Элия Барсело

Тысяча евро за жизнь

Рассветные сумерки постепенно осветили сине-зелёные тенты и придали пространству вид подводной пещеры. С каждым щелчком минутной стрелки, перескакивающей на следующее деление стенных часов, оба они вздрагивали и озирались в комнате, чтобы затем снова затеряться взглядом в умиротворяющих ландшафтах, украшающих стены.

Оба были в голубых халатах, обычных для европейских больниц, оба темнокожие — он темнее, чем она, — и оба явно находились в почти невыносимом напряжении. Ёрзали, сидя на пластиковых стульях, и при малейшем звуке, нарушающем полную тишину, нервно оглядывались на дверь.

Мужчина — молодой, высокий и мускулистый — со вздохом встал и подошёл к панорамным окнам, выходящим в просторный сад. Она молча проводила его взглядом и тоже стала смотреть на зелёные, усеянные цветами газоны, на пальмы, которые мягко покачивались от морского бриза. Как ей захотелось туда — пробежать босиком по траве, до самого пляжа… чтобы волны касались её ног, пока те не покроются гусиной кожей.

Она спросила себя, доведётся ли ей когда-нибудь снова ощутить солнце на своей коже и воду на волосах после того, как они сделают с ней то, что собираются. Она хотела спросить об этом доктора Мендозу, но ответ знала уже наперёд: да, конечно. Мол, разумеется, есть границы, она это знает, но потеряет она не так много, как ей кажется. Мол, не надо воспринимать это так трагично, в конце концов, есть законы, которые регулируют, сколько можно у неё забрать, а в Европе к законам относятся очень серьёзно.

В Европе ко всему относятся серьёзно, в первую очередь к евро — это царь и бог старого мира. И нового тоже. И всех других миров, какие только можно себе представить.

Он и привёл её сюда. Привёл их обоих, мысленно дополнила она и краем глаза посмотрела на мужчину, который вместе с ней ждал здесь своей участи. Он был очень хорош собой — темнокожий, с чуть ли не европейскими чертами лица, узким прямым носом и высокими скулами. Прямой, как копьё, и такой рослый, что ей пришлось задирать голову, чтобы взглянуть на его волосы, падавшие на плечи сотнями тонких косичек. Она спросила себя, из какой страны он может быть родом, но тут же сама себе ответила, что это неважно. Как и она, из какой-нибудь африканской, одной из тех, что дышат на ладан. Его семья, как и её, перешагнула, должно быть, границу абсолютной нужды, и он, как и она, пришёл к выводу, что может дать им только один шанс выжить, продав то немногое, чем обладал, — единственное, что ещё ценилось на европейском рынке: собственное тело, такое молодое, привлекательное и здоровое, что один из многих европейских миллионеров пожелал его купить. В том случае, если структуры молодого мозга при благоприятном стечении обстоятельств окажутся подходящими к его собственным. Происходило это столь редко, что граничило с чудом, однако время от времени такое случалось, как это случилось и у неё и как, должно быть, случилось у этого молодого человека, раз уж он здесь, в голубом халате и со своим взглядом, потерявшимся в море у горизонта.

Когда её допустили к участию в программе, она была одной из семисот девушек, сплошь африканок и азиаток. Через месяц их число сократилось до пятидесяти. Теперь, после четырёх месяцев анализов и тестов, остались только она и Ясмина. Ясмина была марокканка и делила с ней комнату с тех пор, как было решено внести их обеих в лист ожидания. А вчера доктор Мендоза попросил её прийти сюда сегодня утром натощак, — возможно, сегодня и будет проведена окончательная операция. Если она пройдёт успешно, её семья, которая уже получила тысячу евро, когда её допустили к участию в проекте, получит головокружительную сумму в десять тысяч, и больше им уже никогда не придётся беспокоиться о том, как выжить в Эфиопии.

Она отёрла ладонью влажный лоб и вздохнула. Как бы ей хотелось ещё раз взглянуть на себя в зеркало, чтобы впоследствии вспоминать, как выглядело её лицо в последний день. Но во всей клинике не было ни зеркал, ни каких-либо отражающих поверхностей, она уже полгода не видела себя. Во внешнем мире она могла оценить свою внешность хотя бы по реакции окружающих, но здесь и это было невозможно. Врачи обращались с ней приветливо, но скорее как с высокоточным техническим прибором, чем с человеческим существом. И остальные участники проекта почти не реагировали, все были слишком заняты своими собственными страхами — изнуряющей задачей осознать, какое решение они приняли и что теперь с ними станет. Только с Ясминой у неё установились в последнее время доверительные отношения, которые давали возможность говорить друг другу такие вещи, как: «У тебя сегодня волосы блестят как-то по-особенному», — или: «У тебя красивые глаза», — или: «Ты сегодня утром прелестно выглядишь». Это не всегда соответствовало действительности, но обе научились замечать, когда другая нуждается в паре приветливых слов, и обе знали, что не играет роли, всегда ли это правда.

Ей будет недоставать Ясмины, когда она покинет больницу. По своей семье она с какого-то времени больше не скучала, — уже в тот день, когда уезжала из дома, она сознательно начала забывать их. Ей было ясно, что она никогда больше к ним не вернётся, и они это тоже знали: её родители, её бабушка, семеро её сестёр и братьев… В принципе, она умерла в день своего прибытия в санаторий Пунта-Азул.

Вот тихонько открылась дверь, и пальцы в перчатках поманили к себе юношу. Он вздрогнул и отступил от окна. Она заметила бисеринки пота на его лице и, не раздумывая, встала со стула, поймала взглядом его глаза — жёлтые и широко распахнутые. Она протянула ему руку, чтобы передать ему свою силу. Перед тем как покинуть помещение под её неотступным взглядом, юноша повернулся к ней и на несколько секунд обнял, как брат. У неё оставалось совсем мало времени, чтобы осенить его лоб крестным знамением, — может, он был вовсе и не христианин, но это не играло роли. Затем медсестра увела его навстречу неизвестному.

Когда через три минуты настал её черёд, не было никого, кто обнял бы её, никого, кто благословил бы её на прощанье.

В большом комфортабельном кабинете доктора Мендозы с жужжанием погас монитор, экран стал чёрным. На несколько долгих секунд воцарилась тишина. Затем Мендоза с улыбкой повернулся к своим клиентам.

— Ну, сеньор Пейро, сеньора Саладрига, что скажете? Разве они не великолепны?

— Девушка настоящая красавица, — сказал мужчина, откашлявшись. — Эфиопка, не так ли?

— Вообще-то мне нельзя вам это говорить, — продолжал улыбаться Мендоза, — но да, эфиопка. Страна происхождения нескольких красивейших в мире женщин.

— А он? — спросила дама. — Раз уж мы… — Она улыбнулась своему мужу.

— Он из Мали.

— Не слишком ли он… чёрен? — спросил сеньор Пейро, хорошо отдавая себе отчёт в том, что его вопрос не политнекорректен.

— Черты лица у него европейские, как вы, наверное, заметили. Если цвет его кожи будет представлять собой проблему, мы доведём её до нужного состояния, но позднее, после проведения трансфера.

— Что скажешь ты? — спросил Пейро свою жену.

— Я нахожу его очень привлекательным, несмотря на цвет.

— Подумайте и о том, что у него великолепная конституция. Вам очень повезло. Оба они эстетически безупречны и, сверх того, как я уже говорил, превосходно совместимы с вами. Лучшего и пожелать нельзя.

— Они оба знают, что с ними будет? — спросила женщина.

— Они информированы, как положено, и подписали все необходимые документы. Теперь решение за вами.

— И если мы откажемся?

— Тогда они оба останутся здесь, пока мы не подберём других подходящих клиентов. Но, позвольте мне сказать вам, почти невозможно будет найти такую же высокую степень совместимости, как с вами. Однако рано или поздно они в любом случае будут кому-то предложены.

Доктор Мендоза встал.

— Может, мне оставить вас на некоторое время одних? Вам наверняка хотелось бы обсудить что-нибудь с глазу на глаз, прежде чем вы примете окончательное решение.

— Нет, доктор, не уходите. Мы уже обо всём поговорили, — сказал мужчина, искоса глянув на свою жену, которая быстро отвела глаза.

— Тогда у вас, может быть, есть ещё вопросы, — Мендоза снова сел за свой письменный стол.

— Посмотрим, правильно ли я понял, — подытожил сеньор Пейро. — С завтрашнего дня мы с моей женой будем иметь полный контроль над телами этих африканцев…

— Молодыми, здоровыми и красивыми телами, — добавил Мендоза.

— В течение двадцати-двадцати двух часов ежесуточно, — продолжил его клиент. — Когда мы будем спать, они смогут жить своей жизнью — если это можно так назвать. Так что у нас не будет доступа к их действиям или воспоминаниям об этих действиях.

Пока её муж говорил, женщина с видимой нервозностью поигрывала золотой цепью своей эксклюзивной сумочки.

— Мы можем вести свою обычную жизнь и сохраним все наши способности и воспоминания.

— Разумеется, сеньор Пейро. Хотя вам, конечно, потребуется фаза приспособления к вашим новым… инструментам, так сказать.

— И почём нам знать, что однажды они не проснутся посреди нашей дневной жизни? — спросила женщина.

На все эти вопросы доктор Мендоза уже десятки раз отвечал во время многочисленных бесед с Пейро и его женой, но терпение было одной из черт его характера — и одним из самых полезных профессиональных качеств. Поэтому он лишь улыбнулся умиротворяющей отеческой улыбкой.

— Это совершенно невозможно, сеньора. Вы и ваш муж будете вовремя принимать необходимые медикаменты, чтобы планомерно подавлять личность ваших «доноров», пока вы бодрствуете. А когда ваш мозг будет в покое, обычно ночью, ваши «доноры» будут просыпаться и в течение двух-четырёх часов оставаться самими собой. По истечении этого времени их личности снова будут обесточены, а сами вы проснётесь свежими и выспавшимися.

— А если они во время своего бодрствования будут делать что-то тяжёлое или поранятся?

— Медикаменты, которые вы будете принимать днём, будут держать ваших «доноров» в состоянии удовлетворения и ментального равновесия. Я вас уверяю, что они не станут делать ничего опасного, хотя, естественно, в области возможного лежит вероятность, что они наткнутся на какой-нибудь предмет мебели или простудятся в саду и проснутся наутро с лёгким насморком. Чтобы избежать таких мелких неприятностей, вы можете нанять телохранителей, которые будут контролировать их действия и смогут предупредить всякого рода неожиданности. Ведь у вас и без того есть служба безопасности, не так ли?

Оба кивнули. Последовало долгое молчание, показавшееся Мендозе, при всём его многолетнем опыте, бесконечным.

— Мне это не нравится, — сказала женщина. — Практически это равносильно тому, что мы лишаем их жизни.

Мендоза мягко засмеялся, будто приглашая их разделить с ним его хорошее настроение.

— Я вас понимаю, сеньора Саладрига, я вас понимаю. Вы чувствительная женщина. Но напрасно вы беспокоитесь на этот счёт. На самом деле речь идёт, так сказать, об акте благодеяния. Если бы не вы, эти молодые люди не имели бы ни малейших жизненных перспектив. Не говоря уже об их семьях. С деньгами, которые вы им даёте, их родители, братья и сёстры смогут выжить, смогут учиться и заработать себе на будущее. И всё это совершенно честным способом.

— Несколько тысяч евро за человеческую жизнь, — пробормотала женщина.

— Мы можем себе это позволить, Анна, — сказал мужчина и сжал её локоть.

Анна взглянула на него. Они были женаты уже пятьдесят лет. Она знала его тело и его душу так же хорошо, как себя, и она знала, что за фасадом старого, лысого мужчины с двойным подбородком, отвислым животом и мешками под глазами скрывается всё тот же юноша, который пятьдесят лет назад обвенчался с ней в церкви Риполла: честолюбивый, работоспособный и полный любви к своей семье. Она и сама была такая же, как раньше, — в глубине души, если не смотреть в зеркало и не видеть того, что годы сотворили с её телом.

Если они решатся сделать этот шаг, их дух на следующий день переселится в молодую, крепкую плоть. Они снова смогут танцевать, выходить под парусом в море, любить друг друга в огромной спальне их дома на море. Он сможет наслаждаться телом эфиопской девушки, а она — снова обнимать молодого, привлекательного, крепкого мужчину — своего мужа, навсегда заключённого в тело юноши из Мали. Если, конечно, сможет подавить угрызения совести и чувство, будто она изменяет собственному мужу с ним же самим.

Она вздохнула и сжала ладонь Тофоля.

— Что? — спросил он. — Что ты скажешь?

— Как хочешь, — ответила она и потупила взор.

— Рискнём?

Возникла короткая пауза.

— Да, — сказала она наконец, улыбнулась своему мужу одними глазами и пожала его руку.

Мендоза тихонько выдохнул воздух, набранный в лёгкие ещё несколько минут назад. Затем он улыбнулся им, словно библейский патриарх.

— Вы приняли правильное решение. Подпишите, пожалуйста, здесь, — сказал он и протянул им через стол бордово-красную кожаную папку.

Анна Саладрига привела себя в порядок ещё в своей спальне, но, перед тем как спуститься к гостям, на несколько секунд задержалась перед зеркалом гардеробной, разглядывая себя. Она представляла собой ослепительное зрелище. Дивная красавица. Какой не была никогда в жизни. Перед собой-то зачем притворяться: в своём прежнем теле она никогда не была такой привлекательной, даже пятнадцатилетней девушкой. Тогда она была толстушка — пышногрудая, нескладная и неуклюжая, она старалась спрятать куда-нибудь своё круглое лицо и как можно меньше улыбаться, чтобы никто не видел щель между её передними зубами.

Но теперь-то, в новом платье от Валентино — настоящей мечте из газа и кружев цвета слоновой кости, придающего её коричневой коже нежное мерцание, с тремя нитками жемчуга на шее, она была просто сногсшибательна. А самым лучшим было то, что внутри себя она по-прежнему оставалась собой, той же, что всегда.

Женщина счастливо вздохнула и подошла к окну, чтобы выглянуть наружу, прежде чем окончательно спуститься вниз. Сад был декорирован как на свадьбу и постепенно наполнялся элегантно одетыми гостями; разговоры, перемежаемые смехом и звоном бокалов, доносились до неё снизу. Высший свет Каталонии, дополненный индустриальной элитой Европы, собрался в этом доме, чтобы стать свидетелями чуда, в котором она и Тофоль — как уже во многих других случаях и в самых разных вещах — были пионерами. Среди гостей, выделяясь ростом и легкой походкой, был и он, её Тофоль. Не только самый мужественный, самый интеллигентный и самый честолюбивый, но и — впервые в жизни — самый красивый мужчина среди собравшихся.

Она несколько минут смотрела на него как загипнотизированная и никак не могла поверить тому, что им удалось найти такую идеальную парочку «доноров». Тофоль переходил от одной группки гостей к другой, приветствовал их, легко кладя свою ладонь на плечо или на локоть, хлопая старого друга по спине и улыбаясь своей новой улыбкой, которая лучилась на его тёмном лице белизной, а затем переходил дальше. Его стройное, живое тело бегуна было облачено сейчас в тёмный шёлковый костюм в стиле Мао, подчёркивающий плечи и гибкую шею. Но больше всего её впечатляла не его красота, а тот факт, что в своих жестах, в манере нагибать голову и непостижимым образом даже в своей улыбке он по-прежнему оставался самим собой: тем мужчиной, за которым она пятьдесят лет была замужем. Если не считать цвета кожи, от исходной внешности юноши осталось не так много. Тофоль остриг длинные косички африканца, и новая причёска подчёркивала великолепную форму головы и делала его глаза ещё больше и выразительнее.

Она же, напротив, сохранила длинную, волнистую гриву девушки — роскошь, которую прежде никогда не могла себе позволить со своими тонкими, ломкими волосами. Всякий раз, вскинув голову или проведя ладонью по шелковистому водопаду, она испытывала удовольствие. Тофолю тоже нравились её волосы. И не только волосы. Первые недели они вообще провели как два тинейджера, исследуя новые тела друг друга, наслаждаясь ласками, как будто они были первыми в их жизни.

Теперь прошло уже два месяца со времени трансфера в санатории, и постепенно они начали свыкаться с новым обликом. Угрызения совести испарились так же, как и пугающее чувство, будто делаешь что-то не то. Лишь эпизодически возвращалась, как удар молнии, паника, от которой слабели и подкашивались ноги.

Она бросила ещё один, последний взгляд в зеркало, чтобы полюбоваться блеском глаз, упругостью груди, которая больше не нуждалась в бюстгальтере, и округлостью бёдер, на которых не было ни капли лишнего жира, — и снова поразилась сама себе. Но на сей раз восхищение чужой фигурой смешалось с гордостью владелицы — и с некоторым беспокойством, не слишком ли высокие у неё каблуки и не слишком ли они подчёркивают её икры.

— Сеньора, — позвала Эмилия, деликатно постучавшись в дверь. — Сеньор спрашивает, готовы ли вы.

— Я лечу, Эмилия. Скажи, хорошо ли я выгляжу?

— Вы прекрасны, сеньора. Риби умрёт от зависти, когда вас увидит.

Они, смеясь, спустились вниз по лестнице и на первом этаже расстались — Эмилия зашагала в сторону кухни, а Анна в сад.

Тофоль увидел её, когда она проходила мимо бассейна, и на мгновение перед глазами у него всё поплыло. У Анны по-прежнему была походка королевы, но теперь это была юная королева, прекраснейшая в мире королева, царица Африки. И она была его женой.

Боковым зрением он замечал полные вожделения взгляды мужчин, мимо которых она проходила, и завистливые взгляды женщин, которые ещё не знали, что видят перед собой хозяйку дома, Анну Саладрига, еще несколько месяцев тому назад пожилую сеньору, приземистую, с варикозным расширением вен.

Они поцеловались на глазах ошеломлённых гостей, которые смогли опомниться и среагировать лишь несколько секунд спустя: дамы смеялись или издавали удивлённые возгласы, а мужчины ухмылялись и хлопали в ладоши. Один толстый мужчина с красным лицом и рыхлым носом поцеловал Анне руку, перед этим бросив на неё почти непристойный взгляд. Затем он повернулся к Тофолю, — ему пришлось задрать голову, чтобы заглянуть герою дня в глаза.

— Да я ж тебя не знаю, — сказал он по-каталански, перед тем как засмеяться собственной шутке. — И её не знаю!

Тофоль тоже улыбнулся, взял его за локоть и повёл к бару, где заказал два виски с содовой. Хуан Меркадер был одним из самых старых друзей супружеской пары: ещё пятьдесят лет назад он был партнёром в первой строительной фирме Тофоля Пейро.

— Хорошо, Хуан, теперь, когда у тебя уже есть первые впечатления, что ты скажешь?

— Скажу, что не могу поверить, чёрт! Смотрю на тебя, говорю с тобой и знаю, что под всем этим, — Меркадер окинул жестом всю фигуру своего собеседника, — кроется мой старый друг Тофоль. Но знаешь, взять это в толк как-то трудно. Сколько же тебе сейчас?

— Столько же, сколько и тебе. Восемьдесят два.

— Ну нет, ты же меня понял.

— Они нам не сообщили никаких деталей, но мой врач сказал, что лет двадцать семь или двадцать восемь.

— А Анне?

— Может, года на три-четыре меньше.

— Везёт же тебе!

— Ну, ты тоже можешь это иметь, — сказал Тофоль, следя глазами за фигурой Анны, которая порхала от одной группки дам к другой, словно драгоценность, которую передавали из рук в руки, чтобы каждый мог получше рассмотреть её вблизи. — Только не говори, что ты не можешь себе это позволить. Ты-то!

— А сколько, кстати, стоит всё это удовольствие?

Меркадер и Пейро всю свою жизнь откровенно говорили о деньгах, поэтому то, что в устах другого человека было бы недопустимо дурным тоном, у него получилось совершенно естественно.

— По миллиону за голову.

Меркадер почесал себе кончик носа.

— Не так уж много.

— Говорю же тебе, это хорошее вложение денег.

— А они, сколько получили они? Ну… те… в общем… не знаю, как их назвать.

— «Доноры», — подсказал ему Пейро.

— Вот-вот. Сколько заработали они?

— Сами они ничего, но их семьи получили полмиллиона евро. Остальное — в пользу санатория. Как видишь, это не только выгодная сделка для нас, но и способ помощи третьему миру.

Меркадер, прищурив глаза, глянул на него поверх своего стакана с виски.

— А я и не знал, что ты такой наивный, Тофоль. Неужто ты всерьёз веришь, что чёрные у себя на родине получили полмиллиона евро?

— Дело совершенно легальное, — Тофоль даже рассердился.

— Я руку дам на отсечение, если до них дошло больше двадцати тысяч. И думаю, что даже завысил сумму. Хочешь, я разузнаю?

— Делай, что считаешь нужным, но если хочешь получить добрый совет: сперва займи очередь. Посмотрим, успеешь ли ты воспользоваться новым телом. Если вспомнить, как ты всю жизнь обращался со своим собственным, тебе нельзя терять ни минуты.

Меркадер снова громко рассмеялся, опустошил свой стакан, по-дружески хлопнул Пейро по спине и шагнул к буфету, который ломился от деликатесов. Затем облюбовал себе канапе с чёрной икрой и с набитым ртом спросил:

— А что говорят дети?

Пейро улыбнулся.

— Они возмущены. Но это ясно, они ещё молоды.

— Им ведь уже под шестьдесят, а?

— Ну, где-то так. У нас уже правнуки.

— А представь себе, вы им сейчас родите братика. Боюсь, они не очень обрадуются!

— Это было бы наше право, — посерьёзнел Пейро.

На самом деле, эта мысль ему пока даже не приходила в голову. Невероятно, как быстро этот Меркадер соображает.

— А вы смогли бы или нет? Ведь вы же, в общем, снова молоды.

— Конечно, смогли бы, — твёрдо ответил Пейро, хотя он понятия не имел, возможно ли это в действительности или тела, которые они купили, были перед трансфером стерилизованы. Он мысленно наметил себе как можно скорее спросить об этом доктора Мендозу.

— Слушай, мне интересно… — Меркадер сунул в рот следующее канапе с икрой. — А что сталось с вашими… ну… ты понял, да? — Он оставил вопрос неоконченным и твёрдо посмотрел в глаза своему старому, теперь такому молодому другу.

Пейро выдержал его взгляд и подождал, пока тот не закончит фразу.

— С прежними телами, чёрт возьми. Прямо всё клещами из тебя приходится вытягивать!

— А, ты об этом. — Он сделал паузу. — Они были сожжены в присутствии нотариуса после того, как трансфер был нотариально подтверждён. Нам пришлось целый день фотографироваться в новом облике, идентифицировать наши подписи… ну, много там всякого было, сам можешь себе представить.

— Знаешь что, Тофоль? Я хочу узнать по этому делу все подробности. Я тебе позвоню в понедельник, и ты дашь мне название и адрес этого санатория. Может, в следующий раз, когда мы встретимся, у меня уже будет морда китайца, — сказал он и снова расхохотался своим громким смехом. — Ведь, насколько я догадываюсь, эти… как ты их назвал? — …доноры все родом из третьего мира, ясное дело.

Пейро тоже сунул в рот канапе, чтобы не отвечать ему. Тон, в каком Меркадер с ним разговаривал, был ему крайне неприятен.

— Я боюсь, — продолжал старик, не получив ответа, — что наши дети были бы огорчены. Ведь они рассчитывают, что скоро всё унаследуют, но если мы сменим тела, то запросто сможем протянуть ещё лет этак пятьдесят, правда?

Пейро кивнул, теперь он был откровенно рассержен. Подобные беседы он уже несколько раз вёл со своими собственными детьми, Монсте и Кеймом, и всякий раз эти беседы оставляли после себя неприятный привкус. Ибо, несмотря на всю любовь и на то, что с детьми у него всегда были добрые отношения, из этих бесед получалось, что детям совсем не нравилась мысль о ещё одной жизни родителей. И то, что Меркадер ему об этом сейчас напомнил, он воспринял как исключительно дурной тон.

— Ты должен извинить меня, Хуан. Мне надо заняться вон теми бельгийцами, а то у них такой потерянный вид.

— Да уж ты обо мне не беспокойся. Ты же знаешь, когда мне есть что выпить и поесть, скучно мне не бывает, — сказал Меркадер и дружелюбно подтолкнул друга в спину. Поглядев вслед рослому силуэту Тофоля, когда тот шёл в сторону группки гостей, он пожал плечами, сунул себе в рот очередное канапе и задумался о том, каково бы ему было чувствовать себя хозяином нового тела. Наверное, что-то схожее с ощущением, когда сидишь за рулём новенького, только что с завода, «Феррари». А то и лучше.

Как всегда, он проснулся в серебристой полутьме, окружённый такой глубокой тишиной, что мог отчётливо слышать море и шелест пальмовых листьев от ночного бриза. Он потянулся всем телом и поворочался в кровати, чтобы в полной мере насладиться новым, волнующим ощущением от прикосновения шёлковых простыней к обнажённой коже. И опять, как уже не раз, удивился, что старик, который пожелал иметь новое, молодое тело, из ночи в ночь спит один, без женщины: кровать, когда он просыпался, всегда была пуста. Если в доме и есть женщина, она явно спит в другой комнате — может быть, как раз для того, чтобы он её не увидел.

Он тихо встал и подошёл к книжному шкафу, где висел календарь. Требовалось двадцать шагов, чтобы пересечь комнату, под ногами он чувствовал мягкий ворс дорогого ковра, на который у арабской девушки-вязальщицы ушло целых пять или шесть лет. Календарь показывал следующий день, и это его успокоило, как успокаивало каждую ночь. Несмотря на заверения доктора Мендозы, его всё ещё тревожили смутные страхи, что когда-нибудь в его пробуждениях появятся большие пропуски. В своих кошмарах он видел себя перед календарём, из которого исчезли целые недели, а то и месяцы, когда он не осознавал своё существование. Он с облегчением вздохнул, накинул на плечи халат, достойный короля, и спустился по широкой лестнице в гостиную, большое окно которой смотрело в сад. Он не испытывал ни голода, ни жажды, ни малейшей усталости.

Медленно пересёк огромный салон, по пути беря со столов или с полок какие-нибудь предметы и потом снова ставя их на место, — несомненно, ценные вещи, но для него не имеющие никакого значения.

Он остановился перед зеркалом и долгое время смотрел на своё отражение. Он узнал себя, поздоровался с собой и упоённо погрузился в созерцание этого несомненного доказательства своего существования, — эта привычка стала ритуалом его ночного уединения, его одинокой, безмолвной жизни.

Свет луны падал в окно и превращал мир в чёрно-белую фотографию, а его самого — в тень среди теней, в негатив, который ещё не проявился, в призрачную возможность существования, которой никогда не стать реальностью.

Он оторвался от зеркала и взбежал через две ступеньки по лестнице в гардеробную. Там открыл шкаф, надел рубашку и брюки — изящные и дорогие предметы одежды, которые великолепно сидели на нём, но принадлежали не ему, как и все остальные ценные предметы, включая кровать, на которой он спал, и дом, в котором он каждую ночь просыпался, как вампир, лишённый жажды крови.

Он торопился выйти из дома, чтобы пройтись под открытым небом, стремился на волю, пусть эта воля и ограничивалась одиноким пляжем в конце огромного сада и несколькими пустынными улицами, ограждёнными высокими стенами и искусными коваными решётками, равно как и бесчисленными видеокамерами наблюдения. Он знал, что как только двинется в путь, за ним на некотором расстоянии последуют двое мужчин в униформе, но к этому он давно привык. Они тоже были куплены человеком, которому принадлежала эта вилла. Правда, куплены не таким радикальным образом, как он, поскольку всегда могли уйти с этой работы по своему желанию, но их работа была не менее ответственной. Если с его телом что-то случится, им придётся дорого за это заплатить.

Он сунул в карман брюк ключ на серебряной цепочке, который всегда лежал на ночном столике, и снова спустился вниз, стараясь не производить шума, хотя знал — и это знание его порой забавляло, — что хозяин дома не проснётся, какого бы шума он ни наделал. В некотором роде он сам и был этим хозяином дома, ведь это его собственное тело спало на шёлковых простынях, с которых он только что поднялся.

Луна нарисовала дорожку на глади моря, и песок на пляже фосфоресцировал под её светом. Здесь не было ни души, если не считать двух телохранителей. В одну из следующих ночей он прихватит полотенце и искупается в море, — сама мысль о проблеме, которую он создаст тем самым для этих горилл, рассмешила его. Пожалуй, они почувствуют себя обязанными охранять его вблизи и тоже бросятся в воду.

Он гулял целый час и затем решил вернуться в дом. Хотелось ещё оставить себе время, чтобы взять из кухни чего-нибудь выпить или съесть, — не потому, что был голоден, а просто из желания сознательно пожевать что-нибудь, что оставит хоть какие-то вкусовые ощущения.

Он как раз проходил под гигантскими деревьями омбу в саду перед домом, когда ему почудилось, что на краю бассейна мелькнула тень. Не будучи уверенным, он спрятался за стволом дерева и выглянул оттуда. Это действительно была женщина, серебристый силуэт в халате. Она сбросила с себя халат и очень медленно стала спускаться по ступеням широкой мраморной лестницы в воду. Молодая темнокожая женщина с длинными волнистыми волосами.

У него пересохло во рту. Значит, женщина в доме всё-таки есть. Женщина, ради которой старик захотел себе молодое тело.

На несколько минут он замер в неподвижности, спрятавшись в тени, и растерянно наблюдал, как она играла в воде. Он ждал, когда она перестанет плескаться, чтобы ему уместно было показаться из-за дерева и заговорить с ней, и вместе с тем он хотел, чтобы она никогда не переставала, чтобы ночь никогда не кончалась, чтобы он мог смотреть и смотреть, как она плещется, разбрызгивая вокруг серебряные капли.

Потом девушка вышла из воды, повернулась к нему спиной, и он двинулся вперёд, одновременно и боясь этой встречи, и желая её.

— Добрый вечер, — сказал он по-французски, на единственном иностранном языке, каким владел.

Она обернулась к нему, испуганная и сконфуженная.

— Добрый вечер, мадам, — повторил он, надеясь, что его голос, хриплый оттого, что он уже так давно им не пользовался, звучит не угрожающе.

Она поспешно накинула халат и, когда он уже думал, что она убежит, не ответив, снова повернулась к нему с улыбкой.

— А мы знакомы, ты не помнишь? — спросила она, к его великому удивлению, и тоже по-французски. — Мы знакомы по санаторию. Я была в том же зале ожидания, когда ты… когда они тебя забрали. Вспомнил теперь?

— Ты меня перекрестила, когда я уходил, верно?

Она кивнула.

— Мне бы сделать тогда то же самое для тебя, — сказал он неловко. — Но я в тот момент не подумал. Что ты здесь делаешь?

— То же, что и ты.

Тени телохранителей вышли на свет из-под деревьев, довольно нерешительно остановившись в отдалении.

— Давай присядем, — предложил он и показал на белые шезлонги под решётчатым навесом, увитым бугенвилиями. — Я два месяца ни с кем не разговаривал.

— Я тоже, — улыбнулась она и протянула ему руку.

Их прикосновение было как электрический разряд. До этого момента он не осознавал, насколько это было ему необходимо, — чтобы к нему прикоснулся другой человек.

— Можно мне тебя обнять? Прошу тебя.

Она слегка кивнула, и какое-то время они стояли, молча обнявшись, полностью сосредоточившись на этом невероятном чувстве: ощущать своим телом другое тело, живое и тёплое. Её голова едва доставала ему до плеча, тело было невероятно нежным и хрупким, и всё же именно это ощущение удерживало его в действительности, как якорь.

— Мне это было необходимо, — тихо сказал он и ослабил объятия, не желая, однако, совсем отпускать её.

— Мне тоже, — прошептала она.

— Идём. Давай сядем здесь. Я принесу нам чего-нибудь выпить.

Через минуту он вернулся с бутылкой шампанского и двумя бокалами из такого тонкого стекла, что они казались надутыми из мыльных пузырей.

— Мы оба живём в этом доме? — спросил он после первого глотка, когда они оба выпили, не чокнувшись, но не сводя глаз друг с друга.

— Да. Днём мы — старая супружеская пара. Кристофоль Пейро и Анна Саладрига.

— Откуда ты это знаешь?

Его мгновенно охватила паника. Если она знает такие вещи, то у неё, должно быть, есть доступ к сознанию другой женщины. Он же, напротив, совершенно ничего не знал о своей дневной жизни.

Она, кажется, почувствовала его ужас и снова улыбнулась.

— Анна ведёт дневник. Я читаю его каждую ночь. Именно поэтому я знаю также, что они миллионеры. Муж, то есть ты, — она снова улыбнулась, — владелец множества предприятий. У них двое взрослых детей, несколько внуков и даже двое правнуков. Иногда Анна испытывает из-за нас угрызения совести, но она так счастлива с тех пор, как снова стала молода, что эти терзания постепенно отпускают её. Она утешает себя мыслью, что сделала что-то хорошее для многих незнакомых людей. Для наших семей.

У него подкатил к горлу комок, и он отвернулся в сторону сада, разглядывая тени. Она продолжала говорить:

— Знаешь, сколько они… заплатили за операцию?

Он отрицательно помотал головой.

— По миллиону евро с человека.

Он уставился на неё, широко распахнув глаза, с полуоткрытым ртом и поначалу был не в состоянии реагировать.

— Моей семье было обещано десять тысяч евро, если трансфер пройдёт успешно!

Она опять улыбнулась. Натянутой, горькой улыбкой.

— Моей тоже. И я пошла на это. Я пошла на это за десять тысяч евро. Чтобы у моих сестёр и братьев было будущее. И если бы они нас не взяли, я всё равно сделала это за тысячу евро, которую они дали нам сразу. Понимаешь? Тысяча евро за жизнь.

Он швырнул свой бокал о плитки и в ярости вскочил.

— Это преступное жульничество!

— Да. Но мы ничего не можем сделать.

— У вас всё в порядке? — послышался из тени мужской голос.

— Всё в порядке, Рикард, — ответила она по-каталански. — Не беспокойтесь. Вы ведь знаете, какой у сеньора темперамент.

— Почему я понимаю их язык? — подавленно спросил он, снова опускаясь в шезлонг.

— Я не знаю. Но могу предположить, что это функционирует так же, как и то, что они получили наши способности. Если Анна захочет, она теперь может вязать ковры, а я теперь могу играть на пианино, как она, если захочу. Что это с тобой?

Он откинулся в шезлонге и резко задышал открытым ртом.

— Я думаю, мне уже надо идти наверх. Наверняка уже поздно.

— Я провожу тебя.

— Завтра ты придёшь? — спросил он и схватил её руку, полный отчаяния, в то время как им уже овладевало головокружение очередной потери сознания.

— Завтра, здесь же, как только я проснусь.

Они рука об руку поднялись по лестнице, поддерживая друг друга. На площадке второго этажа нужно было расставаться.

— Моя комната здесь, налево, — прошептала она. И, прежде чем он перешагнул свой порог, спросила его: — Как тебя зовут?

— Абрахам. А тебя?

— Сара.

Он бы с удовольствием сказал ей, какое это чудесное совпадение, но ноги уже подкашивались, и он еле удерживал глаза открытыми.

— Спокойной ночи, Абрахам. Благослови тебя Бог, — успел он услышать её слова, прежде чем погрузился в ничто.

Кристофоль Пейро был незаурядным бизнесменом: честолюбивым, целеустремлённым, с хорошим чутьём на всё новое, прирождённым бойцом. Но всё же, несмотря на молодое тело, с которым он жил вот уже больше трёх месяцев, его мозг так и оставался восьмидесятидвухлетним. Некоторые вещи расплывались в его памяти, и он не всегда успевал сделать то, что намечал. По этой причине спустя почти пять недель после вечеринки в саду он всё ещё так и не связался с доктором Мендозой. Время от времени он смутно припоминал, что надо бы это сделать, но не мог точно вспомнить, для чего. Он закрыл тему, сказав себе, что это лишь естественное в его ситуации беспокойство и что все накопившиеся вопросы задаст при очередном контрольном обследовании 5 сентября. Тогда и получит все ответы.

Когда утром 3 сентября при пробуждении он потянулся в кровати, его нога наткнулась на спящее тело Анны. Тофоль слегка оторопел. Он не мог припомнить, чтобы они заснули вместе. В последние дни его жена всё чаще оказывалась поутру рядом с ним, когда он открывал глаза, — иногда в его спальне, иногда в её. И это могло означать только одно: их «хозяева» познакомились в ночные часы и воспользовались ситуацией.

Это настораживало. Это тревожило. И то, что его тело в течение нескольких часов управлялось чужой волей, а он никак не мог на это повлиять, носило привкус унижения. Опершись на локоть, он склонился над Анной и долго вглядывался в лицо. Он размышлял о том, каково бы это было, если бы перед ним лежала не Анна, а африканская девушка с неизвестным именем. Какой бы тогда была её улыбка? Как блестели бы её глаза, если бы она увидела его, а он был бы не он, а другой — мужчина из Мали, который любил её по ночам, как сам он делал это с Анной. Или он делал это не так? Сколькими различными способами можно заниматься любовью?

Он провёл ладонью по округлости её бедра, и Анна слегка шевельнулась, потом приоткрыла глаза и наградила его белозубой улыбкой.

— Мне нравится просыпаться рядом с тобой, — прошептала она ему.

— А мне нет!

Тофоль вскочил с постели и, как обычно, первым пошёл к зеркалу.

— О боже, Тофоль! После стольких лет ты начинаешь терять свои хорошие манеры. — Улыбка сошла с её лица.

— Неужели тебе не ясно, что означает то, что мы просыпаемся в одной постели?

Она смотрела на него непонимающе.

— Это означает, — продолжал он, повышая голос, — что эти двое чёрных, которые занимают наши тела по ночам, проводят время, трахаясь, пока мы с тобой мирно спим. На этом основании я уже много раз просил тебя запираться в своей спальне, когда ты ложишься спать.

— Но что толку? Разве ты не понимаешь? Когда она просыпается, ей достаточно повернуть ключ — и готово.

— Если ты его спрячешь как следует, этого может не случиться.

— Я прячу его как следует, Тофоль. Ты бы его ни за что не нашёл. Но она, судя по всему, находит. И кроме того, — добавила она и подошла ближе, чтобы погладить его спину, — почему тебя это так интересует, любимый? У нас их тела, мы пользуемся их жизнью… в принципе, это ведь счастье, что они находят общий язык, что они, может, даже влюбились друг в друга. Представь себе, если бы они ненавидели друг друга и он бы по ночам бил её…

— Мы должны сказать охране, чтобы они не оставляли их одних.

Она вздохнула, потом присела к туалетному столику и несколько минут молчала. Она по опыту знала, что это успокаивающе действует на её мужа, и после этого разговор может продолжиться в цивилизованном русле. Тофоль закурил гаванскую сигару и открыл стеклянные двери на террасу.

— Тебе ведь не нравится, что я сказал про охранников, верно? — спросил он, всё ещё стоя к ней спиной.

— Мне это кажется излишне жестоким, и, кроме того, люди из охраны не могут различить, они это или мы.

— Этого ещё не хватало! — Старое лицо Тофоля налилось бы при этом кровью, а на шее надулись бы вены. Теперешнее же его лицо почти не изменило цвет, только глаза негодующе раскрылись.

— Не сердись, Тофоль, но охранники мне говорили, что довольно часто видят нас ночами на террасе: мы что-нибудь пьём и разговариваем по-каталански, как и днём. Откуда же им знать, кто есть кто?

Потрясённый такой новостью, Тофоль рухнул в плетёное кресло.

— С каких это пор они говорят по-каталански?

— Не знаю. Думаю, что с самого начала. Ты ведь тоже недавно обнаружил, что можешь бегать как антилопа.

— Это потому, что я снова молод.

— И ещё потому, что этот парень бегун. — Последовала долгая пауза, которой Анна воспользовалась, чтобы причесать щёткой волосы. Она знала, что её мужу требуется время на то, чтобы осознать новости, и теперь было важно, чтобы он переварил эту, прежде чем она угостит его следующей. Новостью, которой она собиралась поделиться с ним уже несколько дней, но всё не подворачивалось подходящего случая.

— Итак, что нам делать? Как ты думаешь?

— Ничего, дорогой. Мы ничего не будем делать. Пусть они используют свои немногие часы, как им больше нравится. В конце концов, они не делают ничего плохого. Они делают то же самое, что и мы. В принципе, ведь это безразлично, ты не находишь?

Нет, думал Тофоль. Как это безразлично? Разве ему всё равно, кто спит с Анной, женщиной, на которой он женат всю жизнь, — он или тот, другой? Конечно, та женщина, которая бывает с ним, вообще-то не его жена, а чужеземка, по случайности имеющая то же тело. Но у него не хватало воображения всё это осознать. Он родился в 1950 году и привык к тому, что в каждом теле есть душа, причём только одна. Неужели его начали одолевать религиозные сомнения — и это после того, как он всю свою жизнь отрицал любого рода теологическую чушь? Или его просто терзает ревность, примитивнейшее и вульгарнейшее движение души человека?

Анна встала из-за туалетного столика и вышла на террасу. Она примостилась у ног мужа и взяла его руки в свои. От сигары, которая тлела в пепельнице из слоновой кости, вилась в утреннем воздухе струйка голубого дыма.

— Тофоль, любимый, послушай. Вот уже несколько дней я всё собираюсь тебе кое-что сказать, но сегодня уже не могу откладывать. Ты меня слушаешь?

Он кивнул, чувствуя, как петля затягивается у него на шее. Всякий раз, когда Анна так начинала, это были плохие новости. Они жили вместе уже пятьдесят лет, и он хорошо изучил её.

— Я беременна.

— Что-о-о? — Он не представлял, что скажет ему Анна, но вот уж такого он никак не мог ожидать. Это был полнейший абсурд. Даже смешной. Совершенно немыслимый. — Не говори глупостей, Анна. Тебе почти восемьдесят лет.

— Теперь уже — нет, — произнесла она нежным голосом.

— Ты уверена, что?..

— Разумеется.

Повисла долгая пауза, во время которой они просто смотрели друг другу в глаза: он сверху вниз, она снизу вверх.

— Хорошо. Тогда придётся сделать аборт. Я не вижу никакой другой возможности.

— Почему?

— Как это почему?

— Да, почему? Теперь мы молодые, здоровые, сильные. Мы любим друг друга. Денег у нас больше, чем мы могли бы истратить за десять жизней. Почему мы должны отказывать себе в рождении ребёнка?

Некоторое время он сидел с раскрытым ртом, у него в голове не укладывалось, как это она не согласна с его мнением.

— Потому что ты даже не знаешь, от кого этот ребёнок! — взорвался он наконец.

Она встала, взяла его голову обеими ладонями и погладила по волосам, как она всегда делала в критические моменты.

— От кого же ему ещё быть, чудак-человек? Это наш ребёнок, — мягко сказала она. — Твой и мой.

— И их, — прошипел сквозь зубы Тофоль. — Ребёнок этой чёрной парочки, которую мы купили, как пару ботинок, даже не подумав о последствиях. Это их месть.

— Не говори глупостей! — Анна обиженно отвернулась. — Этот ребёнок мой. И твой. И он появился, как полагается появляться ребёнку: совершенно естественно. Без этих бесконечных визитов к гинекологам в Швейцарии. Без тех усилий, какие нам пришлось предпринимать для появления Монсте и Кейма. Или ты уже забыл, сколько нам стоило их появление?

Тофоль закрыл лицо ладонями и затих. Он сидел и смотрел в пол, не зная, что и думать.

— Мы его родим, — продолжала Анна, — и дадим ему всё, что родители могут дать своему ребёнку. Может быть, это будет сын, которого ты всегда хотел. Может, он возьмёт на себя управление твоими фирмами, ведь на Кейма, ты сам знаешь, в этом смысле никогда не приходилось рассчитывать. Как и на твоих внуков.

— Ну уж нет! — сказал Тофоль, не поднимая глаз. Тон его был полон презрения. — Чтобы чёрный руководил делом, которое я создавал всю мою жизнь!

— В настоящий момент им руководит тоже чёрный, разве нет?

— Но это я!

— И ты чёрный! Так же, как и я. Чтобы убедиться в этом, достаточно глянуть в первое попавшееся зеркало.

Она грубо схватила его за руку и потянула в спальню.

— Видишь? Но это неважно, Тофоль, важно то, что внутри. Ты. Я. Он. Или она, — добавила она, невольно улыбнувшись. — Но я думаю, это будет мальчик. Я это чувствую здесь, — она положила руку на свой плоский живот.

— Анна, дай мне об этом подумать, ради бога. Дай мне немного времени. Пожалуйста.

Анна обняла его, и они вместе упали на кровать, с влажными от слёз глазами.

Абрахам в ярости вскочил, бросился к двери гостиной и разом включил все лампы. Комната озарилась ярким светом.

— Ни в коем случае! — крикнул он вне себя. — Никогда! Ты слышишь? Ни за что! Скорее я убью тебя, а потом и себя самого.

Сара привыкла к виду разъярённых мужчин. За своё детство и юность она не раз видела, как мужчины отвечают на собственное бессилие и на безвыходное положение бешенством и разрушительной яростью. Она немного испугалась, но больше за ребёнка, чем за себя. Её собственный отец тоже иногда её поколачивал, но не очень сильно: она отделывалась парой синяков или царапин, сущие пустяки. Но теперь она впервые беременна, и она не знала, какой вред могут причинить её ребёнку побои. Поэтому она забилась в угол дивана и ждала, когда он накричится, разобьёт столько предметов, сколько необходимо, чтобы успокоиться, и снова сможет с ней разговаривать.

— Мало того, что они нас купили, как скотину на рынке, они теперь хотят забрать ещё и наших детей! Они думают, им всё можно, потому что у них есть деньги. Деньги — это их единственный бог! Но с этим у них ничего не выйдет! Этого я не допущу!

Он сделал несколько шагов к дивану, схватил её за руку и рванул вверх, ставя на ноги.

— Идём! Пойдём к морю и уплывём! Это будет сладкая смерть. Мы ничего не почувствуем.

Она изо всех сил вцепилась в диван, плакала и мотала головой.

— Нет, нет, нет! Пожалуйста, Абрахам, ради бога, я прошу тебя. Это самоубийство, это убийство, ты не сделаешь этого! Ты не можешь убить своего ребёнка!

— Это не мой ребёнок, неужели ты не понимаешь? Это ребёнок этих белых, которые купили нас за пригоршню евро и обманули нас и наши семьи. Это чёртово дитя.

— Все дети от Бога.

Он мрачно хохотнул.

— Да, ещё бы. Истинно африканское мышление. «Все дети от Бога». И ради чего? Чтобы все они перемёрли, как мухи, не дожив и до двух лет. Либо от голода, либо от болезней.

— Этот ребёнок наверняка не умрёт от голода, Абрахам. Он вырастет как принц — в семье европейских миллионеров. Наш ребёнок получит всё, чего у нас с тобой никогда не было. И когда он вырастет, он, может быть, поможет нашим.

— Когда он вырастет, снаружи он будет чёрный, но внутри белый, Сара, не обманывай себя. Он будет таким же, как они, и он купит себе новое тело, когда его собственное уже не будет достаточно хорошим. Но к тому времени законы уже будут такие, что разрешат полное подавление исходной личности.

— Ты думаешь? — спросила Сара очень тихо.

— Я не такой наивный, как ты.

В дверях террасы послышалось покашливание, и они обернулись.

— Извините, что-то случилось? — спросил охранник из службы безопасности, который с каждой ночью становился всё беспокойнее.

— Больше не смейте нам мешать, не то вам придётся подыскивать себе другую работу! — крикнул Абрахам по-испански.

— Извините, дон Кристофоль. Я лишь стараюсь следовать вашим указаниям, но это… это становится всё труднее.

— Не беспокойтесь, Рикард. У нас с мужем обыкновенная супружеская размолвка. Ничего страшного. Спокойно продолжайте обход, — вмешалась Сара.

— Да, сеньора. Извините ещё раз.

В изнеможении и замешательстве Абрахам опустился в кресло.

— Четыре часа в день мы будем воспитывать нашего ребёнка, Абрахам. Это немного, я знаю, но большинство детей проводят со своими родителями ещё меньше времени. Мы позаботимся о том, чтобы он понимал, откуда он, кто он и какая на нём лежит ответственность.

— Нам не победить, Сара, — устало сказал он. — У них есть всё, у нас — ничего.

— У нас есть время и любовь.

Они смолкли. Воздух между ними вибрировал от напряжения.

— Знаешь, мы с Анной переписываемся уже две недели.

Он озадаченно поднял голову.

— Эта идея осенила меня внезапно, после того как я прочитала дневниковую запись Анны о беременности. Она тоже хочет ребёнка, понимаешь? А он нет.

— Что? — Его глаза снова вспыхнули от гнева.

— А ты об этом никогда не думал? У нас нет другого выхода, кроме смерти, но у них-то много возможностей. Если они не хотят ребёнка, они могут просто пойти в клинику и избавиться там от него. Всего-то и дел, что на четверть часа. И, естественно, нас они перед этим спрашивать не станут.

— Такое они не могут нам сделать, — пролепетал он. — Это наш ребёнок. Они не могут за нас решать.

— Ещё как могут, Абрахам. Ты сам это знаешь. Но она хочет, чтобы ребёнок родился. Ночью я оставила ей записку, и мы теперь друг друга поддерживаем. Она верит, что ей удастся его убедить. А я хочу убедить тебя.

— Почему он не хочет ребёнка?

Сара фыркнула и запрокинула голову на спинку дивана.

— А ты как думаешь?

Он молчал. Она продолжила:

— Во-первых, потому что ребёнок будет чёрный. Во-вторых, потому что гены у него будут наши. С их стороны он получит только воспитание — часть воспитания. Он не хочет его просто потому, что это не его ребёнок.

— Не его?

— Он твой, Абрахам. И мой. Он от Бога. — Она сделала паузу, чтобы эта мысль как следует укоренилась в его мозгу. — Я попросила Анну назвать его Исааком, если это будет мальчик. Подарок Бога престарелой супружеской паре и вместе с тем дитя Сарры и Авраама. Наше дитя.

Исаак Пейро Саладрига родился 7 апреля 2033 года в клинике «Nuestra Señora de la Concepcion» в Барселоне. Чёрные глаза, тёмная кожа. Три с половиной килограмма. Пятьдесят четыре сантиметра. Естественными родами.

Он был первым в Европе ребёнком, родившимся от отца и матери с донорскими телами. А на сегодняшний день в Евросоюзе состоялось уже 3386 трансферов личности, и эти пары родили на свет 514 детей, — роды от смешанных пар, лишь с одним трансферированным родителем, в расчёт не принимались. Все эти дети принадлежат к высшим социальным слоям. Законы, регулирующие трансфер, до сих пор пока не изменились, но в Европарламенте регулярно ведутся дебаты о том, чтобы повысить долю времени, контролируемую покупателями.

Население африканского континента продолжает уменьшаться; население азиатского остаётся стабильным. Средний возраст людей в Европе заметно увеличился за счёт развития новейших технологий, хотя стоимость трансфера ежегодно вырастает на 55 процентов.

В девяноста шести процентах случаев судебные процессы, возбуждённые наследниками изначальных пар, связаны с лишением новорождённых наследства. Истцы добиваются признания, что малыши имеют другое генетическое строение, хотя с юридической точки зрения являются детьми тех же родителей. Никто из новорождённых ещё не достиг совершеннолетия.

Все европейские университеты расширили свои юридические отделения, внедрив ещё одну специализацию, которая занимается трансфером личности, а все медицинские факультеты предлагают будущим врачам возможность специализироваться на трансфере. Католическая церковь продолжает отрицательно относиться к трансферу личности, однако предложение епископов третьего мира отлучать от церкви тех, кто произвёл трансфер, до сих пор так и не проведено в жизнь.

Content

Элия Барсело
Тысяча евро за жизнь