно ехать на юг. Надо было собраться сразу после Рождества.

— Жара мне нравится, — заметила мисс Бриггс, — если бы только не нужно было работать. От одной мысли о раскаленном утюге меня просто трясет!

Мисс Смит, перегнувшись через стол, сказала доверительно:

— Как мне стало известно, здесь есть женщина, которая может все за нас погладить за несколько сантимов.

— Какая полезная информация, — отозвалась мисс Бриггс. — Это та же женщина, что и стирает?

Мисс Смит кивнула:

— Я думала, вы ее знаете, раз вы уже бывали здесь.

— Я о ней не упомянула, так как думала, что она уже здесь не работает.

При этом у нее был такой смущенный вид, что и мисс Смит, и Темпера поняли, что она об этом умолчала нарочно.

— Я дала ей погладить блузку ее милости, — сказала мисс Смит, — и через час получила ее в отличном состоянии.

— Я вижу, мне тоже придется возобновить с ней знакомство.

Мисс Бриггс говорила таким искусственным тоном, что было совершенно ясно, что она уже это осуществила.

Но Темпера понимала, что они с мачехой не могут позволить себе тратить деньги на то, что она может сделать сама.

Кое-что из выигранных леди Ротли накануне пятнадцати фунтов можно было бы потратить на материю на новые ночные рубашки для леди Ротли и на ленты и кружева для отделки старых платьев.

Темпера была уверена, что во Франции это бы обошлось дешевле, чем в Англии, и решила, как только представится возможность, спросить полковника Анструзера, можно ли ей съездить в Болье, а еще лучше в Ниццу.

Она знала от других камеристок, что им часто предоставляли ландо для поездок за покупками.

Закончив стирку белья мачехи, она повесила вещи сушиться в ванной.

Темпере вспомнилось, как чудесно играл на море лунный свет, когда она смотрела в окно прошлой ночью.

Она решила воспользоваться моментом, когда в замке никого не было, и прогуляться по краю утеса, чтобы взглянуть на море и оглядеть побережье внизу.

Она видела из окна тропинку, огороженную от края низкой кирпичной стеной, увитой бугенвиллеей.

Там было невозможно пройтись днем, так как дорожку было видно с террасы, но сейчас в замке не осталось никого, кроме прислуги, а полковник Анструзер, как ей удалось узнать, ложится рано.

Темпера надела бледно-лиловое платье, которое сшила себе после смерти отца.

Оно было очень простое, но белая шифоновая оборка вокруг шеи придавала ей очень юный вид.

На случай прохлады она захватила легкую шерстяную шаль, потихоньку выскользнула из дома и пошла по дорожке.

Вспыхнула первая вечерняя звезда, мир был залит вечерним светом, как будто ночь окутала сон смертных своим волшебством.

Цветы издавали сильный аромат, и с каждым шагом Темпере все больше казалось, что она погружается в какое-то доселе неведомое ей очарование.

Тропинка становилась уже и вилась теперь меж душистых кустов, поднимаясь все выше, словно в зеленом туннеле.

Наконец Темпера оказалась на мраморной площадке с четырьмя греческими колоннами, на которых покоилась плоская крыша.

Площадку окружала кованая балюстрада, предохранявшая гуляющих от падения в пропасть, на голые скалы.

Темпера присела на мраморную скамью и испустила вздох наслаждения.

Она чувствовала себя всемогущей, как должны были чувствовать себя богини, созерцая мир с высот Олимпа.

Глядя на звезды, она произнесла благодарственную молитву за то, что ей дано было узреть это дивное место.

Наступил момент, когда, как учил отец, она должна была смотреть и слушать.

Перед ней открывался вид, который пытались запечатлеть великие мастера, но даже при всей их гениальности они не смогли во всей полноте воспроизвести совершенство природы.

Темперу охватило такое же чувство, с каким она смотрела на «Мадонну в храме», как будто эта красота проникала ей в душу, вызывая отклик, который она раньше никогда не испытывала.

Она не знала, сколько просидела в задумчивости — не то в молитвенном состоянии, не то в экстазе.

Исчез последний отблеск дня, и в небе засиял серебряный полумесяц, дополняя своим мистическим светом величие звездного неба.

Внезапно Темпера услышала шаги, и между ней и небом возникла темная тень. Она вглядывалась в нее, стараясь понять, была ли эта тень реальностью или одним ее воображением.

— Я так и знал, что найду вас здесь, — услышала она знакомый голос — Ни один художник не может устоять перед этой панорамой.

Темпера промолчала.

Она почувствовала, что так и должно было случиться, чтобы герцог оказался здесь в эту минуту, но в то же время какой-то голос твердил ей, что надо встать и уйти.

Он присел рядом с ней. Темпера взглянула на него и тут же, робея, отвернулась.

— Кто бы, как вы думаете, мог воспроизвести такую красоту? — спросил он.

Поскольку он вызывал ее на разговор, Темпера ответила откровенно:

— Наверно, Тернер мог бы отдать ей должное.

— Вы имеете в виду «Лунную ночь в Гринвиче»?

— Да, но здесь гораздо красивее.

— Согласен с вами, и, вероятно, у Тернера все-таки лучше получаются восходы.

— «Восход с морскими чудовищами»… — пробормотала Темпера. И вдруг опомнилась: — Если все… вернулись… ее милость… она меня ждет.

Она хотела подняться, но герцог удержал ее за руку.

— Никто еще не вернулся, — сказал он. — Я терпеть не могу рулетку и предпочитаю любоваться лунным светом.

Прикосновение его руки вызвало у нее странное чувство. Это было что-то, что она ощутила в глубине души, в биении собственного сердца. Но это было не только ощущение, но еще и мысль, и даже нечто большее.

Испугавшись собственных мыслей, она сказала:

— Я должна… поблагодарить вашу светлость за холсты.

— Вы закончили картину?

— Да.

— Я почти надеялся, что она меня ждет.

Темпера промолчала, и он продолжал:

— Вы ее покажете мне? Это было мое условие, если вы помните.

Он убрал руку, и у Темперы возникло странное желание попросить его, чтобы он ее не убирал.

— Я… сегодня положила картину вам на стол… но потом убрала ее обратно.

— Почему?

— Мне показалось, что картины в вашем кабинете… смотрят на нее с презрением.

— Не могу поверить, чтобы нашелся кто-то среди великих мастеров, кто станет презирать заинтересованных и преданных учеников.

— Я не могу привести примера, — возразила Темпера, — но уверена, что они… презирали… самонадеянных.

— А я уверен, что это качество вам никак не присуще.

Темпере снова подумалось, что какой-то странный получается у них разговор и ей вовсе не следовало бы вести его с герцогом.

— Я хочу увидеть вашу картину, теперь, когда вы ее закончили, — сказал он, — и буду считать, что вы нарушили слово, если вы не отдадите ее мне завтра.

— Как она могла вас заинтересовать? — с жаром спросила Темпера. — Когда вы обладаете такими замечательными, такими совершенными полотнами, что все, о чем бы я мечтала в жизни, это смотреть на них и слушать, что они мне… говорят.

Эти слова вырвались у нее как будто против воли. Она услышала, как голос у нее замер, и снова подумала, как это все предосудительно.

— Какая именно из картин вызывает у вас такое чувство?

Темпера молчала.

Она хотела предоставить мачехе возможность сказать о картине, которая больше всего волновала ее саму, и чувствовала, что было бы предательством произнести это сейчас.

— Скажите, — настаивал герцог, — я хочу знать.

Это прозвучало как приказание. Его тон волновал ее и вынуждал сказать ему правду.

С самой первой их встречи, подумала Темпера, он только и делает, что вынуждает ее вести себя так, как она не хочет. Он вынуждает ее открывать ему сокровенные мысли, принадлежавшие ей и только ей.

Словно заметив, что она противится его настойчивости, он добавил уже совершенно другим тоном:

— Я жду. Скажите же мне, пожалуйста.

Долее противиться ему было невозможно.

— «Мадонна в храме», — проговорила Темпера.

Даже не глядя на него, она почувствовала, что он улыбнулся.

— Я мог бы и сам догадаться. Это моя любимая картина, ее я купил сам. В отцовской коллекции ее не было.

— В ней… есть что-то особенное, — пролепетала Темпера.

— Верно, — согласился герцог. — Этого не выразить словами, но оно есть, и мы оба это чувствуем.

— Наверно, такие мастера, как ван Эйк, писали то, что видели не глазами… но сердцем.

Темпера и сама не знала, зачем пытается выразить то, что герцог уже определил как невыразимое.

Она повернулась к нему и увидела, что он ближе к ней, чем она предполагала, и в лунном свете она смогла разглядеть его лицо.

Он смотрел ей в глаза, и у нее возникло такое чувство, будто он смотрит ей в сердце и их души ведут между собой разговор.

Молчание длилось долго.

Почти что с физическим усилием она поднялась со скамьи и пробормотала:

— Мне… мне надо идти… ваша светлость. Благодарю вас за вашу доброту, но… уже становится поздно.

— Не настолько поздно, чтобы возвращаться из игорного рая.

В его голосе прозвучало явное презрение, и Темпера поняла, что он действительно ненавидит рулетку. И виновато подумала, что ей следовало предупредить мачеху, чтобы та сделала вид, что игра ей наскучила.

Мачеха должна была вернуться вместе с ним, это ясно. Уже второй раз он ускользает от нее, когда она остается в казино.

— О чем вы думаете? — спросил герцог.

Он медленно поднялся, и ей показалось, что он возвышается над ней.

— Я… мне… мне трудно облечь мои мысли в слова, ваша светлость.

— И не нужно. И благодарить меня не нужно. Лунный свет и море принадлежат всем, кто может их понимать.

Темпера почувствовала, как все ее существо отозвалось на эти слова, и было кое-что — эта его близость и внезапная мысль, что они — мужчина и женщина — рядом и одни.

Широко раскрытыми потемневшими глазами она взглянула ему в лицо.

И потом, потому что ей страстно хотелось остаться и она понимала, что он тоже этого хочет, поспешно ушла.

Быстро спустилась по ступенькам и прошла по зеленому туннелю, куда серебристыми лучами проникал лунный свет.

А потом она побежала, словно охваченная внезапной паникой, по направлению к безопасному приюту — замку, залитому луной.

Глава 4

Только когда Темпера помогла мачехе раздеться и лечь и сидела у себя в комнате одна в темноте, она смогла мысленно вернуться к тому, что сказала герцогу в их беседе при лунном свете.

Она опять повела себя крайне предосудительно, твердила она себе, а ее поступку с картиной и вовсе не было никакого оправдания.

Ведь на самом деле все было так просто.

Он уделил ей от своих щедрот несколько холстов и взамен попросил показать написанные ею его цветы.

Почему же она повела себя, как истеричная школьница?

Всего-то и требовалось положить картину ему на стол, как она и намеревалась, и если бы он выразил желание оставить ее у себя, у нее не было никаких оснований возражать.

Он щедро вознаградил ее, так что твердить, что ее работа недостаточно хороша, и прочие глупости было просто нелепо. Она была уверена, что у отца это не вызвало бы ничего, кроме презрения.

Он не выносил художников, которые нарочно принижали качество своих работ в надежде, что их станут опровергать.

«Больше всего меня бесит, — часто повторял он, — излишнее смирение. Гордыня куда предпочтительнее».

Темпера смеялась.

«Я тебе не верю, папа! Ты бы осадил всякого, кто стал бы хвастаться картиной, которую ты бы не счел достойной похвалы».

«Художник должен быть уверен в своем творчестве», — уклончиво отвечал он.

Но она понимала, что он имел в виду, и теперь ей казалось, что она была чрезмерно, унизительно скромна, вместо того чтобы оценить свою работу по достоинству, как это, видимо, готов был сделать герцог.

В чем она была не права, так это в том, что, вместо того чтобы воспринять его интерес как проявление доброты аристократа к прислуге, она говорила с ним почти как с равным.

«Все пошло не так с того момента, как он застал меня за работой в саду», — говорила она себе с сожалением.

Но у нее хватило честности признать, что она испытала настоящее блаженство, любуясь вместе с ним прекрасной панорамой неба и моря и зная, что он разделяет ее чувство.

Много ли из тех, кто остался играть в казино, могли бы понять то, о чем они говорили — но уж, конечно, никто из знакомых мачехи.

Но она тут же сказала себе, что ступает на опасный путь.

Герцог не должен заинтересоваться ею, даже самую малость. Он должен сосредоточить свое внимание на мачехе.

«Я не должна повредить мачехе, — думала она. — Мы с ней в разных категориях». Но в то же время всякое уклонение от их главной цели было опасно.

Она вертелась с боку на бок в постели, стараясь придумать, как выпутаться из этой неловкой ситуации.

Глупо притворяться, что герцог ею вовсе не заинтересовался. И в самом деле, какая горничная умеет так рисовать?

Но в то же время невозможно было не признать, что их беседа о живописи была совсем другого рода, чем могла бы быть с мачехой.

«Я не должна его больше видеть», — твердила себе Темпера и чувствовала, как все ее существо восстает против этой мысли.

Нужно подойти к сложившейся ситуации трезво: первым делом надо выполнить обещание насчет картины и надеяться, что, получив ее, герцог уберет ее куда-нибудь с глаз долой и забудет о ней.

Чем скорее картина окажется у него, тем лучше.

Как и любого мужчину, его раздражает невозможность получить желаемое.

Как жаль, что она не оставила картину у него на столе, куда сначала и положила.

Заснуть она так и не смогла, и, когда звезды уже стали гаснуть, она решилась.

Она проберется вниз, пока все спят, отнесет картину в кабинет герцога и будет стараться больше не попадаться ему на глаза, чтобы ему не пришло в голову посмотреть и другие картины, которые она сможет еще написать.

Она отлично знала, что нужно заняться этим как можно скорее. Днем вокруг будет много людей, и ее могут увидеть.

Ей не хотелось рассказывать о том, что произошло, даже мачехе. А от одной мысли снова столкнуться с лордом Юстасом ее бросало в дрожь.

Но если спуститься вниз на рассвете, ей ничего не будет угрожать. Она знала, что герцог, всегда очень внимательный к гостям, распорядился, чтобы в гостиных, расположенных под спальнями, не убирали по утрам слишком рано, чтобы не беспокоить спящих.

Небо только начинало светлеть, когда Темпера спустилась в холл.

В тонком белом пеньюаре поверх ночной рубашки, она в полумраке походила на привидение. Если бы кто-то из горничных увидел ее, они бы завизжали от страха, подумала Темпера с улыбкой.

Но никто из прислуги еще не проснулся, и в огромном прохладном холле стояла тишина, пропитанная ароматом лилий.

В туфельках без каблуков она проскользнула по мраморному полу. Можно было попасть в кабинет из холла, но она предпочла пройти туда через гостиную.

Шторы были задернуты, но сквозь них проникало достаточно света, чтобы различить путь.

Рубенс и Риччи, темневшие на фоне белых стен, выглядели совсем иначе, чем днем, когда они сияли всеми красками.

Обходя диваны и кресла, Темпера приблизилась к двери, ведущей в кабинет герцога. Она держала в руках картину, рассчитывая прислонить ее к серебряной чернильнице на письменном столе. Если он повернет картину обратной стороной, то сразу увидит на ней подпись.

Дверь была открыта, и она уже сделала шаг, чтобы войти, но вдруг поняла, что там кто-то есть.

Темпера застыла на месте, и сердце у нее дрогнуло, то ли от страха, то ли от радостного предвкушения.

Портьеры были раздвинуты, и она увидела, что человек, стоявший к ней спиной, это вовсе не герцог.

По тому, как он держал голову, она сразу же узнала лорда Юстаса.

Какое-то время она не могла ни двигаться, ни дышать. А потом, повернувшись на цыпочках, она опрометью бросилась из гостиной — через холл и вверх по лестнице.

Только оказавшись в своей комнате и поняв, что в безопасности, она поняла, как часто бьется у нее сердце и как она тяжело дышит.

Лорд Юстас! Она могла столкнуться с ним — а ведь она неодета! Она не сомневалась, какая бы последовала реакция, и никто не был бы виноват в этом, кроме нее самой.

Вероятно, он, как и она, не мог уснуть.

Темпера поняла, что он ушел к себе, когда вернулась мачеха и гости прощались на лестнице.

— Спокойной ночи, леди Холкомб, — сказала леди Ротли, слегка повышая голос, чтобы разбудить Темперу.

— Спокойной ночи, леди Ротли. Уверена, вы приятно провели сегодняшний вечер.

В голосе леди Холкомб прозвучала недобрая нотка, и она особенно подчеркнула слово «приятно».

— О да, конечно, — отвечала леди Ротли. — Спокойной ночи, леди Барнард.

— Спокойной ночи, милочка. Все восхищались вами сегодня. Те, кто вас не знал, спрашивали, кто вы.

— Благодарю, — отвечала леди Ротли. — Вы очень добры.

— Стараюсь, — сказала леди Барнард, и Темпера услышала, как она прошла по коридору по направлению к своей спальне.

Леди Ротли вошла к себе и, бросив накидку на кровать, подошла к зеркалу. Услышав голос герцога, Темпера задержалась в дверях.

— Спокойной ночи, Джордж, — сказал он лорду Холкомбу. — Спокойной ночи, Юстас.

— Спокойной ночи, Вельде, — отозвался лорд Юстас.

— Надеюсь, вам удобно в башне, — сказал герцог. — Обычно там сплю я, вид оттуда лучше, чем из любой другой комнаты в замке.

— Ваше гостеприимство безгранично, Вельде, — отвечал лорд Юстас. — Единственное, на что я могу пожаловаться, так это на то, что несколько одиноко.

Герцог засмеялся.

— Этот изъян я восполнить не в состоянии.

Оба рассмеялись, и вскоре их голоса доносились уже издалека, и Темпера не могла расслышать, о чем они говорят.

По какой-то причине утром лорд Юстас спустился очень рано, и ей очень повезло, что он ее не заметил.

«Вот кого мне еще следует избегать», — подумалось ей.

Темпера легла в постель, но заснуть так и не могла.

* * *

Все утро Темпера ломала голову над тем, как бы положить картину на стол герцогу.

Она опасалась, что если ее увидит полковник Анструзер, то непременно спросит, что она тут делает, а ей очень не хотелось, чтобы кто-то узнал, что она написала эту картину и пообещала ее герцогу.

В душе она была уверена, что герцог поймет ее чувства и не станет говорить о картине с управляющим и, уж конечно, с другими гостями.

Никаких оснований так думать не было, а вот уверенность, что герцог понимает ее чувства и уважает их, почему-то была.

Утром навалилось много дел. У одного из платьев мачехи отпоролся подол, а на самой дорогой и нарядной модели Люсиль появилось пятно.

Удалять его пришлось очень осторожно, чтобы не пострадал цвет, и на это у Темперы ушло много времени, гораздо больше, чем на то, чтобы подшить подол.

Утром леди Ротли была невыспавшаяся и капризничала. Она всегда была ленива, физические упражнения для нее ограничивались танцами и неспешными прогулками по газону. Она не привыкла ложиться поздно, как было принято на юге Франции.

— А может, сегодня и не вставать? — полувопросительным тоном проговорила она, позавтракав.

Темпера посмотрела на нее с ужасом.

— Как тебе могло такое прийти в голову, матушка? Ты же знаешь, нам дорог каждый час, каждая минута! А к тому же я узнала, что сегодня здесь будет ланч.

— Ну конечно, — воскликнула леди Ротли. — И граф приедет! Он мне вчера говорил. Это прекрасно. Я чувствую себя уже лучше. Я приму ванну, Темпера, а потом ты меня причешешь и сделаешь настоящей красавицей.

— Что за граф? — спросила Темпера. — Мы уже не раз говорили о нем, но ты так и не назвала его имени.

— У него ужасная фамилия! Я с трудом могу ее выговорить, — отвечала леди Ротли. — Караваджио! Граф Винченцо Караваджио. Боже, ну и имечко!

— Ты уверена? — спросила Темпера.

— Разумеется, уверена.

— Но Винченцо Караваджио был другом отца.

— Знаю. Он мне сам говорил.

— Но послушай, матушка, мы с ним встречались. Не сболтни лишнего в разговоре с ним.

— Ты вряд ли произвела на него впечатление. Он ни разу о тебе не упомянул, хотя говорил о твоем отце. Вероятно, у них были общие интересы.

— Ну еще бы! — нетерпеливо перебила ее Темпера. — Разве ты не слышала, что у графа Винченцо Караваджио одно из самых знаменитых собраний скульптуры в Италии? Вилла Караваджио неподалеку от Рима почти так же известна, как вилла Боргезе, и папа часто о ней говорил.

— Меня не интересуют его коллекции, и если ты начнешь описывать мне какие-нибудь статуи, я с ума сойду! Меня интересует граф. Если бы ты только знала, какие прелестные вещи он говорит своим чудным, музыкальным голосом!

— Послушай, матушка, — взмолилась Темпера. — Я слышала папины рассказы о графе с самого детства. Я знаю, что он рано женился и был очень несчастлив в браке. Он вдовеет уже десять или пятнадцать лет, и я уверена, у него и в мыслях нет снова жениться.

— Он говорит не о женитьбе, а о любви!

— Матушка, ну как ты можешь его слушать? Ты не хуже меня знаешь, что сотни мужчин готовы твердить тебе о любви, потому что ты такая красивая. Но нам для тебя нужен муж!

— Знаю, — согласилась леди Ротли. — Ты права, Темпера, но мужья никогда не говорят такие очаровательные вещи и так красноречиво, как граф.

Темпера готова была ломать руки от отчаяния.

— Ну что мне еще сказать? Ты знаешь, зачем мы здесь, герцог тобой интересуется, иначе он бы тебя не пригласил. А ты проводишь время не с ним, а с этим итальянцем, который, я просто уверена, о браке и не помышляет.

Леди Ротли, рассматривавшая свое отображение в зеркале, повернулась к падчерице.

— Ты такая милая и такая разумная, Темпера, — сказала она, — но ты хочешь отравить мне удовольствие, а мне так хорошо!

Она говорила, как ребенок, которому не разрешают взять еще одно пирожное. Но Темпера даже не улыбнулась. Почти с отчаянием в голосе она продолжала:

— Я желаю тебе счастья, матушка, всего самого лучшего на свете, но ты знаешь, что мы не можем себе этого позволить. Ты забыла, что дома нас ждут бесчисленные счета, налоги, жалованье Агнес и — и тысяча других расходов!

Леди Ротли встала и подошла к окну.

Она смотрела на море, но не любовалась видом.

— Признаться откровенно, Темпера, меня влечет к нему. Быть может, больше, чем к кому-либо когда-либо в жизни.

— Но он итальянец… католик. Он на тебе не женится, — сказала Темпера, — но может предложить тебе стать его любовницей.

— Мне кажется, это вполне может случиться, — тихо сказала леди Ротли, — и я, право, не знаю, что бы я ему ответила.

— Матушка!

Темпера была поражена. Ее тон заставил мачеху повернуться и взглянуть ей в лицо.

Она подошла к падчерице и обняла ее.

— Не смотри на меня так, дорогая, — умоляющим голосом проговорила она. — Это дурно с моей стороны — я знаю, что дурно, — но я ничего не могу с собой поделать.

На мгновение она прижала девушку к себе, а потом отошла и бросилась на постель.

— Теперь я знаю, — продолжала она, как будто говоря сама с собой, — что всю свою жизнь я была, что называется, холодной, бесстрастной женщиной. Я думала, что я влюблена в человека, с которым обручилась. Мне нравился Гарри, и я горько плакала, когда его убили, но его поцелуи оставляли меня равнодушной. — Она помолчала и, не глядя на Темперу, продолжала: — Когда я встретила твоего отца и он влюбился в меня, я им восхищалась, он казался мне обворожительным, и было так замечательно стать леди Ротли.

Темпера хотела просить ее не продолжать, но что-то ее удержало.

— Я была Фрэнсису преданной женой, — тихо говорила леди Ротли. — Я чувствовала себя с ним в безопасности, и никогда раньше я не представляла себе, что значит быть важной особой и встречаться с интересными людьми.

— Матушка… прошу тебя, — с трудом выговорила Темпера.

Но поняла, что мачеха говорит не с ней, а пытается разобраться в собственных мыслях.

— В интимные моменты я хотела доставить ему удовольствие и думала, что все, что требуется от женщины, — это покорность. Я не знала, я и понятия не имела, что смогу чувствовать так, как чувствую сейчас.

Темпера глубоко вздохнула и села на стул перед туалетным столиком.

— Когда граф говорит со мной, — почти шептала леди Ротли, — у меня мороз по коже, а когда он целует мне руку, мне хочется, чтобы он целовал меня в губы, и я хочу…

Она остановилась.

— Ты еще слишком молода, Темпера, чтобы мне можно было так говорить с тобой. Но иногда мне кажется, как будто ты старше меня, а я на самом деле молоденькая девушка, которая впервые пробудилась и осознала, что она — женщина.

На последнем слове голос леди Ротли дрогнул, и слезы полились из ее голубых глаз по бело-розовым щекам.

— Темпера, — воскликнула она дрожащим голосом, — что мне делать?

Темпера не могла не откликнуться на такой отчаянный зов. Она встала, подошла к кровати и обняла мачеху.

— Все хорошо, дорогая, не плачь, — стала успокаивать она. — Мы найдем какой-нибудь выход.

— Какой? Какой? — рыдала леди Ротли. — Ты права, Темпера, я уверена, он на мне не женится… но я его люблю! Это правда! Я люблю его горячо, страстно, до безумия! Я просто думать больше ни о чем не могу!

«Ничего более ужасного произойти не могло», — подумала Темпера.

Но видеть мачеху в слезах она не могла. Ведь она так редко плакала.

Темпера утирала ей слезы и говорила с ней, как с ребенком.

— Не плачь, будешь плохо выглядеть! А граф и герцог привыкли к тому, что ты красавица, самая очаровательная женщина на свете. Ты не должна их разочаровывать!

Леди Ротли села в постели и решительно высморкалась.

— А что, если ни один из них мне… ничего не предложит?

— Мы знаем, что тебе может предложить граф, — сказала Темпера с легкой иронией в голосе, — но судя по тому, что я о нем слышала, он — заядлый ловелас, и когда ты станешь герцогиней, ничто не помешает тебе с ним флиртовать.

— Но как… как я могу выйти за другого, если я… люблю его?

У нее был совершенно несчастный вид. Темпера подумала, что, пожалуй, мачеха была права, назвав себя молоденькой девушкой.

Она умела притворяться светской дамой, любила вращаться в обществе, где замужние женщины имели любовников, ведь браки в аристократической среде — это такие же сделки, как и во Франции; но вот теперь она влюбилась и потеряла голову, как любая простолюдинка.

Пока Темпера ее одевала, леди Ротли говорила только о графе, то превознося его достоинства, то впадая в отчаяние оттого, что ничего для него не значит.

Темпера, как обычно, попыталась перевести разговор в практическое русло.

— Тебе надо решить, матушка, что сказать графу, если он предложит тебе стать его любовницей.

Леди Ротли всхлипнула, но промолчала, и Темпера продолжала:

— Ты не хуже меня знаешь, что, если ты согласишься, ты навсегда потеряешь положение в обществе. Ты не можешь уехать с ним, а потом как ни в чем не бывало вернуться в Англию. — Она сделала небольшую паузу перед тем, как продолжить. — Судя по тому, что ты мне рассказывала, в аристократической среде любовники всегда очень осторожны. Когда кто-то приглашает их погостить у себя в усадьбе, их приглашают вместе, но все делают вид, что это получилось чисто случайно.

— Это верно, — пробормотала леди Ротли.

— А когда роман заканчивается, — продолжала Темпера, — они возвращаются к своим мужьям и женам, словно ничего и не произошло.

Поскольку леди Ротли молчала, Темпера решительно подвела итог.

— Но у тебя нет мужа, матушка, тебя некому защитить в случае скандала, который вызовут отношения с такой известной персоной, как граф.

— Он бы не оставил меня… нищей, — слабо возразила леди Ротли.

— Ну да, он бы оделил тебя деньгами. Но зачем тебе деньги, если тебя не будут приглашать на балы, приемы и рауты, которые ты так любишь? Ты знаешь не хуже меня, что двери таких домов, как герцогский, будут для тебя навсегда закрыты.

— Ты совершенно права, и все твои слова справедливы, но я люблю его, Темпера, я его люблю!

Чувствуя, что слезы вот-вот хлынут снова, Темпера постаралась успокоить мачеху, причесала ее по-новому и еще более к лицу и нарядила в одно из самых красивых платьев.

— Не думай о будущем и радуйся настоящему, — убеждала она ее. — Вчера ты имела успех, постарайся сегодня выглядеть еще лучше! Как говорил папа, когда раздражался: «Завтра сочтемся, а сегодня черт с ним!»

— Темпера!

Леди Ротли, казалось, была уязвлена, но немного спустя все-таки рассмеялась:

— Ах, Темпера, как я тебя люблю! Ну разве есть у кого-нибудь такая добрая и милая падчерица?

С внезапной переменой настроения лицо ее осветилось улыбкой.

— Солнце сияет, — сказала она. — Мы в гостях у герцога. И граф только и ждет, чтобы признаться мне в любви. Чего еще желать женщине?

— Ничего. Разве только быть похожей на тебя, — отвечала Темпера.

— Сейчас сойду вниз и всех поражу! — сказала леди Ротли. — Хоть одно утешение, что леди Холкомб готова мне глаза выцарапать!

Темпера засмеялась, но когда мачеха вышла, улыбка ее погасла, и она без сил опустилась на стул, размышляя о ситуации, в которой она оказалась.

Она старалась вспомнить, что в свое время говорил ей о графе отец.

Она видела его раза два или три, но он не обратил на девочку-подростка никакого внимания.

И все же что-то подсказывало ей, что ничто не ускользает от его темных глаз и память у него хорошая.

«Как бы там ни было, он не должен меня увидеть», — подумала она.

Ей внезапно пришло в голову, насколько это повредило бы мачехе, если бы стало известно, что собственная падчерица состоит у нее в горничных.

Такого рода сплетни мгновенно распространяются среди людей, которым нечего больше делать, как перемывать друг другу косточки.

Все это раздуют и преподнесут как сказку о злой мачехе, измывающейся над своей хорошенькой падчерицей.

«Я не должна попадаться на глаза не только графу, но и герцогу, и уж конечно, лорду Юстасу», — думала Темпера.

Она еще больше укрепилась в этом намерении, услышав за завтраком разговор мисс Бриггс и мисс Смит.

Она узнала, что леди Холкомб проиграла вчера значительную сумму в баккара и по этому поводу имела неприятный разговор с супругом.

Сэр Уильям, в свою очередь, выиграл маленькое состояние, и в казино вышел скандал, так как какая-то женщина обвинила его в том, что он забрал ее выигрыш вместе со своим.

Откуда камеристкам стали известны все эти подробности, Темпера не имела представления, но у них всегда находилось, что рассказать друг другу, и только Темпера не могла внести никакого вклада в разговор.

— Могу вам еще кое-что рассказать, — сказала мисс Бриггс, поднося к губам огромную чашку чая. Завтраки, обеды и ужины неизменно сопровождались у них чаепитием.

— А что такое? — осведомилась мисс Смит.

— Его милость снова принялся за свои проделки.

— Вы имеете в виду лорда Юстаса?

— А кого же еще? — презрительно протянула мисс Бриггс.

— И что же он сотворил теперь? — поинтересовалась мисс Смит.

— Когда я шла в спальню ее милости сегодня утром, я услышала, что кто-то в башне взвизгивает и хихикает.

— Да неужели! — воскликнула мисс Смит, и глазки у нее заблестели от любопытства.

— Я случайно уронила одну вещь и, наклонившись, чтобы ее поднять, увидела, как дверь из комнаты его милости отворилась и оттуда вышла Мадлен.

— Это которая? — спросила мисс Смит.

— Ну такая крупная, грудастая, и притом еще страшно дерзит, если мне удается понять, что она говорит.

— Я ее знаю, — заметила мисс Смит, — и никогда бы не стала ей доверять.

— И были бы правы, — согласилась мисс Бриггс. — Волосы у нее были растрепаны, передник измят, и пока она закрывала дверь, я успела увидеть его милость в неглиже.

— Ну и ну! — ахнула мисс Смит. — А я-то думала, что хоть горничных он оставляет в покое.

— Кто-кто, только не он, — с удовлетворением заявила мисс Бриггс — Он всегда и со всеми таков. Помню, года два назад, когда мы гостили на севере у герцога Хальского…

Она пустилась в подробный рассказ о похождениях лорда Юстаса и хорошенькой горничной, но Темпера уже не слушала.

Она вспомнила, как ей удалось счастливо избежать столкновения с ним сегодня утром и как одного его взгляда при первой их встрече ей хватило, чтобы понять, что надо держаться от него подальше.

Он был одним из тех типов, которые, как она слышала, соблазняют одиноких молоденьких гувернанток, а тех потом увольняют без рекомендаций.

«Негодяй, — подумала она. — Не могу поверить, что герцогу известно о его поведении, иначе он бы его не пригласил».

Ее, как ножом, пронзила мысль, что и герцог может считать прислугу легкой добычей. Но она тут же устыдилась этой мысли.

Как может человек, способный понять то, что она говорила про красоту ночи, которую нужно наблюдать и слушать, не быть порядочным и честным?

Как бы ни вел себя лорд Юстас, она была готова голову отдать на отсечение, что герцог чист и безупречен.

И все же и его придется избегать.

Эта мысль тяготила ее, но она дала себе слово, что не сделает ничего, что бы могло отвлечь его от мачехи.

Нелепо и думать, что она могла заинтересовать его как женщина, но она могла заинтересовать его как художник. Это, конечно, совсем другое дело, но все равно такое переключение внимания ни к чему.

Темпера была уверена, что, если бы герцог сделал мачехе предложение, она не стала бы флиртовать с графом. Она знала, как любит мачеха великосветское общество и как мечтает стать в нем звездой первой величины.

И от всей души надеялась, что леди Ротли не станет открыто показывать предпочтение, которое она отдает обольстительному графу.

Когда Темпера была ребенком, он казался ей стариком, потому что был почти ровесником ее отца. Но теперь, думая о нем, она припоминала его темные сверкающие глаза на худощавом лице с чертами подлинного патриция. Вспоминала его голос, бархатный и звучный, и еще ей теперь казалось, что он часто смеялся.

«Это как раз то, что нравится мачехе, — думала она, — игристое пенистое шампанское, которому ей придется предпочесть респектабельное английское меню».

Метафора ее позабавила, но она тут же вернулась к мыслям о серьезности своего положения.

Единственная случайность, которую она не предусмотрела в их рискованном предприятии, это возможность, что мачеха впервые в жизни влюбится.

Но именно это и случилось.

Она была влюблена, и единственное, что удерживало ее на стезе добродетели, был прирожденный снобизм.

Все это так беспокоило Темперу, что, вернувшись в свою комнату, она долго стояла в нерешительности, погруженная в путаницу своих мыслей, не в состоянии взять в толк, где находится.

Но наконец она сказала себе, что, если она намерена положить картину на стол герцогу, сейчас для этого самый подходящий момент.

Гости завтракали на террасе.

Еще и часа не прошло, как они сели за стол, а Темпера знала, что ланч длится вдвое, если не втрое, дольше.

Увитая бугенвиллеями терраса была восхитительна. Сидевших гостей защищал от солнца навес. Решетка отгораживала их от лежащей внизу пропасти. Темпере показалось, что терраса напоминает орлиное гнездо, высокое, но надежное и безопасное.

Это был ее шанс, которого она ждала.

Взяв картину, она осторожно спустилась вниз, подумав, что, если она кого-то встретит, лучше всего будет сказать, что она ищет потерянный носовой платок. Гостиная оказалась пуста, и только издали доносились голоса и смех.

Она бросила быстрый взгляд на картины, словно поздоровавшись с ними, как со старыми друзьями.

Вошла в кабинет герцога и, к своему облегчению, никого там не застала.

Она положила картину на стол, чувствуя себя так, будто сделала безвозвратный шаг к чему-то совершенно новому, повела себя так, как никогда раньше.

Она не повторит прежних ошибок, и больше нельзя выходить из дома ночью, она ни за что не рискнет еще раз встретиться с герцогом при лунном свете.

Это опасно не только для их с мачехой планов, но и для нее самой.

Она не стала копаться в причинах этого предчувствия: в глубине души она знала, в чем дело, но не решалась признаться даже себе самой.

На столе лежал огромный бювар с серебряными уголками и монограммой герцога на обложке, тоже из серебра.

Чернильница выглядела очень красиво. У Темперы не было сомнений, что она сделана еще при Карле Втором и представляет собой большую редкость.

Какое-то время Темпера рассматривала ее, прежде чем прислонить к ней свою картину. А потом, повинуясь непреодолимому порыву, она подняла взгляд на ангела Леонардо да Винчи.

Кто бы ни был автором копии, она была выполнена мастерски. Темпера была уверена, что художник копировал свою картину с оригинала в Лувре, а не с варианта, что хранится в Национальной галерее.

— Неужели я на него похожа? — спросила она себя.

Нежное, тонкое лицо ангела настолько запечатлелось в ее сознании, что стало ей знакомо так же, как ее собственное отражение в зеркале.

А что думает об этом герцог?

Темпера сказала себе, что, если бы он заметил в ней сходство с ангелом, которого видит перед собой каждый раз, когда садится за письмо, он бы наверняка упомянул об этом.

Прошлой ночью они были так близки, что она почти могла читать его мысли, и он тоже понимал все, что она хотела выразить. Когда они заговорили о картинах в его кабинете, он мог бы сказать, что ее лицо напоминает ему какой-то образ Леонардо да Винчи, написанный четыреста двадцать один год назад.

«Быть может, это придет ему на ум потом», — подумала Темпера и тут же испугалась скрытого смысла собственного предположения.

Она направилась к двери, но не устояла и задержалась, чтобы еще раз взглянуть на «Мадонну в храме».

«Она выделяется среди других сокровищ в этой комнате, — подумала Темпера, — как редкий алмаз».

Взгляд ее задержался на одеянии Мадонны, на венце на ее голове, сияющем в солнечном свете, проникавшем сквозь готические окна храма. И вдруг Темпера замерла на месте.

Она всмотрелась в картину, шагнула ближе и всмотрелась еще пристальнее.

Она закрыла глаза, сморгнула и повернулась чуть-чуть влево, чтобы посмотреть под другим углом зрения.

Что-то тут было странное, чего она раньше не замечала, — или она просто забыла?

Темпера никак не могла понять, в чем дело, но картина выглядела по-другому.

Она сказала себе, что это ей только кажется. Картина, конечно, была все та же, какую она увидела в первый раз, когда та так взволновала ее, как самое прекрасное творение из всех, какие она только видела.

Но теперь картина не вызывала у нее такого чувства. Не говорила с ней. Ее дух не затрагивал в ней ни одной струны.

Что случилось? В чем дело?

Темпера сняла картину с крючка и поднесла к окну. Несколько минут она вглядывалась в нее, а потом повернула обратной стороной.

И тут без всяких видимых доказательств на основании одного лишь глубокого убеждения она поняла, что перед ней подделка.

* * *

Пройдя под аркой калитки, Темпера вышла за ворота и, свернув с дороги, пошла по узенькой, извивающейся тропинке, ведущей в долину.

Миновав оливковую рощу и оказавшись там, где ее уже невозможно было увидеть из замка, она села на траву.

В любое другое время ее очаровали бы лиловые гиацинты, желтые и красные жонкили и дикие анемоны. Но сейчас она сидела, прислонившись к стволу старого оливкового дерева, погруженная во мрак собственных мыслей.

Словно после долгого пути по солнечной долине перед ней разверзлась пропасть, которую она не могла ни пересечь, ни обойти.

У нее не оставалось сомнений в том, что произошло на самом деле, словно кто-то ясно сказал ей, что подлинник «Мадонны в храме» заменили подделкой.

Не было также и никаких сомнений в том, кто именно это сделал. Зачем бы еще лорду Юстасу вставать в такую рань? Что ему делать в кабинете герцога? Зачем он там оказался?

Теперь Темпера поняла, что он стоял перед картиной. Он только что повесил подделку на место оригинала и отступил, чтобы оценить эффект.

Войди она в гостиную несколькими минутами раньше, она ничего бы не увидела. Даже узнав подделку, она бы не догадалась, кто мог бы украсть оригинал.

Никаких сомнений не оставалось, но вся трудность была в том, что она не знала, как ей поступить.

Она видела, что подделка превосходна. Она слышала о европейских художниках, так искусно копировавших картины, что они могли ввести в заблуждение даже экспертов.

Если бы она сама не так тщательно рассмотрела «Мадонну в храме» еще в первый раз, ее бы тоже ввела в заблуждение копия, висевшая сейчас в раме.

Но в оригинале было нечто совершенно особенное, вызывавшее у нее сердечный отклик. Как говорил отец, нужно уметь слушать, что говорит тебе картина. Трудно это объяснить, но это безупречный способ отличить оригинал от копии.

«Отца бы такая подделка не обманула ни на минуту, — подумала Темпера, — а меня сколько угодно, будь это какая-нибудь другая картина».

Этот шедевр имел для нее особое значение, как и для герцога. При мысли о нем Темпера стиснула руки и стала напряженно думать, что же теперь делать.

Будь она обычной гостьей, стоило ей рассказать ему, что именно произошло, и вор был бы пойман.

Но если она сделает такое заявление, притворяясь тем, кем она не является, последующий скандал непременно выявит, кто она такая на самом деле.

Даже если бы решили не вызывать полицию, что, как подозревала Темпера, в случае пропажи такой ценной вещи просто неизбежно, герцог и его управляющий начнут расспрашивать прислугу, и все будут ходить под подозрением, пока не обнаружится настоящий преступник.

При этих обстоятельствах подозрение непременно в первую очередь падет на нее.

Ведь уже известно, что она умеет писать маслом, и сразу стало ясно, что она не обычная камеристка, какой притворяется!

Темпера не сомневалась, что в конце концов ее бы оправдали, но все равно уже не удастся скрыть, что она — дочь своего отца.

Более того, задолго до конца расследования граф, несомненно, узнает ее, раз он собирается гостить в замке.

Воображение Темперы живо нарисовало ей картину общего переполоха, который последует, если она расскажет герцогу о случившемся. Все это не только крайне неловко, но и совершенно ужасно для мачехи.

Темпера закрыла лицо руками и пыталась сосредоточиться. Какой же еще может быть выход? Ничего не делать и надеяться, что они с мачехой покинут замок до того, как герцог узнает, что произошло с его картиной.

Но ее тревожили опасения, что задолго до того, как они уедут, граф, осматривая коллекцию герцога, что он не преминет сделать, так же, как и она, заметит, что с картиной что-то не так.

При повороте хода событий она в ловушке, выхода из которой она не видит.

«Ах, папа, — взмолилась она в душе, — где бы ты ни был, помоги мне! Мне так нужна твоя помощь!»

Глава 5

Чем больше Темпера ломала голову над тем, что ей делать, тем больше приходила в смятение.

У нее было такое ощущение, что все вокруг разлетелось на мелкие кусочки, которые никак не удается собрать в единое целое.

Любой шаг, какой она могла сделать, был опасен, а всего опаснее было бездействие.

Не будь в замке графа, подделка еще долго могла бы оставаться незамеченной.

Многие видят то, что они ожидают увидеть, и герцогу картина была настолько хорошо знакома, что даже он мог вполне удовольствоваться тем, что она висит на своем обычном месте, и не стал бы особенно к ней присматриваться.

Но Темпера была уверена, что, гостя в замке, граф рано или поздно осмотрит все картины и начнет обсуждать их с герцогом. Так всегда поступали знатоки, вроде ее отца.

Даже если они видели картину сотни раз, они снова останавливаются перед ней, чтобы осмотреть и заново оценить, и как часто говорил отец, послушать, что она им скажет.

«Надо что-то делать», — твердила себе Темпера. Вопрос был только в том — что именно?

Она сидела в тени оливкового дерева, невидящими глазами глядя на лежавшую перед ней долину, не сознавая ничего, кроме собственной растерянности.

Она не замечала окружающей ее красоты, не слышала жужжания пчел, не ощущала аромата растений.

Раздавшийся рядом с ней насмешливый голос заставил ее вздрогнуть.

— Я мог бы показать вам места, где можно спрятаться и получше.

Она взглянула на герцога широко раскрытыми глазами, и он показался ей еще выше ростом и величественнее.

Темпера не могла не почувствовать, что всем своим существом ощущала его присутствие.

— Что случилось? Почему у вас такой встревоженный вид? — спросил он.

Она отвернулась, удивившись, что он заметил ее состояние. Сердце ее почему-то забилось сильнее.

Он сел с ней рядом среди цветов.

— Вы чем-то расстроены? — спросил он.

В его голосе прозвучала еще незнакомая ей завлекающая нотка.

— Нет… нет… ничего, — пробормотала она.

Темпера понимала, как должно быть досадно человеку услышать такой бессмысленный ответ, когда очевидно, что что-то не так.

— Это неправда, то, что я вам сказала, — быстро добавила она, — но я не могу ничего рассказать вашей светлости.

— Но почему? — спросил он. — И почему вы здесь прячетесь?

Она не отвечала, и он с улыбкой добавил:

— Если вы пытаетесь спрятаться от меня, могу вас заверить, что это невозможно. Ребенком я жил здесь месяцами, и мне знаком каждый утолок, где меня не могли отыскать ни няня, ни гувернеры.

Темпера вздохнула.

Ей так хотелось расспросить его про его детство, услышать его бархатный голос, приковывавший ее внимание к каждому произносимому им слову.

Но вспомнив свои обстоятельства и то, что ей никак нельзя сидеть рядом с ним, она сказала:

— Если ланч уже закончился, ваша светлость, мне пора возвращаться в замок. Ее милость…

— Вы опоздали, — перебил ее герцог. — Ее милость не нуждается в ваших заботах. Она поехала кататься с графом в его автомобиле.

— О нет! — невольно вырвалось у Темперы.

Она пришла в ужас от известия, что леди Ротли оказалась наедине с графом, но, к счастью, герцог истолковал ее испуг по-другому:

— Не стоит беспокоиться о безопасности ее милости, — сказал он. — Уверяю вас, граф — опытный водитель, и его машина — одна из самых современных и безопасных моделей.

«Безнадежно даже пытаться помешать мачехе делать то, чего делать никак нельзя, — подумала Темпера. — Как она может быть настолько безрассудной, чтобы поехать одной с графом и дать повод сплетникам судачить о них?»

— Ну не надо так беспокоиться, — продолжал уговаривать герцог. — Я уверен, хотя воспитание и не позволяет мне спросить об этом, что леди Ротли старше вас и вполне способна о себе позаботиться.

— Ее милость очень… импульсивна, — сказала Темпера, тщательно подбирая слова. — Она такая добрая и… мягкая, что просто не способна отказать, когда ее о чем-то просят.

— Я вижу, хоть вы и очень дипломатичны, стараясь уклониться от прямых оценок, что вы не одобряете графа Винченцо Караваджио.

— Не в моем положении одобрять или не одобрять, ваша светлость. Но я боюсь, что итальянцам свойственно красноречие. Для них это не более чем проявление хороших манер, а англичане порой истолковывают это неправильно.

— Откуда вам это известно? — удивился герцог. — Не могу поверить, что в вашем возрасте и при той жизни, какую вы ведете, вы могли бы свести хоть какое-то знакомство с итальянцами.

Темпера с опозданием поняла, что совершила очередную оплошность.

Она хотела дать герцогу понять, что мачеха неопытна и наивна, но своими словами скорее ухудшила, чем приукрасила, ситуацию.

Герцог смотрел на ее профиль, рисовавшийся на фоне окружавших долину скал. Молчание нарушал только шум небольшого водопада.

— Я не был здесь много лет, — заговорил снова герцог непринужденным тоном, — и вам, может быть, полезно будет узнать, что неподалеку отсюда есть пещера, которую никто из моих гувернеров так и не обнаружил.

Темпера чувствовала, что он ее дразнит, и этого уж никак нельзя было позволять.

— Я ни от кого не прячусь, ваша светлость, — сказала она, — и мне кажется, что мне уже пора вернуться в замок, а вам… не следует быть здесь вместе со мной.

— Кто мне будет указывать, что мне следует или не следует делать? — возразил он. — Я сам себе хозяин.

— Да… да, конечно, — поспешно согласилась Темпера, — но если кто-нибудь нас здесь увидит, он сочтет это очень… странным.

— Полагаю, очень маловероятно, чтобы нас кто-нибудь здесь увидел, потому-то вы и пришли сюда.

— Я никак не могла ожидать, что ваша светлость… последует за мной.

— Я знаю, — сказал он, — но вы же могли предположить, что я захочу поблагодарить вас за подарок? Ведь это подарок, не так ли?

На секунду замявшись, Темпера отвечала:

— Если… вашей светлости угодно… принять его.

— Да, разумеется, и могу сказать, не впадая в итальянское красноречие, что нахожу у вас незаурядный талант и исключительное чувство света.

Темпера почувствовала, как краска заливает лицо.

— Ваша светлость… очень добры, — проговорила она, запинаясь.

— И я уже знаю ответ на заданный мною вопрос, — продолжал он. — Дело в том что у вас есть проблема, которой вы не хотите со мной поделиться.

Темпера слегка развела руками.

Как она могла дать ему понять, что, не говоря уже о полной невозможности для нее делиться с ним своими проблемами, ему не следовало бы сидеть здесь рядом с ней, в то время как мачеха развлекается с графом, который окончательно ее скомпрометирует.

— Многие обращались ко мне со своими проблемами, — мягко продолжал герцог, — я могу без ложной скромности сказать, что редко так бывало, чтобы я был не в состоянии помочь или хотя бы дать необходимый совет. Мне бы хотелось, чтобы вы мне доверились.

— Это невозможно! Совершенно… невозможно! — горячо возразила Темпера, чувствуя, что ей трудно устоять против его просительного тона. — Ваша светлость должны меня простить. Я знаю, вы думаете, что я глупо веду себя, но с моей проблемой могу справиться только я сама.

— Вы уверены? — спросил герцог.

Словно повинуясь его воле, она взглянула на него, и так как они сидели рядом, их глаза встретились.

Время, казалось, остановилось, ей стало трудно дышать.

У нее было такое ощущение, что их только двое на всем свете, и в то же время Темпера остро чувствовала лежавшую между ними пропасть, на дне которой были ее мачеха, ее собственное ложное положение и, что хуже всего, подделка вместо его картины.

— Скажите же мне, в чем дело? — произнес он с мольбой в голосе.

Какое-то мгновение Темпера была готова во всем признаться. Она чувствовала, хотя он даже не шевельнулся, что его руки тянутся к ней. Достаточно было бы одного ее легкого движения, и она оказалась бы в его объятиях.

С нечеловеческим усилием она отвернулась; волшебство нарушилось, причинив ей почти физическую боль.

Она порывисто поднялась на ноги.

— Я должна возвращаться… ваша светлость, — сказала она. Голос ее звучал по-детски испуганно. — Я умоляю вашу светлость не говорить со мной… не приближаться ко мне. Я… я не могу объяснить, но этого не должно больше быть.

Герцог не тронулся с места. Она взглянула в его прекрасное лицо. Солнечный луч, проникающий сквозь листья оливы, золотил его волосы.

Со звуком, похожим на рыдание, она повернулась и устремилась по извилистой дорожке обратно в замок.

Войдя к себе в комнату, где ей показалось жарко и душно, Темпера рухнула на постель.

— Почему? Почему? Почему он вызывает у меня такие чувства? — спрашивала она себя.

Она знала ответ, но в то же время не осмеливалась прислушаться к своему сердцу, говорившему ей то, что рассудок отвергал как невозможное.

* * *

Вернувшись из поездки с графом, леди Ротли сияла, как бриллиант в солнечных лучах.

С тех пор как она полюбила, лицо ее стало еще красивее, и, глядя на нее, Темпера недоумевала, как можно устоять против такого обаяния.

— Тебя не было, Темпера, когда граф пригласил меня покататься с ним, — весело сказала она — Но я нашла жакет, чтобы надеть на платье, а леди Барнард очень любезно одолжила мне шифоновый шарф на шляпу.

Она бросила вещи на кровать и подошла к Темпере, в восторге продолжая:

— Это было чудесно! Мы мчались со скоростью по меньшей мере пятнадцать миль в час! И граф обещал покатать меня на своем новом гоночном автомобиле, у которого скорость тридцать миль в час! Подумай только, Темпера! Просто невозможно вообразить такую скорость!

— Ты не имела права уезжать с графом — Темпера буквально выдавила из себя эти слова.

— Никто больше меня не приглашал, — возразила леди Ротли. — К тому же мне хотелось поехать. Это было замечательно, Темпера, — я никогда еще не была так счастлива!

— Матушка, будь же наконец благоразумна, прошу тебя. Я знаю твои чувства к этому человеку. Предположим, ты примешь его предложение, а через пять лет, а может быть, и раньше, ты ему наскучишь… и что тогда?

— Не знаю, — отвечала леди Ротли. — Мне все равно! Я люблю его, Темпера! Когда он рядом, я просто не замечаю никого вокруг — они для меня просто не существуют!

— А герцог?

— Можешь не верить, но если герцог сделает мне предложение, я ему откажу.

— Я не хочу тебе верить, — сказала Темпера — Если он сделает тебе предложение, ты его примешь.

— Нет! Ни за что! — воскликнула леди Ротли, стукнув кулаком по туалетному столику. — Мне нужен только Винченцо, а все остальные — просто пустая трата времени!

— Тебя пригласили остаться еще на неделю, — холодно проговорила Темпера — Потом нам придется вернуться в Лондон. Ты спрашивала графа, какие у него планы?

— Нет!

— Он не говорил, что приедет в Лондон? — продолжала настаивать Темпера.

— Нет!

— А как ты думаешь, может он это предложить?

Леди Ротли закрыла лицо руками.

— Не мучай меня, Темпера! Я знаю, что ты хочешь сказать. Я не так глупа чтобы этого не понимать! Но как я могу не быть с ним, если представляется случай? Сидеть с ним рядом в автомобиле — это райское наслаждение! О боже, откуда у меня такие чувства? Что мне делать?

Обе молчали. Темпера устало опустилась на стул.

— У меня нет ответа на этот вопрос, матушка.

На самом деле, сказала она себе позднее, у нее ни на какие вопросы нет ответа.

Все было слишком сложно, слишком запутанно, и даже сейчас, когда она разговаривала с мачехой, ее терзала мысль, что внизу висит фальшивый ван Эйк, ожидая, пока его обнаружат.

Из рассказов отца ей было известно, что итальянцы проявляют неслыханную гордость и строгость, когда речь заходит о чести семьи.

Если из-за картины возникнет скандал, в котором окажется замешана мачеха, все ее шансы на будущее не только с герцогом, но и с графом, будут потеряны.

«Едва станет известно о подделке, первым делом заподозрят меня», — подумала Темпера. И она так и останется под подозрением, пока не сможет оправдаться, а это будет непросто.

К тому времени, как она сможет открыть свое настоящее имя и предъявить обвинения лорду Юстасу, заголовки газет уже будут вовсю кричать об обмане, который затеяли они с мачехой, не говоря уже о том, что леди Ротли так бедна, что не может позволить себе нанять настоящую горничную.

К этому могут примешать даже отца, оказавшегося неспособным обеспечить вдову и дочь.

Это будет что-то вроде камнепада в горах, когда один маленький камешек толкает другой, и все они летят вниз, один за другим, пока не обрушится весь горный склон.

«Я должна ее спасти», — сказала себе Темпера, не видя при этом никакого способа это сделать, как ни старалась она что-то придумать.

Мачеха встала из-за туалетного столика и начала раздеваться.

— Отдохну-ка я, пожалуй, пока можно, — сказала она. — Мы сегодня опять, наверно, вернемся поздно.

— А почему? Куда вы собираетесь?

— Мы ужинаем в Монте-Карло у русского великого князя Бориса. Он устраивает грандиозный праздник в Отель-де-Пари. А потом, вероятно, будут танцы, а после этого мы поедем в казино.

— Тогда тебе лучше надеть белое платье, — машинально отозвалась Темпера.

Когда она говорила, мозг ее был занят другим; мысль вертелась вокруг одной и той же темы, так и не найдя выхода.

— Да, белое будет очень эффектно, — согласилась леди Ротли, зевая и потягиваясь. — Я хочу спать, Темпера, а когда проснусь, не будем больше спорить, что правильно, а что нет.

— Хорошо, — ласково согласилась Темпера. — Я ни слова больше не скажу. Будь только красива и счастлива.

Леди Ротли улеглась в постель, и Темпера задернула шторы.

«Как долго продлится это счастье?» — подумалось ей.

* * *

Темпера шла по коридору к себе.

В замке было тихо. Она знала, что все гости отдыхают, и ей захотелось спуститься вниз, чтобы еще раз взглянуть на «Мадонну в храме» и убедиться, не ошиблась ли она.

Но наверняка кто-нибудь мог ей там встретиться, да и в любом случае это было излишне.

Утром, взяв картину в руки, она уже убедилась, что это подделка, и ее уверенность была непоколебима.

«Может быть, лучше сказать герцогу правду, прежде чем он сам об этом узнает?» — подумала она.

И вдруг ей стало совершенно ясно, что она должна сделать!

Не нужно ничего говорить ни герцогу, никому другому!

Просто нужно поменять подделку на оригинал, украденный лордом Юстасом.

Как только ей пришло это в голову, она поняла, что таким образом решились бы все проблемы — ее тревоги, ее опасения быть обнаруженной и — что самое главное, — герцог не лишился бы своей картины.

Она беспокоилась не только о себе и о мачехе — она беспокоилась и о нем.

Темпера могла представить, что сама бы чувствовала в подобных обстоятельствах, как мучительно было бы лишиться чего-то, столь для нее дорогого.

Сердце у нее забилось. Теперь, когда туман неопределенности рассеялся, она отчетливо увидела все, как при свете дня.

Если она немедленно не сделает какие-то шаги, лорд Юстас успеет сбыть картину.

Темпера пыталась сообразить, что бы она стала делать на его месте. Она присела на кровать и закрыла лицо руками, изо всех сил стараясь сосредоточиться.

Итак, он заменил оригинал подделкой. Проделав это, он отнес ван Эйка наверх, в свою спальню. Там он спрятал его в надежное место, где картину никто не обнаружит, пока он гостит в замке.

«Даже завладев оригиналом, он не решится сразу покинуть замок», — догадалась она.

Если пропажу обнаружат, такой поступок мог бы навлечь на него подозрения.

«Нет, — решила Темпера, — он будет вести себя нормально и естественно и не уедет из замка раньше времени».

А потом ему придет телеграмма, срочно вызывающая его в Англию, или, всего вероятнее, он просто уедет в конце недели погостить у друзей по соседству. Вот тогда-то он и захватит с собой картину.

А пока картина еще здесь, в его спальне, Темпере предстоит ее вернуть.

Одно она знала наверняка: лорд Юстас плохо разбирается в живописи.

Подделка была неплохая, и если бы он увидел ее в раме на стене, вряд ли заподозрил бы, что тут что-то не так.

А вот кто-нибудь другой, например, граф, ее отец, и, может быть, герцог, без всяких проверок определили бы, что это не подлинный ван Эйк.

Темпера была уверена, что лорда Юстаса и ему подобных привлекало в картине только одно: сумма, которую можно за нее получить.

Она подозревала, что у него уже был наготове покупатель, быть может, торговец картинами или богатый американец, один из тех, кто всегда готов приобрести старых мастеров для своей частной коллекции, не задавая вопросов, откуда они берутся.

«Надо пробраться к нему в комнату, — сказала себе Темпера, — найти, где он спрятал картину, взять ее и положить на ее место подделку».

Она понимала, что осуществить это будет нелегко. Если ее застукают, когда она станет менять картины, ее обвинят в краже, как бы она ни старалась оправдаться.

Никто не поверит, что она, дочь знаменитого отца, разбирающаяся в живописи, да еще и проникшая в замок под видом камеристки, не преступница.

— Но мне придется пойти на такой риск, — сказала Темпера вслух.

Первым делом следовало выбрать подходящий момент, чтобы обыскать спальню лорда Юстаса.

К счастью для нее, у лорда Юстаса, в отличие от других джентльменов, не было с собой личного камердинера.

Темпера слышала, как мисс Бриггс и мисс Смит обсуждали мужскую прислугу, и если у лорда Холкомба и сэра Уильяма были свои камердинеры, лорда Юстаса обслуживал один из лакеев.

Учитывая это обстоятельство, она могла точно определить момент, когда можно будет обыскать комнату лорда Юстаса.

Когда герцог и его гости ужинали дома, ужин для прислуги подавали до того, как в столовой сервируют стол для господ. Когда же господа ужинали где-нибудь еще, прислуга садилась за стол, как только они уезжали.

Это устраивало повара, который был рад иметь свободный вечер при каждом удобном случае, и Темпера знала, что едва экипажи отъедут от подъезда, как вся мужская прислуга устремится в свою столовую и усядется за сытный ужин.

Вот тут-то она и проскользнет в башню и постарается найти украденного ван Эйка.

Оставалось еще полчаса до того, как пора будет одевать мачеху перед отъездом.

Тем временем Темпера изо всех сил старалась представить себе, где бы лорд Юстас мог спрятать картину.

Он поступил разумно, похитив миниатюру. Холст размером десять на восемь с половиной дюймов легко спрятать. И тут она вспомнила рассказ отца об ужасной краже в одной из галерей в Риме.

Похитители вырезали из рам несколько полотен и вынесли их из галереи. Следующей их задачей было незаметно вывезти картины из города.

Сэр Фрэнсис рассказал ей о разных способах, которыми пользуются воры.

— Полиция знала кое-что о приемах этих мошенников, они обыскивали багаж всех пассажиров поездов в поисках сундуков с двойным дном и пакетов, где могли уместиться свернутые в трубку полотна.

Темпера слушала с интересом.

— У одного была трость, внутри которой можно было скрыть плотно свернутое полотно. Другой сильно хромал, поскольку его нога была обтянута холстом от колена до щиколотки.

Темпера засмеялась.

— Их всех поймали, папа?

— Думаю, почти всех, — отвечал сэр Фрэнсис. — Но труднее всего оказалось обнаружить украденное полотно, которое человек прикрепил прямо к голой спине. И еще одно, которое другой человек спрятал в своем цилиндре. — Он с улыбкой добавил: — Ему бы удался этот трюк, но один из полицейских заметил, что, когда этого типа остановила какая-то дама, чтобы спросить дорогу, он не приподнял цилиндр. — Сэр Фрэнсис засмеялся. — Столь неучтивый поступок обошелся ему в десять тысяч фунтов — столько стоила картина, — и в семь лет тюрьмы!

«Надо заглянуть в цилиндр лорда Юстаса», — подумала Темпера.

Он мог засунуть полотно еще и под ковер или спрятать за другой картиной, висевшей у него в комнате, до тех пор, пока он остается в замке.

— Опытный вор, — говорил сэр Фрэнсис, — редко пользуется шкатулками с замком — это слишком явно, а бриллианты легче всего спрятать в книжном переплете.

Лорд Юстас похитил не бриллианты. Но «Мадонна в храме» была такой маленькой, что ее можно было спрятать в сложенной газете или засунуть в рамку с фотографией.

Темпера мысленно составила список всех мест, которые следовало обыскать, и ее беспокоила только то, хватит ли времени на поиски, пока прислуга сидит за ужином.

— Ты что-то слишком задумчива, дорогая, — сказала леди Ротли, когда Темпера ее причесывала.

— Стараюсь сделать тебя еще красивее, матушка.

— Вечер будет чудесный, — мечтательно произнесла леди Ротли. — Я в этом уверена.

Проспав час, она вышла из депрессии и теперь просто сияла в предвкушении развлечений.

Темпера почти завидовала ей. В своем белом платье она казалась спустившейся с неба на облаке.

— Сегодня ты всех затмишь, матушка! — воскликнула Темпера, подумав при этом не окажется ли нынешний вечер последним, какой мачехе суждено посетить.

Быть может, завтра или послезавтра им придется с позором бежать в Англию, чтобы укрыться в доме на Керзон-стрит.

А что они станут делать дальше?

Но Темпера тут же решительно сказала себе, что такого случиться не должно. Она должна спасти их обеих, и странным образом, у нее было чувство, что отец помогает ей и направляет ее.

Ей казалось, что он стоит рядом. Когда мачеха спустилась вниз и Темпера готовилась услышать шум отъезжающих экипажей, она начала молиться, как не молилась никогда раньше.

— Помоги мне, папа, не дай мне ошибиться. Подскажи, где спрятана картина, — проговорила она вслух.

Темпера так любила «Мадонну в храме», что была почти уверена: ей удастся ощутить исходящие от нее флюиды, так что не придется тратить время на бесплодные поиски.

Однако она ужасно нервничала, пальцы у нее похолодели, ее била дрожь.

Даже в комнате мачехи до нее долетали голоса и смех из гостиной. Они, наверно, решили выпить по бокалу шампанского перед отъездом.

Перед глазами Темперы стояла матушка, изысканная, прекрасная, в белом платье, и ревниво следящая за ней своими зелеными глазами леди Холкомб.

Леди Барнард, наверно, как всегда, мила и приветлива, а граф не спускает с мачехи своих темных выразительных глаз и уже, вероятно, начал говорить ей изысканные комплименты, которые звучат в его устах так искренне.

А что делает в это время герцог?

Этот вопрос огненными буквами вспыхнул в ее сознании. Тоже восхищается мачехой, соперничая с графом ради ее улыбки и взгляда голубых глаз?

Где-то глубоко в груди Темпера ощутила острую боль, как от удара кинжалом.

«Я ревную! — честно призналась она себе. — Нельзя быть настолько глупой, чтобы ревновать к мачехе!»

Она могла видеть себя в зеркале, свое скромное черное платье, бледное лицо в обрамлении темных волос.

Кому придет в голову смотреть на нее, когда рядом с ней мачеха сияет, как солнце… золотое и великолепное, как изображал его Тернер?

Ей казалось, что она все еще слышит голос герцога, и хотя она пыталась приписать это своему воображению, боль не проходила.

Она заставила себя думать о том, что ей предстояло сделать. Ради него, а не только ради себя и мачехи.

Как можно допустить, чтобы он утратил что-то, столь для него дорогое? Как может картина, говорившая с ним на ему одному понятном языке, попасть в чужие руки, достаться кому-то, для кого важна ее стоимость, а не красота?

— Я верну ее! Это мой долг! — прошептала Темпера.

Голоса снизу доносились уже не так громко. Она подошла к двери и осторожно открыла ее.

Она не ошиблась.

Гости вышли в холл. Дамы кутались в накидки, мужчины надевали плащи на атласной подкладке.

Темпера услышала голос герцога, который обращался к гостям:

— Сэр Уильям, вы с супругой поедете в первом экипаже, и, пожалуйста, захватите с собой лорда Юстаса. А вам, граф, я хочу доставить особое удовольствие. Вы будете сопровождать леди Ротли, и прихватите с собой по дороге Лиллингтонов. Я обещал подвезти их с их виллы в Эзе.

— С огромным удовольствием, — отвечал граф.

«Как может герцог отправлять мачеху одну с графом, пусть и в недолгую поездку», — с негодованием подумала Темпера.

Но она знала, что мачеха будет только счастлива, а о чувствах графа тоже догадаться было несложно.

— А мы с вами, Джордж, — продолжал герцог, обращаясь к лорду Холкомбу, — будем сопровождать вашу очаровательную супругу.

Темпера предположила, что леди Холкомб в восторге от перспективы ехать с герцогом и будет считать, что ей в какой-то мере удалось обойти соперницу.

Все общество, болтая и смеясь, направилось к выходу. Через несколько минут первый экипаж отъехал. А за ним и второй. Третий был уже у подъезда.

— Спокойной ночи, Бэйтс, — сказал герцог дворецкому.

— Спокойной ночи, милорд.

Лакеи захлопнули дверцы, и Темпера услышала шорох колес по гравию аллеи.

Лакеи вернулись в холл.

— Сначала поужинаем, — провозгласил Бэйтс торжественным тоном, — а потом уж уберем со стола.

— Я надеялся, что вы так и распорядитесь, мистер Бэйтс, — сказал один из лакеев. — Я уже порядком проголодался!

Кто-то еще пошутил по поводу жадности некоторых, а затем звук их шагов и голосов замер в коридоре, который вел в кухню.

Темпера только этого и дожидалась.

Она знала, что мисс Бриггс и мисс Смит всегда ужинают в это же время и они не станут любопытствовать насчет ее отсутствия, потому что она часто опаздывала и без нее им было удобнее сплетничать.

Она закрыла дверь в комнату мачехи и поспешила к лестнице, ведущей в башню.

Глянув вниз, в холл, чтобы убедиться, что там никого нет, она проворно взбежала по лестнице в спальню лорда Юстаса.

Там было три окна, откуда, как уверял герцог, открывался самый лучший вид. Но Темперу сейчас никакие виды не интересовали.

Комната была тщательно убрана после отъезда лорда Юстаса, и Темпера сообразила: искать в комоде или гардеробе, куда лакей, исполнявший при лорде роль камердинера, имел доступ, было бы пустой тратой времени.

У лорда Юстаса было с собой мало личных вещей. И не было среди них фотографии в рамке, как надеялась Темпера, а коробочка для запонок и кожаный футляр от бритвенного прибора не могли вместить даже миниатюру.

Быстрым взглядом она окинула щетки из слоновой кости. Кроме них, на умывальнике ничего больше не было.

Торопливо пролистала несколько книг на столике у кровати, но тут же поняла, что они не принадлежат лорду Юстасу, так как на них стоял экслибрис герцога.

Может, он сделал тайник за картиной? — и Темпера тщательно осмотрела каждую. Было бы легко подсунуть ван Эйка сзади за раму, но там ничего не оказалось.

Темпера присмотрелась к ковру, но обнаружила, что он накрепко прибит к полу плинтусом, а покрывающие его дорожки каждое утро вытряхивают добросовестные горничные-француженки.

Ею начал овладевать страх.

А что, если все ее планы не сработают и она не найдет картину? А может быть, лорд Юстас уже вынес ее отсюда?

И тут она вспомнила рассказ отца о грабителе, спрятавшем картину в цилиндре.

Темпера открыла гардероб.

В углу, вместе с длинным рядом до блеска начищенных ботинок, стояли две коробки, в каких мужчины возят, путешествуя, свои шляпы.

Обе коробки, как и можно было ожидать, были от Локка, с Сент-Джеймс-стрит. Из коричневой кожи, с ручками наверху и монограммой лорда Юстаса.

Темпера достала одну, поставила на стул и развязала ремни.

Внутри оказался цилиндр, который лорд Юстас надевал днем Темпера достала его и, заглянув внутрь, сразу поняла, что в нем ничего нет. Она положила его на место и открыла вторую коробку.

Как она и ожидала, коробка была пуста, так как лорд Юстас надел свой вечерний цилиндр. Разочарованная, Темпера уже хотела было закрыть коробку и вернуть на место, как вдруг ее осенило.

Изнутри коробки были отделаны атласом. А под ним можно без труда спрятать полотно ван Эйка.

Она тщательно ощупала коробку изнутри. Подкладка везде плотно прилегала к коже.

Но эта мысль настолько завладела ею, что она снова открыла первую коробку. Вынув цилиндр, она снова прощупала подкладку.

Сначала она было опять разочаровалась, но потом заметила, что подкладка не пришита, как во второй коробке, а приклеена.

От волнения сердце у нее, казалось, остановилось.

Она оттянула подкладку и, просунув пальцы между подкладкой и кожей, нащупала что-то.

Извлечь это было делом нескольких секунд.

Темпера не могла сдержать радостного возгласа. Держа полотно в руках, она изумленно уставилась на него.

Это была не «Мадонна в храме» ван Эйка, которую она ожидала увидеть, а «Портрет молодой девушки» Петруса Кристуса.

Она положила полотно на стул и продолжила исследование коробки.

Три минуты спустя перед ней был не только портрет работы Петруса Кристуса, но и «Мадонна в храме» ван Эйка, и «Святой Георгий и Дракон» Рафаэля.

Все три картины были маленькие, спрятать их не составляло труда.

Темпера перевела дух.

Такой добычи она не ожидала. При этом она устало подумала, что ей понадобится куда больше времени, чтобы заменить оригиналы подделками, чтобы лорд Юстас ни о чем не догадался.

Только бы теперь изыскать возможность попасть в кабинет герцога, пока компания еще не вернулась из Монте-Карло!

Она понимала, что придется ждать, пока вся прислуга не уляжется спать, а еще не попасться на глаза дежурному лакею, в чьи обязанности входило дожидаться возвращения господ.

Это будет трудно, подумалось ей.

Но она была так счастлива, обнаружив то, что искала, что все предстоящие трудности, казалось, уже не имели никакого значения.

Она положила цилиндр лорда Юстаса обратно, застегнула ремни и поставила коробку на место, в угол гардероба. Закрыв дверцы, взяла картины со стула, куда она их положила.

Взглянув на «Мадонну в храме», она вновь испытала восторг при виде этого совершенства. Даже в сгущающихся сумерках картина, казалось, излучала какое-то сияние, которое не могла передать никакая копия.

— Я тебя спасла, — прошептала Темпера. — Я спасла тебя потому, что была уверена, на то была твоя воля. Это ты рассказала мне, что произошло. Никакая подделка не может говорить со мной так, как ты.

Спрятав полотна под мышкой, чтобы никто из тех, с кем она могла встретиться в коридоре, их не увидел, она вышла, осторожно прикрыв за собой дверь.

Она ступила на площадку слишком взволнованная, чтобы думать о чем-либо, кроме своей победы.

Подумать только, она оказалась не хуже любого полицейского и, уж, во всяком случае, ее первый шаг увенчался успехом.

И вдруг совершенно неожиданно она увидела внизу трех человек.

Темпера застыла на месте, придерживая под рукой картины.

Она увидела, что герцог смотрит на нее, и поняла, что он и лорд Холкомб поддерживают едва стоящую на ногах леди Холкомб.

Оба обнимали ее, а лорд Холкомб свободной рукой открывал дверь спальни, находившейся как раз напротив лестницы.

Темпера стояла неподвижно, как статуя.

Изумленное выражение, появившееся на лице герцога, когда он ее увидел, внезапно сменилось совершенно иным.

В нем было столько отвращения и презрения, что ей показалось, будто он ее ударил.

Она стояла, не сводя с него глаз и не в состоянии шевельнуться. Он отвернулся, помогая леди Холкомб войти в спальню.

Глава 6

Темпера стояла у себя в комнате. Она ни о чем думать не могла.

У нее было ощущение, будто ее ударили по голове молотком и отшибли ей мозги.

Медленно, как во сне, она взяла три картины и положила их на туалетный столик.

Даже краски и красота «Мадонны в храме» утратили для нее всякий смысл. Она видела перед собой только лицо герцога, когда он смотрел на нее, когда она стояла на площадке лестницы, ведущей в башню.

Ей было совершенно понятно, что он подумал, и это приводило ее в ужас.

«Как он мог подумать, что я способна на такое?» — спрашивала она себя.

Но Темпера понимала, что не могло быть никакого другого объяснения ее появления из комнаты лорда Юстаса.

Как еще можно объяснить, что горничная одной из гостий оказалась в спальне холостяка, да еще с такой репутацией, как у лорда Юстаса?

Она была уверена, что герцогу все о нем известно, и он не мог найти для нее оправдания или истолковать ее поступок по-другому.

Темпера прижала руки к лицу. Ей казалось, что щеки у нее горят от пережитого унижения, но ощущала она только могильный холод собственных пальцев.

Ей казалось, что все прекрасное, все, во что она верила, рухнуло. Она утратила не только благосклонность герцога, но и собственную гордость.

Она испытывала к лорду Юстасу такое отвращение, что быть как-то связанной с ним казалось ей унизительным.

То, что герцог мог заподозрить ее в симпатии к такому человеку, повергло ее самоуважение в прах. Она чувствовала, что никогда уже не посмеет с гордостью смотреть людям в лицо.

Больше всего на свете ей хотелось немедленно найти герцога, показать ему картины и объяснить, почему она оказалась в спальне лорда Юстаса.

Но так как она понимала, что это невозможно, весь мир перестал для нее существовать.

Не было нужды спрашивать себя, почему она так мучительно переживает все это и почему осуждающее выражение на лице герцога так ее потрясло.

Сердцем, разумом, всей своей душой она понимала, что любит его.

Ей казалось теперь, что она любит его еще с их первой встречи, с того момента, как он впервые заговорил с ней.

Один его голос волновал ее так, как ничто никогда не волновало прежде. С каждой новой встречей она любила его все сильнее.

Но из-за преданности мачехе и собственной гордости она не решалась себе в этом признаться.

Однако любовь продолжала жить в ней, росла день ото дня. Когда они сидели рядом при лунном свете, она чувствовала, как будто она стала его частью, что они нераздельны.

— Я люблю его! Я его люблю! — шептала она, мечась по комнате, не в силах успокоиться ни на минуту.

Как мучительно сознавать, и физически, и нравственно, что он теперь о ней думает, словно отвращение, отразившееся на его лице, осквернило ее.

Теперь она понимала, что все ее усилия избегать герцога были не чем иным, как проявлением инстинкта самосохранения от любви, такой глубокой, пылкой и страстной, что она целиком завладела ею.

Темпера всегда знала, что где-то в мире должен быть человек, к которому она могла бы испытывать такое чувство, какое она испытывает сейчас. И ей было безразлично, герцог он или нищий.

Она знала только одно — он был ее второй половиной, целостностью своего существа она была обязана только ему.

— Он не только будет презирать меня, он меня возненавидит, — сказала она себе.

Темпера знала, что иначе и быть не могло, потому что они вместе познали трепетавший в них восторг от созерцания красоты.

При всей неопытности она знала, что такое единение даровано далеко не всем. Но они познали этот восторг, и совершенство «Мадонны в храме» их волновало одинаково.

— Что же мне… делать? Как ему… объяснить? — спрашивала себя Темпера. — Поймет ли он хоть когда-нибудь, как он ошибся?

Но она понимала, что на эти вопросы нет и не может быть ответов.

Глядя на лежавшие на ее столике картины, она подумала, что оказалась теперь в еще более затруднительном положении, чем прежде.

Какова бы ни была причина внезапного возвращения герцога в замок вместе с лордом и леди Холкомб, маловероятно, что они снова покинут его сегодня.

Значит, ей не удастся заменить картины, как она намеревалась.

Что же тогда с ними делать?

Темпера стояла у окна, глядя в темноту, когда вдруг раздался стук в дверь.

Она вздрогнула и инстинктивно прижала руки к груди.

— В… войдите!

Даже ей самой ее голос показался странным. Но когда дверь открылась, на пороге показалась мисс Смит.

— Я подумала, мисс Райли, вам захочется узнать, что приключилось с леди Холкомб. Это был несчастный случай.

— А что… что случилось? — с трудом проговорила Темпера.

— По дороге в Монте-Карло из-за поворота вдруг выехала телега. Возчик был либо неопытен, либо пьян. Только искусство герцогского кучера смогло предотвратить плачевный исход!

— Но… ее милость… она не очень пострадала?

— Она ударилась головой, когда экипаж резко остановился, — сказала мисс Смит. — Кажется, она еще и слегка поранилась. Но в основном это был шок. И мисс Бриггс говорила мне, что у нее очень болит голова.

Мисс Смит была вестницей любых новостей, неважно, хороших или плохих.

— Я всегда считала, что дороги здесь опасны, — продолжала она. — Во-первых, они слишком узкие, и если бы экипаж перевернулся, все кончилось бы очень плохо!

— Да… конечно, — согласилась Темпера.

Огромным усилием воли она заставила себя сосредоточиться на том, что говорит ей мисс Смит. Слушая ее, она вдруг поняла, что все три картины, вынесенные ею из спальни лорда Юстаса, лежат у нее на туалетном столике.

Она с тревогой взглянула на них, но с облегчением поняла, что мисс Смит не интересуется живописью.

— Ясно, что его милость не поедет сегодня на вечер, — продолжала мисс Смит. — Интересно, выедет ли вновь его светлость. Как я понимаю, он вообще не любит светских приемов, так что он может воспользоваться этим происшествием как подходящим предлогом, чтобы остаться дома.

— Значит, они будут ужинать здесь, — предположила Темпера, думая о том, как это может отразиться на ее планах.

— Вероятно, да, — согласилась мисс Смит. — К счастью, вашей хозяйки не было с ними в экипаже и моей, разумеется, тоже. Они, наверно, уже в Монте-Карло. — Она зевнула. — Должна признаться, что завидую мисс Бриггс. В кои-то веки она сможет лечь пораньше.

— Да… конечно, — согласилась Темпера — Могу я чем-либо помочь ее милости?

— Полагаю, у мисс Бриггс есть все необходимое. Она только что выбегала за флаконом одеколона и рассказала мне, что случилось. Я хотела ее еще расспросить, но тут за ней прибежал лакей. — Она открыла дверь и, уже выходя, добавила — Из этого видно, мисс Райли, как я люблю повторять, мы никогда не можем считать себя свободными. Только подумаем, что проведем вечер спокойно, как случается что-нибудь в таком роде. Я всегда говорю, что жизнь у нас тяжелая, и так оно и есть.

Не дожидаясь ответа, она вышла, и Темпера осталась одна Она не могла думать ни о чем, только о герцоге.

Ее охватило непреодолимое желание спуститься вниз, отдать ему картины и объяснить, что все не так, как он думает, что она спасала самые дорогие для него вещи.

Но она знала, что поступи она так, она тем самым неизбежно обнаружит, кто она такая.

Он непременно начнет дело против лорда Юстаса, и тогда лишь она одна сможет заявить, что картины были спрятаны в его шляпной коробке. Ее слово против его слова!

Графу станет известно о попытке кражи, и начнется долгое следствие по установлению автора подделок.

Люди искусства, вроде ее отца, всегда отыскивали тех, кто создает искусные подделки, которые способны ввести в заблуждение даже опытных экспертов.

Граф, человек очень влиятельный в своей стране, будет от души рад изловить такого мастера, и если герцог возбудит дело против лорда Юстаса, ситуация только ухудшится.

Не только сплетники в Монте-Карло, но и весь мир узнает, что леди Ротли выдавала падчерицу за свою камеристку.

— Это невозможно! Абсолютно невозможно! — воскликнула Темпера.

Но все ее существо стремилось оправдаться в глазах герцога.

Она чувствовала, что ее любовь должна была как-то передаваться ему, но теперь, когда он увидел ее у дверей комнаты лорда Юстаса, между ними встала непреодолимая преграда.

Никогда больше он не станет разыскивать ее ни в оливковой роще, ни на террасе над морем при лунном свете.

Никогда больше не будет интересоваться ее картинами и не захочет их видеть.

Никогда больше он не захочет говорить с ней так, что она запоминала и повторяла каждое его слово в ночной тишине.

Всю оставшуюся жизнь она проведет в тоскливом одиночестве, вспоминая лишь несколько мгновений, что она провела с герцогом так близко, словно была в его объятиях.

— Зачем я уходила от него, когда могла подольше побыть с ним? — спрашивала она себя.

Она вспомнила, как она бежала в замок после встречи с ним при лунном свете. Теперь она понимала, что она убегала не от него, а от себя самой, от собственных чувств.

— Боже мой, что же мне делать? — Она молилась, но без всякой надежды и чувствуя, что ее молитвы тонут в бездне ее отчаяния.

Спустя некоторое время она убрала картины в ящик туалетного столика и пошла в комнату мачехи, дожидаться ее возвращения.

Ей было трудно собраться с мыслями, но она все-таки вынудила себя составить план.

Герцог сейчас, вероятно, сидит внизу, один или с лордом Холкомбом, и свой единственный шанс подменить картины она получит лишь тогда, когда все улягутся спать.

«Как только я это устрою, — думала Темпера, — я буду скрываться от герцога, и если нужно, просижу у себя в комнате до самого отъезда в Англию».

Ей пришло в голову, что, если даже удастся заменить картины, она не сможет снова зайти в комнату лорда Юстаса, чтобы вернуть подделки.

Быть может, ей удалось бы сделать это завтра, а нет, так и неважно.

В любом случае он не сможет быстро заготовить новые копии. Он, должно быть, уже давно планировал эту операцию. Темпера не сомневалась, что копии были сняты и с других оригиналов.

Все работы ван Эйка хорошо известны и включены в каталоги, так что можно купить неплохую копию в любом художественном салоне.

Но это отнюдь не значит, что такие превосходные подделки, какими лорд Юстас заменил оригиналы, легко было достать.

«Если я уничтожу подделки, пройдет немало времени, прежде чем лорд Юстас раздобудет новые и получит еще одно приглашение в замок, чтобы похитить оригиналы», — рассуждала Темпера.

Близился конец сезона, и в одном она была абсолютно уверена: пройдет по меньшей мере год, прежде чем он сделает новую попытку выкрасть картины из коллекции герцога.

Это соображение ее несколько успокоило. В конце концов, самое главное, что ей предстоит, это вернуть на место оригиналы.

Это было, конечно, намного проще, чем то, что она уже совершила. А когда лорд Юстас обнаружит пропажу, он уже ничего не сможет сделать.

— По крайней мере я спасла три шедевра для будущего, — бормотала Темпера, — и для герцога!

Это было единственное, что она могла для него сделать, каково бы ни было его отношение к ней; единственный способ выразить свою любовь, хотя он никогда об этом и не узнает.

Она прилегла на постель мачехи, но заснуть не могла. Мысли ее то и дело возвращались к тому, что ей предстояло, а когда она закрывала глаза, перед ней вставала только одна картина: как изумление на лице герцога сменилось презрением.

«Я не такая!» — хотелось ей крикнуть в темноту.

Но никогда не изменявшая ей выдержка заставляла ее лежать тихо, страдать молча долгие часы, пока на лестнице не послышался голос мачехи.

Она медленно поднялась и сначала даже не могла разобрать, что говорит леди Ротли, хотя в ее голосе слышалось оживление, как всегда, когда она была приятно возбуждена.

Темпера открыла дверь, и мачеха, войдя, обняла ее.

— Ах, Темпера! — воскликнула она. — Все так чудесно, я так счастлива! Я помолвлена! Поздравь меня, дорогая! Просто поверить не могу, что это правда!

— Граф предложил тебе стать его женой?

— Не предложил, он сказал, что я должна стать его женой, потому что он не представляет жизни без меня! — отвечала леди Ротли. — Я — самая счастливая женщина на свете!

Она бросила накидку на стул и застыла, глядя на себя в зеркало, украшавшее дверцу гардероба.

— Неужели это я? — проговорила она изумленно. — Неужели правда, что я влюблена, как и вообразить не могла, в самого замечательного человека в целом свете?

— Ах, матушка! Как я счастлива за тебя! — воскликнула Темпера.

Леди Ротли снова обняла ее.

— Он хочет, чтобы я стала его женой, и послезавтра мы едем в Италию, чтобы он представил меня своей семье.

— Ваша свадьба состоится там?

— Он так хочет, и я счастлива предоставить ему все решать. Все, чего я хочу, это только чтобы он был доволен. — Леди Ротли удовлетворенно вздохнула. — Он такой властный, так твердо знает, чего хочет, и всегда этого добивается. Вот что я так люблю в нем.

Она села за туалетный столик.

— Он говорит, что полюбил меня с первого взгляда и что он всю жизнь искал такую красавицу.

— Звучит прекрасно! — сказала Темпера.

— Прекрасно! — согласилась леди Ротли. — Как удачно, что мы приехали сюда, и как было бы ужасно, если бы я приняла предложение герцога до того, как встретила Винченцо.

Темпера ничего не ответила, и леди Ротли продолжала:

— Не думай, дорогая, что я забуду о тебе, потому что выхожу замуж. Ты вернешься в Англию, а потом я пошлю за тобой, чтобы ты встретилась с Винченцо как дочь своего отца.

— Я бы не хотела быть для тебя обузой, матушка, — смиренно сказала Темпера.

— Да это и невозможно, — улыбнулась леди Ротли. — Уверена, Винченцо влюбился в меня еще и потому, что ты сделала меня такой красивой. — Она снова глубоко вздохнула. — Слава богу, что мы потратились на туалеты от Люсиль. А то он бы меня и не заметил.

— Он смотрел на твое лицо, а не на твои туалеты.

— Это в романах так пишут, — возразила леди Ротли. — Но мы-то с тобой отлично знаем, что туалеты очень важны. Если бы я появилась в казино в каком-нибудь старье, я не произвела бы там сенсацию и не заставила бы Винченцо ревновать из-за того, что столько людей обращали на меня внимание.

— Папа был очень расположен к графу, — тихо сказала Темпера. — Я думаю, матушка, он был бы рад твоему счастью.

— А может быть, он и правда знает об этом, — отвечала леди Ротли. — Я рада, что Винченцо был другом моего дорогого Фрэнсиса. Мне повезло, что в жизни мне встретилось двое таких замечательных людей.

Нагнувшись, Темпера поцеловала мачеху в щеку. Потом помогла ей раздеться и лечь в постель.

— Разбуди меня завтра пораньше, — попросила леди Ротли, когда Темпера потушила свет. — Я не хочу упустить ни минуты из тех, что я могла бы провести с Винченцо.

Темпера вернулась к себе в комнату.

Наконец-то она могла быть спокойна за будущее мачехи. Ведь сейчас она казалась счастливее, чем когда-либо ее Темпера видела.

Но что касается ее самой, счастливого конца ожидать не приходилось. Никакого просвета в конце темного туннеля заметно не было.

Она подумала, что, если бы не лорд Юстас, у нее не было бы чувства вины из-за того интереса, какой проявлял к ней герцог — или он интересовался только ее картинами?

Теперь у нее не было бы причин убегать от него или опасаться, что его внимание к ней может повредить мачехе.

Она могла бы говорить с ним так же естественно, как он говорил с ней, но теперь все кончено! Он никогда уже не захочет видеть ее снова, и чем раньше она покинет замок, тем лучше.

Темпера понимала, что завтра ей придется очень тщательно все рассчитать, чтобы граф не увидел ее до того, как они с мачехой уедут в Италию. И еще необходимо придумать предлог, почему мачеха не возьмет туда свою горничную.

Быть может, если она уложит вещи мачехи заранее, ей удастся ускользнуть в Лондон вечерним поездом.

Все ее существо протестовало при мысли о расставании с герцогом, о возвращении в опустевший дом на Керзон-стрит, где у нее останется только старушка Агнес.

А когда мачеха пришлет за ней, какой смысл ехать в Италию, заводить новые знакомства или пытаться найти какой-то новый интерес в жизни, если часть ее — самая важная часть — навсегда останется с герцогом в южной Франции?

Темпера была абсолютно уверена, что ей никогда не встретить никого, столь духовно близкого ей, как герцог.

Она знала, что никогда ей не встретить другого человека, который был бы так привлекателен для нее физически, от одного только голоса которого у нее замирает сердце.

— Облик, в котором я предстану миру в будущем, будет только подделкой, — сказала она себе. — На самом деле я буду мертва, и никому меня не воскресить.

Она оставила дверь своей комнаты слегка приоткрытой, и теперь могла слышать голоса тех, кто поднимался по лестнице.

Она поняла, что сэр Уильям и леди Барнард вернулись, и герцог рассказывает им о происшествии с леди Холкомб.

— Какая жалость! — говорила леди Барнард своим нежным голоском. — Какое ужасное происшествие! Бедняжка Дотти! Я бы зашла к ней выразить сочувствие, но я полагаю, она спит.

— Несомненно, она спит, — подтвердил герцог. — А Джордж ушел к себе больше часа назад.

— Тогда я подожду с моими соболезнованиями до завтра, — сказала леди Барнард. — Она пропустила такой чудесный вечер, да и вы тоже, Вельде.

— Было уже поздно снова отправляться в Монте-Карло после этого несчастного случая. Я пошлю свои извинения его высочеству завтра утром.

— Прием был просто великолепный, — сказала леди Барнард. — Присутствовали все сколько-нибудь значительные лица. А леди Ротли просто сияла.

— Уверен, завтра утром она расскажет вам, по какой причине.

— Вы хотите сказать?.. — В голосе леди Барнард послышалось откровенное любопытство.

— Леди Ротли только что осчастливила графа, — отвечал герцог. — Я их уже поздравил.

— Какая прелесть! — воскликнула леди Барнард. — Ты слышал, Уильям? Леди Ротли помолвлена с этим обворожительным графом Винченцо Караваджио. Они весь вечер друг с друга глаз не сводили.

— Лели Ротли очень красивая женщина, — заметил сэр Уильям.

— Я полагаю, вы все услышите об этом завтра, — сказал герцог. — Спокойной ночи, леди Барнард. Спокойной ночи, сэр Уильям.

Темпера слышала, как Барнарды прошли в свою комнату, рядом с леди Ротли, и закрыла дверь.

Теперь надо дождаться, пока остальные трое не лягут, и тогда путь вниз будет открыт.

Ей не пришлось долго ждать, пока она не услышала шаги и разговор герцога с графом Они беседовали, поднимаясь по лестнице, а потом послышался стук закрывающихся дверей. Лорда Юстаса с ними не было.

Спустя, должно быть, полчаса, она услышала, как он поднимается по лестнице. Он был один, и ей показалось, хотя, может быть, она и ошибалась, что шаг его был тяжел, словно он либо очень устал, либо пьян.

Теперь она знала, что все вернулись в замок и ночной сторож в холле тоже ушел к себе.

Она подошла к окну и увидела, что луна заливает серебристым светом долину позади замка, было светло почти как днем или, во всяком случае, ранним утром.

Темпера достала картины из ящика туалетного столика и поднесла их к окну.

Любуясь их красотой в лунном свете, она подумала, как ей приходило в голову и раньше, что никто не смог бы достойно скопировать «Мадонну в храме».

Как и раньше, красота картины проникала ей в душу, но это чувство было теперь омрачено печалью, только усиливающей ее мучительную тоску.

Никогда больше не держать ей в руках ничего столь совершенного, никогда уже она не сможет думать об этой жемчужине живописи, не вспоминая при этом о герцоге.

Раньше ей казалось, что младенец Христос благословляет ее, но обладание этим шедевром на протяжении всего лишь нескольких часов принесло ей самое большое несчастье в жизни.

Но она любила герцога и поэтому была бесконечно рада, что это сокровище вернется к нему.

— Спаси и сохрани его, — шептала она Мадонне, — избавь его от всякого зла и пошли ему счастья.

Это была самая искренняя, лишенная всякого эгоизма молитва из всех ее молитв. Она исходила из самого сердца, и Темпера знала, что, любя его, она всей душой желает ему счастья, хотя и не может разделить его с ним.

Быть может, когда-нибудь и он, как ее матушка, встретит любовь.

Быть может, и он познает это чудо — любить и быть любимым, — так никогда и не узнав, что служанка, которую он презирает, будет любить его до конца дней.

Слезы выступили у нее на глазах, но она с ожесточением их смахнула.

Отвернувшись от окна, держа картины в руках, она подошла к двери и прислушалась.

Стояла полная тишина. Двигаясь бесшумно, боясь, что пол может скрипнуть и под толстым ковром, она прошла по коридору и, держась за перила, стала спускаться по лестнице.

В холле стоял полумрак, потому что, хотя окна и были высокие, их закрывали плотные портьеры, не пропускавшие лунный свет.

В гостиной портьеры были шелковые, так что из окон, занимавших почти целиком всю стену, лились серебряные лучи.

Темпера быстро прошла в кабинет герцога. Войдя туда, она ощутила, что все там напоминает о его хозяине.

На мгновение она застыла на месте, и ей показалось, что эффект его присутствия настолько запечатлелся на всей обстановке, что он словно бы и сам здесь ожидает ее.

Но она резко осадила себя, напомнив, что нельзя терять время. Она подошла к окну и медленно, беззвучно раздвинула портьеры, чтобы впустить лунный свет.

Он влился серебристым потоком, касаясь волшебными лучами картин на стенах, отражаясь от чернильницы на письменном столе, к которой она прислонила тогда свою картину. Один луч, казалось, сконцентрировался на ангеле с картины Леонардо да Винчи.

Несмотря на чудовищное напряжение, Темпера невольно подумала, не станет ли герцог, когда его взгляд устремится на ангела над столом, иногда вспоминать о ней.

Не было никаких оснований надеяться, что он когда-либо в каком-либо смысле ассоциировал ее с портретом, но она видела, как видел ее отец, что у нее такой же, как у ангела, овал лица, такое же выражение глаз, так же складывались в улыбке ее губы.

«Если этот образ и напомнит ему обо мне, — печально подумалось ей, — он или сразу же прогонит эту мысль, или даже избавится от картины. Для него я не ангел, а падшая женщина, — говорила она себе. — И некому будет ему сказать, как он ошибается».

Она положила картины на стол, чтобы снять со стены поддельную «Мадонну в храме».

При лунном свете было отчетливо видно, как холст крепится к раме. Лорд Юстас даже закрепил гвоздики в том же положении, как они были. Поэтому оказалось нетрудно их вынуть, но чтобы сделать это, ей пришлось положить картину лицом на стол.

Только один гвоздик не поддался усилию ее пальцев, так что пришлось воспользоваться золотым ножом для бумаги, лежавшим рядом с бюваром.

Вынуть полотно с подделкой из рамы и поместить туда оригинал оказалось легко.

Она воткнула на место гвоздики, понимая, что они держались бы крепче, если бы она могла по ним постучать, но было необходимо избегать малейшего шума. Поэтому она только с силой прижала их пальцами, надеясь, что полотно удержится в раме, по крайней мере, пока лорд Юстас не покинет замок.

Закончив с этим, она взяла картину со стола и поднесла к ее месту на стене. Только на миг она задержала на ней взгляд, сразу же почувствовав, что картина говорит с ней, как и прежде.

Лунный свет, лившийся сквозь готические окна, сверкал на драгоценных камнях, украшавших венец Мадонны и, казалось, сулил Темпере надежду, но она понимала, что это всего лишь иллюзия.

Для нее нет никакой надежды, никакого просвета в окружавшей ее тьме, и картина будет говорить теперь только с герцогом.

— Спаси и сохрани его, — повторила она свою молитву.

Подняв картину, чтобы повесить на место, она услышала, как в дальнем конце комнаты открылась дверь. Темпера обернулась.

Кто-то вошел, но так как лунный свет не распространялся так далеко в глубь комнаты, она не могла разглядеть, кто это.

Когда вошедший подошел ближе, она поняла, что это лорд Юстас Сердце у нее замерло.

— Так вот это кто вмешивается в мои дела! — произнес он.

В его голосе прозвучала такая злоба, что Темпера инстинктивно отступила на шаг, прижимая к себе картину.

— Кто вы и какого черта вы здесь делаете?

Он почти прорычал эти слова, и, к своему удивлению, Темпера вдруг обрела голос, гнев преодолел в ней страх.

— А вы думали, что ваши проделки могут обмануть того, кто разбирается в искусстве? — спросила она.

— Как вы узнали, что это подделки?

— У меня есть глаза, но я и представить не могла, что человек вашего звания и положения может пойти на такое гнусное преступление.

— Вы так это называете?

Лорд Юстас подошел еще ближе, но как ни странно, она уже не так боялась его, как когда он только появился.

— Я уже вернула одну картину на место, — сказала она, — и теперь намерена вернуть и остальные. Можете забрать ваши подделки и спрятать их в шляпную коробку!

— И вы думаете, что я позволю вам довести дело до конца?

Он был еще в вечернем костюме, в котором выезжал. По какой-то причине он, видимо, озаботился картинами и захотел взглянуть на них, прежде чем лечь. И тут-то и обнаружилось их отсутствие.

— А как вы можете мне помешать? — возразила она. — Если вам взбредет в голову сделать скандал по поводу моего поступка, вам придется объяснить и ваш собственный.

— Это верно, — сказал лорд Юстас — Вы поставили меня в затруднительное положение, мнимая горничная!

— Надеюсь, я дала вам хороший урок. Ваши подделки не так уж хороши, чтобы обмануть настоящего ценителя.

С этими словами она посмотрела ему прямо в лицо и увидела на нем странное выражение, не поддающееся описанию.

Это не было просто разочарование и досада, что его уличили в неблаговидном поступке, и, уж конечно, не смущение.

Взгляд у него был оценивающий, и ей показалось, что он намеревается подкупить ее, чтобы она не предала случившееся гласности.

Внезапно он подошел к окну и распахнул его. В комнате было жарко, и Темпере показалось, что прохладный воздух не только освежил ее, но и снизил владевшее ею напряжение.

— Я заменю сейчас две оставшиеся картины, — сказала она, — а поскольку я не желаю быть замешанной в этой скверной истории, я ничего не скажу герцогу о вашем поступке. Пусть это останется на вашей совести.

— Вы очень храбры, — издевательски усмехнулся лорд Юстас — А что, если я подниму тревогу и объявлю, что застал вас за подменой картин?

У Темперы был наготове ответ.

— Мне будет легко доказать, что у меня не нашлось бы денег на то, чтобы заказать подделки, — сказала она спокойно. — Любое обвинение в мой адрес потребовало бы тщательного расследования, и вы отлично это понимаете. И можно будет легко доказать, в чем я вполне уверена, что деньги нужны мне не так, как вам.

— Вы думаете, что у вас есть ответы на все вопросы, — сказал лорд Юстас — Жаль, что у меня нет времени узнать вашу биографию. Было бы очень интересно.

Тон, которым он это произнес, заставил Темперу бросить на него подозрительный взгляд. Протянув руку, он взял у нее картину.

— Там, куда вам предстоит отправиться, она вам не понадобится, — сказал он.

И положил картину на стул.

А потом, прежде чем она успела опомниться, попытаться оказать сопротивление или броситься бежать, он одной рукой зажал ей рот и, обхватив другой, поднял ее на воздух.

— Покойники не умеют рассказывать, — воскликнул он. В голосе его звучала злобная насмешка — А мертвая камеристка ни у кого не вызовет ни малейшего интереса!

Тут только Темпера поняла, что он собирается сделать.

Она начала отчаянно бороться с ним, пытаясь в то же время закричать, но это было невозможно.

Он был очень силен, и рука, зажавшая ей рот, вывернула ей шею так, что сделала всякое сопротивление невозможным.

Она била его кулаками по груди и плечам, но это не произвело на него никакого впечатления. А он тем временем неумолимо тащил ее к открытому окну.

— Это должно научить вас не совать нос в чужие дела, — сказал он насмешливо.

Темпера почувствовала, что тело ее тесно прижато к подоконнику, на котором она лежит лицом вниз.

Перед глазами мелькнула пропасть внизу, куда ей предстояло рухнуть — прямо на скалы.

Это конец. Это смерть.

Она стала судорожно цепляться за раму. Лорд Юстас отнял руку от ее рта, чтобы оторвать ее руки от рамы, и она почувствовала себя слабой и беспомощной куклой в его руках. С тем, что должно было стать для нее последним вздохом, она испустила крик, оказавшийся на самом деле не более чем едва слышным, призрачным стоном.

И вдруг, когда он уже почти протолкнул ее в открытое окно, она услышала голоса. Когда падение казалось уже неминуемым и она почти ощущала боль, которую ей предстояло испытать, чьи-то руки, обхватив за талию, оттащили ее от окна.

Голова у нее закружилась, сердце как будто остановилось. Она была в чьих-то объятиях и знала, как бы это ни казалось невероятно, кто спас ее в последний миг.

Но она была слишком потрясена и испугана, чтобы сознавать что-либо, кроме того, что она не умрет и скалы внизу уже не грозят ей гибелью.

Темперу била дрожь, глаза ее были закрыты, она уткнулась лицом в плечо герцога, державшего ее на руках.

Он перенес ее в гостиную и хотел положить на диван, но она не отпускала его. Просто не могла отпустить, она все еще была не уверена, что не разобьется о скалы на дне пропасти.

— Все хорошо, — донеслись до нее его слова. — Все в порядке, вы в безопасности.

И тогда, ощутив невероятное облегчение от того, что ей не суждено умереть, она расплакалась.

Темпера почувствовала, как его объятия стали крепче.

— Вы в безопасности, дорогая, вы в безопасности. Никто никогда вас больше не тронет.

Она подумала, что все это ей снится, что все это одно ее воображение, но его губы коснулись ее лба, и, подняв на него залитое слезами лицо, она взглянула ему в глаза.

— Как вы могли решиться на такой отчаянный шаг, чтобы вернуть картины? — спросил герцог.

— А разве… разве вы знали… что их похитили?

Она с трудом узнавала собственный голос — такой он был хриплый. И она все еще дрожала от страха.

— Я узнал об этом вчера еще до отъезда — отвечал герцог. — Едва граф взглянул на Рафаэля, он сразу же понял, что это подделка.

— Я… я не знала, что лорд Юстас взял и эту… пока… пока не нашла их… в его комнате.

— Почему вы не пришли ко мне и не рассказали, что вы обнаружили? — спросил герцог. — Моя дорогая, я совсем не хотел, чтобы вы оказались в этом замешаны.

Темпера смотрела на него затуманившимися от слез глазами.

— Что… что такое вы… говорите мне?

Герцог улыбнулся:

— Нужно ли мне говорить вам, что я полюбил вас, как только увидел? Вы — ангел Леонардо да Винчи, которого я искал всю жизнь.

У Темперы перехватило дыхание.

— Вам… вам показалось, что есть… есть… сходство? — проговорила она задыхаясь.

— Как только увидел вас в саду.

Он оглянулся, и Темпера поняла, что дверь из гостиной в кабинет была закрыта.

Как будто почувствовав, что необходимо какое-то объяснение, герцог сказал:

— Предоставим лорда Юстаса графу. Все, что волнует меня сейчас, это ты, моя любимая!

И прежде чем она успела ответить и даже понять, что происходит, он склонился к ней и приник губами к ее губам.

Одно мгновение она чувствовала только безграничное изумление, а потом, как перед «Мадонной в храме», красота и восторг овладели ее душой, которая с этой минуты принадлежала только ему.

Он крепко прижал ее к себе, и она уже больше не могла думать, лишь чувствовать.

Страх, ужас, весь окружающий мир исчезли, остался только герцог и очарование заливавшего их лунного света.

Это было так прекрасно, так совершенно, что ей казалось, будто она умерла и попала в небеса.

Именно этого она жаждала. Это была любовь, такая, какой она ее себе всегда представляла.

Это было счастье, словно солнечным светом согревшее ей сердце.

Глава 7

Темпера прогуливалась в саду виллы Караваджио в Риме, любуясь прекрасными мраморными статуями, видневшимися тут и там среди кипарисов.

На ней было платье из темно-синего шифона, в котором она выглядела так, будто сошла с картины великого мастера. Платье сливалось оттенком с цветами, росшими в изобилии вдоль каменной балюстрады и у подножия статуй.

Солнце клонилось к закату, и над Римом разливался золотистый свет, который, казалось, исходил от самого города.

Дойдя до той части сада, откуда открывался один из самых великолепных в мире видов, она увидела перед собой весь город, раскинувшийся у ее ног, как детская игрушка Купол собора Святого Петра высился на фоне золотистого неба.

С запада постепенно распространялся багровый свет, сливавшийся с густой синевой угасающего дня.

Она не могла оставаться равнодушной ко всей этой красоте, но сердце ее трепетало от сознания, что очень скоро, может быть, всего через несколько минут, из Франции приедет герцог, и они встретятся.

Темпера чувствовала, что не может встретиться с ним в доме, она должна быть одна, когда он придет к ней, окруженная очарованием, которое отныне должно стать частью их жизни.

Казалось невероятным, что всего неделю назад она едва избежала смерти, спаслась от неминуемой гибели, чтобы познать неземное блаженство в объятиях герцога.

Она вновь перебирала в памяти драгоценные мгновения, когда он целовал ее, и чувствовала, что никто не мог бы испытать такое блаженство и не умереть от восторга.

А потом он спросил ее, и голос его звучал как-то странно неуверенно:

— Когда же ты станешь моей женой, любимая?

Тут только, впервые с того момента, как он спас ее, она вернулась к реальности.

— Ты… вы не можете… вы не должны… этого нельзя, — бессвязно пробормотала она.

Он понял, что она хотела сказать, и улыбнулся.

— Я был бы горд и счастлив жениться на дочери друга моего отца, сэра Фрэнсиса Ротли.

— Ты… ты знал?

Он с улыбкой привлек ее к себе.

— Когда я впервые увидел тебя в саду и узнал в тебе, как бы это ни казалось невероятно, ангела Леонардо да Винчи, которого я искал всю жизнь, я сразу же полюбил тебя, моя прелесть. — Выждав паузу, он продолжил: — Нет, это не так. Я любил тебя с девятилетнего возраста, но эту историю я расскажу тебе позже.

Темпера попыталась что-то сказать, но он продолжал:

— Я знал, что ты моя, что ты принадлежишь мне и ничто нас не разлучит. Все это я чувствовал в душе, но рассудок заставил меня вести себя благоразумно.

Темпера смотрела на него широко раскрытыми глазами. Голова ее лежала у него на плече.

— Поскольку я владею сокровищами, многие из которых, как ты знаешь, уникальны, у меня организована очень эффективная система охраны. — Он снова улыбнулся. Когда я запросил из Лондона по телеграфу сведения о камеристке леди Ротли, мне сообщили, что камеристки у нее нет и что она отбыла в южную Францию со своей падчерицей — мисс Темперой Ротли.

— Так вот как ты… узнал, кто я такая на самом деле…

— Да, любимая, вот так и узнал, но следуя твоему желанию, я предоставил тебе продолжать твой обман.

— Я не сказала… тебе о… картинах, — пробормотала она, — потому что думала, что это может… повредить мачехе, если станет известно, что я играю роль… камеристки.

— Это-то мне понятно, только ужасно, что из-за этого ты подверглась такой страшной опасности, о какой я даже подумать не могу без содрогания.

Она услышала, как голос его дрогнул, и это настолько ее тронуло, что, спрятав лицо у него на груди, она прошептала:

— Теперь я… в безопасности.

— Навсегда, — отвечал герцог. — Я с тебя глаз не спущу, а если кто-то попытается причинить тебе вред, я его убью.

Ярость, прозвучавшая в его тоне, напомнила ей о лорде Юстасе. Темпера бросила взгляд в сторону закрытой двери.

— Он никогда больше не тронет тебя, — сказал герцог.

— Если будет… следствие, все узнают… обо мне, и это может… повредить мачехе.

— Это так на тебя похоже, моя радость, думать обо всех, кроме себя. Я уверен, что граф найдет выход. А я сейчас могу думать только о твоих губах.

Он снова овладел ими, и она больше ни о чем не могла думать, только о нем.

Когда вошел граф, Темпера убедилась, что он намерен действовать весьма решительно.

Поцеловав ее в щеку, он сказал:

— Находя вас в его объятиях, я полагаю, мне следует поздравить его, как он совсем недавно поздравил меня.

— Я так счастлива за матушку.

— А я счастлив за вас, — отвечал граф. — Это то, чего желал бы для вас ваш отец.

Он говорил так искренне, что у Темперы на глазах выступили слезы.

— Я очень, очень… счастлива!

— Ты говоришь моими словами, — сказал герцог. — Кто поистине счастлив, так это я.

— Я думаю, мы все очень счастливые люди, — сказал граф, — но мы должны быть благоразумны: скандала не должно быть ни под каким видом.

— Что ты сделал с Юстасом? — спросил герцог.

— Я приказал ему покинуть твой дом в течение часа и предупредил, что, если он не уедет в Южную Африку к отцу, ты начнешь преследовать его судебным порядком, и не только за кражу, но и за покушение на убийство! — Темпера протестующе вскрикнула, но граф продолжал: — Не беспокойтесь. Я хотел его напугать, и мне это удалось. Он сделает то, что я велел, потому что у него нет выбора.

— А ты уверен, что он послушается? — спросил герцог.

— Вполне. Я сказал ему, чтобы в течение пяти лет он не смел показываться в Европе. Уверен, он не в первый раз подменяет оригиналы подделками. Я немедленно займусь расследованием этого дела.

— Видишь, любимая, — обратился герцог к Темпере, — я же говорил, что мы можем спокойно передать это дело в умелые руки Винченцо.

Граф и в самом деле все ловко распланировал.

Леди Ротли и ее камеристка покинули замок на день раньше намеченного срока и в середине дня были уже в поезде, увозившем их в Италию.

Граф их сопровождал. Только когда поезд отошел, Темпера переместилась из купе второго класса, куда ее посадили слуги герцога вместе с багажом, в вагон, специально заказанный графом для них с мачехой.

Путешествие было замечательным Граф и леди Ротли светились счастьем, а Темпера вновь и вновь перечитывала записку, переданную ей герцогом перед отъездом.

В ней он выражал ей свою любовь так горячо, что она чувствовала, будто он рядом с ней.

— Вельде приедет в Италию, как только сможет оставить гостей без неприличной поспешности, — объяснил граф. — Он покинет их под предлогом присутствия на нашей свадьбе, чего и мы сами очень хотим. А вы, моя дорогая Темпера, будете ожидать его.

Радость, блеснувшая в глазах Темперы, ясно дала понять, что она думает про такой план.

Темпера прибыла в Рим в довольно невзрачном виде, поскольку у нее были лишь те вещи, которые она взяла с собой из Лондона.

Но за сутки, по ее собственным словам, куколка превратилась в бабочку.

Граф пригласил к себе лучших римских портних и снабдил ее таким великолепным приданым, что она испугалась, что герцог ее не узнает.

Когда она попыталась воспротивиться его потрясающей щедрости, граф только рассмеялся и сказал:

— Это лишь часть моего свадебного подарка вам. И могу только добавить, что я бесконечно благодарен и вашему отцу за его дружбу, и вам за вашу любовь и доброту к моей будущей жене.

Темпера была вне себя от счастья при мысли о собственном будущем, но она была уверена, что и мачеха нашла единственного человека, который мог дать ей счастье.

Граф обращался с леди Ротли не как с ребенком, подобно ее отцу, но как с величайшей драгоценностью, которую считал своим долгом защищать от всего грубого и безобразного, неприятного и тревожного.

— Все, что от тебя требуется, mia bella, — услышала однажды Темпера, как он говорит мачехе, — это быть красивой, чтобы мои глаза ничего не видели, кроме тебя.

— Я так счастлива, так невероятно счастлива! — говорила леди Ротли каждый вечер, прощаясь с Темперой и целуя ее. — Могли ли мы с тобой, отправляясь во Францию, догадываться, что отправляемся в рай?

«Да», — думала Темпера, она будет в раю, когда станет женой герцога, и теперь она чувствовала, как ее сердце с каждой секундой бьется все чаще в ожидании того момента, когда они встретятся и отныне будут вместе навсегда.

Золотистый свет над Римом потемнел, потемнело и небо. Высоко над кипарисами сверкнула первая вечерняя звезда, будто пробиваясь сквозь прозрачную завесу.

Какой это был чудесный момент, когда улицы, излучавшие в полумраке собственный свет, окрасились розовым, словно впитали в себя солнечные лучи, чтобы хранить их до утра.

В гаснущих лучах светились шафрановые, розовые, персиковые стены, а тротуары сияли, как застывшие потоки лавы.

Прозвучал удар колокола, за ним другой, наполняя воздух серебристым звоном.

Колокола Рима возвещали начало богородичной молитвы — Ave Maria. Еще один день миновал…

Но для Темперы жизнь только начиналась.

Услышав шаги, она внутренне вся напряглась, но не повернула головы, только робко ожидала, чувствуя, что это ожидание длится с самого ее рождения.

Он подошел ближе, и она услышала его голос:

— Неужели ты — реальное существо, из плоти и крови? Или все-таки ангел, которого я всегда искал и нашел теперь в стране, где он родился?

Темпера с улыбкой обернулась.

Он показался ей еще красивее, еще выше ростом и величественнее, чем раньше, и ей было трудно даже шевельнуться.

Взглянув ему в глаза, она увидела в них отблеск заходящего солнца.

— Я люблю тебя! — сказал герцог. — Никогда бы не подумал, что, пока я дождусь нашей встречи, время будет тянуться так медленно.

Обняв ее, он привлек ее к себе, и его губы коснулись ее губ.

Он стал для нее частью золотистого света над городом, частью сгущающихся сумерек, частью статуй и кипарисов. Это было духовное чудо, которое они однажды уже испытали, глядя на любимую обоими картину.

— Я люблю тебя! Я люблю тебя!

Темпера не знала, произнесла ли она эти слова на самом деле, или они прозвучали в ее сердце, но не сомневалась, что герцог ее услышал.

Он поднял голову и, не выпуская ее из объятий, увлек к каменной балюстраде, откуда они могли видеть Тибр, серебряной лентой вьющийся между храмами, замками, куполами и башнями.

— Завтра утром — сказал он, — мы будем присутствовать на свадьбе твоей мачехи, а потом, любовь моя, состоится и наша свадьба.

— Завтра? — переспросила Темпера.

— Я не могу ждать дольше, — отвечал герцог. — И мы проведем медовый месяц, любуясь знаменитыми картинами, которые будут говорить с нами, как говорил твой отец.

— Я не могу представить себе ничего… чудеснее, чем смотреть на них с тобой и слушать их, — отозвалась Темпера.

— Мы закончим осмотр итальянских шедевров во Флоренции, — продолжал герцог. — А на обратном пути остановимся в Париже, чтобы увидеть в Лувре твой портрет.

Он еще крепче прижал ее к себе и коснулся губами ее щеки.

— Мне было девять лет, — сказал он, — когда отец повел меня и еще полдюжины мальчишек, большей частью моих кузенов, в Лувр. Был один художник по имени Антонио, которому отец покровительствовал, и он сказал нам, что, если каждый из нас выберет себе картину по вкусу, он напишет для него копию, чтобы мы повесили ее у себя в комнате.

Темпера затаила дыхание. Она догадывалась, о чем пойдет речь.

— У моих товарищей оказались самые разнообразные вкусы, — продолжал герцог. — Большинству понравились сражения, некоторые предпочли аллегории. Помню, как один из кузенов удивил отца, попросив копию «Рождения Дианы» Буше. — Он снова поцеловал ее в щеку. — Когда мы подошли к картине Леонардо да Винчи, я указал на нее отцу и сказал: «Вот что я хочу». — «Это очень большая картина, — проворчал Антонио. — Понадобится много времени, чтобы ее скопировать». — «Мне не нужна вся картина, — возразил я. — Только ангел». Отец очень удивился. «Только ангел, Вельде, но почему?» — «Потому что нет никого прекраснее!» — отвечал я, и он больше не задавал вопросов.

— Я всегда мечтала быть хоть наполовину такой красивой, — сказала Темпера.

— Вся моя жизнь, любимая, уйдет на то, чтобы не только повторять тебе, как ты прекрасна, но и благодарить судьбу, пославшую мне тебя. — Глубоко вздохнув, он продолжал: — Я едва мог поверить, что глаза меня не обманывают, когда ты повернулась ко мне с той же самой легкой улыбкой и тем же светом в глазах, которые Леонардо да Винчи написал пятьсот лет назад.

— Я полюбила тебя… с первого… взгляда, — тихо сказала Темпера, — хотя я и не признавалась в этом даже самой себе. Но когда мы оказались рядом при лунном свете, у меня возникло чувство, что слова нам не нужны. И хотя ты и не… притронулся ко мне… мне казалось, что я… в твоих объятиях.

Она покраснела и хотела спрятать лицо у него на груди, но герцог кончиками пальцев приподнял ее маленький острый подбородок и заставил ее взглянуть ему в лицо.

— Мы нашли друг друга, — сказал он, — и это главное. Я знаю, что ты думаешь, любовь моя, потому что думаю твоими мыслями и чувствую твоими чувствами.

— Ты знал, что мне… грозит опасность? — спросила Темпера.

На какую-то долю секунды она вновь пережила тот ужасный миг, когда она заглянула в пропасть и поняла, что погибнет.

— Я лег спать, но заснуть не мог, — отвечал герцог. — Такое было со мной не в первый раз: я подолгу лежал без сна, думая о тебе, с тех пор как увидел тебя в саду. Но в эту ночь у меня было такое чувство, будто ты зовешь меня, что ты в тревоге.

— Я боялась, что ты… ненавидишь меня за то… что ты думал, я… сделала, — проговорила едва слышно Темпера.

Ей не хотелось говорить об этом мучительном моменте, когда герцог увидел ее на лестнице, выходящей из спальни лорда Юстаса. Но она чувствовала, что между ними не должно было быть никаких тайн.

— Прости меня, моя сладкая мечта, — умоляюще проговорил герцог. — Это был единственный безумный миг, когда меня ослепила ревность. Когда я вышел от леди Холкомб, я стал искать тебя, понимая, что сомнения в твоей чистоте и невинности оскорбляют и унижают мою любовь к тебе.

Темпера услышала боль в его голосе и поняла, что для него было невыносимо говорить о том, что он считал предательством всего самого святого для них обоих.

— Ты скрылась, — сказал он. — Но я намеревался найти тебя на следующий день, как бы хитро ты ни спряталась.

— Я… я решила не дать тебе… меня найти.

— Я бы все равно нашел. Ничто не могло бы разлучить меня с тобой, — твердо сказал он.

Темпера думала, что он поцелует ее, но он только слегка коснулся ее губ и продолжал свой рассказ, как бы желая поставить точку во всей этой истории.

— Когда граф зашел ко мне и сказал, что Юстас спустился вниз, я понял, что ты, как и мы, обнаружила, что некоторые картины были заменены копиями, и что только этим и объясняется твое присутствие в башне.

— Я надеялась, что смогу обыскать его комнату без помех, пока прислуга ужинает, — объяснила Темпера, — но я искала только «Мадонну в храме».

— Ты проявила редкую проницательность, поняв, что это подделка, — сказал герцог. — Винченцо говорит, что это лучшая из трех и она могла бы ввести в заблуждение большинство экспертов.

— Меня она не ввела в заблуждение, — объяснила Темпера, — потому что при виде ее у меня не возникло особого чувства… какое было и у тебя.

— Это просто удивительно, — сказал герцог. — Граф первым делом заметил поддельного Рафаэля, а потом Кристуса.

— И ты был уверен, что это дело рук лорда Юстаса?

— Никто так не нуждался в деньгах, как он — кроме тебя.

— И все же ты не заподозрил меня?

— Ни на мгновение! Никто не может выглядеть так, как мой ангел, мой собственный ангел, и не быть при этом воплощением совершенства.

Темпера покраснела.

— Мы с графом решили поймать Юстаса на месте преступления, — продолжал герцог. — Было бы бесполезно просто обвинить его в краже. Он стал бы все отрицать, а прямых доказательств у нас не было. Но мы предположили, что, если он и сбыл уже свою первую добычу, он вернется и за другими, из жадности.

— Он привез с собой только три копии, — сказала Темпера.

— Теперь мы это знаем, но тогда мы выжидали, полагая, что рано или поздно он спустится вниз. Когда он туда отправился, граф, как мы и договорились, зашел ко мне, и мы вместе последовали за ним.

— Чтобы… спасти меня, — прошептала Темпера.

— Мне и сейчас невыносимо представить, что, задержись мы на несколько секунд, я мог бы потерять тебя навсегда.

Он издал звук, похожий на стон, а затем принялся целовать ее горячо, страстно, безумно, словно все еще не веря, что она жива.

Его поцелуи становились все более пылкими и требовательными, но Темперу это не пугало.

Это была та самая любовь, какую она всегда ждала, не только возвышенно духовная, но и земная, бурная; не только серебристая безмятежность луны, но и обжигающий жар солнца.

Огонь его страсти разбудил в ней ответное пламя, она почувствовала, что все ее тело горит и пылает этим божественным огнем.

Он целовал ее, пока Темпера не ощутила, что возносится вместе с ним к звездам, во вселенную, частью которой они оба были.

Оторвавшись от нее, он сказал:

— Завтра вечером ты станешь моей, и я смогу доказать тебе свою любовь, моя единственная! Мое чувство к тебе так сильно и всеохватно, что лишь когда мы станем мужем и женой, я смогу выразить его во всей полноте.

— Я хочу… принадлежать тебе. Я хочу всегда быть с тобой!

В ее голосе звучала почти такая же страсть, как у него.

— Ты так прелестна, мой ангел, но мы оба знаем, что между нами есть кое-что важнее красоты, что не поддается определению, но совершенно реальное. — Он улыбнулся и продолжал: — Твой отец учил тебя смотреть и слушать, и мы будем делать это вместе. Но он забыл добавить еще кое-что, быть может, самое важное.

— Что же? — спросила Темпера.

— Мы будем смотреть, слушать — и любить! — отвечал герцог. — Мой бесценный ангел, отныне мы будем делать это вместе.

— Я мечтаю об этом, — хотела ответить Темпера, но он зажал ей рот поцелуем.

Она могла только смотреть на него, слушать его всем сердцем и любить его всей душой и телом.

Она принадлежала ему, а он — ей, навеки.

Примечание автора

«Мадонна в скалах» находится в Париже, в Лувре. Она была написана примерно в 1485 году и является самой ранней из законченных работ Леонардо да Винчи.

Картина изначально писалась как центральный образ алтарной композиции по заказу Миланского Братства Святого Зачатия.

«Мадонна в храме» Яна ван Эйка (1380–1441) находится в Государственном музее Берлина. «Битва Святого Георгия с драконом» кисти Рафаэля находится в Национальной галерее искусств в Вашингтоне.

«Портрет молодой девушки» Петруса Кристуса (1400–1473) находится в Берлинской картинной галерее. Кристус был современником и, возможно, учеником ван Эйка, но, в отличие от него, Кристусу был почти чужд голос духа. Только в этой возвышенной и наводящей на размышления работе можно увидеть одухотворенность, которая глубоко трогает нас на полотнах ван Эйка.

Content

Барбара Картленд
Слушай, смотри, люби

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Примечание автора