Ирина Владимировна Жиленко

Дважды два равняется одуванчику

Пролог

Шёл по городу Весёлый Стекольщик.

— Стёкла вставляю! Стёкла вставляю!

Я выбежала к нему:

— Здравствуй, Весёлый Стекольщик!

— День добрый, хозяюшка!

— Вчера мальчишки разбили форточку мячом…

— Ничего, этому горю легко помочь! — Весёлый Стекольщик зашёл в дом и снял с плеча тяжёлую ношу. — А какие стёкла будем вставлять, хозяюшка?

— Что значит какие? Обыкновенные…

— Обыкновенные? Жаль… — огорчился Весёлый Стекольщик. — Я-то приберёг для вас цветное стекло. У нас, между прочим, есть общий друг. Не припоминаете?

И вдруг солнце как-то разноцветно вспыхнуло в стекле, и оно тихонько зазвенело: тильди-тильди-дзынь!

— Крошка Тильди! — воскликнула я. — Где он теперь?

— Вспомнили? — рассмеялся Стекольщик. — Тильди жив-здоров, кланяться вам велел.

Стекольщик ушёл. А по стенам комнаты замелькали синие, красные, зелёные, оранжевые, сиреневые и жёлтые лучи. Я вымыла свою новую форточку, и стекло вновь благодарно зазвенело: тильди-тильди-дзынь… Я достала из шкафа красивый новенький блокнот, взяла ручку и села за стол, чтобы рассказать вам, ребята, об одной маленькой девочке, о гноме Тильди, о синей птице и ещё о многом-многом другом…

Глава I. Синяя птица

Эта история, дети, случилась давно. Ваши дедушки и бабушки были тогда молодыми, а мамы и папы — маленькими. А некоторых мам и пап вообще не было на свете.

Эта история случилась весной, ибо все счастливые истории, как правило, случаются именно в это время года. Спросите — почему? А потому, что весной по земле проходит фея счастья и выпускает из рукава синюю птицу. Поймать эту птицу невозможно. Вольная певунья, летит она из города в город, из дома в дом, из окна в окно, и там, где она побывала, люди становятся счастливыми.

Надо вам сказать, что в ту весну у птицы было немало работы. Совсем недавно кончилась война, и множество людей на земле стали несчастными и одинокими.

…Под утро зацвёл первый в городе сиреневый куст. Он зацвёл потому, что фея, проходя мимо, коснулась его своим голубым шлейфом. Куст раскрыл глаза и увидал в своих ветвях маленькую синюю пташку.

— Просыпайтесь, уже светает! — прошелестел ей сиреневый куст. — У вас ведь столько работы!

Птица взмахнула крылышками и с весёлым щебетом улетела ввысь. Улицы и дворы ещё дремали, но чердачные окошки уже залило розовым светом. И Поэт, обитатель маленькой комнатёнки под самой крышей, просыпался одновременно с солнцем и птицами. Он радостно распахнул окно навстречу солнцу и крикнул:

— Какое чудесное утро! В такое утро хочется говорить только стихами!

И тут же сочинил стихи:

Доброго утра!

Доброго дня!

Добрые люди,

услышьте меня!

Каждому дому счастья желаю,

маку — цветенья,

полям — урожая,

голубю — неба,

речки — утёнку,

солнца, конфет и игрушек — ребёнку.

Пусть мир и порядок будут на свете:

небо — как небо, дети — как дети.

Пусть на башне часы не ломаются,

а идут, как им полагается,

каждый час равномерно звеня.

Доброго утра!

Доброго дня!

Тут Поэт заметил синюю птицу:

— Доброе утро, птичка. Не хочешь залететь ко мне?

— Зачем я тебе? Ты и так счастлив. Все поэты счастливые! — прощебетала синяя птица.

Городские улицы ещё пустовали. И только Весёлый Стекольщик, насвистывая, брёл по аллеям парка. Птица полетела к нему…

Глава II. Кошка Жозефина

Это — Славка. Девочка Славка, а не мальчик. Зимой она сильно хворала, и мама наголо остригла её золотистые кудряшки. Но волосы уже немного отросли, и Славкина голова теперь смахивает на пушистый весенний одуванчик. Славка-то как раз хочет, чтобы волосы отрастали как можно медленней: ей нравится быть похожей на мальчишку. Когда Славка в зелёных трусах и белой футболке стоит на перекрёстке и кто-нибудь её окликает словами: «Эй ты, пострел!» — она просто счастлива.

Это — Славкин двор. Старые деревянные домишки греются на солнце. В траве разгуливают куры бабки Довжучихи, а под забором, где трава погуще, дремлет тёти Лидина коза.

Под раскидистым клёном врыта широченная скамейка. По вечерам здесь сидят соседи и соседки, а сейчас болтает ногами Славка. Около сарая стоит коляска с маленькой Танюшкой, Витькиной сестрёнкой.

Танюшку нянчат всем двором, потому что её мама и папа на работе, а брат Витька — в школе. Двери квартир первого этажа и подвалов всегда распахнуты настежь, и на каждый Танюшкин писк выбегают сразу несколько соседок. Перепеленают, укачают, тут же постирают под краном пелёнки и развесят сушиться.

Сонно жужжат мухи. Высунув язык, понуро бредёт по двору Юркин Пистолет — костлявый чёрный пёс. Его назвали Пистолетом за громкий, пронзительный лай. Пёс лает всегда так неожиданно и звонко, что Славка в испуге подпрыгивает на полметра и у неё начинает громко и часто стучать сердце.

Заскрипела деревянная лестница — это во двор выскочил Юрка. Он свистнул Пистолету, а Славке крикнул:

— Айда в сад!

— Не могу. Я маму жду.

— Маменькина дочка… — И Юрка убежал за ворота.

За старыми деревянными воротами — шумная Ботаническая улица. Она тоже бежала вниз вместе с Юркой и всей своей ребятнёй, собаками, кустами акации и сирени. По левой стороне улицы важно красовались домики с палисадниками, по правой — сползали вниз пустынные развалины. Добежав до изгороди Ботанического сада, улица останавливалась и замолкала. Отсюда начиналось царство тишины и влажной зелени, пахнущей сиренью.

Однажды все обитатели левой стороны улицы вышли на воскресник, убирать развалины. Славка с мамой и дедушкой тоже пришли. Несколько мужчин выбирали из развалин целые кирпичи и передавали их по цепочке, из рук в руки, на грузовик. Дедушка, мама и Славка встали в конец этой цепочки.

Но Славку скоро прогнали, да она и не сопротивлялась, потому что ладони у неё уже горели от этих кирпичей. Вместе с Юркой и Толиком бродила она по разрушенным комнатам, подбирая с полу то пожелтевшую фотографию, то книгу, то сломанную игрушку. Славке стало страшно, и Толик отвёл её домой…

«Лучше не вспоминать об этом, — решила Славка. — Лучше помечтать: а вдруг мама поведёт её в кино? Или вдруг дедушка подарит ей карандаши?» Все Славкины игрушки — это белая резиновая уточка без клюва (мама рассказывала, что клюв откусила Славка, когда у неё резались зубы) да кукла Бельба с коричневым лицом и красными глазами. Соседки бабуси-Маруси (они были двоюродными сёстрами) сделали Бельбу из коричневого чулка, а на месте глаз пришили красные пуговицы. Но Славка любила Бельбу и считала её красавицей.

Вдруг что-то зашуршало в траве. Славка вздрогнула — она боялась мышей. Вот шелохнулся большой одуванчик и… Славка увидела маленького толстопузого и круглощёкого человечка. Заметив Славку, человечек хитро подмигнул ей и исчез.

— Эй ты, как тебя, подожди… — не совсем вежливо окликнула его Славка, но из травы донеслось:

— Не время, не время…

И вдруг худющая драчливая кошка Жозефина молнией метнулась в траву, и Славка услышала испуганный визг маленького незнакомца. Славка очень боялась Жозефину, но сейчас страх куда-то улетучился. Она спрыгнула со скамейки и закричала:

— Кыш! Пошла прочь!

Ну где вы видели кошку, которая бы не испугалась таких страшных слов и не убежала?

Жозефина сперва оцепенела от изумления, потом громко мяукнула, чихнула, выпустила из когтей человечка и, вздыбив свою рыжую шерсть, полезла на сарай.

Человечек снова исчез в траве.

Громко захныкала разбуженная Танюшка, заплакала и Славка. На крик и плач выбежали соседки. Больше всех возмущалась дворничиха тётя Марта:

— До каких же пор это драное чучело будет нам детей пугать?! А сколько харчей она у нас перетаскала?! Убить её мало!..

И тётя Марта принялась взволнованно перечислять все убытки и напасти, причинённые жителям двора кошкой Жозефиной.

На шум выбежала Жозефинина хозяйка тётя Нина. Удивительно, но она была чем-то похожа на свою кошку. Или нет, наоборот: скорее кошка походила на свою хозяйку. Обе были рыжие, тощие и злые. Уже с порога тётя Нина начала тонко и плаксиво причитать, что Жозефина — её единственная утеха и радость, что это неправда, будто она её не кормит. Просто кошка никак не может наесться — видно, у неё какая-то болезнь.

— Убейте, убейте, если вам от этого полегчает! — кричала тётя Нина и заламывала над головой худые руки с острыми локтями. — Пусть я останусь совсем одна, одна как перст… Как перст! — И она показывала свой длинный костлявый палец.

Славка не знала, что такое перст, но, наверно, это было что-то страшное. И когда тётя Нина в третий раз выкрикнула: «Как перст!» — Славка заревела в голос и закричала:

— Не трогайте Жозефину! Она не злая, она… она… она несчастная…

Из своего окошка выглянул Поэт.

— Правильно, девочка! — похвалил он Славку и стал читать стихи, которые только что сочинил:

Не цепляйтесь к Жозефине,

ведь Жозефина — не графиня,

ведь она простая кошка,

а что озлоблена немножко,

так не кошачья в том вина.

Виновата в том война.

Если кошку не ругать,

а накормить и приласкать —

Жозефина подобреет,

спрячет когти, разомлеет,

заурчит, зажмурит глазки…

Кошки очень любят ласку!

Соседи пристыжённо умолкли. А тётя Нина всхлипнула, погрузила тощую руку в карман широченной юбки и, достав оттуда длинную малиновую карамель, сунула её Славке. Потом погладила её по голове и снова всхлипнула.

Во дворе стало тихо, потому что все вдруг вспомнили о чём-то грустном-грустном. И задумались. Славка знала: они думают про войну!

Глава III. Что такое война?

Когда Славка была ещё совсем маленькая и несмышлёная, она думала, что война живёт в том угрюмом доме с окнами, заколоченными крест-накрест, и с огромной дырой в стене. Поскольку их Ботаническая улица словно сбегала с горы, каждый двор был ниже предыдущего, и все дома были двухэтажные с одной стороны и одноэтажные — с другой. А этот мрачный дом, казалось, скрючился от боли, прикрывая диким виноградом рану в стене. Чердачное оконце не было забито досками, и уцелевшая половина рамы жалобно поскрипывала, раскачиваясь на ветру. Славке чудилось, что это стонет раненый дом.

Когда по вечерам соседи сходились на скамейке, Славка тоже спешила туда. Она любила слушать взрослые разговоры. И понимала почти всё. Понимала, когда ругали управдома и обсуждали цены. Любила, когда, лузгая семечки, пересказывали фильмы: в кино ходили редко, и если уж кто туда попадал — рассказывал потом всему двору. Любила слушать про сны и гаданья, любила сплетни, новости, жалобы на болезни и на плохую родню. Не любила только, когда говорили или молчали про войну.

— Дай бог, чтобы на твоём веку больше никогда не было войны…

— Ох, война-война! — сокрушённо вздыхала бабка Довжучиха, и все глядели на раненый дом.

Когда темнело, Славка боялась ходить мимо этого дома. Даже ночью, проснувшись, она слышала, как раненый дом кряхтел, стонал и причитал.

А однажды война приснилась Славке. Она была такая, как на рисунке в журнале «Перец»: пузатая, с тонкими кривыми ногами, в причудливом цилиндре и с толстой сигарой в зубах. Она была какая-то плоская, как будто вырезанная из картона, и оттого ещё страшнее… Славка проснулась с громким плачем и крепко прижалась к маме.

Конечно, теперь Славка уже большая. Она стала на целый год старше и хорошо знает, что такое война. И не так её боится. Но дом всё равно страшный.

— Дедушка, а почему никто не живёт в этом доме?

— Скоро мы будем там жить, Славушка, — ответил дедушка, улыбаясь. — Вот оформит мама документы — и переедем.

Славку пугали и непонятные слова «оформить документы» (незнакомые слова всегда почему-то страшные), и то, что придётся жить в этом доме…

— Деда, расскажи про войну, — просила она.

— Война страшная и жестокая, деточка. Она отняла у тебя папу. Не думай ты о ней… Хочешь, расскажу про гномов?

— Хочу! А откуда берутся гномы?

— Кто их знает, Славушка. Говорят, они вырастают, как грибы. Не успеешь сорвать такой грибок — он превращается в гномика и убегает. Как-то мой сосед (это когда мы ещё жили в деревне) рассказывал, что однажды насобирал полную корзину грибов, и, пока донёс до дому, они все разбежались. У самого порога заглянул он в корзину, а она пустая! Обернулся назад и увидел, как шлёпает по тропинке что-то маленькое-маленькое в розовом беретике. Потом это «что-то» юркнуло в траву и исчезло. А то слышал я ещё, будто гномы вылупляются из самых красивых, самых радужных мыльных пузырей. Но это только если ребёнок, который пускает мыльные пузыри, сделает в этот день что-то очень хорошее. Пузырь летит, переливается, меняет цвета, а внутри уже смеётся гномик. Где приземлится пузырь, там он и выскочит. Может, и тебе повезёт когда-нибудь… А того дома ты не бойся. Это хороший мирный дом. Разве он виноват, что пришла война, изуродовала его и убила людей, которые в нём жили? Наш дом тоже разрушила война, вот мы и живём пока у тёти Лиды.

— Она добрая, правда? И Толик добрый, и Светлана.

— В нашем дворе много добрых людей, внучка. Вот отремонтируем дом и заживём на славу.

— Дедусь, а война больше сюда не придёт?

— Никогда. Это я тебе точно говорю. Спи спокойно, моя хорошая.

Глава IV. Тильди-тильди-дзынь!

Жил в городе Весёлый Стекольщик. На самом деле он был не стекольщиком, а стеклодувом. Он работал на стекольном заводе, а в свободное время стеклил людям окна. Весёлый Стекольщик был мастером своего дела. Его вазы, бокалы, ёлочные игрушки знала вся страна.

А тот день начался у Стекольщика особенно удачно. По дороге на завод он растащил и помирил двух драчунов, перевёл через дорогу слепого, помог девчушке, которая заблудилась, отыскать дом, да ещё рассказал ей по дороге весёлую сказку и подарил красивые цветные стёклышки.

Стекольщик улыбался и что-то напевал — ведь добрым людям часто бывает весело. Так, напевая, вошёл он в свой цех и не заметил, как вслед за ним влетела маленькая синяя птичка.

А знаете ли вы, как делается стеклянная ваза или графин? Сперва стеклодув окунает конец тонкой трубочки в расплавленную массу из жидкого стекла, потом дует в трубочку, и на конце её образуется стеклянный шар — вроде мыльного пузыря. И пока он ещё мягкий и послушный, мастер придаёт ему какую угодно форму.

А у Весёлого Стекольщика была удивительная фантазия и золотые руки. Он каждый день создавал новые вазы, и ни одна не была похожа на другую.

Вот и сейчас стеклянный шарик на конце трубочки всё увеличивался и одновременно утоньшался. «Остановись, а то сейчас лопнет!» — советовали Стекольщику его товарищи, но мастер только посмеивался. Он хотел сделать особенно тонкую вещь. Его воображению рисовался звонкий стеклянный графин. Симпатичный такой графинчик для самого вкусного в мире малинового сиропа.

Весёлый Стекольщик замечтался и всё дул и дул в трубочку. Шарик сделался таким тонким и лёгким, что внезапно оторвался от трубочки и, подхваченный весенним ветром, с нежным звоном поплыл к распахнутому окну, вылетел вон и стал плавно опускаться на одуванчики. Все ахнули и бросились к окну. Стеклянный шарик слегка коснулся цветка, мелодично дзынькнул — вот так: тильди-тильди-дзынь! — и лопнул. Весёлый Стекольщик очень удивился, увидев выскочившего оттуда маленького толстого человечка, похожего на ту склянку, которую он собирался выдуть. Но Весёлый Стекольщик мог бы поклясться, что этот человечек был живым-живёхоньким!

Вообще Стекольщик любил чудеса. Он ещё больше повеселел и принялся выдувать новый стеклянный шарик.

Жил в том городе и скучный человек. Он не верил ни в человеческую доброту, ни в чудеса. Более того, он ненавидел чудеса, ибо превыше всего ценил порядок. Но поскольку жизнь без чудес неинтересная, то и жилось этому человеку очень скучно. Поэтому он задумал жениться.

Расспросив людей, он узнал, что в соседнем дворе живёт очень хозяйственная и неглупая женщина, по имени Наталья. И притом не бедная: у неё даже есть рояль.

В тот весенний день скучный человек пошёл к ней свататься. Он надел свой самый серый костюм и даже купил фиалки, хотя на самом деле цветов не любил, потому что не понимал, какая от них польза.

Во дворе, где жила его избранница, скучный человек присел на лавку, чтобы отдышаться и собраться с мыслями. И вдруг глаза его сделались изумлённо-круглыми, как у совы.

Скучный человек увидел, как из чистой весенней лужицы вынырнул крохотный толстый человечек в клетчатых трусиках и, бодро фыркнув: «Уф… Хороша водичка!» — стал быстро натягивать на себя разбросанную по краям лужи одёжку.

«Чудеса какие-то…» — злобно подумал скучный человек и пристально-пристально посмотрел на гнома скучными глазами. Послышался жалобный звон: тильди-тильди-дзынь! — и толстый человечек вдруг превратился в довольно симпатичный стеклянный графин, наполненный малиновым сиропом.

Скучный человек злорадно рассмеялся, сунул графин в портфель и позвонил в дверь предполагаемой невесты. Теперь он нёс ей полезный, красивый и вкусный подарок.

— Э-хе-хе! — горестно вздохнул Поэт, который всё видел из своего оконца.

Этот скучный человек

прожил очень скучный век.

Нет, не век, а больше прожил —

два столетья, три, быть может.

А иначе почему

так невесело ему?

Он, рассевшись на скамейке,

ребятишек шуганёт:

«Дураки и неумейки!

Это ж старая скамейка,

а не танк, не самолёт».

Он бубнит:

«Вас надувают,

Дед Морозов не бывает.

Гном, жар-птица, великан —

это всё сплошной обман.

Есть одна лишь правда в мире:

дважды два — всегда четыре!»

Поэт поставил точку и задумался. Он так глубоко задумался, что не услышал, как бесхвостая сорока (она была шпионом скучного человека) схватила листок со стихами и мгновенно упорхнула.

Ох, как рассердился Поэт! Да что поделаешь? Летать-то он не умел, хоть некоторые и говорят, будто поэты — крылаты.

Глава V. Подарок

Женщина, которую приглядел скучный человек, была подругой Славкиной мамы. Тётя Наташа жила в большой комнате, в которой было столько интересного!

Во-первых, рояль, большой старый рояль в углу. Славке разрешается на нём бренчать. На рояле — изъеденная молью шерстяная салфетка, и на салфетке — тонконогие мраморные олени.

Во-вторых, у тёти Наташи есть большая картонная шкатулка, обклеенная цветными картинками из журналов. Обычно, чтобы Славка не мешала взрослым разговаривать, тётя Наташа устраивает её на пёстром ковре, а рядом ставит эту чудесную шкатулку. Славка раскрывает шкатулку — и у неё сразу захватывает дух: шкатулка наполнена сверкающими золотом и серебром открытками.

Тётя Наташа очень любит новогодние открытки и давно уже их собирает. Она врач, и во время войны работала в госпитале. Однажды, в последние месяцы войны, к ним принесли раненого немецкого мальчика. Ему было семь лет. Никто не верил, что парнишка выживет. Но тётя Наташа несколько недель не отходила от него, и мальчик понемногу стал поправляться.

Когда он уже мог сидеть, мама принесла ему лохматую игрушечную собаку и шкатулку, полную красивых новогодних открыток. Каждую свободную минуту тётя Наташа спешила к мальчику. Они сидели на подножке вагона и вместе рассматривали открытки. А когда его выписали и за ним пришла счастливая мать, мальчик долго обнимал свою любимую «маму Нату», а потом подарил ей на память шкатулку с открытками.

Вот какая приключилась история! Тётя Наташа сохранила открытки и привезла их домой…

Вот и сегодня Славка перебирала открытки и почти не прислушивалась к разговору взрослых.

А тётя Наташа пила чай и приглушённым голосом говорила маме:

— Нет, ты только представь себе! Так и сказал: каждый день овощной суп, паровые котлеты и овсянку. И больше ничего. Это в первый-то вечер знакомства! Чувствуешь? А нудный какой… Я прямо еле дождалась, пока он уйдёт.

— Так ты ему отказала, Наташа?

— Ну ясное дело, отказала. Я и подарок хотела вернуть, но он так грохнул дверью и так быстро сбежал с лестницы, что я просто не успела.

Беседа, как видите, совсем неинтересная, поэтому давайте лучше вместе со Славкой разглядывать открытки. Смотрите, серебробородый Дед Мороз летит на красном самолётике и сбрасывает вниз подарки из мешка: мандарины, коржики, орехи, конфеты. А из золотых домиков выглядывают румяные дети и протягивают руки, ловя гостинцы.

На другой открытке гномы разносят по ночным улицам новогодние ёлки. А вот — смотрите! — крокодил везёт тележку, полную игрушек и сладостей… А вот ещё: две кошечки с золотыми бантами запутались в серпантине. Видите, как много тут открыток! Любуйтесь на здоровье и не слушайте взрослые разговоры.

А если вам надоели открытки, осмотрим комнату тёти Наташи. Там ещё много всякой всячины. Над роялем висит большая тёмная картина. Лес, сумерки, на опушке — одинокий дом.

Закрыв шкатулку с открытками, Славка вдруг глянула на картину и крикнула:

— Тётя Наташа, а где же окно?

— Какое ещё окно, Славка?

— В домике… Там ведь когда-то было окно. И светилось… Такое золотистое и весёлое…

— Это тебе показалось, Славочка, или приснилось. Сроду там не было никакого окна.

— Как же не было? — В голосе девочки зазвенели слёзы. — Я сама видела! Такое жёлтое окошко! Тётя Наташа, ну пожалуйста, ну вспомните…

— Ох и фантазёрка у тебя дочь! — удивилась тётя Наташа.

А Славка изо всех сил сжала губы, чтобы не расплакаться. Плакс она презирала.

«Куда же оно могло подеваться?» — думала Славка.

Она подошла к старому скрипучему буфету. Этому буфету было никак не меньше ста лет, но он, как видно, до сих пор любил наряжаться, и поэтому полки его были украшены золотистым кружевом, сделанным из бумаги.

За стеклянными дверцами буфета тоже было много привлекательного: голубая фарфоровая сахарница, которую держали на передних лапках четыре бронзовых пёсика; чашки с золотыми ручками; фарфоровая статуэтка кудрявой всадницы верхом на чёрном коне…

Налюбовавшись этими сокровищами, Славка перевела взгляд на верхнюю полку и вдруг увидела…

Прямо на неё с полки смотрел стеклянный человечек! Нет-нет, Славка не могла ошибиться: это был тот самый гном с золотым бантом, которого она спасла вчера от острых когтей Жозефины. Только почему он стеклянный? И лицо у него такое печальное!

— Ой, какой хорошенький человечек! — воскликнула Славка.

— Он тебе нравится?

— Очень!

— Ну так я тебе его дарю, — сказала тётя Наташа и снова повернулась к Славкиной маме.

Разговор продолжался. А Славка придвинула к буфету табурет и достала с полки чудесного человечка, а вернее — маленький стеклянный графинчик.

— Я буду называть тебя Тильди, — прошептала Славка. И вдруг ей показалось, что Тильди хитро подмигнул ей в ответ.

Глава VI. Чудеса в вазе

Славке не спалось, но она лежала тихо, как мышь. Даже ещё тише. Ведь все спали: дедушка на сундуке в углу, тётя Лида на диване, Толик на раскладушке, мама — рядом со Славкой. Не было лишь Светланы, сестры Толика, потому что она работала водителем трамвая и приходила домой поздно ночью.

Славка лежала с открытыми глазами и думала. С городской площади до неё долетел бой часов на башне: тильди-тильди-бом! Тильди-тильди-бом! Славкины глаза то слипались, то снова широко раскрывались. «Это у меня глаза зевают, — подумала Славка. — Интересно, почему про глаза не говорят, что они зевают?» Славке даже стало стыдно, что ей, такой большой, приходят в голову всякие глупости.

Она посмотрела в окно, увидела дерево и задумалась: а кто же придумал деревья? И сама себе ответила: «Кто? Конечно, лес. Стоял себе, зеленел, думал-думал — и придумал. А лес кто придумал?.. Наверно, дождик… Моросил-моросил, думал-думал — и придумал… А кто придумал дождик?.. Ну, это понятно: дождик придумало небо, когда ему было грустно. Но тогда небо — кто его придумал?..»

Ох, как долго думала Славка! Наконец сообразила и даже беззвучно рассмеялась: «Ну конечно же! Небо придумали птицы…»

А Славкины глаза «зевали». Девочка посмотрела на мамину полку, где среди разных склянок и пузырьков стоял подаренный ей графинчик. И вдруг Славке показалось, что Тильди опять подмигнул ей. А когда она недоверчиво замотала головой: мол, не верю, не верю, не верю, — Тильди звонко ударил себя по стеклянному пузу.

Славка похолодела. Нет, не от страха — разве можно испугаться такого славного стеклянного человечка? Похолодела она от радости. Глаза перестали «зевать», они окончательно проснулись — и засияли, и засмеялись.

— Тильдик, — прошептала Славка и закрыла лицо руками. А когда открыла, человечка на полке не было. Представляете? Не было! Славка чуть не вскрикнула, но тут кто-то дёрнул за одеяло. Она оглянулась и увидела на своей подушке… Тильди. Только теперь он был не стеклянным, а живым-живёхоньким.

Тильди приложил к губам крохотный палец:

— Тссс… Не разбуди маму, — прошептал он. — Спасибо, ты мне оказала большую услугу…

— Какую услугу? — тоже шёпотом спросила девочка.

— Узнаешь, всё узнаешь, только не сейчас… Спать пора, спать пора! — пропел Тильди, влез на стол и прыгнул в большую хрустальную вазу. Внутри вазы что-то загорелось, а потом погасло.

Где-то вдалеке снова пробили городские часы:

Тильди-тильди-бом!

Им ответили старенькие часы тёти Лиды:

Кхе-кхе-кхе…

Славка уснула.

Глава VII. Большая стирка

— Славочка опять плакала ночью. Что-то приснилось, видно, — говорила мама дедушке. — Ребёнок слишком много слышит про всякие ужасы.

— Что ж поделаешь? — вздохнул дедушка. — Ещё не скоро наши дети забудут войну и будут спокойно спать.

— Надо бы ей почаще рисовать, — сказала мама. — Но до игрушек ли, когда на жизнь еле хватает?! Мы так давно не справляли её день рожденья…

— Что-нибудь придумаем, Настя, — ответил дедушка.

Конечно, Славка не слыхала этого разговора, потому что о детях взрослые никогда не говорят при детях. Мама и дедушка беседовали во дворе. Мама полоскала бельё, а дедушка его выжимал. Ведь Славкина мама была маленькая и хрупкая, к тому же она берегла руки, потому что работала машинисткой в редакции одной газеты.

Стирала не только мама. Было воскресенье, и во дворе стирали все. Стирать вместе, всем двором, было и веселее и легче. А главное — легче сушить. Весь двор в этот день завешивался бельём, и соседи по очереди стерегли его от мальчишек-сорванцов, от чужих людей, от козы и от машин.

День стирки был настоящим праздником для ребят, правда, только до тех пор, пока верёвки с бельём не заполняли весь двор. В этот день мамам некогда было ругаться — хоть с головы до пят залейся водой! А играли в «водяной бой» очень просто: делились на две команды, у каждой команды по два ведра, а у каждого бойца — по кружке. Командный водонос, принеся ведро воды, тут же бежал к колонке за следующим, так что воду поставляли бесперебойно, и противники вовсю поливали друг друга.

Поэт тоже вышел во двор постирать носки.

— А вот и Поэт спустился к нам с небес, — сказала Славкина мама.

Все засмеялись, но засмеялись добродушно, потому что любили Поэта.

— Дядя, а это правда, что вы бываете на небесах? — спросила Славка.

— Нет, Славочка, это преувеличение. Увы, я не умею летать, но… — Поэт наклонился к девочке и прошептал: — С небесами я в большой дружбе. Они частенько заходят ко мне в гости, и я угощаю их чаем с мятными сухариками.

Лилась вода, сияло солнце, визжали дети, лаяли, гоняясь за детьми, собаки, беззлобно поругивали детей их мамы, возле сарая лениво жужжали красивые, ослепительно зелёные мухи и с места на место с громким кудахтаньем носились испуганные куры. А посреди всей этой кутерьмы стоял Поэт и громко читал новые стихи:

День стирки!

Праздничный день стирки!

Солнце радостно смеётся,

и вода в корыта льётся,

и горланит детвора:

«День стирки! День стирки!

Ура!»

Чистые блузы, чистые брюки,

чистые щёки, чистые руки,

чистые вёдра на коромысле,

чистые души, чистые мысли.

День стирки!

Праздничный день стирки!

Солнце радостно смеётся,

и вода в корыта льётся,

и горланит детвора:

«День стирки! День стирки!

Ура!»

Славка, мокрая с головы до ног, босая, вбежала в комнату взять большую кружку. И застыла на пороге.

Окно в комнате было распахнуто настежь в солнечный двор, и на подоконнике, горячем от солнца, сидел Тильди. Он держал в руке круглое зеркальце и пускал солнечных зайчиков в кошку Жозефину. Кошка фыркала и недовольно крутила головой, а Тильди весело хохотал.

Славка подумала: «Может, поймать Тильди сачком, чтоб он снова не сбежал от меня? Нет, ещё обидится…» Так ничего и не придумав, она просто окликнула его:

— Эй, Тильди!

Тильди оглянулся и, прокричав: «Не время, не время!» — прыгнул в хрустальную вазу на столе и исчез в ней. Только ваза ещё долго вспыхивала всеми цветами радуги.

Славка схватила вазу обеими руками и заглянула в неё.

— А ну, поставь вазу на стол, — услышала она сердитый голос мамы. — Я же запретила тебе её трогать. И немедленно переоденься, а то простудишься. И марш на солнце! Нечего сидеть в подвале.

Девочка переоделась и понуро поплелась во двор. Там уже развешивали бельё, значит, «водяной бой» окончен. Славка оглянулась на своё окно и увидела на подоконнике Тильди. Он снова пускал солнечные зайчики. Славка села на скамейку. Солнечные зайчики запрыгали вокруг, а один из них ослепил её. Весь мир будто заискрился, девочка зажмурилась…

Глава VIII. Время возвращения

…А когда открыла глаза — даже вскрикнула! Ветви деревьев над Славкиной головой тихо позванивали крохотными стеклянными колокольчиками. Такие же колокольчики висели и на веревках, и на стираном белье, и на карнизах раскалённых от зноя крыш. Тётя Нина лёгкой походкой плыла по двору, звеня колокольчиками, которые украшали рукава её блузы и подол юбки. Она несла таз, тоже обвешанный колокольчиками.

Хулиган Адька, который уже нацелился рогаткой в Жозефину, улыбнулся, увидев, как камешек, вылетев из рогатки, стал увеличиваться, заискрился разными цветами, потом превратился в стеклянный шар и с тихим звоном поплыл над крышами. На подоконниках раскрытых окон стояли ярко разодетые гномы и через стеклянные трубочки выдували разноцветные пузыри, которые улетали в небо.

Один пузырь опустился в коляску к маленькой Танюшке. Девочка, смеясь, вертела шар в ручках. А шар всё рос и рос. Тогда Танюшка забралась в шар, свернулась в нём калачиком и сладко заснула. А шар покачивался, позванивал и не мог взлететь, потому что Танюшкина мама привязала его к коляске золотой ниткой.

Маленький детский башмачок, который, сидя на ступеньках крыльца, чинил дядя Гриша, вдруг сделался золотым, и на концах голубых шнурков зазвенели колокольчики.

На балкон, который тоже звенел колокольчиками, вышел человек в пижаме, по фамилии Кабанов. Он хмурился и протирал глаза.

— Что за звон? — пробурчал Кабанов. — Даже в воскресенье не дадут выспаться! — И вдруг широко раскрыл глаза, увидев Танюшку в стеклянном шаре. — Этого не может быть! — сказал Кабанов. — Я ещё сплю! — И ушёл в комнату.

Тут на балкон выскочила его жена тётя Миля Кабанова в цветастом халате. Она поглядела по сторонам и тоже сказала:

— Этого не может быть!

— Почему не может быть, тётя Миля? — спросила Славка.

— Потому что не может, — возмущённо ответила тётя Миля и ушла с балкона.

Славка вышла на улицу. Что там творилось! Разрушенную сторону улицы невозможно было узнать. На домах повисли лесенки из вьюнков, а по ним то вверх, то вниз сновали разноцветные гномы. У каждого в руке было цветное стёклышко. Гномы вставляли стёклышки в окна и тут же спускались за новыми. Вот загорелось разноцветным огнём первое окно, потом — второе, третье, и вот уже весь дом ожил, засветился, раны его затянулись.

В палисадниках расцветали цветы, за окнами смеялись дети, звонили телефоны, говорило радио, высокий, чистый голос пел про море, а на скамейках судачили, вязали носки, качали коляски, лузгали семечки незнакомые Славке бабушки и дедушки. Вокруг них носились собаки и котята, куры и трёхколёсные велосипеды. На углу продавались леденцовые петушки на палочках и очень длинные конфеты в разноцветных обёртках.

— Точу ножи-ножницы! — выкрикивал точильщик, а золотые искры, летящие снопами от каменного колеса, озаряли его лицо и падали на траву, на одуванчики, на кур.

А вот и тёти Лидин папа, дедушка Светланы и Толика. Славка сразу узнала его по фотографии, которая висела в комнате у тёти Лиды. Сейчас дедушка шёл по Ботанической улице и выкрикивал:

— Фонарики! Фонарики! Бумажные фонарики!

За ним гурьбой бежали дети. Дедушка доставал из мешка плоскую картонку с двумя палочками, разводил палочки… и — о чудо! — на палочках разноцветно вспыхивали бумажные фонарики.

Дети подбегали к своим бабушкам на скамейках и выклянчивали у них мелочь, чтобы купить фонарик. Бабушки, недовольно ворча, рылись в карманах, и дети снова неслись к дедушке и протягивали ему монеты. Но дедушка смеялся, цокал языком, и монеты в руках детей вдруг превращались в большие стеклянные шары. Дети вокруг дедушки весело играли шарами в волейбол, а он незаметно рассовывал им по карманам свои фонарики.

Славка вернулась во двор. Раненый дом светился, там играла музыка. Окна не были уже забиты крест-накрест, а ярко блестели стёклами.

Кто-то заплакал. Славка оглянулась и увидела тётю Нину. Она плакала, обнимая двух красивых юношей в солдатской форме. Жозефина тёрлась об её ноги и радостно мяукала. А на подоконнике стоял Тильди, размахивал зеркальцем и кричал:

— Время возвращения! Время возвращения! Время возвращения!

«Время возвращения? — удивилась Славка. И вдруг поняла: — Время возвращения — это когда возвращаются. Значит, и папа?..»

Она обернулась к воротам, освещённым вечерним солнцем. Во двор входил… отец!

— Папа! — закричала Славка.

Глава IX. Папа

Заплакала Танюшка. Славка вскочила со скамейки. И почему вдруг всё стало обыкновенным — и двор, и бельё, и раненый дом?

Но нет: во двор входил высокий человек в военной форме. Славка кинулась к нему:

— Папа!

Военный вздрогнул. Он остановился в нерешительности и удивлённо смотрел на Славку. Славка, смеясь и плача, повторяла одни и те же слова:

— Папа, папочка! Ты вернулся…

— Девочка… — тихо проговорил военный, и Славке вдруг стало страшно: почему он говорит ей «девочка», будто чужой?

Славка подняла на военного залитые слезами глаза и вдруг… он взял её на руки:

— Доченька, дочурка моя!

Никто уже не помнил о белье. Весь двор застыл, глядя на них, а тётя Нина, подойдя к военному, прошептала:

— Её зовут Славочка, Ярослава…

Славка засмеялась:

— Смешная ты, тётя Нина! Неужели папа забыл, как меня зовут?!

— А где Настя? — вдруг забеспокоилась тётя Лида.

— Мама пошла к тёте Наташе, я сейчас за ней сбегаю.

— Нет-нет, ты уж поиграй здесь, а за мамой я сама схожу. Вот разве что папа, может, захочет пойти со мной? — И тётя Лида как-то странно посмотрела на папу.

— Конечно, конечно, — поспешно согласился он. — Ты погуляй здесь, дочка, не ходи с нами…

— Славка, сядь-ка вот здесь и смотри в оба, чтобы Кабан, — и тётя Лида кивнула на балкон Кабановых, — не вздумал ехать на своём драндулете через бельё. А мы сейчас!

И они ушли. А Славка, переполненная неожиданным счастьем, сидела на скамейке. Во двор вбежал Адька:

— Послушай, сюда не заходил такой высокий дяденька? В гимнастёрке?

Славка расплылась в улыбке:

— Так это ж мой папа. Папа вернулся!

— Ври больше. Это учитель из моей школы. Он приходил ябедничать бабкам, что меня на второй год хотят оставить из-за трёх двоек.

— Нет, Адька, это мой папа, честно!

— Да ты что! Твой отец был низенький и с усами, я же помню!

Возмущённая до слёз, Славка вскочила со скамейки:

— Ты всё врёшь! Ты злой, противный, ты назло так говоришь, от зависти! Ты злой, злой…

— Ну, бешеная…

К ним уже спешил дядя Гриша.

— А ну цыц! — прикрикнул он на Адьку. — Ничего ты не понимаешь! — Дядя Гриша подсел к Славке и погладил её по голове: — Не слушай Адьку, он перепутал. Это у Толика папа был маленького роста и с усами, успокойся.

Славка улыбнулась. Адька хлопал глазами.

Из дома выплыла Миля Кабанова в крепдешиновом платье. Она встала посреди двора и ждала, когда её муж выведет из гаража «драндулет».

Славка пронзительно завопила:

— Тётя Нина! Тётя Марта! Дедушка! Кабанов заводит драндулет!

Захлопали двери, женщины выбежали из квартир. Короткая схватка окончилась полным поражением Кабановых, и возмущённые супруги пошли пешком.

В воротах Миля Кабанова удивлённо отступила, пропуская Настю, которая входила во двор под руку с высоким военным. Лицо её светилось растерянной и немного виноватой улыбкой.

А на дереве заливисто щебетала какая-то синяя птица…

Глава X. Фонарное время

Папа достал из чемодана яркого пряничного жирафа, обсыпанного сахаром. Славке было жаль его есть. Она поставила жирафа на стол рядом с хрустальной вазой и долго с восхищением рассматривала его.

— Славка, спать!

Славка вздохнула. Жаль, что такой хороший день уже кончился. Но завтра, наверное, будет ещё лучше! Славка тихо засмеялась от радости.

За окном быстро темнело. Тильди-тильди-бом! — нежно прозвонили городские часы. Славка закрыла глаза, но сон почему-то не приходил. Наверно, он задержался, усыпляя эту капризную Лорку Кабанову.

Вслед за городскими часами хрипло пробили старые часы тёти Лиды. Они всегда немного отставали. Славке было жаль их. Такие старенькие! Наверно, потому и отстают, что старенькие. Да и ходят они точно так же, как бабка Довжучиха, когда поднимается на третий этаж, — кряхтя, посапывая и вздыхая.

Вздыхает и безносая уточка под табуреткой. Эх, был бы у неё клюв, ну хоть какой-нибудь!

Славка уже думала об этом и даже кое-что придумала: завтра она выпросит у жадины Лорки немного красного пластилина и прилепит утке чудесный клювик. Только бы Лорка дала… И как тут уснуть, когда столько забот!

Спят тётя Лида, Светлана и Толик. В углу на сундуке спит дедушка. Папе постелили на полу, но он ещё не лёг. Они с мамой сидят за столом и тихонько разговаривают. Папа рассказывает о каком-то поезде, который разбомбили в войну, и в нём, в этом поезде, будто бы погибли его жена, дочка и сын. Как же могла Славка погибнуть, если она здесь, вот она, живая?

Славка даже ущипнула себя и дёрнула за волосы. Нет, взрослых всё-таки трудно понять…

А ещё они говорят о каком-то доме, в который скоро переедут. Но тоже как-то непонятно говорят. Про семью, которая жила в этом доме и погибла не вся, про какого-то мальчика, который остался и его непременно надо найти.

— Ложись, Настя, — сказал папа, — а я ещё посижу немного.

— Нет, я тоже не засну. Может, погуляем? Сейчас так красиво, каштаны цветут…

— Цветут… — тихо отозвался папа. — А знаешь, я ведь это заметил только тогда, когда мы с тобой возвращались во двор. Я вёл тебя под руку и думал: «Надо же, каштаны цветут…»

Папа с мамой ушли, а Славка потянулась в постели. Глаза её слипались…

Тильди-тильди-бом! Тильди-тильди-бом! — снова прозвенели часы, а вслед за ними — кхе-кхе-кхе! — тихонько прокашляли часы в комнате.

Нитки мулине в маминой корзинке для рукоделия зашевелились, и из них вылез Тильди.

— Разбомкались, — недовольно пробурчал он, протёр глаза, глянул на часы и вздохнул. — Опять чуть не проспал фонарное время. — И вдруг он увидел пряничного жирафа. — Ого! Добрый вечер, уважаемый! Как вы смотрите на то, чтобы нам вместе начать фонарное время?

— С огромным удовольствием! — важно ответил жираф и начал расти. Вот он уже достал головой до оранжевого абажура. Абажур качнулся и недовольно зашуршал:

— Потишшше! Какой страшшшный шшум! Маршш на улицу, там и хулиганьте…

— Я не хулиганю, а расту, — ответил жираф и, важно склонив голову на длинной шее, вышел во двор через окно.

Тильди уже приготовился вслед за жирафом прыгнуть в темноту двора, но Славка молниеносно выпрыгнула из постели и кинулась к нему:

— Тильдик, я с вами! Я тоже хочу начать фонарное время!

Тильди заколебался:

— По ночам дети должны спать…

— Мне всё равно не спится, Тильди! Ну пожалуйста, ну миленький, ну хорошенький, ну умненький… Ну Тильди!

Тильди не мог сдержать самодовольной улыбки: вот он, оказывается, какой!

— Ну, так и быть, пойдём. Только — тссс!

Они вылезли через окно во двор. Славка оглянулась и замерла от удивления. Пряничный жираф дорос… до третьего этажа. И весь он поблёскивал сахарными искорками.

С жирафа свешивалась сахарная лесенка. Тильди и Славка вскарабкались по ней на длиннющую шею. Внизу, под ними, чернел город.

Жираф тронулся в путь и вышел со двора. Кабановы, которые в это время возвращались из гостей, прижались к стене, уступая ему дорогу, и в один голос закричали:

— Не может быть!!

А Поэт вышел на крышу проводить своих гостей. В гостях у него были… небеса. Он стоял на крыше и читал стихи, а небеса слушали:

Доброй ночи вам, небеса:

первое небо, второе, седьмое и выше.

Пора отдохнуть вам, вечерняя пала роса,

и во тьме на охоту несутся летучие мыши.

Доброй ночи, первое небо моё —

небо крыш и весенних каштанов тенистых.

Доброй ночи, второе небо моё —

небо радуг и птиц голосистых.

Третье небо! Пусть снятся волшебные сны

воздушным шарам и салютам, планёрам крылатым.

Доброй ночи, четвёртое небо, резным

предзакатным твоим облакам розоватым.

Пятое! Доброй ночи твоим самолётам!

Шестое! Пусть спится спокойно ракетам!

Только небо седьмое

пускай подождёт, не уснёт —

это небо мечтателей, небо поэтов.

И покуда в сирени не спят соловьи

и в окне огонёк ещё теплится где-то,

ты, седьмое, нам высвети звёзды свои

и не спи до рассвета, не спи до рассвета…

Поэт хотел сказать что-то хорошее ещё и восьмому, и девятому, и даже семнадцатому, но гости-небеса спешили домой. Поэтому седьмое небо прервало Поэта:

— Прости, Поэт, но нам пора. Ты дочитаешь нам эти стихи в другой раз, ладно?

— Ладно! — великодушно согласился Поэт, помахал на прощанье улетающим небесам и вернулся в свою каморку.

Жираф быстро бежал по улицам, перешагивая через спящие дома и не соблюдая правил уличного движения. Улицы спали. Спали автомобили и трамваи, спали милиционеры, и поэтому никто не сделал пряничному жирафу ни одного замечания.

Тильди направил жирафа к высокому фонарному столбу и вынул из кармана штанишек стеклянный коробок, в котором разноцветными головками светились стеклянные спички. Он вытащил одну спичку, чиркнул стеклянной головкой о стеклянный коробок и поднёс горящую спичку к фонарю. Фонарь вспыхнул и засветился зелёным светом.

Следующий фонарь они засветили красной спичкой. Ещё один — голубой. А поскольку спичек в коробке было множество и все разных цветов, то, оглянувшись назад, Славка увидела длинные-предлинные гирлянды разноцветных фонарей — малиновых, лимонных, салатовых, бирюзовых, сиреневых, морковных, вишнёвых и ещё всяких других, про которые она даже не знала.

На высоких холмах над Днепром окончили они свою нелёгкую работу. Теперь весь город под ними сиял, опоясанный радужными гирляндами фонарей.

И Славке приятно было думать, что где-то там, между двух рядов зажжённых фонарей, идут, взявшись за руки, её папа и мама.

Тильди-тильди-бом!

А потом:

Кхе-кхе-кхе!..

— Спокойной ночи! — сказал сиреневый куст синей птице. — Ты потрудилась на славу!

Глава XI. Бабуси-Маруси, манная каша и платье

В полуподвальную комнату тёти Лиды солнце заглядывает только по утрам. Ну что ж, тем веселее просыпаться! Солнце уже пристроилось на подушке и как котёнок свернулось клубочком возле Славкиной щеки. Полусонная, не раскрывая глаз, Славка погладила солнечного котёнка на своей подушке, и он довольно замурлыкал.

— У меня есть папа! — радостно прошептала Славка и вскочила с постели.

В комнате уже никого нет, все на работе. Тётя Лида ушла на фабрику, Светлана ведёт по залитой солнцем площади свой дребезжащий голубой трамвай, мама — в редакции, дедушка — на стройке, папа — в школе, а Толик гоняет голубей, и его победный свист не умолкает за окном.

Славка жмурится со сна, ложится животом на нагретый подоконник и смотрит, как Толик подпрыгивает на крыше сарая. Он свистит и размахивает палкой с тряпкой на конце. Голуби всё выше и выше, всё выше и выше поднимаются в небо, так высоко, что глазам делается больно следить за ними. Славка смотрит в небо и завидует: эх, полететь бы вот так! Белые голуби в вышине снизу кажутся серебристо-голубыми, а серые — красноватыми.

Толик замечает Славку в окне, но не подаёт виду. Такая мелюзга ему не компания! Осенью Толик пойдёт в школу, а Славка только через год. Толик не сознаётся даже самому себе, что завидует ей. Ох, если бы и его папа вернулся — вот так, вдруг. Ведь это часто бывает: семья получила похоронку, а потом отец объявился.

Толик вспомнил, что Славка только что проснулась и ничего не знает. Он кричит:

— Эй ты, Славка-козявка, ты всё на свете проспала…

Славка чувствует, что у Толика есть для неё какая-то новость, и потому решает не обижаться на «козявку».

— А что? — кричит она и вылезает из окна во двор, прямо в высокие одуванчики.

— А то, что мы с твоим папой идём сегодня в кукольный театр!

— Ух ты! А кто сказал? Папа?

— Ага. Утром, когда брился. Он велел, чтоб мы с тобой зашли за ним в школу после двенадцати, — радостно сообщил Толик и съехал по деревянным перилам вниз.

Славка бросилась к Толику и поцеловала его. Толик даже растерялся:

— Телячьи нежности… Ты бы ещё козу поцеловала!

— А вот и поцелую, а вот и поцелую! — запела, затанцевала по двору Славка и, обняв за шею смирную тёти Лидину козу, чмокнула её в нос. Коза вытаращила глаза и испуганно заблеяла.

В палисаднике бабусь-Марусь на столе закипал самовар. Растрёпанный, заспанный хулиган Адька уплетал хлеб с луковицей, радуясь, что никто не видел, как он только что ел манную кашу. Адька проглотил её одним духом. Он любил кашу, но стеснялся есть на людях. Его и так задразнили этой манной кашей. А всё из-за бабусь. Как будто не могут просто сказать: «Адька, иди есть!» Нет, им обязательно надо высунуться из окна и в два голоса сладко пропеть на весь двор: «Адасик, иди кашку есть!» Так и прилипла к нему эта «кашка». Даже малышня (правда, издалека) пищит: «Адасик, иди кашку есть!»

Бабуси-Маруси расставляют на столе большие голубые чашки.

— Славочка, Толик, идите к нам чаёк пить, да и кашки поедите…

— Спасибо, не надо. Мама утром супу сварила… — крикнул Толик.

— Суп — это вам на обед, а сейчас кашку поешьте!

— Привязались со своей кашкой! — проворчал Толик и побрёл к палисаднику. По правде говоря, ему очень хотелось каши, но Адька так злорадно хихикал!

Что касается Славки, то она уже давно сидела за столом и помешивала кашу ложкой, чтоб скорее остыла. А бабуси-Маруси разливали чай.

Славка любила гостить в палисаднике у бабусь. Тут целыми днями стучала швейная машинка. Портних не хватало, и бабуси-Маруси обшивали чуть ли не всю Ботаническую улицу. Под столом стояла огромная фанерная коробка с обрезками и лоскутками, и бабуси разрешали Славке в ней рыться.

А ещё у бабусь-Марусь было восемь кошек, и по палисаднику всегда ползали маленькие котята. В свободное от шитья время сёстры бродили по городу с котятами в корзинке и предлагали их всем желающим.

Бабуси-Маруси убрали со стола посуду и разложили шитьё.

Славка в восхищении смотрела на блестящую зелёную ткань в белых кленовых листьях.

— Это кому такое красивое платье?

— Кому-кому… Тёте Миле Кабанихе… Нравится?

— Очень, — вздохнула Славка.

— Маня, — обратилась одна бабуся-Маруся к другой. — Там что-нибудь остаётся?

— Да сантиметров сорок будет. Если прибавить то белое кружево, что осталось от Розиной блузы, выйдет чудное платьице для нашей Славки.

— Для меня? — У Славки даже дыхание перехватило.

Эти две старушки были для девочек добрыми феями. Они и со взрослых-то много не брали за шитьё, а уж детям всё шили бесплатно.

И ещё у них была одна маленькая хитрость. Распространялась она только на Милю Кабанову и продавщицу Розу — дворовых богачек.

Бабуси всегда наказывали им покупать немного больше ткани, чем нужно было на платье, зато в остатках щеголяли все дворовые девчонки.

Тётя Миля догадывалась об этом, она возмущённо фыркала и злилась, когда видела на детях знакомую ткань, она даже пробовала ругаться, но ничего не могла поделать. Других портних поблизости не было, да и шили бабуси прекрасно.

— Вот здесь мы сделаем кружевную вставку с воротничком и такое же кружево пришьём к подолу.

— Бабусеньки-Марусеньки, а когда вы его сошьёте? Вот бы сегодня!

— Ну что ж… Прибегай часика через два, — засмеялись бабуси-Маруси.

Глава XII. Поговорим про кино

Славка ужасно любила кино. Да разве только она одна? Кино любили все. Но больше всех — хулиган Адька.

Собственно, Адька не был хулиганом, но у него были две очень плохие привычки: во-первых, он стрелял из рогатки, во-вторых, играл в проходном дворе с рыжим Фимкой в «биту» и «ножички» на деньги. Дядя Гриша говорил, что Адьке просто некому дать ремня.

Выиграв несколько копеек, Адька бежал на улицу Саксаганского и покупал в лавке 200 граммов сушёных бычков — таких маленьких рыбок с большими головами. Как же Адька их любил! Он мог часами, свесив ноги, сидеть на крыше сарая и грызть своих бычков, а рыбьи косточки, конечно же, бросал на землю. Дворничиха тётя Марта не раз гонялась за ним с метлой, но где ей было угнаться за двенадцатилетним сорванцом!

Всю вторую половину дня Адька торчал у кинотеатра, придумывал самые невероятные способы пробраться в зал без билета. Не всегда его изобретательность торжествовала, и частенько Адьку за ухо выводили из кинотеатра. Но случалось, что ему везло.

А уж попав в зал, он не выходил оттуда до последнего сеанса. За несколько минут до конца фильма Адька прятался в пыльной плюшевой портьере и не вылезал из неё, пока не начинался следующий сеанс.

Бывало, Адька по семь-восемь раз смотрел одну и ту же картину, но пересказывал всё равно беспорядочно и путано, а поэтому ему не надоедали просьбами «рассказать кино».

Лучше всех «рассказывала кино» Светлана, старшая сестра Толика. Она садилась на скамейку у забора, а вокруг неё размещалось полдвора. Все замирали, когда Светлана начинала свой рассказ:

— В горах, в пустынном и страшном месте, стоял замок… Однажды к нему подъехала занавешенная со всех сторон карета… И вот…

Все слушали затаив дыхание. Ведь фильмы были заграничные, трофейные, про герцогов и герцогинь, про дворцы, кареты, похищения, стрельбу, клады и, конечно же, про любовь.

Посмотрев очередной такой фильм, Славкин дедушка сердился:

— Людям работать надо, жизнь свою налаживать, чтобы хоть хлеб и картошка всегда на столе были, а им задуряют головы всякими ленивыми герцогинями…

Славка в глубине души понимала, что дедушка прав. «А всё-таки, — вздыхала Славка, — вот бы маме такое платье, как у герцогини…»

Глава XIII. Тайна стеклянного «секрета»

Дети перебежали трамвайную линию и перелезли через забор Ботанического сада. Вход туда был платный, поэтому они предпочитали «входить» через забор.

— А ты точно знаешь, что сегодня сторожит Студент, а не Шлёпанец?

— Я видел, как Студент входил в ворота.

Сторожей в Ботаническом саду было двое, и они работали по очереди. Студент был совсем не строгий и не очень-то интересовался безбилетными посетителями сада, а к бассейну и вовсе не подходил. С утра до вечера Студент сидел в Пушкинской беседке и читал.

Совсем другим был Шлёпанец. Этот толстяк серьёзно относился к своим обязанностям. Расхаживал он по саду в комнатных шлёпанцах, за что и получил такое прозвище. Он неожиданно вырастал перед какой-нибудь парочкой и произносил леденящие душу слова: «Ваши билеты!»

Маленькие жители Ботанической улицы бегали в сад купаться в старом облупленном бассейне. Как это было здорово! Но конечно, не в дежурство Шлёпанца.

Сад окружал детей развесистыми вековыми клёнами, каштанами и липами. Деревья где-то высоко вверху сплетались ветвями в зелёный узорчатый свод. Солнечные лучи, проникая сквозь лиственный шатёр, зажигали одуванчики в траве, и они горели, пылали… А соловьи пели так громко, что детям приходилось кричать, чтобы услышать друг друга.

Но больше всего в саду было сирени. Когда она распускалась, тяжёлые влажные гроздья висели повсюду, как волшебные сиреневые и белые лампы в зелёных залах. Сирень светилась. Сирени было столько, что кружилась голова. Сейчас она ещё не цвела, но обещала зацвести вот-вот, со дня на день.

Славка, Толик и Юрка знали каждый уголок сада, каждый пенёк, каждую скамейку. Не было таких зарослей, даже самых колючих, в которых бы они не побывали.

По старым и расшатанным деревянным ступеням они поднялись к бассейну. Тут было жарко и влажно. Удушливо пахли какие-то цветущие кусты, золотились одуванчики, порхали бабочки, пели птицы. Одним движением сбросив одежду, дети прыгнули в воду.

В воде завязался настоящий морской бой, такой, что брызги долетали до кустов. Ребята смеялись, плескались, визжали… Где уж им было услышать, как из-за кустов появился Шлёпанец и, злорадно усмехаясь, подобрал лежащую в траве одёжку.

— Дядя, — взмолился Адька, первым заметивший Шлёпанца. — Отдайте штаны, дядя!

Славке показалось, что от страха сердце у неё остановилось.

Дети выскочили из воды и голышом засеменили вслед за Шлёпанцем. Славка плакала, а мальчишки дружно умоляли сторожа сжалиться и отдать штаны.

— Дядя, отдайте… Мы никогда больше не будем купаться, ну честное слово — никогда…

— А вот пробежитесь до дому голяком, да ещё от родителей ремня получите, тогда, может, и не будете… — отрезал неумолимый Шлёпанец и захлопнул у них перед носом дверь сторожки.

Тут уж все четверо дружно заревели.

— Лучше б я с бабкой на базар пошёл! — всхлипывал Юрка.

— Толик, что же делать? — скулила Славка. — Мы же опоздаем к папе. Давай его ещё попросим.

— Бесполезно, я его знаю. Вот что: надо бросить жребий. Кому выпадет — пусть бежит голый домой и всем принесёт трусы.

— Никакого жребия! — гневно воскликнул Адька. — Кто сказал, что сегодня сторожит Студент? Юрка? Вот пусть он и бежит. Давай быстрей! Мне скоро в школу, а я ещё задачки не решил.

— Не ссорьтесь, мальчики, — попросила Славка. — Я, кажется, придумала. Давайте наломаем веток и сделаем из них такие юбочки, как в том фильме про индейцев. Все подумают, что мы просто играем в индейцев.

— Ура! Ну и Славка! Молодец! — закричали мальчишки. — Айда на нашу скамейку!

Эта старая полусгнившая скамейка стояла в зарослях сирени. О ней, наверно, не знали даже сторожа. Целыми днями дети играли там и рассказывали страшные истории. Скамейка была то машиной, то самолётом, то пароходом, то классом, то больницей.

Но и друзья не подозревали, что у Славки была в этом месте своя тайна. Называлась она «секрет».

А вы знаете, что такое секрет? Наверно, вы думаете, что это когда владеешь какой-то тайной и никому о ней не рассказываешь, а если спросят — отвечаешь: «Это секрет!»

Всё правильно. Но бывают другие «секреты». Славкин «секрет» был за скамейкой, между двумя тонкими стволами сирени.

«Секрет» делается так: сначала надо набрать цветных фантиков, стёклышек, бусинок, пёрышек и всякого такого. Потом где-то в потайном месте выкопать ямку, на дне ямки красиво разложить все эти сокровища, лечь на землю и прямо в самую ямку, так, чтобы никто не слышал, прошептать заветное желание. После этого ямку надо быстро накрыть стеклом и засыпать землёй. Всё, «секрет» готов. Теперь уж пусть гномы, которые стерегут детские секреты, ломают голову, придумывая, как бы им исполнить заветное желание хозяина «секрета».

Славка нашептала в свой «секрет» целых семь заветных желаний:

сначала — чтобы выздоровела мама, потому что она очень болела;

потом — чтобы увидеть живого гнома и подружиться с ним;

потом — чтобы вернулся папа; потом — цветные карандаши; потом — новое платье.

А позавчера шепнула:

— Милый секретик, сделай так, чтобы у меня появился брат, и ещё сделай, чтобы больше никогда-никогда не было войны.

Как видите, большую часть желаний трудолюбивые гномы исполнили, и Славка была уверена, что сбудутся и остальные.

О Славкином «секрете» не знал никто, ведь он теряет силу, если про него кто-то узнает или случайно найдёт. Тогда гномы покидают «секрет», и он становится просто ямкой под стеклом — не больше.

Дети пробирались через кусты в своё укрытие и вдруг замерли на полдороге: на их скамейке мурлыкала кошка, а чей-то хрипловатый голос ей говорил:

— Ешь, Жозенька, ешь… У меня ты никогда не будешь голодной. Если, конечно, выполнишь моё поручение.

Кошка снова благодарно замурлыкала. Отодвинув ветку, Славка сначала увидела рыжую Жозефину, а потом скучного человека. Лицо у него, несмотря на солнечный день, было зеленоватое (может, на него падала тень от листьев?), глаза за стёклами очков — холодные и злые, а нос — длинный и унылый.

— Ищи, Жозефина, ищи… Неужели ты не можешь его унюхать? На, понюхай ещё раз…

Человек ткнул Жозефине в нос что-то крохотное и стеклянное, но Славка углядела: это был башмачок. Башмачок Тильди! Славке стало страшно. Зачем скучному человеку Тильди?

Жозефина фыркнула и презрительно отвернулась от башмачка. Что она, собака-ищейка, что ли? Запах гнома Тильди кошка и так узнала бы среди тысячи других: ведь это она привела скучного человека сюда, к скамейке. Но она не виновата, что запах (а значит, и Тильди) ушёл под землю. Колдовство какое-то! Жозефина ещё раз возмущённо фыркнула и покрутила хвостом.

— Чудес не бывает, Жозефина, — наставительно продолжал скучный человек. — Всю жизнь я, не жалея сил, доказывал, что чудес не бывает. Ты слышишь, Жозефина? Чудес не бывает, потому что есть я! А если есть хоть одно чудо, тогда, следовательно, нет меня. Как я ненавижу все эти сказки, волшебные палочки, поэтов и волшебников! Пойми, Тильди — это непорядок, нарушение дисциплины. Он должен быть стеклянным графинчиком, тогда от него будет польза. Эти дети, Жозя… Ах, если бы ты знала, как я ненавижу детей!

Он говорил, а Жозефина одобрительно подмурлыкивала. Она тоже не очень-то любила детей. Особенно хулигана Адьку с его рогаткой. Но маленькая Славка смотрела на Жозефину такими глазами, что кошке почему-то хотелось перестать царапаться и красть у соседей сало.

Но больше всего Жозефина мечтала научиться рассказывать сказки, чтобы ночью садиться на Славкин подоконник и тихонько мурлыкать ей какую-нибудь сказочку.

Впрочем, она никогда бы не призналась скучному человеку в своих слабостях. Ведь он кормит её такой вкусной колбасой… Жозефина была настоящей кошкой — хитрой и непроницаемой. Колбасу-то она, конечно, ела, но Тильди ловить не спешила. Ведь в глубине души она не была злой.

Жозефина и раньше иногда подозревала, что она не злая. Но по-настоящему поняла это только тогда, когда Славка крикнула на весь двор: «Она не злая, а… несчастная!» И Жозефине стало вдруг ужасно жаль себя. Слёзы полились у неё из глаз, и она поспешила спрятаться в квартире тёти Нины, чтобы не потерять уважения всех дворовых кошек и котов.

В квартире она забралась на диван и свернулась клубком на любимой подушке. На этой подушке была вышита толстая золотистая кошка с огромным голубым бантом на шее. Жозефина всегда смотрела на неё с завистью. Эх, если бы она была такая! Тогда все бы говорили: какая хорошая, какая добрая киска! И любили бы её. А как можно быть доброй, если ты такая тощая и облезлая?!

Вот о чём размышляла Жозефина, поедая колбасу скучного человека, и при этом совсем не спешила ловить Тильди, хотя носом чуяла, где он. Надо только разгрести коготками землю между двух этих стволов… Но для чего? Найдёт она Тильди, и скучный человек — это уж точно! — перестанет кормить её колбасой.

Вдруг в кустах что-то зашуршало. Жозефина предупреждающе мяукнула. Скучный человек мгновенно вскочил со скамейки и скрылся в кустах сирени. Жозефина метнулась в другую сторону.

— Что это за чудак? — спросил Толик.

— А ну его! — отмахнулся Адька. — Давай поскорее юбки делать.

— Похоже, он что-то потерял, — задумчиво сказал Юрка. — И кошку науськивал, чтоб искала. Ну потеха!

А Славка быстро подняла с земли башмачок Тильди и зажала его в кулаке.

Глава XIV. 2×2=4

Индейская одежда удалась на славу. Когда три «индейца» ушли, Славка подбежала к «секрету», разгребла окошечко, засыпанное землёй, и — о чудо! — из-под стекла на неё испуганно смотрел Тильди.

А перепугался Тильди не на шутку. Ведь его укрытие обнаружил враг — не то человек, не то зверь. Ой-ёй-ёй, что же теперь будет?

Тильди уже собрался захныкать, но «враг» рассмеялся Славкиным смехом. И Тильди тоже рассмеялся.

— Не бойся, Тильди, — прошептала Славка, — их уже нет, ни этого скучного, ни Жозефины… Послушай, а что им от тебя нужно?

— А ты ещё не догадалась? — спросил Тильди и вынырнул из стекла так, словно это было не стекло, а крохотная цветная лужица. — Он хочет посмотреть на меня!

— Ну и что же в этом страшного?

— Страшного-то ничего, если на тебя смотрят обычными глазами. А у него глаза скучные… У него даже человеческого имени нет. Его зовут цифрами. 2×2=4. Он самый большой враг всех игрушек и гномов. Ну и конечно, детей. Ведь если бы не он — сколько бы чудесного было на свете! Все вещи ожили бы и заговорили. Дети могли бы дружить со своими ожившими куклами. Все вазы и чашки пели бы волшебные песни, а книжные шкафы по вечерам читали бы малышам книжки. Столетние деревья учили бы детей истории, а стулья прыгали бы, как кузнечики. Но вещи боятся этого 2×2=4, а потому не двигаются и молчат. Не успеет какая-нибудь кукла улыбнуться, как появляется 2×2=4 и смотрит на неё скучными глазами. И кукла опять становится неподвижной. Теперь ты поняла, почему я его боюсь?

— Ой, он, наверно, хочет сделать из тебя стеклянный графинчик?

— Конечно. Это же он и превратил меня в графинчик. А что, красивым я был?

— Очень!

— Вот видишь, — продолжал Тильди, преисполнившись гордости. — Я был таким графинчиком, что даже понравился тебе и ты посмотрела на меня живыми глазами…

— Какими ещё живыми?

— Ну, такими, от которых оживают…

— А у меня бывают такие глаза?

— У тебя часто бывают такие глаза, Славочка. У многих детей бывают такие глаза… Так вот, теперь он задумал самое плохое. Он хочет превратить меня в обыкновенный стеклянный графинчик, который нельзя отличить от других, сделанных на стекольном заводе. Хочет, чтоб я был некрасивый и чтоб ни одна девочка в мире не посмотрела на меня живыми глазами…

— Ой, бедный мой Тильди! Тогда и вправду лучше не попадаться ему на глаза. На, возьми свой башмачок, и давай быстренько удирать домой.

— Вот что, Славочка… Сделай и мне такую одежду, как у тебя. Из зелёных веток. Может, та рыжая кошка не узнает меня, и я смогу пробежать по двору к вам домой и прыгнуть в свою вазу.

— Хорошо, Тильди, я сейчас.

И Славка быстро взялась за работу. Она спешила, ведь её будет ждать папа.

…Жозефина, наевшись колбасы, сидела на деревянной ступеньке сарая и лениво подрёмывала. Вдруг что-то лохмато-зелёное пробежало мимо неё с громким кудахтаньем. Жозефина так растерялась, что не успела прыгнуть и схватить странное существо. Она вздыбила шерсть, выгнула спину и зашипела:

— Что это, петух или курица? Или ожил какой-то куст?

Так ни до чего и не додумавшись, Жозефина снова задремала.

И приснился ей сон… Будто среди зелёной долины, среди цветов и птиц, сидит она, пушистая золотая кошка с голубым бантом. Голова её украшена венком из роз и колокольчиков. А вокруг неё водят хоровод коты и кошки со всего двора, а также все собаки, куры, дети и взрослые. Они восторженно смотрят на Жозефину и поют:

Колокольчики, розы душистые

вплели мы в этот венок…

Жозефина, киска пушистая,

ты и сама как цветок!

И все подходят, гладят Жозефину по золотой шёрстке и чешут за ушком, а она только жмурится и снисходительно урчит. Вот уже тётя Нина протягивает к ней руку и…

Жозефина мгновенно проснулась от боли. Чья-то рука крепко держала её за шкирку.

— Будешь, подлая твоя душа, красть творог?! Я тебе покажу творог! — узнала Жозефина голос своей хозяйки. Она выгнулась всем телом, чтобы вырваться или хотя бы царапнуть, но ей не удалось ни того, ни другого.

Тётя Нина кричала на весь двор:

— Неужели я тебе, неблагодарная тварь, не дала бы вареник? Так нет, сожрала весь творог, всю начинку! И откуда ты только взялась на мою голову?! — И тётя Нина изо всех сил отшвырнула Жозефину прочь.

Прихрамывая и в душе обливаясь слезами, побрела Жозефина за сарай. Не ела, не ела она начинку для вареников! Это не иначе как одна из бабусь-Марусиных разбойниц. Но кто ей поверит? «Ох и отомщу же! — Глаза Жозефины загорелись злым огнём, а шерсть встала дыбом. — Разве можно быть доброй в этом злом мире?» — с грустью подумала она, вспомнила свой сон и жалобно мяукнула.

Глава XV. Дважды два равняется одуванчику

По улице шли девочка, её папа и мальчик. Папа держал девочку за руку. Девочка была одета в самое красивое в мире платье — ярко-зелёное в белых кленовых листочках, с кружевным воротником и кружевной оборкой. Она держала в руке огромный воздушный шар малинового цвета — подарок папы, — и лицо её светилось радостью.

Девочка, её папа и мальчик шли в кукольный театр. За ними, чуть поодаль, шёл скучный человек. Он сердито бормотал:

— Скоро мне придётся все дела побросать и целыми днями только ходить за этой девчонкой… Ух, как я её ненавижу! Стоит ей посмотреть на что-нибудь — и порядка как не бывало…

Человек сердился не зря. Наблюдательный прохожий мог бы заметить, как тихонько засмеялся трамвай, в который садилась девочка; как маленькое кленовое деревце три шага пробежало следом за трамваем, а круглая афишная тумба на углу вздохнула и сказала:

— Уф, жарко!

Девочка, её папа и мальчик шли по городу, и люди вокруг удивлённо протирали глаза. Что творилось с улицей? Разрушенные дома поспешно сами себя отстраивали, а целые в нетерпении переступали с ноги на ногу, то есть, простите, — с фундамента на фундамент, и наконец, вовсе сойдя с него, тяжело двигались вслед за девочкой. Афишная тумба на углу дала щелбана мальчишке, который попытался содрать с неё афишу, и тоже, пыхтя и отфыркиваясь, пошла за девочкой. О деревцах нечего и говорить. Они весело бежали за ней, словно зелёные жеребята. Милиционер свистел им вдогонку, но деревья не обращали на него никакого внимания. Да и кто испугается милицейского свистка, который не свистит, а кричит мальчишечьим голосом:

— Давай-давай! Долой скучных дядек! Дважды два равняется одуванчику!

А шарик в Славкиной руке пропел:

— Дважды два равняется весёлому гному!

Славка взглянула на шарик и увидела на нём Тильди в зелёной одежде. Он хохотал и подпрыгивал.

— Дважды два равняется голубому небу! — хором проворковали голуби и ослепительным фонтаном взлетели в небо.

— Дважды два равняется дальним странам! — прогудел паровоз за вокзалом.

Услышав пение гудка, Поэт сел за стол, раскрыл новый блокнот и начал сочинять стихи, которые назвал «Весенняя таблица умножения»:

Цифру два умножь на два —

и поднимется трава,

удивятся пчёлки, мушки,

и заквакают лягушки.

Три на три помножь — и ах! —

небо в белых голубях.

А четыре на четыре —

заживут ребята в мире.

Пять на пять — и в результате

ситец девочкам на платья.

Шесть на шесть умножь — и вот

ветер песенку поёт.

Семь на семь — известно всем:

апельсин душистый съем.

Ну а восемь раз по восемь —

сказку рассказать попросим.

Девять раз по девять — значит,

гном из сказки к нам прискачет.

А по десять десять раз —

будет школа, чистый класс,

светлый зайчик на стене,

птица счастья на окне.

Тем временем Славка с папой и Толиком вышли на просторную солнечную площадь. И сразу же увидели белый дом с двумя голубыми башенками, а на доме было написано: «Кукольный театр».

Когда они входили в театр, на голубых башенках появились два гнома и затрубили в серебряные трубы. А площадь воскликнула:

— Дважды два равняется чудесам!

— Нет! Дважды два равняется четырём, — прохрипел вдруг чей-то голос, и на площадь выбежал 2×2=4.

Всё замерло…

Что ж, ничего не поделаешь, дети. Ведь дважды два в самом деле равняется четырём. Ведь домам не следует бегать. Как бы мы находили свою квартиру, если б дома бегали? Деревьям нужно пить воду из земли и расти, а не носиться за девочками. Да и милицейский свисток должен свистеть, а не горланить: «Долой скучных дядек!» Что правда — то правда. И всё-таки вам, наверное, жаль, что 2×2=4 появился на площади? Мне тоже…

Но не грустите. Дело в том, что ему не удалось сразу попасть в театр вслед за Славкой, папой и Толиком. А почему? Да потому что буквы, из которых составлены слова «Кукольный театр», быстро-быстро поменялись местами, и, когда 2×2=4 подбежал к белому дому с голубыми башенками, над входом вместо «Кукольный театр» было написано: «лоныйКукь ретат». 2×2=4 долго стоял у входа, задумчиво почёсывая в затылке. А когда он наконец-то расшифровал надпись, спектакль уже заканчивался.

Спектакль был волшебный. Про стойкого оловянного солдатика и бумажную балерину. Только жаль, что так грустно окончилась эта история. Славка не любила, когда что-нибудь грустно кончалось. Но если бы девочка могла предугадать, как грустно окончится весь этот чудесный день, она бы вообще не пошла в театр.

А произошло вот что. Тильди, замаскированный листьями, тихонько сидел под потолком, на колосниках[1] (ведь оттуда ему было гораздо лучше видно), и увлечённо смотрел спектакль. Но когда злой тролль выскочил из табакерки, Тильди не на шутку испугался: тролль был так похож на скучного человека!

Тильди заохал, застонал, съехал по занавесу вниз и бросился к выходу. Он даже не заметил, что растерял свою зелёную одежду. И сразу же налетел на 2×2=4, который как раз входил в зал.

— Ага, попался! — зловеще прошипел 2×2=4 и пристально-пристально посмотрел на гнома.

Тильди-тильди-дзынь! — что-то жалобно прозвенело в зале, и… обыкновенный графинчик покатился по ковровой дорожке прямо в руки скучному человеку.

— Держите его! Держите! Отнимите у него графинчик! Это же гном Тильди! — завопила Славка, но на неё со всех сторон недовольно зашикали, ведь она мешала детям смотреть спектакль.

Славка заплакала. Папа обнял её и потрогал ладонью её горячий лоб.

«Вот оно — купание в холодном бассейне!» — подумал папа и ласково шепнул:

— Успокойся, Славочка, мы найдём твоего Тильди. И освободим его.

Глава XVI. Жозефина рассказывает сказки

Ночь. Все в городе спят. Но не спится кошке Жозефине. Сегодня она наконец твёрдо решила, что влезет на Славкин подоконник и будет рассказывать ей сказки.

Но чтобы рассказывать сказки, их надо знать. И вот Жозефина пошла бродить под окнами и подслушивать сказки, которые рассказывают своим детям на ночь мамы и бабушки.

Наслушавшись, она уселась на Славкином подоконнике и замурлыкала:

— Жили-были кот и одуванчик…

— Может быть, дед и баба? — спросила Славка сквозь сон.

— Может, и так… Впрочем, это всё равно… Слушай дальше. Испекла бабка то ли клубок, то ли голубок. Глуховата я стала под старость. Но так медсестра Вера рассказывала своему Саше — мол, испекла бабка голубок.

Славка задумалась: «Разве можно испечь голубок?»

— А дальше что?

— А дальше этот клубок или голубок от бабки убежал.

— Колобок, киса! Ты ослышалась, она колобок испекла. Такую круглую булочку.

— Вкусную небось?

— Вкусную!

— Нет, голубок всё-таки лучше. Вкуснее. А как там дальше было, Славка? А то я не расслышала, но мне очень любопытно, что с этим колобком-голубком случилось.

— Ох, Жозефина, мне сейчас не до колобка! Ты знаешь, что 2×2=4 поймал Тильди и превратил его в стеклянный графинчик? Впрочем, зря я тебе это рассказываю, ты ведь сама помогала скучному человеку ловить Тильди.

— Честное кошачье, я и хвостом не пошевельнула для этого. Поверь мне, Славка, я твой друг, а не скучного человека.

— Ах, теперь уже всё равно! — вздохнула Славка. — И я больше никогда-никогда не увижу моего Тильди…

— Ничего не всё равно! — тряхнула хвостом Жозефина. — Не грусти, Славочка. Я этого 2×2=4 унюхаю где угодно. От него нафталином несёт за версту… А Тильди пахнет малиновым сиропом… Спи, Славочка, спи-спи-спи…

Тильди-тильди-бом! — пробили в ночном городе часы.

Кхе-кхе-кхе! — прохрипели часы-ходики в комнате.

В окно заглянула серебряная от лунного света голова пряничного жирафа.

— А где Тильди? А где Тильди? — спросил он с укоризной и исчез.

Какой уж тут сон! Славка снова проснулась, приподнялась на локтях и… вздрогнула. Яркая обложка «Сказок» Андерсена приоткрылась, и из-под неё высунулась пушистая лапа. Славка задрожала от страха. Да и кто бы не испугался на её месте? Ещё минута, и из книжки вылезла… Жозефина. Она потянулась, промурлыкала что-то себе под нос и бесшумно пошла по столу.

— Жозефина! — с облегчением прошептала Славка. — Откуда ты? Я так испугалась!

— Чего же ты испугалась? Разве я лев?

— Да я теперь и сама вижу, что нечего… А что ты делала в книжке, киса?

— Не в книжке, Славочка, а в сказке. Что мне делать в книжке? Там и повернуться-то негде. Только дураки сидят в книжке, а я была в сказке…

— В какой?

— В той самой, про оловянного солдатика.

— А что ты там делала?

— Хотела изменить конец, — вздохнула кошка, — но оказалось, что мне это не под силу. Во-первых, для этого нужно было подраться с двумя мальчишками, а во-вторых — как-то выманить того препротивного чёртика из табакерки. Я и так и сяк его обманывала, и то и это обещала — не хочет. Говорит: всему своё время! Знаю я это время: выскочит неожиданно и бросит солдатика в печку. Не успеешь и глазом моргнуть, как наступит плохой конец. Может, ты что-нибудь придумаешь?

— А разве и мне можно в сказку? — удивилась Славка.

— Ну конечно! Я уже знаю туда дорогу.

И в тот же миг Славка с Жозефиной оказались на мощёной улочке удивительного города. Они стояли перед домом с островерхой крышей и пристально смотрели на открытое окно, увитое цветущими розами.

Наконец! Из окна вниз головой упал маленький оловянный солдатик. Славка быстро подняла его и спрятала в карман, а потом оглянулась.

Вокруг неё просыпался незнакомый город. Разноцветные крыши сияли в утреннем солнце, на балконах росли яркие цветы. Кусты шиповника цвели в палисадниках, и лёгкий утренний ветерок шевелил розовые и голубые занавески на открытых окнах. Нигде не было машин, одни только кареты и открытые коляски, запряжённые красивыми лошадками в цветастых попонах. Вдоль улицы выстроились разноцветные погашенные фонарики.

Вдруг на Славку налетели мальчики.

— Отдай солдатика! Он у тебя, мы знаем… Отдай и не порть нам сказку. Господин Андерсен написал, что мы должны здесь, на мостовой, найти оловянного солдатика. Сейчас пойдёт дождь, и мы отправим его в плаванье на бумажном корабле.

— Не отдам!

— Ах так?

— Да, так!

Началась драка. А Славка умела драться. Она надавала тумаков обоим мальчишкам. Громко плача, они побежали к морю. Там, на берегу золотисто-синего моря, сидел на скамейке высокий худой человек в чёрной шляпе с палкой в руках. Мальчишки, громко шмыгая носами и размазывая слёзы по щекам, стали жаловаться ему, показывая пальцем на Славку.

Человек встал и, постукивая палкой, подошёл к Славке:

— Девочка, откуда ты взялась в моей сказке? — спросил он.

— Меня привела сюда Жозефина.

— Ах, эта добрая Жозефина! Вечно она путает все сказки.

— И правильно делает, что путает! Почему ваша сказка такая грустная?

— А разве в жизни случается только весёлое?

— То в жизни… А сказка пусть будет счастливой.

— Возможно, ты права, девочка. Раз тебе так жаль солдатика и бумажную балерину — я спасу их.

— Солдатика я уже спасла. Вот он тут, у меня…

— А как ты думаешь, счастливым бывает только тот, кто совсем не знает трудностей? Ты хочешь, чтобы оловянный солдатик был счастливым?

— Очень!

— Тогда не мешай ему.

Славка вынула из кармана солдатика и с сожалением отдала его мальчишкам.

Пошёл дождь. По улице побежали ручьи. Мальчишки с оловянным солдатиком бросились к ручью.

— Вот и хорошо! И мы с тобой посидим тут, на скамейке, пока наш оловянный солдатик путешествует.

Они сидели и разговаривали. Славка рассказывала о своём дворе, о большом городе, в котором она живёт. Сказочник внимательно слушал, потом сказал:

— А ты славная девочка. Недаром тебя зовут Славкой. И то, что ты хочешь переделать грустные сказки на счастливые, — это мне нравится… Постой-постой, вот идёт с базара кухарка. В корзине она несёт огромную рыбу. Давай поспешим, Славочка, ведь в этой рыбине наш оловянный солдатик.

Славка, Жозефина и сказочник зашли в просторную, красиво убранную комнату, где, как вы помните, стоял огромный стол с чудесными игрушками.

— Заходите, заходите! — любезно встретили их хозяева. — Сейчас вскипит чайник, и мы будем пить чай.

— Ну, чего стоишь? — обратился хозяин к мальчику. — Возьми за руку гостью и покажи ей свой дворец и оловянных солдатиков.

— Смотри, — обратился к Славке мальчик, — этот одноногий солдатик совершил настоящее кругосветное плаванье… Сейчас я его поставлю на окно…

— Подожди, мальчик. Мы с этой девочкой решили изменить конец в нашей сказке…

— Как? — закричал, выпрыгнув из табакерки, злой чёртик. — Я не верю своим ушам! Вы хотите изменить такой прекрасный, такой грустный конец?

— Да, хочу. Пусть конец у моей сказки будет справедливый и весёлый. Ты не бросишь оловянного солдатика в огонь. Он заслужил лучшей участи.

Чёртик позеленел от злости и что-то сердито забормотал, но сказочник захлопнул табакерку и сказал Славке:

— Тебе пора домой. Скоро утро. Но запомни, Славочка: если тебе нужна будет моя помощь, шепни только: «Крибле-крабле-бумс!» — и я сразу, где бы ты ни была, приду к тебе на помощь. Ведь отныне ты мой друг!

И… Славка оказалась в своей постели. Комната уже была залита солнцем. Папа одевался, напевая «Марш танкистов».

— Папа! — крикнула ему Славка. — Ну пожалуйста, ну миленький, прочитай мне конец сказки про оловянного солдатика.

— Добро!

Папа открыл книжку и прочитал:

«Оловянный солдатик женился на прекрасной балерине. Какая у них была свадьба! Целых три месяца праздновало и веселилось игрушечное царство. Молодые поселились в прекрасном замке и жили в согласии и счастье много-много лет. И до сих пор живут…»

Закрыв книжку, папа хитро подмигнул маме. Мама засмеялась.

А Славка даже порозовела от радости и гордости, но скромно промолчала о своём ночном путешествии в сказку: вдруг мама рассердится и в наказание не пустит её гулять? А Славке это сейчас просто необходимо — ведь надо спасать Тильди…

Глава XVII. Переселение!

Дети, умеете ли вы радоваться? Конечно, радоваться не научишь — это не азбука и не арифметика. И всё же я очень прошу даже самых угрюмых, самых капризных детей: забудьте про свои капризы и порадуйтесь вместе со Славкой, ведь у неё сегодня очень счастливый день. Почему? А потому что:

во-первых, весна;

во-вторых, впереди лето, а потом осень, а потом зима, и вообще огромная жизнь и никакой тебе войны;

в-третьих, у Славки есть папа;

в-четвёртых, сегодня у Славки день рожденья;

в-пятых, сегодня Славка и вся её семья переселяются в новый дом. Вообще-то он старый, да ещё и разрушенный, но для них — новый.

Когда мама вбежала утром в комнату с криком: «Переселяемся, переселяемся!» — папа вытер намыленную щёку и встал. А Славка… Она вскочила с постели в одних трусиках и закружилась по комнате юлой, да ещё и на одной ножке, да ещё и визжа, смеясь и размахивая руками. Попробуйте-ка так радоваться!

Вообще, весёлым и добрым детям живётся лучше, чем капризулям. Какому-нибудь плаксе и самокат купят, и железную дорогу, и матросский костюм, а он всё равно плачет и скучает. А Славка, бывало, цветное стёклышко найдёт и так радуется, словно у неё внутри семьдесят серебряных колокольчиков зазвенело…

На семейном совете было решено переезжать немедленно, до ухода на работу. Конечно, дом требует ремонта, но одна комната и кухня там целые — значит, можно жить.

И началось переселение!

На что похоже переселение? Может, на праздничный парад? Ничего, что не трубят трубы, — над головой в весеннем небе радостно трубят голуби. Из окон что-то кричат, поздравляют, машут руками соседи. Громко, как главнокомандующий, который открывает парад, прокричал на весь двор дядя Семён дяде Грише:

— Переселяются! Настя переселяется! Выходи, Гриша, помогать будем!

Соседи вышли во двор и стали смеяться. Правда, невесело они смеялись. Ведь переселяться — это значит перетаскивать мебель, тюки, сундуки, картины и разное другое имущество. А тут? Какое ж это переселение? Дедушка взял чемодан с одеждой, папа — маленький чемоданчик с книгами и красками, вещевой мешок да ещё шинель. Мама — узел с постельным бельём, тётя Лида — две подушки, а Славка — Бельбу и безносую уточку. Вот и всё!

Дядя Семён отобрал у мамы узел с бельём, а дядя Гриша у тёти Лиды — подушки.

И парад начался! Сияло солнце, лаял, будто стрелял, Пистолет, перелетали с места на место встревоженные куры, визжала в коляске Танюшка, жужжали мухи и цвели одуванчики. Дети бежали за «парадом» и просили дать им понести хоть что-нибудь. Славка была добрая. Бельбу она поручила нести Витьке, а уточку — маленькому Саше.

Перед дверью раненого дома все остановились. Стало тихо и немного грустно. Мама достала из сумочки ключ и открыла дверь. В дом почему-то вошли на цыпочках, разговаривали шёпотом. По длинному запылённому коридору прошествовали в комнату… и дружно ахнули: там было совершенно пусто! Дядя Семён бросил узел на пол, уселся на него и весело поглядел по сторонам.

— Ну, что будем дальше делать?

— Что-что, — буркнула тётя Марта. — Помогать надо, вот что. Кто ложку, кто плошку — всё же помощь…

Дядя Семён согласно кивнул.

— Значит, так! — торжественно провозгласил он. — Объявляется приём подарков на новоселье. Я лично дарю стул и чайник.

Все засмеялись, потому что знали, что у дяди Семёна всего два стула. Мама было запротестовала, но её никто не слушал. Соседи побежали по домам.

— Славка! Я видел в проходном дворе какую-то старую кровать. Она, правда, ржавая, но если почистить… — вспомнил Толик.

— Правильно, чижики! — похвалил их дядя Семён. — Тащите кровать. Ничего! Я её наждачком, напильничком, да ещё покрасим — чудо будет, а не кровать.

В проходном дворе за развалинами школы густо разрослись бурьян и лопухи. Здесь дети находили множество неожиданных вещей. Какие-то стеклянные трубочки, бутылочки, резиновые шланги, разбитые термометры. Юрка сказал, что на этом месте был, наверное, физический или химический кабинет, а может, и медпункт. Иногда попадались истлевшие книги, рамки, портреты, якоря и прочие интересные вещи. А однажды Толик даже нашёл настоящую модель парохода.

И всё-таки дети не любили здесь играть. Среди этих развалин почему-то не хотелось ни громко смеяться, ни кричать. Сейчас они тихо и сосредоточенно приступили к поискам: перекладывали кирпичи, обломки железных труб, батарей, кровельного железа.

— Ага, вот она! — воскликнул Толик.

Кровать была почти целая, но очень заржавленная. Дети вытащили её из бурьяна и увидели под ней поржавевший умывальник.

— Пригодится, — копируя отца, важно сказал Витька и приобщил умывальник к кровати.

Славка вытянула из бурьяна кусок ржавого железа. Под ним чернела большая коробка.

— Мальчики, смотрите, что я нашла!

— Ух ты, кажется, это патефон, — восхищённо пробормотал Адька. — Только замок заржавел, не открывается.

Окно дяди Семёна выходило в проходной двор. В случае надобности Витька и его товарищи залезали в дом и вылезали во двор прямо через это окно. Дядя Семён, хоть и был взрослый, тоже окном пользовался чаще, чем дверью. Тут, под окном, была его мастерская. Ведь дядя Семён был мастером на все руки — и столярничал, и слесарничал, чинил велосипеды, самокаты, кровати, лудил кастрюли и сковородки. Дети притащили свои находки под окно и крикнули дяде Семёну:

— Славка, кажется, патефон нашла, а замок заржавел!

Дядя Семён перешагнул через подоконник во двор и склонился над коробкой.

— В самом деле, патефон… — удивился он. — Сейчас посмотрим… О, и кровать нашли? И умывальник? Ну, молодцы! А кровать ничего, сейчас почистим её, покрасим — и порядок.

Дядя Семён поставил патефон на подоконник. Кусочком наждака и маленьким напильником он потёр замочек — и коробка патефона открылась. Потом дядя Семён надраил до блеска патефонную ручку, открутил диск, разобрал коробку, долго копался в её внутренностях, что-то промывал керосином, смазывал, подвинчивал. Наконец он вынес из дому пластинку, завёл патефон, опустил головку с иглой на пластинку и…

У запруды

стоят вербы,

что я посадила… —

грустно запел высокий женский голос. Это было так неожиданно и так непривычно, что даже дядя Семён вздрогнул и его доброе лицо осветилось улыбкой. А Славке почему-то захотелось плакать.

Глава XVIII. Мама, папа, дедушка и все остальные

Папа возвращался с работы. Он шёл солнечными весенними улицами. Шёл домой, к своей семье. Сегодня папа получил зарплату. Он шёл и улыбался. Город казался ему праздничным и беззаботным, а люди — добрыми и красивыми.

Папа радовался. Конечно, он не мог, как Славка, прыгать на одной ножке и громко визжать. Но всё же он был очень счастлив.

На углу улицы Владимирской и улицы Толстого папа встал в очередь и, простояв всего десять минут (какая удача!), выпил кружку кваса. Вокруг была весна, пели птицы, ласково жмурились на солнце коты, цвели каштаны, с весёлым звоном ударялись об асфальт мячи, девочки прыгали через верёвку, другие девочки играли в классики, а напротив квасной бочки сидели на скамейке и улыбались солнцу пожилые люди. Папа стоял, пил квас и смотрел, как весело колышутся тени веток на ярко-синих окнах трамвая.

Потом папа зашёл в магазин и купил большую коробку конфет. Сегодня у папы был счастливый день. Почему?

Во-первых, весна;

во-вторых, впереди лето, а потом осень, а потом зима, и вообще — целая огромная жизнь и никакой тебе войны;

в-третьих, у него есть жена и дочь;

в-четвёртых, сегодня у дочери день рожденья, и ей нужно купить подарок;

в-пятых, утром они переселились в новый дом, в свой дом.

Как видите, дети, у папы были те же причины для радости, что и у Славки. Но была у него ещё одна, собственная радость.

Папа был учителем рисования в школе. Он любил, когда в классе чисто и тихо, когда солнечные полосы лежат на партах, на волосах детей, на листах бумаги, на цветных карандашах. Папа любил рисовать разноцветными мелками на доске удивительные пейзажи. И ему нисколько было не жаль, когда пейзаж приходилось потом стирать тряпкой, потому что он мог нарисовать новый — ещё лучше.

Словом, папа очень любил свою работу. Но теперь, после войны, он мечтал перейти на работу в детский дом, чтобы учить детей, у которых война отняла родителей. И вот сегодня папе сообщили, что его наконец-то переводят на такую работу. Как тут не радоваться!

Папа остановился перед витриной и воскликнул: «О, это как раз для моей дочки!»

Продавец протянул папе большой разноцветный мяч и прыгалки. Папа любил, когда дети бегали и прыгали. А ещё папа купил маме платье, настоящее шёлковое платье, ярко-жёлтое, с большим пёстрым бантом. И ещё он купил дедушке удочку.

И осталось у папы совсем-совсем мало денег. Но он не грустил. Главное, что на дворе весна, главное, что на дворе мир, а деньги он заработает! У папы оставалось ещё пять рублей, и он дал себе слово донести их до дому.

Возле ворот Ботанического сада толстая женщина продавала сирень, всего три веточки. Но эти три веточки пахли на всю улицу. И папа не удержался. Он купил сирень.

И пришёл домой с полными руками подарков и с пустым кошельком.

…Мама возвращалась с работы. Она шла по солнечным весенним улицам. Шла домой, к своей семье. Сегодня мама получила зарплату. Она шла и улыбалась. Город казался ей праздничным и беззаботным, а люди — добрыми и красивыми.

Мама радовалась. Конечно, она не могла, как Славка, прыгать на одной ножке и громко визжать. Но всё же она была счастлива.

На улице Саксаганского мама зашла в парикмахерскую и, прождав всего десять минут (какая удача!), села в мягкое кресло напротив зеркала. Впервые после войны мама делала причёску. И пока парикмахер укладывал её длинные волосы, мама счастливыми глазами смотрела сквозь стеклянные витрины на улицу. Вокруг была весна, пели птицы, ласково жмурились на солнце коты, цвели каштаны, с весёлым звоном ударялись об асфальт мячи, девочки прыгали через верёвку, другие девочки играли в классики, а напротив парикмахерской сидела на табурете старушка и что-то вязала из голубой шерсти. Тени веток весело колыхались в ярко-синих окнах трамвая.

Мама вышла из парикмахерской красивая, как никогда, с высокой причёской. Сегодня у мамы был счастливый день. Почему?

Во-первых, весна;

во-вторых, впереди лето, а потом осень, а потом зима, и вообще — целая огромная жизнь и никакой тебе войны;

в-третьих, у Славки есть папа, а у неё муж;

в-четвёртых, сегодня у дочки день рожденья, и ей нужно купить подарок;

в-пятых, утром они переселились в новый дом, в свой дом.

Итак, у мамы радости были те же, что у Славки и у папы. Но была у неё ещё одна, собственная радость. Сегодня главный редактор газеты вызвал её в свой кабинет и сказал:

— Настасья Фёдоровна, хватит вам сидеть в машинистках, вы же умеете хорошо писать. Я хочу перевести вас в отдел сельской жизни. А факультет журналистики вы потихоньку окончите заочно. Вы ведь хотите стать журналистом, не правда ли?

Мама кивнула. Она давно мечтала стать журналисткой, ездить по всей стране, встречаться с разными людьми, помогать им, писать о них. Вот какая была у мамы своя собственная радость.

Мама купила для Славки коробку цветных карандашей — их там было целых двенадцать. Ещё мама купила большой альбом для рисования и ластик.

Потом мама купила папе голубую шёлковую сорочку. Ведь у папы были голубые глаза! Купила серый в серебряную полоску галстук. А ещё купила дедушке комнатные тапочки.

И вот так, с руками, полными подарков, и с пустым-препустым кошельком, мама пришла домой.

Дедушка шёл по городу. Нет, я не буду больше ничего говорить ни о весне, ни о том, что у дедушки был сегодня счастливый день. Это и так понятно. Дедушка тоже получил пенсию и тоже возвращался с пустым кошельком. Он купил Славке лохматого игрушечного мишку, а её маме — маленькие серёжки с камешками, похожими на голубые росинки, а её папе — удочку. У дедушки была заветная мечта приохотить зятя к рыбной ловле.

Славка ждала маму и папу с работы. Ждала в своём доме, как настоящая хозяйка. С помощью тёти Марты и бабки Довжучихи она вымыла полы и окна и повесила белые занавески с вышитыми на них вишенками — подарок бабки Довжучихи. А тётя Наташа по дороге на работу занесла им ту большую картину, с которой сбежало окошко, — зима, лес и дом на опушке.

Тётя Нина, которая работала сегодня в ночную смену, целый день разрезала на лоскуты своё старое платье, и из этих лоскутов получился нарядный голубой абажур.

— Вот это руки! Из какой-то тряпки такую красоту смастерила, — дивился дядя Гриша, подвешивая абажур к потолку.

Кабанов, зайдя в обеденный перерыв домой, долго смотрел с балкона на возню во дворе, потом о чём-то пошептался с тётей Милей и, отдуваясь, выволок во двор старый круглый стол. Соседи глазам своим не верили: ну и чудеса — Кабановы расщедрились! Эге, весна ещё и не такие чудеса творит…

Стол поставили посреди комнаты и постелили белую скатерть. Тётя Лида отдала свою вазу.

— Эх, жаль, цветов нет… Славочка, одуванчиков нарви, что ли, — сказала тётя Лида. — А я пойду принесу Насте пару кастрюль.

Дядя Семён принёс стул и отчищенную кровать, собрал её и покрасил спинки.

Тётя Марта принесла табуретку, сковородку, нож и шесть вилок.

Ах, как красиво и уютно стало у них в комнате!

Последними пришли бабуси-Маруси и принесли коврик, сшитый из цветных лоскутков. Славка прибила коврик над кроватью и повесила посредине большую фотографию мамы-десятиклассницы.

Потом соседи ушли, ведь обеденный перерыв кончился и все спешили на работу. Славка до блеска вымыла стёкла. Она представляла себе, как обрадуются мама, папа и дедушка, когда вернутся домой.

Мама, папа и дедушка пришли одновременно. Они встретились ещё за воротами, поглядели друг на друга и расхохотались. Расхохотались потому, что поняли: никто из них не донёс деньги до дому.

А когда переступили порог комнаты, остолбенели:

— Что это, Славка? — спросила мама.

— Наша комната! — гордо ответила девочка.

И стала перечислять, кто из соседей что подарил. А сама всё поглядывала на пакеты, которые папа, мама и дедушка сложили на кровати.

Папа умывался, мама накрывала на стол, а Славка незаметно завела патефон…

У мамы от неожиданности чуть не выпала чашка из рук, а папа бросил умываться и вбежал с полотенцем в комнату. И долго стояли они неподвижно и слушали песню:

У запруды

стоят вербы,

что я посадила…

Такого праздника в Славкиной жизни ещё не бывало! А какие подарки! Ведь до сих пор у неё всего и было что самодельная Бельба с коричневым лицом и безносая уточка. А теперь… И карандаши, и альбом, и скакалка, и мяч, и лохматый мишка. Дядя Гриша принёс ей новые сандалии, а тётя Наташа подарила — знаете что? Никогда не угадаете! Тётя Наташа подарила Славке свою шкатулку с открытками! Какое это было счастье! А Толик с Юркой наломали для неё за развалинами школы черёмухи. И в комнате теперь пахло сиренью, черёмухой и пирогами, ведь мама напекла пирогов и позвала гостей! Юркина мама принесла танцевальные пластинки. Все танцевали, пели, слушали песни на пластинке, снова пели…

Папа встал и сказал:

— А теперь, друзья, помянем наших родных и близких, которых мы потеряли на этой страшной войне. Вечная им память!

Все встали. И было тихо-тихо. Только тётя Нина заплакала, да у тёти Лиды сморщилось лицо, и она жалобно всхлипнула. А мама чуть побледнела. И было тихо-тихо.

Папа погладил по голове Славку, а потом Толика. И уже весело сказал:

— Но живым — жить. Назло нашим врагам давайте будем жить, радоваться и смеяться. Ведь сколько жизней отдано за то, чтоб мы жили счастливо!

…А на подоконнике раскрытого окна пела-заливалась синяя птица…

Глава XIX. Брат

На следующее утро Славка проснулась до восхода солнца: папа обещал взять её с собой в детдом и она боялась проспать.

Из дома они вышли втроём. Третьим был дедушка, который перекладывал в детдоме печи, ведь Славкин дедушка был печником.

— Добрый день, — сказал папа, войдя в класс. — Я ваш новый учитель рисования и воспитатель. А это моя дочь. Она тоже любит рисовать и мечтает поскорей пойти в школу. Вообще она большая фантазёрка.

Дети приветливо рассматривали Славку и улыбались.

— Садись ко мне! — послышались голоса. — Нет, ко мне!

Славка смутилась и поскорей села за ближайшую парту. Только через несколько минут она осмелилась краешком глаза поглядеть на своего соседа по парте. Ей улыбнулся курчавый мальчик.

Тем временем папа распахнул окно, и в тот же миг в него влетела маленькая синяя птичка. Испуганно металась она по классу, но никак не могла снова найти окно. Наконец обессилев, она упала на парту, за которой сидели Славка и курчавый мальчик. Мальчик осторожно посадил птицу на ладонь и принёс к открытому окну. Птица улетела в чистое майское небо.

— А сейчас, — обратился папа к ученикам, — рисуйте кто что захочет. А я буду рисовать на доске.

Славка открыла альбом и задумалась: что ей нарисовать? Она хотела бы нарисовать маму, но поняла, что это будет не очень-то красиво здесь, среди детей, у которых нет мам. Придумала! Она нарисует своего бедного, своего любимого Тильди. Сначала большой стеклянный графин нежно-голубого цвета, а в нём, прижавшись лбом к стеклу, сидит грустный-грустный гном. Тильди получился таким похожим, что Славка чуть не заплакала.

Но сдержалась и только шмыгнула носом. Потом взглянула на доску и ахнула: папа нарисовал цветными мелками удивительный сказочный город. Оранжевые от горячего южного солнца, стояли домики под разноцветными черепичными крышами. Балконы, увитые виноградом и плющом, каменные ступеньки. А там, за домиками, синее море и фиолетовые горы…

Славка не отрываясь смотрела на доску. И все дети, отложив кисточки, тоже не могли отвести глаз от картины учителя. Им казалось, что перед ними не доска, а большое окно в какой-то сказочный мир.

Папа обернулся и сказал, смеясь:

— Э, нет, братцы, так дело не пойдёт! Мой рисунок бы рассмотрите потом, а сейчас рисуйте свой. Посмотрим, кто на что способен.

И дети снова принялись за работу.

Славка покосилась на рисунок своего соседа, и сердце её тревожно забилось. Что же она увидела? А вот что: мальчик нарисовал дом, Славкин дом. Только не разрушенный, а целый-целёхонький, да ещё с верандой, увитой виноградом. Рядом с домом стояло дерево, а под деревом — скамейка.

— Папа, папочка! — на весь класс закричала Славка. — Смотри! Он нарисовал наш дом!

Папа быстро подошёл к мальчику и заглянул к нему в альбом.

— Откуда ты знаешь этот дом, мальчик? — голос папы слегка дрожал.

Курчавый мальчик поднял на папу спокойные серые глаза:

— Так это ж мой дом, я его помню. Ничего больше не помню, только дом…

Папа обхватил голову мальчика своими большими ладонями, крепко поцеловал его сначала в один глаз, потом в другой и сказал:

— Шурочка, сыночек, наконец-то я тебя нашёл!

Шурка заплакал, заплакали и другие дети. Они, конечно, радовались за Шурку, но и немного завидовали ему.

А Шурке казалось, что всё это происходит во сне, что ему снова, в который раз, снится, как его находят папа, и мама, и дедушка, и сестричка…

Распахнулась дверь, и в класс вошёл директор.

— Что за шум? — спросил он строго.

— У Шурки нашёлся папа! И сестрёнка! И все-все!

Директор взглянул сначала на папу, потом на Славку и Шурика и расплылся в улыбке:

— Как я рад за тебя, Шура!

А Шурка спросил:

— Папа, а мама… она где?

— Мама на работе, но мы ей сейчас позвоним по телефону, и она примчится!

Директор пошёл звонить Славкиной маме. Мальчик снова заплакал, но Славку это не удивляло: она уже знала, что и от очень большой радости иногда плачут. Она ведь тоже плакала, когда вернулся папа.

— А почему ты Славка? — шёпотом спросил её Шурка. — Тебя же звали Светой…

— Что ты! Меня всегда звали Славкой, ты просто забыл!

— Может, и забыл, — засмеялся Шурка.

— Ребята, посидите минутку тихо, я только схожу за нашим дедушкой на первый этаж, — сказал папа.

Через несколько минут появился дедушка.

— Шурочка, внучек!

Шурка кинулся к нему и уткнулся лицом в дедушкин измазанный глиной пиджак.

А что было, когда прибежала мама, этого никакими словами не опишешь! Мама целовала Шурку, гладила его по голове, обнимала, а Шурка смеялся и плакал.

Глава XX. Первый день каникул

А утром было солнце, был Славкин весёлый смех, папин «Марш танкистов» и мамины хлопоты. Был первый день каникул.

Дети выбежали во двор. Толик и Витька уже гоняли голубей.

Из дома вышел дедушка и подозвал Славку и Шурку:

— Подите-ка сюда!.. Что это вы у меня такие нелюбопытные? Я в ваши годы был куда как пошустрее. Надо же — до сих пор даже на чердак не залезли! Приказываю: всё разведать и донести…

На чердаке было светло, ведь это, собственно, были только обломки чердака. Над разбомблёнными комнатами не было ни потолка, ни крыши.

— Смотри, диван! Вот здорово! Будет на чём дедушке спать, а то на сундуке ему жёстко.

— Это же наш диван! — Шуркин голос задрожал. — Я узнал его… Потом мы купили новую мебель, а диван отправили на чердак.

— Я что-то не помню…

— Ещё бы! Тебя ж тогда и на свете-то не было.

Дети смахнули пыль с дивана и залезли на него с ногами.

— Шурик, ты так хорошо рисуешь…

— Ты тоже. А я всё хотел тебя спросить, кого это ты нарисовала тогда в классе? Какого-то человечка в графине…

Славка рассказала своему брату всё: о скучном человеке, о гноме Тильди, о пряничном жирафе и о Жозефине. Шурка сначала недоверчиво усмехался, но потом стал слушать серьёзно.

— Подумать надо, Славка. У меня уже возник один план…

— Если бы ты знал, Шурик, как я рада, что ты нашёлся.

— А я, думаешь, нет?

Дети отыскали на чердаке ещё много хоть и старых, но полезных вещей: примус, ведро, корыто, топор и ещё всякую всячину. Но самое главное — с чердака они спустились настоящими друзьями.

За завтраком Славка глянула на картину, подаренную тётей Наташей.

— А знаешь, Шурик, когда я была маленькая, в этом домике — честное слово! — светилось окошко. Такое ярко-жёлтое окошко… А однажды оно куда-то подевалось — может, сбежало, а может, погасло. И картина сделалась такая хмурая, что я даже боюсь на неё смотреть… Давай ты снова нарисуешь на ней окошко.

— А не попадёт?

— Нет, никто даже не заметит!

Шурка достал с полочки отцовские краски, придвинул к картине табурет и… в домике на опушке леса вдруг вспыхнуло уютное золотое оконце. Вся картина ожила и засветилась, словно открыла глаза.

И Славкины глаза засветились радостью.

А у скучного человека были свои заботы. Он шёл по бульвару, в портфеле его лежал стеклянный графинчик, и он напряжённо думал, куда бы ему этот графинчик подевать. Держать дома было опасно, потому что вездесущая синяя птица могла его углядеть, да и Жозефине больше доверять не следует. Конечно, можно было наглухо закрыть окно, но этого скучному человеку делать не хотелось. Он очень следил за своим здоровьем и всё время закалялся, поэтому окно в его квартире было раскрыто настежь даже зимой.

Проходя по Ботаническому саду, 2×2=4 сел на скамейку и задумался.

Вдруг на кусте бузины он увидел синюю птицу. И тут у скучного человека родился коварный замысел. Он снял шляпу, закрыл ею лицо и сделал вид, что горько плачет.

Синяя птица мгновенно слетела с куста и, звонко щебеча, закружила над головой скучного человека. Она хотела его утешить, потому что не могла спокойно видеть плачущих людей. А 2×2=4 всё всхлипывал, одним глазом хищно подглядывая за птицей. Наконец, когда она доверчиво села скучному человеку на плечо, он мгновенно схватил её и запихнул в бумажный пакет.

— Вот так-то будет лучше! — злорадно пробормотал он. — Завтра воскресенье, и я продам её на Птичьем рынке. А сейчас — скорее покупать клетку! Заодно и сдам графин в бюро находок. — И развеселившийся 2×2=4 направился в центр города.

А Поэт всё ещё писал свои стихи о таблице умножения. Он писал их уже три дня и три ночи. Поэт устал, но никак не мог остановиться. Ведь чисел на свете так много! Он уже написал, чему равняется сто тысяч пятьсот сорок восемь, умноженное на триста девятнадцать, и прежде, чем приступить к сочинению следующей строфы, решил перечитать всё сначала. Это было уже не стихотворение, а огромная поэма!

Он читал, а бесхвостая сорока сидела на подоконнике и подслушивала. Она хотела выкрасть у Поэта и эти стихи, но решила дождаться, пока он их допишет до конца.

Наконец терпение её лопнуло. Когда Поэт произнёс:

А по десять десять раз —

будет школа, чистый класс,

светлый зайчик на стене,

птица счастья на окне… —

сорока злобно затрещала:

— Тррик-тррак! Не будет птицы счастья, не будет!

— Как не будет? Почему не будет? — испугался Поэт.

— Потому, что твою синюю пташечку поймал скучный человек и в воскресенье продаст её на Птичьем рррынке! Теперь она будет как миленькая сидеть в клетке и никому больше не принесёт никакого счастья. Тррик-тррак!

Сорока трижды махнула ощипанным хвостом и улетела. А Поэт воскликнул:

— Какая беда! Какое страшное несчастье! Надо спасать синюю птицу. Спасибо, что сорока не украла у меня и эти стихи. Я отнесу их в редакцию, получу деньги и выкуплю бедную пленницу.

— Хорошо, когда ты синяя, и не просто птица, а птица счастья, — вздохнула за окном синица. — Тогда придёт какой-нибудь поэт и спасёт тебя. А я вот никакая не синяя, хоть и синица. И мои бедные родственники тоже далеко не синие. И завтра их продадут в неволю на Птичьем рынке. — И синица жалобно засвистала.

— Не грусти, синичка, — сказал Поэт. — Моё стихотворение такое длинное, что я получу за него много денег и обещаю тебе выкупить всех птиц на Куренёвке. Я пишу бесконечную поэму! — прибавил он с гордостью.

— Ой, зачем же бесконечную? Бесконечную ты никогда не окончишь! — испугалась синица.

— Ну что ж, придётся прервать работу, — с сожалением сказал Поэт. — Но это не страшно. В конце я напишу: «Продолжение следует» — и в свободное время продолжу. Это будет единственная в мире по-настоящему бесконечная поэма.

Поэт закрыл блокнот, быстро оделся и побежал в редакцию.

Нелёгким был этот день для детей. По плану, который наметил Шурик, Жозефина влезла через окно в дом скучного человека и тщательно обнюхала все стеклянные вещи. Но — увы! — ни одна из них не пахла малиновым сиропом. Детям пришлось обойти двенадцать посудных магазинов и пять комиссионных, заглянуть в кафе, столовые и буфеты. Жозефина даже проникла через открытые окна в некоторые квартиры (что, конечно, нехорошо) и обнюхала множество разных графинов и графинчиков. А уж помойки (ведь мог же 2×2=4 выкинуть Тильди в мусорный бак!) Жозефина полностью взяла на себя.

Но все поиски оказались безуспешными. Правда, в бюро находок кошка было насторожилась, но потом разочарованно мяукнула. А в одной квартире Жозефина пробыла несколько дольше обычного, и дети уже надеялись на удачу, но оказалось, что, обнаружив на столе сказку про Колобка, Жозефина сбегала на несколько минут в эту сказку и поговорила с глазу на глаз с лисой. (Лиса поклялась не есть Колобка.)

Обессиленные и голодные, дети вернулись домой.

Глава XXI. Воскресенье — день веселья

В воскресенье Славку опять разбудил свист Толика на голубятне и игры солнечного котёнка на подушке. Небо трещало от голубиных крыльев, а на подоконнике тёти Марты голосил патефон. Кричали петухи, лаяли собаки. Юрка носился с Пистолетом под окнами и кричал:

— Выходите, выходите! Дядя Тимоха идёт!

Славка и Шурка мгновенно вскочили с постелей и вихрем вылетели во двор. Ведь старьёвщик дядя Тимоха — это праздник! Он для детей вроде Деда Мороза. Дядя Тимоха разъезжает по дворам на маленькой лохматой лошадке, запряжённой в повозку. А в этой повозке чего только нет! Флажки, шарики, конфеты, цветные мячики, крохотные машинки, лимонад, пряники, бублики. И всё это может стать твоим за кучку ненужных тряпок!

Дядя Тимоха любил детей и, как выражались взрослые, «имел совесть». Славка однажды слышала, как он отчитывал Адьку, который тайно от бабусь-Марусь вынес ему ещё совсем целую рубашку. А Толику он как-то вернул кастрюлю и сказал:

— Отдай дяде Семёну, он починит.

Даже старенькие Славкины сандалии, которые мама разрешила выкинуть, дядя Тимоха вернул. И, как оказалось, правильно сделал. Дядя Гриша подклеил подмётки, и Славка всё прошлое лето в них проходила.

Словом, пытаться перехитрить дядю Тимоху было бесполезно. Целую неделю дети старательно обшаривали развалины школы и заброшенные дворы в поисках железяк, бумаги и тряпок. Вот и сейчас они бросились вытаскивать из бурьяна свои богатства: куски ржавого кровельного железа, вёдра без дна, дырявые миски и чайники.

Дядя Тимоха был доволен и «расплатился» щедро: Славка получила два резиновых мячика, Шурка — новенькую блестящую чернильницу, Юрка — большой красный обруч, а хулигану Адьке дядя Тимоха вручил книгу:

— Я знаю, что читатель ты никудышный, но эту книгу прочти обязательно. А я в следующее воскресенье спрошу, что ты в ней вычитал.

Книга была с цветными картинками и называлась она «Приключения барона Мюнхгаузена».

Бабуси-Маруси вынесли в палисадник свой огромный медный самовар, начищенный до такого блеска, что во дворе будто засияло второе солнце. Этот самовар бабуси берегли и чай из него пили только по воскресеньям. В воскресенье они любили чаёвничать подолгу, приглашали к столу соседей и беседовали с ними о том о сём. Бабуси-Маруси знали столько интересного, что Славка никогда не пропускала этих чаепитий в палисаднике.

Но сегодня ей было некогда: пора снова отправляться на поиски Тильди. А тут ещё во двор пришёл точильщик ножей, и невозможно было оторваться от веера золотых искр, вылетающих из-под точильного колеса.

А потом вышел Поэт и сказал:

— Друзья мои, айда на Птичий рынок! Родителям скажите, что со мной.

Ну как откажешься от такой удивительной, от такой сказочной возможности?

Они сели в старенький зелёный трамвайчик и ехали долго-долго, почти через весь город. По дороге Поэт рассказал детям о синей птице, а они ему — о гноме Тильди.

На рынке яблоку было негде упасть. Медные птичьи клетки солнце превращало в золотые, и они были похожи на маленькие сказочные дворцы. И каких только птиц тут не было! Попугаи, канарейки, щеглы, синицы, иволги, соловьи, чижи… От щебета было больно ушам. Люди говорили: «Ах, как чудесно они поют!» Но они так говорили только потому, что не знали птичьего языка.

На самом деле птицы не пели, а плакали.

Поэт и дети обошли весь рынок, но нигде не видно было скучного человека. Тогда они пошли снова, присматриваясь уже не к продавцам, а к птицам. И нашли!

В круглой клетке, молчаливая и нахохлившаяся, сидела синяя птица, а рядом стоял какой-то человек с длинной рыжей бородой. Поэт пригляделся к нему повнимательнее и узнал за стёклышками очков злые глаза скучного человека.

— Сколько вы хотите за вашу чудесную птичку? — вежливо спросил Поэт.

Но скучный человек сразу узнал и Поэта, и детей, а потому ответил:

— Нисколько! Я купил эту птицу, а сейчас просто жду приятеля.

Опечаленный Поэт отошёл и задумался.

— Что ж, давайте думать, как нам быть, — обратился он к детям.

— Дядя Поэт, — сказала Славка, — его надо перехитрить. Давайте попросим кого-нибудь другого купить для нас эту птичку.

— Вот как раз идёт тётя Роза. Её и попросим! — предложил Юрка.

Поэт возразил:

— Э, нет, ей придётся как-то объяснить, почему мы сами не можем купить птицу, а они, кажется, большие друзья со скучным человеком.

— Что же нам делать? — приуныла Славка.

— А может, он продаст её мне? — спросил Адька. — Я ведь хулиган…

— Тоже мне хулиган, — ласково усмехнулся Поэт. — Ты добрый мальчик, и это написано у тебя на лице. Нет, тебе 2×2=4 ни за что не продаст синюю птицу.

Вдруг Поэт кого-то увидел и радостно воскликнул:

— Мы спасены! Смотрите, в очереди за квасом стоит мой приятель Артист! Вон тот, у него в руках клетка с канарейкой.

И Поэт быстрым шагом направился к Артисту. А дети раскрыли рты от удивления: дело в том, что до сих пор они видели артистов только в кино, а это был настоящий, живой артист! Но чем же мог им помочь этот немолодой человек с добродушным лицом и весёлыми глазами?

Поэт что-то сказал Артисту и вдруг… добродушный человек исчез на глазах. На его месте стоял скрюченный старик, который злобно поглядывал из-под насупленных бровей. Даже губы у него были какие-то тонкие и злые. Славке на какое-то мгновение стало страшно. Но она, хоть и была младше всех, быстро догадалась, что на самом деле Артист никуда не исчезал, что это он и есть, только в роли злого деда. Ведь на то он и Артист! «Злой дед» подошёл к скучному человеку и злым, скрипучим голосом спросил:

— Почём эта гадость?

— Недорого, уважаемый, — ответил 2×2=4 с почтительным поклоном. — Четыре рубля — и птица ваша.

— Ещё чего! Всё равно через три дня околеет. У меня все птицы мрут как мухи.

— Хорошо, хорошо, берите за два! — Скучный человек даже подпрыгнул, не в силах сдержать радости.

— Два рубля с клеткой… — буркнул злой старик.

— По рукам! — просиял 2×2=4. Он схватил свои два рубля и пошёл к воротам, на ходу отклеивая рыжую бороду.

Сколько радости было у детей, у Поэта и у Артиста! «Злой дед» снова стал очень симпатичным человеком. Он так заразительно смеялся, что всем вокруг тоже хотелось смеяться. Даже совсем незнакомые люди, заслышав смех Артиста, начинали беспричинно хохотать.

А Поэт поделил деньги между детьми и послал их скупать птиц. Ох, что тут началось… Шум, смех, гомон, удивлённые выкрики! Распахивались дверцы клеток, птицы взлетали в небо и кружили над рынком с оглушительным щебетом.

А громче всех заливалась маленькая синяя птичка…

Вечером Славка ждала маму с папой, сидя на дворовой скамейке. Она думала о Тильди и чуть не плакала. Сегодня они снова обошли множество дворов, магазинов и улиц. И снова напрасно…

Во дворе появилась Светлана, сестра Толика. Она несла стеклянный графин с молоком. Светлана поставила графин возле Славки и сказала:

— Занеси, пожалуйста, к себе домой, а то моих никого нет, а я забыла ключи. Увидишь маму — скажи, что я у подруги.

Славка рассеянно кивнула.

Подошла Жозефина и, посмотрев на графин, покрутила хвостом.

— Что, киса, молочка хочешь? — спросила Славка и отлила кошке немного молока в мисочку.

Жозефина отхлебнула молока и недоуменно мяукнула:

— Интересно, почему это молоко пахнет малиновым сиропом?

— Ну какой малиновый сироп? — махнула рукой Славка. — Нет нашего Тильди, Жозефина, нигде, нигде его нет…

Жозефине тоже стало грустно. Она пошла домой, забралась на любимую подушку и жалобно замурлыкала.

А к Славке одна за другой подошли кошки и, выстроившись полукругом, дружно облизывались.

— Кисы, это же не моё молоко, я не могу…

Но кошки продолжали облизываться, и Славка не выдержала. Она вылила в миску всё молоко, подумала: «Ох и попадёт же мне!» — и пошла к колонке помыть графин. Потом посмотрела на свет — чистый ли? — и вдруг…

Но мы немного опередили события. Давайте вернёмся ко вчерашнему дню и расскажем всё по порядку.

Глава XXII. Невероятные приключения стеклянного графинчика

Была суббота. Заведующая бюро находок — крохотной комнатки, заваленной самыми неожиданными и разнообразными вещами, — поставила графинчик, который сдал ей гражданин в очках, между большим корытом и синим чайником. Чайник был её собственный. Из него Полина Макаровна — так звали заведующую — пила чай.

Чайник уже закипал, когда вдруг зазвонил телефон.

— Поленька, это я, Васенька… — Полине Макаровне звонил её муж Василий Никифорович.

— Что случилось, Васенька? — спросила Полина Макаровна.

— Тут, Поленька, судачков давали. Ну, я и взял десяток. Я правильно сделал, Поленька?

— Ну конечно, Васенька. Какой ты у меня заботливый!

— Так ты уж, пожалуйста, Поленька, купи по дороге домой подсолнечного масла.

— Но у меня нет с собой бутылки, Васенька.

— Может, где-нибудь раздобудешь, Поленька?

— Конечно, Васенька, постараюсь! — ответила Полина Макаровна и посмотрела на графинчик между корытом и чайником.

— Ну ладно, целую тебя, Поленька.

— И я тебя, Васенька.

В обеденный перерыв Полина Макаровна положила графинчик в большую хозяйственную сумку, заперла бюро находок и отправилась за подсолнечным маслом.

Вскоре они с Василием Никифоровичем дружно жарили на обед судачка. Теплый весенний ветер колыхал белые занавески, вкусно пахло жареной рыбой, и у обоих супругов было прекрасное настроение.

Графинчик опустел, и Полина Макаровна вынесла его помыть во двор. Помыла, всполоснула водой с песком — и чистый графинчик заблестел на солнце. Потом Полина Макаровна поставила его на большой камень возле колонки и уже собиралась идти обедать, но в это время по двору пробегала соседка.

— Ой, уже дают, но очередь, очередь какая!..

— Где, где дают?..

— На углу, на углу, — на бегу бросила соседка.

И Полина Макаровна, даже не спросив, что именно дают на углу, побежала вслед за соседкой, начисто позабыв и о графинчике на камне, и о жареной рыбе на столе.

Василий Никифорович удивлённо поглядел на часы: обеденный перерыв уже подходил к концу, а Поленьки всё ещё не было.

А графинчик? С ним случилось вот что.

Грицек, Валька и Фимка, ученики четвёртого класса, как раз решили отметить первый день каникул большими спортивными состязаниями. Сначала они с воплями и свистом носились вокруг своего квартала, доводя до головной боли всех жильцов, а собак, бежавших за ними вдогонку, — до полного изнеможения. Потом «спортсмены» прыгали через мусорный бак, пока не перевернули его и им не пришлось временно залечь на крыше, чтобы избежать расправы дворника. Спортивные игры с мячом тоже окончились печально. Дядя Иван, хозяин разбитого окна, за ухо поволок рыжего Фимку к его матери.

Оставшись одни, Грицек и Валька переглянулись, вздохнули и вдруг… увидели кота.

Мгновенно насобирав полные карманы камешков, они начали артобстрел хвостатого объекта. Кот быстро сбежал, а пострелять ещё очень хотелось. И тут мальчишки заметили на камне возле колонки стеклянный графинчик.

Это было как раз то, чего им не хватало! Они насадили графинчик на заострённую штакетину забора и… В общем, опасность была нешуточной, ведь графинчик был выдут из тончайшего стекла и от первого же камешка мог разлететься вдребезги.

Но, к счастью, ему суждено было спастись. Спасением для графинчика стал Василий Никифорович, который в этот момент понуро вышел во двор. Поленьки он так и не дождался, а без жены обедать было как-то неохота. Валькин камешек угодил ему прямо в лоб, что окончательно испортило и без того уже испорченное настроение этого достойного человека.

Схватившись за голову, Василий Никифорович с криком бросился догонять мальчишек. Но не зря они всё утро упражнялись в беге на длинные дистанции — Василий Никифорович безнадёжно отстал. Кляня своих обидчиков, он вернулся на поле боя, чтобы поднять с земли шляпу, и тут-то заметил на заборе графинчик.

«Это Поленька, видно, забыла», — подумал Василий Никифорович. Он занёс графинчик в дом и отправился на работу. На лбу у него постепенно набухала большая фиолетовая шишка.

…Следующим утром Полина Макаровна хлопотала по хозяйству, а Василий Никифорович, надев резиновые сапоги, отправился порыбачить на Днепр. В последнюю минуту Полина Макаровна сунула мужу в рюкзак графинчик, который она наполнила вишнёвым компотом. «Вот приятный сюрприз будет моему Васеньке», — с нежностью подумала она.

И действительно, вишнёвый компот был очень приятным сюрпризом для Василия Никифоровича и его приятеля. Вообще, день выдался просто сказочный: рыба ловилась на удивление хорошо, погода стояла чудесная, и даже детей не было поблизости — никто не шумел и не распугивал рыбу.

…Домой друзья возвращались трамваем. На повороте трамвай качнуло, пустой графинчик тихонько вывалился из рюкзака и, не замеченный Василием Никифоровичем, который клевал носом, упал сначала на мешок какой-то колхозницы, потом на башмак старика и наконец закатился в угол вагона, под самое последнее сиденье.

Уже давно вышли из трамвая наши рыболовы. У человека, сидевшего на последнем сиденье, развязался шнурок. Наклонившись к ботинку, пассажир увидел на полу графинчик. Это был вежливый гражданин. Он поднял находку, выпросил у какой-то пожилой женщины тюльпан, поставил его в графинчик и преподнёс водителю трамвая — симпатичной голубоглазой девушке.

На остановке «Парк культуры» девушка-водитель выскочила на улицу, чтобы набрать в графинчик воды из фонтана. Девушка была так хороша, что Весёлый Стекольщик, который как раз стоял возле ларька с квасом, быстро подхватил свой ящик со стёклами и вскочил вслед за ней в трамвай.

На какое-то время судьба графинчика была скрыта от глаз наблюдателя, потому что Стекольщик своей широкой спиной плотно загородил двери водительской кабины. Он, наверно, стоял бы так до самого конца маршрута, если бы девушка наконец не согласилась дать ему свой адрес.

Стекольщик вышел, а трамвай поехал дальше, и над ним кружилась маленькая синяя птица…

А вечером трамвай доехал до конечной остановки, высадил пассажиров и отправился в трамвайный парк. Девушка (а была это, как вы догадываетесь, сестра Толика Светлана) побрела домой. «Этот графинчик мне очень кстати подвернулся, — подумала она, — бюро находок всё равно в воскресенье не работает, а я как раз сегодня забыла дома молочный бидон».

Впрочем, вы уже знаете, что девушка забыла не только бидон, но и ключ от квартиры.

Вот как молоко оказалось у Славки. Она отдала его кошкам, графинчик помыла, посмотрела на него пристально-пристально и вдруг…

Тильди-тильди-дзынь… — зазвенел графинчик, и Славка увидела Тильди.

— Ура! — закричала Славка. Она схватила своего любимого гнома и крепко поцеловала его в толстую улыбающуюся щёчку.

Глава XXIII. Счастливый день Жозефины

— Ну и жарища! — сказала Славка. — Пошли искупаемся!

— А если там сегодня Шлёпанец? — Как видите, Шурка был уже в курсе всех дворовых дел.

— Ничего, разведаем…

Дети, а за ними и Жозефина перелезли через забор и на цыпочках подкрались к Пушкинской беседке. Там, среди цветущих розовых кустов, сидел Студент в огромных очках и с толстой книгой на коленях.

Друзья таились напрасно. Даже если бы они сейчас выстрелили из пушки, поглощённый чтением Студент и ухом бы не повёл.

Чудесно! Сегодня можно было купаться сколько влезет.

В мгновение ока бассейн закипел! Ах, какое это было блаженство — прыгать в воду, плавать, нырять, вздымать целые фонтаны золотисто-синих брызг… Но зачем об этом говорить? Наверно, нет на свете такого ребёнка, который бы не любил купаться.

А Тильди не купался. Он сказал, что его простудила Полина Макаровна, когда отмывала от подсолнечного масла под струёй холодной (бррр!) воды. Гном сидел на Славкиной сумочке и время от времени чихал.

Не купалась и Жозефина. Она вообще презирала воду и умывалась только собственным языком. Кроме того, Жозефина уже давно заприметила какую-то странную синюю птицу, которая не отставала от неё ни на шаг. «Вот наглая пичужка! Ну, я тебе покажу!» — Жозефина не спускала глаз с птицы в ожидании удобного для прыжка момента.

— Смотри, Шурик, — заговорщицки прошептала Славка. — Кто-то забыл мыло. Давай выкупаем Жозефину!

— Давай! — обрадовался Шурка.

Он осторожно подкрался к Жозефине и схватил её обеими руками. Жозефина никак не ожидала такого коварства от своих друзей. Она мяукнула, рванулась, но Шурка уже нёс её к бассейну. Жозефина визжала, вырывалась, сопела и фыркала. Царапаться она всё же не решалась.

А дети были неумолимы. Они хорошенько, с мылом, выкупали кошку, а потом расчесали её Юркиным гребешком. И оказалось, что шёрстка у Жозефины золотая-золотая, да ещё и волнистая. Она сияла и переливалась на солнце.

Славка повязала Жозефине свой голубой бант и даже засмеялась от радости. Такой красавицы кошки она ещё не видала!

Тильди тоже удивлённо покачал головой, поцокал языком, а потом вынул из кармана штанов маленькое круглое зеркальце и поставил его перед Жозефиной.

Жозефина не верила своим глазам. Той, вышитой на подушке, теперь было далеко до неё. Да сыщется ли на всём белом свете такая золотая, с такими сияющими зелёными глазами, с таким чудесным голубым бантом кошка?!

Славка нарвала букет, и дети пошли домой. Тильди, опьянённый цветочными запахами, мирно спал в Славки ной сумочке. Вскоре он продолжал сон в своей вазе, снова став невидимым и загадочным.

А дети во дворе играли в свои детские игры и веселились от души. Славка сплела из разных цветов нарядный веночек для Жозефины, дети, взявшись за руки, завели вокруг кошки хоровод и запели:

Колокольчики и розы душистые

вплели мы в этот венок…

Жозефина, киска пушистая,

ты и сама как цветок!

Во двор вышли взрослые, и все любовались Жозефиной, хвалили её, чесали за ушком и угощали разными вкусными вещами.

А кошка с золотой шёрсткой и голубым бантом впервые в своей жизни подумала:

«Сегодня я самая счастливая кошка в мире…»

Глава XXIV. Ремонт

В следующее воскресенье Славка и Шурка были разбужены шумом за окном. Дедушка, папа, мама, дядя Семён, дядя Гриша, тётя Марта — да всех не перечислишь! — месили во дворе глину, таскали в комнаты кирпичи и доски.

Начался ремонт. Дети радостно вскочили с постелей, оделись и побежали помогать взрослым.

Ну и весело было во дворе! Стучал топор, визжала пила, дедушка, закатав штанины, ногами месил глину. Дядя Гриша, весь забрызганный раствором, клал в комнате кирпичную стену, а папа заново строил разрушенную веранду, ловко орудуя топором, пилой и рубанком.

Славка и Шурик поставили на подоконник патефон и без устали заводили его. А ещё у них была ответственная работа — выпрямлять погнувшиеся гвозди. Представляете себе, сколько это синяков и ссадин? Но дети не унывали. Ведь так хотелось помогать взрослым, делать настоящую взрослую работу!

Славка посмотрела на дом, который преображался на глазах, и сказала Шурику:

— Как это приятно — что-то строить, правда? Приходишь и видишь, что всё тут покорёжено, поломано, а то и вообще ничего нет. Начинаешь строить — и получается красивый новый дом, или забор, или скамейка.

…Обедали в палисаднике бабусь-Марусь за большим деревянным столом. Тут же примостилась и Жозефина с голубым бантом на шее. Тощие «разбойницы» бабусь-Марусь поглядывали на неё с завистью.

У Жозефины всё не выходила из головы эта синяя птица. Подумать только! Сегодня она даже влетела к ним в комнату! Ну что ж, дорогая, долетаешься… Жозефина, конечно, зареклась совершать дурные поступки, но зачем же испытывать её терпение?

Дядя Семён засмеялся:

— Теперь не скажешь, что Жозефина похожа на свою хозяйку… Далеко Нине до её кошечки!

— Нехорошо смеяться над пожилыми женщинами! — строго одёрнула его одна из бабусь-Марусь.

— Ой, смотрите! — вскричала Славка, и все оглянулись.

Во двор входила женщина. Правда, немолодая, но очень красивая. Золотистые волосы светлыми прядями обрамляли её худое лицо. На женщине была голубая блуза и белая юбка. Женщина шла и улыбалась весёлыми зеленоватыми глазами. Женщина была очаровательная, а главное — счастливая. И это была… тётя Нина!

— Ах! — выдохнули все хором.

— Вот вам и Нина… — сказал дядя Гриша. — А ты говоришь… — укоризненно кивнул он дяде Семёну.

— Ниночка! Какая же ты красавица! — в один голос воскликнули тётя Лида и тётя Марта и кинулись к ней. — Что случилось?

— Младшенький мой нашёлся, Серёженька… Письмо прислал. Откуда-то из Германии. Контузия у него была, что ли, в общем, только недавно к нему память вернулась. — Тётя Нина всхлипнула и достала из сумки носовой платок. — Теперь и мне есть кого ждать…

— Ура! — закричал дядя Семён.

А женщины все, как одна, заплакали и стали обнимать тётю Нину.

— Ну, Нина, поздравляю тебя! От всей души поздравляю! Скажи, где ты до сих пор прятала такую красоту? — И Славкин дедушка ласково провёл ладонью по золотым волосам тёти Нины.

Славка объявила на весь стол:

— А тётя Нина и Жозефина опять похожи!

Мама неодобрительно посмотрела на Славку, а все засмеялись.

Тётя Нина села за стол. Жозефина, ласково урча, устроилась на её белой юбке.

Уже кончали обедать, когда во двор вошёл Весёлый Стекольщик. Он нёс за плечами солнце. Нет, в самом деле! Стекло так ослепительно горело на солнце, что само казалось солнцем.

Увидев гостя, Светлана, сестра Толика, вдруг вскочила из-за стола и, прыснув, убежала в дом.

Но Весёлый Стекольщик уже успел заметить девушку, и глаза его восхищённо засияли. Поприветствовав компанию, он спросил:

— Вы не знаете, почему эта барышня так поспешно скрылась?

— Ну, об этом тебя надо спросить, сынок, — ответил, хитро подмигнув, дядя Гриша и подвинулся. — Садись, парень, садись, не стесняйся.

— Что это у вас тут, воскресник? — поинтересовался Стекольщик.

— Да вот… Помогаем соседям строиться… Присоединяйся! Нам как раз стекольщик нужен. Видишь, веранда уже готова — бери и застекляй.

— С удовольствием! Но такую веранду грех стеклить обычными стёклами, надо бы разноцветными… Зелёными, малиновыми, лазурными…

— Гм… — недоверчиво хмыкнул дядя Гриша. — А где же ты такие возьмёшь?

— Найдутся. Ведь я волшебник, — засмеялся Стекольщик. — Моргну на стекло раз — и оно становится красным, моргну два — голубым, три — зелёным. Иногда за день так наморгаешься, что к ночи глаз сомкнуть не можешь. Так и сплю с открытыми глазами и вижу цветные сны… — Стекольщик лукаво подмигнул Славке.

— Весёлый ты парень! Ну что ж, давай свои волшебные стёкла! — засмеялся папа.

Весёлый Стекольщик прислонил к забору стекольный ящик и одно за другим стал вынимать большие разноцветные стёкла, а потом резать большие стёкла на маленькие, по размеру подходящие для веранды.

И Светлана не могла больше усидеть в комнате. Тихонько вышла она во двор и встала возле Стекольщика.

— Зачем адрес неправильный дала? — спросил Стекольщик.

— А чтобы поискал, — засмеялась Светлана. — Видишь, нашёл же…

— Повезло. Не успел вторую улицу обойти — и нашёл. Может, сходим сегодня в кино, а?

— Пойдём… — опять засмеялась Светлана и взяла в руки большое золотое стекло.

За стеклом Весёлый Стекольщик вдруг увидел не Светлану, а прекрасную принцессу из Золотой сказки. И, засмотревшись на неё, Стекольщик порезал себе палец.

— К сожалению, мне пора идти, — сказала тётя Наташа.

— Позвольте вас проводить, — галантно предложил дядя Семён.

Тётя Наташа и дядя Семён ушли. За ними полетела маленькая синяя птичка…

— Давай посмотрим, куда она полетит, — сказала Славка Шурику.

Дети пошли проходным двором, соединяющим их двор с двором тёти Наташи. Тут не было ни души, и Тильди целиком высунулся из Славкиной сумочки, с любопытством глазея по сторонам.

И вдруг — о ужас! — перед ними вырос 2×2=4. Он был взбешён! Только что он встретил тётю Наташу с дядей Семёном, а за ними следом летела эта гадкая синяя птица!

Скучный человек заметил гнома, но, к счастью, не успел посмотреть на него пристально-пристально, потому что Тильди мигом нырнул в сумку.

— У-у, опять эта несносная девчонка! — взревел 2×2=4, вырвал сумку из рук девочки и бросился наутёк.

Шурка побежал за ним, а Славка, не растерявшись, громко выкрикнула:

— Крибле-крабле-бумс! — И в проходном дворе появился сказочник. Он преградил дорогу скучному человеку. Тот остановился как вкопанный и стал съёживаться.

— Крибле-крабле-бумс! — повелительно произнёс Андерсен, и 2×2=4 исчез. На скамейке валялся противный (но мастерски сделанный!) игрушечный тролль. Сказочник вынул из кармана красивую табакерку и, упрятав в неё тролля, протянул Славке:

— Возьми её себе, девочка. Конечно, в ней сидит не очень приятная кукла и тебе вряд ли захочется с ней играть. Но ты можешь подарить этого тролля кукольному театру. Ведь кто-то должен играть злодеев, не так ли?

Славка схватила сумочку с гномом и хотела поблагодарить сказочника за помощь, но его уже не было. Перед ней стоял Шурка, который никак не мог опомниться от удивления.

— Кто это был? — изумлённо спросил он сестру.

— Это был сам Ганс Христиан Андерсен! — гордо ответила Славка.

Глаза XXV. Прощай, Тильди!

Когда дети вернулись домой, ремонт уже был окончен и все соседи разошлись по домам. Один только Весёлый Стекольщик ещё завершал свою сказочную работу. Дом теперь стал красивым, светлым и приятно пах свежей краской. Одним словом, это был очень симпатичный и уютный дом.

Славка и Шурка залезли с ногами на диван и смотрели, как в сумерках одно за другим ярко загорались разноцветные окна веранды. Вот вспыхнуло ещё одно оранжевое стекло, ещё одно голубое и ещё одно малиновое. Лица детей, стены веранды, диван — всё загоралось и поблёскивало разными цветами, и детям казалось, что они попали в какой-то сказочный дворец.

На диванной подушечке между Славкой и Шуриком пристроился Тильди и зачарованно смотрел на разноцветную веранду.

— Ну всё! — услышали они со двора голос Весёлого Стекольщика. — Готово! Живите и радуйтесь… Спасибо вашему дому — пойду к другому…

И тут Тильди дёрнул Славку за руку.

— Что, Тильдик? — спросила Славка и испугалась: глаза гнома были полны разноцветных слёз.

— Славочка! — шмыгнул носом Тильди и утёр слёзы рукавом. — Я очень люблю тебя, и Шурика, и Жозефину, и всех-всех… Но больше всего я полюбил Весёлого Стекольщика. И ничего с этим не могу поделать. Прощай, Славочка, прощай, Шурик, прощайте все! Я ухожу с Весёлым Стекольщиком! — И Тильди опять заплакал разноцветными слезами.

И заплакали разноцветными слезами Славка с Шуриком. А гном в последний раз обернулся на пороге, махнул рукой и исчез…

Поэт, выглянув из окна, увидел сидящего на фонаре Тильди, вежливо поздоровался с ним и, перед тем как затворить на ночь окно, тихонько прошептал:

Спать пора. Спокойной ночи!

Хочешь ты или не хочешь,

но часы бьют девять раз,

и настал фонарный час.

Пусть в шкафу уснут игрушки —

куклы, гномы и зверюшки.

Книгу спрячь, закрой альбом…

Тильди-тильди-бом!

Примечания

1

Решётка из брусьев в верхней части сцены для укрепления декораций.

Content

Ирина Владимировна Жиленко
Дважды два равняется одуванчику

Пролог

Глава I. Синяя птица

Глава II. Кошка Жозефина

Глава III. Что такое война?

Глава IV. Тильди-тильди-дзынь!

Глава V. Подарок

Глава VI. Чудеса в вазе

Глава VII. Большая стирка

Глава VIII. Время возвращения

Глава IX. Папа

Глава X. Фонарное время

Глава XI. Бабуси-Маруси, манная каша и платье

Глава XII. Поговорим про кино

Глава XIII. Тайна стеклянного «секрета»

Глава XIV. 2×2=4

Глава XV. Дважды два равняется одуванчику

Глава XVI. Жозефина рассказывает сказки

Глава XVII. Переселение!

Глава XVIII. Мама, папа, дедушка и все остальные

Глава XIX. Брат

Глава XX. Первый день каникул

Глава XXI. Воскресенье — день веселья

Глава XXII. Невероятные приключения стеклянного графинчика

Глава XXIII. Счастливый день Жозефины

Глава XXIV. Ремонт

Глаза XXV. Прощай, Тильди!

Примечания