Ариадна Борисова

Манечка, или Не спешите похудеть

Дочь семи кровей, Ариадна Борисова родилась в Якутии. В десятом классе не была допущена к экзаменам за «аморальное поведение», которое заключалось в политических разногласиях с директором, преподавателем истории. Сдав экзамены в вечерней школе, сбежала в Егорьевск с первым встречным. С тех пор все еще живет с тем же встречным, у них двое детей, внуки… Испробовав множество профессий — от кочегара до работника культуры, — Ариадна Борисова остановилась на литературной деятельности. Ее талант — видеть океан в капле и вечное в бытовом, мелочном.

РАССКАЗЫ

Игра

Впервые я встретил их на нашей детской площадке — двух одинаковых, под копирку, мальчиков и длинношеюю девочку, похожую на жирафенка, с золотыми брызгами конопушек на щеках. Нам тогда было по пять лет.

Я сначала удивился, потому что еще ни разу не видел близнецов и таких оранжевых девочек. Потом Катя (так ее звали) объяснила, что ее сделали из лучика солнца, ей об этом сказала мама. А мальчиков, сразу обоих, их мама выбрала в специальном магазине, где взрослые покупают детей. Катя была очень умная девочка и знала, что покупать оптом дешевле.

Я спросил:

— Вы видели волшебника?

Они замотали головами. И мы побежали смотреть сквозь щели в заборе частного двора на пса Чародея — ублюдка с благородным телом сенбернара на кривых бульдожьих окорочках. Я открыл ребятам страшный секрет — втайне лелеемую в сердце догадку о волшебнике, неведомо кем превращенном в уродливую собаку. Чародея выдавала не только кличка, но и особое выражение оттянутых книзу глаз, ярко одушевленных человеческой тоской. При виде чужаков они взблескивали красноватой влагой и о чем-то умоляли, хотя сам пес, хрипя и дергаясь на цепи, злобно лаял для конспирации.

Новые знакомцы поверили мне безоговорочно, отчего я утвердился в выдумке и неизмеримо вырос в собственных глазах.

Доверие, помноженное на благодарность, положило начало дружбе. Но вскоре я понял, что мне, не примечательному ни внешностью, ни талантами, — ничем, кроме безрассудно растраченной собачьей тайны, была отведена арьергардная роль. Роль скорее зрителя, нежели героя. Другой, может, принялся бы силком выдираться в лидеры или до поры оставил вызревать обиду, но меня, галерочника по характеру, это положение вполне устроило.

Как все великое и простое, Игра родилась внезапно, когда Катя вынесла во двор книгу «О здоровой и вкусной пище». Мы разглядывали картинки, и тот, кто первым тыкал пальцем в блюдо, успевая сказать «мое», получал право его «съесть». Пусть всего лишь зрительная, дегустация доставляла массу удовольствия и будила воображение. Мы увлеклись и отправились к Кате домой. Найденные на полке подшивки старых журналов подарили нам вкусный ужин и вечер, облагороженный вещами «отличного, не китайского качества», — так говорила обычно моя мама, оправдываясь перед папой, если опять покупала что-нибудь ненужное у своих многочисленных подруг.

Насытившись всяческим изобилием сверх меры, Катя и близнецы благополучно забыли об игре. Но не я. У меня этот разовый интерес превратился в любимое вечернее занятие. Понемногу он завладел мной настолько, что стал едва ли не главным смыслом бытия, оживившим примитивную повседневность сочными рекламными красками.

Я полюбил вещи. Я ласкал их внутренним зрением, оглаживал их края, углы, малейшие выступы; сквозь бумажные полиграфические покровы пальцы мои чувствовали сухое, чуть пыльное дыхание материала. Я додумывал детали, находящиеся вне изображения, и, если обнаруживал предмет того же назначения красивее и лучше, «брал» его себе — правда не без сожаления расставаясь с прежним. Мои иллюзии казались мне существеннее реальности. Это было как сон, я мог управлять им, как хотел, свободнее, чем явью, и я жил в нем с наслаждением рабочего человека, наконец-то выбравшегося на хваленый всеми курорт к морю и солнцу. Гладко, как бильярдный шар r лузу, вошла в меня эволюция утилитарного мира, в котором все изменения происходили быстрее и эффективнее, чем в медлительном человеческом обществе. Меня приводило в восторг изобретение все более и более совершенных моделей, не имеющих ничего общего с теорией Дарвина.

Вначале я действовал беспорядочно, пока не сообразил, что мозгу будет легче, если привести приватизацию в систему. Мой тщательно отобранный и отсортированный багаж стал нуждаться в помещении. Строительство в уме комнаты, где вещи расставлялись и складывались по моему усмотрению, подняло мое частнособственническое сознание на новый уровень. Просмотрев картинки в журнале «Уют», я выбрал самую удобную и красивую мебель и «скачал» ее в память. Теперь у каждой вещи появилось свое место, что значительно облегчило работу воображения. Я и ночью без запинки ответил бы на вопрос, касающийся любой мелочи моего интерьера.

Метафизическая комната взрослела вместе со мной. Незаметно она преобразилась в коттедж с гаражом, двором и садом. Вещи тоже росли: от резинового мяча к футбольному, от кубиков к игровой приставке, от велосипеда к машине. Перед сном я видел почти реальные очертания своего дома. Благодаря Игре память не только научилась цепко схватывать и держать в себе внешний вид множества предметов, но и сама додумывала и подсказывала сочетание расцветок, объем, запах, звук, тактильные особенности и функциональные свойства. Я мог играть в любое время, где бы ни находился и что бы ни делал.

Легкость приобретения вещей и зачаточные попытки умозрительного дизайна посеяли во мне первые семена социальных размышлений. Приглядываясь к тому, что стояло в квартире у нас, у соседей, я начал разделять людей по ступеням общественной лестницы. Фраза из разговора родителей об одном из знакомых «Он скрывает источники дохода» потрясла меня. Как всякому богачу, мне тоже было что скрывать, но в отличие от других нуворишей я мечтал в полной мере предъявить народу доказательства своей состоятельности. Я живо представлял, как налево и направо раздаю красивую одежду, телевизоры и даже машины. Жалко не было — меня обеспечивал неиссякаемый источник. Мысленно раздарив часть добра, я плакал от невозможности превратить одухотворенные мною блага в материальные.

Голова моя стала раскалываться. Истощился перенапрягшийся мозг, вынужденный без конца перетаскивать с места на место уйму тяжестей. Под глазами появились темные круги. Я заболел.

Врач в поликлинике прописал какие-то лекарства и посоветовал маме каждый день кормить меня яблоками, творогом и мясом. Мама вздохнула: «Постараемся…»

Я знал, почему она вздыхает. Отец уволился из проектного института несколько месяцев назад и никак не мог найти другую работу. Семья переживала голодные дни.

— Что ты все время усмехаешься? — спросила мама в дороге.

— Так, — уклонился я от ответа.

Она бы не поверила, что я ежедневно объедаюсь столькими вкусностями, сколько ей не купить на всю свою зарплату воспитательницы детского сада.

К школе я уже владел небольшим дворцом, и, хотя еще не умел считать до ста, количество хранимых памятью предметов давно перевалило за трехзначное число. Не было надобности вести инвентаризацию, я и так все помнил. Вместо того чтобы чертить дурацкие палочки и закорючки, я в одиночестве бродил по залам с мраморными колоннами, позаимствованным из Словаря античности, среди роскоши иных эпох, принадлежащих ушедшим народам, и мне было хорошо.

В третьем классе нам задавали много стихов. Образное мышление оказалось для меня недоступным. Я с трудом воспринимал поэзию. Мое потребительское сознание не желало впускать в себя метафоры. В стихах все вставало с ног на голову, знакомое полотно мира рвалось в клочья, и наступал хаос.

Катя попыталась помочь. Она взяла мамин сборник Николая Гумилева, открыла наугад и прочла:

— Под покровом ярко-огненной листвы великаны жили, карлики и львы.

— Неправда, — возразил я.

— Так нужно, чтобы красиво было, — пояснила Катя.

Но я решительно не видел красоты в том, чтобы засовывать кого попало под прелые осенние листья! Красота каждого предмета имела определенное содержание, имя и место. Порядок — вот что было в ней главным. Великаны живут в сказках, карлики — в цирках, львы — в Африке, рыба плавает в реке, а облако в небе.

— …вышла женщина с кошачьей головой, но в короне из литого серебра, — читала Катя.

— Хватит, — взмолился я, сытый под горло. Дикий хаос лез ко мне со всех сторон, густо храпя, сморкаясь во все углы и руша носорожьими копытами стройность моих композиций… Я испугался.

Ясность в проблему внесли близнецы.

— Представь, будто собираешься расставить все, как тебе нравится. Кончится стихотворение, и отправишь кого куда нужно.

У меня получилось.

После этого я понял, что мне одному не под силу содержать в порядке дворцовое убранство. Значит, нужны слуги.

Прежде чем браться за новую, человеческую, коллекцию, я осторожно выспросил кое о чем Катю и близнецов. Они много читали, а мой специфический интеллект, предпочитающий тексту фотографию, требовал разнообразия информации для четкого и отлаженного государственного строя. Меня уже не удовлетворяли застывшие снимки в журналах. Я принялся «выдирать» актеров из телевизионных сериалов. Мне хотелось знать, какие голоса, походки, жесты будут у моих гвардейцев и слуг. Напряженные часы перед экраном встревожили маму, и она запретила мне смотреть взрослые фильмы.

Приглядевшись к соседям, я испытал разочарование. Никто из них не подходил для идеального мира. Раньше мне в голову не приходило, как много вокруг некрасивых людей. Пришлось усложнить Игру, что стало началом самого увлекательного воображаемого собрания. Я брал приглянувшиеся мне фигуру, лицо, прическу, «вырезал» их у владельцев и складывал из этих частей нового человека.

Скоро я так преуспел в своих франкенштейновских опытах, что до мельчайших деталей запомнил и внешность «расчлененных» соседей, и красавцев, созданных мной из частей их тел. И этим не ограничился, становясь все придирчивее к своему не вполне естественному отбору. В ход пошли глаза, носы, подбородки, из которых в умственной анатомичке конструировались совершенные человеческие лица, не лишенные, впрочем, индивидуальности, поскольку не бывает ничего одинакового.

…кроме близнецов. В этом периоде Игры я «взял» их и Катю во дворец целиком, не разделяя на составные, потому что в них мне нравилось все.

Даже у жучков одного вида, приколотых булавками к альбомам для черчения во время короткого пристрастия к энтомологии, мы находили микроскопические различия. Близнецы же казались не просто похожими, а идентичными. Второй, младше на пятнадцать минут, был абсолютным дублем первого. Несмотря на склонность к практическому созерцанию, я в начале нашего знакомства отличал их друг от друга лишь по некоторым приметам в одежде. Распустившийся шов на рукаве одного, отсутствие пуговички на воротнике другого временно помогали мне фиксировать разницу. Потом я заметил, что глаза Юры (старшего) чуть ближе к переносице, а у Димы левая сторона рта ниже правой. В характере Юры на капельку больше было гордости, смелости, хвастовства…

Обнаружение разницы в характерах близнецов послужило новой отправной точкой Игры: я начал собирать и группировать подробности поведения своих персонажей. Единственное, что мне не удавалось и никогда бы не удалось, так это их оживление. Они двигались только тогда, когда я вкладывал в них свою волю. Но большего я от них и не требовал, догадываясь, что отнимать у людей души — не моя привилегия.

Постепенно наши детские интересы покрылись флером отроческого реализма. Катя первой посвятила нас в специфику человеческой природы, о которой не принято говорить вслух. Перед Юрой и Димой открылась разгадка их однояйцового зачатия. О многом мы были наслышаны и прежде, но теперь наши знания получили твердую теоретическую основу.

Катя рассказала о своем страхе. Она боялась чертовой дюжины. Число 13 в образе мохнатого монстра с хвостом приходило к ней во сне. Увидев где-нибудь чертову дюжину, Катя тут же лихорадочно начинала искать число крупнее и, если не находила, считала день неудачным. А еще она любила загадывать желания по одинаковым числам. Ложилась спать после 22:22. Желания иногда сбывались, но она не говорила какие.

У близнецов была другая фобия — высоты. Несколько необычная, если фобию вообще можно назвать обычной. Когда они стояли где-нибудь наверху, каждому из них хотелось сбросить вниз какой-нибудь увесистый предмет или человека, стоящего рядом. Мы с Катей относились к их странностям с уважением и долей опаски. Кроме того, у братьев имелась куча мелких причуд, связанных с их двойничеством.

И только я считался лишенным оригинальности. Немало страдая от этого, я чуть не проговорился о своем кошмаре — страхе кражи. Я подозревал, что на свете существуют виртуальные воры. Мне мерещилось, что мерзкие похитители неведомым образом пронюхали об имуществе, нажитом трудом моей памяти, и собираются сделать вылазку в драгоценный дворец. Но я ничего не сказал друзьям — отчасти потому, что не умел объяснить смысл Игры, а больше из боязни, что они будут надо мной смеяться. Я молча признал собственную заурядность.

Подошло время тестостеронового вулкана, извергшего из моей иммунной системы жуткую лаву прыщей. Голос вибрировал, пробуя себя на постановку по всей диагонали мутирующего нотного стана. Детский овал лица модифицировался, как под рукой невидимого скульптора, в угловато вылепленный подбородок. Ну, и главный знак качества мужчины ощутимо подрос и брутально оттопырил впереди мои джинсы. То же самое происходило с близнецами.

Если Катя обращалась ко мне, я отвечал, смущенно отводя взгляд. Все остальное время пялился на нее вовсю. Ее округлые коленки, бедра, талия, линии ее фигуры безукоризненной, классической чистоты, без идиотских поэтических изысков вроде девичьего стана, схваченного шелками и движущегося в туманном окне, сделали бы честь прекраснейшей из «миссок» мира. Нежно обрисованная водолазкой грудь приводила меня в обморочную оторопь. Пряди рыжих волос горячим костерком вились вокруг тонкого лица. На золотом поле веснушек вечерне цвели чуть раскосые глаза глубокого кофейного цвета. Я был готов, если бы Катя вдруг приказала, драться с близнецами до последней капли крови.

Их фигуры тоже напоминали античные скульптуры, но были легче, изящнее, а черты лиц, наоборот, резче и характернее. Нас всюду сопровождали восхищенные взгляды. Я, конечно, не принимал восторгов на свой счет. Внимание привлекала живописная троица, а я был обыкновенный и даже более серый на их фоне, чем всегда. Я привычно отходил на второй план. Но если бы братья знали, чем занимаются их эфирные двойники в моем абстрактном дворце! В обязанность близнецам вменялась охрана алькова, пока я находился там с королевой. Понятно, кто она была.

Со временем ненужность моей персоны в квартете стала слишком очевидной. Ребята мной тяготились и едва терпели мое присутствие. Из-за многолетней привычки, из деликатности… ревности? Не знаю. Я-то от ревности просто умирал. Я стал вспыльчив, высокомерен и не в силах был уйти из-за Кати. Во мне проснулся дух соперничества, к тому же останавливало неистребимое любопытство наблюдателя. Я находил в нашем общении все новые нюансы, необходимые мне для усовершенствования Игры.

Ломая голову над тем, кому из близнецов Катя отдает предпочтение, я ни в смутных намеках, ни в шутливых перебранках не мог угадать ее выбора. Катя словно перестала различать братьев. Она больше не называла их по именам, ограничивалась безликостью местоимений. Близнецы то ли приняли перемены как должное, то ли просто были к ним равнодушны. Иногда мне казалось, что она из воспитательных или каких-то иных соображений относится к ним как к одному человеку. Но и Юра с Димой обращались с ней одинаково ровно. Это сбивало меня с толку, дарило бесплодные надежды и вызывало обидчивые метания.

Я уходил домой и закрывался в ванной комнате, чтобы никого не видеть. Только в частных владениях отмякало и расправлялось мое помятое самолюбие. Преданные слуги сочувствовали мне настолько, насколько я сам себя жалел. Искусные повара готовили мне знаменитый паштет «Сюзерен» из кулинарной книги самого Карлика Носа и яства с неведомыми трюфелями, каперсами, устрицами, крюшонами (я тогда воображал, что это сорт огурцов, выведенных специально для королевских особ, то есть путал крюшон с корнишонами). Оркестр музыкантов-виртуозов и оперные певцы услаждали мой слух отрывками из любимых эстрадных песен: «Прощай, цыганка Сэра, были твои губы сладкими, как вино…», «Мальчик едет в Тамбов, чики-чики-чики-чики-чики-та», и так далее. Сногсшибательные красавицы с глянцевых журнальных обложек осыпали меня сумасшедшими ласками на эротичном диване в форме губ Мэй Уэст. Я прихватил его из папиного альбома с иллюстрациями Сальвадора Дали специально для таких мероприятий. Этот художник, похожий на Дон Кихота, знал толк в вещах, но был безнадежно чокнутый. Люди у него открывались ящичками, конечности росли в неположенных местах, вещи оплывали, ползли и текли, точно сопли.

Некоторое время я и о себе думал как о чокнутом. Потом где-то прочел, что признаки легкой шизофрении отмечены у сорока процентов людей, и успокоился. Я не имел привычки просчитывать в уме цифровые комбинации с уклоном в нумерологию, и желания столкнуть кого-нибудь с балкона у меня не возникало. А дворец… Кто знает, может, нечто подобное есть у каждого, только люди стесняются признаться.

Несмотря на то, что Игра стремительно устаревала, я цеплялся за нее изо всех сил. В иные моменты она была нужна мне, как единственное убежище от шквалов невнятного отчаяния, как одинокий приют, где я мог выпустить пары душевного и физиологического напряжения.

Учеба в выпускном классе (мы жили в соседних домах, но посещали разные школы) надолго отдалила меня от товарищей. Я часто видел Катю издалека и несколько раз сталкивался с ней. Обычно она любезно справлялась о моих делах и, не дослушав ответа, спешила прочь. Близнецы, по слухам, были заняты поступлением в какой-то престижный институт, усиленно занимались спортом и где-то подрабатывали. У меня тоже не было проблем с карманными деньгами. Натренированная Игрой память проявилась техническими способностями. Я стал помогать то одному, то другому соседу с автомобильным ремонтом. Не безвозмездно, разумеется.

…И давно не посещал свой дворец, очень давно. Игру основательно потеснил настоящий, не сюрреалистический компьютер, приобретенный на скопленные деньги.

Мой уход вызвал в маленьком государстве землетрясение и цунами. Одна виртуальность легла на другую, и измена была предопределена. Правитель ушел в небытие, не оставив преемника, и никто из аморфных подданных так и не выкрикнул здравицу новому властелину. Жаль. Они так долго верили в меня. Как в бога. Но случилось непредвиденное: бог перестал верить в них…

Весной я случайно встретил Катю и близнецов во дворе. Они притворились, что рады. Ну и пусть, я все равно счастлив был их видеть. Кажется, прелестная компания тусовалась здесь уже порядочное время. Носы у братьев покраснели, Катя притоптывала под скамейкой каблучками сапог. Я сел поодаль, ближе к своему подъезду. Мне было не холодно, но тело почему-то била крупная дрожь.

Внезапный апрельский снег быстро превратил в гравюры наши сумеречные силуэты. Приятели поинтересовались планами на будущее, коротко поделились своими и, отдав дань приличию, продолжили прерванный моим появлением разговор. Подняв ладонь вверх, Юра сказал, что в природе нет ничего совершеннее снежинок, потому что они симметричны.

— Значит ли это, что вы — совершенство человеческой природы? — усмехнулась Катя.

— Да, мы — улучшенная модель человека, — спокойно ответил Юра.

— Серии «Адам», — уточнил его брат.

— А женщина, по-вашему, не человек?

— Женщина — средство для воспроизведения и удовольствия. Хорошо перченный шашлык на ребрышке… Просто природа пока не изобрела другого способа создавать мужчин.

— А… любовь?

— Любви нет, — рассмеялся Юра. — Ее придумали как приманку для занятий сексом, чтобы романтизировать биологию оплодотворения.

— Ромео и Джульетта — тоже романтика биологии?

— О, этот вечный трагедь! — Юра закатил глаза к небу. — Нет ничего банальнее на свете, чем повесть…

Дима продолжил:

— Та же потеря хрустальной туфельки — романтическая интрига, в которую дочь лесника постаралась завлечь принца. На самом деле за сказочным сюжетом кроется элементарный расчет. Фея удружила родственнице не напрасно, все шло по плану. С чего бы иначе Золушка терпела неудобные туфли, натирающие ей пятки? Интересно, горный был хрусталь? Может, просто богемское стекло? А? Как думаешь?

— Думаю, что вы — дураки, — голос Кати звенел и подрагивал от холода. Или от ярости.

— Не обижайся! Мы тебя оба любим. Я люблю твою правую половину, а Димка — левую! — Дурачась, Юра кинул в Катю снежком.

Вот как, — обронила она, резко отмахнувшись от этого замаскированного предложения переменить тему. — Выходит, женщина нужна мужчине только как естественное… как наиболее удобное приспособление для эякуляции?

Вопрос остался без ответа.

Я не стал вмешиваться. Мне было смешно: то, о чем они говорили, было глупым возрастным трепом, когда парни корчат из себя бывалых и тащатся от своей умности, а девушки не без упоения играют роль жертв. Сказать было нечего, да они и забыли о моем присутствии. Демонстративно, похоже.

Неуютная пауза после Катиных слов растянулась, умножая неловкость. За это время я сообразил, что слова тут ни при чем. Верхняя оболочка их разговора прикрывала что-то более интимное, о чем я не имел понятия. Я чувствовал себя прилипшим к замочной скважине мальчишкой, который подслушал то, что вовсе не предназначалось для его ушей. Нет, даже не мальчишкой, а кем-то еще мельче и ничтожнее, ведь разговор велся в моем присутствии так, будто меня не существовало здесь, во дворе, на улице и вообще в природе, на планете Земля.

Юра скатал новый снежок. Дима отвернулся и засвистел модный напев. Катя молчала.

Мне почудилось, что обстановка начинена взрывчаткой. Я решил удалиться по-английски, не прощаясь. Моего ухода никто не заметил. У всех троих был чрезвычайно занятой вид.

Свет в подъезде не горел, что дало возможность теперь уже с вполне определенной целью прильнуть ухом к дверной щели. Но напрасно я готовился к длительной засаде и старался максимально напрячь слух. До меня донеслось единственное слово, громко произнесенное Катей: «Пока». И они разошлись в разные стороны. То есть Катя в одну, а близнецы в другую.

Едва скрип их шагов стих, я выбежал и на цыпочках помчался за ней. Снег был рыхлым и мягким, но бессовестно взвизгивал под каблуками. Как я ни старался остаться незамеченным, она обернулась.

— Катя!

Шаг навстречу.

— Володя…

Ее дыхание было горячим, а губы холодными, как лед. Когда она увлекла меня к широкому подоконнику подъезда, мои руки на ее маленькой груди тряслись, будто в пляске святого Витта.

Я не мог расстегнуть ширинку, бормотал что-то бессмысленное и бессмысленно копошился, а Катя, кажется, помогала мне драть пуговицы с мясом… Все мои нервные окончания сконцентрировались между батареями отопления и подоконником… этот подоконник, высокий и угловатый, торчал так неудобно…

У меня никогда не было поэтического слуха, но, честное слово, я больше не видел и не понимал ничего. В глазах вперемешку с красными осенними листьями бешено завертелись великаны, карлики, львы, женщины с кошачьими головами… Девичий стан, схваченный моими отнюдь не шелковыми лапищами, задвигался ритмично, как в танце, нанизывая Катю на меня… земной мир с космической быстротой полетел к чертовой матери счастливыми, блаженными до боли толчками… Я ощутил приближение смерти или рождения, или того и другого вместе, хотя так не может быть… не может быть… не бывает…

И все кончилось, когда Катя сказала:

— Все.

…В начале лета, еще до экзаменов, я выпил в гараже водки с приятелем Генкой. Он недавно вернулся из армии. Захотелось хлеба и зрелищ, и Генка сманил меня и ресторан. Мне, бывшему в таком шикарном месте впервые, заведение показалось апогеем респектабельности и блеска. Мы заказали бутылку «Абсолюта», минералку и мороженое.

За соседним столиком сидели бесхозные девушки. Одна из них, с веселыми ямочками на щеках, в наряде с отделкой из крашеных страусовых перьев, поглядывала на меня благосклонно. Вечер обещал не только негу во взоре.

Я давно не чувствовал себя так хорошо и расслабленно. Родители ушли в гости и должны были возвратиться поздно, я рассчитывал быть дома до их прихода. На мне красовался костюм-тройка, купленный к выпускному балу. Поглядывая на себя в зеркальный простенок, я нашел, что выгляжу недурно, повернулся к девушке с намерением начать знакомство… И замер, забыв обо всем.

За ближним к маленькой сцене столиком сидела Катя.

Она и — не она. Я ее такой никогда не видел: яркие волосы уложены по-новому, матово светящееся плечо перечеркивает тесемка черного бархатного платья, узкие лодыжки изящно обтянуты крест-накрест тонкими лакированными ремешками… Мое сердце застряло где-то между верхним ребром и адамовым яблоком.

Генка цокнул языком и вывел меня из ступора:

— Ты что, НЛО увидел?

— Женщину с кошачьей головой.

Приняв ответ за непритязательную шутку, приятель хохотнул, довольный. Зазвучала азартная латиноамериканская музыка. Я развернулся так, чтобы лучше видеть сцену и Катю. Она меня не замечала, потому что смотрела вбок, за кулисы, и кому-то там корчила рожи. Через секунду я понял кому. Хотя, конечно, и так знал.

На сцену в нарастающем музыкальном торнадо вырвался материализованный смерч. В вихре рук, ног, сверкающего колеса мелькали напряженные в «чи-из» белоснежные улыбки близнецов.

«Снежинки… симметричны. Они — совершенство».

— Здешняя коронка, — объяснил Генка со снисходительностью экскурсовода. — Номер «Зеркало».

Бреда и зрелищ! Зрелище было завораживающим. Колесо распалось на две закрученные спиралями фигуры, настолько одинаковые, что выверенная до мизинцев синхронность заставила зал тихо ахнуть. Танцоры повернулись лицами к зрителям, и узор движений рассыпался по всей сцене, а спустя миг пружинистые тени полетели в противоположных направлениях. Когда же близнецы вновь повернулись лицом друг к другу, их вкрадчивая грация растворилась в таком каскаде зеркальных па, что мне смертельно захотелось кинуть что-нибудь тяжелое и вдребезги разбить одно из мастерски сымитированных отражений.

Я слишком долго терпел начальственные замашки близнецов. Я так давно их ненавидел.

Машинально хлебнув из рюмки, я осклабился в сторону девушки с воротником из перьев, выдранных из хвоста нелетающей южной птицы, и вдруг понял, в чем измеряется терпение. Оно измеряется в рюмках. После энного количества выпитых рюмок терпение кончается. Я, по всей вероятности, приступил к завершению индивидуального подсчета.

Я смотрел на Катю, не отрываясь. А она, не отрываясь, смотрела на сцену. В этом, собственно, не было ничего удивительного. Братья владели вниманием всего зала. Я и не знал, что они умеют танцевать. ТАК танцевать. И снова задал себе мучительный вопрос, терзающий меня с тех пор, как не видел Катю: почему, когда я пришел к ней на второй день, она заплакала и сказала, что всегда меня презирала?..

Генка дернул за рукав:

— Не парься, Вовчик, эта рыжая — ихняя штучка. Говорят, оба пользуют.

Стало нечем дышать. Я рванул удавку галстука и потерял сразу и терпение, и сознание. Найдя последнее в какой-то момент, я обнаружил, что Генка с лицом, залитым кровью, дубасит меня в бога-душу-мать и орет благим матом. Оказалось, я стукнул приятеля по башке бутылкой «Абсолюта», хотя, будучи в автопилоте, совсем этого не помнил.

Я и дальше мало что помнил. В память запали только мудреные Генкины словообразования, возмутившие меня до глубины души. Ну, не люблю я грязи, и в словах не люблю. Поэтому я с силой двинул кулаком в воздух и попал во что-то мягко-упругое, с хрустким и одновременно сочным звуком подавшееся под костяшками пальцев. А после уже не было ничего. Бездна и вакуум. Остатки личного гомо сапиенса отреклись от меня самым предательским образом.

Сознание включилось дома в туалете. Я стоял на коленях перед унитазом и выхаркивал дыхалку вместе с уксусной эссенцией желудка. Мой выпускной костюм был испачкан кровью, за шею меня поддерживал один из близнецов. Спьяну я не разобрал, кто, Юра или Дима. На его (их) месте я бы воспользовался редким случаем близости моей шеи и сдавил бы ее так, чтобы блевотина застряла в ней навсегда. Мне ли было не знать: они меня тоже ненавидят.

— Поураганил, дурашка, — Дима (Юра) ласково усмехнулся.

Юра (Дима) бросил на стол ключи от квартиры:

— Извини, пришлось в карманах у тебя порыться, родителей-то дома нет.

«Какое счастье», — подумал я. Не о карманах, а о родителях.

— Генку не бойся, — это снова Юра (или все-таки Дима?), — он тебя не тронет, мы договорились.

Я дернулся:

— С чего это я буду его бояться?

— Ну, пока, — выдохнули они дуэтом и ушли.

Инцидент утрясся в сто раз лучше, чем ожидалось… Впрочем, как сказать. Может, в сто раз хуже.

На скуле скромно сиял не очень броский синяк, все остальные кровоподтеки и ссадины скрывала одежда. Едва я вышел из дома в магазин за хлебом к обеду, ко мне подступил человек, явно принимавший участие в нешуточных боях: голова перевязана, лицо опухшее, на переносье марлевая нашлепка.

Генка. Я сломал ему нос, чуть не пробил черепушку, а приятель смотрел на меня с подозрительным уважением. Далее с умилением, почудилось.

Нет, я, конечно, понимаю: человека, который тебя побил, тем более если ты — солдат, а он — пороха не нюхавший пацан, невольно начинаешь уважать. Но не до такой же степени. И потом, Генка мне тоже нанес приличные увечья. За грудь укусил, даже рубашка в том месте порвалась.

Сначала я в легком шоке решил, что он — садо-мазо или, не дай бог, гомик. Смазливый же на физиономию. За грудь почему-то укусил, не за руку, к примеру, и это его панибратское обращение — Вовчик, Вовчик… Я плохо знал Генку, мы задружились на ремонтной почве, но другом он мне не был. У меня после близнецов и Кати не было друзей, и вообще никогда не было. С Генкой мы беседовали по делу: амортизаторы, движок, карбюратор, прокачка. Не в армии ли его… Кто-то соскучился по любимой девушке, а Генка оказался на нее похожим как две капли воды, и…

Страшно чем-то довольный, он прервал мои гнусные измышления:

— Неплохо я за драчку срубил.

— Что… срубил?

— Бабло, — опешил Генка. — Друганы твои утром принесли.

— Какие друганы?

— Ну, которые в ресторане все уладили и нас развезли по домам.

— Кто «развезли»?! — надеясь неизвестно на что, я пытался оттянуть миг разоблачения. Пусть не они, Боже, пусть кто угодно — черти, демоны, дьявол, но не они…

— Зеркалы, — растерянно хохотнул Генка. — Не помнишь?

— …и что?

— Сестра у меня умница, как завопит: «Сейчас поедем в травмпункт! Засвидетельствуем избиение! Засудим вашего Вовку!» Или, значит, платите за физический и моральный ущерб. Пораскинули мозгами, пока она мне нос правила, благо что медичка. Парни не стали долго торговаться: хорошо-хорошо, простите, до свидания. Попросили не болтать никому. А нам и самим невыгодно. Но я думал, ты-то хоть знаешь… Деньги же! Деньги! Неужто правда — тебе не сказали?

— Сколько? — еле выдавил я.

Генка назвал сумму и восхищенно покрутил забинтованной головой:

— Вот интеллигенция хренова! Надо асе, не сказали… Теперь в долг у папани возьму, еще сестра займет — обещала. Куплю себе тачку. Не поленился, съездил на авторынок. Присмотрел недорогой такой «субарик», торговец даже ста тысяч кэмэ не наездил.

Он отправил смачный харчок в банку, поставленную возле мусорного бака. Попал и приятно удивился:

— Чики-брыки! Не потерял снайперский навык.

Генка был оптимист и всегда чем-нибудь доволен. Об укусе сказал, что не помнит. Предположил, что пиджак вовремя распахнулся. Мы ударили по рукам и больше не встречались.

Я сдал кое-как отмытый от красноречивых пятен костюм в химчистку, там его привели в порядок, мама и не заметила. Выпускной вечер прошел неинтересно. Учителя и родители выступали, девчонки осторожно плакали, промокая платочками накрашенные ресницы. Шампанское, торт, конфеты. Потом взрослые ретировались на три часа. Ребята при волокли заранее припрятанный ящик пива и закусь. Танцевали, играли, обжимались по углам. В общем, все как всегда.

До поступления в политех я, как примерный сын, зубрил школьную программу по нужным предметам и подрабатывал — день, ночь, где и сколько мог. И, что мог, продавал. Загнал мопед, велик, компьютер, новые джинсы, альбомы с марками, книги, дискеты, — все, все до последних мелочей.

Мама изумлялась:

— Зачем тебе столько денег?

Я не говорил — зачем.

— Это же мои вещи, мам?

— Твои… Но ты стал какой-то… жадный.

— Жадный, — согласился я. — Я, мам, всегда был такой. Ты просто не замечала.

Сумма набралась перед отъездом. Я сунул деньги в конверт.

— Что ж ты раньше-то не пришел попрощаться? — спросила Галина Дмитриевна, мать близнецов. — Мальчики два дня назад уехали.

Вряд ли сыновья посвятили ее в ресторанную историю. Я накорябал на конверте фамилию и спустил его в почтовый ящик. Не знаю, что Галина Дмитриевна подумает, когда достанет… Мне было все равно.

Я вернул долг. Вернее, денежную часть долга. Оставалось другое, а это, как я подозревал, останется не оплаченным.

…Пока я учился, отец с мамой переехали в другой город. Дед скончался, бабушка отписала дяде Пете, папиному брату, старый дом в деревне и доживала вдовий век в квартире моих родителей. Я приехал к бабушке в отпуск спустя много лет.

Давно не видел родной дом, и сердце как-то странно екнуло. Сентиментальным становлюсь, что ли? В теплом августовском дворе под окнами все так же переплетались ветвями березы. Между двух штанг раздувалось и хлопало на ветру ослепительное белье — предмет немеркнущего тщеславия соседки. Навстречу дню неслось попурри из звуков музыки, криков, хохота и птичьего щебета. На детской площадке по-прежнему возилась детвора. Взлетали к небу качели. На скамейке возле песочницы сидела женщина.

Катя? Нет, не она…

«Она», — подтвердил стук в висках. Веснушчатое лицо в солнечном ореоле, голубоватая тень в нежной впадинке ключиц, маленькая грудь с прохладной и атласной (я знал) на ощупь кожей…

— О, привет, — сказала Катя буднично, словно мы виделись вчера. — Как дела?

В безудержном порыве я без слов прижал ее к себе.

— Пусти, глупый, — вырываясь, засмеялась она.

Мы сели рядом. Я не мог отдышаться и откинулся на спинку скамьи, отдавшись на волю бешеному возврату памяти и чувств.

— Женат? — поинтересовалась она наконец.

— Нет.

Я в свою очередь вопросительно глянул на нее.

Катя отрицательно покачала головой:

— Одна. Точнее, не совсем одна… Но не замужем.

— А где близнецы?

— Юра в Москве. В ансамбле танцует. А Дима в Питере где-то.

— Мне казалось, вы трое неразлейвода.

Катя пожала плечом.

— Тебе постоянно что-то казалось. Вы, мальчики, все время играли. Они — друг в друга, ты — сам с собой.

Меня огорошила ее проницательность.

— А ты?

— Я не играла. Я просто жила.

— Даже тогда… в апреле?

— Тебе это тоже показалось.

Снова помолчали.

— Помнишь соседского пса Чародея? — улыбнулась она. — Мы с близнецами тебя так называли.

— Чародеем?

— Ну да. Ты же был фантазер. Димка уверял, будто ты наполовину существуешь в другом мире, параллельном.

— Ты не сказала, чем Дима занимается в Питере, — заторопился я.

— Чем?.. — Катя подняла прутик и нарисовала на песке сердце.

Я повторил вопрос. Она вздохнула:

— На иглу подсел.

— На иглу?! — не поверил я. — Не может быть! Нет, ерунда, не может быть…

— Правда, Володя. Галина Дмитриевна совсем поседела. Белая-белая стала, увидишь.

— Юрка что, брата кинул? С ума спятил?

— Он боролся, но поздно узнал. Они поругались. Первый раз в жизни поссорились, и сразу крупно. Разъехались. Упрямые, ты ведь их знаешь. Теперь Дима завязывает, и опять… Замучил всех. Юра танцем живет. Без танца ему плохо. Вот как все невесело кончилось, Володя.

— Не кончилось, Кать, не говори так! Ничего не кончилось.

Она махнула рукой в сторону детской площадки и неожиданно закричала с незнакомой мне хозяйской ноткой:

— Дети!

Еще до того, как до меня дошло откровение произнесенного ею слова, я спросил:

— Кто отец?

— Не знаю, — беспечно ответила Катя. — Какая разница?

Она встала и, передернувшись, характерным движением оправила собранный под коленями подол сарафана. С качелей к нам суматошливо мчались две совершенно одинаковые девчушки в белых платьицах. Катя потянулась вперед руками, словно собираясь нырнуть, подхватила дочерей и глянула на меня умопомрачительными глазами цвета кофейных сумерек:

— Как тебе модель серии «Ева»?

Девочки были рыжими. Солнце вспыхнуло пламенем на их кудряшках, перемешанных с волосами матери. Я подумал, что без изменений взял бы их в свой дворец. Нет, я бы построил им новый дворец, в миллион раз красивее прежнего!

— Класс, — сказал я.

…А я и построю. Мои предпринимательские усилия дают уже нехилые плоды. Всего за два года удалось прикупить помещение для гаража, «Шиномонтаж» работает вовсю. Вот-вот открою магазин запчастей, небольшой пока, есть на примете. Раскручусь!

Мне захотелось подставить ладони рыжему огню. Я себя пересилил.

— Ты сделала то, что мне никогда не удавалось, королева. Они совершенство, и они живые.

— Что ты хочешь этим сказать?

Ее вопрос мячиком ударился в спину, но не остановил меня. Я побежал, чтобы побыть наедине с собой. Поцелую бабушку, распакую подарки и попрошу пока меня не беспокоить. Чаек с пирожными и разговорами подождут. Полежу в своей бывшей комнате на детской кровати.

Следует хорошенько обдумать поездку в Питер. Я буду не я, если не вытащу Димку из этой бездны. Из беды. Я его вытащу, даже если он не захочет. Даже если придется уничтожить всех его дружков-наркоманов. Зря, что ли, я — Чародей?! Бизнес, магазин, дворец — потом, потом. Впереди целая жизнь. Она только начинается.

Шуба баская, с плеча барского

Бабке стукнуло девяносто лет, а зубы ее, сточенные временем, не знали кариеса и теперь больно ранили сухие белесые десны. Два года назад ей удалили аппендицит. Это была единственная операция в ее жизни, если не считать далеких, прошедших без вмешательства извне двенадцати родов и бессчетных выкидышей.

Полдня бабка проводила перед бумажной иконкой Николая Чудотворца и по причине глухоты молилась громко, во всеуслышание. Испрашивала для несметных родственников здоровья и благополучия, перебирая имена не вразброд, не по возрасту и чину, а в своем собственном порядке, установленном по степени родства. Старуха держала у себя в голове все густо разросшееся генеалогическое древо до последней его веточки, помнила всю, даже не кровную, родню, разбредшуюся на пол-России. В остальном же бабкина память страдала дальнозоркостью: минувшее виделось четко, а сегодняшнее, едва мелькнув, покрывалось беспросветным туманом.

Мыть свою комнату бабка никому не доверяла. Раз в неделю сама ползала по полу с лоскутом фланели, потихоньку двигала тазик с водой, и, когда умудрялась подняться, не чуя ни поясницы, ни ног, слышался сухой треск обветшалой коленной конструкции. Каждый раз домочадцы недоумевали по поводу старухиного упорства в стремлении добиться праздничного блеска от крашеных незатейливой охрой половиц — проявление столь героических усилий для достижения столь ничтожной цели.

По субботам правнучка с мужем и пятилетним сыном шли мыться в центр городка в баню. Бабка оставалась с младшим праправнуком и дребезжащим фальцетом пела над его кроваткой фривольные частушки своей молодости. Ребенок слушал с большим вниманием, демонстрировал няньке четыре новехоньких зубика — кость от кости ее — и пускал пузыри.

По возвращении правнучка, блестя лубочно-лаковыми, до скрипа оттертыми щеками, ставила цинковую ванну на два крепких табурета возле натопленной печи и купала маленького. Потом в той же ванне, зачерпывая кружкой и обливая себя горячей водой из ведра на плите, отмокала старуха. Согбенная спина ее белела неожиданно матово и по-молодому гладко. Живот, познавший внушительную долю женских тягот, пребывал в последней стадии дряблости. Высохшие, когда-то богатые молочным продуктом груди стлались тощими тряпицами чуть не до колен. Правнучка оттягивала эти длинные кожаные тряпицы во всю длину и прилежно скребла по очереди их внешнюю сторону. Затем закидывала для удобства на бабкины плечи и драила нижнюю.

После мытья старуха сушила у огня вспыхивающие серебром паутинные пряди, навеки забывшие свой первоначальный искрасна-каштановый цвет и объем. До того как заплести их в обнищавшую косичку, просила поискать вшей:

— У всех досельных баб воши были, а я у себя сроду не имала. У кого их в волосьях нету, у тех они внутрях вместе с гнидками в голове копошатся, а к смерти вылазиют. Ежели хоть одну сымашь — стало быть, скоро к моим отойду.

Бабка упрямо не желала менять раз и навсегда принятую душой речь. Вместо «любить» говорила «жалеть», вместо «ловить» — «имать», новорожденного ребенка считала «красным», а все красивое — «баским». «Моими» называла четверых мужей, с которыми в определенное судьбой время жила, от которых рожала и вдовела.

Мужья, по слухам, были на диво спокойные. Про бабку же болтали, что слыла в молодости бой-бабой и красавицей. Погулять любила всласть и между многочисленным бременем от законных чужому бедовому мужику могла вскружить голову до беспамятства. Рассказывали, что имелся у нее обычай на праздники посадить парней и девок в звонкую двухрессорную линейку с медными колокольцами под дугой, запряженную парой игручих мышастых третьяков. Лихо свистнув, тогда еще пышная яркоглазая молодайка, она пускала их с ходу в галоп, сама стояла с кнутом на облучке в бесстыдно развевающихся юбках. Роняя натертую шлеями пену, лошади носились из конца в конец городка, и то там, то здесь с гиканьем увязывалась за веселым экипажем вездесущая ребятня в надежде на сласти и кумачовые ленты с конских грив.

Правнучка не унаследовала бабкиного бесшабашного пыла. Ей от родоначальницы достались глаза грозового небесного колера и странная особенность сутками спать в тяжкое время неприятностей и скор бей. Иной раз правнучка, проснувшись среди ночи, ловила себя на желании спеть. Так бы и пела, пела бы до утра тревожным волнистым голосом. Тоже, верно, была наследная причуда, ведь и отец, внук бабкин, нет-нет да пугал домашних ночью душу рвущими ямщицкими песнями…

Заподозрить старуху сейчас в каких-либо неистовствах было сложно. Прежние страсти оскудели в ней до мелочной ругани с праправнуком да пакостей, из-за коих не хотели ее брать к себе ни дочери, ни внуки. Поэтому жила у правнучки, покуда могла качать маленького.

Правнучка ловила бабку на обтирании ночного горшка общим полотенцем для рук и сурово ей выговаривала. Та прикидывалась дурочкой. Инстинктивно прикрывая виновато дрожащую голову, часто моргала невинными глазками и клялась, что по слабости зрения перепутала полотенце с бросовой тряпкой. Однажды во время поста — старуха строго его соблюдала — она украдкой плюнула в кастрюлю, полную только что приготовленного жаркого. Вновь застав на вредительстве, правнучка в великой досаде легонько тукнула-таки пакостницу пальцем по лбу.

Пес Глупыш в этот день чуть не рехнулся от счастья и хозяйских щедрот. Блаженная бабка, не подозревая о том, что посвящает в свои интимные отношения с Богом весь домишко, как хорошего знакомого, уговаривала Всевышнего не наказывать правнучку за безверие, а семью — за скоромные паужины.

За столом правнучка, с больным раскаянием в сердце пытаясь загладить вину, завела разговор о былом. Старуха охотно откликнулась. Посасывая размоченные в пустом кипятке сухари, со смаком рассказала древнюю сплетню, давно обретшую гордый статус истории, и вспомнила своих ушедших.

— Сенечка с Васяткой красные преставилися, ишшо месяца не было имям, а Лешенька, почитай, сразу помер.

Из всех двенадцати рожденных детей она до сих пор выделяла пятого по счету, самого красивого ребенка — нежного, златокудрого, похожего на рисованного богомазами херувима. Но, видно, оттого и было такое сходство, что не жилец на белом свете оказался малыш. Дурковатый соседский мальчишка, обожавший прелестное двухлетнее дитя, взял его с собой погулять в весеннем дворе. Только вышли — рухнула трехрядная поленница, сложенная накануне для сушки… Мать выкопала из-под дров раздавленное тельце, комком холодеющей плоти обмякшее в руках, убежала со страшной ношей в тайгу и скрывалась там, безумная, надеясь вдохнуть жизнь в погибшее свое сокровище. Искали несколько дней. Уже думали, сгинула с горя, как вернулась, темная ликом, с начавшим разлагаться трупиком. После похорон проспала почти неделю и громко пела ночами.

— Ой, матушка (матушками бабка называла всех женщин), как поняла головой-то, што смертенький, будто и я с жизнью распростилася. Грех самой к могиле рядить, а все одно никому не дозволила, обмыла его, обкричала, сама гробик украсила…

Правнучка поторопилась отвлечь от тяжелых воспоминаний:

— Бабушка, после-то у вас еще детки были?

— Были, как не быть! Случалось, до сроку дите выпадало, ежели чего тяжелого подымешь, а так рожашь и рожашь без конца. Я сама-то из последышей, пятнадцатая. Наша семья казацкая, приежжая с Дону, фамилия тятина — Донской. Прадед его был оттедова или, могет, ишшо ранешние. Сибирь здоровущая, порастерялися все. Доведется Донских встренуть, знай: сродственница ты имям.

— Бабушка, а кого вы больше всех любили… из мужей? — пытала правнучка, невольно затаив дыхание.

— Пуще всех — Веничку жалела. Повадно мне было с им. Я-то уж шибко в летах ходила, а он младешенек, за двадцать тока. Баской, глаза поволочны, волосы кучерявы, девки иззавидовалися. Молод, да плотник, дитям моим все норовил помочь, с внуками игрался, меня спервоначалу до тяжелой работы не допускал. Опосля сам, болезнай, с чахотки сгорел. Хоть мало пожили, да славно. Спустимся, бывало, на берег, река под домом туточки, сядем в ветку, на небо обое глядим…

— На дереве, что ли, сидели? — удивилась правнучка.

— Да како тако дерево, како тако! — сердито заквохтала бабка. — Лодка махонька — «ветка» по имени. Плывем по забережью, глядим на небо-то. Звездочка упадет — человек родился. Две звездочки — враз двойнята, а мы радые! Он к сердцу меня прижмет и всяки жалостны слова говорит, говорит… Я слушаю — гармонь в душе!

— А какие слова?

— По-всякому голубил: зорюшка моя, пташечка, курочка…

Вертевшийся рядом праправнук захохотал:

— Бабка — курица, бабка — курица!

Старуха обиженно умолкла. Отрешенно вытаращилась в окно на синеющие холмы и медленно, тихо посветлела лицом, будто ее вылинявшим глазам удалось высмотреть неведомые, возвращенные сердобольной памятью дали.

Правнучка отогнала сына. Погладила, ластясь, пергаментную, усеянную ржавью бабкину руку:

— Вы у нас, бабушка, красавица. Беленькая, чистенькая, как курочка…

Вдохновленная поддержкой, бабка азартно закричала в раскрытую створку окна выбежавшему праправнуку:

— Сам петух! Голопузый, лупоглазый петух, петух!

Отомстив, откинулась в кресле, довольная, и снисходительно вздохнула:

— Малой, што с его возьмешь…

— Бабушка, а правда, что вы революционера Нестора Каландаришвили видели?

— И-и-и… Видала. Я в тую пору вдовела опосля Тимоши-то. Тимоша купец был, дом большой, богатый — шкапы резные, самовары тульские, в сундуках шубы, тулупы, шапки ни по разу не надеванные. А в ихнем ревкоме печка сломата, на стенах куржак. Не схотели туды и у меня остановилися. Ели много, вино дули. Ничего мое не трогали, врать не буду, не забижали. От тока с шубой худо вышло. Морозы выдалися, а у его, Нестора-то, суконка да кожанка. Мне грустно, шо он мерзнет. Достала с сундука шубу Тимошину, баская шуба, рысья. Нестор расписку дал, обещал опосля вернуть и сгинул. Куды — никто не ведат. Расписка евонная у меня до-олго под скатеркой лежала, а в войну запропастилася.

Свободные для рассказов часы выдавались редко, занятая детьми и хозяйством правнучка к вечеру выматывалась и падала с ног.

К осени бабка почувствовала себя плохо и все чаще просила поискать в волосах вшей. По ее словам, «до смерти боялася смерти». Кто знает, какие грехи томили изжитую, глубокой памятью источенную душу? Все чаще бессмысленным становился взгляд, бумажнее кожа на серпастой спине, все хуже помнила бабка события текущего времени…

В кинотеатре крутили фильм о Несторе Каландаришвили под названием «Сибирский дед», правнучка с мужем решили встряхнуть угасающие бабкины чувства. Сосед для такого случая подкатил «Москвича», подружка согласилась приглядеть за маленьким. Старуха заволновалась, не понимая, чего от нее хотят и куда собираются везти. Озираясь затравленно, с опаской влезла в машину. Кинотеатр, видимо, напомнил бабке церковь, нерабочую в городке по советскому времени, — истово закрестилась в фойе, поклонилась портрету Брежнева.

Взяли билеты в первый ряд. К разочарованию молодых, ленту старуха смотрела без интереса. На середине фильма вдруг оскалилась, зевнула и, казалось, собралась задремать. А действие на экране разворачивалось все увлекательнее. Сибирский дед лихо скакал на коне, хохотал хищно, зубасто, супя угольные брови. Яростно сверкали под солнцем снятые на Волге ленские снега, дымились палящие ружья, блуждающим костром возгоралась рыжая доха Нестора…

Проснувшись в какое-то мгновение, бабка ухватила из зрелища то, чего ждала, о чем вспоминала долгие годы. Резво подпрыгнула и, шишковатым пальцем грозя легендарному знакомцу, завопила тоненько и визгливо:

— Расписку писал, вахлак, шубу вертай!

Народ зашикал, кто-то потянул скандальную зрительницу за хлястик пальто, она отмахнулась, как от назойливой мухи, и снова заверещала:

— Шубу вертай, эгей! Тимошина шуба-то!

Сколько правнучка ни совестила, сама едва от стыда не плача, даже ущипнула бабку за руку, та не унималась. Пришлось срочно выйти из зала под возмущенный гомон и смех.

Старуха и дома не могла успокоиться, призывала всех в свидетели и возбужденно потрясала мосластым кулачком:

— Ох, я имям! Видали, а?! Ездиют, шубу мою не сымают!

Ворчала во время вечерней молитвы, жаловалась Богу. Беспокойно ворочаясь ночью во сне, вскрикивала: «Тимошина шуба-то!» Под утро пискляво пропела: «Шуба баска-ая, с плеча барско-ого…» и стихла.

На следующий день бабка была молчаливее обычного, пока в пух и прах не разругалась с праправнуком. Не поделили территорию возле печного бока, где мальчишка затеял пластмассовую войнушку, а старуха хотела мирно погреть колени, сидя в кресле.

Потом она снова возилась с фланелькой и тазиком, не разрешая мыть в своей комнате, качала маленького и тихо пакостила…

Никто не узнал, появились ли у нее перед смертью вши. Смерть, которой бабка так боялась, нашла ее через три года в доме инвалидов, когда один из разбушевавшихся кретинов вырвался из рук санитаров, заскочил в старушечью палату и разорвал в клочья висящую над тумбочкой иконку Николая Чудотворца.

Правнучка после похорон спала непривычно много и плохо. Просыпаясь среди ночи, плакала, корила себя за то, что подчинилась мужу и не оставила бабку. Зная вину за собой, он молча терпел тревожные, волнистые песни жены, похожие на страстные мольбы. Она доверчиво полагала, что поет негромко и муж под эту колыбельную спит крепче.

Правнучка пела о бабке. Просила о том, чтобы новопреставленная счастливо встретилась со всеми своими мужьями и ушедшими детьми и была бы наконец прощена тем, к кому грешная, пылкая, любящая душа ее стремилась в молитвах обо всей огромной родне, оставшейся на этом свете.

Эффект попутчика

Раз в полгода по непонятным причинам Соня вызывала в памяти детали той памятной ночи и переживала мощный спазм отвращения к своему благополучию, выложенному по жизни гладко пригнанными пазлами. Потом короткое замыкание проходило, оставался лишь смутный дискомфорт от мысли, что даже происходившие тогда в государстве постперестроечные события с их голодным безденежьем не произвели в крови химической реакции такой силы, как единственная случайная житейская встреча. Это она вызывала в Соне рецидивное чувство зависти и непонятно почему — вины.

…Аэропорт гудел и вибрировал, словно гигантский шмель перед полетом. Но никто никуда не летел. На улице за стеклянными стенами, вопреки оптимистичным прогнозам, второй день бесновалась необычная для последней мартовской недели вьюга. Рейсы откладывались один за другим. Соне удалось захватить кресло в зале ожидания, и теперь она старательно избегала взглядом ближний угол, забитый спящими на чемоданах людьми.

На площадке перед коммерческим киоском пастись дети. Предоставленный себе маленький народ облепил витрины, разглядывая новоприбывший сквозь кордоны набор международных сластей. Они были невероятно дорогими, и лишь одна из мам купила дочке толстый шоколадный батончик. Противная девчонка нарочно вышла на середину открытого пятачка и долго возилась с оберткой. До содержимого еще не добралась, а уже вовсю вкушала приторное счастье превосходства. Дети молча созерцали эту демонстрацию и, пока обладательница ела свое сладкое чудо, чего-то ждали. И она ждала. Один карапуз не выдержал, дернул за рукав дремавшую мать и заканючил:

— Ма-ам, купи «Сникелс»…

Родительница открыла глаза, оценила ситуацию. С ненавистью взглянув на испачканную шоколадом лакомку, выместила на сыне:

— Денег нету, отвянь.

Малыш тихо заплакал.

Сластена наконец покончила с батончиком и вместе с другими снова припала к стеклу киоска. «Не наелась», — язвительно подумала Соня и вдруг поняла, что было причиной пристального детского внимания: на полке позади взбитой «химии» продавщицы возвышалась кукла. Не какая-нибудь Барби, недавно вошедшая в моду у российских девочек, с личиком олигофрена и трафаретными признаками пола, а великолепный штучный экземпляр — большая, с полметра, коллекционная модель индианки. Кукла улыбалась пугающе осмысленным лицом, кожа казалась натуральной — в нежных переходах румянца и загара по природной смуглоте. Оторопь брала от мистической иллюзии естественности — настоящая маленькая женщина! В ушках посверкивали круглые латунные серьги, на ручках — браслеты, по краю золотистого сари вился узор ручной вышивки. Впечатление портил только приколотый к наряду грубый ценник. Выведенное фломастером число на нем потрясало обилием олимпийских колец.

Место кукле было в специализированном бутике, она бы и там выделялась. Соня подивилась явлению жар-птицы в занюханном портовом киоске, прикинула: жалованье за месяц и неделю. Сонина получка подтверждала среднюю в стране зарплату по статистическим данным, всегда завышенным на треть. Вряд ли кто-то из изнывающих в ожидании пассажиров, чей помятый вид не отвечал и средней статистике, рискнул бы выбросить на дорогой сувенир предложенную сумму… Тотчас же к киоску подбежала черноглазая девочка лет пяти в красном кашемировом пальтишке. Дети расступились — в руке она держала свернутую пачку денег. Подтянувшись на цыпочках к прилавку, девочка протянула деньги продавщице. Та сняла индианку с полки, отцепила ценник и кинула полный удивления взор на кого-то поверх детских голов.

Прижав к груди великоватую для нее куклу, кроха гордо прошествовала к своему месту. Олимпийская аура совсем не игрушечной стоимости все еще витала над девчушкой гаснущими воздушными шарами. Слыша шумные вздохи давешней сладкоежки, Соня испытала прилив мстительного удовлетворения и поразилась собственным переживаниям по столь ничтожному поводу. Смеясь над собой, не смогла тем не менее противостоять и любопытству — повернулась туда, где на заднем ряду, расположенном через проход, сидела состоятельная мать черноглазки.

…Ага, дешевый синтепоновый плащик, изношенные полусапожки, затяжка на эластике колготок прокатана розовым лаком для ногтей — молодая женщина вовсе не выглядела богачкой. Лицо с классическими «египетскими» чертами обрамляли пышные вьющиеся волосы, отчего оно, и без того тонкое, казалось уже и меньше. Густо затененные ресницами глаза, избыточные для монголоидного типа лиц, прямо-таки излучали материнское обожание. Если б какому-нибудь художнику пришло в голову изобразить азиатскую мадонну, она бы, наверное, выглядела примерно так же.

Девочка с благоговением тронула пальчиком круглое коричневое пятнышко на лбу индианки.

— Мама, что это?

— Третий глаз, солнышко.

— Разве у людей бывает третий глаз?

— Бывает. Но его не видно.

— А у кукол видно, — понятливо кивнула девочка. — Как мы ее назовем?

Женщина не успела ответить. С потолка на зал обрушился металлический голос дежурной вещательницы. Ожидающие дружно замерли, в едином порыве приподняв головы. Дикторша отчеканила сообщение о переносе всех вылетов на следующий день и, некрасиво булькнув, отключилась. Аэропорт загудел с новой активностью. Часть несостоявшихся пассажиров ринулась к выходу навстречу последнему городскому автобусу, остальные вольготнее устраивались в освобожденных креслах. Соня отругала себя за то, что не дала взятку в авиакассе. Сунула бы кассирше в лапу и улетела предыдущим рейсом еще вчера утром… Вот невезуха, опять придется ночь здесь куковать. Ребячий бег и галдеж, спертый воздух, пропитанный запахами киснущей еды и пота, мужские ботинки под креслами, — все окружающее начало сильнее раздражать Соню.

— Мама, а мы тут ночевать будем? — услышала она голос девочки.

— Посмотрим, может, в гостинице найдется койка для нас, — ответила женщина.

— Хотите, места постерегу на всякий случай? — предложила приветливая старушка-соседка.

— Спасибо, — поблагодарила женщина и засобиралась.

Прикорнув на кресле боком, Соня краем глаза наблюдала, как девочка кутает куклу в полосатый шарфик. На хорошеньком личике, точно в зеркале, отразилась заботливость ее матери, а мать, улыбаясь, стояла с двумя объемистыми сумками в руках и терпеливо ждала.

«Сашка — эгоист, — с внезапной неприязнью подумала Соня о муже, — поэтому не хочет иметь детей». И сама же принялась его оправдывать: да кому сейчас нужны дети? Пеленки, соски, вороватые няньки, отставка кандидатской на неопределенный срок, Саше с докторской придется трудно…

Соня оставила на сиденье книжку — знак присутствия, — и вышла на улицу покурить. Постояла на крыльце, наслаждаясь морозно-огуречной свежестью шквальных порывов, бьющих в лицо, и вдруг стала свидетельницей такой ошеломительной метаморфозы, что едва поверила глазам: будто в насмешку над синоптиками, вьюга без всякого перехода перешла в тишайший снегопад. Нынешняя весна явно страдала раздвоением личности. Расположение духа у сумасшедшего марта круто поменялось — снежный барс, распустивший по ветру когтистые лапы, обернулся пушистым котенком.

Досады как не бывало. Соскучившись по движению, Соня прогулялась по дорожке заметенной аллеи. Когда она энергично шагала между сугробами, в небо втянулось, не долетев до земли, последнее кружево обнищавшего снегопада.

Соня представила мужа в толпе встречающих. Он смотрел из синевы аллеи, наклонив лобастую голову в серой кепке и лукаво щуря глаза за цветочным букетом, как всегда после разлуки. Потом, тоже как всегда, щекоча в такси Сонину шею жесткими усами, замурлычет нарочито страстным шепотом: «С кем? Когда? Скажи, он правда лучше? Если честно признаешься, солнце, прощение вполне возможно…»

Саша не был ревнив, просто играл. Соня вздохнула: день и ночь маленького праздника, торт, свечи, возвращение к теплу родного тела. Надежда новизны всколыхнется одновременно с воспоминанием о том первом, невозвратимом, с жарким приливом крови к каждой клеточке, к кончикам пальцев, исследующих упругую плоть, весь телесный дом в блаженной путанице — где, что, чье… И опять — будни, загон в ступор работы, тупое бдение в магазинных очередях, вечера за столом в кипах драгоценных экспедиционных записей…

Соня вернулась в зал и обнаружила вместо своей книжки вальяжно развалившегося молодого человека.

— Вона, туда положил, — кивнул он подбородком куда-то назад и вбок, — вам же все равно, где сидеть, раз читаете? А мне отсюда телевизор лучше видно, сейчас футбол начнется.

Футбол Соне действительно не был нужен, и она не возразила. Книжка лежала на кресле возле «мадонны». Очевидно, в комнате матери и ребенка не нашлось свободных мест. Женщина подняла подлокотники кресел и соорудила на двух сиденьях подобие постели. Девочка, прикрытая пуховой шалью, уже спала в объятиях куклы.

Соня спросила: «Занято?» — получила отрицательный ответ и, приткнув под голову шапку, храбро попыталась вздремнуть. Для этого требовались усилия: в подвешенном к стене телевизоре разгорелись футбольные баталии, компания парней напротив встречала голы адскими воплями, два мальчика устроили рядом на полу рычащие автомобильные гонки… Ах, эти неугомонные мужчины!

Подаренное переменой погоды настроение понемногу таяло. Но все же как-то незаметно, исподволь гомон суетного мира благостно отодвинулся, отдалился… и приблизился вновь: старушка, предлагавшая женщине с девочкой покараулить места, потрясла Соню за локоть:

— Скажите, пожалуйста, как называется самая популярная индийская киностудия?

— А? Что? Какая киностудия? — встрепенулась Соня.

— Ой, я вас разбудила, — конфузливо улыбнулась старушка, распустив по лицу веселое соцветие морщинок. — Думала, никто не способен спать при таком шуме…

— Вы сказали — киностудия?

— Я тут кроссворд разгадываю, — высунулся из-за старушки крепенький старик-боровичок. — Споткнулся на вопросе про индийскую киностудию, попросил жену у вас поинтересоваться. Извините…

Соня пожала плечами:

— Увы, не знаю.

— Болливуд, — подсказала мать девочки.

— Премного благодарю, — обрадовался старик.

— Правда? — удивилась Соня. — Голливуд, как в Америке?

— Б — Болливуд, — поправила женщина. — Я интересовалась, как снимают индийские фильмы, а то бы тоже не знала. Они мне нравятся из-за хеппи-энда. — Голос ее оказался неожиданно контральтовым, с особинкой почти до шепота закруглять окончания.

— Кукла ваша, гляжу, индианочка, — уважительно заметила старушка.

— На Анупаму походит. Был такой фильм — «Анупама».

— У вас волосы как у той актрисы, — вспомнила Соня и дрогнула на полуслове: — Толь… ко прическа другая.

Болезненная усмешка скривила лицо женщины. Крупные глаза блеснули, точно виноград карабурну, сизоватым от черноты отливом. «Кара», «хара» — «черный» с тюркского, «харах» по-якутски — глаза…

— Я не могу позволить себе другие прически, — с холодной резкостью проговорила она.

— Почему? — Соня не успела обидеться или подумать, что это ее не касается, просто спросила.

— Так получилось.

Женщина о чем-то задумалась. Вынула из сумки пачку «Интера», машинально поднесла сигарету к губам и очнулась. Смятая сигарета полетела в урну у окна.

— Вы курите?

«Внимательная», — подумала Соня. Из уголка ее недозастегнутой сумочки выглядывал коробок спичек.

— Может, пойдем? — Женщина встала.

Улыбчивая пара кроссвордистов согласилась присмотреть за девочкой.

На аллее стволы деревьев за границей света уходили в чернильную темь. Ближе на дорожке, раскинув руки с растопыренными пальцами, лежали худые негры-тени. Присыпанный снегом угол с приступкой с другой стороны здания прикидывался белым роялем. Женщина молча курила, пристально глядя на этот воображаемый рояль, и все не начинала свой рассказ. В том, что он будет, Соня не сомневалась.

…С ней часто заводили разговоры о личном. Саша сказал однажды: «Если душа материальна, то твою душеньку, солнце, я представляю в виде мокрой жилетки» и, вспомнив известную писательскую «жилетку», повторил расхожий парафраз: «Человек — это звучит горько…»

Она и сама смешливо думала, что была в прошлой жизни священником. Подруги приходили к Соне на исповедь, поругавшись с мужьями. Поссорившиеся с женами друзья обрывали Сонин телефон, требуя совета. Мама спрашивала, чем лечить гриппы и ангины отца. Сестрица, обзаведясь сынишкой, звонила по любому пустяку, хотя прекрасно знала, что Соня и дети — две вещи несовместные. Маленькие чужие бедствия плыли, плыли и как-то нечаянно, бесследно растворялись в сумеречной реке жизни, счастливо обтекающей благополучный со всех сторон дом Сони. Но тут, с незнакомой женщиной, было нечто другое. «Эффект попутчика» — кажется, так называются подобные эпизоды в психологии, с неосознанным притязанием на возможность душевного исцеления.

Мерзлая скамья быстро вытянула тепло из Сониного тела. В душе-жилетке закопошились туманные подозрения, и стало не по себе. Желчно подумалось: на лице у меня написана, что ли, готовность помочь каждому? Нормальная ли эта случайная попутчица с плодово-ягодными глазами? Вот уж никогда не замечала раньше, что виноград смотрится трагично! «Ну, говори», — томилась Соня.

Женщина наконец откинулась на спинку скамьи, взглянула на соседку и вздрогнула — едва не отшатнулась. «Забыла, что не одна», — догадалась Соня. Встать, светски кивнуть и уйти, как больше всего хотелось, она почему-то не осмелилась.

— Простите, запамятовала, что вы здесь, — сказала женщина и невпопад, запоздало назвалась: — Мария.

Ей очень подходило это библейское имя. Соня поняла: не отвертеться, — и только собралась назвать свое имя, как Мария предвосхитила ответ:

— А вы — Софья Семенова.

— Да, — растерялась Соня, — Семенова — моя девичья фамилия. Откуда вы знаете?

— Я встречала вас когда-то. Давно… Неважно. Вы спросили, почему я ношу эту прическу…

Глубоко вдохнув, — с таким вдохом бросаются в воду, — женщина молниеносным движением откинула левую прядь, и при свете фонаря…

Боже, кошмар! Кошмар! Соня еле подавила крик, узрев вместо аккуратной ушной раковины жуткий рубец с темной дыркой посередине. Рвано змеящийся свежий шрам какого-то непристойного перламутрово-розового цвета пересекал висок.

В глазах, почудившихся теперь Соне провалами черного безумия, дико метались фонарные огни. Женщина больно схватила за руку:

— Это ведь уродливо, да? Это страшно?

— Нет, нет… — Испытывая на самом деле ужас, Соня тихонько выдирала руку из цепких пальцев и изо всех сил старалась сделать вид, что увиденное не произвело на нее особого впечатления.

— А вообще-то мне плевать, что люди подумают. Не для них живу, для дочки. — Женщина отпустила Сонино запястье.

…Во-первых, надо взять себя в руки. Во-вторых, успокоить эту психопатку. Может, как бы ненароком посмотреть на часы, зевнуть, зябко ежась? Ночь же на дворе, холод. Девочка на чужом попечении, вдруг проснулась… Или все-таки выслушать? Сложно, когда чувствуешь тягостное беспокойство и желание сбежать. К священникам, наверное, тоже приходят всякие помешанные, одержимые, маньяки… бр-р. Как поступают батюшки? У них там, в церкви, вероятно, специальные практикумы проводятся для облегчения пастырской участи, с инструкцией, указаниями, прочими рекомендациями…

Сонины опасливые ожидания оправдались: Мария начала рассказывать. С ходу, без предисловий, будто зачитывая биографию на диктофон.

— Я родилась в маленькой якутской деревне, училась в районном центре и больше нигде не была. После школы решила поступать на филологический факультет — любила русскую литературу, стихи сочиняла. Гордилась тем, что чисто по-русски говорю. Район-то якутский. Мечтала вернуться в родную школу учительницей, стала готовиться к вступительным экзаменам. Тем временем в наше село «грачи прилетели» — хохлы-шабашники, детский сад строить. Парни молодые, по субботам на танцы в клуб похаживали, играли в бильярд… И я влюбилась. Скоропалительно, с разбегу, порох оказались оба! Через неделю привела Павла домой, заявляю маме: «Знакомься, мой муж». Избалованная была, что хочу, то и делаю. Бедняжка моя заплакала: «А учеба-то?» Ой, мама дорогая, какая учеба, пойми — любовь же у нас! Любовь!

Женщина улыбнулась воспоминаниям, глаза заискрились печально, мягко. Соня удивилась: как могли они померещиться ей «провалами»? Да и виноград не напоминают нисколько. Красивые «индийские» глаза. Да… Анупама. Волнистая прядь снова прикрыла ухо. Вернее, то, что вместо него осталось.

— К сентябрю строители сдали объект, отправились в Якутск, и я с Павлом. Сходили в университет ради интереса. Гляжу: кабинет приемной комиссии работает, дверь распахнута. Девушка за столом заполняет какие-то листы, табличка впереди с именем: Софья Семенова.

— Вот вы где меня видели! — воскликнула Соня. — А я… у меня на лица память не очень…

— Вы на входящих и не смотрели. Некогда, бумаг куча. Я постояла, полюбовалась. Какая, думаю, девушка красивая и умная! На вас была модная зеленая кофточка, помните? Честно скажу: в тот миг возникла в моей голове мысль бросить Павла, спросить у Софьи Семеновой, есть ли еще надежда поступить хоть на подготовительное отделение, хоть куда… Вы своим строгим видом словно предостерегали меня от чего-то. Но тут Павел за руку взял — пойдем.

Она вытряхнула из пачки новую сигарету, закурила.

— В Усть-Илиме стройка была большая. Выдали нам комнату в общежитии. Я там же уборщицей устроилась, к Новому году кой-каким хозяйством обзавелись. Счастливы были… Слышу однажды — бабы в общей кухне обо мне судачат. Кто-то из них Павла жалел: мол, мужик-красавец голытьбу подобрал, чукчу без приданого. Машка эта, видать, и говорить-то по-русски не умеет… Я нарочно перед дверью тапочками пошаркала, бабы заткнулись. Стоим, молчим, все своим обедом заняты. Я борщ сварила, принесла в комнату и давай плакать. Потом села маме письмо писать, а написала стихи. Павел пришел, спрашивает: «Чего грустная?» Нашел листок на столе и все у меня выспросил. «Дурочка, — говорит, — на фиг мне твое приданое, раздетая ты интереснее выглядишь!» Смеялся…

Соня забыла о лечении духовных недугов и отпущении грехов. Время потеряло отчетливость, секунды задумчиво перетекали из одной в другую. Соне было интересно переживать моменты чужой жизни, в которых, как выяснилось, и она, совершенно о том не подозревая, сыграла маленькую роль… Ах, вот почему близкие несли ей свои исповеди… Она просто умела слушать.

— А прочитайте мне эти стихи… Если можно.

— Да какие стихи! Ерунда.

Сказали — приданого нет…

А этот бесконечный свет

в придачу к звездам и луне,

любовь моя — приснились мне?

Ну разве не богат мой дом:

хрусталь — сосульки за окном,

чиста, как зеркало, река,

как наволочки — облака,

на ветках — иней кружевной,

и солнца золото со мной —

его тут через край с утра,

как вечерами — серебра…

Не моль и плесень в сундуках,

а целый мир в моих руках,

и знает пусть народ окрест,

что я богаче всех невест!

— Неплохо, — сдержанно похвалила Соня.

— Спасибо. — Она смутилась, польщенная. — Так и жили. Придет Павел с работы, а я ему — борщ и стихи. Весной заскучал по Украине. Поехали к нему на родину, она тогда еще заграницей не была. Новая родня приняла меня ни хорошо, ни дурно — никак. Но домик небольшой купить помогли. Я сына родила, через год — второго. Мальчиков моих… Как он их любил! Натрудится за день, устанет, а все равно с ними вошкается…

Сонина спина уловила вибрацию — по телу соседки пробежала судорога, током пробившая бесчувственный холод скамьи. Глаза снова ярко блеснули. Слезы? Нет, отсвет из окна. Рука поднялась в легком жесте и, чуть задержавшись на уровне груди, упала, будто надломилась в локте… И вдруг тишину прорвал полузадушенный крик:

— Они сгорели! Мои мальчики!

Притаившись в тени, Соня сидела не шевелясь, как мышь в западне. В голове гуляли сквозняки. За толстым окном в зале ожидания царила безмятежность.

— Я в магазин бегала, — хрипло прошептала Мария сорванным голосом. — Получаса хватило, чтобы жизнь наша кончилась. На похоронах… не плакала. Не могу при людях. Павел, пьяный, взъярился: «Хоть бы слезинку уронила! Спокойная, как все вы, якуты!» Со зла сказал, конечно… Домой стал заявляться поздно, часто выпивший, и я собралась уехать. Кое-как дождалась сорока дней. Что на поминках было — не помню, только глаза его злые. Чужой, жестокий, взял меня ночью грубо… Просто — взял. Я до утра глаз не сомкнула, пока он храпел рядом. Вот любовь моя — карусель — блуждает, кружится, не остановить… Оксана — подарок той ночи. Ему это имя нравилось. У дочки и губки, и волосы папины, и подбородок с ямочкой… Павел о девочке нашей не знает. Я уехала на другой день после поминок. Вернулась и не жила… не жила… Мать от Павла письмо получила, спрашивал, как я да что. А мне не до него совсем. Поняла, что залетела. И когда! В сороковины! Почти всю беременность пришлось на сохранении лежать. Чуть не померла.

Мария вздохнула. Кусочек пепла упал на изогнутую ножку скамьи. Зарница окурка, описав полукруг, погасла в каменной урне.

— Исполнилось дочке три года, и мы с ней сюда приехали. Здесь подруга моя школьная обосновалась. Помогла устроиться на завод, комнату дали. О Павле я старалась не вспоминать, да куда от сердца денешься… Если б не Оксана… Прошлой осенью прибежала дочка из коридора сердитая — коридор в общаге длинный, детворе раздолье носиться — и пожаловалась, что большие девочки «безотцовщиной» обозвали. Ясно море, думаю, взрослые слова повторяют. Но не без затей оказались девочки, не поленились Оксане растолковать, что это такое — безотцовщина. Руки-то у меня и опустились. Я для своего ребенка хоть звездочку с неба достану, а папу — как?! Дочь говорит: «Ты, мам, не плачь, я им сказала, что у нас есть папа — сосед дядя Коля». Оксана не зря Николая в папы записала, он ее баловал. То коробку дорогих конфет принесет, то книжку, а ко дню рождения специально для нее заказал куклу. Этих кукол одна маленькая артель мастерит — глухие художники, его друзья. Раньше дело у них вроде бойко шло, заказы даже из-за рубежа поступали, нынче все хуже, поэтому куда попало сдают, лишь бы деньги выручить. Анупама — тоже их работа. А та кукла мне почему-то сразу не понравилась. Красивая, но с тревожным лицом, глаза — не глаза, точно чаши печали… До того я не сильно задумывалась о щедрости соседа, ведь Оксана сама как куколка, все восхищаются, аж беспокойно. Тогда-то и дошло: тактика! Он таким образом ко мне клинья гнул. Поразмышляла я, и то ли дочкины слова душу разбередили, то ли еще что, захотелось чего-то стабильного, семейного… Николай симпатичный, добрый. Правда, немного вспыльчивый и… глухой. Вернее, слабослышащий, с нечеткой речью. В детстве от осложнения повредился слухом.

Мария внезапно поднялась и достала из урны бумажную коробку. «Что собирается делать?» — удивилась Соня. Разодранная в клочья коробка вспыхнула маленьким костерком.

— Руки погреем.

Лицо Марии, подсвеченное снизу, как лампадой, еще больше напомнило лик на иконе. Лицо было тревожным… глаза — чаши печали…

— Сперва жили дружно. Оксана к нему привязалась — папа, папа. Но через несколько месяцев я поняла: он мне в тягость. И Коля понял. Ревнивый был, начал добиваться, чтобы рассказала ему о Павле. Я объяснила: не сошлись характерами. Ни слова о сыновьях… Голову ломала, как теперь разойтись по-доброму, и все тянула из-за дочки. А тут друзья пригласили на новоселье. Я не хотела идти, будто чуяла, Коля настоял. Оксану к подруге отвели… В гостях он мрачнее тучи сидел, пил рюмку за рюмкой. Меня отчаяние разобрало. Махнула рукой: ну и глыкай! Назло все танцы подряд отплясывала, на него ноль внимания. Вышли на лестницу покурить с нашим профсоюзником, кумекали с ним, могу ли я переехать в другую общагу, и вдруг этот гад прижал к стене, давай лапать. Не успела я отпор дать, дверь открывается, и — Коля… Раненым зверем взревел! Глухие не знают, каким страшным бывает звук… Народ на площадку высыпал, профсоюзник со страху свалил. Николай пометался, схватил в охапку пальто-шапки, меня и — домой без «до свидания». В общаге орал: «Сука ты, слюха, плять!» Всех соседей на уши поднял. До этого никогда не матерился. Мне обидно стало. Не выдержала, говорю: «Я — шлюха, а ты — глухой!» Он по губам прочитал. Ох, думаю, что наделала! Да поздно, слово-то не воробей. Вот когда я Николая насмерть оскорбила, век себе не прощу… За нож взялся. Сейчас, думала, зарежет, а он — ухо… Сам кричит: «Я глухой, да? Я — глухой?! Будесь и ты!»

— Боже…

— Ничего, почти зажило. Две недели ходила как Ван Гог. Подруга подстригла, чтоб в глаза не бросалось. Ведь незаметно же?

— Абсолютно не видно, — поспешно заверила Соня.

— Николай заявление на себя накатал, дали год условно. Отличный производственник, характеристики — хоть в депутаты двигай. Прислал письмо, — Мария усмехнулась, — одного «прости» полстраницы. Жил у друга Ильи Хлебникова, в общагу — ни ногой. На днях пожаловал ко мне поздним вечером Хлебников: «Прости ты Кольку, не держи зла за душой. Любит он вас с Оксанкой, повеситься готов. Понятно — не вернешься, да и кто б на твоем месте… Умоляет только, чтоб простила. Вот, — протягивает пачку денег, — с книжки снял, Оксанку растить. Сказал, что порвет и выбросит, если не возьмешь». Огромные деньги, я сроду столько не видела и знала: не врет Хлебников. Николай правда порвал бы и выбросил. Такой человек. Ладно, думаю, а то мало ли что натворит. Хлебников помялся и говорит дальше: «Личная у меня есть к тебе просьба: не продашь ли куклу? Ту, которую он Оксанке подарил. Племяшке приглянулась». Я бы и даром отдала, не жалко, но ведь не моя вещь, дочкина. Замешкалась, а Хлебников настырный, стоит над душой, продай да продай. Я разозлилась, хотела Колины деньги в лицо ему швырнуть. Он испугался: «Смотри! На дитя же дал Коля, от сердца!» На улице уже догнала Хлебникова, куклу в руки сунула. Обнялись на прощание… На лестнице чувствую — карман на плаще тянет, и обомлела: вторую пачку запихнуть успел. Сумма — безумная! Это за игрушку-то, не новую, попользованную?! Мог бы на эти деньги пятьдесят кукол заказать своей племяшке или даже сто! Опять, поняла я, Николаевы штучки. Помчалась за Хлебниковым, он шмыг — и в автобус, прокричал только: «Не дури, мать!» Оксане я сказала, что Машу (куклу как меня звали) пригласили в игрушечную страну, и ей там понравилось. Собиралась потом купить любую, где попадется, поэтому глазам не поверила, когда Анупаму углядела в киоске. Повезло! Прямо индийское кино какое-то с хеппи-эндом… Денег должно хватить на квартиру в «деревяшке», может, и на диван останется, не на полу же дочке спать. И заживем мы с ней без иллюзий. Я для нее и мама, и папа. В лепешку разобьюсь, а в лучший садик устрою, затем — в частную школу, самую лучшую.

Мария говорила почти надменно, словно убеждала Соню в том, в чем Соня не сомневалась.

— Нет, не думайте, моя девочка неженкой не будет. Я Оксану всему научу. Она у меня посуду мыть умеет, вышивать пытается. Ее ведь, на кого бы ни выучилась, тоже бабья доля ждет. Бога стану молить, чтоб не такая, как у меня…

Выговорившись, она словно обессилела — руки устало упали на колени. И вдруг Соня услышала птичий звук — эта женщина смеялась!

— Ох, разболталась я! — выговорила она сквозь странный клекот смеха. — Вы, наверное, притомились от моих откровений. Сама не пойму, что со мной сегодня… Спасибо, что выслушали.

— Ну что вы, — пролепетала Соня, — все нормально, вам спасибо… э-э… за рассказ, было крайне… — и прервалась, с ужасом отмечая циничную насмешливость и глупость своих слов.

Они поспешили к входу.

Соня шла и думала, что в этот раз в ее советах никто не нуждался. Да и что могла она, Соня, успешная, счастливая… бездетная, посоветовать Марии? Вынужденная праздность заставила Соню войти в мир чуждых проблем, незнакомых стремлений, в мир, такой далекий от среды, к которой она принадлежала. Этот мир — примитивный и сложный, как сама жизнь, почти силком открылся перед нею во всей своей щемящей убогости. И красоте…

Перед дверью Соня оглянулась, ощущая спиной чужой взгляд. Но никого позади не было, кроме ночи, луны и звезд.

Утром радостная толпа беспрепятственно двинулась к летному полю. В самолете мать с девочкой и роскошной куклой разместились на передних сиденьях. Рассеянно кивнув Соне, Мария скрылась за высокой спинкой кресла. В уголках ее губ, уловила Соня, трепетали легкие морщинки досады. Между попутчицами выросла стена отчужденности. Мария, похоже, корила себя за стихийную откровенность, а Соня испытывала неловкость человека, ставшего случайным очевидцем чьих-то очень личных событий.

Набирая звук, заурчал мотор, Соня взглянула в иллюминатор на аэропорт и увидела в окне второго этажа одинокую фигуру. Высокий мужчина прижался к стеклу грудью, прильнул к нему лицом и скользящими ладонями. Выражение лица издалека, конечно, было не разобрать, но в красноречивом силуэте, во всей напряженной, скованной позе читалась глухая безысходность. Сродни отчаянию Икара, который всего несколько секунд назад удостоверился, что его крылья погибли.

Полет продолжался долго. В дрему проскальзывали фразы соседнего разговора. Слова нанизывались на нить неуловимой темы, как бусины.

— Такого вообще не бывает…

— Бывает…

— Да не может быть…

— Еще как может…

— И вы до сих пор верите?

— Не просто верю. Я на фотографии видела.

«О чем это они?» — лениво шевельнулась Соня и проснулась.

Фотография, да. Кукла с глазами Марии была дорога Николаю как память. Возможно, он заказывал ее со снимка, а Мария, отторгая беду и стремясь ради ребенка противостоять печали, не идентифицировала куклу с собой. Не по просьбе ли Николая индианку Анупаму пристроили в задрипанный киоск в аэропорту?..

Спать расхотелось. Соня уныло думала, что Саша ни к кому ее не ревнует, потому что, кажется, просто не любит. И она его не любит. И никогда не любила. Зато они удобны друг другу. У них все хорошо. Без иллюзий.

Соня все-таки уснула, и ей приснилось, что она стоит в зале ожидания у окошка киоска перед кучей шоколадных батончиков и бесконечно их ест. Она ест, уже чувствуя вместо сладости вязкую полынную горечь, а молчаливая толпа вокруг смотрит и смотрит ей в рот…

Когда самолет зашел на посадку, тошнотворные приливы въяве подкатили к горлу, застревая трудно сглатываемым, закладывающим уши пузырем. Лайнер наконец сел, и с Сони стряхнулись остатки сна. Жутко мутило, жить было противно. Скорее подкраситься, припудрить нос… осталось ощущение какой-то беспокойной незавершенности, недосказанности. Соня свесила голову со спинки кресла в проход: впереди мелькнуло и пропало красное пятно детского пальтишка.

Вслед за другими она автоматически пробралась по салону к выходу, понеслась в переполненном автобусе к зданию аэропорта, поцеловала мужа и окунула лицо в душистую прохладу цветов. Поймав ее мечущийся по толпе взгляд, Саша мимоходом поинтересовался:

— Солнце, кого ищешь? — и, не дожидаясь ответа, принялся рассказывать о работе, занудстве директора, чьей-то необычайной тупости…

— Вчерашнюю ночь, — сказала Соня невпопад.

Муж не врубился, о чем речь, но она ему не помогла.

Вечером были ожидаемые свечи, музыка, бутылочка не поддельного «Киндзмараули», свежайший торт с черемухой, как Соня любила, а Саша расстарался достать. А вот упоительной, один в один, близости с нераздельным полетом в райские кущи не получилось. Муж заметно расстроился, и, когда, щекоча Сонину шею усами, шепнул: «Солнышко, ты сегодня почему-то зимнее», — Соне почудилась в его голосе ревнивая нотка.

Потом они лежали спокойные, расслабленные, родные — пусть и без полета. Соня, благодарная за внимание мужа, рассказывала о Марии. Точнее, пересказывала ее исповедь. Саша как будто был весь жалость и сочувствие, но неожиданно хохотнул:

— Куда ухо-то девали?

Соня оцепенела. К горлу подступили давешняя тошнота и болезненный в своей настойчивости привкус той «сонной» горечи, а на ум пришло немыслимое в их индивидуальном лексиконе слово: скотина.

…Никогда больше не встречала Соня ту женщину с девочкой, хотя со времени сумасшедшего марта прошло немало лет, а они, должно статься, жили в этом же городе. Но пересечься и впрямь было сложно. Соня с Сашей купили квартиру в элитном районе и не имели причин посещать окраинные деревянные кварталы. К тому же, приобретя каждый свою машину, не пользовались услугами общественного транспорта. По вечерам супруги продолжали трудиться дома. Соня готовилась к докторской, Саша защитился давно. Им нравилась работа, нравилось состояние постоянного погружения в нее с отпускающим пары отдыхом раз в год в какой-нибудь новой, не виданной еще стране. Друзья завидовали их частым поездкам за границу, безмятежной, без сучков и задоринок, жизни. Саша помогал многочисленным родственникам устраивать в вуз юных олухов, Соня полюбила делать родителям и сестре щедрые подарки.

Она была счастлива.

Но раз в полгода ее посещал страдающий раздвоением личности март, после чего уютный налаженный быт вдруг с треском разваливался. Выхоленный дом начинал казаться комком скотча, а сама она — влипшей в него мухой. Соне хотелось по-бабьи выть, заламывать руки и драть на себе волосы. Она запирала дверь своей спальни и забивалась в угол кровати. Прижав голову к коленям, она крепко их обнимала, чтобы не поддаться дикому желанию бежать, бежать без оглядки — в снегопад, в темень, в никуда, лишь бы избавиться от непонятной вины перед собой. Душу Сони выворачивали тоска и жажда отдать себя кому-то целиком, без остатка, до последней капли крови. Кому — она не знала.

Саша деликатно подозревал, что приступы рыданий, изредка доносящиеся до него через стенку, свидетельствуют о приближении перехода жены из женщины в «девочки опять». То бишь в старушки. И ни о чем не спрашивал.

На следующий день Сонины разбитые пазлы возвращались на место, жизнь бесшовно схватывалась и снова становилась гладкой, ровной, будто из-под утюжка. И текла себе дальше в ожидании хеппи-энда. Как в индийском кино.

Такое красивое солнце

Аля и Лика вполне могли бы назвать учебный год каникулами. Каникулами от мамы с папой. Если честно, родители и летом не особенно утруждались присмотром за ними. Зато иногда вся семья ездила в путешествия на моторной лодке по большой реке или просто по грибы-ягоды на мотоцикле с коляской. Но едва начинала желтеть березка под окном, девочек снова полностью предоставляли самим себе.

Кто-то сказал: «Родители достаются нам, когда они уже слишком стары, чтобы исправлять их дурные привычки». Дурной привычкой молодых родителей Али и Лики была общественная работа. Кроме того, что мама с папой работали учителями, сидели на педсоветах и занимались воспитанием чужих детей, они постоянно ходили на всякие собрания и рейды, а дочки целыми днями гуляли одни на улице. Правда, по субботам их брали в клуб на репетиции.

То, что происходило на репетициях, называлось трудно-вы-го-ва-ри-ва-е-мым словом «художественна-самодеятельность». Папа высоким голосом пел соло. Мама к каждому празднику готовила какой-нибудь новый танец народов мира или гимнастический номер. Сидя на концертах в первом ряду, девятилетняя Аля сгорала от стыда, когда взрослый мужественный папа заливался соловьем, распевая «Джамайку» из репертуара итальянского ребенка Робертино Лоретти, а мама, к восторгу старшеклассников, махала ногами и кувыркалась на сцене, проделывая вместе с кульбитами непоправимые бреши в своем педагогическом авторитете.

Папа объяснил, что Джамайка — это остров Ямайка. Сестры удивились непроходимой глупости людей, назвавших место жительства таким странным именем, и дико хохотали на эту тему. Я — майка! Еще бы назвали «Ятрусы»!

Чтобы дети не мешали репетировать, худрук тетя Галя выпроваживала их в зал, где проводились массовые танцы, посещаемые всем селом. В набитом под завязку зале не хватало сидячих мест, и предусмотрительный народ тащил табуретки из дома. Густо пахло конюшней, духами и подмышками. Магнитофонные колонки трудились на пределе возможностей, выжимая из себя шум и грохот иностранной музыки, бойко стучали шары на ожившем в фойе бильярдном столе.

Слабая Лика не могла долго стоять и быстро засыпала. Уложив ее с чьей-нибудь помощью на широкий подоконник в ворох пальто, Аля с интересом наблюдала за свирепыми лицами скачущих пар и прислушивалась к громким сплетням глуховатых старушек.

— Слышь, Марусь, Катька-то за долгана взамуж вышла!

— А-а?

— За долгана!

— Да что ты г-ришь! Кто ж он по нации-то — якут, татар или русский?

— Кто его, лешего, знает!

— Ты, Семеновна, слыхала, что Мишка переспал-таки с этой Глашкой-оторвой?

— Ась? Да ну!

— Вот и гну!

— Надо же, мандавошка какая!

Вошки были для Али пройденным этапом. Однажды в их доме на несколько дней остановилась девочка из дальней деревни. Из-за вшей ее не брали в интернат, и мама мыла голову девочки вонючим керосином. Считалось, что он помогает при педикулезе. Когда вошки у девочки вывелись, голову пришлось мыть керосином уже Але. В школе она выяснила, что перед началом каждого нового учебного года керосиновой экзекуции подвергаются почти все ее одноклассники. Однако вошки с подозрительной приставкой «манда» были Але неизвестны.

Уходить с веселых танцев не хотелось, но репетиция заканчивалась. Родители торопливо одевали дочек, отец брал младшенькую на руки, и семья храбро выходила в мрачные сумерки зимней ночи.

По дороге Аля мучила маму вопросами.

— Мам, долган — это кто: якут, татар или русский?

— Долган — это долган.

— А кто такая мандавошка?

Мама споткнулась и по инерции немножко пробежала вперед. Аля повторила вопрос.

— Лобковый паразит, — ответила мама резко.

Хорошо, что было темно, иначе бы она увидела, как Аля съежилась от ужаса, потрясенная бранным словом, вырвавшимся из маминых строгих учительских уст. Аля, конечно, слышала и знала еще не такие словечки, но мама применяла свои самые страшные ругательства «паразит(ка)» и «обормот(ка)» в чрезвычайно редких случаях. Аля помнила, по крайней мере, всего два: когда она, прыгая с Ликой на закорках со ступеней, уронила ее, и сестренка сломала ключицу, и когда Лика свалилась в помойную яму, спасая оттуда щенка.

Аля ничего не поняла про мандавошку, но совершенно правильно сообразила, что эта водящаяся на лбу штука гораздо хуже и опаснее обыкновенной вши, живущей на голове.

В воскресенье мама с папой спохватывались и вспоминали о родительских обязанностях. Читали детям книжки, вырезали с ними снежинки и водили кататься на горку. Убедившись, что рядом нет учеников, они с буйным гиканьем и визгом скатывались вчетвером на больших самодельных санях. Накатавшись всласть, румяные родители, по очереди впрягаясь в сани, с чувством выполненного долга везли дочерей домой, и все продолжалось как всегда.

— Мамочка, а почему…

— Доча, некогда, видишь, я тетрадки проверяю.

Девочки ревновали маму с папой к ученикам, которым доставалось столько драгоценного внимания. Бабушка говорила маме, что внучки — беспризорницы. Если у нее случалось свободное время, она забирала Алю с Ликой к себе. Но бабушке с дедом тоже было некогда. Они работали в вечерней школе и так же без конца проверяли чьи-то тетради с домашними заданиями.

Как бы то ни было, детство из беспризорных похождений сестер складывалось вполне здоровое и счастливое. Больше всего они любили достопримечательности, которых в деревне имелось множество.

На знаменитом «круглом» месте за клубом по выходным дням, а порой и в будни, сходились в драке две улицы — Верхняя и Нижняя. Одна находилась на горе, другая под горой у озера. Дрались и взрослые парни, и ребята после школы, а после, помирившись, «верхние» родственники ходили в гости к «нижним», и наоборот. Все были родней вдоль и поперек, и что делили, почему дрались — история умалчивает. Эти незабываемые зрелища восполняли девочкам нехватку событий и отсутствие телевизора.

Площадку между магазином и школой украшал треугольный дощатый памятник павшим героям. Кто-то сделал под ним подкоп и натаскал сена для обитающей здесь бродячей дворняги Зинки. Аля с Ликой забирались туда и подолгу играли с толстыми Зинкиными детьми. Злющая дворняга девочек не гнала. Выходя на охоту за курами, она оставляла на попечение Али и Лики непослушных щенят. Возвратившись с добычей, благодарно лизала нянькам руки.

В каменистой речке у маслозавода рыбы было немного, однако сообразительная детвора ловила ее в большом количестве. Из трубы под мостом, находящимся выше, как бы на пороге, в глубокую бетонную нишу с большим напором хлестала вода. Мальчишки и девчонки постарше становились по краям ямы и, рискуя захлебнуться или сверзиться вниз, собирали в оттопыренные майки вовлеченную мощным течением рыбу. Получасовое балансирование в студеном водопаде вознаграждалось полным подолом ельцов и гольянов. По младости лет сестры не принимали участия в этой отважной операции, но неизменно получали удовольствие от одного только наблюдения. Кто-нибудь из удачливых рыбаков иногда отваливал им полные панамки плотвы.

А еще на окраине деревни возвышался Картошкин дом, старое овощехранилище. До этого оно было церковью. Храм не простил жителям осквернения: несколько лет назад в угол дома врезался грузовик. Пьяного водителя откачали, а трезвый пассажир погиб. Поэтому овощехранилище решили снести, пока же наглухо заколотили.

В народе о Картошкином доме ходили дурные слухи, и дети не упускали возможности погулять поближе к жуткому месту. Здесь Аля и Лика познакомились с одной из самых удивительных особенностей деревни — Матрешенькой. Так, с патриархальной жалостью ко всем убогоньким, сельчане звали карлицу с телом хрупкого ребенка и большой продолговатой головой. Наверное, тоненькая шейка уставала держать увесистый череп, и красные ленточки подрагивали в жидких косицах в такт мелкому трепету удлиненного лица. Оно было похоже на печальную лошадиную морду. Говорят, слабоумные любят все красное, и Матрешенька любила. Но светло-голубые, как прополосканное небо, Матрешенькины глаза вовсе не были бессмысленными. Они умели меняться. При взрослых заволакивались сонной пленкой и ясными, выразительными становились при разговорах с детьми. Говорила Матрешенька тихим певучим голоском, слегка заикаясь. Словарный запас имела небольшой, неправильный, но какой-то по-особому живописный и ласковый. Она знала массу детских поговорок и научила Алю многим из них. Если, например, одалживаешь кому-нибудь любимую книгу или игрушку, следует быстренько свернуть в кармане дулю и проговорить: «Эта книга (кукла, машина) принадлежит, никуда не убежит, ни в столицу, ни в село, ей у (имя) весело!» И вещь вернется обратно целехонькая, а иначе ты с ней распрощаешься.

Матрешенька рассказала, что в Картошкином доме живет племя комаров с человеческими лицами и ручками. На сотню обыкновенных комаров обязательно попадается один такой. Тот, кому повезет поймать в ладонь это волшебное насекомое, узнает от него всю правду.

— О ком? — в страшном волнении выдохнула Аля.

— Об себе и об любых людях, — объяснила Матрешенька, неверно поставив ударение в двух последних словах. — Слухай тонко, как писчит, и услышишь.

Алин одноклассник Толик принес из дома отцовский бинокль. Дети полчаса скармливали себя комарам в надежде услышать пророчества. Потом Лика не выдержала и расплакалась.

— Ты наврала! — заорал на Матрешеньку Толик, яростно расчесывая зудящие руки. — Ты наврала, нет говорящих комаров!

— А это что? — спокойно сказала карлица и показала крепко зажатый кулачок.

— Покажи!

Толик пригнулся с биноклем к Матрешенькиной ладони, с которой комар тут же взлетел, как с аэродрома.

— Эх ты, — укорила Матрешенька. — Я-то ловила-старалася, а ты упустил!

— Я успел, — пробормотал виноватый Толик, — я успел увидеть, какое у него лицо…

— Какое? — выкрикнули сразу несколько голосов.

— Кажется, человечье…

— А хотите, скажу, чье у него было лицо? — вдруг загадочно усмехнулась Матрешенька.

— Ну чье, чье?!

— Дяденьки того, что в машине разбился, — прошептала она.

Детей будто ветром сдуло. Больше никто, кроме Али, не смел приблизиться к ужасному овощехранилищу, да и она старалась обходить его как можно дальше. Но не было другой дороги к дому Матрешеньки, стоящему на самом отшибе, а Але нравилось бывать у нее в гостях.

Карлица жила с бабушкой, не по годам резвой старухой, бегавшей в деревне по подружкам.

— О-хо-хо, всего-то за семьдесят имям, совсем девчонки ишшо, а на ноги ленивы, — осуждала подруг бабка, собираясь в дорогу с гладко выструганной клюкой и объемистой сумкой. — Ну, вы тут покукуйте сами, чаю попейте, вот токась свежий заварила со зверобойником…

Дряхлый домик был похож на своих жиличек. Он, наверное, был ровесником бабушки и, как она, охал-покряхтывал. Единственное широкое окно светилось празднично и доверчиво. Время в избенке будто шло-шло, да и остановилось. Опрятные половички покрывали крашенные суриком щелястые половицы. Над столом блестела медная кухонная утварь, и белым лебедем выплывала из середины комнаты нарядная печь. Только деревянную икону в углу так засидели мухи, что лик святого еле угадывался.

— Почему вы с иконы грязь не смываете? — поинтересовалась Аля и получила резонный ответ:

— Мухи на святого садятся и сами святые делаются. Нельзя отмывать.

Матрешенька могла ответить на любой вопрос, хотя никогда не училась в школе. Аля спрашивала:

— Матреш, а чем долганы отличаются от русских, татар и якутов?

Карлица размышляла несколько секунд.

— Они долгие, потому — долганы. Телом долгие и жизнем, до ста лет живут.

— А мандавошки?

— Ну, эти-то — слова. Есть красивые слова — солнце, небо, котенок, а эти — плохие, вредные, я их и сказать боюся. И ты не говори.

— Разве котенок — красивое слово?

— А нешто — нет? Ты же котенков любишь? Ну вот. То, что любишь, — все красивое.

Алю притягивали к Матрешеньке не только ее ошеломительные знания и жгучее любопытство к ее внешней непохожести на прочих людей — главным было то, что карлица рисовала, как никто из Алиных знакомых. На полке над Матрешенькиной детской кроваткой возвышалась внушительная стопка альбомов с рисунками цветными карандашами и акварелью. В них помещались размышления и переживания художницы. Аля любила рассматривать рисунки и слушать, как Матрешенька их объясняет.

— Кто это? — Аля показывала на изображение головастой матрешки, рядом с которой ступеньками спускались еще три. Последняя, правда, выпадала из серии — с пропорционально сложенным телом и славным лицом, в котором чудесным образом угадывалась сплюснутая до нормальных размеров физиономия Матрешеньки.

— Это я.

Вовсе не из-за имени она ощущала себя матрешкой. В каждом воплощении прятался свой секрет: одна матрешка умела притворяться, вторая знала язык вещей, третья видела недоступное другим… Последняя не-матрешка была подлинной, настоящей Матрешенькой.

— Правда — не то, что ты видишь, а то, что есть, — пояснила карлица. — Я нарисовала правду.

По ее словам выходило, что где-то далеко существуют разные миры, и один из них, самый красивый и добрый, — Матрешенькин. Там она и должна была родиться. Но по ошибке ангелов, разносящих младенцев по разным мирам, Матрешенька родилась на этой земле, исказившей ее тело в глазах остальных людей, как в кривом зеркале.

— Потому что я — не тутошняя, и правда у меня другая.

— Покажи картинки о своем мире, — просила Аля.

Но Матрешенька его не рисовала.

— Я же там не жила.

Зато она с охотой комментировала свои «земные» рисунки. С них, сияя яркими глазами, смотрели прекрасные пушистые создания.

— Это цветы, как мы их не видим.

— А это что?

Аля всматривалась в бурные красочные мазки. Несмотря на кажущийся беспорядок, картина имела вполне завершенный вид.

— Музыка.

— А почему у этого человека внутри змея сидит?

— У каждого внутри сидит змея. У добрых малая, а у злых шибко толстая делается, перестает помещаться и глотает их изнутри.

— Ой, и здесь змея под землей!

— В земле тоже своя змея. Видишь — люди радуются, пляшут, дома у них пригожие… А разозлят змею — и она всю землю заглотает вместе с людями.

Картина почему-то называлась «Такое красивое солнце».

Все существа на рисунках слегка смахивали на саму Матрешеньку — с большими головами на тщедушных телах. Это был все-таки не земной, а волшебный мир, где очеловеченная природа улыбалась разными лицами. В нем, отмеченном наивным очарованием, жили кроткая правда и смутная тревога, жила любовь… Аля узнала, что делают взрослые люди, деревья и звезды, когда остаются одни. Все их выпуклости вкладываются в дырочки друг друга, чтобы совсем слиться, и они танцуют любовь. Матрешенька безмятежно сообщила:

— После танца рождаются детки, цветы и звездочки.

Вечером, задыхаясь от невыносимой нежности открытия, Аля рассказала о нем маме.

— Что?! — Мама отшатнулась от нее и убежала в комнату к папе.

Аля забеспокоилась. Перед сном она на цыпочках подошла к кухне. Мама, кажется, что-то не так поняла, и девочка подбирала слова, чтобы объяснить снова, не теряя всей прелести… Родители говорили о Матрешеньке. Аля притаилась.

— Карлицей она стала из-за матери, — говорила мама отцу, — та прятала беременность до последнего, перетягивалась жгутами. А ребенок оказался живучим. Ну и бросила бабке, уехала куда-то, с тех пор не показывалась.

— Сколько лет этой уродке? — спросил папа.

— Ой, не знаю. Чуть старше меня, наверное.

— Следовало бы поднять вопрос об ее вредном влиянии на детей.

— Оставь, — вздохнула мама. — Надо девочкам няньку нанять…

Больше Аля к Матрешеньке не ходила. Сестер вообще никуда не выпускали — ни к дворняге Зинке, ни на речку к рыбному водопаду, а от Ликиных восторгов по поводу побоищ на «круглом» месте мама пришла в ужас.

Неделю девочки сидели дома взаперти. Потом появилась няня Анисья Николаевна. Они проводили с ней все свободное от школы и садика время, прежде такое радостное и раздольное, а теперь обмелевшее до неузнаваемости.

…Время свернулось в снежный ком. Сестры не заметили, как покатились по нему, словно в пущенных с горы санках. Санки мчались вперед быстро и все быстрее, затем чуть спокойнее, медленнее, вбирая в себя дни, месяцы… годы… Однажды, сидя в Алиной кухне, сестры вспоминали деревню и детство. Встречались они редко — у обеих были семьи и куча работы, включая общественную.

— Помнишь танцы? А «Ятрусы» помнишь?

Они смеялись, смеялись, и вдруг Лика резко замолчала.

— Знаешь, — проговорила она спустя минуту, — я письмо от одноклассницы получила. Пишет — Матрешеньку убили…

— Как?! — закричала потрясенная Аля.

— Бабка умерла, Матрешеньку некуда было девать, и поместили ее в дом инвалидов. Она сбежала, вернулась в деревню. В домике, конечно, не смогла жить одна. Стала побираться по людям. Летом на магазинском крыльце сидела, рисовала, собирала копеечки. Там ее какой-то алкоголик походя стукнул по голове, шейка свернулась… У нее же была тонкая шейка… Рисунки по всей улице валялись, пока их не растоптали…

Лика заплакала.

— Матрешенька была мудрой, — тихо сказала Аля.

— Да, — шмыгнула носом Лика, — благодаря ей я научилась видеть правду…

— Когда? — удивилась сестра. — Ты же с ней почти не общалась!

Лика улыбнулась сквозь слезы:

— Еще как общалась. Можешь считать меня фантазеркой, но я думаю, Матрешенька умела растягивать время. Она находила его по отдельности для нас и для многих других.

— Почему ты никогда не рассказывала об этом?

— А ты?

Лика ушла. Аля помыла посуду и зашла в детскую. Четырехлетний Димка сосредоточенно что-то рисовал, но, увидев мать, бросился к ней:

— Ма, смотри, какое у меня получилось красивое дерево — с глазками и с ротом!

У нее замерло сердце.

— С ротом?..

— Ну, с губами такими.

— У деревьев есть глаза и рот?

— Есть, — уверенно кивнул малыш. — Разве ты не знаешь?

2005

Теща

О Прасковье Ильиничне Пасеевой, Пасенчихе-ведьме, ходила в деревне нехорошая слава. Хоть была одноглазой да хромой, но не из тех, на кого пальцем показывают, — откусит палец целиком и не подавится. Завидев ее, клюкой согнутую, шкандыбающую к магазину, бабы прекращали галдеж, будто рты подолами заткнуло. В строю натужных улыбок Пасенчиха проходила со своим глазным некомплектом гордо, как Кутузов на параде. Зыркала туда-сюда лютым угольным бур калом, присматриваясь то к одной бабе, то к другой. Словно обмылком по чужим глазам мазала, аж щипало. Такой жутью веяло от аспидного взора, что впору было забиться на земле в рыданиях, и однажды у беременной Таисии Волокушиной выкидыш случился. Правда, через месяц, ну так и что — порча-то сквозь любое время достанет…

Был, стало быть, у старухи дурной глаз, черный и по цвету, и по производимому от взгляда действию.

Через этот-то поганый глаз единственная дочь Прасковьи Ильиничны, красавица и певунья Наталья, чуть напрочь в девках не осталась. Как глянет мать на потенциального жениха, так его и видали. Уже все Натальины подружки до последней костлявой худобы Ульянки замуж повыскакивали, а ее не берет никто.

Поговаривали, что неродная она Пасенчихе — никто хромоножку с мужиком не наблюдал. Может, украла где Наташку ребенком. Но в подробности вдаваться страшно — вызнает колдунья, сглазит. Ну ее, злыдню, к лешему…

Спелость из Натальи так и перла. Спереди в грудях перла и сзади ниже спины, по которой пшеничная коса лохматилась с добрый канат толщиной. Глаза взглядывали загадочно, нездешне. Были они чуть косоватые и темные при коже такой белой да шелковой, что завистливые бабы говаривали: мажет, мол, ведьма дочь после бани особым маслом из крапивных семян, на выжимке из лунных лучей замешанных…

Вот на этой-то кожной блескучести и запнулся взглядом, да и ослеп бригадир Леонтий Павлович, когда Наталья сверху зарод правила. В тот же вечер, ни словом не перебросившись, ушел он от признанной деревенской модницы продавщицы Дуськи в эмтээсовскую общагу к трактористам. Даже к матери своей, тревожным сердцем о произошедшем вызнавшей, в первый раз не пришел поговорить за жизнь. Так и прокуковали Дуся с матерью одни у самовара за полным столом с городскими яствами.

А Леонтий Павлович в тот вечер лег на казенной койке рано. Успокоить надо было разгулявшееся в маяте сердце.

В обед на сенокосе торкнулся в кусты у протоки, хотел освежиться, да заметил купающуюся нагишом Наталью. Заметил — и нет чтобы уйти потихоньку, так и просидел в кустах, на радость комарам, краснея от стыда, как застуканный за подглядкой мальчишка.

Наталья была одна. Лежала на воде вниз спиной. Коса — короной, ресницы бахромчатой тенью на щеки падают, грудь вразлет рыльцами, излучинку живота течение оглаживает…

Никогда еще Леонтий Павлович не чувствовал в себе поэта. Он поэтов до того момента даже не очень уважал, какой от них толк. Ну, кроме Пушкина, конечно. А тут вспомнил из школьного: «Я помню чудное мгновенье, передо мной явилась ты…» и подивился: надо же, будто про него писано. Вот она, настоящей-то поэзии силища. Так хитро сплетено, что любую строчку читай — не промажешь. Все про него, Леонтия Павловича. И вдруг захотелось самому что-нибудь этакое выдать — эх! Чтобы каждый прочел и понял — любовь.

Стих получился не хуже, чем у других:

Нет девок в нашем селе

Н. Пасеевой стройнее.

Пупок ее как десять копеек,

Но только еще красивее.

Подумалось: как я ловко про пупок-то завернул! Остальные поэты все про глаза, про брови норовят, а тут нате — пупок! Попробуй-ка лучше и новее придумать.

Если бы кто Леонтию Павловичу сейчас сказал, что был-де много веков назад такой царь Соломон, который со всеми прочими прелестями тоже восхвалял пупок любимой, Леонтий Павлович бы не поверил.

Сильно зудело рассказать о нечаянно открывшемся лирическом даре мамаше, но не мог. Во-первых, Дуська там ошивается, слезы льет. Во-вторых, не поймет мать. Где бедняжке понять-то с ее начальным образованием такую тонкую науку, как поэзия. А кому другому и вовсе не расскажешь — засмеют. Так и ходил, зажав рот, чтобы не выскочило ненароком.

Видно, солнечный блик от Натальиных коленок шибко ослепил сознание бригадира, если он забыл о Прасковье Ильиничне. Пришедших сватать дядек Леонтия Павловича Пасенчиха встретила неласково. Даже в хату не пригласила. Так и разговаривали во дворе, будто о кобыле с жеребцом договор вели. Ничего ни утвердительного, ни наоборот старуха не сказала. Следовательно, дала согласие.

Свадьбу сыграли скорую. Леонтий Павлович торопился прильнуть к нежным рыльцам Натальиных грудей. Да и чего годить-то, оба в возрасте, люди занятые, не до свиданий при луне.

Поначалу все было пристойно, потом народ нажрался и затеял потасовку. Зачинщицей выступила продавщица Дуська. Выдув в одиночку полпузыря водки, разобиженная отставница неожиданно подняла вопли в смысле того, что проклятая ведьма Леонтия Павловича приворожила.

Мамаша, недавно больше всех Дуську жалевшая, тоже плохо закусывала от волнения — все-таки единственный сын впервой женился. Поэтому с ходу вцепилась крикунье в бараний перманент. Ну и поднялось: те за тех, эти за этих, куча-мала выкатилась за ворота. Но и кончилось все быстро. Люди расходились довольные: какая свадьба без драки?

Из неприятного остался на памяти у Леонтия Павловича лишь царапнувший душу короткий диалог невесты с Пасенчихой.

— Старой он у тебя, Наташка.

— Так ведь и я не молода, мамань.

— Руки жадные, да не ухватистые. Голова открытая, а заглянешь — пусто. Такому в люди не выбиться.

— А это мы посмотрим, мамань. Тебя слушать — старой девкой остаться.

Сказала Наталья последнее, пунцово полыхнула щеками, поглядела на жениха с досадой и вышла в сенцы.

Ночью честно было все, что после свадьбы полагается: ложе брачное, застеленное новой простыней с кружевным подзором из приданого, тело сладкое — точно червем в яблочную мякоть вгрызался. Но в ушах еще долго стоял ехидный голос новоиспеченной тещи. Обидно: какой он старой? Тридцатник всего разменял. А что не женился допрежь, так причина была. Перебирал долго, пока о блескучие Натальины коленки не спотыкнулся. Знать, судьба.

Решил назло Пасенчихе выучиться заочно на агронома, во как. А еще — дом новый поставить.

Так схлестнулись упрямство Леонтия Павловича и тещина вредность, что за полгода выросла на унавоженной взаимной антипатией почве видная издалека пятистенка с просторным двором. И насчет учебы Леонтий Павлович расстарался: вытянул диплом всего с двумя тройками, и то «по мату», как говаривала мамаша ученого агронома:

— Оно тебе надо, кажный день башку по мату до утра трудить?

Права оказалась мать. Ни диамат, ни истмат Леонтию Павловичу в жизни и в его славном труде знатного картофелевода не пригодились. Но знатность позже пришла, а вначале, через четыре месяца после новоселья, заголосило в доме первое дитя — Анютка.

— Девка — хорошо, нянька сыну будет, — радовался Леонтий Павлович.

Когда год спустя родилась Катька, отец был уже не так рад. Однако хорохорился:

— Где одна, там две…

Ну а рождение третьей, Танюшки, вовсе раздосадовало. Даже напился вдрызг против обыкновения.

Никогда не узнала Наталья, что, пока в родилке лежала, супруг в первый и последний раз налево сходил. «Лево» было знакомое, как пять пальцев, и звалось Дуськой.

Продавщица приняла бывшего хахаля с собачьей грустью под низкими веками, с лаской в словах, будто не пролегло между любовниками лет разлуки. И снова красовались на столе колбаса копченая краковская и конфеты с орехами. А мужской природной приязни со стороны Леонтия Павловича так и не случилось, как ни старался. Опростоволосился мужик. После не шутейно думал: теща «позаботилась». Возвращался огородами с чертыханьем, спотыкаясь о полуметровые кабачки, намекающие нахальной вздернутостью на его оплошность. Неловко перепрыгнул через изгородь, во весь рост растянулся и тукнулся носом в угол теплицы. А поднял глаза, и… тута-ка она, теща окаянная! Стоит себе, руки в боки, зрячей стороной в лицо жгуче уставилась.

У Леонтия Павловича от ужаса волосы дыбом поднялись, уши загорелись, как свежевыдранные. Всего-то слово процедила ведьма, а точно ледяной водой окатила:

— Бракодел.

К чему было сказано — не понять. То ли к его с продавщицей недоразумению, то ли к тому, что Натальина родовая сила опять его мужицкое семя к женскому полу перехлестнула…

К счастью, обе бабы, что теща, что Дуська, про Леонтьев позор не проболтались. И на том гран мерси, культурно выражаясь.

Пока то да се, пока Леонтий Павлович занимался картофельной селекцией и ездил на всякие научно-практические сельскохозяйственные конференции как один из лучших картофелеводов края, любовь его к жене становилась все злее. Имелось с чего. Он-то с годами осел, обрюзг, а Наталье хоть бы хны, словно не рожала вовсе. Все такая же обтекаемая в талии, пышная в нужных местах, кожа на груди в вырезе кофты блестит и светится. Мужики молодые заглядываются, след да след за такой.

Мамаша Леонтия Павловича по новой моде сыщика наняла — соседского недоумка Васятку. Глупый-то он глупый, да не настолько, чтобы за скорой деревенской любовью не подглядеть. Сам до этого дела охочий, в смысле до подглядывания. Платила за слежку мамаша справно, бартером — то капустными пирожками, то миской ранних помидоров. Невдомек ей было, что на ее частного детектива совершенно безвозмездно, из чистого следовательского интереса, работает целая армия помощников-мальчишек. Всей деревне известен был каждый шаг Натальи, о чем вечно судачили бабы у магазина: кому улыбалась, с кем говорила да кому глазки строила.

А той — как с гуся вода. Ну и что — слежка. Она об этом знала и только смеялась. Не за чем следить-то. Наталья была — один Леонтий Павлович знал, хоть и не верил — на любовь замороженная, ей мужские ласки до лампочки. Только воспитание дочерей ее и занимало. Да вот еще о несостоявшемся сыне печалилась.

Уж в четвертый-то раз сын непременно получится — Леонтий Павлович в эту веру крепко уперся. Засела в нем такая заноза оттого, что тайно предпринял он, партийный человек, одно дело в городе, о котором даже мамаше нипочем бы не признался. Сходил в церковь и свечку поставил. Даже помолился, как мог, о нем, желанном. О сыне. И когда Наталья понесла, перед сном, будто ненароком коснувшись ее пупка пытливыми пальцами, старался рентгеновски напрячь селекционное умение, вызвать в эмбрионе рост необходимых для мужского пола органов. Живот у жены и впрямь был не такой, как при первых трех беременностях, непомерно большой, угловатый, и сидел низко.

— Не иначе, пацан, — льстила мамаша, ревнуя к Наталье и пытаясь выудить сыновние секреты. Он теперь ей мало что рассказывал.

А Пасенчиха молчала, загадочно поглядывая угольным оком. И чего только ни мерещилось зятю в ее взгляде: все черти в гостях, чур, сатана, тьфуй три раза через левое плечо, стук-стук по дереву…

Леонтий Павлович сидел в конторе, когда позвонила фельдшерица. Пришла, мол, Наталья, схватками мается, узнавай к вечеру о результатах своего труда.

Домой летел, как глухарь на ток: «Сын! Сын! Сын!» Не слышал, не видел ничего на пути. Чуть не раздавил торопливой подошвой перебежавшего дорогу черного котенка. Едва тот, бедолажка, пискнув, из-под сапога успел вывернуться…

И только зять ногой на порог, как теща с телефонной трубкой из комнаты высунулась:

— Тебе звонят.

По лицу ничего не понять, вылитый Чингачгук, перья ей вороньи в тощий зад…

Ну вот, а причиной того, почему спустя полчаса вызванный Пасенчихой сосед снял знатного картофелевода с крюка в сарае, была не лишенная ехидства весть акушерки, что принесла Наталья двойню девок.

Леонтия Павловича словно пришибло. Больше о сыне в доме не заговаривали, как в ином доме о веревке. Девки росли, а больная тема была закрыта наглухо, задвижкой в истомленной печи.

Там и к внукам начали годы подходить. Анютка на выданье, не дозовешься вечерами с клуба. Катька с Танюшкой в учебу крепко вдарились, но и то по танцам нет-нет да прошвырнутся. Двойня-малолетки, отцовские любимицы, в таких раскрасавиц обещали вызреть, что от одного взгляда сердце щемило в тревожной радости. Хотя, все же втайне считал Леонтий Павлович, ни одна не превзошла красоты матери.

Бывает же такое — щедрая женская природа словно законсервировала Наталью. Только лучистые белые прядки вплелись в завитки на висках. Распустит косу на ночь, расчешет волосы частым гребнем, и падают, до самых колен струятся по ласковым изгибам тяжелые пшеничные волны. Леонтий Павлович насмотреться не мог на это диво. Даже подустав в полях, стыдно сказать, все равно к ночи молодо ощущал в себе мощное брожение живых мужицких соков. Вот и успокоился на пустых, без взращения семени, но до блаженного беспамятства приятных засевах Натальина лона. А что еще делать-то. Не вешаться же вдругорядь.

И все бы ладно, да теща взлютовалась. Совсем не стало Леонтию Павловичу житья от старухи. Теперь уже, не скрывая презрения, при жене бракоделом называла. Тоже, видать, внука ждала, старая ведьма. Начала козни строить. То куда-то спиртовую заначку затырит, ищи до умопомрачения, то изгородь вместо зятя поправит, а девок на тонкие попреки сподобит.

Накопив обиду, Леонтий Павлович молча скрипел зубами. Решил во имя любимой жены терпеть до последнего. Но от мыслей-то не спрячешься, и привычка появилась, чуть какая неудача, в уме на тешу сваливать. Неурожай, засуха или, обратно, гниль дождливая, все она виновата, глаз ее худой. И себя по секрету считал порченым. Что-то, видать, она с ним хитрое сотворила, повернула его мужскую силу на законную кровать, а в сторону шагнешь — немочь.

Разок мелькнуло: женился б на Дуське, может, сына подарила бы… Специально в магазин сходил. Не-е, не по резону, просто так, поглядеть только.

Продавщица в соломенных бобылках осталась, вот жалко. Правда, сплетничали, завклубом к ней похаживает. Бывает, и поколачивает после утех. На вид мужик вроде приличный, интеллигентный, одеколоном за версту прет… Ну да сельские и ангела в покое не оставят, найдут, как активным словцом зацепить.

Увидела Дуська Леонтия Павловича, просияла. Во рту — золото, в ушах — серебро, тощий задок яичком оттопырила, перегнулась через прилавок в расчете на то, что вырез на груди пошире распахнется. Расплылись полузасохшие титьки по столешнице медузами…

Шел Леонтий Павлович домой, весело посвистывая. Нет, не понимал он завклубом. Как эдакое страхолюдство может нормальному мужику нравиться? Поди, и метелит-то он Дуську со злости на себя. Вспомнился Натальин перламутровый коленный отлив, и от одной мысли в штанах, как у пацана, заядренило. А тут бабы навстречу. Пришлось в кармане рукой придержать, вот срам.

…С одного гектара удалось снять шестьсот центнеров картофеля. Немудрено — сорок тонн навоза на гектар вложили и столько же суперфосфата. А соли калийной сколько, а золы, а аммиачной селитры… Не за так просто выбрали Леонтия Павловича председателем. Накося, выкуси, теща дорогая, не по твоим пророчествам выбился-таки зять в начальники.

И началось: посевная, уборочная, строительство фермы, борьба со спиртным. Бумага специальная из райкома пришла за здоровый образ жизни. А в первом же ряду злостных нарушителей, смутителей трудящегося народа спекуляцией ночной водкой — она, Пасенчиха.

Опозорила на всю деревню. Прописал теще всласть по первое число. Весь день настроение праздничное было. Потом сам же ту штрафную бумагу из сейфа выкрал и, багровея шеей, изо всех сил изображал праведный гнев: куда документ дели?! Пришлось из-за Натальи грех на душу принять, больно уж убивалась. Опять позор, потому как актер из Леонтия Павловича оказался неважный. Секретарь с бухгалтером головы в смущении опустили, за его же представление стыдясь. Ну и черт с ними, главное — бумаги нет, а с тещи он за подлянку по-родственному спросит…

Потом еще было. Кто-то в товарищеский суд подавал. То ли Пасенчиха тогда часть огорода у соседей оттяпала, то ли они у нее, а она за то дрожжей им в уборную накидала. Дерьмо взошло по жаре вонючей опарой, залило задний двор… Всего не упомнишь. Люди Леонтию Павловичу в глаза кололи: не последний в районе авторитет, а с собственной вредоносной тещей совладать не умеет. Наталья пыталась мать усовестить. Добилась лишь того, что Пасенчиха вообще перестала к ним ходить. Леонтий Павлович рад был, но старшие дочери, студентки, как приедут из города, чмок-чмок родителей и, не попив чаю, сразу к бабке. Младшие после школы тоже к ней в первую очередь.

Леонтий Павлович бесился от ревности. Боялся, что нахватаются у старухи ведьминской заразы. Но запретить бегать к ней не мог, да и не послушались бы. Допрашивать начнешь — глянут в несколько пар чернущих глаз, хоть святых выноси…

Так продолжалось до тех пор, пока теща не заболела. Двойняшки вообще в открытую к бабке переселились. Наталья стала укорять: нехорошо, люди косятся, говорят, что забыли о матери, только девчонки малые и ухаживают за больной…

Леонтий Павлович взорвался:

— Снова напакостит, так другое заговорят! Не угодишь этим людям!

Наталья заплакала, ушла в комнату, а его как с цепи сорвало:

— А помрет — так нарочно зимой, в мороз, чтоб мне по мерзлоте могилу копать тяжелее было!

Откричался в воздух и пошел в комнату утешать жену. Вечером, тихо матерясь, отправился по ее просьбе поколоть старухе дрова. Зашел в тещин дом, да так и закаменел в дверях.

Посреди горницы на гостевом столе свежо желтел новенький гроб. В нем лежала больная Пасенчиха и сумрачно глядела на него живым прищуренным глазом.

Леонтий Павлович сказать ничего не смог, лишь рукой махнул. После Сеньку-алкаша упросил за бутылку разобраться с дровами.

Снег в том году сошел рано, в марте. Все было готово к пятидесятилетнему юбилею Леонтия Павловича. Пригласили начальство, нужных людей и ту часть родни, которая не понаслышке знала о правилах поведения за столом. Обещал приехать сам Второй. Уважил, помня о совместной охоте в этих богатых зайцем и уткой местах.

Наталья с любовью накрывала столы к приезду высокого гостя, когда от Пасенчихи с круглыми от ужаса глазами, но пока еще не плача, прибежали двойняшки с сообщением, что бабушка лежит без движения и, кажется, не дышит. Наталья тут же обо всем забыла. Сначала рухнула на диван, затем подскочила и ринулась к двери. Сбила с ног как раз входившего райкомовского гостя и побежала, голося, по дороге.

Второй поднялся не без труда — зашиб копчик. Леонтий Павлович подхватил его под руки, повел к столу, бормоча извинения.

— Ничего, ничего, — морщился Второй, — понятное дело, как же… Такое несчастье, — но вид у него был оскорбленный.

Юбилей накрылся медным тазом. Однако не поворачивать же гостей несолоно хлебавши. Спешно притаранили с избушки гроб с покойницей, отрядили Сеньку-алкаша с дружками на погост, снабдив довольствием и лопатами…

Скорострельные похороны Леонтий Павлович спроворил с такой снедью и речами, о каких еще долго помнила вся деревня, потому что вся деревня и явилась в председательскую пятистенку. На поминки не приглашают, это не юбилей, а слух о смерти Пасенчихи облетел дома со скоростью гагаринской ракеты.

Райкомовец чуть было не уехал, но потом рассудил, что его дело здесь десятое. Зато по причине нежданного поворота событий можно не вручать слишком дорогого, на его взгляд, подарка — ключей от автомобиля «ГАЗ», о чем распорядился в хвастливую минуту щедрости Первый. Его тоже, конечно, пригласили, но не пожелал приехать. А теперь не совестно поприжать подарок, отдать районной библиотеке, давно просят.

Второй остался и не пожалел. Стол ломился и до погребения, и после, старушка, судя по всему, была замечательная, Леонтий Павлович плакал почти без остановки. Второй растрогался, наблюдая это неприкрытое человеческое горе. Все там будем, все, Господи, прости меня, партийного босса грешного… Смотрел на почившую с умилением. Вот простая русская женщина, труженица, мать, и красотой природа не обделила: нос прямой, черты лица правильные, сухие и благообразные, как у Богородиц на иконах. Да и дочь красавица. Сильно на мать походит, только светлее. Живая, нежная, теплая…

От обилия чувств гость толкнул на могиле речь о корнях, о родной земле, которая примет к себе славную дочь советского народа. Сказал броско, ярко, сам был в восторге. Размякнув, подумал, что в следующий юбилей, когда уже он, Второй, будет Первым, Леонтий Павлович по его распоряжению непременно получит заветные ключи от машины. Но, приехав в город, забыл об этом и не без артистизма рассказывал, как он отправился на юбилей, а попал на похороны. Женщины ахали. Второй, весьма довольный произведенным эффектом, еще долго с уважением вспоминал щедрость поминального стола и непритворные председателевы слезы.

На третий день подошла к Леонтию Павловичу Танюшка. Укоризненно глянула бабкиными глазами на испитое с горя отцовское лицо и молча вручила ему конверт. Тут же двойняшки хором встряли:

— Бабушка передать велела.

На конверте одно слово было написано: «Зятю».

Вскрыл Леонтий Павлович письмо не без опаски — вдруг змеюка какая выползет. От ведьмы и после кончины всего можно было ожидать, вплоть до террористического акта. Но выпали из конверта несколько зерен, и ничего больше, сколько он в него ни заглядывал, даже весь порвал.

Понял Леонтий Павлович, что нужно ему почему-то эти зернышки съесть. По наитию или как, но понял. «А-а-а, — вскинулся в порыве, — умирать, так пусть. Жить неохота. Все равно опозорился с юбилеем на весь белый свет. Знать, отравленные зерна подсунула ведьма перед тем, как в ад нырнуть».

Пожевал задумчиво — укроп укропом. Вкус знакомый. Тот сорт, какой в квашеную капусту кладут. Ждал день, два: нет и нет смерти, даже не прохватило. Ну, и забыл за делом. Потом посевная началась, до смерти ли.

К лету Наталья стала чего-то смурная, начала жаловаться на нездоровье, боли в спине. Сама раздалась вширь, в прежние халаты уже не влазила. «Годы, — с грустью думал Леонтий Павлович, жалея жену. — Все ж таки за сорок бабе. Может, климакс начался, или как это у них там называется…»

Осенью «климакс» зашевелился. Наталья кинулась в город к гинекологу. Там подтвердили: рожать придется, аборт делать поздно уже.

Приехала вся больная, не знала, как доложить мужу. А Леонтий Павлович никак не мог понять, чего она носится, точно угорелая, с зардевшимся помолодевшим лицом. Прежней ревности подпустил. Дал себя уговорить на просмотр нового кинофильма, чтоб угадать, на кого она в клубе шибче смотреть будет. На завклубом глянул грозно, тот аж забеспокоился, тощими ножонками в стиляжьих брючках застриг от испуга. Будешь знать, городской шмендрик, как на наших баб пялиться. Не удержавшись, Леонтий Павлович и с маманей, как прежде, сдуру пошептался о своих опасениях… И лишь когда Натальин живот попер вперед, дошло. Ахнул смущенно:

— Что удумала-то? Мне полтинник, Анютка на выданье, а ты!

Жена заплакала, кинула со злыми слезами:

— Я, что ли? Не ты ли, кобель старый, лазишь и лазишь на меня до сих пор? Как дочкам теперь скажу?

Леонтий Павлович присмирел. С новой силой поднялись из глубины мысли о сыне. Но уже не говорил об этом, боялся надежду спугнуть. Хотя чуял что-то — зрело, увесисто, матерым мужицким нюхом чуял, как старый кедр, звеня сердцевиной, чует приближение весны…

А дочки ничего, они только радовались и предвкушали, что будут с дитем нянькаться. Сами комнату выбелили, детскую кроватку вынесли из кладовки, белой эмалью покрасили. Анютка мягоньких пеленок из ветхих пододеяльников загодя нашила.

…Сын родился к зиме, здоровенький, крупный, завопил сразу крепким басом. Выдался в смуглую черноволосую родню Леонтия Павловича — единственный из всех детей.

«Не подвела, старая», — с непривычной нежностью подумал о теще Леонтий Павлович после того, как едва оклемался от радости через неделю. И в честь рождения долгожданного сына простил покойницу раз и навсегда.

Сервиз на двенадцать персон

Сорок пять лет — это, если взглянуть с невысокого места, не так уж много. Всего-то половинка обещанной дедами-старожилами жизни. Обидно, что промелькнули, как автобус за углом. Но вспоминать начнешь — и вот оно, рядом, и молодость, и все, что к ней прилагалось: свидания с небесноглазым пилотом (мамочка, я летчика люблю), слова и ночи, такие медовые, что хотелось навсегда утопнуть в их сладости, жизнь будто на изломе, на вздохе-вскрике обморочных поцелуев. Через какое-то время — его мелкие измены, вроде бы даже необходимые для сугреву и пылкости чувств, а по прошествии нескольких месяцев — крохи рассеянного внимания, жадно собираемые ею в копилку любви.

Из материального в копилке остался германский фарфоровый чайный сервиз на двенадцать персон, подаренный им 8 Марта в самом апогее отношений, — конфеты же были съедены, и цветы засохли. Нина поняла, что беременна, но было поздно что-нибудь предпринимать, а летчик-залетчик уже не церемонился и честно сказал:

— Что ж ты, глупышка, не предохранялась-то? Видела ведь, не семьянин я по нутру.

Окна от тоски дымились и плавились. Нина поверить не могла, прямо как Винни Пух: «Куда мой мед деваться мог?» — а он смог, липовенький, и дальше потек по глупым девкам и семьям, капая всюду сладким своим медом-ядом.

Когда оконная рама перестала сводиться к фокусу неуловимого летчицкого силуэта, Нина родила дочку Верочку и разбила копилку. А сервиз разбивать не стала — зачем? Поставила на полку, но не пользовалась им. Какой-то он был неродной в ее простенькой комнате и жил за стеклом серванта своей отдельной заграничной жизнью.

Беспокойными ночами в жгучих воспоминаниях скручивало сердце и низ живота. Совсем, казалось бы, разные части тела, заподозрить стыдно в дуэте, а как заноют в унисон, так только под холодным душем и унимаются. Нина входила в ледяные струи с ходу, упрямо стиснув зубы, и, дымясь горячими плечами, беспощадно растирала себя грубой мочалкой. Мстила повинному в своевольной памяти телу за скульптурно обтекаемые изгибы до тех пор, пока не отпускало. Забот теперь у Нины был полон рот: дом, институт, работа и обратно — работа, институт, дом. Дни тянулись по накатанному кругу стереотипно и тяжко, как у слепой лошади в шахтерском забое.

Бестактные подруги твердили:

— Нинка, ты что, очумела? Молодая, красивая, лови момент, балда! Годы не вернешь, не дави в себе либидо…

Какое, на фиг, либидо?! Плевать на мужиков хотела Нина, стоя под студеным душем. Закалилась от них, как от ангины, выздоровела от этой беды-«либиды». Один стимул у нее на всю оставшуюся жизнь — Верочка. Одна проблема, а в ней, будто в матрешке, еще куча: как воспитать безотцовщину, как накормить полезно и вкусно, одеть-обуть не хуже других, сказку о трех медведях перед сном рассказать, когда усталые веки хоть спичками подпирай…

Верочка пребывала в надоедливом почемучном возрасте, вынь да положь ей ответы на все вопросы. Пытала настойчиво: «Мама, вот ты — медведиха, я — медвежонок, а где у нас медведь?» — в детской лукавости своей стараясь выведать о главной недостаче в доме.

Нина терялась. Поднималось тайное, бессонными ночами на злых слезах настоянное, в тугой комок свернутое с глухой обидой вперехлест, и вопреки всем запретам мерцало из глубины живой победной болью.

Дочка ранним женским сознанием чуяла Нинино смятение, гладила по щеке пухлой ручкой:

— Ты моя самая-самонькая, мамочка, хочешь, я тебе из пластилина медведика слеплю?

Сглотнув подступивший к горлу ком, Нина исступленно целовала дочку, та даже начинала задыхаться и хныкать, но не было в этот момент в мире поцелуев более горячих и одновременно более святых и светлых.

Потом…

Потом из понятливого детства дочки острыми коленками вперед прорвалось безжалостное отрочество, когда вечерами она хлопала дверью, уходя «…к подружке, ты же не можешь купить цветной телевизор». Хотя при чем тут это и многое другое, чего Нина не могла, как бы ни хотела?

Был преждевременный интерес к альковным романам, звонки по телефону от взрослых мальчиков и прерывистый шепот: «Тише, а то мамаша услышит». А «мамаша» стой на кухне, болезненно прислушивайся и заправляй валидолом сбитое дыхание…

Следом заполыхал костер самозабвенной, но безответной любви. При Нининых попытках торкнуться в детскую комнату знойный жар опалял щеки Верочки: «Иди, мама, иди, сама знаю, не твоя жизнь, моя». Глаза дикошарые, как у киношного фашиста, расстреливающего кого-то в упор…

По ночам, больная пронзительной горечью дочкиных метаний, мать кралась на кухню к мусорному ведру и сотрясалась в сухих рыданиях над пасьянсом из клочков Верочкиных неотправленных писем, полных заклинаний и угроз суицида. Днем изо всех сил старалась быть веселой и ни о чем таком не подозревающей, придумывала нехитрые домашние сюрпризы, которым дочка раньше так радовалась. Теперь, осунувшаяся и заторможенная, Верочка в упор не видела супервкусного обеда. Не замечала и призванного предотвратить несчастье тщательно отрепетированного спектакля в отчаянном Нинином театре одного актера.

Нет, Верочка не порезала вены, не выбросилась из окна. После Нина пережила еще не одну и не две неудачи страстного дочкиного стремления стать любимой горячо и навеки. Но наконец все устоялось, и вместе с рожденным в муках холодным расчетом из второсортных жениховских загашников вынырнул перспективный Витя. Хлипкий и по-лягушачьи суматошный, зато ничем не обремененный. Недостающее звено в цепочке двух женских судеб. Однако так казалось только Нине, а Верочка опять все решила по-своему и ушла к темпераментному не по облику Вите в его роскошную «берлогу», подаренную шишками-родителями. Ушла туда, где среди заглушенных ковролином шагов и многократно отраженной зеркалами скуки, во всей огромной квартире не оказалось места для матери.

Что мать? Она свое выполнила, так устроено природой, и никто не виноват. И всем фиолетово, что Нина с кровью отодрала от себя полсердца, сама отдала единственное дитя чужому мерзкому типу, по принятым ханжеским правилам чуть ли не поблагодарив, вместо того чтобы завыть, вцепиться и не отпускать от себя.

Остались у Нины для затравки жизни работа, телевизор (цветной, купила к тому времени), сервиз для красоты да внешность — на первый взгляд супнаборная, на любителя, но, если приглядеться, местами еще обтекаемая мягко и ласково. Не какая-нибудь засохшая старая дева с рыбьей жаброй вместо сердца… Ну, и эти самые сорок пять лет — на торопливо-тревожном, ягодно-бабьем изломе, с вновь вспыхнувшими «либидиными» советами бывалых подружек и тайной прикидкой мужского экстерьера.

…Он возник из соседнего архитектурного отдела, высокий, с энгельсовской бородкой, младше на пять лет, но такой же по судьбе неприкаянный — ни угла, ни подушки голову приклонить. Их служебный роман начался после субботника, устроенного начальством ради экономии денег.

Отмечая успешное окончание коммунистического мероприятия, выраженного в косметическом ремонте родного учреждения, народ ностальгически надрался. Нине хотелось домой, а подруга Светка, с которой было по пути, отмахивалась и, раздувая ноздри, азартно орала отбойные советские песни.

Нина выпила лишку, с непривычки ей стало дурно, и она вышла в прохладное фойе. Облокотившись на подоконник, устало приникла лбом к стеклу. За окном с финальной безысходностью золотилась поздняя осень. Коллеги в кабинете отбивали тяжелый ритм двусмысленного припева о пролетарском вожде. Нина посмеялась: раньше не замечала, что вождь странным образом находится почему-то сразу «в тебе и во мне».

Рядом незаметно вырос Вениамин Семенович. Нине ни разу не приходило в голову примерить к нему разборчивую таблицу матримониальных параметров: слишком давно он был уныло и докучливо знаком. Как до чертиков надоевший одноклассник.

Он положил на ее плечо крепкую горячую длань. От забытой тяжести и обжигающего тепла мужской руки плечо предательски дрогнуло и запульсировало под тонкой тканью футболки, ускорив вяло текущие сквозь сердце запретные соки.

— Бабье лето, — сказал он и случайно угодил в яблочко. — Ишь, какое золото, а? Высшей пробы. — Слегка стиснул затекшее от напряжения Нинино предплечье…

Спасая себя от приятной и в то же время досадной сложности ощущений, она мягко высвободилась и в замешательстве уставилась в потолок, украшенный узорами осыпавшейся штукатурки. Узрев в потолочной абстракции абрис женского профиля, как за спасительную нить ухватилась за волнистую линию тонкой трещинки, отвлекая от себя внимание:

— Смотрите, женщина!

— Где? — не понял он, не видя вокруг, кроме Нининого тела, ничего, что бы напомнило ему о столь конкретном предмете сиюминутных вожделений.

— Во-он, вон там, — указала она на штукатурный рисунок.

Вениамин Семенович резко повернулся и ушел.

Нина с неприязнью повела изнывшимся плечом (вот чудик, обиделся, что ли?), стряхнула с себя мимолетную смуту и решила еще раз попытаться увести с мерприятия упрямую Светку. Неожиданно он вернулся с букетом разноцветных фломастеров. Не успела Нина опомниться, как с всунутым в руки «букетом» взлетела к потолку на сдвоенных крыльях его больших ладоней.

— Рисуй! — крикнул он снизу, перейдя на «ты» и явив в необычной проекции наметившуюся лысину. Нине показалось, что через его наэлектризованные мускулы в тело входит убийственный ток, и она, слабо охнув, соскользнула в вибрирующее кольцо мужских объятий. Красочным веером рассыпались фломастеры по живописно затоптанному шпатлевкой паркету…

Нина долго не поддавалась на намеки Вениамина Семеновича, пока не последовал прямой текст предложения, и доводящее до изнеможения одиночество решило дело в его пользу. Она согласилась с испытательным сроком неофициально разделить с ним жизнь, стол, постель и «ет сетера», как выразил он торжественно и туманно то, что под этим подразумевалось.

Дочь отнеслась к замужеству матери (а Нина стыдливо преподнесла намеченное ею событие именно так) почти безучастно, лишь невнятной досадой надломив брови. Верочка ходила на седьмом месяце беременности, и «новобрачная», страдая от нелепости обстоятельств, была благодарна дочери за равнодушное «как хочешь», произнесенное с толикой сарказма, но без ожидаемого активного презрения.

Строгий и церемонный, вознесся Вениамин Семенович на девятый этаж Нининой малосемейки, в белой рубашке, с жеваным галстуком под лощеным воротом пиджака. Галантно чмокнул запястье, вручил Нине багровую розу в обрывке кальки и, пометив территорию шагами, поставил у шкафа холостяцкий чемоданчик. В чемоданчике лежали пара белья, несколько рубашек и дюжина носовых платков.

Очень скоро Нина убедилась в заблуждениях насчет того, что знает сослуживца как облупленного.

Внешне романтичный, Вениамин Семенович расхаживал по утрам в пошлых «семейных» трусах и без зазрения совести громко портил воздух, когда Нина находилась в кухне. На ее замечание спокойно ответил, что культура не там, где говорят «фу», а где про это вполне естественное «фу» не упоминают на каждом шагу. Вениамин Семенович прозаически кипятил свои платки в кастрюльке для вторых блюд, также не обращая внимания на Нинино занудство. Нина купила вторую кастрюльку, но и ту постигла сия непродовольственная участь. Коллега имел также привычку в думах над кульманом выщипывать в бороде волосенки и кидать их куда ни попадя. Нина поражалась их количеству, непропорциональному с тем, что имелось на затылке. Она покорно вылавливала тронутые сединой завитушки из компота и супа и прилагала все усилия, чтобы извинить странности Вениамина Семеновича его крайней одаренностью.

А еще Нина узнала, что он изредка страдает запоями, ибо от природной лени, отчасти оправданной скверными рабочими условиями, не может дать полного выхода всему распиравшему его творчеству. Но, несмотря на разъяснившиеся обстоятельства «ет сетера», Нина к нему привязалась. С ним она впервые оценила вкус пива. Неприметно войдя во вкус вообще, она не отказывалась при случае и от стаканчика горькой.

Конец их симбиозу положили не его дурные наклонности и даже не судорожная имитация страсти, которую они долго и безуспешно разыгрывали вопреки настоящему положению дел, а потому и здравому смыслу. В один из запойных дней, полагаясь на ее рассеянность, Вениамин Семенович украдкой заложил единственное драгоценное имущество в доме — сервиз на двенадцать персон.

Нина выкупила злополучный сервиз, все такой же нарядный, целенький, не напророчивший ей счастья ни одной разбитой чашкой, и сорвалась в «больше не могу». Напрямик спросила Вениамина Семеновича, зачем они, собственно, сознательно портят хорошую дружбу некачественным сексом. Он сказал с обезоруживающей простотой:

— Женщина не должна быть одна.

Фраза сначала отчего-то рассмешила Нину до слез. Затем она закатила истерику, случайным попаданием раскокала его очки и, вытурив вон, выбросила на лестничную площадку холостяцкий чемоданчик с платками и двумя оскверненными кастрюльками.

Впрочем, на служебных отношениях их «развод» (вернее, «развон») не отразился. Раз — вон, два — вон, поскольку сходились они еще не раз и не два, пока Вениамин Семенович не осчастливил своим волосатым присутствием квартиру любительницы патриотического пения Светки.

В память о великовозрастном ребенке остался у Нины долгий запах дешевых сигарет и портрет Хемингуэя. Портрет небрежно начеркала остро отточенным карандашом, почти процарапала на белой стене очень талантливая рука.

Нине минуло сорок девять. Дочка, слава богу, жила благополучно. Даже более того: лягушеподобный зять из кого-то там в отделе дорос до большого начальника, отпустил яичное брюшко и пытался умничать, хотя до сих пор спотыкался на сложных словах. Теща тихо презирала единственного в семье мужчину, одновременно уважая за деловую хватку и умение вгрызться в скользкую экономическую действительность.

Верочка приходила к матери не более пяти раз, и не просто, а по надобности. Неловко двигалась по комнате, в которой жила столько лет, брезгливо обходя взглядом мужские носки, сохнущие на батарее. В очередной ее приход носков уже не было, и никого не было, кроме матери и еле слышного запаха дешевых сигарет. Верочка не задавала вопросов.

— Женщина не должна быть одна, — сказала Нина, оправдывая еще те носки.

— А я не одна, — бросила дочь, острым лезвием слов напрочь отсекая короткое Нинино мгновение между женщиной и старухой, словно мать уже не могла претендовать на прежний статус, втайне еще не иссякший надеждами.

Скоро Нина вышла на пенсию. Ее попросили освободить место, за которое было сполна уплачено государству трудом и творческой мыслью — в институте проводилось жестокое сокращение, лукаво называемое «оптимизацией штатов». Взамен свежеиспеченная пенсионерка получила полное право не помереть с голоду.

Маясь от непривычного безделья и невостребованности, Нина быстро стала выглядеть на увы. «Увы», поняла она, происходит от слова «увядание», когда все лепестки начинают сохнуть и падать, как волосы, желания и мечты. Теперь она целыми днями сидела у телевизора, большей частью ни о чем не думая и глядя на экран, как на картинки калейдоскопа. Иногда покупала бутылку водки и, растянув ее на день, тихонько пила одна, страшась любого звонка в дверь.

Жизнь в Нине теплилась ради трех дней в году: дня рождения дочери, внучки Олюшки и 8 Марта. В эти числа Нине благосклонно позволялось прийти в богатую квартиру зятя в священные часы между завтраком и обедом, пока не подошли настоящие гости.

До звонкого блеска натирала Нина содой чашку и блюдце из германского сервиза на двенадцать персон. Ставила чайную пару на стол и долго-долго на нее смотрела.

На перламутровой поверхности фарфора, словно сбрызнутого разводами бензина в солнечной луже, все так же, как много лет назад, резвились под дудку веселого музыканта пасторальные пастушки. А обещанная дедами-старожилами долгая жизнь Нины стекала с донышка капля за каплей — кап-кап-кап — мимо туго натянутой улыбки дочери, мимо светски-любезного взгляда внучки на серебряные сережки с кораллами, кроваво взблескивающие в тонких чашечных стенках. Для Нининых возможностей это был дорогой подарок.

Верочка по обыкновению скупо и неискренне благодарила мать. Они отправлялись пить торопливый чай на кухне вприкуску с пирожными и лихорадочным поиском тем.

Нина одним ртом машинально улыбалась дочкиным замечаниям о жизни знакомых, тупо уставившись на покрытый цветным пластиком кухонный стол. Никакие силы не смогли бы заставить ее поднять глаза на навесной шкаф, где за стеклом красовались до времени полного набора несколько пар из ее сервиза. В какое-то дикое мгновение ей смертельно хотелось добраться до пухлых пастушек, насмешливо выпялившихся на нее сверху вниз. Хотелось скинуть их под ноги и топтать, топтать… топтать до тех пор, пока эта преступно застывшая фарфоровая молодость не разобьется на тысячу мелких осколков.

Доннерветтер

Димка предпочитал ходить на работу пешком из-за неба. Оно здесь живое и меняется каждые полчаса. Только что было низким, темно-серым и вдруг взметнулось по-над таежной каймой, заголубело по краю ровно, как тень на блюдце. А на подходе к гипсовому руднику уже засветилось придонной лазурью, такой чистой, что, если запрокинуть голову и приставить ладони к глазам, видно, как движутся многослойные воздушные пласты.

Засмотревшись, Димка не заметил подошедшего к нему тезку, Дмитрия Ивановича. Старший взрывник был роста необычайного в здешних коренастых местах, старикан под два метра, и с глазами не по-тутошнему большими, темными и печальными.

— Здоров будь, помощничек. Рано тебе на небеса заглядываться. Пошли, я взрывчатку взял, и ребята вот-вот подъедут.

В раздевалке, она же командировочная и столовая, Димка переоделся в пыльную робу. Зашли шахтеры, и тесное помещение сразу заполнилось смехом и гомоном.

— Привет, Иваныч, — закричал мастер с ходу. — Как майские справил? Сколько денег отложил?

— Сколько отложил — все мои, — буркнул взрывник.

— У тебя на книжке, поди, уже «Мерседес» фырчит, — предположил мастер, подмигнув Димке. — Или круче, что-нибудь вроде джакузи.

— Джакузи, — согласился, подыгрывая, Дмитрий Иванович, не разбиравшийся в автомобильных марках. — Лучше нашу, японскую, машину купить…

Шахтеры заржали. Димка знал, что на самом деле старика здесь уважают и любят, но каждый раз, когда над ним подшучивали, становилось неловко.

— В наряде распишись, пацан, — сказал мастер, вытирая слезы смеха, и сунул марлевый респиратор. — Не натвори там чего. Смотри, что Иваныч делает, и в тютельку повторяй.

Димка обидчиво дернулся. Помощником взрывника он работал вторую неделю, а этот, как заведенный, не устает каждую смену повторять одно и то же.

— Ну-ну, — хлопнул мастер по плечу. — Иди. Иваныч в шахте без фонаря, вслепую может работать. Глядишь, после армии ты здесь за старшего будешь, у кого ж тогда учиться тебе? Если, конечно, рудник не загнется. Вон, угольные-то по республике позакрывались, а наш гипсовый пока трепыхается.

Димка хмуро шагал за Дмитрием Ивановичем по штольне, уже не спотыкаясь на каменистом грунте, как было на первых порах. Вот и началась его взрослая жизнь. После школы не удалось поступить никуда, болтался с ребятами, пока отец по знакомству не устроил в рудник. Осенью в армию заберут. И станут ждать его здесь одноклассница Ленка и шахта.

Будущее предстало как на ладони: работа, пивнушка, дом, дети, огород, пенсия и — гудбай, май лайф. У Дмитрия Ивановича тоже вся жизнь, наверное, на ладони уместится: детдом (обмолвился), армия и рудник — единственная запись в трудовой книжке. Правда, Дмитрий Иванович одинокий, жена пять лет назад умерла, детей бог не дал. Обычный трудяга-дедок, таких на Руси миллионы. Только деньги копит зачем-то. Ну да мало ли у людей странностей, от одиночества всякие закидоны случаются.

Стены в штольне грязно-белые, словно пыловкой побеленные на ряд. Под ногами взметается и оседает серая гипсовая мука. Проходчики ушли по боковым камерам, и вскоре тишину шахты взорвал тяжелый грохот сверл. Димка уселся на буфер пустой вагонетки, перебрал в ящике выданные на сегодня пачки аммонита.

Дмитрий Иванович заворчал, вслушиваясь опытным ухом в характерные звуки забоя. Приблизился к Димке:

— Порода твердая идет, слышь, какой скрежет? Замаемся ждать, пока шпуры будут готовы! Пошли наружу, чего до обеда здесь торчать!

Вышли из вечной мерзлоты, тверже любых крепей удерживающей на себе тонны камня. После шума забоя глубокая небесная тишина показалась плотной, хоть кусками режь. В такую вроде и мышиный писк не протиснется. Ан нет, глуховатый голос старика, как нож в сыр, вошел в податливый, просвеченный лучами воздух.

— Уж сколько дней, гляди-ка, гольная порода на отвалах. Гипсу кот наплакал, план нынче погорит совсем. Коронки у ребят, поди, летят в шпурах. Новые камеры пора делать, доннерветтер ети, а начальство все чего-то кошку за хвост тянет…

Блаженно растянувшись на пригретом солнцем камне, старик достал железную фляжку. Димка непроизвольно поморщился: до носа донесся забористый запах спиртного. Дмитрий Иванович усмехнулся:

— Что, не пьешь, говоришь?

— Почему, бывает, но не на работе же.

Старик задумчиво повертел фляжку.

— А я, помощничек, эту отраву и сам терпеть не могу. Но раз в год — седьмого мая — всенепременно. День, видишь ли, у меня сегодня особый. Первых своих покойников поминаю — мамку с отчимом, царствие им…

Хлебнув, вытер губы, с удовольствием крякнул:

— Едрит твою доннерветтер!

— Дмитрий Иванович, почему вы по-немецки ругаетесь?

— Доннерветтер? — засмеялся старик. — С детства осталось. Я ж мальчишкой на Урале жил.

— Там что, все так матерятся? — удивился Димка.

— Нет, не все. Был один… Вот перед ним-то у меня такая тяжкая вина, что помру — и за вечность, поди, не изгладить. До смерти надо успеть в Германию съездить, в Нюрнберг. Повидать человека одного. Отто его зовут. Ему повинюсь, после хоть помирать не так страшно будет. Летом в отпуске съезжу.

Дмитрий Иванович опять замолчал, с надеждой поглядывая на Димку, — спросит или нет? С ходу, без вопросов, неудобно самому начинать, а рассказать хотелось. Поерзав, подложил каску под голову, переместился туда, где сквозь щебень начала пробиваться бледная травка.

Минут через десять фляжка опустела. Старик присел, покрутил хмельной головой, рванул ворот на забагровевшей шее:

— Вот душу-то забрало! Не дохнуть, так тяжко. Кому — праздник, а мне — поминки…

Помолчал с придыханием, а когда заговорил, голос его изменился до неузнаваемости, столько в нем слышалось боли и слез.

— Ты послушай, помощничек… А не хочешь — не слушай, не перебивай только. Память растравила — не приведи господь, мочи нет терпеть, дай сказать, не то взорвусь…

Стряхнув в рот капли из фляжки, сунул ее в кусты.

— С чего начать?.. Да с главного: мамка у меня была шибко красивая. Все так говорили, а я к ней приглядывался, но поначалу-то не замечал особых красивостей. Обыкновенной казалась, ноги-руки, остальное как у всех баб. От носа ко рту у нее морщинки шли, а сам нос уточкой, и краснел, когда напивалась… Вот глаза — те да. Я мальцом-то шалый был. Напакостю чего-нибудь, мамка глаза подымет — и пропал я.

Как бы тебе объяснить? Глаза у нее… огромные, что ли, и печаль в них, и укор, и тревога, будто на озерах под осень… Любой человек, как мамку увидит — запнется и сам уж глаз оторвать не может.

Отца своего я не знал. Они не жили почти, его в сорок втором забрали, мамка мной на сносях осталась. Получила она похоронку, продала дом в деревне и уехала в небольшой город на Урале. В шахту поваром подрядилась. Мне рассказывала, что отец любил ее. Говорила, а лицо так и светилось. Глаза еще больше становились и темнее… А потом эти рассказы кончились.

Наверно, мне лет шесть стукнуло, когда однажды дверь нашего домика распахнулась и кто-то шандарахнулся о притолоку. Охнул и прорычал: «Вот это ветер!»

Я удивился — какой ветер? На улице тепло, тихо. Выскочил из комнаты посмотреть, что за человек пожаловал. Он походил на свой голос — мощный, лешастый, черный после забоя, и был он немец. А сказал не про ветер, просто выругался по-немецки.

— Дядя Ваня теперь с нами жить будет, — сказала мамка, а сама в пол смотрит. Родного сына не спросила! Сразу перед фактом выставила, как глупого кутенка у пропасти, и выбора не оставила мне…

Так этот фриц у нас появился. Военнопленных тогда на Урал пригоняли на горные работы. Сколько-то времени прошло, и все они уехали — то ли по лагерям их согнали, то ли в распыл пустили, не знаю. А Иоганн, Иван по-русски, — остался.

Он опрятный был. Не помывшись после работы, за стол не сядет. Тогда в шахтах душевых еще не было. Бухался, помню, на колени в большущую жестяную ванну, и мамка поливала его сверху горячей водой. Пар шел, как в бане, а он фырчал и взрыкивал, чисто зверь какой. Вода с него лилась черная, потом серая и напоследок — прозрачная…

Самогон варил — лучший в округе. Чушку мы завели. Справнее других жили, если по материальному судить. Да и вообще. Меня не обижал ни разу. А я злобился. Вылезу на улицу — пацаны на меня кидаются: «Фриц, фриц! Бей фрица!» Все ненавидели нас, даже тетки знакомые к матери приходить перестали. А на праздники — держись. Парни окна били. Потому стекол в нашем доме не было. Рамы пустые стояли, как в брошенном жилье. На зиму Иоганн окна забивал и конопатил глухо, а летом марлей заделывал, которую в шахтах вместо респираторов выдавали.

Я мамку спрашивал:

— А вдруг папка живой?

— Может, живой, — отвечала. И как сверкнет глазищами, а в них — тоска. Прям кипятком кипит.

— Вдруг придет, что делать будешь?

Она ничего не говорила, вздыхала только и хлопотать начинала по дому.

По праздникам немец с мамкой самогонку дули, после дрались. То есть он-то ее и пальцем не трогал, сидел молча. Это она, пьяная, наступала на него, била по голове ладошками, кричала: «Ты, фашист, моего мужа убил!» — и матом ругалась по-всякому. А он прикрывался здоровенными ручищами, кряхтел и тихо так, бывало, скажет одно: «Доннерветтер!» — и все. Он плохо по-русски понимал, говорил еще хуже. Только раз вылетело у него, когда она об его каменную башку стакан разбила:

— Ты муж придумаль! Нихт муж!

Тогда мамка села на порог и заплакала.

Один раз мужики пришли, семеро их было. Встали у дверей и стоят. Мамка заволновалась, закричала на них. А они с места не двигаются и на мамку ноль внимания. На Иоганна уставились. Глаза как ножи.

Немец говорит: «Малшик видит» (он меня «мал-шиком» называл), надо, мол, на улицу выйти. Поднялся — выше мужиков на голову. И они перед ним расступились. Мамка села на кровать, закусила подушку, чтоб не орать, но не выдержала — взвыла. И тут мужики руки распустили, ровно сигнал услышали. Немец шел как сквозь строй, будто положено было так. Кажись, не впервой. Они пинали его по ногам, по плечам колотили, плевали и все норовили в лицо попасть, а он сдачи не давал и не прикрывался даже. Потом на улице его мутузили. Но не сильно. Без хруста, по мясу. Видать, неинтересно было, ведь если без отпора, не драка, а рукоприкладство выходит.

Иоганн давал мужикам зло сорвать. Лупцевали-то не за его вину — кто знает, может, он там, на фронте, и не убил никого, — из-за злости на то, что сраные земляки его на нашей земле учинили. Был он для них как мишень ходячая нестреляная, как сохатый для якута в зоопарке…

Полежал Иоганн в пыли вниз лицом, пока последний из мужиков не ушел, а зайдя домой, «доннерветтера» своего помянул и повалился на койку плашмя. Мамка над ним птицей летала: «Ваня, Ваня!» Чистой водой промыла лицо, пыльные волосы причесала. Разула его, и ноги здоровенные подняла, на постель уложила. А он, как неживой, в потолок смотрел и молчал, в глазах — болото, ничего в них не разглядишь…

Ну, понятно, в школе мне несладко приходилось. Учителя, видать, велели не дразнить, а сами чурались. У всех ведь кто-то из своих на фронте полег. На улице ребята со временем перестали нападать. Я-то не Иоганн, не спустил бы…

Но как же я его ненавидел! Рожу его изрыжа-белую, глаза с желтизной, как у волка, ручищи его волосатые! Ох, как молился я, когда мужики его гвоздали, чтоб замочили совсем! Рвался между ним и мамкой… Всю мою ребячью душу они оба раздирали напрочь!

…В тот выходной, седьмого, как сегодня, мамка с Иоганном прилегли отдохнуть после переборки картошки. Меня гулять отпустили, да подозрительно быстро. Я сделал вид, что рад, умчался сразу, а сам обернулся через огороды и подполз к окну. Окно-то, я уже говорил, простой марлей затянуто. Только отогнуть край, а рядом у стены кровать ихняя…

Слышу — шепчутся.

— Ауген, — бормочет Иоганн, — вундербаре ауген…

— Девочку рожу, — говорит мать, а голос звонкий, легкий, будто вовсе не ее.

— Дьевощка, — засмеялся Иоганн, — о-о, гуд дьевощка, харашо!

— Как дозволят, уедем отсюда. На Север куда-нибудь завербуемся, Ваня. Станем как люди жить.

И затихли, только кровать ходуном заходила, а потом тонко-тонко застонала мамка…

На спинке кровати висела его тужурка. Внутренний нагрудный карман аккурат возле окна. Я туда залез и вытащил пакетик, в бумагу обвернутый. Думал — деньги, а развернул — фотография. Сидит на кресле кудрявая молодайка и держит на коленях мальца в пиджаке с отложным воротником. Лицо у молодайки довольное, улыбается, и чем-то на мамку похожа.

Я понял — вот она, настоящая семья Иоганна. Немецкая семья… На обороте что-то не по-нашенски накарябано. Только и разобрал почти что на русском написанное — Отто, видать, мальца имя, дата и «Нюрнберг». Немецкого города название.

Чего же, думаю, Иоганн к ним в Германию не вернулся, к своей кудрявой, к сыну-малшику? Что его здесь спотыкнуло, что за сила такая на чужой вражьей земле, посреди ненависти лютой остаться вынудила? Что заставило всей шкурой немецкой прикипеть к мамке, которая, когда напивалась, била его так жестоко, как, наверно, даже мужики не били?..

Вот этого я тогда не понимал. А с годами дошло — вундербаре ауген… За это жутко уважаю его теперь. Самому-то изведать не пришлось — не каждому на земле выпадает такая любовь, чтоб всем чертям, всем врагам — всему свету назло! Я ж, глупый, думал, что он трус, потому что немец. Немцы для нас все до одного были трусы и гады. А было это своего рода геройство — чтоб идти сквозь годы, как сквозь строй с пинками да выхарками, и терпеть все это, выносить покорно без слов. Только для того, чтобы видеть мамкины глаза.

Я ту фотографию зачем-то взял с собой. Вечером у печки посмотрел еще, порвал на мелкие клочки и выбросил.

Когда немец по хозяйству на улицу вышел, стал я допытываться у мамки, осталась ли от отца фотография. До того не догадывался спросить.

— Нет, — сказала она порывисто, будто тоже порвала что-то голосом.

— Иоганн тебя не бьет?

— Нет, — повторила она и внимательно на меня посмотрела. — Чего ты?

— Так, — уклонился.

— Он меня любит, — сказала резко. И поправилась: — Любит, наверно…

— Это отец тебя любил, — закричал я. — А Иоганн — нет! Немцы любить не умеют!

— Зря так думаешь, — растерялась мамка. — Сколько лет Иван с нами живет — неужто не заметил еще?

Немец занес дрова, сунулся печку растопить — холодно еще было, а там обрывки эти. Присвистнул: «Доннерветтер!» — большой, страшный, волосы взлохмаченные:

— Иди сюда, малшик.

Я подошел, ноги не гнутся. Думал, убьет.

— Ты делаль?

Я кивнул.

Иоганн собрал обрывки в газету и велел склеить фотографию, как было. И все. Даже подзатыльника не дал.

К ночи они с мамкой натрескались. И снова мамка плакала, по башке его дубасила и кричала, что фашист он, подлюка и сволочь. Иоганн на руки ее схватил, сжал, будто задушить решил, я аж испугался — но нет, мамка успокоилась, затихла. Он покачал ее, побаюкал как маленькую, и она уснула. А он в сенцы спать пошел.

Тогда-то я и решился на дело страшное…

Утром того дня девчонка одна, что жила по соседству и лучше других ко мне относилась, предателем меня обозвала. Мне это было хуже, чем по морде дать. Тем более перед Праздником Победы. И нож длинный, которым чушку резали, я утром же и припрятал на задворках…

Вроде не таясь зашел. Отчаяние источило: пусть, думаю, хоть зарежет, если нож отберет. А он дрыхнет без задних ног, да спокойно так, будто уже готов. Навалился я на него со всей силы, какую в себе собрал. Он только всхрапнул малость, и кровь пошла горлом. Жаркая, железом пахнет…

Так что убивец я. Гад и убивец… Ну, вот и все, помощничек. Ты только это… не болтай никому.

…Как и предполагалось, работа подвалила лишь к вечеру. Проходчики собрались к выходу. Димка схватился за фонарь.

— Не суетись, — осадил Дмитрий Иванович. — Пусть все из забоя выйдут.

Камеры щерились сколами породы. По белым линиям там, где велась проба, угадывалась напрасная работа сверл. В желтом свете фонаря ловкие пальцы взрывника привычно соединяли концы детонаторов. В глубинах шахты грохнул взрыв, в штольню ворвались клубы газа и мучнистой пыли. Димка включил вентиляцию. Резиновая кишка ожила, изогнулась змеей, открыла беззубый зев и, разгоняя пыль, погнала чистый воздух с улицы.

Автобус за горняками пришел на диво скоро — завтра выходной, потом опять праздники. Старик как сел, так и задремал, уткнувшись лбом в спинку переднего сиденья. К Димке подсел мастер.

— Что, о немце небось Иваныч рассказывал? — спросил вполголоса.

— Вы откуда знаете?

— Да это как ритуал. Каждый год седьмого мая.

— А говорил, чтоб не болтал никому.

— Винится, — усмехнулся мастер. Помедлив, продолжил: — Он же, почитай, отцеубийца. Иоганн-то отцом его был, судя по всему. Почему, думаешь, фамилия у него нерусская? И потом — послевоенный он. В паспорте год рождения сорок шестой. Не поймешь, что в его рассказе правда, что выдумка. Может, врет все. Только зачем? Тоже непонятно. О чем другом не базарит, молчит как партизан… Отто этот, к которому он в Нюрнберг рвется и деньги на поездку копит, брат его по отцу получается. Но не поедет он к нему никогда. Мы уж и сами отправить пытались.

— А с матерью Дмитрия Ивановича что стало?

— Не сказал, что ли?

— Нет.

— Повесилась. Не хотела, чтоб на мальчонке вина лежала. На себя взяла. Записку оставила, что не может больше с фашистом жить. Да и точно, видать, не могла. И с ним, и без него… Потом Иваныча в детдом поместили. Ты смотри, пацан, точно не болтай никому. Раз он тебе открылся, значит, за своего принял. Одни наши знают, понял?

Мастер потянулся к окну.

— Э-э, так мы уже на Октябрьской! Выходить тебе. — И зычно закричал: — Подъем! Эй, чего носы повесили? Кто на Октябрьской — готовьсь! После праздника чтоб как штык на работу, олухи царя небесного!

Димка вышел из автобуса, и в лицо крепко пахнуло майским ветром. Раскашлявшись, харкнул в лужу. Белый плевок кругами растекся в грязной жиже. Сколько ни надевай респиратор, все равно легкие забиваются гипсом.

Вода в луже выровнялась, и отразилось небо — синее-синее. Приставив ладони к лицу, Димка глянул вверх и убедился, что отражение не обманывает, — синева разлилась небывалая. Перевел взгляд на реку и, словно в фокусе фотоаппарата, увидел кусок льдины с вороном посередине. Ворон деловито клевал конские катышки.

Димка посмотрел на серую реку, на жалкие серые домишки, притулившиеся друг к другу на берегу, и сердцу вдруг стало тесно.

— Доннерветтер, едрит твою мать!!! — захлебываясь ветром и чувством, заорал он.

Крик полетел дальше, донесся до ворона. Птица встрепенулась, оторвалась от катышков и тяжело взлетела надо льдом.

— Господи! — выдохнул Димка, очарованный, в первый раз обращаясь вслух к Небу. — Почему так красиво?! Скажи, Господи, почему, а?..

Время Деда Мороза

С маминых похорон прошло пол года, и обремененная Женькой и печкой Леля поняла, что время относится к человеку глубоко наплевательски. Что ему, времени? Торопится себе, бежит, будто впереди бесплатно дают колбасы сколько хочешь. Часы разбегаются, как ртутные шарики из разбитого термометра. Невозможно поймать их, сложить плотно, красиво, без пустот. Страшно подумать, сколько часов крадут у человека нелюбимая работа и домашняя суета.

Вот у Женьки время широкое и ласковое. Б детстве всегда так. В детстве каждая минута имеет значение. Женька за минуту успевает задать сто вопросов и одновременно что-нибудь натворить.

А Леле уже семнадцать лет, пять месяцев и восемь дней. Ее детские минуты давно сжались до суетливых взрослых секунд.

Леля теперь много плакала. Если бы кто-то спросил, как в сказке: «О чем, девица, плачешь?» — она бы воскликнула: «А как мне не плакать!» И рассказала бы про сволочную печку, которая деньги сосет, как вурдалак. В смысле, дров жрет много, а они нынче о-го-го сколько стоят.

Но никто не спрашивал. Время такое. Не сказочное, чтоб ему провалиться. Не успела Леля оглянуться — завтра Новый год, а дрова улетели в трубу, как и деньги.

Леля могла бы сдать Женьку в детдом на пока, ей предлагали, и уехать от этой печки на край света. Потом бы выучилась на юриста, заработала побольше денег и забрала бы сестренку обратно. Но жалко продавать дом — единственное, что осталось от мамы. Почти все остальное Леля уже продала.

Маме тяжело было одной их растить. Раньше Леля этого не понимала, просила купить то-се, дулась из-за мелочей, а теперь — вот…

Елку они ставили каждый год. Живую, смолистую. Игрушки сохранились, в кладовке лежат, в старом сундуке. Леля представить не могла, где мама елку добывала. Когда спешила на работу, смотрела в окно магазина игрушек, где стояли искусственные китайские елки с мигающими огоньками. Мельком смотрела, чтобы не заклиниваться на мысли, а то опять тушь под глазами размажется. От отчаяния хотелось пойти в лес и елку срубить. Или сесть в сугроб и заснуть навсегда.

Леля работала продавщицей в круглосуточном частном магазинчике и получала сущий пустяк, даже говорить не хочется сколько. За хозяйку неудобно, что такая жадина. Но и то хлеб. То есть после выплат за свет, садик (хотя были льготы) Леле с Женькой как раз только на хлеб и хватало. Ровно полбуханки в день.

Тетя Надя говорила:

— Пьяный придет — не теряйся. Грех лишнее в карман не положить, все равно пропьет. Учись, пока я живая, — и прятала коробку с мелочью вниз, под стойку, будто сдачи нет.

Тетя Надя считалась в магазине главной продавщицей, была хорошей женщиной и соседкой. Она же сюда Лелю и устроила. Леля была ей благодарна, но обсчитывать людей, пусть даже пьяных, так и не научилась.

Через два дня прожорливая печка съест последние дрова, и в новом году топить будет нечем. Леля с тоски нагрубила старику, спросившему, почему нет свежего хлеба.

И тут зазвонил телефон.

— Хай, это я, Жоржик, спикинг, — сказала трубка хриплым голосом бывшего одноклассника Гошки. — Как ты, Лелинский? Где в Новый год собираешься тусняк давить?

— С Женькой буду сидеть. Ты что сипишь, простыл?

— Ну да, угораздило вот. Я чего звоню-то: ты как в плане погудеть? Сплавь малышню куда-нибудь. Посидели бы душевно, побазарили, почавкали.

— Некогда гудеть, — сказала Леля. — Не до душевности мне. Дрова где-то доставать надо. И Женьку некуда девать все равно.

— Ты че, сдурела — одна справлять? Сопьешься.

— Иди на фиг, — разозлилась Леля. — Мы с тетей Надей сегодня в день, значит, завтра в ночь будем работать.

— Слушай сюда, Лелинский, — оживился Гошка. — Давай баш на баш: ты уступаешь нам хату на ночь и спокойно себе трудишься на благо народа. А мы елку обеспечиваем.

— А Женька?

— С собой возьми.

— А дрова?

— Свои принесем. На ночь. Я тебе тут охрану дома предлагаю, елку бесплатно, да еще, может, жрачка останется, а ты в ломы!

— Только уберите после себя.

— Во что бы то ни стало! — обрадовался Гошка. — Полный сервис! Ты, главное, скажи, где ключ оставишь!

«Ладно, пусть, — подумала Леля. — Позвоню хозяйке. Поздравлю с праздником и попрошу дать аванс сразу на следующий день после Нового года. Скажу, что дров нет. Не зверь же, поймет. Или тетю Надю уговорю позвонить. Женька на коробках поспит в задней комнате. А утром пойдем домой и натопим печку последними дровами жарко-жарко».

В саду Женька, одеваясь, как всегда, лезла с вопросами.

— Скажи, Лель, а Дед Мороз есть?

— Есть, — машинально ответила Леля.

— А Сашка говорит, что нет. Деда Мороза, он говорит, нарочно придумали, чтобы маленьких обманывать. А на самом деле его нет, и чудесов тоже.

— Побольше всяких Сашек слушай, глупая, — рассердилась Леля. — Взрослые не обманывают.

— Почему?

— Потому что потому, окончание на «у». Не высовывай нос из шарфа, отморозишь.

— А у нас елка будет? — глухо спросила Женька из-под шарфа.

— Будет, — пообещала Леля. — Но только после Нового года. Потому что мы с тобой в Новый год работаем, поняла?

— Сашка же правда врет, да, Лель?

— Правда врет.

— А тетя Надя говорила, что Дед Мороз на нас плюнул. Я слышала.

— На кого это он плюнул? — насторожилась Леля.

— Ну, на нас. На всех людей. Потому что у нас долбанутая страна.

— Не смей подслушивать, что взрослые говорят. Дед Мороз не плюется.

— Ему плюваться нельзя, — понятливо кивнула Женька, еле поспевая за сестрой. — Он же старый. И потом — в бороду попадет слюнями. Или на елку. Плюваться надо в поганое ведро, да ведь, Лель? Что такое долбанутая? А тетя Надя, значит, тоже врет?

— Нет.

— А почему она врет, раз она не врет?

— Отстань, достала ты меня, — сказала Леля и выпустила Женькину руку.

Женька забежала вперед.

— Ты плачешь, Лель, да? Лелечка, почему ты плачешь?

— Потому что потому…

Перед Новым годом в магазине было тихо.

— Народ загодя затарился, — вздохнула тетя Надя. — Люди как люди, гуляют сейчас, пьют, Новый год встречают. А мы, как прокаженные, вкалываем. Телика нет. Ни президента, ни курантов не услышим. Хозяйка, жмотина, хоть радио купила бы, что ли. А дома у меня курица с гриля, только подогреть, колбаса копченая, лосось из вакуума… Семен с дружками уже, поди, все начисто подмели.

Тетя Надя сегодня злилась. Даже Женька ее ни о чем не осмелилась спросить, как тихонько сидела в углу, так же тихо и уснула.

Примерно к двенадцати часам открыли бутылку шампанского. Леля только чуть пригубила, и Новый год пришел. На Лелю жизнь в новом времени впечатления не произвела, а на тетю Надю, кажется, — да. На нее ни с того ни с сего напало трудовое вдохновение. Решила прибраться на складе. Расшвыряла туда-сюда ящики и коробки, ворча на нерасторопную Лелю. И лишь выпив все шампанское, подобрела.

После часу ночи накатила волна местных пьяниц.

— Ишь, — кричала на них тетя Надя, — сморчки! Вам бы сейчас на подушки да баюшки, а вы снова претесь! Что, окна дома побить не терпится?

— Какие наши годы, мы еще морды друг другу не набили, — отшучивались пьяницы.

— Ох, я вам! — грозила тетя Надя. Разномастные бутылки жонглерскими булавами мелькали в ее ловких руках.

Утром Леля так и не позвонила хозяйке. Та даже не подумала поздравить своих продавщиц. Забыла, наверное.

«На сегодня дров хватит, — размышляла Леля, волочась за бегущей вприпрыжку Женькой. — А завтра я что-нибудь придумаю. Может, у тети Нади денег в долг попрошу. Кубометра на два. Правда, машины нынче здоровенные, не продают помалу, но вдруг повезет. Объясню, что совсем нечем топить. Люди же, не звери. Тем более праздник…»

Шагнула во двор…

И обомлела. Женька оглянулась на сестру.

— Лель, ты когда дрова купила?

У забора охристо желтела еще не присыпанная снежком аккуратная поленница. Снег был подметен и сложен сугробом в углу двора. Дом встретил теплом и запахом свежей хвои, как в те дни, когда была жива мама. В углу топорщилась ветками елка. Настоящая, живая.

Сюрпризы на этом не исчерпались. На столе красовались бутылка шампанского, коробка с тортом и большой блестящий пакет. Леля протерла глаза: не сон ли это? Нет, не сон. Шампанское запотело, будто только что вынули из холодильника, и Женька уже шуршит пакетом.

— Лель, Лелечка, конфеты! И яблоки, и апельсины! А это что? Ой, лошадка, смотри, какая хорошенькая! Лель, давай елку наряжать!

Леля пожарила картошки, занесла с улицы давно припрятанный кусок сала. За стол сели поздновато для празднования Нового года. Зато было чем праздновать. Все как у людей, пусть и не по времени.

Леля смотрела, как сестренка радуется, и глаза опять начало щипать. Какой все-таки Гошка молодец.

А она о нем плохо думала. Женька уплетала картошку и о чем-то весело щебетала. Днем она уснула, обняв перепачканную шоколадом плюшевую лошадку. А Леле почему-то совсем не хотелось спать. Следовало позвонить Гошке, поблагодарить за подарки. Леля нашла записную книжку с адресами и телефонами и побежала к тете Наде.

— Ну что, выспалась? — спросила тетя Надя. Лицо у нее было красное, пьяное, а глаза добрые-добрые, как у Ленина. — А мы тут с соседкой справили чуток. Я как раз к вам собиралась, деньги тебе хотела отнести на дрова. Возьми, вон лежат. Бери, бери, не думай, потом как-нибудь отдашь. Еще пирог рыбный приготовила, тоже возь…

— Дрова есть уже, — выпалила, не выдержав, Леля. И все рассказала.

— Ишь ты! — удивилась тетя Надя. — Смотри-ка, парень какой! — И прищурилась. — А не ухаживает ли он за тобой, а? Семья-то у него как, ничего?

— Не знаю, — смутилась Леля. — Отец, кажется, начальником каким-то работает.

Набрала номер. Долго не отвечали. Видно, дома никого. И только хотела положить трубку, как Гошка отозвался еще более хриплым, чем вчера, голосом.

— Привет, Гоша! С праздником, — сказала Леля. Ей было почему-то неловко.

— Здравствуй, жопа, Новый год, — буркнул Гошка. — Чего надо?

— Спасибо тебе хотела сказать…

— На здоровье. За что спасибо-то?

— За все.

— За что за все? Не темни, договаривай давай.

— Ну, за дрова, за елку, шампанское…

— Ты дура или где? — прохрипела трубка после паузы. — Какие дрова? Мы к тебе вчера не ходили вовсе. Я, такой, с температурой валяюсь. Полный облом, ваще. Дерьмовый праздник. Весь вечер с предками торчал как идиот.

— А кто тогда?.. — растерялась Леля.

— Откуда я знаю? Или ты чиканутая, или нажралась и глюки мерещатся с перепою, — сказал Гошка с завистью.

Леля положила трубку.

Дрова были сухие, звонкие. С утра кто-то хорошо протопил, а сейчас, наверное, уже похолодало. Как хорошо, и колоть не надо, кто-то наколол уже… Кто?

Женька еще спала. Леля села на детский стульчик перед печкой щипать лучину.

Ясно море — не тетя Надя. Не Гошка. Не хозяйка — та из-за каждой сотни жабой давится. С маминой работы? Вряд ли. Когда болела, раз-два пришли и забыли. И на поминки не все явились, даже на могилу не поехали. Не то время, когда мама здорова была. Но кто же тогда это все привез?

Леля не заметила, что сказала последние слова вслух. И услышала пение проснувшейся Женьки. Сестренка смотрела веселыми глазами и пела: «Облака-а — белогривые лошадки, облака-а, вы такие ненаглядки…»

— Тапки, — строго сказала Леля. — Опять простудишься.

Женька села на кровати, поболтала ногами по полу, нащупывая тапочки.

— Лель, ты, что ли, не знаешь?

— Чего?

— Кто елку и подарок привез. Сама же говорила, что Сашка врет!

— Ну.

— Ты, что ли, глупая, Лель? Или ты, может, тоже думаешь, что чудесов не бывает?

— Почему? — тупо спросила Леля.

— Потому что потому, окончание на «у», — сказала Женька. И засмеялась.

Сука Ланя

Павел Петрович приоткрыл дверь, и тотчас неистовый игрушечный лай заполнил узкую прихожую «хрущобы». Две белые болонки Антон и Тихон, а попросту Тошка и Тишка кинулись завоевывать первенство, устроив ежевечернюю возню из-за домашних туфель хозяина. Павел Петрович терпеливо ждал окончания ритуала, пока изрядно потрепанная обувь не была наконец торжественно возложена победителем Тошкой к ногам кумира. Традиционная сценка забавляла тем, что, несмотря на воинственность, а порой порядочную потасовку, очередность неизменно соблюдалась.

Привычно дивясь собачьей галантности, Павел Петрович признательно подергал за ухо Тошку, провел ласковой ладонью по шерсти ревниво вертящейся Тишкиной спинки и занялся приготовлением ужина. Жена приходила из школы позже. Надо было успеть до ее прибытия заварить свежий чай и пожарить котлеты, покормить и прогулять «ребятишек», как ласково называла песиков Ася.

Легонько отпинывая назойливые комочки в ногах, он быстро справился с привычными делами и умудрился без особых затруднений надеть сапоги, предусмотрительно поставленные на полку повыше, вне досягаемости рьяных помощников. Тошка и Тишка поворчали, как всегда, пока Павел Петрович застегивал у них на брюшках бархатные зимние курточки. С достоинством крохотных герцогов прошествовали они в сопровождении своего великоватого пажа мимо старушек, впаянных вместе с шалями в скамейку у подъезда. Но как только завернули за угол, чинный кортеж тут же превратился в маленький смерч и в веселом неистовстве принялся выпускать пух из новеньких сугробов. В эпицентре суетливо крутился хозяин, путаясь в поводках и кличках, увлекаемый неуправляемой стихией к пересечению двух аллей — излюбленному месту собачьих свиданий.

Как всегда, покорно поддаваясь ежевечерне повторяющемуся взрывному движению, Павел Петрович с замиранием сердца ощущал за игровой раскованностью противоборство живых созданий с застывшей природой на коротком отрезке отпущенного им века.

— Ася, ты уже пришла? А мы тут… Загулялись чуток… Смотри, какая красавица!

Держа на поводке «ребятишек», Павел Петрович подтолкнул к жене узкомордую, палевого цвета собаку неопределенной породы.

— Ой, какая прелесть!

— Правда, Ася, она похожа на газель? Или на косулю.

— Скорее, на лань. Это чья же такая?

— Вот я и хотел сказать, Ася… Она как бы ничья. Мы ее как бы нашли…

— Так как бы или все-таки?

— Ну, вот…

Жена молча посторонилась и пропустила в прихожую жильцов во главе с непрошеной гостьей.

За ужином Павел Петрович искательно заглянул жене в глаза:

— Где две, там и три… Правда ведь прелесть, ты сама сказала…

— Господи, Паша, ты что, псарню решил в квартире устроить?

Павел Петрович расстроенно погладил собаку по гладкой спине:

— Позвоню Михайловым, может, они возьмут.

Выйдя из-под пены фитошампуня, подсушенная феном собачья Афродита стала еще красивее. Спокойно дала проделать над собой положенные экзекуции и грациозно прилегла на ковер в гостиной, положив узкую мордочку на длинные скрещенные лапы. Миндалевидные глаза ее поблескивали умно и хитро, а тонкий хвост тихонько постукивал в знак довольства и расположения. Вопрос был исчерпан.

Ланя оказалась собакой чистоплотной, ела, как и линяла, мало, ничего не грызла, вела себя ровно и ни к чему вроде бы не испытывала повышенного интереса. Но вскоре случилось то, чего следовало ожидать: Антон и Тихон начали проявлять признаки своего пола. Поначалу Ланя относилась к донжуанству кавалеров с легким пренебрежением, однако затем Павел Петрович с беспокойством стал замечать, что красавица вовсе не прочь пофлиртовать.

Дабы поголовье мохнатых жильцов ненароком не умножилось, жена сшила виновнице амурных волнений крепкие парусиновые трусы на молнии, которые снимали только перед выходом на улицу. Прогуливать собак пришлось отдельно.

Разочарованию «ребятишек» не было предела. Ланя, не привыкшая к несвободе, тоже начала показывать характер, стала разборчива в еде, а по вечерам тревожно носилась по квартире, обнюхивая ножки дивана и стульев и нервно прислушивалась к звукам извне. Однажды, когда Павел Петрович, вынося мусор на улицу, нечаянно оставил дверь приоткрытой, Ланя стремглав выбежала на улицу и была такова. Тщетно хозяева звали ее, искали по всем соседним дворам, чувствуя вину, — собака так и не вернулась.

Прошел месяц. Тошка и Тишка оправились от любовного недуга. Жизнь входила в прежнее русло, хотя в ней определенно чего-то не хватало.

В воскресенье жена стряпала пирожки. Павел Петрович вместе с собаками смотрел телевизор, предвкушая благословенное время обеда. Вдруг в кухне что-то грохнуло, затем строгая Ася впервые в жизни произнесла нечто ужасное, на редкость непотребно звучащее в ее преподавательских устах.

— У-у, сука!

— Ася, что случилось? Что с тобой, Ася?! — спеша на кухню, не поверил своим ушам Павел Петрович.

Упершись руками в бока, жена стояла у распахнутого окна, а там, за окном возле подъезда, в стае собак, повернув мордочку в сторону дома, радостно виляла хвостом Ланя.

— Сука, — повторила с чувством Ася. — Явилась! Без трусов!

С криком «Ланя, Ланя!» Павел Петрович выбежал на балкон. Ему вторили «ребятишки». Ланя дернулась было к подъезду, но собаки окружили ее разношерстной громогласной толпой, и она, кинув прощальный взгляд, повернулась и пошла-поплыла, покачивая прекрасным длинным телом на стройных косульих ногах.

— Королева, — фыркнула жена. — Блядь такая.

— Да-а, — глядя во двор, рассеянно отозвался Павел Петрович.

Больше они Ланю не видели.

Хроника пикирующих бабушек

— Иришк!

— А-а!

— Я тут прочитала в журнале — «немотивированный петтинг». Это как?

— М-м-м…

— Говори громче, не слышу!

Мне хочется душераздирающе повизжать минут десять и от всего сердца стукнуть Розу Федоровну по кумполу, чтобы снять застарелый стресс. Чтобы она больше не задавала дурацких вопросов, почерпнутых из «дамских» и «мужских» эротических журналов, которые я ненавижу всеми фибрами. Потом, всласть отдохнув, можно спокойно повеситься. Старуха, видимо, это чувствует и обиженно затыкается.

Розе Федоровне восемьдесят два года. Мне — тридцать семь. Я читаю с очками, Роза Федоровна — без. Я понятия не имею, что такое немотивированный петтинг, да и знать не хочу. Розу Федоровну подобные вещи, как всегда, живо интересуют. Она у нас любознательная.

Диву даюсь: кто и зачем их выпускает, эти все новые и новые журналы с единственной проблемой — как бы покруче нажраться и вычурнее заняться сексом. Прямо тоска берет по Советскому Союзу. Тогда, помню, выпускалось два женских журнала — «Работница» и «Крестьянка», и уже по названиям было видно, что женщины не петтингом занимались. А нынешние? На каждой странице пальцем тычут: ты — особь наказанного Господом пола, у тебя критические дни, у тебя опасность внепланового зачатия, а скоро климакс грянет. На обложках тем не менее или ненормально разинутые улыбки, или неестественно выгнутые задницы. Их (не задницы, а журналы) в большом количестве доставляет в дом мой сын Лерка.

Роза Федоровна челюсть бы проглотила от возмущения, если б выведала, где Лерка подбирает эту глянцевую макулатуру. Мне-то известно: в автовокзале, он находится рядом с нашим домом. Но Розу Федоровну практические мелочи жизни мало занимают, зато журналы она прочитывает от корки до корки. Кажется, считает научными — биологическими, ведь в них так много органики — организма, органов, оргазма… Старуха до сих пор относится к печатному слову, как к вырубленному топором, чем Лерка немало забавляется.

— Бабуль, зырь, какие телки клевые.

Роза Федоровна полистала и не поняла:

— Не вижу здесь КРС.

Теперь не понял Лерка.

Пришлось объяснять Розе Федоровне, что «телки» в переводе с молодежного сленга — девушки, а Лерке, что КРС — животноводческая аббревиатура, означающая крупный рогатый скот.

Про нашу семейную ситуацию можно сказать загадкой: два конца, два кольца, посередине гвоздик. Это я — гвоздик примерно посередине в ножницах между началом и завершением только что прошедшего века.

Сын и мне подсунул журнал. Я хотела бросить его в Леркину наглую морду, но он меня знает и честно предупредил:

— Смотри, мамуля, обратно прилетит.

Я его тоже знаю, поэтому не бросила. И невозмутимо сказала:

— Ах ты, сволочь.

Надо же как-то сохранять остатки родительского достоинства. Кстати, если не ошибаюсь, Энгельс говорил, что ребенок, который переносит меньше оскорблений, вырастает человеком, более сознающим свое достоинство. У нас наоборот. Я Лерку обзываю, а достоинство страдает совсем не его, что вынуждает меня закреплять позиции:

— Броненосец по телкам.

Сын засмеялся:

— Не парься, мамуля. Лучше почитай, где лист загнутый. Я такой, кумекаю: кем тебе бабуля приходится? И вообще, ху is ху в нашем семействе?

Я хмыкнула, но стало любопытно — что он имеет в виду? И прочла, как один мужчина женился на вдове. У той была дочь. Отец этого мужчины влюбился в его приемную дочь и женился на ней. Таким образом, отец превратился в зятя своего сына, а приемная дочь сына — в его же мачеху. Через некоторое время женщины родили детей — мальчика и девочку. Сын мужчины, женившегося на вдове, сделался братом деду и дядей собственному отцу. Дочь отца мужчины (мужа вдовы) стала одновременно его сестрой и внучкой. Следственно, вдова является бабушкой своему мужу, а он не только ее мужем и внуком, но внуком и дедушкой самому себе.

Ясно, идиотский родственный пасьянс раскладывается с целью высмеять тещ. (Теща — это я. Дочь Светка недавно вышла замуж). Наш народ возле тещиного дома без шуток не ходит. Свекровям меньше достается.

Моя свекровь с мужем (свекром) живет в большой квартире, но в другом городе. Роза Федоровна — мать матери моего мужа Вовы — живет с нами. Я ей — невестка. Деваться Розе Федоровне некуда по причине того, что к дочери (моей свекрови) она не хочет. Или, скорее, ее туда не хотят. Как называется бабушка мужа по отношению к невестке — жене внука, неизвестно. Свекровь в квадрате?

Энное время бабка-свекровь действительно проживала в квадрате — примерно столько места уделяли ей правнук Лерка и сиамский кот Михаил Самуэльевич Паниковский в их общей комнате. В зале ютились я с мужем Вовой и отгороженная стенкой дочь. Стенка была не кирпичная, мебельная, но считалось, что закуток за ней — полноправная Светкина комната, где она заводила музыку в любое время суток. Понятно, какой «содом и геморрой» (цитирую Лерку) творился в доме.

Светка скоропалительно выскочила замуж на первом курсе пединститута. «Ну, спасибо», — злилась я на дочь, а по пути на себя. Есть в кого. В мамочку пошла. То есть в меня. Потом подумала как следует и (нехорошо, конечно) вздохнула с облегчением. Во-первых, легкомысленная Светка оказалась по сравнению со мной очень даже разборчивой. Муж попался приличный, работает менеджером в процветающем предприятии и, как ни странно, влюблен в эту стрекозу по уши. Во-вторых, у него собственная квартира, причем в соседнем доме. Из чего вытекает «в-третьих» — в доме освободилось место. Подъезд очистился от Светкиных воздыхателей, мебель в зале встала вдоль стены, и Михаил Самуэльевич с постелькой и миской переехал к нам с Вовой.

Через определенное время Светка сообщила, что собирается стать мамой. Еще раз мерси, доча. Мне сорока нет, а уже отправляют в тираж. Примерила себя к новому статусу. Получалось не очень. В голову полез обидный анекдот: сначала она — девочка, потом — девушка, молодая женщина, молодая женщина… молодая женщина… старушка умерла.

Как всем беременным, дочери не хватало костного материала. Говорят, девочки «съедают» больше маминых зубов, чем мальчишки. Но Светке повезло с плановым зачатием во время изобилия витаминов в аптеках. В магазинах я в восторге замирала перед детскими туалетными наборами, платьишками, игрушками. Раньше, в диком безденежье девяностых, мы о таких мечтать не смели. В магазинах было пусто, как в стратосфере, только звездочки мерцали на коньяке «Наполеон». А между бутылками паленого коньяка — стопочки турецких презервативов с усами. Правда-правда, не вру. Усы были черные, свирепо встопорщенные, и весь комплект удивительно напоминал белого от ярости душмана-лилипута в полиэтиленовом дождевике. «Чтоб лучше щекотались», — объяснила продавщица, приметив, как я пялюсь на усатые презервативы. Позади нее на полках возвышались пирамиды из банок кукумарии. Ку-ку, Мария. Какой остолоп обозвал так бедное морское растение, не подумав, как по-русски звучит? Одиннадцать тысяч за банку теми деньгами, мамочки мои! А финансовая пирамида из трех букв, в которую мой Вован сдуру бросился, как в омут головой, а ваучеры рыжего пройдохи, а зарплата раз в год перед выборами?! Я из кожи вон лезла, чтобы дети голода не знали. Если на столе в праздник стояло блюдо с пельменями, значит, ночи не спала — тряпкой махала в борцовском зале по соседству. Зал великанский, почти стадион. Ни одна уборщица не держалась, понедельно нанимали. А еще надо было потакать гастрономическим претензиям Вовы, Михаила Самуэльевича и диетическим нуждам Розы Федоровны. Вы, может, думаете, что жалуюсь… Ну и думайте, но выговориться дайте!

Чес-слово, выгадывать приходилось на всем. «Все» была я сама. Мне всегда хотелось дорогие серьги и косметику. Мне хотелось норковую шубу, сделать операцию на бедрах — убрать целлюлитные «месторождения», съездить на море. Вместо этого я пахала на двух работах, как папа Карло. Заходила за хлебом в соседний комок и целую минуту разглядывала дорогущий абрикосовый компот в мучительных спазмах — купить не купить. Я тогда пылко любила этот компот. И так ни разу и не купила.

После роддома мы забрали дочь с ребенком к себе. Нет-нет, ничего такого, просто Светкин муж на полмесяца отбыл в важную командировку. Перед отъездом привез все необходимое — кроватку, ванночку, детское приданое. Сверх того — корзину цветов с доброй сотней пришпиленных скотчем записок-сердечек. Всю ночь, наверное, сочинял и клеил, вот не лень было. Светка читала, смеялась и немножко плакала. И я, глупая, вместе с ней.

Паниковский переехал к Лерке с бабкой, мы с Вовой — на матрац в кухне. А в зале, сразу ставшем центром мироздания, воцарилась новенькая внучкина жизнь, измеренная пока что несколькими днями и классическим (3.500) весом.

Коллеги приветствовали:

— Здорово, бабка!

Я оглядывалась: сзади никого. Ага, нормально. Это мне.

Вовка отнесся к дедовскому званию стоически. С изумлением я слышала, как над детской кроваткой раздаются его воркующие трели, а из уст (когда он опрометчиво полагал, что находится вне досягаемости чужого слуха) изливается смесь флоры, фауны, политики и бог знает чего еще: «Кукушечка, пташка, Бабрак Кармаль (этот-то с какого привета?), а-ля-улю, цветочек, белочка, солнышко…»

Роза Федоровна стала бабушкой с двойной приставкой. Порывшись в сундуке, с которым никогда не расставалась, вытащила заветную коробочку с известными сокровищами: два колечка, мелкие бусики из янтаря и серебряная брошка в виде оленихи с олененком. Животные такие изящные и миниатюрные, что непонятно, как художнику удалось вделать в махонькие мордочки совсем уж микроскопические, но живые и яркие бирюзовые глазки. Брошку старуха добавила к сдержанной телеграмме моей свекрови: «Поздравляем внучкой».

Имя дочке, племяннице, внучке и праправнучке придумывали всей толпой, перетряхнув святцы и гороскопы. Выбрали — звонкое, красивое, с сочетанием звуков из имен родителей. Но тут позвонила Светкина подружка — «Ой-ой, только так не называйте!» — зачитала из какой-то специальной книги перечень имен с характерами и даже заболеваниями. С сожалением отказались от избранного и начали снова. В результате внучка до приезда зятя жила без имени. Он и назвал. Мне не понравилось, но книга вещала неплохо, и у Пушкина встречаются посвященные строки.

Я ловила себя на желании лицезреть девочку ежеминутно. Верно говорит народная мудрость: «Дети — куклы, внуки — дети». На меня с некоторым опозданием обрушилось дальнобойное родительское чувство. Все мои интересы и страсти на время скромно отошли и стали внучкиным фоном. Это не я, это страх за ребенка бегал ночью проверять, не уснула ли юная мамочка, не уронила ли дитя на пол, либо, не дай бог, не заспала ли?!

— Мама, ты как бомбардировщик, налетаешь и спать не даешь! — Светка досадливо морщилась, когда я в который раз в ужасе склонялась над безмолвной девочкой. Фу, дышит…

Обратно на свой матрац я тащилась на подгибающихся ногах. Они плохо держали меня из-за неподъемности счастья.

Из комнаты высовывалось бабкино древнее лицо, обрамленное кокетливым облачком растрепанных буклей:

— Все хорошо?

— Хорошо, Роза Федоровна, что вы не спите?

— А ты чего, Иришк?

— Я — бабушка, Роза Федоровна!

— Так ведь и я…

Потом приехал зять, забрал моих девочек, а мы с Розой Федоровной поругались. Она мне сказала, что я всех кинула.

А вечером от меня ушел Вовка.

Муж мой глухо тунеядствовал после сокращения, грянувшего у него на предприятии еще в невыплатные годы. То есть был БОМРом, перебивался халтурой. Работу нашел два года назад. Мы его получку решили до копейки откладывать — собрались квартиру на большую разменять с доплатой. А он на этой новой работе нашел себе молодую бл… благоверную. Дождался рождения внучки, потетешкал и, когда я, ослепшая от приступа бабушкизма, расслабилась, официально, через суд, меня бросил. Вместе с Розой Федоровной. Она в его нынешнюю жизнь не вписалась. И я теперь вообще запуталась, кем бабка мне приходится в неожиданном положении вещей.

Без особой цели, даже не знаю из каких мазохических соображений, я подкараулила разлучницу. Посмотрела на нее внимательно. И ушла как могла гордо. А что еще? Не бить же мордой об пол. Под два метра, выше Вовки едва ль не на голову, вся целлюлитом обложена, будто дрожжевым тестом. Зато в норковой шубе и молодая…

Роза Федоровна иногда созванивается с внуком. Уж не знаю, о чем они там разговаривают. По тону вроде бранятся. Дочь отнеслась к нашему разводу философски, Лерка — непонятно, похоже, доволен. Как же — комнату ему освободили. Роза Федоровна переждала месяц, пока я освоюсь с новостями, и переехала с сундуком ко мне в зал.

В день очередного бабкиного «переезда» сынуля был необыкновенно покладист. Паниковского опять к себе забрал и обмолвился, что летом у него родится братец. Я в первую минуту не сообразила.

— На УЗИ проверяли, — пояснил Лерка. — Мальчик.

Тут я нечаянно в зеркало глянула и обомлела: вытаращилась на меня из багета взъерошенная дура в приличных годах и с приветом — рот открыт, глаза пуговицами…

Я тогда взяла и хладнокровно раскокала зеркало кулаком. Один раз стукнула, а оно — дзинь — и разбилось. А рама — ничего, висит себе, самостоятельная, как одинокая баба, золотится осиротевшими выпуклостями…

Сын испугался, шмыгнул к себе, Роза Федоровна за шторкой притаилась. Не привыкли к скандалам. А я просто удалила свидетеля. Вспомнила, как отражались в зеркале мои счастливые глаза, когда мы его с Вовкой покупали с первой зарплаты… Новое, решила, куплю. Чистое, честное, без ненужной памяти в зазеркалье. И, как ни в чем ни бывало, села к телевизору.

Роза Федоровна аккуратно подмела осколки, Лерка посуду помыл. Пользуясь временной шелковостью домочадцев, я из них, миленьких, вытрясла, как мой экс-супруг поживает. Они, наверное, подумали, что я смирилась и все такое, а может, не думали, но в голосах слышалось нетерпение — первому рассказать всегда приятнее.

— Она вроде нормальная. Отца не гнобит.

(Получается, я-то в Леркиных глазах ненормальная и гнобила.)

— Как ни странно, Ириша, эта женщина, хоть молодая, вкусно умеет готовить…

(Значит, ходила, угощалась, карга. Косточки мои перетирала, мол, первая жена в возрасте, да неумеха.)

— Вова так говорит, — уточнила, опомнившись, Роза Федоровна. И заторопилась: — Но я не верю, я знаю — он как в кого влюбится, начинает приписывать несуществующие качества…

(Ага, «как в кого влюбится». Выходит, не первый случай. Почему я не замечала? Когда успевал? В мои «спортивно-половые» дни?!)

— Папуля бодрячком, в новом прикиде — пальто кожаное. — Сын покрутил головой (в восхищении? Возмущенно?). Ему не хватало слов. — Недавно квартиру купил, на предприятии помогли. Пока однокомнатную, и люстру для нее, с бронзой…

Я до этого кивала только. А тут не выдержала:

— Для кого — для нее?

— Для квартиры, — пискнула бабка, и оба замолчали.

Тогда-то я и разъярилась по-настоящему.

Так вот на что он деньги потратил! При разводе решили: ему — сбережения, мне — остальное. Правда, он тогда не сказал, что с довеском… Но главное не это. До меня впервые дошла страшная истина. Что Вовки в моей жизни больше не будет. А в Вовкиной — меня. Сжег за собой мосты и теперь вкалывает как на убой, чтобы его новая семья сыром каталась в маслах и майонезах, а я для него значу не больше, чем обгорелая чурка на пепелище.

Со мной от этого открытия неожиданно случился бабский припадок. Я завыла и закричала.

Коту под хвост годы и годы, молодость вся, полжизни лучшей! Работала для него! Для него жила! Любила! И как же… Как же внучка?! Кукушечка, белочка, Бабрак Кармаль?!. Седина в голову… Ложь, все ложь, уже знал, что эта, молодая, его ребенка носит, гадина, ненавижу!

…Не я первая, не на мне мужское предательство замкнулось, но в ту адскую минуту казалось — только моя история самая горькая, только мой муж — самый подлый из подлого племени мужиков, и не было ни сил, ни возможности вынести эту несправедливость.

Продолжая орать, я вдруг отстраненно подумала: не у брошенных ли женщин наши классики понабрались дурацких вопросов «Что делать?» и «Кто виноват?».

Кто-кто. Конь в пальто. Он в новом пальто, а я в штопаных колготках. Рот у меня сам собой захлопнулся, и слезы высохли.

Ночью позвонила Светка:

— Мама, у дочки температура…

Мы с Розой Федоровной кое-как оделись и помчались к молодым. Поставили, конечно, дом на уши, вместо требуемых тишины и покоя — суета вокруг ребенка и бестолковые вопли. Таскают малышку с собой куда ни попадя, когда везде так и шлендрают инфекционные больные!

— Во-во, приближается филиппинская эпидемия гриппа, — добавила начитанная бабка.

Светка огрызнулась:

— В четырех стенах прикажете запереться? А на что вы — бабушки?

Я возмутилась:

— Кто работать будет, семью содержать?

— А я — старая, — пробормотала Роза Федоровна и молниеносно одряхлела лицом.

Чувствуя все же вину, я ушла в ванную и начала молиться про себя, как в трудное время молятся, наверное, все мамы и бабушки: «Господи, сделай, пожалуйста, так, чтобы ребенку стало легче… Господи, пусть лучше болезнь перейдет ко мне…»

И надо же, просто не верится! Ночью на внучкином тельце высыпали красные пятна, и ей полегчало. А через три дня градусник показал, что больна уже я! Еще три дня борьбы с жестокой температурой, и я стала похожа на человека неопределенной расы и пола, вышедшего из тайги в комариную пору. Это была краснуха, детская хворь. Причем я переболела ею в детстве. Или те, у кого иммунитет стрессом ослаблен, подхватывают вторично? Или просто — Бог есть…

Несмотря на жар, спала я как убитая, с краткими промежутками жизни. Сквозь туман запомнились лица: Светкино, зятя, сына… А может, снилось. Снилось, как Роза Федоровна протирает мне лицо и руки влажной губкой, отпаивает морсом, и мы с ней тащимся в туалет, отдыхая по пути на табуретках. Их для нас предусмотрительно расставил Лерка…

Когда я после болезни самостоятельно прошаркала в кухню, старуха разговаривала по телефону.

— Кризис миновал, Вова. Все в порядке.

Увидела меня и трусливо кинула трубку.

— С кем это вы, Роза Федоровна?

— Света звонила.

Голос у бабки как у первоклассницы, и глазки такие же — ясные, честные.

— A-а, ну-ну…

Язвить было лень. Если бывший муж еще помнит о бывшей жене, так это его проблемы. Волнуется он, ага, держите карман ширше. Скорее всего лелеял надежду на мою скоропостижную смерть, а я ее не оправдала.

Назавтра я совсем оклемалась и решила прогуляться во дворе. Остатки болезни во мне еще хороводили, но уже бодро думалось об одной переменчивой и относительной штуке. О счастье. Все мои любимые люди живы, есть где жить и что есть. Чего надо? Почему человек всегда чем-то недоволен? Мало в нас, человеках, благодарности. Хотим счастья много и сразу…

Зашла в магазин за хлебом. Мужчина, стоящий в кассе передо мной, заплатил за три бутылки дорогого грузинского вина. Кассирша отбила и крикнула продавщице:

— Маша, подай гражданину три «Мукузани»! — Глянула на него внимательнее и поправилась: — …Господину.

С какой, интересно, бутылки повысилось социальное положение гражданина?

А я по привычке посмотрела на абрикосовый компот… И вдруг что-то такое меня захлестнуло, вся моя женская психология взяла и перевернулась во мне! Да что я себя заживо хороню?! Ну и что — бабушка, до сорока еще жить да жить! Мужа нет, дочь — отрезанный ломоть, сын взрослый…

Свободна! Я — свободна! Да здравствуют дорогие вина, парикмахерская, забытый секс, незнакомый петтинг и остальные немотивированные вещи из журналов для тех, кто свободен!

Я купила три банки абрикосового компота и за ужином под осуждающим взглядом Розы Федоровны съела одну за другой. Все три. Медленно и мстительно.

В субботу Светка принесла маленькую:

— Посмотришь, мам, а? Мы в театр. Комедия в одном действии, идет всего час с хвостиком, максимум полтора… Я ее только что покормила. Ты ведь выздоровела?.. Можно?

— Можно, — махнула я рукой, хотя несколько дней после компотного обжорства чувствовала себя неважно.

Со мной девочка не плачет. Ощущает родственную душу. Смотрит на меня круглыми карими глазенками и что-то очень хорошее лепечет на своем мудром младенческом языке, который понимают звери и птицы. Вон Михаил Самуэльевич ласково мяукнул в ответ, а за окном расчирикались воробьи… Весна.

Говорят, внучка похожа на родителей. А я ничего такого не нахожу. Нет, не походит она ни на дочь с ее слегка вопросительным, будто чего-то ожидающим лицом с высокими округлыми бровками, ни на зятя. У внучки вполне оформившееся личико со знакомыми, но гораздо более усовершенствованными чертами. Это до боли известное мне лицо я каждый день вижу в новом зеркале визави.

Никому не говорю о своих наблюдениях — засмеют. Молодым лишь бы поржать лишний раз. Увы, наступит время, когда смех не станет посещать их так часто, жизнерадостно и бездумно. Пусть они сохранят способность смеяться подольше. Пусть уж, ладно, смеются надо мной, если им нравится, радуются каждому дню девочки, ее вызревающим зубкам, первым «ладушкам». Пусть у них, как и у нее, всегда будут причины для веселья, а для слез — никогда-никогда, во веки веков, аминь.

Так я молюсь потихоньку, сидя с внучкой вдвоем, и на нас снисходят благость и умиротворение.

Роза Федоровна ушла к какой-то своей подруге. У нее подруг больше, чем у меня. Почти все эти божьи одуванчики младше нашей старушенции лет на десять-двадцать, а выглядят на столько же старше. Да и то сказать, Роза Федоровна — член партии с сорок шестого года, закалка как у тезки Люксембург. Я глянула на часы: ой, восемь! Скоро совсем стемнеет, а у дома фонарь разбили, вдруг ногу подвернет?

Явились наконец Светка с зятем, и я осталась одна. Лерка, наверное, припрется к девяти. Где бабка-то шляется?

Тут звонок по телефону, и голос у старухи отчего-то взволнованный:

— Скоро приду. Ты на всякий случай надень кимоно с синими цветами, оно тебе идет. И глаза подкрась.

— Зачем?

— Надо, — загадочно сказала она, как татарин в фильме.

Ну и сюрприз: предстала моя бабуся с мужчиной! Где-то я его видела недавно… Помучившись, вспомнила: тот самый гражданин-господин, что покупал «Мукузани» в ближнем маркете.

— Здравствуйте. — Он снял кепку и застенчиво уставился в пол.

— Познакомься, Ириша, — зачастила бабка, — это Николай, сын Веры Васильевны. Она у меня на юбилее была, в сиреневой блузе и юбке плиссе, помнишь? Славная женщина, мы с ней раньше в стат-управлении работали. Я Николая попросила кран в кухне посмотреть. Он по всяким протечкам большой специалист, бригадир сантехнических работников ЖЭУ..

Сказала бы — сантехник. Не-ет, Розе Федоровне надо все усложнить. Щеки зарозовели, как два абрикоса в сеточке, выпила, что ли? Одобрительно скользнув взглядом по моему кимоно, завертела ручкой за спиной мужчины: не стой столбом, приглашай давай, на стол мечи…

— Николай. — Он неловко ткнулся мне навстречу ребром ладони.

— Ирина.

Вид у него был совсем не сантехниковский. Костюм-тройка, накрахмаленный воротничок рубашки подпирает гладковыбритый подбородок. Господин, только что из офиса. Только рука жесткая, мозолистая.

Нетипичный сантехник молча вынул из пакета зеленый пластиковый передник и толстые резиновые перчатки до локтей. Протекающий кран в кухне починил в считаные минуты. Роза Федоровна, оттолкнув замешкавшуюся меня, успела за это время накрыть на стол.

Николай пошуршал в прихожке пакетом и все так же молча подал мне коробку конфет «Птичье молоко». Поставил на стол бутылку «Мукузани».

— А где еще две? — не удержалась я.

— Что — две? — не понял он.

— Бутылки.

Николай меня тогда в магазине, конечно, не заметил. А тут поднял глаза, и я поняла — восхищен. Еще бы: похудевшая после болезни, подкрашенная и в кимоно, я сама себе нравилась.

— Что? — переспросил он. Вероятно, подумал, что ослышался.

Я засмеялась:

— Не обращайте внимания. Заговариваюсь иногда…

Пришел сынуля и принялся откровенно разглядывать сантехника. Тот забеспокоился, затикал глазом. Я пнула Лерку под столом и тотчас схлопотала в ответ. К счастью, нижняя возня никак не отразилась на учтивом лице сына. Моя выучка.

Вначале беседовали о погоде, потом о предстоящих выборах и ценах на продукты. Стандартный набор тем перед примеркой к более близкому знакомству.

— Николай разведен, — быстро выпалила бабка в паузе. Дождалась момента.

Сын славной Веры Васильевны покраснел.

— Какое удачное совпадение — мамуля тоже разведена, — артистично всплеснул руками Лерка.

— Валерий, сегодня по телевизору фильм с твоими любимыми вампирами, — напомнила Роза Федоровна, оскалив роскошную вставную челюсть.

— Да-да, конечно. Я его у Нинки посмотрю. Там и переночую. Мамуля, бабуля, целую ручки, спок. ночи. Чао, Николай… э-э…

— Семенович, — подсказал сантехник.

— …Симеонович. — Леркино лицо изобразило верх любезности. — Мне теперь завтра прийти, Николай Семидронович, или через неделю? Вы же, надо полагать, надолго задержитесь, Николай Семизвонович? Вам же для полного счастья еще толчок в туалете поменять придется, да, Николай Семипупович? — Последнее Лерка выкрикнул уже за порогом.

— У мальчика переходный возраст, десятый класс, отца нет, вот и распустился, вы, пожалуйста, простите, — голос у бабки многочастотный, как у вьетнамца, одновременно сконфуженный и заискивающий, — фильмы американские любит смотреть про зомбей и мертвецов, — это выпад уже в мою сторону.

Вслушиваясь в затихающий перестук Леркиных скачков по лестнице, я напряглась… И меня понесло. Может, не полностью оправилась после компота?..

Я говорила что попало, а сама в бешенстве гадала, к какой из Нинок ушел сын. Если к однокласснице, то ничего, но если к шалаве-Нинке из соседнего подъезда… Я грубо сказала Розе Федоровне, что величайшая глупость с ее стороны — брать на себя обязанности свахи, пользуясь для организации случки бытовыми неполадками. Пусть вспомнит, кем она мне приходится.

Бабка с сантехником растерялись. Пока они пребывали в ступоре, я предположила, что являюсь не первой незнакомой женщиной, кому Николай преподносит «Мукузани» с целью заманить в постель. Однако здесь-то не на такую напал, стало быть, — до свидания, бонжур, ауф-видерзейн, наше вам с кисточкой, с огурцом-с… В общем, «по плодам их узнаете их». Евангелие от Матфея.

Лерка нарисовался почти сразу же, едва за Николаем закрылась дверь. Под лестницей, наверное, прятался. Развязно осведомился, раскидывая грязные ботинки:

— Как женишок, мамуля?

…Это была первая пощечина в жизни сына. И в моей. Дернувшись, Лерка уставился на меня, будто не веря. Вместе с ударенной покраснела и вторая щека.

Дальше было то, чего я никак не ждала. Мне не прилетело обратно. Сын не заругался матом, не хлопнул дверью, уходя навсегда. Он просто сел на пол и разревелся, как маленький.

Роза Федоровна птичкой запрыгала вокруг, запричитала, не зная, что делать: «Мальчик, мальчик…» Только тогда я, невнимательная, эгоистичная мамаша, по макушку утопшая в личных переживаниях, заметила под носом у мальчика пробивающиеся усы.

Я присела с ним рядом и обняла — кажется, опять-таки в первый раз в его тинейджерской жизни.

— Прости.

— Мам, это я дурак, — прорыдал Лерка. — Хочешь, я отца убью?

— Не надо. Пусть живет…

— Ну да, пусть живет, у него же теперь будет другой сын, есть для кого жить…

— А у тебя будет братишка.

— На фиг он мне нужен…

— Это не он тебе, это ты ему нужен — старший брат.

— Мамуль, ну что ты говоришь! Нам и так хорошо… И никого не надо, правда?

— Правда, — сказала я.

И запнулась.

Лерка насторожился. Но мне удалось незаметно перевести опасный разговор в другую плоскость: перешли на Леркиных одноклассниц, на Нинку первую и Нинку вторую — шалаву. Сын сказал — она раньше приходила к Светке, и он с ней в «города-реки» играл всего каких-то четыре года назад. А я Нинку девочкой и не помню.

Давно мы с сыном не болтали так хорошо и долго. До часу ночи просидели в прихожке на полу, аж спина затекла. А Роза Федоровна (я знаю) подслушивала, томясь от ревности у дверей зала, закутанная в шаль поверх пижамы.

Я легла и только задремала, как старуха гаркнула:

— Если он тебе не понравился, так и скажи!

— Кто? — спросонья, я не поняла, о ком речь.

— Сын Веры Васильевны.

— Боже ж ты мой, да забыла я его уже…

— Значит, не понравился… А знаешь, — оживилась бабка, — сын Галины Анатольевны, Иннокентий его зовут, очень хороший человек.

— Искренне рада за Галину Анатольевну-а-а-у…

Я не смогла сдержать громкий зевок и от лени сплагиатничала Светкино:

— Вы, Роза Федоровна, как бомбардировщик налетаете и спать не даете…

Утром все было как всегда. Настолько как всегда, что мне захотелось плакать. Лерка в кухне коротко кивнул вместо приветствия. Уткнувшись в ярко размалеванный журнал, он нечеловеческими кусками поглощал приготовленные бабкой бутерброды. Роза Федоровна размешивала серебряной ложечкой кофе и, сидя сбоку, с обожанием смотрела на правнука.

— Иришк, — перевела она млеющий взор на анонс на обложке. — Что такое «термоядерный адюльтер»? Почему термоядерный?

— М-м-м…

— Не слышу, скажи громче!

— Зачем вы ко мне с дурацкими вопросами лезете? — вспылила я, мгновенно вспомнив, кто кому кто. — У внука своего спрашивайте!

— У какого внука? — прикинулась слабоумной Роза Федоровна.

— У блудливого!

Лерка гнусно захихикал и улизнул в комнату. Я оглушительно чихнула и пошла-поехала, остановилась где-то на десятом «апчхи», — многозалповый чих обычно случается со мной от расстройства.

Бабка подсела ближе, сунула под нос салфетку.

— Будь здорова, Ириша… Думаешь, не понимаю? Думаешь, я через это не прошла? Сволочь Вовка. Плюнь на него. Плюнь — и разотри! Я — за тебя. Не потому, что у тебя живу… Ты скажи — я к дочери уеду, если хочешь… Только я ж к тебе привыкла, как к родной, и счастья тебе хочу… Я же, Ириша, теперь не могу без тебя!

Так я услышала самое странное в моей жизни признание в любви.

…Вот и все.

Внучке вчера исполнился годик. Я, с одной стороны, бабушка, с другой — свободная незамужняя дама, сама себе руль и ветрила. И этим дорожу. С отпускных купила шубу. Правда, не норковую — каракулевую и с рук, но почти совсем не ношенную. Летом родился брат моих детей, дядя моей внучки, сын моего бывшего мужа, внук бывшей свекрови, новый правнук нашей бабки, а мне никто.

На Вовку я плюнула по совету Розы Федоровны. Прямо в лицо, когда случайно встретила в автобусе. Наслаждение получила термоядерное! Жаль, людей было мало.

Время от времени к нам в гости приходит сантехник Николай с неизменной бутылкой «Мукузани». Сын Галины Анатольевны, хороший человек Иннокентий, помог нам с ремонтом. Один коллега недавно сделал мне предложение. Но он тоже разведенный, и я еще посмотрю. И потом, как я объясню ему Розу Федоровну? Ведь не поймет!

Живу я замечательно, делаю что хочу, хожу куда хочу, покупаю что хочу, не плачу уже миллион лет… Как говорится, не дождетесь!

P. S. Вот только абрикосовый компот я теперь ненавижу.

Человек снега

Снова на улице идет снег. Сугроб за окном улегся белым медведем, обнял заснувшее крыльцо. Я выхожу во двор. Снегопад как будто притормаживает, пододвигается, давая мне место, словно принимает. Стою одиноко в нижней чаше песочных часов, ловлю снежинки и убеждаюсь в вещественности времени. Не хочу верить ладони, пустой и мокрой, будто только что отнятой от плачущего лица.

Дорога вилась по распадку между холмами, волнистой линией соединенными в синеве вершин. Отшлифованные колесами полосы били в глаза искрами и бежали навстречу, завораживая глаз обманчивой бесконечностью движения. Каждый поворот открывался новым, никем не написанным пейзажем: причудливым нагромождением обвала, щедро залитой солнцем прогалиной в сквозном перелеске, и хотелось крикнуть: «Остановись, мгновенье!» Водитель что-то вполне музыкальное насвистывал под аккомпанемент мотора. Настроение Юрия пело в унисон весне и тому невероятному, таинственному, что ждало в деревушке, затерянной в продутой мартовским ветром тайге. Слегка волнуясь перед встречей, Юрий снова и снова перебирал в уме содержание председательского письма, которое запомнил почти наизусть.

«Здравствуй, уважаемая редакция газеты!

Во-первых, поздравляю всех сотрудников редакции с Новым годом, а во-вторых, сообщаю, что наш колхоз шагает в ногу с XXII съездом коммунистической партии и рядом с наукой! Годовой план мы выполнили досрочно, но об этом я писал ранее. А недавно у нас в селе появилось научное явление: многие в тайге видели чучуну, как называют у нас в народе лесного человека. Мы дали ему имя Хаар киhитэ — по-якутски „человек снега“, как зовут его собрата из Гималаев. Весь белый и одет в шкуры, близко к себе не подпускает, убегает сразу. Может ли уважаемая редакция отправить корреспондента в нашу деревню, чтобы он сам увидел явление (в лице лесного человека) и осветил через газету этот научный факт? Лично я, как председатель колхоза, не отстаю от достижений науки и техники и выписываю одноименный журнал. Все мы с нетерпением ждем вашего сотрудника, поэтому просим в нашей просьбе не отказать».

В просьбе не отказали. Редактор вначале скептически отнесся к командировке, но к весне согласие дал, и теперь Юрий ехал навстречу радужной неизвестности.

Чучуна… Снежный человек! Вот будет сенсация! А вдруг удастся изловить?! Сердце сладко екнуло. Слава! Всемирная притом! Слава газете обеспечена. И, конечно, тому, кто принял непосредственное участие…

За приятными думами время пролетело незаметно. Газик наконец притормозил у сельсовета, и на крыльцо выбежал председатель — жизнерадостный коренастый мужчина лет сорока. Мячиком спрыгнув со ступеней, подал журналисту правую руку, левой снисходительно похлопал по плечу шофера.

— Револий Афанасьевич, — отрекомендовался голосом, очень к нему подходящим, с пружинистой картавостью. — Рады вашему приезду. Вечером на общем собрании поставим наш вопрос. Это ж такое открытие!

Время было обеденным, и председатель пригласил к себе. Проголодавшийся с утра Юрий рассматривал веера снимков на стенах и украдкой скользил взглядом по накрытому столу. Жареные караси золотом отсвечивали в глубокой тарелке, лиловатое облачко керчэха — взбитых с голубикой сливок — возвышалось над эмалированной миской. Строгим матовым суриком оттеняла деревенский натюрморт стружка мороженой жеребячьей печени, а улыбчивая хозяйка все хлопотала, внося то сковородку с оладьями, то сдержанно подрагивающий холодец. Револий Афанасьевич громыхнул крышкой подполья, и на столе зарозовела бутылка брусничной настойки. Председатель плеснул в печь сладко-горького питья — угостил, по обычаю, огненного духа.

Чокнулись за знакомство. Бдительное женское око следило за тем, чтобы тарелка Юрия не пустовала. Хозяину не терпелось поговорить о главном.

— Вот, значит, писал я о человеке снега, — начал он. — Наш тракторист Семенов божится, что близко его видел. Семенов в тот день выпимши был немного и в лес за тонкомером ездил. Пока загрузил на волокушу, пока закрепил, темнеть стало. «Еду, — говорит, — а тут, откуда ни возьмись, человек на пути. Лицо белое, сам в шкуре, да ка-ак зарычит по-звериному!» Тракторист с перепугу крутанул руль и чуть в кювет не опрокинулся. Потом целую неделю ходил как стеклышко. Решил, белая горячка началась. А я все-таки человек компетентный, — председатель с удовольствием произнес сложное слово, — сразу принял факт к сведению. Сделал опрос, и что оказалось: многие чучуну видели! — Револий Афанасьевич достал с полки папку с надписью «Свидетельства очевидцев». — Интерес для науки, полагаю, представляет найденная лежка — что-то вроде шалаша, здесь рисунок, смотрите. Люди рассказывают о необычных следах.

— Следы босых ног были?

— Почему? — удивился председатель. — Как зимой босому по снегу? Не зверь же, человек! Будто от торбазов следы. У нас такие давно не носят, валенок в сельпо полно…

Людей в маленький клуб набилось под завязку. Дымили трубками старики, хныкали и смеялись дети. Председатель постучал карандашом по графину, густо прокашлялся и произнес:

— Товарищи! Сегодня у нас на повестке дня вопрос огромной научной важности. Специально для его выяснения приехал корреспондент республиканской газеты.

Юрий встал, назвал себя, и народ захлопал. Вкратце изложив суть дела, Револий Афанасьевич предоставил слово очевидцу Семенову:

— Думаю, там, где следов чучуны больше всего, неплохо бы сети на деревьях повесить, — сказал тракторист. — А меня надо отправить учиться на шофера, пусть трактористом моя Балбара работает, она хорошо «Беларусь» водит.

— Последнее к делу не относится, ты сначала с бутылкой завяжи, — нахмурился председатель.

— Почему курицын поросок в сельпо нету? — забушевала воинственная бабка, потрясая зажатой в птичьем кулачке трубкой. — Как так?!

— Не курицын, а яичный порошок, — терпеливо поправил Револий Афанасьевич. — Но давайте, товарищи, тише, и по существу!

— Существо это, однако, как ребенок, — предположила женщина из первого ряда. — Может, конфеты любит? Или печенье…

— Печенье, конфеты! Ферма совсем худая стала, а они — конфеты! — возмутился растрепанный мужчина, очевидно, начальник фермы. — Не одним же дояркам дырки затыкать!

Зал загоготал.

— Чего ржете?! — обиженно завопил «фермач». — Субботник нужно делать!

— Мы зачем собрались, зубы скалить? — упрекнул сельчан Револий Афанасьевич. — Ферма у нас пойдет вторым планом. На первом плане, как вы помните, — вопрос большого международного феномена, — ввернул он книжное словцо.

— Товарищи, — встал Юрий, — Револий Афанасьевич прав. Вопрос имеет чрезвычайную государственную важность. Газеты, наверное, читаете: есть версия, что снежный человек — существует! Но еще никому не удавалось это по-настоящему доказать. Большая удача для вас, что реликт появился именно возле вашего села. Если действительно получится поймать чучуну, то слава… — Юрий запнулся, — не пройдет мимо! Весь мир узнает о вашем участии в науке. Начнут приезжать научные экспедиции, партия и правительство не останутся в стороне. На колхоз обратят пристальное внимание, откроются новые перспективы…

— Трактора новые дадут!

— Ферму, может, построят!

— Клуб!

— И магазин!

— Курицын поросок! — взвизгнула старушка.

Перекрывая радостный гомон, кто-то зло прокричал:

— Нет никакого человека снега! Нет его, лжете вы все!

Юрий нашел крикуна глазами. Это был высокий седой старик, стоящий у двери. Лицо его, прорезанное крупными линиями морщин, болезненно кривилось. Стукнув кулаком о стену, он бросил: «Ду-ра-ки!» — и вышел, с силой хлопнув дверью.

Вслед старику понеслось запоздалой волной: «Сам дурак!», «От дурака слышим!».

— За обзывательское отношение к людям выключить Васильева из членов колхоза! — побагровел шеей начальник фермы.

— Точно — выключить! А исключить — еще лучше! — заверещал какой-то шутник.

— Наказать надо!

Председатель попытался настроить собрание на миролюбивый лад:

— Успокойтесь, товарищи! Должны понимать: Васильев — человек пожилой, одинокий, поэтому со странностями. Как к работнику, претензий к нему нет, сторож хороший. Но меры по недостойному поведению, конечно, примем. — Графин снова затрезвонил. — Тише, пожалуйста! Что подумает о нас газета в лице товарища корреспондента? Итак, следует создать комитет…

Согласно значительности событий, комитетчиков временно освободили от производства. На следующий день с утра был назначен сбор для обсуждения плана поисков и поимки чучуны.

После прокуренного клуба Юрий с наслаждением вдохнул прихваченный морозцем воздух. С приятностью вспоминались лица колхозников, разгоряченные грядущими переменами, только презрительная гримаса старого злыдня портила торжественную картину. Председатель о чем-то разглагольствовал впереди. Юрий не слышал, завороженный звенящей таежной тишиной.

Позади скрипнул наст тропинки. Длинная фигура метнулась за дерево. Что за чертовщина?..

Подошедший к крыльцу Револий Афанасьевич нетерпеливо окликнул спутника. Юрий сделал вид, что собирается сходить до ветру, и дверь за председателем закрылась. Из-за дерева показался высокий силуэт… Тот самый старик. Бледное лицо его при свете луны казалось лицом покойника. Ни слова не говоря, он внезапно бросился к Юрию и заступил ему тропу, трясясь то ли в нервном исступлении, то ли безмолвно рыдая.

— Что с вами, что вы?! — Юрий не узнал своего вмиг охрипшего от ужаса голоса.

— Не лови… Не лови человека снега! — еле смог выдохнуть старик.

— Вы же с-сами сказали — с-снежного человека нет. — Зубы Юрия постукивали, но он уже почти взял себя в руки.

Стыдясь порыва, старик прикрыл лицо рукавицей.

— Я — сторож, дежурю сегодня на ферме. Нельзя отлучаться, пойдем, корреспондент. Там послушаешь меня.

— Хорошо, сейчас только предупрежу Револия Афанасьевича.

— Обо мне не говори…

Председатель был изумлен. Каков молодец! Не успел ни с кем познакомиться, уже на танцы! На танцы же, да? А куда еще! Ну, дело молодое…

Юрий не стал разубеждать.

Шли долго и молча. В размеренных шагах старика ни следа не осталось от недавней взбудораженности, напротив, чувствовалось какое-то особое холодноватое достоинство.

Март, буйствующий днем, устал и продрог. В скольжении луны было что-то от пластики зверя, тайга за селом проваливалась в темноту. Потянуло запахом навоза, особенно терпким в морозном воздухе, и показались контуры больших построек. Старик распахнул обитую шкурой дверь:

— Заходи, корреспондент.

Юрий простер над плитой озябшие руки. Старик подбросил дров в печь. Несмотря на худобу и сутулость, совсем не старческая, упругая грация сквозила в движениях, и легкие седые волосы взлетали над плечами маленькой метелью. Сизые струйки табачного дыма поплыли из каповой трубки к полуоткрытой дверце печи. Свет пламени падал на сухощавое, с правильными чертами лицо, кажущееся теперь выточенным из дерева. Звонко постреливали еловые поленья, в дымоходе гудела крепкая тяга.

Терзаясь смутными предположениями о невменяемости сторожа, Юрий чуть не пропустил мгновение, когда тот заговорил тихо, почти шепотом, словно обращаясь к себе.

— Жизнь рождается из искры. Горит все сильнее, сильнее… Огонь пожирает тальник и березу, жизнь гложет темного человека и белого, пока не съест совсем. Серый пепел развеет ветер, и ничего не останется от огня жизни.

Юрию всегда нравилась поэтичность якутских метафор, но сейчас, ожидая скорейшей развязки, он еле скрывал раздражение. А рассказчик все тянул.

— Не торопись, корреспондент. Мои мысли, как кони, разбежались в разные стороны. Погоди, в табун их соберу.

«Табун» собирался добрые четверть часа.

— Это случилось в год, когда в тайгу, где кочевали эвенки, свалился с неба горячий камень и ушел под землю. Был день снегопада, повернутый к людям темной спиной… В ту двухцветную пору родила женщина мальчика с волосами черными, как земля. А через несколько минут родила женщина второго. Волосы у этого мальчика были белые. Первый ребенок был я. Второй — мой брат.

Весть разнеслась, что у Васильевых сразу два сына родились, черный и белый. Люди по-разному думали. Одни говорили: второе дитя светлое, как жители верхнего мира, значит, к добру. Другие о страшной примете шептались. Отец шамана вызвал. Жадным шаманским духам не понравилось бедное подношение, и они сказали, что белый ребенок проклят — заранее беды чуя, поседел в чреве матери. Решили родители окрестить мальчика в церкви. Русский поп долго рассматривал его и проворчал о плохом знамении. Много, мол, стало грехов на земле, вот и родился чудной ребенок… Отвернулись люди от нашей семьи, как от заразной.

Мать называла меня Харачан, а брата Хаарчан — Черныш и Снежок. Жили мы на окраине, почти в тайге. Рыбачили в безлюдных местах. Мальчишек опасались: те, что постарше, камнями в нас кидали, дразнили обидно… А детство наше все равно хорошее было.

Когда мы с братом прожили примерно четырнадцать зим, отец занемог. Мать поила его отварами, хотела шамана позвать, но к утру отец помер. Тогда недуг вселился в тело матери, сузил изнутри ее шею и заставил дышать часто и трудно. Мать позвала нас, покуда могла говорить: «Птенчики мои, Черныш и Снежок! Одни остаетесь. Завтра болезнь отберет мой последний вздох. Не подходите ко мне! Возьмите корову с телкой и ступайте к дяде. Нехороший он человек, но единственный ваш родственник, некуда вам больше идти. А чтобы никто не заразился больше, огнем из камелька подожгите дом… Помогайте друг другу, будьте неразлучны, как небо и земля. Прощайте, сиротки мои, Харачан, Хаарчан».

Ушла мать вслед за отцом, и мы все сделали, как она велела. Дядя поселил нас в коровнике, боясь заразы. После недели принял. Мы были нежеланные приживалы, ютились в холодном углу, выполняли черную работу по дому и во дворе.

Снежок оказался работником никудышным. Примемся навоз убирать, он лопатой поскребет, уставится на игру солнца в жиже и все смотрит, смотрит. Или на сенокосе — грабли бросит, начинает цветы разглядывать. Люди его сторонились, а бессловесные твари любили. Бабочки слетались к ладоням, белки с деревьев спускались к нему. Я с косой маюсь, исхожу седьмым потом — брата нет нигде. Кричу — не откликается. Ищу и вижу: стоит мой Снежок на поляне, руки в стороны, а на них птицы сидят и поют. Он не шелохнется, чтоб не спугнуть. Говорит потом: «Брат, ты видел? Птицы на небо меня брали. Там, где самые высокие облака, мама мне улыбалась». Ну как сердиться на такого?..

Скоро дядя понял, что одного из нас даром кормит. Едва Снежок на глаза ему попадется, кричит: «Нахлебник чертов, белое отродье!» А пуще дяди начал досаждать его помощник-слуга Баска, скорый на расправу Был он черный, как головешка, зла и силищи неимоверной. Даст затрещину — мешком на землю валишься. Шибко стал донимать Снежка, белизне его кожи завидуя. Брат никогда не жаловался. Так три зимы прошло…

Жила у дяди сиротка Дария. Работала, как мы, не покладая рук, мыла, стирала, детей его вместе со старой нянькой Огдо нянчила. Росточку Дария была небольшого, носила старое хозяйкино платье, а оно ей ниже лодыжек. Будто не по земле ходила — поверху плыла… Взглянешь на нее — смущалась, но примечал я: сама порой на Снежка засматривается. Мне грустно становилось — почему не на меня? Чем я хуже брата? Не белокожий, так ведь и не черный, как Баска.

Баску она боялась смертельно. С остальными девками Баска не церемонился — щипал-хватал крепко при всех, так что визг поднимали. А с Дарией бывал приветлив, даже заигрывать пытался. То за косу потянет, то сзади подступит и шепнет что-то в ухо. Тут как тут Огдо неподалеку оказывалась, делала вид, что срочно понадобилась ей Дария. Сердилась на Баску: «Отстань от нее!» Он тоже злился: «Что, бая-той-она ждет, худоба облезлая?» Нянька ему: «Пусть хоть одна останется, да не с тобой, лицо-котелок!»

Однажды случилось несчастье — пала у дяди любимая лошадь. Днем была здорова, а к вечеру пала. Баска обвинил в порче «белое отродье». Прибежали с дядей на покос и жестоко избили Снежка. Я не знал, на другом конце с парнями зарод ставили… Нашел брата под кустами, отнес в шалаш. Не вышел на следующий день косить. Дядя узнал об этом, но смолчал. Совесть зашевелилась, или кто упрекнуть осмелился, не знаю.

Вместо дыхания у брата — хрип, вместо лица сплошной кровоподтек. Ну, хоть глаза целы, да лишь бы, молил я духов, печень горлом не вышла.

Дария наведалась. Я сел у шалаша караулить — не выследили бы девчонку. Снова черные мысли закрались в душу мою… Не меня выбрала. Его, его, не похожего на настоящего человека! Пригляделся днем к брату. Ростом мы в отца удались. Высокий Снежок, худой, но крепкий, хоть и ослаб от побоев. Волосы белые-белые. Глаза — льдинки прозрачные, словно солнцем просвеченные изнутри. Правда, мои-то черные куда зорче в мир смотрели… А может, наоборот, он видел то, что мне было недоступно. Недаром же первым заметил, какая красивая Дария. Люди такой красоты не понимают. Им бы поздоровее, чтоб румянец на щеках и бока ходуном, а Дария — нежная, платье — дождем с плеч, коса не пристает к спине, стрелкой следом летит… Видел ты, корреспондент, как солнце после зимы с сопок показывается? Так вот, похожа была Дария на первый весенний луч…

Начала она приходить чуть не каждую ночь, отпаивала брата отварами. Мне тревожно было. Бегал кругом — не слышно ли чего, не ищут ли Дарию. А эти двое не только меня, а и никого в целом свете не видят. Возьмутся за руки и смотрятся друг в друга, как в зеркало.

К концу лета Снежок на ноги встал, и я предложил к русским его работником устроить. Отправились к купцу Никодимову в тамошний городок, что был поблизости. Купец подивился и взял. Сначала все хорошо шло, но стал брат совсем странный и работал кое-как. Никодимов им недоволен был. Я сильно огорчался, ругал брата, да без толку. Хотел купец Снежка выгнать, а тут революционные дела начались. Никодимов бежал, люди его остались. Жили пока, ждали, что дальше будет.

Брат девичий венец из бересты смастерил. Вырезал тонкие узоры, прошил края разноцветным конским волосом. Кончился покос, но еще сено возили. Венец был при мне. Увидел я во дворе Огдо и попросил Дарии подарок от брата передать. Старуха заплакала: «Что ж вы с братом наделали-то! Доложил кто-то хозяину, что Дария бегала к вам, еду без спросу брала… Сколько ни заступалась хозяйка, ты своего дядьку знаешь — разве так оставит? Меня нарочно к соседям отправили, чтоб не помешала… Велел хозяин наказать Дарию. Баску просить не нужно, в лес потащил… Плохо теперь Дарии, не до украшений ей… Четвертый день лежит, бредит…»

Света невзвидел я! Не помню, как примчался в город, а сказать Снежку ничего не могу, ни сил у меня, ни слов. Он догадался по моему лицу о беде. Понеслись в деревню, не прячась, — будь что будет.

В усадьбе непривычно тихо. В той половине дома, где батраки живут, дверь настежь открыта. Зашли мы. Народ столпился, и хозяйка здесь. Нет только дяди и слуги его… Расступились люди, пропустили нас. Дария на нарах лежала. На голове — венец, руки на груди сложены и глаза закрыты. Коса к полу изломанной стрелкой струится.

…И словно не я, а само горло мое страшным криком имя ее прокричало, эхом слилось с голосом брата. Только тогда понял я, как дорога мне была Дария! Пусть не меня любила! Счастлив был бы тем, что жива!.. Плечом к плечу столкнулись в дверях со Снежком, разбежались в разные стороны.

До рассвета бродил я в тайге. Чего скрывать, брата винил во всем. Из-за него умерла… Из-за него! Глянул в небо — где ты, Дария? Вижу: воронья стая летит. На юг птицы собрались. А среди черных ворон — белая!.. Говорят, раз в сто лет такое случается. Какая же птица красивая была! Перья на солнце, будто серебряные, блестели!

Понял я: Дария весточку отправила. И сразу свет зажегся во мне… Да что это я? Отчего снова по чужим тропам плутают ослепшие кони — неразумные мысли мои? За что Снежка осудил?!

В любом хорошем человеке что-то плохое отыщется, а в брате я дурного не примечал. Когда ярился я на весь свет и под горячую руку обижал его, он все равно был добр ко мне. Когда я прихварывал, он за меня исполнял работу, как мог. Когда отчаяние червем въедалось в меня, только он утешением был. А когда голодали, последний кусок лепешки отдавал мне…

Если бы люди не отталкивали, лучше Снежка во всем срединном мире не нашлось бы человека. Такой он чистый и светлый. А люди… Они хуже ворон! Даже эти крикливые птицы не гонят своего собрата, не бьют за то, что другое у него оперенье…

Вместе, подумал я, уйдем в город. Тут как раз Снежок навстречу и говорит: «Харачан, не приношу я никакой пользы. Неприятно людям на меня смотреть. Зачем глаза им мозолить буду? Решил поселиться в тайге». — «Что ты, — говорю, — не можно жить одному!» В мыслях у меня не возникло сказать — и я с тобой… А он невесело так усмехнулся: «Не один я в тайге, всяких зверей много».

…Ночью сгорел дядин дом. К счастью, не весь, и не пострадал никто. Кроме Баски. Его обугленный труп потом в самом пепелище нашли. Подозревали, конечно, Снежка. Не нашли. Дядя хотел в тюрьму меня упечь, но сход рассудил, что я за брата не ответчик. Да и молва до наслежного головы, видать, дошла о загубленной ни за что девушке. Отступился дядя, но пригрозил — если еще раз увидит, живым мне не бывать.

Подался я в другой улус, южнее нашего, где, слыхал, заработки больше. Ночевал по покосам в стогах, пробавлялся ягодами, кореньями. А осень уже, холодно. Отощал так, что, казалось, ребра друг о друга стучали. Просыпаюсь раз — рядом брат сидит. Утку принес. Развели мы костер. Я спрашивал, точно ли он поджег дядин дом и с силачом Баской как умудрился расправиться? Смолчал Снежок. О Дарии тоже молчали — свежа рана… День прошагали без слов. К вечеру подсказал мне Снежок ближайший путь до улуса и опять пропал. Добрался я до этих мест. И здесь, оказалось, беднота, но все же посчастливилось — взяли в табунщики.

Со Снежком мы виделись редко. Встречались в полуразрушенной юрте, про которую люди дурное болтали. Он в ней и жил первое время. У меня все поджилки тряслись, когда ветер в пустом камельке завывал, жуткие шорохи слышались. Брату — хоть бы что. Ничего не боялся. Пришел я как-то, а на пороге с ним — зверь… Чуть я не помер от страха: стоят в проеме белый призрак в лохмотьях и старый седой волк, глаза у обоих горят… Не зря народ эту юрту стороной обходил.

Что ел Снежок, чем жил — о том не рассказывал. Немного погодя вовсе разговаривать перестал. Если нуждался в чем-то, знаками, бывало, покажет, и то нечасто. Но вид у него был здоровый.

Пока я работал, пока изводился в мыслях о брате и двойную жизнь вел, вокруг много нового произошло. Случалось от белобандитов, потом от красных табун защищать. Раненый лежал, голодал без работы, побирался по людям, в колхоз вступил… Но после того, как потерял я Снежка, внешний мир глубоко опротивел мне.

Исчез мой брат. Искал я его в тайге и думал — что он за существо? Ведь с детства нет-нет да мелькала мыслишка: ненастоящий человек Хаарчан. Однако именно тогда я осознал, кто из нас двоих настоящий.

Он.

Я же… Я — черная тень его.

Счет дням я утратил, все слонялся возле брошенной юрты. Звал Снежка, обезумев от горя, и чудилось, что не брата — себя потерял. Люди отыскали меня и не узнали во мне прежнего человека. Поместили в дом для тех, кто не похож на них. Там я много лет воевал с памятью, пока не научился жить в наружном мире одной оболочкой, как высохший пустой камыш. Мысли о брате глубоко в душе закопал, схоронил. Сумел уверить голову и сердце, что не было у меня брата, что выдумал я Хаарчана, глядя в дни больного одиночества своего на упавший в ладони снег…

Выпустили из больницы — уже война завершилась, кругом новая жизнь. Сказали: здоров, иди. Пошел я и опять стал жить с людьми. Выделил мне колхоз домишко на краю, где обитаю с тех пор. Зимой земля белая, летом — черная, один за другим побежали полосатые годы-бурундуки… Недавно занемог. Болит слева под ребрами, будто птица внутри завелась и стучит клювом, на волю вырваться хочет. Понял я: умру скоро. Снова навестили мысли о брате… Без боли, без вины — тихие мысли.

Раз ночью слышу: скребется кто-то в дверь. Кто, думаю, пожаловал? Ко мне и днем-то никто не заглядывает. Дверь открыл… И поднялось из глубины, крыльями в груди распласталось и чуть не задушило меня безумие мое!..

Еле узнал я Снежка… Давно забыл, что такое слезы, а тут обмяк, повис на нем и плачу, плачу, успокоиться не могу… Улыбается брат… Лицо в морщинах, как у меня… Глаза впалые, как у меня… А у меня… волосы белые — как у него.

Помыл я его, накормил. Космы, до пояса отросшие, подстриг. В одежду человеческую одел. Разговаривал с ним до утра. Не отвечает Снежок. Только рычит и повизгивает. Но вчера что-то похожее на «убаай» сказал — «старший брат», значит. Он меня всегда за старшего почитал.

В свободные дни мы вместе. Ухожу на дежурство — возвращается в тайгу, привык к ней. Снежка-то и видят люди. И ты, корреспондент, из-за него сюда приехал.

Зачем я вам его отдам? Чтобы вы в клетку его посадили? Чтобы показывали научным людям и в газетах о нем, будто о чучуне диком, писали?..

Умру я скоро. Мой брат тоже болен. Слишком долго мы жили отдельными половинками сердца, слишком долго чужаками были среди людей и зверей. Мало времени у нас осталось.

Я все рассказал. Всю жизнь, вот как на ладони, принес. Почему, спросишь, поверил тебе, корреспондент? Другой ты. Глаза у тебя другие. Просить ни о чем не хочу. Как решишь, так и будет.

* * *

Юрий получил два гневных письма от Револия Афанасьевича. Председатель называл его могильщиком науки, консерватором, ренегатом и другими ругательно-умными словами, очевидно, почерпнутыми в «одноименном журнале». Потом странный случай начал затмеваться в привычных буднях, но спустя месяц Юрий снова увидел на столе конверт со знакомым круглым почерком.

Револий Афанасьевич писал:

«Здравствуй, уважаемая редакция газеты и уважаемый Юрий Сергеевич!

Во-первых, поздравляю весь состав уважаемой редакции с Международным днем 1 Мая, а во-вторых, Вас лично! Желаю крепкого, как якутский алмаз, здоровья, больших успехов в труде и счастья в личной жизни! И еще желаю Вам все-таки посерьезнее относиться к такой области знаний, как наука. Вы в тот раз обошлись с нами нехорошо. Ничего не выяснили, не объяснились и уехали. Даже не попрощались толком. Люди Вам простили, но простит ли история?

Ладно, это дело прошлое. А недавно у нас опять наблюдалось удивительное явление. Помните того старика Васильева, который обозвал собрание дураками? В последнее время Васильев болел, сердце барахлило. Хотели в больницу положить, а он исчез. Ни дома его не обнаружили, нигде. И вдруг вчера вызвал меня один местный охотник. Говорит — привез тела из тайги.

Я не понял — что за тела? Поехал смотреть. Гляжу и глазам не верю! Лежит наш Васильев, покойный, а рядом — второй. Точно такой же. То есть полная копия. Дубликат!

Как Вы думаете, может, здесь имеет место пока не известное науке психиатрии раздвоение личности? Или усматривается связь с пришельцами из антимира, описанного авторами научно-фантастических фактов? Скажите мне, пожалуйста, как разгадать такой необъяснимый факт нашей жизни? Я в полной растерянности! ЧТО ЭТО БЫЛО?!»

Манечка, или Не спешите похудеть

(Повесть)

Ее избыточный вес и невысокий рост дополняло крапленое веснушками круглое лицо. Это невыразительное лицо с серыми глазками, носом-пуговкой и унылым ртом подковкой вниз было обрамлено слабыми завитками оттенка ивового листопада. В диссонанс к осенним волосам она, независимо от времени года, носила платья праздничных летних тонов, поэтому напоминала на строгом фоне библиотеки Научного центра залетевшую сюда по ошибке пеструю бабочку. Коллеги называли ее Маняшей, как и соседи по многоэтажке, где она со времени рождения жила ровно тридцать лет и три года, а за спиной — «просто Маняшей» за пристрастие к латиноамериканским сериалам. Детское имя подчеркивало ее инфантильность, да и вообще она была похожа на толстую девочку, несправедливо поставленную кем-то в угол, да там и забытую.

Только мать, известная в городке и на сто рядов заслуженная учительница физики, с малолетства величала Маняшу официально, по имени-отчеству — Мария Николаевна. В уважительном, казалось бы, обращении крылся немалый изъян, потому что отец у дочери отсутствовал.

Дома мать была такой же занудно правильной, как в школе, что, однако, не мешало ей, поймав на мелких прегрешениях, больно стукать Маняшу по лбу костяшками твердых педагогических пальцев. При этом мать тяжко вздыхала:

— Дура ты, Мария Николаевна, дура круглая и толстая…

«Дуре» могло быть шесть лет, семнадцать или двадцать пять — роли не играло. И в отчество, выговариваемое с особой горечью, и в сами слова мать втискивала слишком многое, в чем не отдавала себе отчета.

После внешкольных воспитательных методов на лбу Маняши долго оставались красные пятна. А лишь сходили одни, она снова что-нибудь проливала, забывала или опрокидывала, и возникали новые.

В детстве мать отвозила дочь на лето в деревню к дедушке Савве. Звонила ему предварительно, чтобы вызнать, там ли сестра Кира, и, если та была у деда, откладывала поездку на другой день.

Однажды тетя Кира прибыла спонтанно. Мать с Маняшей, гостившие у деда, не успели вернуться в город. Маняша видела, как дедушка суетился и заискивал перед дочерьми, как украдкой от матери, привстав на носки, неловко чмокнул в лоб высокую тетю Киру, а та даже не позаботилась нагнуться. Чувствуя давнюю смуту, обуревающую троих взрослых, думала: неужели маме и тетке нравится мучить деда? Пусть бы они никогда к нему не приезжали.

За столом родственники безмолвствовали. Раздавалось только робкое чавканье дедушки. Первой настороженную тишину нарушила мать. Когда Маняша потянулась к общей миске за последним кренделем, мать ударила ее по руке ложкой и простонала:

— Ест и ест, и как только не лопнет! Вся в Николая, тот тоже ни в чем свои хотелки умерить не мог!

Маняша привычно покраснела от стыда, а отчасти от огорчения, потому что мать забылась в гневе и сама схватила крендель, но надкусила и бросила. И тут Маняша приметила, что никто на нее не смотрит и не считает, сколько чего она съела. Все были чем-то возбуждены, все сидели красные. Щеки тети Киры покрылись малиновыми пятнами. Вилку она сжала так сильно, будто собралась проткнуть ею кого-то. Побагровевший дедушка переводил затравленный взгляд со старшей дочери на младшую.

Тетя Кира, слава богу, взяла себя в руки и сделала вид, что в упор ничего не слышала. Кривая задиристая усмешка на разрумянившемся лице матери погасла. Чуть повременив после обеда, тетка ушла без «до свидания». Дедушка не кинулся вслед, он как раз увидел, что мать учит Маняшу правилам жизни посредством безжалостных костяшек.

Дед всегда сочувствовал маленькой растяпе, а тут считал виноватым себя. Перепуганная Маняша прибежала к нему, бренча обнаруженным в кружке зубным протезом:

— Деда, деда, к нам ночью мертвец приходил!

Дед был сконфужен. Откуда девочка шести лет от роду могла знать о существовании искусственных зубов, если никогда их не видела отдельно от человека? Зубастую низку с младенчески розовой пластинкой нёба дед в расстроенных чувствах забыл в кружке с водой на полке умывальника. А Маняша, видимо, захотела пить. Ну и выпила, заметив главное содержимое кружки слишком поздно… Поэтому, когда мать разоралась на безответную внучку и по обыкновению тукнула по лбу, чем моментально довела ее до рыданий и икоты, старик со злости выложил то, что давно угнетало его простую честную душу:

— Чего вытворяешь-то, учительша хренова? Ребенок тебе в чем виноват? Нагуляла, так сама и носи грех свой!

— Ах, нагуляла?! — с готовыми слезами в голосе закричала мать. — Я — нагуляла! По-вашему я, выходит, шлюха… Что ж, спасибо за правду, Савва Никитич, наконец-то глаза мне открыли!

Прижав руку к груди, она со щедрым размахом поклонилась деду в пояс, а когда поднялась, щеки ее полыхали, как исхлестанные.

Дед смутился, но не отступил:

— Ты, давай, лишних слов-то мне не приписывай…

— Я, может быть, и шлюха, — повторила мать, с мстительным удовлетворением отпечатывая слова. — Да только не родной вы мне отец, так не вам меня и судить!

Маняша присела в углу за шкафом. Она догадывалась, что странным образом является не то причиной, не то следствием застарелого конфликта.

Слово «шлюха» было ей известно. Между магазином и автобусной остановкой работал пивной ларек. Вечерами у грубо сколоченных стоек взволнованно толклись местные мужики. Складывая губы хоботками, как пчелы, они шумно тянули кудрявую пену из больших стеклянных кружек. Отволновавшись, мужики расслаблялись и начинали о чем-то разговаривать, перемежая беседу круглым хохотком. Одинаковые пенно-седые усы подрагивали и тихо опадали под вспотевшими носами. Скользкие, точно маслом сбрызнутые, словечки ловко вливались в ленивые речи. Маняша сразу сообразила: эти слова подсобные, приложенные к другим, как пряный соус для основного блюда. Можно без них обойтись, но с ними вкуснее…

Что они на самом деле означают, растолковала знакомая девочка постарше, когда наивная Маняша приправила разговор одним из масляных слов. Легкая на слух лексическая добавка обернулась тяжкой тайной: «Сука — значит шлюха. А шлюха — это…»

Маняша долго не могла избавиться от постыдных дум. После девочкиных объяснений обманчивые слова как будто вывернулись наизнанку. Теперь они напоминали красно-сизые, тошнотворные кишки боровка, зарезанного и выпотрошенного на ее глазах весною в соседском дворе.

Из уст матери ужасное слово вылетело впервые. Вспомнив о Маняше, она охнула, больно ухватила ее за локоть и выволокла в сенцы. Дверь захлопнула с таким оглушительным треском, будто решила отгородиться от дочери раз и навсегда. Однако дверь тотчас же и открылась. Вышел дед и, покряхтывая, уселся рядом на крыльцо. Опустив головы, старый да малая сидели молча, пока мимо громко стучали каблучки светло-серых туфель — словно кто-то гвозди в ступеньки заколачивал.

Маняша не решилась поднять глаза на сердитую материну спину. Хвалясь безупречной чистотой, заносчивые туфли торопливо понесли мать по тропе. Маняша глянула на свои измызганные, только вчера купленные сандалии. Вздохнула и стала слушать дедушку. Он начал говорить, едва проскрипела затворенная за матерью калитка.

Что-то из сумбурного его рассказа Маняша тогда поняла, что-то просто почувствовала. Деду, уразумела она, хотелось выговориться, выпустить из сердца надсаду, а некому было. Лишь годы спустя Маняша до многого добрела собственной ученой головой. Не ученой, а именно ученой, ударение на «у», ведь время от времени ее лоб продолжал испытывать доказательства незыблемой учительской правоты.

…Бабушка сошлась с дедом вопреки желанию дочери Натальи. Тетя Кира была общим ребенком и не упускала случая подчеркнуть свою «полноценную» близость к родителям. А дед Савва, рано овдовев, воспитывал девчонок, никого не выделяя. На деньги, вырученные за многодойную женину корову, справил старшей одежку поприличнее, комнату ей снял в городе рядом с пединститутом. Потом Наталья сама привыкла выкручиваться на стипендию и стройотрядовский заработок. Приезжала, к зависти Киры, в туго затянутом новом пальто, в купленных на спекулянтском «толчке» импортных сапогах. Блестя вприщур голодными злыми глазами, напевала частушку, в которой рифмовались «талия» и «Наталия». Савва Никитич радовался Натальиной самостоятельности и одновременно огорчался, слыша в ее недомолвках торжество и упрек: не на твои средства, отчим дорогой, одета я и обута. Из деревенской деликатности ни разу не укорил огурцами-помидорами, не виданными на домашнем столе. Овощи катились с теплиц прямиком на базар — в уплату за аренду комнаты для студентки.

После института Наталья получила место в учительском общежитии. В работе сразу отличилась, организовав какие-то оригинальные олимпиады, и спустя несколько лет затейливыми путями выбила себе квартиру у городского отдела народного образования.

А тут и вторая дочь подросла вместе с требованиями кистей, красок, дефицитной акварельной бумаги. Учителя открыли в Кире неведомо откуда свалившийся талант к рисованию. Младшая отправилась в далекий город, в университет с художественным факультетом. Ее обучение спросило больше сестриного и оставило во дворе из всей живности одну старую, подслеповатую собаку.

Прежде двор был истоптан ногами и выжжен солнцем, как бок глиняного горшка. Дед взрыл и взрыхлил эту каменную твердь, до последнего комочка просеял-протер напополам со старым навозом. По осенинам к крыльцу вплотную подступала темная картофельная ботва, украшенная поверху невинными белыми цветочками, а с исподу чреватая тяжелыми клубнями. Славное природное удобрение старик вывозил на тележке с заднего двора опустевшей колхозной фермы до тех пор, пока здешние власти не прочухали, что пропадает зазря хороший компост. Самосвалы и грузовики мигом очистили многолетние золотые залежи.

Соленый мужицкий пот и навоз превращались в выручку, перетекающую в Натальины теоремы-формулы и Кирину изобразительную грамоту. Неизвестно, гордилось ли коровье дерьмо на каком-нибудь своем клеточном уровне честным вкладом в дело просвещения. А вот сестры и словечком никому не обмолвились, на чем пышным цветом произрастал финансовый минимум их образовательного максимума. Они, напротив, явно стеснялись примитивных ухищрений Саввы Никитича и его самого.

— …вот и осталася Кира в стародевках, — сказал дед, сидя с Маняшей на крыльце.

— Что такое «стародевка»?

— Которую замуж не берет никто. — Дед раскраснелся и чуточку оскалил крупные желтые зубы, совсем как тетя Кира, когда гневалась на Маняшу. — Кому нужна станет этакая-то вобла? Из диет не вылазиит, юбка на мослах болтается, сама курит… тьфу! Воображает — прынцесса на горохе!

Он помолчал, отгорая. Жалел уже, что выплеснул малолетней, безгрешной душою внучке давно накопленную обиду на дочерей.

— Я вот как, внуча, думаю: ничего хорошего не получается, если у человека в голове, окромя грамоты, других жизненных мыслей нет. А ты гляди в оба. Гордыней не майся, не зарься на чужое. Просто живи.

Маняша смутно догадывалась о дедовских думах и переживаниях. Мир в ней обитал необихоженный, первобытный, но рассудительный и восприимчивый по-своему. Было в Маняше то, о чем не подозревали ни мать, ни тетка, и лишь дед чуял прозорливой крестьянской сметкой.

Оставляя дочь в деревне, мать не знала, где и с кем та, с попустительства деда, проводит все дни. Маняшиного друга звали Мучача. Был он старый козел и алкаш. Настоящий козел, не иносказательный, и алкаш самый настоящий. Хозяйка Мучачи, соседка тетя Света, давно рукой махнула на неуемную скотину. Как ни привязывай, все равно удерет. Козел терпеливо ждал, когда кто-нибудь из мужиков у пивного ларька ему «поставит». Потом, шумно дыша, аккуратно посасывал пиво из большой консервной банки. Мужики угощали Маняшу пряниками и уважали за добровольный пригляд за козлом. Наклюкавшись, Мучача обычно валился неподалеку на травку и посматривал на всех осоловело и одобрительно. Но порой на него находило. Тогда он начинал воинственно трясти бородой и таращить из-под рогов бешеные разбойничьи глаза. Выискивал, к кому бы придраться. Никто, кроме Маняши, не мог его усмирить.

Зимой блудный козел возвращался во двор на лечение от алкоголизма. Тетя Света его принимала, потому что мужики по уговору подбрасывали товарищу то сена, то комбикорма, так что хватало и чушкам. А как только первые былинки начинали радоваться солнцу и открывался пивной ларек, хозяйка выгоняла постояльца на вольные хлеба. Козел вприпрыжку мчался к Маняше. Вдвоем они бежали к ларьку, по которому Мучача тосковал всю долгую зиму, пережив ломку и трезвость. Он знал: там его приласкают, дадут выпить, а завтра — опохмелиться. Его там любят…

Маняша не разделяла жгучей неприязни матери к людям и животным, от которых исходил праздничный, перебродивший дрожжевой дух. Узнав по приезде, что козел сдох, она плакала целый день без передышки. Мать выведала о причине Маняшиного горя и в досаде треснула ее по затылку, отчего вконец рассорилась с дедом и прекратила деревенские каникулы дочери.

Той весной Маняша подружилась с мальчиком из соседнего подъезда. Она подобрала у березы во дворе мертвого мышонка, а мальчик увидел и велел ей завернуть находку в газету. Научил специальным словам, которые надо приговаривать, плюясь во все стороны, если наткнешься на какого-нибудь покойника:

— Плюнь три раза,

Не моя зараза,

Не папина, не мамина,

А только Рейгана и всех американцев!

Мальчик сбегал домой и принес золотую коробочку из-под духов. Они поместили бедного мышонка в эту прекрасную коробочку, выкопали ямку у березы и похоронили…

Заслышав свист на улице, мать кривила рот:

— Мария Николаевна, тебя. Как собачку подзывают.

Маняша замечала, что нечто другое, более смачное, чем «собачка», вот-вот готово было сорваться с языка матери.

Мальчик во дворе подкидывал зеленый резиновый мяч и плясал от нетерпения в ожидании кудрявой подружки. Его синие славянские глаза живописным контрастом сияли под дугами черных бровей на скуластом овале смуглого татарского лица. Он был красив той особенной красотой полукровки, когда генетические коды двух народов, переплетясь, превращаются в неподражаемую картину, составленную из ярко выраженных национальных черт. Старше на три года, он всерьез считал себя не просто ее другом, а телохранителем, не обижал сам, и попробовал бы кто-нибудь обидеть его подружку!

Мальчик брал Маняшу за руку и говорил всегда одно и то же:

— Ну, пошли.

И они шли к песочнице под деревянным мухомором. Маняша была уверена: он и в этот раз принесет что-нибудь вкусненькое. Мальчик думал о ней, когда его самого угощали, и оставлял часть гостинца. Быстро проговаривал: «Сорок восемь — половину просим», сам же отвечал: «Сорок один — ем не один» — и протягивал ладонь с долькой истаявшей груши, горстью потных кедровых орехов… Никто, как он, не умел быть счастливым от Маняшиных маленьких радостей и никто так не сочувствовал ей.

Она забыла имя мальчика, но по странной прихоти памяти запомнила его веселые прибаутки и считалки. Если мальчик водил в большой компании, он на последних словах никогда не указывал на нее, быстро перекидывал палец на кого-нибудь другого. Она догадывалась почему. Ведь тому, на ком заканчивалась считалка, надо было тут же сломя голову нестись за остальными, а пухлая медлительная Маняша не умела бегать быстро. Мальчик ее жалел.

Шла машина темным лесом

За каким-то интересом,

Инти-инти-инти-рес,

Выходи на букву «с».

Им было интересно вдвоем. Другие дети, примкнув к их дуэту, скоро начинали скучать и уходили.

Маняша рассказывала мальчику о Мучаче и деде Савве. После она познакомила друга с дедушкой. Вместе они побывали на параде, где прямо по центральной городской дороге маршировали солдаты, а следом шли и шли бесконечные людские шеренги.

Откуда-то из толпы налетела на дедушку и поцеловала его нарядная старуха, утирая глаза уголком платка. Один старик хлопнул деда по плечу, второй поздоровался за руку. Маняша тихонько считала, у кого на пиджаке больше наград — у них или у дедушки Саввы. Держась за его пальцы, вглядывалась снизу в лица взрослых и удивлялась тому, какие широкие рты дружно делаются у них во время общего «ура». Дед и мальчик тоже кричали. Морщинистая дедушкина шея тянулась вверх из ворота распахнутой куртки, подбородок с нижней губой смешно тряслись. Кругом на майском ветру трепетали красные полотнища, на фоне музыки, перебивая друг друга, громом раскатывались чьи-то могучие голоса. Горло Маняши перехватывала любовь к деду, к мальчику, к весеннему миру — красному и вкусному, как яблоко…

Все лето Маняша встречалась с мальчиком на детской площадке. Натягивала с утра свой самый нарядный сарафан, красный в белый горох, и вприпрыжку мчалась вниз по лестнице на его зов-свист. Маняша не помнила, во что они каждый день допоздна играли под облезлым мухомором и почему ее так тянуло к этому мальчику. Но знала, что он был единственным во всей ее бедной на мужское внимание жизни, с кем она вполне осознанно кокетничала, ощущая себя маленькой женщиной, любимой всем сердцем беззаветно и нежно.

Вечером отец мальчика, кажется, школьный физрук, и Маняшина мать, исчерпав соседскую деликатность и педагогическую выдержку, растаскивали их в разные стороны. А к осени мальчик куда-то переехал с семьей.

В первом классе Маняша стараниями матери была круглой отличницей. Когда ей впервые сказали об этом, поплакала, решив, что насмешливая учительница намекнула на ее полнотелость. Потом Маняше, конечно, объяснили, что слова «круглая отличница» имеют отношение к пятеркам, а вовсе не к сладким пирожкам и пончикам, продающимся в школьном буфете. Но бегать на большой перемене в буфет она перестала. Начала носить из дому бутерброды с маслом и сыром. С вечера готовила их себе сама, пока мать проверяла тетради. Маняша потихоньку поглощала бутерброды во время уроков, выщипывая из пакета в портфеле так, чтобы никто не заметил. Научилась жевать, почти не шевеля ртом, и кроме обыкновенного удовольствия от еды находила свою прелесть в нелегальных манипуляциях с нею.

Как ни старалась Маняша быть аккуратной, крошки и масло делали свое дело, отчего страдали учебники и тетрадки. Мать не могла понять, откуда берутся на них сальные пятна, поэтому после портфельных ревизий на Маняшином многострадальном лбу прибавлялось красных пятен.

Больше Маняша не таскала бутербродов в школу, но с пищевой тайной не покончила: заранее прятала заветный пакет под подушку и тихо, очень долго ела перед сном. А утром в первую очередь выбирала из постели все предательские крошки.

Мать то мирилась, то снова ссорилась с дедом. Он сам приезжал в город, чтобы поглядеть, как растет и учится внучка. Дедушка Савва жалел ее до конца своей длинной жизни. Перед смертью, к великой обиде тети Киры, успел чин по чину, нотариально, отписать дом Маняше.

Мать пережила его всего на год. Скончалась от рака, так до последнего дня и не простив дочери нечаянного происхождения и того, что, несмотря на всевозможные педагогические усилия, Маняша выросла в апатичную толстуху с постыдной тягой к пище и вялым отношением к бытию. В наследство от матери ей досталась двухкомнатная хрущевка в аварийном доме, а тете Кире — снова ничего, кроме активного презрения к Маняшиной упитанности и серости. Тем не менее тетка сдала свою комнату в общежитии знакомым и переехала к незадачливой племяннице, чтобы взять ее на контроль и диетическое перевоспитание.

В семье, ограничившейся до них двоих, Маняша считалась если не позором, то сплошным разочарованием. По нерасторопности не преуспела в карьере, ни выгодно и никак не вышла замуж. Ходила только на работу, подруг не имела и ни с кем не общалась, если не считать принудительного контакта с теткой.

Тетя Кира, конечно, не лупила ее по голове и вообще пальцем не трогала. Но стала называть Маняшу, как раньше мать, по имени-отчеству. Со смешанным чувством досады и превосходства приговаривала по любому поводу:

— Жирдяйка ты, Мария Николаевна. Жирдяйка и дура…

Внешне тетя Кира походила на деда Савву. Дедушка был добрым и казался Маняше красивым, а назвать красавицей стерву и жмотину тетку было невозможно. Тетя Кира имела костистое лицо с превышающими человеческие размеры темно-карими глазами, прямой фамильный нос, узкие губы, — они едва сдерживали напор крупных зубов, — и хорошо подсушенное всяческими воздержаниями тело. А сверх того — должность главного художника незначительного издательства, маленькую зарплату и большие претензии.

Настроение у тети Киры чаще всего не блистало, поскольку кровать ее, по Маняшиному наблюдению, стояла неправильно: у правой стены изголовьем к окну. Окно выходило на восточную сторону, и поднималась тетка с кровати, следовательно, с левой ноги. А эта диктаторская конечность вертела своей владелицей как хотела.

В одно не прекрасное утро властная левая нога притащила хмурую, плохо выспавшуюся тетю Киру в комнату племянницы, где обнаружились колбасные и сырные остатки ночного пиршества. Тетка жутко обозлилась и с тех пор стала забирать деньги Маняши в день получки, чтобы «жирдяйка» не имела возможности покупать еду по своему усмотрению. Деньги с тех пор распределялись по нужде Маняшиных мелких личных покупок, а часть шла на коммунальные выплаты, текущий ремонт и прочие расходы, которые родственницы делили строго наполовину.

Критически оглядев гардероб племянницы, тетя Кира заявила, что его надо менять решительно и радикально, потому что «…вкус у тебя, Мария Николаевна, отсутствует напрочь». Собрала платья в охапку вместе с плечиками и выкинула на пол:

— На помойку. — Отложила из пачки общих денег солидную сумму: — А это — для твоего нового имиджа.

Денег она не вручила, чем дала понять, что создание имиджа племяннице не доверено. В субботу они отправились на вещевой рынок, где без толку проболтались почти весь день, и лишь под вечер разыскали магазин «Великан», предлагающий одежду людям с нестандартными габаритами.

После изнурительных примерок тетя Кира купила Маняше дорогой шерстяной костюм черного цвета с балахонистым пиджаком, темно-серое трикотажное платье прямого покроя с маленьким воротником-косичкой и коричневое, в рубчик, старушечье пальто.

Пиджак висел мешком, длинная юбка крутилась в поясе и прилипала к лодыжкам. Платье без всякого намека на талию как будто специально расширялось в этой все же по-девичьи излучистой области Маняшиного пухлого тела и делало его абсолютно бесформенным. Пальто Маняша как надела, так быстренько и сняла, чтобы не расплакаться.

Тетя Кира раскраснелась от примерочного ража и, обдергав одежду на Маняше, переметнула взгляд в зеркале со сдобной фигуры племянницы на свою поджарую. В полном удовлетворении открыла в улыбке свой избыточный зубной комплект — сочла, что наконец-то ее подопечная выглядит почти comme il faut. Это французское словосочетание было любимым теткиным определением всего, что казалось ей «приличным».

За ужином, поддавшись наплыву бурной сентиментальности, тетя Кира поведала о трех пылающих страстью мужчинах своей жизни. Любови были односторонние. То есть тетя Кира участвовала в них как бы опосредованно, играя роль изящного и тонкого во всех отношениях божества, перед которым млела и трепетала сильная половина человечества. О том, куда мужчины подевались один за другим, тетка не сказала. Маняша не осмелилась спросить, а небрежно брошенная фраза смутила ее до слез:

— Ну, тебе-то с твоими формами, Мария Николаевна, о таком и не мечтать…

Минуты благорасположения у тети Киры выдавались редко. Все остальное время она вмешивалась в любые дела, беззастенчиво рылась в сумках и мусорном ведре в поисках свидетельств Маняшиного чревоугодия и упражнялась в чтении лекций на тему здорового образа жизни. Образ этот, на ее взгляд, заключался в ограничении всех естественных потребностей. Наглядным пособием педантизма, включенного в понятие ЗОЖ, была стопка теткиных панталон, целомудренную белизну которых познало лишь неутомимое и горячее, но безнадежно импотентное острие утюга.

В молодости тетя Кира была одержима разнообразными диетами. В результате страдала теперь хроническим гастритом, поэтому все новые способы голодания и очищения проверяла на племяннице. Маняша каких только диет не перепробовала: обезжиренную кефирную, яблочную, рисовую без соли. Ела одно время только арбузы, пила чай для похудения, глотала разрекламированные таблетки. И только когда тетя Кира притащила откуда-то замусоленную брошюрку под названием «Методы уринотерапии», тихо взбунтовалась:

— Не надо, пожалуйста… Не смогу я, честное слово, ведь затошнит…

Брезгливая тетка выкинула брошюру с облегчением и чувством выполненного долга. В конце концов, раз Маняша не может, то и ее совесть чиста.

Азартно подправляя в племяннице недостатки, тетя Кира сердилась на Маняшину неблагодарность — несомненно, врожденное неумение оценить сердечную заботу и бескорыстную трату постороннего времени. Не скупилась на зловещие пророчества, крича, что ни один приличный молодой человек не возьмет за себя такую жирдяйку и дуру. Тетка забывала, что родственница вдобавок ко всему далеко не юна.

Око у тети Киры было вездесущим, но она не догадывалась о Маняшиной другой жизни — в душе (ударение на втором слоге), где та умела скрываться и где, как в их крохотном душе (с ударением на первом), мог поместиться всего один человек, зато со всеми своими мечтами.

Праздник и согласие наступали в обеих Маняшиных жизнях, когда тетка на несколько дней уезжала в командировку. По вечерам, испытывая одновременно счастье и обреченность, Маняша беспорядочно ела колбасу, копченую рыбу, яблоки, разогревала вчерашний борщ и съедала две тарелки вприкуску с луком. Затем, оставив груду грязной посуды в мойке, с комфортом устраивалась в стареньком кресле и завороженно замирала перед телевизором. Душераздирающие моменты мыльных опер щипали ее глаза — лицо обливалось слезами, а сердце кровью.

Остудив холодной водой припухшие веки, Маняша ложилась спать. Томление, вызванное фильмом и отчасти широким резиновым поясом, не давало ей уснуть. По рекомендации тети Киры она надевала его на ночь для утягивания живота. Покрутившись на жесткой кровати, страдалица с трудом стягивала надоевший пояс, и тело, вываленное из него, как джинн из бутылки, облегченно распускало привычные округлости и складки.

В безмолвном сумраке Маняша гладила свою невостребованную грудь с втянутыми девичьими сосками и, с трудом отогнав подглядывающий образ тетки, предавалась преступным мечтам. Представляла рядом с собой не какого-нибудь хлыщеватого клубного джентльмена, а простого деревенского мужика, предположительно шофера по специальности, с сильными руками и мускулистым прессом. Отдаленно он напоминал Антонио Бандераса.

Ночью Маняшу мучили эротические сны. Она тяжело просыпалась и пила чай со зверобоем, чтобы успокоиться. Долго стояла перед зеркалом, оттягивая ладонями щеки и подбородок. Иногда ей казалось, что стоит похудеть — и она станет красивой, яркой и порывистой, как актрисы бразильских сериалов. Отпускала ладони. Пухлые щеки и мягкий валик подбородка возвращались на место, и Маняшу ставили на место — ближе к магазину нестандартной одежды.

Маняша задумчиво наносила на гладкокожее лицо прогорклый увлажняющий крем. Он помнил еще ее несовершеннолетие, но другого крема не было. Снова поглядев в зеркало, она яростно смывала жирный блеск с лица горячей водой с мылом. Лаково блестя красными щеками, заваривала кофе, готовила многоэтажный бутерброд и, как тесто в квашне, умяв свое пышное тело в кресле, до утра читала любовные романы. Они-то в основном и вдыхали жизнь в ее амурные видения.

Вернувшись из командировки, тетя Кира обнаруживала крупную недостачу провизии в холодильнике и снова кричала, обзывала и пророчествовала. Маняша выслушивала гневную тираду, смиренно опустив лицо. В голове ее, подпитанной днями греховной свободы, роились и торжествовали минуты, проведенные с фантастическим брюнетом, и обидные теткины слова меркли и пустели.

Нет, никто не замечал бури страстей в тихом белесом существе. Это было даже как-то неудобно заподозрить. А Маняшины серые глазки ее не выдавали, глубоко-глубоко, на самое донце зрачков прятали скоромные мысли. Привычно и несуетливо перебирала она формуляры, упорядочивала картотеку, а если не было читателей, ласково переплетала-перепеленывала старые журналы. Порой взгляд ее останавливался на удачном снимке. Маняша долго разглядывала фотографию, где улыбалось или плакало осчастливившее кого-то дитя. Она позволяла себе несколько минут поиграть с малышом. Прячась за железными книжными стойками, беззвучно смеялась и радостно вскрикивала одним движением рта, а ее красавец-мужчина снисходительно наблюдал за этим немым кино с воображаемого дивана. Но стоило проникнуть в мираж любому звуку извне, как Маняша с несвойственной ей прытью возвращалась из своего оазиса в строгую реальность библиотеки.

Бывшие одноклассницы при встрече гордо знакомили ее с мужьями и подталкивали своих сплошь гениальных детей, взахлеб хвастаясь их успехами. Маняша внезапно неправдоподобно хорошела, зарумянивалась, губы поднимались веселой подковкой вверх. В глазах скучающих мужей вспыхивали искорки зачаточного интереса. Одноклассницы что-то чуяли, ревнивые их лица моментально вытягивались, и Маняша пугливо сникала. Матери семейств холодновато прощались, уводя свою одушевленную собственность подальше от несуразной толстушки, посмевшей вместо зависти проявить другие чувства.

Как-то раз зимой Маняша услышала в дворницком закутке чей-то гаснущий писк. С гулким сердцем раздвинув расхристанные метлы, пошарила в густой темноте. Тряские от волнения пальцы нащупали ответную дрожь крохотного тельца. Острые коготки с готовностью вцепились в протянутую руку, и писк превратился в отчаянный ор. Требуя немедленного сострадания, ор до краев заполнил Маняшину душу, из которой с отставным шорохом тут же высыпалась внушительная часть лелеемых впусте грез.

До недавнего времени котенок считал себя владельцем молочного бока большой пестрой кошки, а теперь был брошен ею ради уличного зова. Толстенький светло-серый малыш оказался до смешного похож на саму Маняшу. Но сходство оказалось только внешним. Котенок сразу проявил деспотичный характер, безжалостно исцарапав грудь, принявшую его в свое щедрое тепло.

Дома, приподняв котенку хвостик, Маняша констатировала принадлежность к женскому полу. Перебрала кучу имен и почти бессознательно остановилась на кличке Мучача. Поколебалась и решила — пусть. Пусть кошка будет Мучачей. Прижала к щеке, и миниатюрная тезка незабвенного алкоголика замурлыкала громко, затрещала, как будильник. Наверное, ей очень понравилось коровье молоко.

Вечером тетя Кира пришла в нетипично благоприятном расположении духа: Управление образования заплатило за оформление учебника повышенный гонорар. Тетка вооружилась калькулятором и увлеченно занялась проектом будущих покупок. Не замечала Маняшиных виновато бегающих глазок, пока сама не наткнулась на коробку из-под картошки, выстланную старым полотенцем. Запнувшись на полуслове, тетя Кира вытаращила глаза на новую обитательницу квартиры. Сытая Мучача нагло распушила шерстку, мяукнула и, сладко потягиваясь, продемонстрировала раскрывшиеся во всю ширь лепестки нежно-розового зева.

Маняша выжидающе замерла. Тетя Кира оценила ситуацию и выказала небывалое великодушие. О котенке лишь мимоходом было молвлено:

— Чтобы эта тварь у меня в комнате не появлялась.

О своей минутной слабости тетка позже сильно жалела и трижды пыталась выкинуть непрошеную жиличку в подъезд, но всякий раз ее останавливало высокомерное выражение кошачьей мордочки. Перед явным нахальством тетя Кира пасовала и отыгрывалась на безвольной племяннице.

Мучача требовала внимания и ухода. В выходные тетка, скрепя сердце, молча выкладывала на стол определенную сумму на пропитание животного, и Маняша отправлялась рыскать по магазинам в поисках свежей рыбы. Кошачий ребенок рос быстро, к девяти месяцам потемнел шерсткой и преобразился в прелестную дымчатую особу с повадками и характером маленькой пумы. Теперь над Маня-шей начала властвовать и эта своенравная персона, к чьим кипучим инстинктам дикорожденного существа хозяйка питала боязливое уважение, с покорностью снося царапины и укусы.

Мечты как-то притупились, потеряли былую живость и остроту. Не находя теплого приема, разобиженный красавец все чаще покидал Маняшу, а если возвращался, то ненадолго. Возможно, витая в космическом мыслительном пространстве, научился занимать чьи-нибудь чужие фантазии. Или, по мужскому обыкновению, охладел к той части совместной жизни, к которой женщины и спустя годы относятся с романтическим значением, а мужчины несерьезно и редко.

Маняша хорошо высыпалась. На работе меньше случалось огрехов, да и коллеги стали относиться приветливее — библиотекарши в большинстве были заядлыми кошатницами. Зато по вечерам огорчений хватало. Тетя Кира ждала какой-то престижной стажировки, а отправлять ее, кажется, не собирались по негласной причине малоперспективного предпенсионного возраста. В издательстве тетка старалась не злиться, но дома ее зажатые днем эмоции распускались пышным и мрачным цветом.

Через неделю тугодумное начальство известило тетю Киру о стажировке чуть ли не за час до начала регистрации на авиарейс. Прихватив давно заготовленный чемодан, ликующая тетка отбыла в аэропорт в отсутствие племянницы. Кусочком магнита прилепила к холодильнику деньги и инструкцию, как поступать и что делать в том или ином случае. Под грифом «Обязательно!» следовало: «Проверь дачу!!!» — и на гвозде оставлен ключ от дачного замка. Дачей тетя Кира называла старую избу дедушки Саввы.

Близкая к городу деревня незаметно исчезла, превратилась в пригород, а затем в дачный поселок. Тетка, втайне считавшая отцовский дом своей собственностью, ездила туда с весны по осень с большой охотой и неугасимым огородным пылом, а Маняша с нежеланием и тоской по дедушке.

Наскоро проглядев руководство к действию, отпущенная на волю Маняша сунула деньги и ключ в карман пальто и радостно помчалась за продуктами для себя и Мучачи. Полмесяца раздольного одиночества, вкусная холестериновая еда, масса времени, невозбранный просмотр вечерних фильмов! Единственный минус: придется проведать дачу. Не отволынишь, тетка все равно узнает, так что лучше сделать это как можно скорее.

В первом же магазине Маняша купила батон с маком и свиную тушенку. Маняша любила есть ее, просто намазывая на хлеб. Свежей рыбы не оказалось, и пришлось брести в автовокзал. Дачный автобус курсировал с него через каждые двадцать минут.

В зале сновала и гомонила толпа жаждущих ехать во все концы районного света. Внимание Маняши привлекла интересная пара, стоящая в хвосте очереди к кассе. Он — долговязый, худосочный, в очках, но с приятным лицом. Она — горбатая, кривоногая карлица. Игнорируя обращенные на них взгляды, они увлеченно беседовали. Из чего-то неуловимого угадывалось, что это супружеская пара. Мужчина был внимателен и ласков к жене явно не на публику, не из жалости к ее убогому виду, а просто потому, что любит, и потому, что она — его женщина.

Маняша не удержалась и села на скамью напротив очереди. Нашарила рукой оставленный кем-то журнал и прикрылась им, искоса разглядывая своеобразную чету. Очевидно, он говорил что-то веселое — горбунья отвечала горловым хохотком, похожим на петушиный клекот. Маняша наблюдала, примеривала себя на ее место и стыдилась своих мыслей. Порывалась встать и уйти, но все сидела и сидела. Не то чтобы ей нравился этот тощий очкастый мужчина, на Маняшу просто снизошел восторг вроде упоения перед шедевром. Такой восторг вызывается выразительностью, а не художественной красотой.

Пара потихоньку приближалась к кассе. Беззаботный разговор не прекращался, карлица похохатывала и прикрывала ладошкой густо накрашенный рот. Мужчина смотрел на нее, смотрел и вдруг, низко нагнувшись, коснулся губами ее лба. Она слегка отпрянула, обернулась смущенно — не углядел ли кто? Мелькнули счастливые глаза, подведенные куда сильнее требований комильфо… Маняша с головой уткнулась в журнал, не замечая, что держит его вверх тормашками, а когда решилась высунуться, пара уже шла к выходу. Спина мужчины перекосилась влево к жене, шаг он нарочно мельчил, пристраиваясь к ее медленной походке.

Маняша почувствовала себя осиротевшей. Отставила журнал — «Автомобиль», как сейчас только обнаружила. В ряду она находилась не одна. Рядом, головой к ней, на скамье спал бомж в замызганной куртке. Из-под козырька его кепки, прикрывая веки, тугими кольцами падали на лоб серые от грязи волосы. Породистый, изящного рисунка нос музыкально посвистывал над полуоткрытым ртом. В зоне немыслимого дыхательного амбре деловито вилась вокзальная муха-долгожительница.

Маняша тотчас забыла очкарика с горбуньей, проверку дачи, рыбу для кошки и саму повелительницу Мучачу, забыла все на свете, с волнением присматриваясь к странно знакомому лицу. Глазки ее отвлеченно заморгали, нечто радужное вынырнуло из дремотно-киношных глубин. Уплотнился и унесся вдаль вокзальный гул — кто-то выключил незримую кнопку звука. Во внутреннем зрении стремительно развернулся экран с гарцующим на коне Антонио Бандерасом. Произошло удивительное: непостижимым образом мечты легко, точно лодки с волной прилива, вошли в реальный мир, а тело как будто разделилось надвое.

Бомж пошевелился, почмокал губами, и старожилка-муха разочарованно отлетела. Маняша очнулась от кинематографических видений. Встала, подошла к винному ларьку и неожиданно купила бутылку водки. Двигалась Маняша как сомнамбула, почти себя не помня, совершенно не понимая, и одновременно с ужасом следила за собой, раздвоившейся, со стороны. Эта новая Маняша растолкала бомжа и сбивчиво объяснила, что им надо идти. Да-да, им вдвоем, быстрее.

Он вполуха прослушал путаную речь и кое-как скумекал, что его куда-то приглашают. Встрепенулся, приметив в хозяйственной сумке незнакомки горлышко своей стеклянной «подружки», изменившей ему в этот день из-за крайней финансовой невезухи.

— Ну, пошли, — сказал хриплым голосом и поднялся резко, решительно, что, кажется, напугало благодетельницу, по чьей пышной фигуре он вскользь прошелся безучастным взглядом.

С нарастающим буханьем в висках Маняша засеменила за сомнительным спутником к выходу, продолжая, как в кошмарном сне, видеть себя сбоку и делать то, о чем ни одним словом не упоминала теткина памятка.

Вести такого в дом, где ждала гордая Мучача, вне сомнений, было верхом разнузданности и бесстыдства, да и всевидящих соседок, даже сквозь туман сознания, Маняша опасалась. Поэтому, вспомнив о задании, преисполнилась некоторой уверенности и устремилась к дачному автобусу.

— Э-э, куда, — неловко обнял ее бомж, обдав сложным букетом перегара, — давай здесь, — и потянул на лавочку под темнеющие кусты.

Маняша дико вскрикнула и отшатнулась. Мужик, сообразив, захохотал:

— Да не то, дура… Нужна ты мне сто лет… Выпьем, говорю.

— Нет, нет, нам сюда…

Следуя слабому всплеску женской ладони, он послушно зашагал в указанном направлении. Странная женщина спешила, а куда и зачем, его интересовало гораздо меньше содержимого сумки. Наметанным бродяжьим чутьем бомж сообразил: отдаст бутылку, если хорошенько попросить, но замешкался и пропустил подходящий момент.

В автобусе уселись порознь. Маняша заплатила бесстрастной кондукторше за билеты, молча ткнув пальцем в бомжа. Смотрели в противоположные окна. В них на лету возникали и исчезали выхваченные светом фар перелески. Маняша с нарочитым вниманием вглядывалась в разрезанный дорогой ландшафт и ничего не видела. Она и вышла полуслепо, машинально, когда автобус остановился.

Привязанный невидимым арканом к сумке, бомж послушно ступал за чокнутой теткой по дороге, затем по тропе, пружинящей опавшей хвоей. Другие женщины, встречавшиеся в тенистых аллеях, шарахались от него, а эта тетка почему-то нисколько его не боялась и, как заведенная, двигалась к одной ей ведомой цели.

Бомж и Маняша шли вдоль темной купы деревьев с синими окошками в ветвях и щербатым диском луны, мимо дачных строений, мимо трусливо брехнувшей из подворотни собаки. Маняша, даже если бы захотела, уже не могла остановить отчаянного движения, ведущего к неизвестности и пусть даже к смерти. Они дошли до старого, но еще справного дома с негостеприимными крестами заколоченными ставнями. Маняша отворила секретную задвижку калитки и отомкнула дверь.

В разгоряченной бегом голове Маняши неожиданно возникла и закрепилась тонкая теория. Она догадалась о физической подоплеке случая, столкнувшего нематериальные частицы памяти и желаний. В сокрытой от разума справедливости случай вполне закономерно вовлек Маняшины мечты в овеществленную карусель жизни. Довольная этой спасительной теорией, Маняша успокоилась.

Бомж наклонил голову, с непривычной робостью входя под низкую притолоку. Вытер ноги о лоскутный половичок, нашарил выключатель, и оба зажмурились. Привыкнув к свету, уселись на лавке у стола, оглядели новые декорации. Она — ради теткиного поручения проверки дачного имущества, он — с проснувшимся любопытством гостя.

Изнутри дом оказался скромных размеров и хорошо помечен временем. Едва ли не четверть пространства занимала беленая печь со сложенным сбоку штабелем дров. За печью виднелась дощатая дверца-перегородка. Из-под нее, словно кто-то там спрятался, высовывались курносые носы потрепанных турецких шлепанцев. В углу под паучьей сетью стояла кадка, накрытая деревянным кружком. В ней, вероятно, когда-то солили огурцы, а сейчас хранилась вода. Рядом с входной дверью примостился умывальник. Стена под ним была выложена керамической плиткой, сверху висело зеркало. Кухня, она же прихожая, вела в две комнаты: клетушку-спальню, откуда выступал край железной кровати с шариками на спинке, и «зал», украшенный стеклянной люстрой с недостающим набором граненых подвесок. Интерьер дополняли обшарпанная мебель и настенные фотографические портреты.

Ничего интересного не высмотрев, бомж громко сглотнул и потянулся к сумке. Тетка отрицательно мотнула головой, мягко подтолкнула к печке. Он неохотно, хотя безропотно занялся подзабытой работой, поневоле и мозги утруждая вопросами. Но прихотливый случай противился разъяснениям, они оба это понимали, что ограничивало их общение односложными словами. Разговоры и объяснения относились к другому времени и обстановке, а здесь казались неуместными и даже глупыми.

Вскоре плита жарко закраснела и распустила приятные волны тепла. Алюминиевый чайник, вскипев, сердито загремел крышкой. Маняша нашла в шкафчике под умывальником кусок хозяйственного мыла, налила в ведро с подогретой водой бурлящего кипятка. Перегородка визгливо приоткрылась, и у раскаленного бока печи поднялись клубы белого пара. В закутке стало влажно и душно, как в бане.

Пока бомж приглушенно материл тетку с приветом и, честно отрабатывая «беленькую», добросовестно сдирал с себя ошметки застарелой грязи, крышка на чайнике снова забилась. Маняша достала из сумки продукты. Стеклянная соперница, озадаченно звякнув, осталась скучать на месте.

До скрипа отмытый бомж стыдливо прокричал, чтобы ему дали, чем прикрыться, и в накинутой на плечо простыне выплыл из импровизированной бани пред потрясенные Маняшины очи. Был он ладный и золотисто-смуглый, будто выточенный из сердцевины старого орешника. Темные спирали влажных кудрей мягко обтекали обросшие скулы, в матовом свете пыльной лампочки хрустальной синевой взблескивали оживленные глаза.

Бомж тоже присмотрелся и обнаружил, что его поработительница вовсе не тетка, как ему показалось вначале. Скорее, пожилая девушка, если так можно выразиться, причем из интеллигентных. «Какая… милая», — дал он ей про себя верное определение между красавицей и дурнушкой. Она потупилась и покраснела, как маленькая. Бомж вздрогнул: что-то детское, неуловимо знакомое мелькнуло и исчезло в характерном повороте женской головы.

Ел бомж, стараясь не жадничать, но видно было: его б воля — съел бы в три раза больше. Аккуратно подцеплял вилкой желтоватые волокна тушенки в белых комочках крупянистого сала, мелко откусывал от батона, подбирая пальцем со стола маковые зернышки. Лазурно взглядывал на чудаковатую незнакомку. Бомж ни о чем уже не спрашивал свою проясненную от дурмана голову, ничего не задумывал наперед. Расслабленно кружился легким праздничным телом в блаженной воронке чужого многослойного тепла, лишь в глубине, внутри чувствуя себя отчего-то воровато и потому неловко.

А Маняша смотрела на него и глаз не могла отвести, как от плывущих кадров замедленной съемки, первозданную красоту которых она сама открыла, сама поставила и сняла. И неизвестным осталось, по какой великой причине в питейной практике бомжа произошло небывалое: напрочь забыл он о той, тщетно прождавшей в сумке, что, собственно, привела его сюда.

Скромный ужин завершился. Маняша потушила свет, стесняясь своей полноты, по-солдатски разделась и юркнула под тяжелое ватное одеяло в лежалый холод постели. Мужчина медлил. То ли тоже стеснялся, то ли о чем-то раздумывал. Но лег — и сразу обнял, горячий, вкусно пахнущий пивным отголоском, чистотой и дубильными квасцами кадочной воды. Тиская Маняшину грудь, нащупал твердые комочки неразработанных молочных желез. Спросил глухим шепотом:

— Детей-то… не рожала, что ли?

Долго не доходил до главного, возился с прелюдией — боялся опростоволоситься. Черт его знает, как получится: давно баба под ним не лежала… И вдруг понял: что-то не так. Маняшино девственное состояние заставило изумленно ахнуть, — милая… милая моя… моя?! — но тотчас же обескуражило и вогнало в недоуменную тоску. Еле слышно выдохнул:

— Зачем?! — и уточнил: — Со мной-то… зачем?

…Потом он лежал, опрокинутый навзничь в черный провал ночи. Сердце колотилось в горле. Маняша перебирала кольца его прядей и, по-птичьи воркуя, говорила что-то пустяковое, бездумное волнистым, ей самой незнакомым голосом. И не было ничего, кроме созвучия движений, единственно правильных во всей суете и бестолочи остального существования. Ни разу не вспомнила Маняша о своем воображаемом друге. До рассвета обе ее слитые воедино жизни пружинисто трепетали, таяли и протяжно обмирали в щадящих мужских объятиях. В настежь раскрытую глубину жадной памяти падало каждое движение, нутро ликовало и обжигалось жаркими взрывами. В легких и длинных горячечных волнах взлетала она в невыразимо высокое, огнем полыхающее небо.

Утром бомж встал рано. Расхаживая по зальцу в небрежно наброшенном одеяле, он стал совсем домашним, уютным. Но тут взгляд случайно зацепился за сумку, и снова желудок сжался в конвульсиях жажды. Утолить ее могла только водка. Только с ней, изменчивой, продажной «подружкой», бомж на время забывал потери, что преследовали его давно и безнадежно. Готов был забыть и эту невнятной виной истомившую ночь. Кончилось состояние безудержного предутреннего счастья, чувство искупления, которое ослепительно вспыхнуло… и погасло.

Привычная тоска забрала бомжа. Он подумал, что девушка… женщина, милая, но уже такая далекая от всего между ними случившегося, сейчас начнет его уговаривать, о чем-нибудь просить и, не дай бог, плакать. Он терпеть не мог бабьих слез. От них обуревало желание сбежать как можно дальше.

Но она молчала.

Не глядя на Маняшу, бродяга, трясясь, как в ознобе, натянул одежду, выхватил из сумки бутылку, кепку нахлобучил на ходу. Стукнувшись о притолоку, спросил:

— Э-э… Как зовут-то тебя?

— Мария Николаевна, — сказала она и добавила, помедлив: — Можно просто — Маняша.

— А меня — Виталий, — буркнул он. Вздохнул с облегчением: — Ну ладно, пока, — и осторожно закрыл за собой дверь.

…Медленно и торжественно несла Маняша по улице свое усмиренное тело. Мужчины оглядывались вслед. Она удивлялась их откровенному интересу и смущенно оправляла разлетающиеся полы длинного коричневого пальто. «Инти-инти-инти-рес, выходи на букву „с“», — улыбалась Маняша.

Неразделимой каплей влилась она в кипучий водоворот людского потока, наполненный многими жизнями, переживая его укрупненное одушевление. Не мимо нее, а рядом прошелестел болоньевой курткой старик с волнующим лицом Хуана Карлоса. Задела углом баула, провисшего, как гамак, большая женщина, облитая южным загаром. Наклонив лобастую морду, пробежал бездомный пес в ошметках линьки. Юная девушка споткнулась и толкнула локтем, ойкнула, извинилась и затерялась вдали… Маняшу ошеломила мысль, что такое с нею уже было. Очень давно, на параде, когда недолго и невероятно пронзительно были близки все без исключения люди.

Маняша шла своим обычным дробным шажком, не замечая того, как на свет во всей своей яблочной спелости выбирается она сама — румяным здоровьем налитая, кудрявая и звонкоглазая. Шла домой, решив первый раз в жизни прогулять работу, такое у нее было настроение. Тьфу на тебя, тетя Кира, до окончания командировки, далекого, как конец света. Прости, Мучача, за первую одинокую ночь…

По пути Маняша купила в магазине полкило безголовой трески для кошки. Помешкала возле витрины с колбасными изделиями, свернула в кондитерскую. Постояла у прилавка, поглядела на пирожные и печенья, наверное, очень вкусные, всевозможных конфигураций, с многообразием сладких начинок. И ушла…

Весь день провела она у телевизора, но почти его не смотрела. Слегка задремывала, рассеянно поглаживая Мучачу. Пробуждаясь, лениво собиралась пожарить оставшиеся в морозильнике котлеты, но желудок почему-то помалкивал. Маняша забывала о котлетах, вообще забывала о всегда такой желанной еде. Мысли в голове путались и рвались, как дачные паучьи сети под взмахом веника. О чем только она не размышляла в искусственных попытках отвлечься, оттянуть воспоминания о прошедшей ночи. Пока еще не готова была минута за минутой перебирать в памяти нюансы движений, скупые и потому яркие зарницы оброненных слов. Все то, что стало нынче явью, виделось ей насыщенным, свежим, казалось острым и будоражащим в противовес библиотеке, тете Кире, всей размеренной жизни, сродни чему-то революционному и даже криминальному.

Маняша боялась, что ей попадет на работе. Но напрасно ждала она вызова «на ковер» к начальству. Величественная директриса прошла, обозначив встречу легким кивком. Никакой реакции не наблюдалось в ее беглом равнодушном взгляде на вопросительное, виноватое Маняшино лицо. Старшая библиотекарша была, как всегда, бесстрастна, значит, не засекла прогула. Маняша неожиданно обиделась: невидимка она, что ли?

В обед решила пройтись, зашла во двор соседнего дома. Посидела на скамейке, следя за детьми у качелей.

— Тетя, ты чья? — подошел к ней храбрый розовощекий малыш в яркой, до рези в глазах, оранжево-желтой куртке.

— Ничья, — призналась Маняша.

— Почему здесь сидишь?

— Отдыхаю…

— А-а, — вежливо кивнул мальчик. Согнул правой рукой большой палец левой руки к внутренней стороне запястья, показал Маняше: — Смотри! Так умеешь?

Она попробовала. Выяснилось, что не умеет. Мальчик снисходительно заметил:

— Моя мама сразу научилась.

— Я не могу…

— Ничего страшного, — утешил великодушный малыш. За какие-то пять минут он рассказал содержание нового мультфильма и о друзьях в детском саду, где сейчас карантин. Сообщил, что мама делает такие волосы, как у Маняши, «в пакермахерской». Исчерпав темы, повертелся рядом и убежал.

Маняша проводила словоохотливого мальчишку глазами. Пламенная куртка смешалась с остальными, такими же колоритными. Разноцветные пятна менялись местами со скоростью калейдоскопических картинок. Дети играли во что-то быстрое.

Шла машина грузовая,

Задавила Николая.

Николай кричит: «Ура!

Позовите доктора!»

Доктор едет на бутылке

Прямо немцу по затылке…

Маняшу поразило, что считалки остались те же, из ее детства. Дворовый фольклор был жив, хотя вряд ли кто-нибудь из этих ребят смог бы дать исчерпывающий ответ, почему именно немцу, а не кому-то другому досталось «по затылке».

Когда Маняша удалялась со двора, «ее» малыш крикнул:

— До свидания! — и лихо скатился по металлической горке.

К крыльцу библиотеки подъехала машина, точно вызванная детской считалкой. Правда, не грузовая, какой-то навороченный джип. Из урчащих бархатных его недр вынырнула директриса в приподнятом послеобеденном настроении и любезно улыбнулась шоферу.

Маняша поняла, что надо спешить, ковать железо судьбы, пока горячо. Пока еще стойко решение, на которое она вдруг сиюминутно отважилась.

Во взоре начальницы сквозило всегдашнее пренебрежение. Но, пройдясь глазами по строчкам заявления с просьбой о внеплановом отпуске, директриса все-таки поинтересовалась:

— По семейным обстоятельствам?

— Да, по семейным, — забормотала Маняша, опустив светлые ресницы и густо алея щеками. — Тетя у меня заболела, слегла…

«Краснеет, будто влюбилась, — подумала директриса с досадой, не догадываясь, как недалека от истины. — Просто Маняша! Тетка, говорят, узурпатор еще тот… Ладно, покуда осень и все на местах, отсутствие одной сотрудницы непогоды в отделе не сделает. А летом она у меня как миленькая отработает в отпускной пик».

— Хорошо, — произнесла сухо, подписывая заявление. — Идите, поднимайте вашу болезную родственницу на ноги, — и смягчилась, бросив на блаженную Маняшу сочувственный взгляд: — Попросите в бухгалтерии, чтобы аванс выписали. Скажете, что я распорядилась.

Получив большие деньги — зарплату за прошлый месяц и отпускной аванс, Маняша чуток посидела в своем отделе для приличия и потихоньку сбежала. Понеслась прямиком в магазин верхней одежды. Обыкновенный, не великанский. Купила давно приглянувшееся ей приталенное пальто твердого драпа, голубое, с синим, мелким, как ворс, крапчатым рисунком. Дома переоделась в любимое платье, спрятанное от тети Киры за шкафом. Платье было летнее, шелковое, в красных цветочках по темно-зеленому полю, с полосой светлых полотняных кружев у воротника и на рукавах по локоть. Оно удивительно шло к Маняшиному лицу, делая его свежее и как-то даже задорнее. К пальто Маняша подобрала оставшийся от матери молочно-белый воздушный шарф и прошлогоднюю фетровую шляпку тети Киры цвета приглушенного осеннего неба, кокетливо присборенную сбоку.

Зеркало ли польстило, или просто совпали настроение и одежда, — отражение изменилось до неузнаваемости. До Маняши вдруг дошло, что, пусть не красавица, она вполне comme il faut. Правда, можно было с уверенностью сказать, что тетка пришла бы от теперешнего вида племянницы в шок и ужас, но Маняша не располагала временем страдать по этому поводу. Быстренько побросала в сумку кое-какие вещички, сгребла с дивана злобно фыркнувшую Мучачу и еще раз глянула в зеркало. Тревожно и бесшабашно улыбнулась себе — ну, ни пуха! Сама же бодро ответила: к черту! — и, чтобы закрепить везение, плюнула через левое плечо…

— Далеко собралась-то? — подозрительно оглядывая Маняшу, перебила соседка ее сумбурную просьбу о временном приюте кошки.

— Далеко, — подтвердила Маняша. Мучительно покраснела и соврала: — В командировку послали на полторы недели. На повышение квалификации… Мучача будет хорошо себя вести, она только дома привередничает, с чужими вежливая. Возьмите, пожалуйста, некуда кошку девать, прямо беда. На еду я оставлю, за догляд отдельно тоже…

Соседка перевела задумчивый взгляд с кошки на протянутые деньги, и глаза ее загорелись.

— Ну что-о, пожалуй, не так долго, — протянула, колеблясь, но уже прикидывая, на что потратиться.

— Ой, спасибо! Вы не представляете, как меня выручили!

Маняша поторопилась всучить кошку с деньгами, пока соседка не передумала. На бегу, с подкатившей волной вины, прокричала:

— Мучача сухого корма не любит, ей бы рыбку да молочка!

В автовокзале бомжа не было. Маняша измерила здание шагами вдоль и поперек, даже у мужского туалета постояла, — изучала якобы вывешенное неподалеку маршрутное расписание. Напрасно всматривалась в людские толпы, то выбегая на крыльцо, то таясь в зале ожидания, и вдруг поняла, что позавчера бомж, может быть, появился на вокзале случайно. Кто знает, в каких присутственных и, наоборот, скрытых от глаз местах носит человека, ни к чему не привязанного, вольного убивать время, где и как придется. Но теперь получалось, что и Маняше, отлучившей себя от дома, идти некуда. Не одной же переться на дачу. Что там делать одной?.. Она уселась на вчерашнюю скамейку.

Поздно вечером все Маняшины надежды потухли и скисли. Уныло плетясь к выходу, она раскидывала умом, как бы ей снова половчее соврать соседке, что командировка сорвалась, и воротить обратно отданные на Мучачины нужды деньги. В том, что саму Мучачу вернут без проблем, Маняша не сомневалась.

У дверей она столкнулась с двумя сильно траченными годами и жизнью личностями. Один, с висячими бульдожьими брылями и лисьими глазками, был одет в новую кожаную куртку с чужого плеча, но из дыр его ветхих штанов высовывались сизые, как баклажаны, колени. На физиономии второго топорщились пересеченные основными частями лица кустики терновых колючек, свисающие с подбородка пыльной метлой. Многонедельные заросли, если приглядеться, не сумели спрятать под собой остатки былой интеллигентности.

В приливе ужаса и решимости Маняша загородила бродягам проход. Первый воззрился на нее с угрюмым недоумением:

— Че надо?

Она объяснила.

— Виталий? — откликнулся на ее вопрос бородатый и не без любопытства уставился на расфранченную дамочку. — Геолог?

— Не знаю, — пожала плечом Маняша. — Высокий такой, синеглазый.

— Геолог, — обрадовался чему-то брыластый. — Такая у него кликуха. Родственник, что ль?

— Какая разница, — махнула она рукой и залилась пунцовой краской.

Хихикнув, он потер грязными пальцами, словно поймал моль:

— Наш ответ — твой магарыч.

— На бутылку, а? — сориентировался бородатый. — Сами-то, извините, фиг найдете!

— Сначала ответ, — стойко сказала Маняша.

— Менты днем в вытрезвиловку заграбастали на пятнадцать суток.

— Почему?

— Юбилей же городской нынче, — туманно произнес бородатый, поскреб в терниях скулы, ойкнул и снова извинился.

— Муниципальные власти сговорились с судейскими, придумали наказание вроде штрафа — помойки в деревянных кварталах драить. Большой чин, говорят, из Москвы нагрянет, вдруг да блажь ему вдарит в башку по нашим шанхаям с ревизией прокатиться, — зачастил владелец кожаной куртки, откинув в требовательном жесте ладонь. — Суда, поди, не было еще, успеешь забрать, если так тебе нужен Геолог.

Поддержанная деньгами учтивость бродяг простерлась дальше — самолично вызвались проводить Маняшу до вытрезвителя. Он, как выяснилось, находился всего в двух остановках от автовокзала.

— Штуку ментам отдашь, — наставлял по дороге старик в кожанке.

— Какую штуку? — не поняла Маняша.

— Тысячу рублей, — завистливо хихикнул он. — Или две, смотря что за менты попадутся… Ну, удачи.

— Кто он вам, родственник? — так же, как бродяга, осведомился пузатый пожилой милиционер с майорскими звездочками на погонах.

— Д-да, дальний, — подтвердила она, запинаясь.

— Что ж вы так плохо приглядываете за своим родственником? — строго спросил майор. — Совсем облик человеческий потерял. Лечение ему требуется. От алкоголизма и от нервов. Трудоустроить надо. Молодой, здоровый, а вон как опустился — стыд-позор.

— Конечно-конечно, обязательно, — промямлила она, роясь в сумочке.

Майор мельком глянул на купюру «штучным» достоинством и покачал головой.

— Не отпустите? — испугалась Маняша.

Милиционер опять качнул головой, и она сообразила:

— Сколько надо заплатить?

— Три, — нехотя сказал хранитель порядка.

— Три тысячи?!

Маняшин голос опустился до скорбного шепота. У нее столько не было.

— Почему три? Может, две? У меня есть две… То есть почти столько, без двухсот рублей… Прошу вас…

— Я, извините, не взятку с вас требую, — обидчиво отчеканил милиционер, багровея. — Такая сумма положена по штрафу.

Маняша отвернулась, чтобы он не видел, как отчаяние выбивает из нее слезы. Где взять деньги? Завтра после суда бомжа отправят в приемник-распределитель, и там уже точно не освободят.

Багровость постепенно оставила майорское лицо. Складывая на столе бумаги, он с интересом посматривал на медлившую девицу сквозь прозрачную плексигласовую перегородку. В теле, как ему нравилось, роста небольшого, кудрявая, вся в светлом, будто нарядилась на праздник. А глаза горестные, но все равно сияют. Дался ей этот алкаш. Родственник, ага! Видали мы таких родственников.

— Скажите, пожалуйста, — ее голос был тих, но тверд, — а завтра его куда отправят?

— Вот уж не знаю. — Майор развел руками. — Наше дело — содержание до суда, а там — как судья решит. Ваш родственник, между прочим, вел себя не очень пристойно, оказал сопротивление, поэтому пока находится не в палате.

— Где же?

— В камере.

Майор отвернулся, давая понять, что разговор окончен. Посетительница села в угол на скамью с явным намерением держать осаду. Майор мешкал: самому прогнать или кликнуть дежурного, отлучившегося куда-то? И снова невольно залюбовался: носик покраснел, поплакать успела, щеки зарумянились. Волосы чудные, цветом как у него — облако русое. То есть у него-то раньше подобные были. Сейчас дымок поредел, макушку прикрывает едва, лишь с боков курчавится по-прежнему весело и легкомысленно, не по чину и возрасту, приходится коротко стричь…

Милиционер с сожалением подумал, что у него вполне могла быть такая симпатичная взрослая дочь. Уж он бы проследил, с кем она путается, ни к одной сволочи близко не подпустил бы… Мужика б ей хорошего. Не соображает, сколько придется маяться с этим шалопаем. Молодая, глупая.

«А сам ты? — усмехнулся майор своим мыслям. — Себя вспомни! Девки штабелями по сторонам падали, были и умницы, и красавицы. Кое-кто любил тебя, дурака. И где оно все?»

Не заладилось у него с молодости. Был на хорошем счету, но пропустить не отказывался по маленькой и не заметил, как пошло-поехало — холостяцкие компании, попойки… Опомнился, ушел со следовательского места, женился на первой попавшейся. Не ошибся. Супруга, обнаружилось позже, оказалась вполне, не стыдно показаться на людях. Верная подруга, не раз и не два спасала от спиртной беды и готовила здорово, дай бог каждой. С нею он дослужился до майора.

Потом жена померла при неудачной операции, а он остался с одной звездочкой и двумя шебутными мальчишками. Теперь пацаны уже в колледже — следи, отец, следи! Майор и заглядывать в рюмку боялся, чтоб не подать пример. Без того авторитет небольшой, по жалованью. Время нынче не фонтан, молодежь уважает родителей больше всего за «бабки». А что милиционер получает? Слезы, не зарплата. Уйти бы с ментовки, пенсию давно заработал. Но приходится торчать в вытрезвителе, чтоб он провалился. Зато свободных часов больше, да иной раз, если повезет и смена своя в доску, штрафные деньги идут в карман. Главное, не жадничай, делись с ребятами…

Майор опять кинул взгляд на нахохлившуюся в углу девушку, не стал никого звать и сам пошел открывать «обезьянник». На него выпялились и слегка оживились восемь пар глаз разной степени отрезвления. Он кивнул бомжу:

— Выходи.

— Не понял, — отозвался тот.

— Там поймешь.

В переходнике майор передал ремень и шнурки от кроссовок, снятые с бомжа перед помещением в камеру. Поинтересовался:

— Кто она тебе?

Он не сказал задержанному, кто за ним пришел. Бомж растерялся. Неужели бывшая жена вспомнила или мать приехала? «Дачница!» — осенило вдруг.

Мент ждал.

— Никто, — сказал правду бомж.

— Ну, ты, обормот… — майор прищурился, глянул жестко, внимательно и больше ничего не добавил.

Увидев бомжа, Маняша радостно встрепенулась, вскочила и побежала навстречу, но остановилась за несколько шагов. Избегая глазами, спросила у следующего позади майора:

— А штраф?

— Не надо, — проворчал он. — Идите.

— Спасибо, спасибо!

Сама от себя не ожидая такой прыти, счастливая Маняша налетела на майора, неловко подпрыгнула сбоку и, обдав тонким ароматом чего-то ягодного, земляничного, поцеловала в щеку.

Они вышли в ведущий к свободе коридор. Майор уселся на свое место за конторкой и погладил щеку. На ней медленно таяло прикосновение прохладных губ. Улыбнулся: вот смешная… Поднял голову и вдруг вспомнил об учительнице, с которой начал встречаться после окончания института в начале работы. Тогда казалось, что до исполнения всех грез и планов рукой подать, видел себя Шерлоком Холмсом…

Майор удивился. Сегодняшняя девушка вовсе не напоминала ту, худенькую и строгую. Учительница с пугающей энергией взялась было за переплавку его мягкого, в сущности, характера в нечто незыблемое и невыносимо скучное. Терпел ее нравоучения почти год. Но не это стало причиной побега от нее… А ведь чуть не женился.

Перед глазами возникла шкодливая шестнадцатилетняя сестренка учительницы — с ней он любил посостязаться в словесных играх вроде буриме, вместе отгадывали кроссворды, она рисовала забавные шаржи… Он рассказывал байки о снежном человеке и Бермудском треугольнике, учил подтягиваться на турнике. Испытывал при этом непонятное волнение… Сдерживал себя: прекрати, возьми себя в руки, — дитя, и вообще, при чем тут она, когда собираешься жениться на сестре?.. Но ах, она была чудо — неугомонная, глазастая бестия!

Озорница оставила в сердце след короткий, как укол ножа, болезненный до сих пор, все еще жгуче пылающий виной и сожалением. Однажды в отсутствие старшей сестры, когда он в ожидании прохаживался перед их домом, девчонка, хохоча, налетела на него, свалила на песок дорожки… чмокнула в губы… Он едва не утонул в ее огромных глазах. Подхватил на руки, не думая ни о чем, понес… Они оба сошли с ума. Целовались, целовались на заднем дворе в смородиновых кустах… Тонкие пальцы остервенело рвали на нем рубашку, губы горячечно шептали его имя. Потом что-то случилось… Или не случилось? Да нет же, нет, ничего такого, только… Он опомнился, увидев ее сестру. Выяснилось, что она стояла на дорожке все то время, пока длилось его — их — безумие… Она вернулась с примерки свадебного платья.

Майор тяжко вздохнул.

…А все равно, прекрасная пора — молодость! Он распрямился, вобрал живот. Вгляделся в свое отражение на темном экране нерабочего компьютера, стоящего на столе для придания солидности заведению. Есть еще порох в пороховницах! Хватит прозябать в вытрезвиловке. Снова, что ли, податься в угрозыск? Возьмут! Опыт у него неплохой. Может, с сыновьями станет полегче. Уважения больше, интерес к отцу появится. Раньше мальчишки часто приставали, чтоб рассказал о сыскной работе. Было что рассказать. Задолго до их рождения, как раз в период связи с той учительницей… и ее сестрицей, он, помнится, здорово отличился в раскрытии долгоиграющей шайки Моей и Кота. Взломщики мучили город квартирными кражами…

Майор дернул плечами, стряхивая с себя наваждения не к месту разыгравшейся памяти. Решил завтра же круто поменять жизнь. Мысленно пожелал кудрявой толстушке счастья и принялся заполнять служебные бумаги.

…Маняша семенила за бомжем, опустив глаза, и лихорадочно размышляла, что ему сказать. Все вновь казалось невозможным, не взаправдашним.

— Зачем пришла? — не оборачиваясь, спросил он грубо.

— За вами, — пролепетала Маняша.

Бомж остановился, глядя на нее сумрачно и недружелюбно:

— Я тебя просил?

— Нет, но… я думала… — она смешалась и замолчала, готовая провалиться сквозь землю.

Говорить женщинам правду всегда трудно. Надо было как-то ловко запудрить «дачнице» мозги, как-то хитро увильнуть, не обманывая, но ничего не обещая, чего он не умел и теперь напрягался. Нужные слова никак не шли на ум. Отвык. Бомж уже оправился от впечатления, произведенного на него новым камуфляжем Маняши. Невольно отметил, что голубое, как ни странно, подходит к ее светлому лицу, и подумал, что вчера не осознал в полной мере Маняшиной простой прелести. Слегка подосадовал: он ведь когда-то считал себя чутким ко всему безыскусно выразительному. Когда-то умел ценить малую и неприметную, ничем поверхностным не приправленную красоту… Вот именно — когда-то.

Сердясь на себя за лишние мысли, бомж внезапно понял, что не кто иной, как он — он! — вызвал метаморфозу, сотворенную с серой бабочкой. Маняша оделась так забавно и ярко из-за него — для него. Открытие привело бомжа в смятение.

— Куда идем? — все так же неприветливо усмехнулся он углом рта.

— Я — домой, а вы куда хотите, — сказала она тихо.

За непрошеное и раздражительное, но неожиданно взволновавшее спасение полагалось чем-то отдарить. Бомж рассудил, что отношения с этой недотепой продлятся недолго, а такой вариант искупительной жертвы уж точно лучше помоечной работы под надзором ментов. Не говоря больше ни слова, он зашагал по направлению к автовокзалу. Маняша продолжала потерянно топтаться на месте.

— Эй, пошли! — позвал он.

Она не ответила, посмотрела беспомощно. Повернулась и побежала в обратную сторону.

— Бабские капризы, — процедил бомж сквозь зубы.

Догнал, без церемоний схватил за плечи, развернул. Заговорил, жарко дыша ей в лицо:

— А ты как хотела? Чтобы я тебе в ноги кинулся, на коленях от счастья ползал? Ты — красивая, умная, благополучная, а я — пропащий человек, понимаешь? Я — алкаш конченый, без семьи, без работы, без дела, никому не нужный шатун, зачем я тебе такой?

— Красивая? Умная?..

Маняша выдернула из всего сказанного два слова и резко отстранилась:

— Я — дура! Дура круглая и толстая…

Он удивился:

— Сама так думаешь или кто сказал?

— Разве это неправда? — Маняшино лицо не верило и вопрошало. — Вы не смеетесь?

Бомж громко захохотал. Снова схватил ее, упирающуюся, притянул к себе:

— Плюнь в глаза тому, кто это сказал! Он слепой!

Ему давно не хотелось целовать женщину с такой силой, на грани беспамятства.

На остановке, где последнего в этот день дачного автобуса ожидала изрядная толпа, бомж и Маняша молча стояли рядом. Они не смотрели друг на друга, но всем было ясно, что означает их близость. Ее губы пылали, его глаза сапфирами сверкали на смуглом лице. Ротозеи разглядывали бомжа и Маняшу, пожалуй, с таким же любопытством, как очкастого дылду с кудлатой карлицей, которые весело болтали вчера в очереди и плевать хотели на всеобщее обозрение. Здесь тоже велик был контраст — высокий бродяга в драной куртке с лицом актера из вестерна и смешная расфуфыренная толстушка с румяным лицом — хоть сейчас надевай на нее кокошник и сажай к самовару с калачами… Парочка смотрелась, как персонажи киношного капустника.

Бомж давно научился не видеть людей, а Маняша не замечала обращенных на них взглядов потому, что ее внимание отвлекали смутные, бегучие мысли. Она думала о невероятном переломе обыденности. Темный водоворот утягивал ее безудержную душу, скорее всего к печали и разочарованию, но никакого страха перед будущим Маняша не испытывала. Если бы кто-то вдруг предложил ей выкинуть из жизни эти два неправильных, неправедных дня, она бы отказалась сразу.

Размышляя о том, что, возможно, всю жизнь прожила в ожидании этих дней и дальше будет жить воспоминаниями о них, она увидела давешних стариков. Пьяные и довольные, они копались под фонарем в мусорном баке у привокзальной кафешки… Маняша на всякий случай загородила бомжа собой. Только не хватало, чтобы он передумал на самом пороге невысказанных слов и утопал к бродягам.

Бомж снял досочные кресты с изъеденных временем шелушащихся ставен и открыл окна дома. Маняша обрадовалась: значит, останется не на одну ночь. Может, они, как тайно ею задумывалось, проживут здесь вместе долго? Целых полторы недели до приезда тети Киры. Полторы недели. Длинные, как человеческий век.

Щепая перед печкой лучину, бомж решил: двух дней благодарности хватит с лихвой. Но дальше — аут, милая. Ему бы следовало обойтись с Маняшей по-другому. По-бомжовски. Бомж сделал свое дело, бомж волен уходить. Держаться от нее подальше… Зачем остался вчера под занавес? Смутила ее нежданная девственность, обязала провести с нею ночь. Ночью явилось прошлое, витальевское, разбудило вялую кровь. Дал слабину, чем вызвал Маняшу, вообразившую невесть что, на востребование долга…

Не поздно. Он уйдет незаметно. Завтра… Ладно, послезавтра утром. Она поймет, должна понять. А нет — так не его вина. Не им задумано, что жизнь состоит из встреч и расставаний, в том числе прощаний навсегда.

…Виталий лежал, закинув руки за голову, и рассматривал игру лунного света на потолке. В ячеях, брошенных рябиной из палисадника, словно в неводе, путалась и трепетала сказочная рыба-люстра. Издали в окне мигал огоньками город, сливался с небом на горизонте в полосу мерцающих звезд.

«А в небе горит, горит, горит звезда рыбака», — Виталий пропел в уме строчку из любимой старой песни. Тяжкая горечь поднялась из закоснелой памяти и снова начала жечь сердце на медленном огне.

…Варя не хотела иметь детей. А он хотел. Мечтал, как дома его радостным двойным криком будут встречать с полевых жена и маленький сын. Или дочь, пусть родится дочь, тоже хорошо. Виталий привозил бы ребенку красивые камешки и коренья, похожие на фантастических зверей. Потом они вместе придумывали бы о них замечательные сказки. Он говорил об этом жене. Она не желала слушать, сердилась, закрывала перед ним дверь своей комнаты. Да, у них были отдельные комнаты и отдельные кровати. Варя сразу поставила такое условие. Любила спать одна. Виталий думал, что, покуда он, как вор, крадется к жене по ночам, чтобы получить от нее законную порцию любви, детей у них и не будет.

Варя невзлюбила его частые отлучки. Никому, понятно, не нравится разлука, однако каждый раз после сообщения об очередном отъезде она затевала скандал, и Виталий отбывал с тяжелой душой. Скучая, возвращался тем не менее с предвкушением радостной встречи, рассказов, постели, согретой Вариным красивым телом…

Вернувшись однажды, Виталий застал опустошенную квартиру. На крючке вешалки в прихожей одиноко висел его парадный костюм, внизу стоял чемодан с рубашками и нижним бельем — и это было все. Почти все, кроме незначительных мелочей. Жена увезла даже его коллекцию кимберлитов, кропотливо собираемую в течение многих лет.

Не понимая, в чем дело, не желая ничего понимать, Виталий позвонил ее матери.

— Вари у меня нет, — холодно ответила теща.

— Где она?

— Не знаю. Но искать не советую.

Виталий все еще не мог врубиться. Теща вслушалась в недоуменное молчание на другом конце трубки и не выдержала, сказала язвительно:

— И с разводом препятствовать не рекомендую. У Вари другой мужчина. Более обеспеченный. Не геолог.

Он не успел крикнуть, какая она сука. Такая же, как дочь. Теща поспешила бросить трубку.

Виталий ничего не стал сообщать своей матери. Мать жила в другом городе и редко вспоминала о старшем сыне. Полагала, что сделала для него все возможное, пусть существует своим умом, взрослый мужчина, не мальчик. Внуков она не ждала. Мать была занята проблемами новой семьи и усиленно омолаживалась в косметических салонах, делала подтяжки на лице и теле. Хотела соответствовать нестарому второму мужу и юным детям от этого брака. Виталий не обижался, он никогда не был с ней близок. Но и отец, также обремененный другой семьей, давненько исчез из поля зрения.

После развода родителей Виталий воспитывался в деревне у деда с бабушкой. «Деда-баба», не разделяя, называл он их. «Сметанником» называли его соседи, тоже старики. Деда-баба любили внука, тогда единственного, без памяти. Вырастили Виталия, успели выучить…

Полторы недели Виталий пил без просыху, хотя не так уж, как оказалось позже, Варвара была ему дорога. Просто заели обида и одиночество. От того запоя его спас Егор, сокурсник и друг с детских лет. Родом Егор был из дедушкиной деревни. Летом он отобрал пробы сульфидных руд в истоках реки одного из дальних северных районов и теперь счастливым голосом сообщил по телефону, что пробы подтвердились. В них нашли кристаллы касситерита — минерала, содержащего в своем составе олово.

— Поздравляю, — мрачно сказал Виталий.

— Э-э, что с тобой? — удивился Егор, уловив его настроение. — Не рад, что ли?

— Почему же не рад — рад, — Виталий невольно изобразил на лице улыбку, словно друг мог его видеть. — Просто, понимаешь… Варька от меня ушла. Все.

— Чего — все?

— Все — все. Ладно, пока.

Через час Егор заявился собственной персоной. Ввалился в дверь большой, веселый, шумный, и в доме сразу будто посветлело. Оглядывая голые стены, присвистнул:

— Д-а-а… Здорово Варюха тебя обчистила…

Они разговаривали всю ночь. Пили, само собой. Егор привез литровую бутылку «Столичной» и закуску к ней.

— Я, Виталька, всегда знал, что нам, геологам, к женщинам привязываться ни к чему, потому и не женился. До времени, — гуторил он беззаботно, по-походному кусищами кромсая хлеб и колбасу.

Виталия задела его бестактность:

— Ну да, никто же, кроме меня, не женат. То есть я-то уже не женат…

— А ты посчитай на пальцах, кто хотя бы по разу не разведен. Ну? То-то. У тебя, скажи спасибо, детей нет, а у других наших?

— Спасибо, на здоровье, — вставил Виталий желчно.

Не обратив внимания на реплику, Егор продолжал:

— Оставили за собой целый гурт, алименты платят в чужие семьи с бывшими женами и родными детьми, с которыми и встретиться-то путем не могут, деньгами открещиваются… Что — деньги! Пыль! А душа-то, думаешь, не болит? Тебе, между прочим, повезло, чего ты в своих обстоятельствах не ценишь по дурости. Красивая Варюха баба, но не та, из-за которой стоит себя терять. Бросила, обидно? Жить неохота? Вот, право слово, чепуха! Ты, конечно, симпатяга, характером не сволочной, квартира есть — все при тебе, но ведь этого мало, Виталька, мало!

— Чего еще надо? — буркнул Виталий.

— Надо, чтобы женщина, как только тебя увидела, сразу вкипела. И чтоб ты назло всем, кто в такое не верит, понял — не жизнь тебе без нее, а прозябание…

Егор остановился и с вызовом поднял голову к небу. К потолку. В серых глазах плескалась нежность. «Эх, намешал же ты в себе, мечтатель чертов!» — подумал Виталий, уже не сердясь, и усмехнулся:

— Ты-то неплохо, гляжу, прозябаешь.

— А я, может быть, жду свою Ассоль… Смейся, смейся, чего стесняешься! Не внешне на нее похожую, мне другого плана женщины нравятся, а такую жду… одному мне предназначенную, понимаешь ты? Что, банальность сказал? Так найди настоящие слова, чтобы смысл тот же, но не банальность! Я бы к ней тоже прилетел на алых парусах. Вернее, на машине алой — пусть далеко видно, и с букетом алых роз.

Не миллионом роз, не потяну столько, но с очень большим букетом, и мне по фигу, что ты обо мне думаешь!

— Романтик ты, Егорка…

— Ну да, ну, романтик. А ты — нет? Думаешь, романтика ушла за туманом в горы и не вернулась? А мы-то с какого бодуна с тобой в геологию подались? Кормимся сладко, дрыхнем на перинах, ничего тяжелее туалетной бумажки в руках не держали? Не-ет, брат, тут натура, и романтика живее всех живых! Потому и твоя обида далеко заехала. С твоей стороны любовь, разлуки с болью, а Варюха возьми и сделай ручкой. Да еще этой самой ручкой сгребла все, что вместе нажито.

— Пусть, мне не жалко.

— Вот и не говори, что не романтик. Другой бы знаешь как психовал из-за всяких хахряшек. Все-таки есть о чем жалеть. Часы золотые дедовские — именные же были, да? Бабкины татарские серьги с изумрудами — фамильное наследство, ведь забрала? Твои вещи, не Варюхины. Коллекцию опять же…

— Справедливо, — хмуро пожал плечом Виталий. — Ей — обстановка, то-се… Мне — квартира. «Шестерку» оставила.

Разливая водку по чашкам, щербатым и по этой причине Варей не прихваченным, Егор хмыкнул:

— Диву даюсь на тебя. Квартиру кто получал? Не на улицу же хозяина выбрасывать из недвижимой собственности. А «Жигуленку» твоему сто лет в обед.

Виталий обиделся:

— Совсем недавно мотор сменил.

— Да-а! — отмахнулся Егор. — А у Варюхи «мерс» наклевывается. В придачу к коттеджу с бассейном и бизнесменом в нем. В трусах от Версаче… Извини, Виталька, за правду, но жена у тебя всегда налево смотрела. И не любила тебя. Было, может, увлечение вначале, потом — увы. Сама мне говорила, честно.

— Когда это? — вскинулся уязвленный Виталий.

Егор уклонился от ответа:

— Стало быть, поехали. За твое освобождение.

Они выпили. Егор занюхал горбушкой, повертел бутылку в руках, вчитываясь в мелкий шрифт наклейки:

— Хороша-а! Настоящая, «кристалловская»… В общем, что хотел сказать. Унывать тебе нечего, давай завязывай со своей никчемушной хандрой. Встретишь еще свою…

— Одному мне предназначенную? — произнес Виталий с едкой усмешкой, но чувствуя, как злость на жену, вопреки обидным признаниям друга, медленно испаряется из него.

Больше они не говорили ни о Варе, ни о других женщинах. Спорили о степени вероятности ошибок в шлиховых анализах верхних пород, о чем-то еще… В середине ночи Егоровой душе стало тесно, принялись отбивать на табуретках ритм «Yellow submarine», спели любимое из Визбора и «наутилусовские» хиты — обычный репертуар у костра. Егор вспомнил старье из отцовских пластинок и, как заведенный, все повторял «Звезду рыбака» густым «магомаевским» голосом:

Чтоб любила ты,

Чтоб, как Ассоль, умела ждать…

В начале сезона Виталий с Егором отправились на полевые в одной экспедиции. Там и случилось то, что теперь не давало Виталию ни спать спокойно, ни жить.

…День клонился к вечеру. Виталий положил в рюкзак образцы и собрался идти на базу, но вокруг стояла такая чудная тишина, что казалось — он находится на самом ее дне. Хотелось вслушаться в прозрачную глубину древнего таежного покоя. Виталий присел на обрывистый выступ, любуясь открывшимся взору раздольем с белыми зубцами вершин по краю. Они резко выделялись на фоне багряного заката. К ушам словно прильнули морские раковины, слышался прибой далеких волн. Миллионы лет назад здесь разливалось кембрийское море… В груди стиснуло, откликнулось величественной красоте. Виталий любил возвращаться с маршрута чуть позже остальных и не спешил.

Близко, из-под торчащего на спуске мшистого валуна, вспорхнул выводок рябчиков, нарушил тишину тревожным писком. Не успел Виталий подосадовать на заполошных пташек, как вдруг со стороны взгорья, где в распадке у расщелины горного ручья трудились ребята, послышался странный нездешний звук, точно бабахнул какой-то снаряд. Следом — адский грохот. На небе ни облачка… Что случилось? Катясь по земле взрывной волной, грохот отдался на скальной поверхности выступа, зябкой дрожью прошел по телу.

Забыв рюкзак с образцами, Виталий со всех ног бросился на страшный звук. Побежал, задыхаясь, по ребрам потерявшего устойчивость каменистого рельефа. Скакал зигзагами по стронутым с места кремневым осыпям, прыгал, как перепуганный заяц, по ломким гребням крутых уступов, по оседающей ступенями шаткой породе, а земля вокруг тряслась и стонала. Над леском, что отделял лагерь от взгорья, мощным столбом взметнулась крапчатая, смешанная с галькой, пыль. В этой пыли бушевало и неистовствовало нечто… Призрачный, пробужденный ото сна доисторический дракон, чей пыльный хвост яростно крутился и взрезал глыбы песчаника легко, будто ломти сыра.

Не разбирая троп, Виталий окунулся в знакомый лесок — теперь он словно парил в мглистом тумане. Пока продирался сквозь завалы свежего валежника, жуткий рев превратился в отдаленный гром и наконец в глухое утробное урчание. Дракон слился с оседающей пылью, обтек и закрыл взгорье серым аморфным телом. Виталий кинулся к узкому мыску перед распадком, взлетел туда, откуда обычно открывалось «орлиное» обозрение, вид на прелестную маленькую долину в ладонях гор, и застыл…

Ни распадка, ни ручья, ни долины больше не было. Далеко внизу еще слабо шевелились вырванные с корнями, искореженные деревья, а выше, до самого верха, неведомая дьявольская сила выгрызла и вылизала грунт так, что обнажились взблескивающие льдом, гладко срезанные слои вечной мерзлоты. По бывшему, распертому и углубленному руслу ручья, по всей истерзанной долине с грозным гулом катился, бурлил, гигантскими кусками сползал густой черный сель.

Виталий в панике спустился ниже по склону, задевая обнаженные корни накренившихся деревьев, рискуя вместе с ними рухнуть в плотную текучую грязь. Нашел место, где оторванный от склона пласт почв образовал в глинистой реке высокий затор. Сель переваливался через преграду, шумно протаскивая за собой валуны и шматы земли, покромсанной с кустами. Тяжкий поток коромыслами изгибал сосновые стволы, ломал их с оглушительным треском и низвергался с крутизны траурным водопадом. Оскальзываясь в поверхностном сыпуне, Виталий подобрался почти к самому краю затора и там, в хаосе изломанного древесного хлама, увидел под косо стесанным комлем ногу в кроссовке Егора.

Виталий плохо помнил, как пытался вытянуть тело друга из-под нависшей отвесно кучи, облитой подвижной шоколадной массой, как ему наконец удалось это сделать после вечности упорных усилий. Помнил только, что, измученный до предела, облепленный скользкой грязью с головы до ног, он до самого конца вслух подбадривал Егора, не веря, что друга больше нет, что он спасает человека, погибшего сразу, в первую же минуту бедствия…

Пропали не все. Двое ребят по какой-то надобности ушли в ближний населенный пункт, откуда должны были вернуться только завтра. Виталий об этом не знал. Два дня он в полном отупении бесцельно бродил по тайге, и вначале его тоже посчитали поглощенным селем. Поиски останков сгинувшей группы под стремительно твердеющей на ветру и солнце коркой грязи совершались без него.

Как во сне миновали похороны, поминки и лечение в стационаре неврологического отделения. Через полгода он узнал, что ресурсы олова, найденные в том районе, по общему прогнозу оказались не столь богатыми, как ожидалось, да и горно-геологические условия освоения представлялись руководству управления слишком сложными. Виталий догадывался, что это не так, но было уже все равно… И никто не мешал ему спиваться. Партию, к которой была прикреплена злополучная экспедиция, закрыли.

Прошлой весной он впервые никуда не пошел. Не ходил не то что в тайгу, а даже из дома. Появились какие-то многочисленные приятели, доставляли водку и закусь. Ночевали незнакомые женщины. Их лица изглаживались из памяти сразу, едва они ступали за порог. Если было чем похмелиться, Виталий по нескольку дней кряду никому не открывал дверь и пил один.

Время от времени к нему стал приходить Егор. Не глядя в забитое грязью лицо друга, Виталий наливал ему тоже. Пили вместе за чье-то здравие и упокой. Понимая, что сходит с ума, он снова отворил дверь всем желающим. В квартире продолжились шумные сборища. Виталий участвовал в них не всегда. Чаще лежал на топчане в углу и как будто издали наблюдал за чужими и чуждыми ему людьми. Они глушили водку, орали, танцевали. Иногда Виталий без особого удивления примечал среди них Егора. Друг заговорщицки подмигивал ему. Из-под глаза на белую рубашку стекала тягучая черная слеза…

Однажды утром после очередной гулянки, стоя в кухне перед краном с грязными тарелками в руках и мучительно соображая, что с ними собирался делать, Виталий обнаружил оползни под ногами. Стыки расширялись, бежали трещинами по всему полу, а сквозь него явственно проступали кипящие островки зыбучей трясины. Перепрыгивая через болотистые разрывы в линолеуме, Виталий добрался до прихожей, надел, что попало под руку, и ушел из дома. До вечера слонялся по городу. К ночи, просидев у подъезда, хотел подняться в квартиру — и не смог. Жуткое видение стояло перед глазами. Казалось, стоит открыть дверь, и мощный поток вырвется наружу, на площадку и лестницу, с треском руша ступени. Виталий понял: пока ужас не прекратится, он домой не вернется.

Время мчалось бешеными скачками — странные новые знакомства, смена лиц и голодных, похмельных дней без друзей, без приюта, без денег. Незаметно пролетело пустопорожнее лето. Окружающих Виталий воспринимал поверхностно, к себе испытывал полное равнодушие. Лишь боязнь встретить людей из бывшей жизни напоминала о недалеком прошлом. Но потом и это ушло. Иногда он ощущал себя сороконожкой, путающейся в своих пьяных ногах, падал, поднимался и бездумно, бездомно бежал по времени снова… До тех пор, пока Маняша не увела его с собой. Маняша, безыскусно мудрая, раздражительно глупая и удивительная. Не похожая ни на одну из женщин, — из тех, кого знал Виталий. Не прилагая особых усилий, она каким-то образом заставила его проснуться и протрезветь. Конечно, не навсегда, полагал он, и даже не на неделю. Да, его покорило Маняшино подкупающее простодушие, да, растрогал ее более чем щедрый подарок в первую ночь… и ее непритворная влюбленность, но ему это совершенно не было нужно, и не нужно сейчас. Он пуст и мертв нутром, как прошлогодний камыш. Так будет до конца. Виталий надеялся, что долго ждать не придется. Ему не хотелось жить.

— Какой красивый вечер, — прошептала Маняша под боком.

Выбираясь из памяти, будто из селя, Виталий устремил к ней подсвеченные луной аквамариновые глаза. Он даже по пьяной лавочке никому не рассказывал о том, что случилось летом его последнего сезона, а тут вдруг язык зачесался. Еще захотелось сказать Маняше что-нибудь возвышенное, сентиментальное. Например, что с ним такое впервые, ведь так оно и было на самом деле… Но желание длилось одно искушающее мгновение и отпустило.

Пусть он останется для нее человеком без прошлого. Ей открыто его тело, и это немало. Жизнь напоследок подарила ему славную, смешную Маняшу, с которой хорошо и чисто. Он был благодарен за эту короткую иллюзию счастья им обеим — жизни и Маняше.

…Она знала, что, если задаст один вопрос, за ним потянутся прочие, и выяснится, как жил Виталий до их встречи. Зачем? Маняше совсем не хотелось выведывать о нем, незнакомом, жившем в неизвестное ей время. Он нравился ей нынешним, грубоватым и хмурым, но настоящим. Таким, пусть ненадолго, он принадлежал Маняше, как принадлежал ей безымянный мальчик из соседнего подъезда, который питал к ней нежные чувства очень давно. В прошлом веке, где навсегда остались детство, дедушка и козел Мучача. Маняша тоже ничего не рассказывала. Они лежали, тихо обнявшись, не играя в слова, не пытаясь произвести друг на друга впечатление. Она считала его просто бомжем, он ее — просто Маняшей.

Звездная полоса за окном понемногу начала тускнеть. Одна за другой гасли в городе звезды. Поздний вечер перешел к ночи, и люди тушили свет. Маняша тихо засопела на плече Виталия. На краешек ее щеки упал скупой лунный луч. Виталий улыбнулся: Маняшина кожа была покрыта тончайшим абрикосовым пушком. Он смотрел, как она спит, по-детски подложив под щеку ладонь. Ноготь на мизинце обкусанный — видимо, давняя, детская еще привычка. Он подумал, что ему нравится Маняшино ночное существо, заливающее нежностью его обмороженное сердце.

Стыдясь душещипательных мыслей, Виталий осторожно высвободил плечо, перебрался через Маняшу и сел на постели. Плечи обдало холодом.

…Какая белиберда! Он передернулся от отвращения, чувствуя себя добычей, дичью, «зайчиком», метко подстреленным старой девой на охоте в мужском лесу. Самое время уйти. Пусть поищет другого идиота для своего каверзного проекта.

Он, конечно, понимал, что она не собиралась его перехитрить. Но ведь перехитрила! Пусть неосознанно, не специально, а все же!.. Виталий представил расцветшие в Маняшиных мечтах сады, коттеджи… бассейны… и почувствовал себя обманутым, словно она, лукаво подсунув ему себя, отняла у него свободу.

Начала томить жажда. Возмутился против трезвости хозяина организм, привыкший к каждодневной спиртовой норме. Чтобы подавить глухой бунт глотки, желудка, всей вожделеющей хмеля плоти, Виталий вышел в кухню и хотел зачерпнуть ковшом воды из кадушки, но только нагнулся над ней, как в черном водяном круге увидел мертвенно-белое лицо. Лицо покойника, с темными провалами вместо глаз и рта.

Виталий отпрянул. Подождал, пока утихнет загрохотавший в висках пульс, и снова приблизился к кадке.

— Егор? — прошептал он, пристально вглядываясь в агатово-зеркальную гладь.

Нет, померещилось. Лунный свет придал резкости отражению. Катастрофическая слабость от невыносимого желания выпить лишила красок его собственное лицо. Терпеть больше не было сил.

До ближайшего круглосуточного магазина два километра пути, подсчитал Виталий, продолжая рассматривать в кадке черно-белую графику лица. Если объяснить Маняше, она даст денег… Или лучше не будить, взять самому, быстренько сбегать туда, обратно и сказать утром? А еще лучше — удрать от нее с деньгами. Сам же только что думал уйти.

Отражение, вовсе не напоминавшее Егора, подмигнуло и всплеснулось. Несколько бесконечных минут Виталий боролся с собой. Затем, дрожа от стыда и нетерпения, бесшумно оделся и на цыпочках подобрался к дамской сумочке. Она лежала на стуле у кровати под накинутым на спинку цветастым платьем. Маняшин скромный кошелек, прощально звякнув копейками, перекочевал из открытого кармашка сумки в нагрудный карман драной куртки.

Виталий готов был себя убить. Но — после. После того, как в груди разольется вожделенный этиловый огонь… Духовная деградация, подумал о себе отстраненно. Распад зависимой от алкоголя личности. Что ж, примите искренние соболезнования, Виталий Закирович, недостойный член нашего общества.

Дверь предательски скрипнула.

— Вы уходите? — сонно пролепетала Маняша.

— Да, — подтвердил он в отчаянии. — Да, мы уходим. Мы сперли все твои деньги и удираем, как последние сволочи.

— Оставьте мне, пожалуйста, на автобус, — попросила она. — А то отсюда до дома далеко пешком идти.

— Прекрати называть меня на «вы»! — закричал Виталий, задыхаясь от ярости и бессилия. — Я — бомж, а не бизнесмен в «Мерседесе»! Я — вор и пропойца, можешь ты это понять?! Я свою совесть просрал, пропил, мне бутылка водки дороже тебя, дороже всего, даже этой чокнутой жизни!

— Вы… ты не такой, — сказала Маняша тихо, но твердо. — Я не верю.

— Дура, — с сердцем пробормотал он. — Господи, какая дура…

— Дура, — согласилась она кротко. — Круглая дура. Мне с детства говорили.

— За что мне это наказание! — простонал Виталий, бурно изумившись, жалея Маняшу и досадуя на ее безнадежное смирение. — Никакая ты не дура! Ты — просто… Ты — просто Маняша!

— Меня так зовут на работе, — она несмело засмеялась. — Они думают, я не знаю, а я знаю.

— Вот как… Стало быть, просто Маняша, — повторил он угрюмо, вдруг наливаясь темной злобой против тех, кто посмел ее так называть.

— Я не обижаюсь. Это лучше, чем когда зовут Марией Николаевной. Маняша — честнее.

— Наверное, — подумал он вслух. — От Марии Николаевны было бы сложно уйти.

— А от Маняши — нет?

— От Маняши — нет.

— Значит, вы… ты все-таки уходите?

— Я не совсем ухожу. Я… я не могу от тебя так запросто уйти!

— Правда? — прошептала она.

— Да.

Он с размаху сел на скамью и опустил голову, переваривая признание. Помедлив, сказал:

— Короче, так… Вот твой кошелек. Спрячь его от меня подальше.

— Возьмите, сколько нужно. Только ведь поздно, первый час, наверное. Темно, опасно, — сказала Маняша. — А вы… а ты собрался куда-то? Куда?

— Закудахтала, — устало усмехнулся Виталий. — Разумеется, в Сочи, на Канары, к черту на кулички в чертов ресторан…

Он хотел добавить еще пару никчемных злых слов, втиснуть в них остатки смятения и досады. И вдруг в забубенной голове что-то прозвенело. Что-то перелисталось, перевернулось, а может, начало вставать на свои места… В мозг торкнулась шальная, сумасбродная мысль. Из наслоений застарелой тоски вырвался вызывающий и одновременно мечтательный голос Егора: «А я, может быть, жду свою Ассоль… Я бы к ней тоже прилетел на алых парусах. Вернее, на машине алой — пусть далеко видно… Думаешь, романтика ушла за туманом в горы?… Не-ет, брат, романтика живее всех живых!»

Ошеломленный сумятицей в голове, Виталий вскочил так же резко, как сел. Его охватило давно не посещавшее вдохновение, ощущение счастья, неизъяснимое и рудиментарное.

…Он это сделает. Бог ты мой, он это сделает во что бы то ни стало, если даже все псы проклятой жажды погонятся за ним по пятам, алча схватить за горло. И если они вгрызутся в него гнилыми зубами, он все равно это сделает! Последний рывок романтики — в память о Егоре, во имя его несбывшейся мечты. Ради Маняши. И ради себя, черт возьми, ради себя! Потому что… Впрочем, пусть все, что должно случиться, придет само, без его понуканий. Пусть кто-то думает, как думает, и смеется над ним — ему плевать.

— А в небе горит, горит, горит звезда рыбака! — вдруг заорал он громко и весело.

Маняша засмеялась. Виталий нравился ей таким. Опыта общения с мужчинами у нее не было, но она догадывалась, что ее бродяга — особенный, из тех, про кого говорят «штучный товар». Немного, конечно, шалопутный, зато с ним не скучно.

— Леди Маняша! — Он шутовски поклонился, а лицо посерьезнело и напряглось. — Не желаете ли вы посетить ночной ресторан с господином бомжем? Есть такой ресторанчик для сов — нелюбителей спать по ночам. Так и называется — «Ночь».

— С вами — с удовольствием, господин бомж, — отозвалась она, принимая игру. — Но у меня нет вечернего наряда…

— Это подойдет, — он сорвал со спинки стула Маняшино платье в красных цветочках, бросил на кровать.

— Мне еще не доводилось бывать в ресторане.

Виталий так и думал. Его идея была рассчитана на это. Коротко кинул у двери:

— Я скоро. Жди, — и вышел.

Маняша спрыгнула с постели, как подброшенная пружиной, метнулась в ночной рубашке к окну. Виталий шагал быстро, почти бежал по усыпанной лунными блестками дорожке.

Она верила и не верила. Сочетание казалось нелепым — бомж и ресторан. И она, Маняша. Как ни переставляй слова, все равно странно и нелепо. Но приятно: ее, будто в романе, пригласили… на поздний ужин? Или на ранний завтрак?

Маняша неторопливо сняла ночную рубашку, застегнула бюстгальтер и надела через голову, а поверх его натянула твердый шелк платья. Подошла к зеркалу. В свете новых событий Маняша почему-то ожидала увидеть перед собой нечто необычное. Леди. Белолицую леди с высоко, чуть надменно поднятыми полукружьями бровей и приспущенными над томными глазами ресницами. С точеным носиком и легкой насмешливой улыбкой на капризных губах. Маняша попыталась изобразить «ледино» лицо так, как его представляла, прежде чем заглянуть в дымчатую глубину старого зеркала.

Ее ждало разочарование — в туманном отражении ничего не изменилось. Навстречу выплыла все та же каждодневная физиономия с незначительными серыми глазами и мягким подбородком. Приподнятые бровки придавали физиономии выражение испуганное и удивленное. Лицо было похоже на мордочку впервые выползшего из конуры щенка.

Маняша расстроилась и внезапно реально, не книжно, осознала, куда ее позвали. Съежилась в боязни: ночной ресторан! Место, несомненно, злачное и аморальное, куда ходят прожигатели жизни и тайные любовники, где, возможно, торгуют телом проститутки — девушки, ступившие на путь чудовищного порока! Что бы сказала тетя Кира?! А вдруг там как раз ужинает (завтракает?) директриса со своим молодым шофером? Всем в библиотеке известно, что он ее сожитель. Увидит начальница в ресторане свою подчиненную, отпущенную ухаживать за здоровой, как бык, теткой, а сотрудница еще и не одна, с мужчиной! Боже, боже! Маняша сжала ладонями разом запылавшие щеки.

«Возьмет и не вернется твой бомж, обманет тебя, глупую, — подумала рассудительная голова. — Вот и прекрасно, не пойдешь никуда. Зато не столкнешься с кем не надо».

«Не может быть, — горячо возразило Маняшино сердце. — Если б хотел обмануть, зачем тогда сказал: „Жди“? Ушел бы так».

Прагматичная голова, еще та подруга с заковыристыми выводами, упорно склонялась к тому, что бродяга исчез навеки. Мелькнула даже мысль, не украл ли он все-таки кошелек. Маняша покраснела и пристыдила голову, подозревающую плохое. Еще немного поспорила сама с собой и сама же с собой помирилась. Успокоившись, села у окна — ждать.

Ждала и думала, какая она счастливая. Он обязательно придет, не обманет, хотя, конечно, не останется с ней навсегда. Ну и правильно. У него — своя жизнь, у нее — своя. Нахлынули воспоминания о последних днях, проведенных с императивной тетей Кирой и не менее властолюбивой Мучачей. Бедные, бедные! Маняша тихо засмеялась, с высоты счастья прощая им все маленькие и большие обиды. Разве теперь их несносное отношение к ней имело какое-то значение? Она очень хорошо понимала и жалела тетку и кошку: одиноких, стервенеющих без любви и душевного тепла…

В то время как Маняша сокрушалась по поводу сердечных причин очерствения домочадцев, Виталий взбегал по ступеням давно оставленного дома.

Доехал до него на удивление быстро, остановив попутку на дороге. Шофер грузовика, могучий седой мужик, оказался молодчина, подобрал, не побоялся ночного автостопщика. Не глянул на его предосудительную одежду и за все полчаса пути не спросил ничего, кроме «где остановить».

Виталий с тревогой нащупывал ключ в нагрудном кармане куртки, целом и глубоком. На ходу выкидывал накопившиеся в нем бумажки, крошки, мелкие гвозди, пуговицы, другую какую-то мелочь. Ключ отыскался аккурат у самой двери. Пальцы тряслись, заржавелая бородка никак не попадала в замочную скважину… Виталий перевел дыхание, заставил себя угомониться. Дверь, словно тут только вспомнив хозяина, сразу открылась.

Запах в квартире был застоялый, нежилой. В ворохе тряпья на вешалке Виталий нашел костюм, ни разу не надеванный после развода с женой, белую рубашку под ним с относительно чистым воротником. Сойдет, манжеты можно завернуть внутрь. Порылся внизу — ботинки на месте, правда, зимние, на меху, но кто о том знает. Быстро вычистил их жирной кухонной тряпкой.

Кажется, здесь должна была валяться кожаная куртка. Нету, уволок кто-то… Зато на гвозде у дивана висит вполне приличная ветровка. Ну, вроде все. Виталий помедлил на пороге, скользнул по заброшенному жилью отстраненным хозяйственным взором, будто видел его впервые. Отметил захватанные грязными пальцами обои, потемневшую краску двери, тронул треснутое автомобильное зеркальце, небрежно сунутое в паз косяка. Уселся на корточки, пытаясь сконцентрироваться на ощущениях и разглядеть под полом булькающую топь. Но ничего там не было. Линолеум покрывал слой песка и грязи, нанесенный обувью бессчетных гостей и забитый в отклеенные стыки.

Виталий пригладил у зеркальца растрепанные отросшие лохмы. Может, побриться? Да ладно, черт с ним, не до марафета — Маняша ждет. Виталий представил, как она сидит у окна, глаз не отводя от дорожки, и сердце ворохнулось больно, растерянно… «Пожалуйста, прошу Тебя, пожалуйста, сделай так, чтобы все у меня сегодня получилось», — стоя у соседней двери, молился он Тому, кого никогда еще ни о чем не просил.

По чужой ночной квартире прозвучала короткая трель звонка. Через минуту сонный голос соседа Мишки недовольно вопросил:

— Кто?

Виталий назвался, соображая, что его прекрасно видно в дверной глазок. В последние месяцы перед уходом из дома он часто занимал у Мишки в долг и ни разу не было, чтобы не вернул. Кое-какие деньжата все еще капали тогда с работы после увольнения.

Сосед открыл, перемежая скрипы и щелчки затворов шумными выразительными вздохами. Виталий зафиксировал пригашенный гнев Мишкиных глаз. Они моментально выпучились в изумлении. Мишка давно не видел его трезвым и в пристойном одеянии. Пока сосед не успел пережить ступор, Виталий заговорил, спеша, глотая окончания слов:

— Прости, разбудил… Тут такое де… Клянусь, всем, что святого оста… клянусь, отдам… Миш, выручи! Не на бутылку… Жизнь моя от этого, может, зависит, Мишка! Три тысячи. Я отдам, я же тебя никогда не обма… Отдам!

— Тебя тут искали, — заметил Михаил, потирая ладонями проснувшееся лицо.

— Пускай! — Виталий в нетерпении махнул рукой.

— Где гулял-то?

— Где гулял, там меня уже нет… Ну дай же, если есть, не томи!

— С женой посоветуюсь. — Сосед растворился в темноте прихожей.

Послышались приглушенные возгласы Мишкиной супруги, шепот, колготня, шарканье шлепанцев. Выплыла она сама — в купальном халате, не по времени бодрая и воинственная.

— Зачем тебе деньги? — спросила сразу на подъеме и без приветствия. За ее спиной мелькал бледный овал виноватого Мишкиного лица.

— Галя, — сказал Виталий, стараясь придать голосу как можно больше значительности. — Галя! Ты Ассоль помнишь?

Соседка мотнула головой в замешательстве:

— Нее…

— Александр Грин, «Алые паруса», вспомни!

— Чего-о? — прошипела Галина, опомнившись и наступая. — Издеваться вздумал? Какие еще паруса? Ты что — идиот, или нас за дураков держишь?! Мало поморочил своими пьянками? Совсем мозги вышибло?

Виталий просунул ногу в дверь, пока соседка не захлопнула ее перед носом:

— Галя, подожди, послушай, Галя…

И тут его озарило:

— Машину хочу продать. За двадцать. Сами знаете, старая, но исправная. Аккумулятор только подзарядить. Мотор в прошлом году поменял. Ходит — будь здоров, оправдает себя.

— А гараж? — заинтересованно высунулся Мишка из-за плеча жены.

— С гаражом — за семьдесят… пять. Извини, меньше не могу.

Оскорбленное лицо Галины заметно смягчилось. Супруги снова удалились в комнату — совещаться. Им не верилось в нежданно свалившееся счастье. Лишь бы Виталька не обманул. Мужик, видать, точно свихнулся. Машина, конечно, так себе, но двадцать — везуха. А гараж! Крепкий, кирпичный, на все сто пятьдесят потянет! Галина лихорадочно рылась в загашниках.

— Двести, точно, — шепотом спорила с мужем, покрываясь красными пятнами. — А то и триста по нынешним-то временам…

— Договорились, Виталик, — сказал Мишка, выйдя через две минуты. Заторопился: — Больше не предлагай никому и с оформлением не тяни. Человек ты вроде порядочный, хоть и пья… Ладно, на тебе задаток. Здесь десять. Хватит пока?

— Хватит, — выдохнул Виталий. — Спасибо.

— Имей в виду, — подала Галина голос из комнаты, — ты, говорят, за квартиру здорово задолжал, да и не живешь в ней. Продавать вздумаешь, так мы купим. Ссуду в банке, если что, возьмем.

— Угу… Последняя просьба. Позвонить можно?

— Звони, — радушно посторонился возбужденный Мишка, пропуская Виталия к телефону в прихожей. — Конечно, звони!

Попросись теперь сосед переночевать у них, он бы, наверное, собственную постель уступил без колебаний.

Виталий набрал номер такси.

— Красная? — удивилась диспетчерша на другом конце трубки. — Почему обязательно красная? Это принципиально? У нас такая одна, «Королла». Подойдет?

— Все равно. Лишь бы цвет…

— Занята пока. Придется подождать.

— Долго?

— Минут двадцать.

— Я подожду во дворе. Звонить не надо.

Виталий надавил на рычажок трубки, подмигнул Мишке и снова пробежал пальцами по телефонным кнопкам.

— Алло, это ресторан «Ночь»? Можно заказать столик? На двоих. Есть свободный в правом углу возле окна? Тогда там. Да, сегодня, через час. Естественно, оплата за срочный заказ. Спасибо.

В этом небольшом симпатичном ресторане геологи традиционно справляли свои открытия, юбилеи и возвращение после полевых. Контрастная смена продымленных таежных ужинов изысканной едой и ресторанным уютом казалась когда-то особенно стебной. Виталий подзабыл номер телефона, пальцы вспомнили…

Михаил смотрел на него с полуоткрытым ртом.

— Ну, бывайте, — Виталий слегка хлопнул соседа по плечу, приводя в чувство.

— Ты смотри, не обмани! — со жгучей ноткой сомнения и угрозы крикнула Галина вслед Виталию, скачущему через три ступени. — Не сбежишь, из-под земли достану!

Он не ответил. Он был уже на улице.

…Луна скрылась за набежавшими тучами. Звезды исчезли. Маняша, не отрываясь, смотрела на слабо выписанный в темноте контур калитки целый час или полтора, аж глаза заболели. Прождала еще полчаса и неуверенно подумала: скоро. Он сказал — скоро. Снова уставилась на калитку и все-таки вздрогнула от неожиданности, заметив за ней свет и движение. Свет был двойной, от автомобильных фар.

Бестолково мечась по комнате, Маняша сорвала с вешалки пальто, с грохотом уронила стул, задетый крылом взлетевшей полы, и опять прильнула пылающим лицом к стеклу.

По дорожке шел бомж. Это был его силуэт. Но на бомжа он не был похож совершенно. Маняша убедилась в этом, едва он распахнул незапертую дверь, входя. Из-под темной ветровки выглядывали отвороты красивого серого костюма и белая рубашка, волосы аккуратно приглажены, а в руках — букет красно-желтых, чуть пожухших листьев в газетном обрывке.

Маняша не успела или, вернее, не решилась ахнуть от удивления. Взяла стремительно протянутый букет, ощущая его осеннюю прохладу, опустила в листья горячее лицо. Виталий нетерпеливо переминался у двери, пока она ставила банку на стол и любовалась подарком. Ей еще никто не дарил букетов.

— Ты собралась?

— Да…

— Ну, пошли.

Дальше было еще чудеснее. На дороге их ждала красная машина. Маняша поняла, что машина именно красная по высвеченному фарами алому колеру ее передней части. Алый цвет переходил в сочно-пурпурный и темно-багровый к середине. Остальное за задней дверью уходило в темноту.

Красный был втайне любимым цветом Маняши. Все знают, что он нравится дуракам и коммунистам. Хотя на самом деле, думала она, обижаясь за красный, это спелый, наливной цвет радости. Не только парадный, но и плодово-овощной, столовый, им окрашены вечерний закат и солнечная утренняя дорожка на озере. С него начинается радуга…

— Прошу, — Виталий торжественно поцеловал кончики Маняшиных пальцев. — Карета подана!

Приветливый водитель, качнув длинным козырьком внесезонной шоферской фуражки, взмахнул рукой:

— Доброго ве… — и засмеялся: — Доброй ночи!

— Доброй! — откликнулась Маняша весело.

Ресторан был не очень большой, но ослепил Маняшу своим великолепием: золотистыми вензелями на портиках, полированным до зеркального блеска деревом, роскошью шелковых драпировок, янтарным водопадом струящихся к полу с самого потолка. Между столиками сновали с медными подносами прыткие официанты в белых ливреях, все кругом сверкало и волновалось. Людей в сравнительно невеликом помещении было много, все веселые, словно на улице стоял весенний день, а не пасмурная осенняя ночь.

Маняша заробела. Бомж, казалось, чувствовал себя здесь своим и легонько, успокаивающе сжал локоть. Подвел ее к свободному угловому столу. Она украдкой рассматривала шикарные женские наряды. Жалась к углу, стараясь быть как можно незаметней в старомодном и, самой ясно, на редкость неподходящем к здешней обстановке платье.

С крохотной сцены грянула музыка. Маняша не знала, как это называется — джаз, блюз, импровизация, но сразу понравилось. Звучало камерно, нежно, почти интимно и с живым чувством. Виталий заказал что-то старательно-заманчивое, несъедобное на вид. В тарелках красовались витиевато закрученные перламутрово-зеленые спирали с темными «жемчужинами» в глубине. Еще — шампанское, салат с креветками, горячий шоколад и крохотные пирожные-птифуры. Пирожные таяли во рту, но есть Маняше не хотелось, хотя сегодня она почти ничего не ела. От волнения она порозовела и с удовольствием пила шампанское из высокого льдистого бокала.

Лысый мужчина напротив, с увядшей белой хризантемой в петлице, подмигнул ей, а потом пригласил танцевать. Обласканная мужским вниманием, Маняша танцевала легко, словно приходилось делать это каждый день, сама удивлялась своему умению и открыто всем улыбалась. Виталий неожиданно обнаружил, что улыбка у нее, оказывается, чудесная — зубы белые, ровные и ямочки на щеках. Удивился уколу ревности, когда Маняша доверчиво возложила красивые полные руки на плечи лысого, и они поплыли к центру зала в медленном танго.

Он сидел, а она танцевала то с лысым, то с другим, усатым грузином с черными очами, — он церемонно и страстно поцеловал ей руку. Маняше и в голову не приходило, что Виталий тоже мог бы ее пригласить. С кем бы ни кружилась в танце, она смотрела только на него, а он не спускал с нее глаз. Маняша поняла, что он любуется ею, и была абсолютно счастлива.

Знойный грузин приглашал Маняшу несколько раз. Он сильно прижимал ее к себе, так что она чувствовала неловкость и старалась отстраниться. Партнер что-то говорил и говорил ей в ухо мягким свистящим шепотом, щекоча висок щеткой жестких усов. Маняша ничего не слышала и не понимала, только радостно кивала, встречаясь на танцевальных поворотах с глазами Виталия. А они почему-то потемнели до грозового кобальтового оттенка.

«Ему не нравится, что я танцую с этим мужчиной», — сообразила она и, виновато улыбаясь, поспешно сказала партнеру:

— Извините, я устала.

Как раз завершился музыкальный ряд, и Маняша села. Кусая край губы, Виталий непонятно, по-новому посмотрел на нее. Спросил мрачно:

— Пойдем домой?

Она вспыхнула, отметив это «домой», послушно кивнула и с готовностью встала из-за стола.

У выхода черноглазый грузин догнал ступающую за Виталием Маняшу. Придержал за рукав пальто, со значением поигрывая широкими бровями:

— Оставь его, иди ко мне.

— Что? — не поняла она.

Виталий обернулся:

— В чем дело?

— Слушай, дорогой, — грузин повысил голос, красноречивым взглядом окинув небритое лицо Виталия, его не соответствующую осенним обстоятельствам легкую ветровку. — Может, лучше девушка пойдет со мной, э?

Маняша растерялась. Виталий прищурился, глянул на нее и усмехнулся, кривя покусанные губы:

— Ну как, девушка? Пойдешь с ним? Твой выбор.

— Нет, нет, — испугалась она, — я никуда не пойду…

— Девушка остается здесь? — уточнил горец.

— Девушка решила остаться? — голос Виталия затяжелел, тугие желваки заходили на скулах.

— Девушка хочет остаться со мной, — уверенно ответил грузин вместо Маняши, заложил руки за спину и многозначительно закачался с носка на каблук.

— Девушка хочет остаться с тобой, — констатировал Виталий и согласно кивнул, блестя лезвиями суженных, до стального цвета посветлевших глаз.

Мужчины все повторяли и повторяли эту фразу в разных интонациях, с разными ударениями, меняя лишь местоимения. Не давали Маняше слово вставить. Она в безмолвной панике переводила взгляд от одного к другому. Они, кажется, уже не нуждались в ответе. Вообще не обращали на нее внимания. Стояли в позе бойцовских петухов, с веселой яростью устремив глаза друг на друга. Это была какая-то необъяснимая, чудная и страшная мужская игра, берущая начало в беспощадных мальчишеских потасовках. Маняше в ней не было места, хотя она-то вроде и была ее невольной зачинщицей.

— Выйдем, — спокойно сказал Виталий сопернику. Бросил Маняше: — Оставайся, если хочешь.

— Вы меня неправильно поняли! — жалобно закричала Маняша то ли обоим, то ли Виталию снова на «вы», но дверь парадного входа захлопнулась за ними.

На улицу она не вышла, раз велели остаться. Постояла и рванулась к окну фойе. Там, за окном, в желтом фонарном свете, на свободном от машин пятачке у входа, качественно и безжалостно дрались за право обладания Маняшей бродяга и горец. Никакой гордости по этому поводу она не испытывала, а ощущала только ужас и смятение.

В отчаянии Маняша бросилась к здоровенному дядьке в ливрее, монументально слитому со стояком двустворчатой двери:

— Сделайте что-нибудь, пожалуйста! Они же сейчас перебьют друг друга! Позвоните в милиц…

Маняша осеклась. Какая милиция! Виталий только сегодня оттуда. Узнают — ни на что не посмотрят, заберут сразу и больше не отдадут.

Верзила шевельнулся, отлипая от стояка. Опустил вниз, к женщине, задранный подбородок и снизошел до лаконичного ответа:

— Не перебьют.

Маняша помедлила с минуту, крепко сжав пальцы. Кулак тяжелел и пульсировал. Она переживала неистовое, палящее душу желание изо всех сил стукнуть бесчувственного вышибалу по вызолоченной ливрейной груди. А после будь что будет!

Изумленная противоестественным состоянием, Маняша затрепетала всем телом и привычно подумала: «Что бы сказала тетя Кира…» Но далее поминать тетку и разбираться в новых эмоциях было некогда. Мысли и события понеслись с бешеной скоростью. Теряя контроль над собой, Маняша сорвала с головы щегольскую теткину шляпку, с размаху швырнула ее на пол и высоко взметнула пухлый кулачок. Вышибала не отреагировал. Маняша крикнула на все фойе звонко и страстно:

— А пошел ты!..

Вышибала хмыкнул про себя, не дрогнув лицом. Со сдержанным презрением глянул на смешную женщину. Вот дурни, подумал, было б из-за кого молотиться… Но видавшим виды взором измерил сверху вниз пышные женские параметры и нехотя согласился в уме с мужиками: в самом соку бабенка, как груша, вот-вот от спелости лопнет. Правда, психованная и одета не по теме…

Представляя, как Виталий лежит на земле окровавленный, поколоченный до полусмерти, а может, уже убитый, растрепанная Маняша с безумными глазами влетела обратно в зал. Музыкальный галоп отдался в ушах оглушительной дробью. Маняша ворвалась в кучу танцующих и затопталась на месте взъерошенной клушкой. Не зная, к кому из мужчин обратиться, стиснула руки в молитвенном жесте. Глаза перебегали от одного лица к другому, пока все лица не слились перед Маняшей в одно сплошное, равнодушно скачущее колесо.

В прилежных плясовых прыжках к ней приблизился лысый с хризантемой в петлице, поинтересовался мимоходом на выдохе:

— У вас проблемы?

— Помогите… — путаясь и заикаясь, она объяснила, что случилось.

— Не вопрос, — сказал лысый, перестал прыгать, кого-то позвал и, деловитый, возбужденный, двинулся за Маняшей. Потянулись к выходу, оживленно переговариваясь, еще несколько посетителей.

Меланхоличный великан у двери встрепенулся:

— Куда?

— На кудыкину гору, — огрызнулся кто-то.

— Где драка? — обернулся к Маняше на улице раскрасневшийся лысый. — Дружок ваш где?

Сзади напирала радостная толпа. Впереди всех, предупредительно разбросав внушительные лапищи, ступал хорошо взбодренный вышибала. А у крыльца никого не было.

Народ остановился, разочарованный пустынным видом безмятежного пятачка перед входом. Люди не получили обещанного зрелища. Погалдели, возмущенно поплескали руками и — что делать — разошлись восвояси. Лысый ухмыльнулся:

— Вы не ошиблись, девушка? Может, молодые люди просто сбежали?

Обескураженная Маняша развела ладонями:

— Не знаю…

— Эй, вы не нас ли ищете? — раздался невозмутимый голос Виталия. Следом из тени припаркованного неподалеку автомобиля вышел на свет он сам. Темноту прочертила зарница непотушенного окурка, и за Виталием мирно выступила фигура черноокого грузина.

Маняша ничего не понимала. Непостижимым казалось, что Виталий и его противник, совсем недавно мутузившие друг друга не на жизнь, а на смерть, стоят как ни в чем ни бывало рядом и одинаково ласково улыбаются ей жутковатыми измочаленными лицами. Оба грязные, в налипшей на одежду листве, у Виталия смачная красная блямба под правым глазом, у грузина по ссадине на обеих скулах…

— Маняща, — проворковал грузин, пощелкал языком во рту и выплюнул на асфальт зубной осколок. — Вы меня извините, Маняща. Я не знал, что вы — его девушка. Я думал, вы девушка на один вечер. А вы — нет. Если б знал, Выталика не побил бы.

— Кто еще кого побил! — захохотал Виталий и подмигнул Маняше сверкнувшим синью здоровым глазом.

— Пойдем, обмоем это хорошее дело, — предложил грузин.

Виталий заколебался, но переборол себя:

— Поздно уже. То есть рано. Утро скоро.

Маняша молчала, потрясенная тем, как ее назвали. «Его девушка». Голова неожиданно приятно закружилась. Наверное, подействовало выпитое шампанское.

— Давайте отвезу вас домой тогда. — Грузин гостеприимно распахнул перед ними дверцу машины.

В дороге Виталий трогал пальцем набухающий синяк и думал, что, в конце концов, мероприятие получилось замечательное. Даже лучше, чем он рассчитывал. Незапланированная, но добросовестная дуэль отлично его встряхнула. Волны ревности, которой не испытывал сто лет и успел забыть, что это такое, все еще горячо прокатывались в груди.

Бомж чувствовал себя здесь не отщепенцем — прежним Виталием, и мечтал обставить все по возможности красиво и сказочно. Он не ожидал, что причина его великолепной голливудской задумки — наивная пухлая леди, особенно потешная в деревенском платье, вызовет неподдельный ажиотаж. Недооценил. Или так случилось благодаря контрасту? Кругом без толку слонялись примелькавшиеся незанятые красотки в надлежащих месту и времени безукоризненных прикидах. Со стрелами-ресницами, с ногами от бюста, как у его бывшей супруги…

Завтра… он уйдет. Надо заставить уйти свое тело, которое быстро привыкло к устроенному быту и не хотело повиноваться. Может, намекнуть грузину о близкой Маняшиной свободе?

Огорошенный собственным вероломством, Виталий тут же яростно выругал себя самыми черными словами и порадовался, что в тусклом автомобильном свете не так заметна залившая лицо краска… Неужто так сильно изменило его характер нынешнее пьянство? Либо под действием спиртных паров просто открылись пороки, искусно прятавшиеся в нем, пока он жил как все и считал себя порядочным человеком? То едва не слямзил деньги, чего с ним раньше никогда не случалось, то собрался на самом пике завязанных отношений покинуть милую женщину, чистую перед ним с самого начала, со всеми доказательствами честности и чистоты. И ведь эта нежданно и незаслуженно доставшаяся ему девичья чистота тоже была подарена ему впервые… На Варе он когда-то женился, отбив ее у другого, такого же, как он сам, глупца. Прекрасно знал, что берет в жены не девицу.

Виталий решил уйти завтра же, пока обременительные отношения не зашли слишком далеко.

На прощание грузин крикнул из отъезжающей машины:

— Смотри, Выталик, Манящу не обижай!

Виталий не ответил. Обнял Маняшу за плечи и повел к дому. Всходя на крыльцо, спросил:

— Скажи, если исключить драку — тебе понравилось? Хорошо было в ресторане?

— Да, — рассеянно ответила Маняша, размышляя ни о чем и обо всем. — Хорошо. — И робко дополнила: — Но если бы мы остались дома, мне тоже было бы хорошо.

Виталий почему-то громко рассмеялся и потом еще долго и загадочно посмеивался. Она не поняла, почему ее слова показались ему такими смешными. Не обиделась и тоже малость посмеялась — из вежливости.

— Хочешь, завтра опять пойдем? — справился он, открыв заслонку, и закурил в печь.

Виталий загадал: если она ответит утвердительно, он обязательно закажет музыкантам «Звезду рыбака». Ребята немолодые, должны знать песню. И, может быть, сыграют его любимое — «Я хочу быть с тобой». А если Маняша скажет «нет», он поговорит с ней начистоту и уйдет сегодня же, сейчас, не дожидаясь рассвета. Виталий не признался бы себе, что сопротивляется уходу, но с удивлением подметил волнение в груди и невольно затаил дыхание.

— Как ты хочешь, — сказала Маняша с ударением на «ты», улыбаясь радостно и доверчиво. — А я хочу так же, как ты.

Маняше и в голову не пришло, в каком раздрае находится злополучная бродяжья душа. Ничуть не думала она и о том, во сколько обошелся ее сегодняшний выход в свет и откуда взялись у бомжа такие большие деньги. А Виталий в ресторане, кстати, отметил, что она даже не обратила внимания, как он закладывает крупную купюру в белую с золотом папочку меню. Виталий тогда растерялся, досадуя на Маняшину непосредственность и восхищаясь ею.

— Знаешь, я бы выпил чашку горячего чая, — вздохнул он. — Очень горячего и очень густого. Чай бы меня взбодрил.

Взбодрить его после Маняшиных слов мог бы не только чай и даже совсем не чай. Под ложечкой снова засосало. «Ложечка требует рюмочку», — усмехнулся Виталий и шикнул на себя. Его женщина послушно пошла заваривать чай…

Утром он проснулся раньше намеченного. Лежал, разглядывал разводы побелки на дощатом потолке, пока не надоело. Поднялся, как мог, бесшумно.

— Ты разговаривал во сне, — сказала Маняша, не открывая глаз.

— Что я говорил? — непринужденно поинтересовался Виталий и натянул старые дедушкины штаны. Они оказались ему впору. Маняша нашла их вчера в шкафу.

— Ты говорил: «Еще немного потерпи, Егор, сейчас я тебя вытащу». И еще: «Прощай, Егор».

— A-а, ну-ну, — отозвался Виталий, выходя в сенцы.

…Маняша почувствовала на веках тепло солнечных лучей. Показалось, к кровати сейчас подойдет дед Савва с кружкой холодного молока и горячим кренделем в руках. Наверное, она опять на несколько минут уснула. Маняша вдруг поверила, что еще не стала взрослой и толстой, а была пухлой по-детски, и щеки ее покрывал ребячий румянец. В окно лилось летнее солнце. Маняше хотелось понежиться в теплой постели, поспать немного, совсем чуть-чуть перед тем, как она встанет в прохладное утро и побежит к Мучаче, самому доброму и умному козлу на свете…

Маняша удивилась: неужели ей приснилась вся последующая жизнь, и пока не случилось смерти Мучачи, деда и матери, не существовало скучной библиотеки, не было рядом тети Киры и кошки? Значит, не было ни ресторана, ни бомжа, ни проведенных с ним стыдных и прекрасных ночей?..

На этой мысли встревоженная Маняша вскочила с постели. Сорвала с себя ночную рубашку и тут же в смущении снова нырнула под одеяло. В комнату с полным тазом только что выкопанных клубней картошки вошел обрадованный ценной находкой Виталий.

Он поддался чувствам. Решил позволить выбор им, а не голове. По крайней мере, пока. На дачный период, до приезда легендарной тети Киры, судя по скупой Маняшиной характеристике, дамы весьма суровой. Не его дело. Если Маняша нуждается в установленных теткой правилах, пусть поступает, как ей удобно. И все же время от времени становилось обидно за Маняшу. Хотелось взглянуть на тетку взыскательными глазами.

Один глаз Виталия между тем напоминал проклюнутый глазок картофельного клубня, другой сиял в полную силу, и оба по разным причинам были неистово синими. Виталий с удовольствием наблюдал, как из-под ножа, воспрянувшего в сноровистых женских пальцах, выбегают и струятся в миску кольца картофельных очистков. Его завораживали спокойные руки Маняши. Руки текли от предмета к предмету ласково, плавно и вызывали их праздничное оживление. Она не сознавала своей соблазнительности. Платье мягко облегало Маняшино округлое тело, и на летнем зеленом поле распускались в движениях лепестки красных цветов. Виталия зачаровывало все, что окружало Маняшу. Парчой переливался в его глазах сковородный круг жаренного в шкварках картофеля. Стол пятнали подвижные солнечные веснушки, сквозящие в ветках рябины. От кругового вращения ложки вспыхивал золотыми бликами чай с сахаром — Маняша любила сладкий…

«Тихая красота», — думал Виталий умиротворенно, как не думал очень давно. В последний раз, наверное, в тот вечер, когда, осматриваясь кругом, сидел на скальном выступе в наполненной тишиной тайге, и ничто еще не предвещало катастрофы. Но об этом вечере он не вспоминал.

Виталий не вспоминал о нем и позже, за все полмесяца жизни с Маняшей. Смерть друга отпустила его.

…Они разговаривали на односложном, исключающем пустой треп азбучном языке, как люди древних веков. Именно такой язык оказался наиболее приспособленным к их простому бытию, к совпадению мыслей, чувств и событий. Телевизора в доме не было, внешний мир сюда не лез, и все намеки на цивилизацию исчезали к ночи с электрическим светом. Невидимый простор становился шире, делился не на сколько-то миллиардов людей, а всего на двоих.

Погода благоволила к ним. Солнце сияло хотя и отстраненно, но лучи его в обеденные часы были почти по-летнему щедрыми. Тепла хватало и для вечера. Виталий не помнил такого доброжелательного сентября. Печку они топили раз в три дня. Еду Маняша готовила на уличной печи под навесом. Виталий находил благодать во всем, даже в этих нехитрых трапезах. О водке он теперь вспоминал нечасто и радовался, что доставало воли препятствовать беглой жажде. Это было уравновешенное время, лишенное внешних вибраций, будто вырезанное из вечности специально для Виталия и Маняши.

Синяк ее стараниями скоро сошел на нет, и Виталий посвятил день разным делам, ставшим неотложными. Город представлялся назойливо суетным и неосновательным. Любой муравейник в лесу, с его бурливой деятельностью, казался значительнее, чем душные улицы с их бестолковой толчеей. Виталию и раньше случалось воспринимать городскую жизнь так же. Вернувшись домой с полевых, он жадно предвкушал встречу с Варей, городом, развлечениями, в которые окунется вместе с женой, и неизменно разочаровывался. Его снова влекло к тайге, к суровым хребтам и опасным речным перекатам… А сейчас тянуло к Маняше.

Он продал, как обещал, машину и гараж соседям. Мишка за спиной Галины заговорщицки шепнул:

— Ну, как у тебя? — и почему-то показал палец, опущенный вниз, словно римлянин на гладиаторских боях.

Виталий поднял свой палец вверх, и сосед кивнул, понятливый и счастливый. Под конец беготни по оплате коммунальных долгов Виталий встретил знакомого из геологического управления, и тот сообщил, что вновь начали муссироваться слухи о разработке месторождения, открытого Егором.

…Почти весь этот день Маняша просидела в ожидании у окна. Но она не скучала. Во-первых, навязывала на прохудившиеся дедовские носки новые пятки, добавляя к ниткам вырезанные из эластичных колготок тонкие ленты для крепости. Во-вторых, слушала дедушкин радиоприемник с сито-образным кружком и двумя немудреными кнопками «вкл» и «выкл». Какой-то чиновник из мэрии читал очень убедительный доклад о дедуктивных решениях и стратегии, призванной улучшить будущее города-юбиляра и, следственно, горожан. Маняша представила этого чиновника и других, тоже убедительных, важных, сидящих в недосягаемых глубинах правительственных домов, оснащенных противопожарными устройствами, сигнализацией, военизированной охраной. Вспыхивали и гасли даты, юбилеи, праздники, визиты высоких гостей. Эпоха горстями-неделями отсыпала крошево буден. Серые, деловитые, как мыши, копошились часы-минуты в негостеприимных кабинетах, где творились реформы и планы, по-архитекторски именуемые проектами. Отставив на минуту вязание, Маняша задумалась об одном-единственном условии хорошей жизни для людей. Оно было таким явным, что сделалось стыдно за представителей власти. Для такой жизни не нужны никакие стратегии. Нужно, чтобы власть относилась к народу как к себе. И все. И нет иных дедуктивных решений.

Маняша нажала кнопку «выкл» и заткнула чиновнику его болтливый рот. Начала размышлять обо всем, на что бы ни наткнулись глаза. Через каждые пять минут они устремлялись к калитке и небу. По небу шествовали облака, прошитые сбоку, по оборочно-кружевной подгонке, самолетной строчкой…

Виталий приехал на такси с кучей продуктов и букетом красных роз в хрустящей упаковке, и снова Маняша не спросила, откуда взялись деньги. Бывшая жена непременно потребовала бы отчета, с последующим нытьем о сотнях, выкинутых на ветер за букет. А Маняша, румяная от восторга, носилась с трехлитровой банкой и розами по дому и то сюда их пристраивала, то сюда. Везде цветы казались ей к месту, но хотелось поставить так, чтобы и розам было удобно, чтобы хватало им света… Никогда еще не получал Виталий столько удовольствия от подношения подарков.

В обращенном к нему взгляде сияли благодарность и несмелая нежность. Виталий теперь знал: Маняша не из тех женщин, которые входят в горящие избы, а к коню она вообще бы не подошла, не то что остановить на скаку. Она была из тех женственных и жертвенных, редчайшей породы, чье предназначение — ждать. Ждать, сколько будет нужно. Хоть сотню лет. Или робко и молча идти за своим мужчиной куда угодно — на каторгу, на необитаемый остров, на край света, и жить для него. Маняше достаточно было его благосклонной улыбки, слова, касания — маленьких свидетельств причастности, — они наполняли ее радостью, как солнцем. Маняшу не занимали ни домашняя роскошь, ни отдых на море, никакие другие заменители счастья. Ей необходим был только он, Виталий, со всеми слабостями его расшатанного мужского мира.

Маняша вытянула потерянного человека из страшного лета, из черного селя. Виталию сказочно повезло. Возможно, таких, как она, больше не осталось на свете.

Он не пытался раздвинуть границы ее скудного любовного опыта. Предоставлял полную свободу действий. Она стыдилась поглядеть ему утром в глаза, уверенная, что слишком быстро постигает нюансы ночных развлечений. Виталия умиляли Маняшины шаловливые, в то же время застенчивые и оттого еще более чувственные прикосновения к его телу. От них по коже пробегала томительная, слегка болезненная дрожь, похожая на сердечные судороги. На миг действительно казалось, что сердце вот-вот остановится.

Большинство толстушек обычно воображают себя грациознее и обольстительнее, чем они есть на самом деле, но тут, подозревал Виталий, наоборот, — не догадываясь об истинной своей привлекательности, Маняша полагала, что она некрасива и неуклюжа. К ней совсем не подходили грубые определения «полная», «тучная», «грузная», все в ее теле было круглое, пухлое, нежное, с живой игрой переходящего света в плавных рельефах мягких выпуклостей и впадинок.

По утрам Виталий просил Маняшу полежать обнаженной. Ему нравилось смотреть на нее, рассматривать всю, начиная от мелких русовато-пепельных завитков над головой, заканчивая крепкими, коротковатыми пальцами ног. Пальчики были такие чистые и белые, что у него возникало желание прильнуть к ним лицом, ощущая губами природную гладкость маленьких ногтей. В тех местах, где кожу закрывало платье, она матово светилась. Маняша стеснялась чужих глаз, поэтому ее не видело и солнце. Особенно белоснежной, с перламутровым отливом, была грудь, где на вершинах тугих конусов еще не открылись розовые бутоны сосков. Под грудью, как под весенним сугробом, пряталась волнистая тень. В облачке живота, обозначая середину тела, утопала круглая метка пупка. Нервничая и сковываясь, Маняша прикрывала ложбинку под животом рукой с безупречными линиями кисти и прелестными ямочками на фалангах. Смуглые руки Виталия на Маняшиной груди казались ему еще темнее. Ослепленный молочным блеском ее кожи, он чувствовал, как к низу его живота устремляются горячие токи. Виталий весь вибрировал от желания сейчас же, сию же секунду раствориться в этом влекущем теле. Напряженная плоть совершала первые торопливые нырки туда, где Маняша была жарче и нежнее всего. Он отдавал себя без остатка и одновременно вбирал в себя ее солнечное излучение, и они двигались вместе с жизнью по животворному земному пути.

…Однажды вечером к дому подъехала машина. Недоумевая, Виталий остановился посреди двора с охапкой дров. Он собрался было истопить печь. Поверх калитки замаячили мужские руки. В левой топорщился букет разноцветных астр, правая стискивала внушительную бутыль вина. Неизвестный почему-то молчал. Виталий кинул охапку на землю и побежал открывать калитку. Объяснилась причина загадочного безмолвия гостя: в зубах он едва удерживал огромный арбуз в сетке и тесемку коробки с тортом.

— Гамарджоба, Выталик! — радостно сказал Вано, как только его рот освободился.

— Жоба, жоба, Вано, — ухмыльнулся Виталий и крикнул выпорхнувшей на крыльцо Маняше: — Смотри, кто к нам пришел!

Она прижала к лицу ладони: «Ой, здравствуйте…» — и, взмахнув подолом, заскочила обратно.

— Застенчивый, — кивнул грузин и восхищенно закатил глаза. — Такой женщин, вах!

— Ну-ну, — проворчал Виталий. — Что встал, генацвале, пошли к дому.

Маняша успела вынуть из подполья разносолы в стеклянных банках, купленные Виталием на рынке. Красно-зеленые, они красиво гармонировали с ее летающим вокруг стола платьем.

— Печка, о-о! Сердце — печка! — воскликнул грузин темпераментно. — Какой теплый дом! Давно не видел! Можно я сам затоплю? — и бросился к печи.

Вечер словно погрузился в сироп — таким был густым, ярким от цветистых грузинских тостов. Красное вино, конечно, тоже было грузинским, изготовленным по старинному рецепту и присланным родственниками Вано из самой Кахетии.

— Чистый кахетинский виноград, слушай, — нахваливал он. — Сорт саперави, сочный, сладкий, цвет, как небо над Кавказом, как вода в Иори, как твой глаза, Выталик, такой же синий-синий… Пей, Выталик. Ты сильный, ловкий, тебя хмель не возьмет. Иди ко мне работать, а? Я — строитель, прораб. Умею дома делать. Оч-чень красивый. Научишься камень ложить — много денег зарабатывать будешь.

Мой бригад любой дома строит: хочешь — большой, хочешь — маленький, но всегда красивый.

Для Виталия неожиданно оказалось важно, кем он выглядит перед новым приятелем. Полная скрытой горечи речь о геологических изысканиях произвела впечатление на Вано. Виталий говорил, с приятностью замечая, что тот смотрит на него с искренним уважением, а Маняша — распахнув глаза и сцепив пальцы под подбородком.

— У нас тоже медь добывают и мрамор, нефть много, уголь тоже много, — гордо сказал грузин, когда Виталий выдохся.

С каждой рюмкой оказывалось, что в Грузии есть все, и это все Вано почему-то связывал с зимней погодой — теплой и мягкой, как здешний сентябрь за окном.

— Что ж ты свою родину оставил? — грубовато спросил Виталий.

— Чтоб круглый земля посмотреть, — не моргнув глазом, пояснил Вано. — Уже много разный земля видел, много дома строил, много язык знаю. Вот совсем больше увижу, больше дома построю, денег много накоплю, уеду домой и женюсь.

— Невеста-то у тебя есть?

— Нет пока. — Грузин бросил выразительный взгляд на Маняшу. — Может, здесь хороший девушка найду…

Вино исчезало медленно, но верно. Почти всю двухлитровую бутыль сам гость и опустошил. Виталий побаивался себя дразнить. Если чуть выйти за определенный предел, возжелается больше, а там уже сладкое и слабое по сравнению с сорокаградусным зельем вино не поможет утолить огневую жажду. Поэтому Виталий был как стеклышко, а Вано хорошо захмелел. Маняша начала зевать, скромно опустив голову и прикрывая рот рукой. Как бы грузин ни хватил, он это заметил и понял, что пора и честь знать.

— Ты хороший мужик, Выталик, — сказал прочувствованно. — Жаль, что не хочешь идти в мой бригад… Ну, мне надо торопиться. Завтра на работ.

— Как выпивший поедешь? — забеспокоился Виталий.

— A-а, нормально, — грузин беспечно махнул рукой.

— Вдруг гаишники остановят?

— Пускай. Один прав отберут, другой куплю.

Виталий вышел проводить. Мужчины покурили у крыльца.

— Слушай, жениться думаешь, э? — с деланым равнодушием осведомился Вано.

— Нет, — помешкав, ответил Виталий. — Нет пока.

— Вах, — удивился грузин. — Почему?

— Не могу. Видишь ли, я… алкоголик, — честно сказал Виталий. — И еще тут у меня, — он постучал по груди, — тут у меня тоска…

Вано изумленно поднял брови:

— Ты что, дорогой? Какой такой тоска? Какой такой алкогол? Это разве причин, когда такой женщин? Милый, теплый, красивый, как цветок нежный! Такой жена будет! Зачем зря голова крутил? Зачем мне не давал Маняща? Ты — собак на сено, да? Чего молчишь?

Виталий отвернулся с раздосадованным лицом. Вано вздохнул:

— Нет. На меня не смотрит Маняща. Только на тебя смотрит. Извини, Выталик, я думал, ты нормальный, а ты… Эх! — Грузин с силой втоптал окурок в землю.

— Я боюсь! — громким шепотом крикнул Виталий. — За нее боюсь. Вдруг я сделаю ее несчастной? Что тогда? Я — бродяга, хотя дом у меня есть, и работа любимая была. А сейчас — ничего. Дом чужой, все чужое, внутри — ржа, я бомж не снаружи, я — бомж внутри, понимаешь? Зачем ей такой?

— А ты не боись, — серьезно сказал Вано. — Маняща тебя любит. Правда, я вижу. Такой любовь один раз в жизнь бывает. Это — счастье, когда такой любовь. И ничего делать не надо. Душа у тебя хороший. Совсем не отпетый, не ржавый душа. И ты сам Манящу любишь. Я вижу. Я завидую тебе. Белый зависть, правда! Такой женщин, вах! Вы два половина — один человек. Большой ошибка сделаешь, смотри! Если хочешь, давай я свой бригад сюда привезу, познакомишься? Может, на работа к нам пойдешь. Отличный ребят!

— Спасибо, Вано. Не надо, извини. Дай сам в себе разберусь.

— Ну, как хочешь. Разберешься — приходи. Адрес знаешь.

— Да, помню, ты говорил. Может, приду…

— Подумай, Выталик! Оч-чень хорошо подумай! — заорал Вано из машины, заводя мотор.

Стол был чист. Маняша уже спала. «Вроде не быстрая на вид, а все успевает, и не заметишь», — обыденно, по-домашнему подумал Виталий. Стараясь не тревожить, прикорнул рядом и сразу провалился в темноту без мыслей и снов.

Вечерами они подолгу прогуливались по утрамбованной песчаной дорожке. На задворках она вела к смородиновым кустам и березе неподалеку от озера. Маняша шла впереди. Держалась прямо, но плечи сжимались от радости и смущения. Знала, что Виталий на нее смотрит.

Под березой рябилась круглая лужа, усыпанная желтыми, с линялым исподом, листьями. Виталий стелил старое лоскутное одеяло на жухлую траву, садился и вдыхал отдающую баней свежесть воды, настоянной на березовом листопаде. Маняша растирала в пальцах усатые зерна злака, занесенного сюда неразборчивым ветром.

В детстве она ходила с дедом Саввой на сельский ток. Когда-то тут на полях выращивали пшеницу. Дедушка запускал руку в золотой сноп, извлекал из него пригоршню зерна и на глаз определял качество. «Как появятся всходы, стебель в трубочку пойдет и заколосится — гляди в оба. Все равно что зубки у дитяти прорезаются, — рассказывал дед Маняше. — Самое важное время наступит в месяц наливки зерна. Оно должно быть не морщинистое, не худое. Доброе зерно емкое, плотное, и цвет у него румяный…»

Виталий притягивал Маняшу к себе, и они лежали тесно, будто сливались в одно спелое продольное зерно в теплой почве. Запрокинув головы к увядающей небесной сини, вбирали в себя мощный нутряной запах земли. Ветер мягко сплетал светлые и темные кольца волос. Казалось, они двое жили и будут жить так вечно — старый дом с его спартанской обстановкой, серебристый предвечерний свет затянувшегося бабьего лета, тепло безмолвной близости. Не верилось в существование на земле другого мира, где постоянно что-то громко взрывалось, падало и поднималось в цене, где проводились выборы и производились военные ракеты. Тот мир чудился жалкой бутафорией на фоне этого, божественного и незыблемого, текущего в вечность. Все в этом маленьком сердце мироздания было прекрасно, подлинно и патриархально, все для них одних — простое и великое, как свет, хлеб и вода. Они нисколько не тяготились однообразием своих святых и грешных дней.

Но настал день, когда казавшаяся бесконечной половина месяца подошла к завершению. Настенный календарь предупредил Маняшу о завтрашнем приезде тети Киры. В календарь можно забить гвоздь, а в текучее время, увы, не забьешь, не остановишь его безжалостный бег. После ужина Виталий закрыл окна ставнями и заколотил новыми досками, словно поставил свежие кресты.

Последняя ночь преподнесла сюрприз, о котором как раз-таки беспокоилась тетя Кира, совсем не предполагая, какой судьбоносный виток она закрутила своей памяткой, оставленной рассеянной Маняше. Тетка будто что-то предчувствовала, поставив для пущей убедительности три восклицательных знака в приказе проверить дачу…

Очевидно, воры не сомневались, что в доме никого нет. Попробовали пройти цивилизованно, открыв секретный засов калитки, не сумели и перемахнули через штакетник палисада. Виталий услышал шаги и говор в сенцах, бесшумно подхватил у печи кочергу и замер у выключателя, собранный, как зверь перед прыжком. Маняша молниеносно накинула платье и встала за спинкой кровати, дрожа от страха, в то же время готовая сжать кулаки или распустить, точно гарпия, пальцы. Едва дверь растворилась и воры зашли, разлитый по дому электрический свет сразу их обезоружил. Они ринулись обратно, но выход уже перекрыли пружинистое тело Виталия и грозно поднятая кочерга. Наученные горьким опытом, похитители разом присели и закрыли головы руками.

«Бедные!» — горячо пожалела мазуриков Маняша. Сострадая кому-нибудь, она тотчас же забывала все причины и следствия, кроме самой этой острой жалости.

Кочерга резко опустилась…

Виталий не собирался пробивать чьи бы то ни было злонамеренные башки. Отставив свое орудие к стене, он развернулся и вздрогнул: между ним и воришками стояла яростная Маняша:

— Не тронь!

Он так изумился, что сделал нечаянный шаг навстречу, и Маняша сильно ударила его ладонью в грудь. Шлепок получился звонкий, как хлопок ладонь об ладонь. Добросовестная красная отметина отпечаталась на груди. Подслеповато щурясь, тати подняли головы и в ужасе уставились из-под скрещенных пальцев на странных жильцов вроде бы необитаемой дачи. «Ба, знакомые все…» — подумал и расслабился Виталий.

Жулики действительно оказались знакомыми. Причем не только ему, но отчасти до полусмерти перепуганной Маняше. Она съежилась, сообразив, что натворила, и Виталий зашелся в хохоте. Он хохотал, сгибался пополам, захлебываясь смехом, шумно вдыхал и, как сумасшедший, смеялся снова. Маняша стояла столбом. Щеки пылали, руку она растерянно вытянула в сторону. Преступную руку, посмевшую ударить любимого человека.

Виталий вытер выбитые смехом слезы. Слабый от него, не без труда приподнял замершую женщину под локотки, прижал к себе. Ласково прошептал в ухо:

— Эй, очнись! Все хорошо, заступница за мошенников! — и уже громко, с отзвуком веселой досады, крикнул: — Баста, карапузики, кончилися танцы! Мося, Кот, да отомрите же вы!

— Оба-на! Геолог! — хрипло и радостно заорал Мося, старик в кожаной куртке, распрямляя с треском баклажанные колени, все так же мелькающие в дырах штанов.

— Геолог? — не поверил везению Кот, второй бродяга с терновым лицом. Узнал Маняшу и стыдливо прикрыл рот: — Ой, мамочки, это вы, что ли?

Реакции Моей можно было позавидовать. Осклабив одутловатое лицо во всю щербатую челюсть, он широко развел руки:

— А мы тут ищем их, ищем… Наконец-то нашли! Ну, здравствуйте!

— Здорово, коли не шутишь, — усмехнулся Виталий, увертываясь от Мосиных объятий.

Старый бродяга ловко собрал разведенные руки в жест умиления и восторга:

— Пол месяца вас искали!

— Ну, присаживайтесь, — пригласил Виталий. — Рассказывайте, которая это по счету дача на вашем благородном поисковом пути…

— Зачем так сразу, Геолог? — жалобно проговорил Кот и, предваряя возможные возмущения, замахал руками. — Знаю, знаю, ты у нас самый честный, но войди в наше положение!

— Пойми, как нам хреново! — подхватил Мося. — Болт, падла, с хазы погнал, идти некуда. Думали здесь перекантоваться пока. Мы б ничего не взяли…

Прыткие лисьи глазки пробежались по дому, цепко схватывая детали. Вор не сумел скрыть разочарования:

— Да тут ничем и не поживишься, все барахло!

Несмотря на то, что визит незваных гостей не укладывался ни в какие рамки, Маняша согрела чайник, выставила на стол остатки съестных припасов. Старики не заставили долго себя упрашивать, скромно уселись и принялись за еду, стараясь не портить настроения даме громким чавканьем.

Маняша на них и не смотрела. Она уже не вспоминала о нежданном вторжении воришек, слишком занятая завтрашней разлукой с Виталием. А его чувства смешались. Он поглядывал на нее с открытым восхищением, постигая эту новую, неведомую женщину, в пугливости и беззащитности которой опять ошибся. Виталий признавался себе, что, вполне вероятно, мог быть третьим в грабительской экспедиции, не встреться ему Маняша… Эта мысль внезапно его потрясла. Тихая, кроткая Маняша храбро встала между ним и бродягами и не просто попыталась за них заступиться. Она, сама того не помышляя, встала между прошлой и нынешней жизнью Виталия.

От столь благополучной развязки неудачного похода, благодарности за хорошую еду и человеческое обхождение Кот размяк, разрумянился сквозь колючки и почти приручился.

— Вы здесь живете?

— Да, — подтвердил Виталий рассеянно. — Жили.

— До сегодняшнего дня, — пояснила Маняша. Помолчала и добавила: — А зимой, если хотите, поживите вы.

Она, конечно, прекрасно сознавала, какой страшный гнев тети Киры навлекает на свою неразумно осмелевшую голову, но почему-то не волновалась по этому поводу. На фоне главного — расставания — он был мелкотравчатым, почти ничтожным.

Пока старики, каждый в отдельности, безмолвно смаковали и со всех сторон обмозговывали внезапно свалившееся предложение, озадаченный Виталий с любопытством взглянул на Маняшу. Затем нахмурился и заявил, обращаясь, в частности, к Мосе:

— Без бардака. И если что-то пропадет…

Мося хрипло сглотнул. Ему не хватало воздуха.

— Я сети плести умею, — просипел он непрокашлянным голосом. — Сети дорого стоят, если умеючи продать. Самовязка с шелковой нитки всяко лучше китайской капронки.

— Кошку, извините, завести можно? — страстно и заискивающе заглядывая Маняше в глаза, спросил интеллигентный вор. — То есть кота. В доме, должно быть, мыши водятся…

— Ну, Кот! — засмеялся Виталий.

— Есть один на примете, — с готовностью закивал бродяга, растянув кустистые щеки в счастливой улыбке. — Тоже бездомный. Рыжий такой.

Понимая, что в последние часы перед уходом Маняша с Геологом хотели бы остаться одни, старики деликатно запросились перекемарить остаток ночи возле уличной печи под навесом. Идти им все равно было некуда.

— Да что вы, замерзнете. Спите здесь. — Маняша расстелила в углу между кадкой и печкой лоскутное одеяло.

Белая кожа Маняшиного лица золотилась в электрическом свете, длинные ресницы отбрасывали на щеки янтарную тень. В горле у Виталия перехватило. «Как она красива», — поразился он. Красота Маняши не была открытой и явной. Она зависела от падающего на нее луча, от времени дня, от настроения и мыслей — Виталий не мог их постичь.

…Как-то раз, увидев Варю утром без макияжа, — суженный книзу овал без привычных ниточек бровей, изогнутых ресниц, — он тщетно пытался скрыть разочарование и не сумел. Он обнаружил, что обычно она укрупняет и разрисовывает все свое живое, не столь броское, и искусно скрывает под масками и пудрами подлинные дух и чувство. Позже Виталий случайно обнаружил в ванной тюбик из-под краски для волос и сообразил, что цвет волос жены — тон золотого, вызревшего пшеничного снопа — не истинный их цвет. Варя не простила ему разоблачения. Предпочла отдалиться, уйти… А лицо Маняши не прятало никаких тайн. Оно всегда живо и ярко выражало искреннюю, переживаемую в тот или иной момент гамму чувств. Маняшины волосы — буйный ворох тонких, непослушных завитков — были оттенка дыма, сентябрьского тальника на реке, с отливом тающего серебра осенних листьев…

В воздухе, собравшем спокойствие и благость гостеприимного дома, Виталий и Маняша молча лежали рядом, размышляя о себе и друг о друге. «Даже если я больше его не увижу, все у меня будет по-другому», — думала Маняша. Мир вокруг не поменялся, поменялась она сама. Два ее существования окончательно сплелись и слились в одно и, может, поэтому ей казалось, что она стала сильнее, а жизнь обрела цельность и завершенность. Маняша не собиралась ни о чем просить Виталия. У нее этого и в мыслях не было. Ведь никаких планов с ним, кроме «дачного», отмеченного временем и выполненного, она не строила с самого начала.

А он ждал Маняшиных слов. Прикидывал, что сказать, хотя давно понял: его ответ — да. Виталий готовился совершить глупость… или что-то, чему не знал названия. Ожидание волновало его, как мысль о близости, и прошибало горячим током. Но Маняша лежала на краю, не касаясь даже плечом. Она тоже ждала, что он сейчас обнимет ее в последний раз.

Они ждали долго, а потом полетели к звездам, и домовой, бывший здесь настоящим хозяином, сыпал им на веки маковые зернышки дремы до тех пор, пока они не уснули.

Под утро им приснился сон. Весенний сон, и один на двоих.

…Лодка шла споро, подхлестнутая мотором корма напористо взрезала тугую волну. Недавно кончился ледоход. Выброшенная из реки, по берегу ноздреватыми льдинами умирала зима. Зеленые сумерки купались в начинающей проклевываться листве. Резкий речной ветер раздувал грудь Виталия — сердце в ней сжималось больно, часто и отдавало в пальцах холодной дрожью. Маняша, закутанная в лоскутное одеяло, сидела на носу лодки.

На косогоре промелькнули первые дома заброшенной деревни с заколоченными окнами. Кое-где темные провалы зияли мертвой пустотой, лишь в проеме одной избенки белела полуразрушенная печь. Гулко чихнув, моторка подлетела к берегу, и прилив обдал лица сидящих в ней колючими брызгами. Слизывая с губ холодные капли, Виталий с недоумением отметил их солоноватый вкус.

Ноги помнили каждый выступ каменисто-песчаной тропы. Виталий открыл скрипучую калитку, пропустил Маняшу вперед. Старый дом возвышался на пригорке, немного нескладный, но крепкий, бронзовея матерым крестом лиственничных стропил. Крыльцо радостно всхлипнуло под ногами.

Вошли в полутемные сенцы. Нерешительный утренний луч осветил из-за спин гостей заветный угол, где стояла бадья. Виталий нагнулся: на днище посверкивала вода, и в самой середке круга плавала одинокая шафранная хвоинка. Вспомнилось, как мальчишками ставили с Егоркой донки и жерлицы на щуку. Лакомились мелкой рыбешкой тугунком, ели сырой, обмакивая в соль и даже не потроша. Ночью Виталий, мучась жаждой, крался к бадье тихо-тихо — берег чуткий сон деда-бабы…

В доме витали горький аромат сушеных одуванчиковых листьев и запах обжитого тепла. В солнечных бликах на крашенных охрой половицах вспыхивали ослепительные искры. Обгорелый фитиль керосиновой лампы на столе поддразнил язычком, выглядывая из филигранного жестяного гнезда. На кровати лежало незаконченное вязание, будто бабушка отложила его и вышла подоить корову… Виталию вдруг почудилось, что бабушка вот-вот зайдет и бросится ему на грудь, смеясь и плача. А за ней — дед, тщедушный, с прозрачной бородкой, запрыгает вокруг, не зная, как обнять захваченного бабушкой внука.

Дух родной избы исторг из горла глухой стон. Виталий подумал: сколько же лет он не был здесь — восемь, двенадцать? А ведь рукой подать, на моторке и четырех часов не плыли. Правда, в стариковском селе никто не жил. Какое-то время оставался сосед Евся — вот и деревня вся… Но Егор однажды сказал, что дед Евсей помер. Никто не знает, сколько пролежал по зиме в одиночестве, усопший, в заранее заготовленном гробу — руки крестом сложены, глаза закрыты…

Виталий с Маняшей недолго пробыли в доме. Вышли, не оглядываясь, словно стыдясь чего-то. Виталий погладил платиновое бревно стены, выдернул отставшую щепку и сунул ее в нагрудный карман куртки. Ржавые петли калитки прощально скрипнули за спиной.

Видение сделало скачок и, оставив лодку скучать на берегу, переместило их в квартиру Виталия. В ней уже сидели гости: Егор, чужой старик, женщина и козел. Никто ничему не удивлялся, будто так и должно быть — мертвые вместе с живыми. Маняша обняла старика и женщину. Егор поднялся навстречу другу. Лицо Егора было чисто умыто, глаза сияли.

— Здравствуй! — сказал Виталий.

— Да, — кивнул тот. — И ты — здравствуй.

— Мы были в деревне, Егор…

— Были — ну и что. — Друг приподнял брови и переглянулся с остальными.

Женщина позвала к накрытому столу. Сморщив лицо приятностью первой рюмки с соленым огурчиком, Виталий повторил:

— Егор, мы были там, в стариковской деревне, понимаешь? Дом деда-бабы стоит нетронутый, такой же красивый, как раньше!

Друг улыбнулся, недоверчивый карий глаз скосив на Виталия. А того понесло в воспоминания:

— Помнишь, как пацанами через чердачное окно лазили — прыг — прямо на зарод! Мама твоя сгоняла нас оттуда хворостиной. Раз у тебя резинка на штанах лопнула, и ты от нее без штанов бегал, помнишь?

Козел, которому Маняша зачем-то налила водки в жестяную банку, коротко взблеял. Словно испустил ироничный смешок.

— В доме ни пылинки, Егор, все цело, просто чудо!

Старик с каким-то странным выражением смотрел на Маняшу. То ли подбадривал ее, то ли сочувствовал. Женщина безмолвно вылавливала из винегрета оранжевые солнышки моркови. Виталий дрожащей рукой выхватил из кармана щепку:

— Все правда, не веришь, Егор?! Вот, смотри! Я ее сегодня из стены своего дома выдернул!

Друг ладонью прикрыл глаза. В сгустившейся тишине неестественно туго прозвучал его голос:

— Положи обратно в карман. Это — на память от деда-бабы. Я… не хотел говорить, огорчить боялся. Вы не могли там быть. Полмесяца назад дом твой сгорел, Виталька. Сгорел дотла. Нет у тебя дома.

— Надо строить новый, — промолвила женщина. Тщательно вытерла салфеткой губы и, сурово глянув на Маняшу, добавила: — Все хорошо на своем месте и в свое время, Мария Николаевна.

…Виталий во сне почувствовал, как ему снова хочется вдохнуть сухой аромат бабушкиных трав, обласканных солнцем копен подвяленного сена, сквозистый таежный воздух, переслоенный дымком вечернего костра… От взгорья к верховому леску скользнули тени друзей-геологов и скрылись на месте стоянки. Палатки экспедиции уже никогда не сорвет гиблый селевой поток…

Виталий с Маняшей не подозревали, что странный сон приснился им обоим. Она недоумевала, откуда в ее видениях взялся чужой, большой и светлый мужчина. Маняша не видела его раньше ни наяву, ни во сне. Виталий звал его Егором. Наверное, это был тот самый Егор, с которым бомж разговаривал во сне во вторую с Маняшей ночь.

Сидя на крыльце, Виталий покурил и оглядел двор. Освобожденное от хлама пространство стало шире, просторнее. Торец высокой поленницы, сложенной из нарубленных старых поленьев, выглядывал из дровяника весело, как пятнистая шея жирафа, отдыхающего под навесом.

Холодная вода в озере на задворках слегка туманилась. Маняша стояла по пояс в желтых охвостьях осоки и наблюдала за тем, как гибкое тело Виталия балансирует на досках мостка с ведрами в руках.

— Давай сюда, — хорохорился Мося, тряся брылами и протягивая руку за ведром. Ему почему-то показалось обидным, что Геолог решил натаскать им воды в кадку и железную бочку. — Мы совсем старичье, по-твоему? Сами не принесем?

На Мосе красовались брюки дедушки Саввы. Маняша позволила бродягам отобрать что-нибудь для себя из дедовского гардероба.

Завтракали впятером. Пятым был рыжий котяра, на удивление толстый, пушистый, с нахальными зелеными глазами. Бездомную зверюгу успел спозаранку откуда-то притащить за пазухой Кот. Будто вовсе не был бродячим, малый кот с ленивым достоинством пожирал кильки в томате из банки. Мося страшно суетился, подливал всем чаю, очевидно, чувствуя себя здесь уже хозяином.

— Кошечку бы нашему Рыжику, — умильно лопотал Кот, запуская пальцы в густую кошачью шерсть и жмурясь от удовольствия.

— Кошечку я вам как-нибудь принесу, — пообещала Маняша. Она подумала, что дурной нрав Мучачи станет гораздо терпимее, если у нее появится друг.

— Обойдешься двумя, — строго предупредил Кота Виталий. — А то дай волю — разведешь тут кошачий питомник.

Прощаясь со стариками, Маняша сказала:

— Если нужно будет, позвоните.

— Откуда? — пожал плечами Мося.

Такую редкую вещь, как сотовый телефон, еще мало кто имел. Маняша всего раз видела мобильник у директрисы.

— Тогда придите. Только вечером, днем я на работе. В общем, вот… — Маняша черкнула на бумажке адрес.

Бродяги долго махали им вслед у калитки.

…И снова было то, с чего все началось, только в обратном направлении и в утреннем свете: бомж и Маняша шли мимо трусливо брехнувшей из подворотни собаки, мимо дачных строений, вдоль деревьев с диском слабого солнца на голых ветвях, по узкой тропинке, пружинящей палой хвоей…

Дачный автобус довез их до вокзала. Надо было опять привыкать к этому миру, где они теперь ощущали себя немного лишними. Не в силах сразу расстаться, бродили по городу, заново с ним знакомясь, открывали для себя не замеченные ранее, трогательные и веселые городские подробности: круглые часы, впаянные в монолит высокого здания, — обе стрелки остановились на числе 12 в неизвестно каком Новом году; маленький колокол, подвешенный над старой церковью между двумя могучими колоколами, словно заботливо охраняемый ими; половину вывески на доме — «…херская». Первая половина — «Парикма…» — была вертикально прислонена к стене.

— По Тверской, Ямской, Херской, — пропел Виталий, смеша Маняшу.

Время бежало по улицам рысаком, а прощание затянулось. Не вписалось в скачущее вечным галопом движение минут и часов. Маняша смотрела в лицо Виталия с углубленными складками в углах твердого рта и предчувствовала, что отпущенная судьбой радость еще не израсходована. Что-то будет, по-детски поверила она, что-то хорошее и светлое, как Новый год…

Когда стемнело, Виталий испытал два жгучих желания. Ему захотелось уцепиться за Маняшу с безумной силой, с отчаянием человека, падающего вниз с головокружительной крутизны, и одновременно не видеть, не знать ее никогда. Больше того — напрочь забыть Маняшино милое, опасно родное лицо. Она так и не попросила его остаться или прийти к ней после. Маняша явно прощалась с Виталием насовсем, и он не знал, благодарить судьбу за Маняшу или проклинать.

Они подошли к знакомой Виталию улице. Сглотнув сдавивший горло ком, он сказал:

— Я когда-то жил в этом квартале. Давно…

Маняша остановилась:

— Вот мой дом.

Как громом пораженный, Виталий воскликнул:

— Твой дом?! Не может быть!

— Может.

— Но это же… — Расплывчатые мысли, как палые листья в тумане, закружились у него в голове. — Мы встречались в детстве?

— Встречались, — сдержала улыбку Маняша.

— У тебя был красный сарафан!

— Да, в белый горошек. А у тебя — зеленый мяч.

— Почему ты не сказала сразу, что ты и есть та девочка?..

— Ты не спрашивал. Да и зачем?

— Чтобы я не был груб с тобой… Тогда, вначале, — эти слова дались ему с трудом.

— Ты не был груб. Ты был честен.

— Я помню твое окно, — вздохнул он. — Во-он! Твое? Оно светится.

— Тетя Кира, должно быть, приехала еще утром…

Он бросил на Маняшу неуверенный взгляд, прикоснулся губами к ее прохладной щеке:

— Может, когда-нибудь встретимся. Город у нас небольшой.

Виталий устремился к спасительной тени арки. Прислонился к стене, прижал к груди руку — дыхание жгло, саднило, рвалось судорожными толчками. Или сердце. Отдышался, и что-то острое кольнуло ладонь. Он запустил пальцы в нагрудный карман куртки. Щепка. Светлая с внутренней стороны, платиновая с наружной, заостренная таким образом, как случается, когда выдираешь ее из отслоившейся от дерева щербины.

…Маняша стояла на ступенях, пока ее разгоряченное лицо не обрело свой привычный цвет. Толкнула дверь подъезда и шаг за шагом начала всходить по лестнице, впервые обозначая себя главным действующим лицом в будущей пьесе. Но Маняша не старалась представить, что сию минуту произойдет. Она вдруг вспомнила детские мордашки в журналах, и набухшие бутоны ее нераскрытых сосков заныли тревожно и тонко.

Маняша не сумела противостоять мечтательному натиску. Поверх страха перед тетей Кирой и виной перед кинутой на соседку Мучачей сами собой, без всяких усилий с Маняшиной стороны, принялись выплетаться радостные мысли о том, чего она добилась. Мысли были прозрачные и оборочно-кружевные, как облака. Маняша ласково им улыбалась. С этой улыбкой она и переступила порог квартиры, потому что дверь распахнулась сразу, словно тетя Кира догадалась о возвращении блудной племянницы и следила за ней в смотровой глазок. А может, так и было.

Тетя Кира стояла, крепко скрестив на груди руки, и клокотала праведной яростью. Левое теткино веко мелко подрагивало. Тетка смотрела сквозь Маняшу, будто за ней прятался какой-то человек, хотя на площадке никого не было. В проеме кухни мрачно вздыбливала исхудалую спинку Мучача, вдосталь опробовавшая несладкого житья у соседей. Тетя Кира вознамерилась открыть рот, чтобы дать волю словам. Заготовленная речь была призвана изобличить гнусную шлендру, тварь и жирдяйку Марию Николаевну во всех смертных грехах.

Но взрыва не последовало. Издав нечленораздельный звук, тетка внезапно захлебнулась. Зашипела в сиплом выдохе и потухла, как подмоченный бикфордов шнур. Она увидела Маняшино лицо. На нем, до каждой веснушки известном, а сейчас абсолютно незнакомом лице, серыми светлячками сверкали неправдоподобно яркие глаза. Шокированная тетя Кира ахнула и невольно ощутила краткий миг эстетического восторга, совершенно неуместного в этой ситуации. Оправдались худшие подозрения. Тетка поняла, что случилось с Маняшей. То, что случается с девушками в ужасных любовных романах, которые подлая племянница читает в огромном количестве…

А Маняша съехала спиной по косяку двери на порог, уронила лицо в колени и затрясла плечами. Плакала отступница явно не в покаянии. Изумленная Мучача, округлив чайные глаза, дивилась тому, как чудно ведет себя, выходя из повиновения, — ее бестолковая, непозволительно долго отсутствовавшая где-то хозяйка.

Живописная троица пребывала на прежних позициях, когда в полуприкрытую дверь постучали. Это был не звонок, а именно стук, быстрый и прерывистый. Человек вошел.

— Знаешь, — сказал он наэлектризованным от возбуждения голосом, — я забыл показать тебе одну маленькую, но очень важную вещь.

Человек не заметил ни тети Киры, ни Мучачи, сел на корточки перед Маняшей и раскрыл ладонь. На ней лежала обыкновенная деревяшка.

— Щепка, — всхлипнула Маняша. — Из стены дома на берегу…

— Да, — подтвердил Виталий. Он ничуть не удивился тому, что ей известен его сон. — Та самая щепка. А я решил начать новую жизнь.

Тетя Кира нагнулась ближе к мужчине. В ней резко проснулось острое женское любопытство, такое же неуместное, как давешний восторг. Но тетка не выдержала критического напряга полярных чувств и, накренившись, свалилась на пол.

И тут в дверь громко позвонили. Не постучали, хотя было прекрасно видно, что дверь приоткрыта. Именно позвонили, причем очень требовательно. Виталий и Маняша дружно подняли головы. Тетя Кира нашла в себе силы захлопнуть рот. Мучача с интересом мяукнула.

На лестничной площадке стояли трое. Вернее, четверо. Правда, здоровенный рыжий кот не стоял, а сидел на руках одного из двух стариков весьма непотребного вида. Третьим был пузатый майор.

…В вытрезвителе майор уже не работал. Сегодня он, сотрудник угрозыска, напал на преступный след. Некий дачник сообщил майору по телефону, что в доме таком-то, где, по его сведениям, никто в это время года не живет, постоянно горит свет. Вероятно, дачу облюбовали то ли воры, то ли бомжи — суть одно и то же. Майор затребовал машину и выехал немедленно. По темноте он не приметил знакомой дороги, лишь в сенцах дома всколыхнулось что-то памятное… и пропало.

Ломать дверь не пришлось. Два бомжеватых старика встретили блюстителей закона спокойно. Заявили, якобы хозяйка сама предложила им перезимовать на ее даче.

— Мося! Кот! — искренне обрадовался майор старым знакомцам. — Неужто вы! — «Сколько зим, сколько лет!» — хотелось крикнуть ему в наплыве чувств.

— Мы, мы, гражданин начальник, — проворчал Мося, почему-то не разделяя его неподдельную радость.

Потенциальные воры продолжали уверять, что живут в доме на легитимных основаниях, и в качестве доказательства показали бумажку с адресом, оставленную хозяйкой.

И вот теперь…

Майор вылупился на тетю Киру, в некоторой прострации лежащую поперек прихожей.

— Ты?! — в страшном изумлении возопил он. — Это ты, Кирочка?! А где… где твоя старшая сестра?

— Мент поганый! — завизжала тетя Кира без всякого перехода от ступора к исступлению и легким броском взмыла с пола. Одна ее рука вцепилась в милицейский китель между грудью и горлом, другая нещадно царапала майору лицо.

— Моя сестра умерла!.. — кричала тетка, плача. — Моя несчастная сестра! Вспомнил, гнусный гад, подлый жирдяй, безмозглый тупица! Бедная, бедная Наталья!.. Она ждала! Я ждала, когда ты придешь… Столько лет ждала!.. А ты не пришел! Вон, полюбуйся, валяется твоя дочь с любовником! Вся в тебя — такая же…

— Я не знал, Кирочка, честное слово, я ничего не знал, я рад снова встретиться с тобой, клянусь, — бормотал майор, отбиваясь от бешеной женщины. Одновременно он слегка сжимал ее слабеющее от крика и рыданий тело, что все больше напоминало не совсем официальные объятия. Остальные, включая Рыжика и Мучачу, молчали, в полном опупении от происходящего.

Тетя Кира на одном дыхании проверещала бурлящие в ней слова, упала майору на грудь и отключилась.

— Где кровать? — заорал он. Очнувшийся Виталий безошибочно указал пальцем на дверь теткиной спальни, словно был здесь не первый раз.

— Потом все объясню, — пробубнил майор, с трудом затаскивая в комнату безвольную тетю Киру. С багрового, исполосованного ногтями милицейского лица капал жаркий трудовой пот. Кроме того, оно выражало мощный комплект чувств, не последними из которых можно было назвать ужас и счастье.

Майор захлопнул за собой дверь, но, вспомнив первопричину своего появления в квартире, распахнул снова и рявкнул:

— Кто пустил воров на дачу?!

— Я, — созналась Маняша.

— Все забирай, Мария Николаевна! — послышался из глубины спальни стон тети Киры. — Дачу забирай, квартиру, все имущество! Делай что хочешь — дари бомжам, даром всем раздавай, я бесправна!

Майор шикнул на бродяг:

— Чего стоите? Пшли вон! Чтоб всю дачную округу караулили, поняли? Если хоть чашка-ложка где пропадет, с вас спрошу!

Дважды напоминать не пришлось. Стариков как ветром сдуло. Позже выяснилось, что вместе с ними исчезла Мучача.

Маняша все еще сидела на полу.

— Живая? — спросил Виталий.

— Да, — ответила она деревянными губами.

Отопления пока не дали, в каменном доме было жутко холодно. Окоченевшая Маняша не могла пошевелиться. Чтобы согреться, и по разным другим причинам, она опять заплакала.

— Ты что? — Виталий принялся растирать ее руки. — Тебе плохо?

— Мне хорошо, — пробормотала Маняша.

— Тебе всегда будет хорошо, — пообещал Виталий.

— Почему?

— Потому что мне нравится, — сказал он, — когда мне хорошо. А хорошо мне тогда, когда хорошо моей жене. И хорошо бы для этого в моей новой жизни заиметь жену… Ты выйдешь за меня?

— Хорошо, — согласилась Маняша и совсем согрелась.

Content

Ариадна Борисова
Манечка, или Не спешите похудеть

РАССКАЗЫ

Игра

Шуба баская, с плеча барского

Эффект попутчика

Такое красивое солнце

Теща

Сервиз на двенадцать персон

Доннерветтер

Время Деда Мороза

Сука Ланя

Хроника пикирующих бабушек

Человек снега

Манечка, или Не спешите похудеть (Повесть)