Анастасия Чеховская

Индийские танцы

21 декабря Маша Филиппова тайком от всех пошла на почту, где, выбрав самую красивую открытку, написала крупными буквами ученицы коррекционного класса:

«Дорогой Радж Капур, поздравляю тебя с Новым годом. Желаю творческих успехов и счастья в личной жизни. Тетя Маша».

Открытки были разные. На одной пьяненький дед Мороз летел на луну в серебряных санках. На другой — медвежонок нес на плече конфету размером с бревно. Пушистая елочка с игрушками, под которой, радостно скакали мультяшные зверюшки. Для племянника знаменитого актера Маша выбрала карточку с выпуклым дедом Морозом и серебряным снегом, который сыпался из дедова мешка на уютные рождественские избушки. Отправив открытку в Бомбей, купила себе точно такую же, как будто бы Радж Капур прислал ей ответ с поздравлениями, и пошла домой.

Ступеньки почты в скользкой наледи, сгорбленная старуха костерит дворников и власть и лупит алюминиевой лыжной палкой по железной трубе перил.

— Куды я поднимусь? Куды?!

Две тетки в цветных беретах (точь-в-точь поганые грибы) помогают ей забраться наверх, толкая с руганью в скрюченную спину, но бабка не заходит на почту. Она стоит на крыльце, опираясь на палку, и жалобно кричит:

— И куды мне потом спускаться?! Раскатали лед, иррроды! Дармоеды!

На улице морозно так, что мысли застывают в плотный, тугой ком и лоб, не прикрытый теплым платком, ноет от холода. Но Маше даже нравится, что думать не надо. От мыслей этих одно беспокойство.

— Дура ты, поэтому и выглядишь молодо, — завистливо говорила ей соседка Наташка.

Маша не возражала:

— Дура так дура. Не всем же академиками.

Сумрачный дом на окраине, где с восьмого этажа видна Река. Тяжелые, клубящиеся, как кипящая ртуть, облака нависают над ртутью гладкой, замерзшей. И черной соринкой мечется в облаках ворона.

Квартиру ей как детдомовке и инвалиду выдали тридцать четыре года назад. Повезло — хорошая квартира: кухня, санузел, комната, балкон. На балконе зимой стоит кадка с квашеной капустой — желтые слои капусты, соленые льдинки и перец горошком, осенью яблоки на газетах, летом — кастрюльки с хрусткими малосольными огурчиками. Маше нравится, что можно жить так — спокойно и чтобы сама себе хозяйка.

Иногда в гости заходит бывшая одноклассница Людка, тоже очень молодо выглядит. Людка живет недалеко, с мужем. Смирно живут, дружно, в лес за грибами ездят. Заглядывает соседка Наташка, уговаривает купить радикулитный пояс или биодобавки. Маша смеется:

— Да не болит у меня ничего.

— Это потому, что ты дура, — убеждена Наташка.

Сама она желтолицая, морщинистая, еще пара лет — и превратится в ходячий ядовитый гриб под ярким беретом. Наташка любит рассуждать о политике, вырезает в отдельную папку все про народную медицину и симпатизирует городскому депутату, который умудряется ругать одновременно и губернатора, и мэра.

— Вот Матвей — настоящий мужик, правильный, не то что эти, — желчно начинает она, увидев на столе Маши бесплатную газету. — Как он вчера им, а?!

Вчера такие же, как Наташка, ходили кричать под окна мэрии и одна, самая старая и страшная карга, плюнула в камеру телеоператора, выкрикивая черные проклятия дармоедам и кровопийцам. А другая старушка пришла с портретом Сталина и танцевала под крики толпы сумасшедшее одинокое танго, прижав выцветший от времени портрет к груди. У нее не было родных, не было имени, она не умела говорить связно. Но, словно птица, чувствующая, что другие птицы собираются в стаи, выбиралась из неведомого своего убежища и шла «на демонстрацию».

— Ворюги! — орали бабки. — Верните наши деньги!

— За Сталина! — кричала она и робко смотрела на портрет: одобряет ли? Сталин добродушно улыбался в красивые усы. Она любила Сталина и думала, что это взаимно.

Черноглазый усатый Матвей бушевал вместе со своим престарелым гаремом, бегал кругами, накачивал бабок на периферии злой крикливой силой. Бесстрашное старушечье войско — темные пальто, серые одуванчики пуховых платков или ядовитые вязаные береты. Кто побогаче — меховая шапка.

— Верните деньги! Иррроды!

Розовый пластик вставных челюстей, прозрачные дужки очков, коричневые палки, стучащие по обледеневшему асфальту. Дворники той зимой тоже бастовали.

— Народ хочет говорить! — кричал Матвей. — Спустись к народу!

Сновал в толпе жирной черненькой блохой, размахивал мегафоном. Было так холодно, что капельки слюны застывали в полете. С той стороны устало смотрели рослые охранники. Мэр не выходил.

Маша Филиппова слушала этот ужас рассеянно и с улыбкой. Она стояла в прихожей и ждала, когда Наташка уйдет, но та не уходила, продолжала рассказывать о том, как тарифы опять повысили, а цены растут, а бандит с первого этажа водит каждый день новую бабу. И, говорят, даже малолеток… Маша рассеянно кивала. Она не представляла, как это — бандит и малолетки.

— А еще хорошо пророщенную пшеницу есть. — Наташка заводила новую песню. — У меня дома в трехлитровой банке растут. На червяков похоже. Противно, а ем. И ты ешь!

Наташка панически боялась нехватки лекарств, отключения горячей воды и забастовок транспортников, хотя последние три года из своего района не выбиралась. Твердо верила, что чистотел на спирту, золотой корень, урина и кальций спасут ее от нищей, выстуженной бастующими энергетиками старости.

— Слышала, соль морская что делает, а? Вот тут все написано, — и она тыкала пальцем в газету. — Только без ароматизаторов надо. Чтоб натуральная, понимаешь?

Маша кивала, соглашаясь. Важно было выгнать Наташку до выпуска новостей, потому что у соседки телевизор черно-белый, а у нее цветной, ей гуманитарную помощь выделили. И Наташка обязательно захочет посмотреть новости, а там все то же, что в ее голове. Сначала про заседание депутатов скажут или делегацию бизнесменов из Германии, потом бабки у мэрии или дворники у жэка выступят, диктор скажет о холодности и бездушии чиновников. Потом танцевальный коллектив в кокошниках грамоты получит или спортсмены, потные и счастливые. Выставка кошек какая-нибудь, чемпионат по шахматам среди школьников. Новости под рубрикой «Знай наших».

Маша Филиппова выпроводила наконец Наташку и переоделась в мягкий фланелевый халат и тапки. Она заварила чай со слоном, аккуратно выловила из чайника всплывшие бревнышки и расхристанные коричневые листья. Достала из сумки открытку, вздохнула и убрала — тридцать четвертую по счету — в альбом, где у нее хранилось все про Индию. Поужинала простенько, включила телевизор и села пить чай с запасенным к Новому году индийским рахат-лукумом.

Каждый год Маша ждала праздника и чуда. Каждый год отправляла клану Капуров письмо, сбившись со счета, какой из Раджей жив, а какой давно уже перевоплотился во что-то большое и доброе. Например, в белого слона.

С юности, с самого первого фильма, который она посмотрела из комнатки ухажера-киномеханика, Маша бредила Индией. И как только Маша увидела первые кадры истории нездешней любви, мечты пожилого киномеханика о сдобной детдомовской дурочке с однокомнатной квартирой разбились в мелкую пыль. Теплые смуглые тела, озорные глаза, гирлянды цветов и этот танец рук… Маша подходила к зеркалу, соединяла указательный палец с большим, поднимала руки. Тело у нее было крепкое, деревенское. Руки сильные, ноги короткие, с крупными коленками. Толстые белые руки рабочей хлебозавода номер три. Она взмахивала руками, выворачивала ступни и сама же отступала со смущенной улыбкой. Смешно и неуклюже — одно расстройство от этого зеркала.

Но сегодня, как новогодний подарок, показывали ее любимое индийское кино. Сто тысяч раз виденный фильм «Зита и Гита». Словно маленькая девочка, Маша села на пол, к телевизору поближе. Посадила рядом двух смуглых кукол в голубом и розовом сари. Кукол она купила в Москве, ездила туда по путевке лет пятнадцать назад. Пока была реклама, сбегала на кухню, поставила остывший чайник на плиту, достала еще два кусочка рахат-лукума. Чай был светлым, рахат-лукум липким и тянучим, но кто его знает, может, в Индии так и надо. Может, в лучших домах Мадраса положено отдирать языком прилипшие к небу сладости. Маша подложила подушку под спину и стала смотреть кино. За стенкой слышалась приглушенная ругань — Наташка разговаривала по телефону. Наверное, с сыном.

Ах, почему она, Маша, родилась такой старательной и неуклюжей? Почему ее глаза были наивными, а если и звали ее ласково, то только «дурочкой»? С детства учителя в детдоме твердо вбили в голову, что советское государство поит ее и кормит, а потому надо стараться. Хорошо учиться, честно работать, блюсти моральный облик… В семнадцать лет Маша считала, что справляется на пятерку. У нее была одна лишь слабость — сладкое.

Сорокалетний киномеханик заманивал ее розовыми леденцами «монпансье», сладкими коричневыми ирисками, шоколадной плиткой «Аленка». Обещал купить «Парус», дорогой, с орехами, по рубль двадцать. А она, не подозревая, что еще немного — и ее моральный облик будет подпорчен, ходила в его будку. Механик крепко держал ее за пухлую, как булка, ладонь и бубнил, что человек он хозяйственный, покладистый, что многие выпивают, а он хоть добрый…

— Буду тебе взаместо отца, — говорил он. — Будем на каруселях с тобой кататься, в парк любишь ходить? А вату сахарную ела? Ууух ты, дурочка! — и ласково, как животное, гладил ее длинную косу с красным бантиком.

Маша, раскатывая на языке шершавую горошину монпансье, согласно мычала, хотя не слышала ни слова. На всю жизнь она запомнила это чувство: картина на экране становится больше и объемней… Все больше и больше, и вот уже Маша — часть голограммы — спит с открытыми глазами. А земляничный запах леденца или шоколадный вкус ириски — это все запахи Индии, веселой, сладкой, привольной. Механик бурчал что-то на ухо, мечтал выехать из коммуналки. Однажды поцеловал, а она не заметила, глядя на леденцовые драгоценности, на белые, как пломбир, дворцы, на красивых людей — мужчин и женщин. Они пели и любили, и гибкие тела их не были скованы чистоплотной северной скукой. Ни Зита, ни Гита не знали коричневых школьных колготок, теплых зимних кальсон, стелек из собачьей шерсти, и валенок не знали.

И, когда зажигался свет, Маша моргала покрасневшими от счастливых слез глазами, смотрела непонимающе на механика, который мял ее липкую от леденцов руку и спрашивал душным шепотом:

— Ну что, договорились, да? Договорились?

Маша выдергивала руку и убегала, а он беззлобно говорил вслед:

— Ууу, дурочка, — и смотрел на косу.

Она устроилась на хлебозавод, механика выгнали за пьянку, и некому было пускать ее на все сеансы бесплатно. Маша зажила скромно, тихо, соблюдая мораль, и удивлялась, как закадычная подруга Людка может жить с мужчиной, пусть даже таким понятным и простым, как Вовка.

— Мы, это, решили расписаться, — стыдливо говорила Людка. — Я себе платье в ателье заказала. Кремовое. И Вовке костюм.

Вовка работал дворником. Ласково улыбаясь, скреб асфальт зимой, летом сметал пыль, гнал метлой облака тополиного пуха. Осенью созывал мальчишек жечь сухую тополиную листву. И даже до восьмого этажа долетал горьковатый осенний запах.

Мужчин в ее жизни больше не было. Едва ли Маша заметила это. А если и заметила, то только пожала плечами:

— Нет и нет, не всем же?

И женственность, которая даже с возрастом не исчезает и заставляет седых полоумных старух идти за хитрыми темноглазыми депутатами, не угнетала ее. Маша была счастлива, как Джульетта. Она любила индийских актеров — сладко, чисто и самозабвенно. И от любви своей то посылала письма Индире Ганди (одно даже прочитали по Всесоюзному радио), то выписывала журнал «Вокруг света». Замирая, покупала в сомнительных ларьках «восточные благовония», поджигала шершавую палочку.

— Сандал, — с гордостью говорила она Людке и Вовке, те вдумчиво шевелили носами.

…Фильм закончился, Маша счастливо вздохнула, растирая слезы по лицу. Она не заметила, как в квартире резко похолодало.

— Зря на полу сидела, — попеняла самой себе.

Посадила кукол на полку, ополоснула заварочный чайник и чашку. Батарея холодная, а значит, Наташка была права: энергетики решили отключить ТЭЦ из-за долгов мэрии. А может, не отключить. Может, просто понизить температуру до минимума.

Окно заросло до середины ледяными узорами. Маша поднялась на цыпочки. Облака, полные тяжелого крупитчатого снега, застыли над Рекой, готовясь засыпать город, чьи жители не желали работать, бизнесмены — возвращать долги, а власти — говорить с народом.

— Холодно, — сказала Маша, отскребая ногтем тонкую хрустальную стружку.

Достала из шкафа второе одеяло из жаркой верблюжьей шерсти, набросила сверху покрывало. Вытащила шерстяные носки, фланелевую рубашку, натянула теплые гамаши. Кто его знает, как ночью-то? Подошла к окну. Облака собирались на другом берегу, словно войско деда Мороза.

Она еще раз вздохнула, отщипнула кусочек индийского рахат-лукума, кинула за щеку и выключила свет.

Укрывшись с головой и свернувшись калачиком, Маша пыталась надышать себе теплое, уютное гнездышко. Стекло чуть слышно потрескивало, одеваясь в ледяной панцирь. Голубая морозная луна заглядывала в окно. Но Маша засыпала счастливая, не видя и не слыша грозных признаков подбирающегося к сердцу Холода. Под двумя одеялами царила душная тропическая ночь, а губы дурочки были сладкими, как от поцелуя индийской кинозвезды.

Content

Анастасия Чеховская
Индийские танцы