Сюзанна Шаттенберг

ИНЖЕНЕРЫ СТАЛИНА

Жизнь между техникой и террором в 1930-е годы

РОССПЭН, 2011

ПРЕДИСЛОВИЕ

Эта работа в июле 1999 г. была принята Европейским университетом Виадрина (Франкфурт-на-Одере) в качестве диссертации на соискание ученой степени кандидата под названием «"Все же я оставался коммунистом". Мир советских инженеров в 1930-е годы». Она возникла в рамках кандидатского семинара «Репрезентация, риторика, знание. Основы гуманитарных наук». За то, что меня допустили в этот культурологический «плавильный котел», а также за поддержку в течение трех лет, включая предоставление средств для научных командировок, я благодарю руководителя семинара Ансельма Хаферкампа и DFG (Deutsche Forschungsgemeinschaft — Немецкое научно-исследовательское объединение). Еще одна поездка за границу с целью работы в архивах стала возможной благодаря стипендии, предоставленной DAAD (Deutscher Akademischer Austauschdienst — Германская служба академических обменов).

Но в первую очередь я признательна моему научному руководителю Карлу Шлёгелю, который с такой увлеченностью уходил мыслями в мир инженеров, жил в нем и страдал вместе с его обитателями. Хотелось бы поблагодарить также Габора Риттерспорна, моего второго консультанта, всегда находившего время, чтобы подробно обсудить со мной каждую деталь. На начальном этапе работы освоить выбранную тему мне помогла прежде всего Бьянка Пиетров-Эннкер. Наконец, удачным, хотя и потребовавшим большого напряжения завершением своего труда я обязана Дитриху Байрау и Ингрид Ширле, на три месяца приютившим меня в Тюбингене.

За полезные инициативы и дискуссии благодарю участников коллоквиумов и коллективы специалистов по проблемам Восточной Европы — у Дитриха Байрау в Тюбингене, у Хельмута Альтрихтера в Эрлангене (тогда еще с участием Хубертуса Яна и Сьюзен Моррисси), а также рабочий кружок по исследованию сталинизма, организованный Штефаном Плаггенборгом. Йорг Баберовски и Клаус Гества не только помогали мне советами и предложениями, но и в принципе укрепили мою убежденность, что наука — поле деятельности, на котором стоит потрудиться.

Благодаря Ричарду Стайтсу стали возможными мои исследования в области кинематографа; он представил меня Майе Туровской, знакомство с которой послужило мне чем-то вроде «Сезам, откройся!» в киноархиве в Красногорске и Научно-исследовательском институте киноискусства (НИИК) в Москве. Величайшую предупредительность и готовность к сотрудничеству проявили сотрудники видеотеки Киноцентра в Москве, а также директор московского Музея кино Наум Клейман, предоставлявшие мне киноматериалы и место в монтажной.

Я глубоко признательна тем, у кого брала интервью, — Людмиле Сергеевне Ваньят, Таисии Александровне Иваненко, Сергею Семеновичу Киселеву, Даниилу Исааковичу Малиованову, Анне Исааковне Поздняк, Герману Васильевичу Розанову и Владимиру Михайловичу Сазанову. Если бы они не пожелали откровенно рассказать мне истории своей жизни, моя работа вряд ли появилась бы на свет.

Хочу поблагодарить также Галину Ивановну Соловьеву, начальника отдела личных фондов в Российском государственном архиве экономики (Москва) и ее сотрудниц, неизменно отзывчивых и создававших очень приятную атмосферу для работы. (В архиве из-за неоплаченных счетов на электроэнергию не работал лифт и не хватало персонала, но мне пошли навстречу, разрешив самой носить дела с десятого этажа хранилища в читальный зал и обратно.)

Спасибо корректорам Юлии Обертрайс, Корнелии Зибек и Ангеле Май за их тяжкий труд, а также Йохену Хелльбеку за важнейшее замечание о том, что даже диссертация нуждается в своей драматургии.

И, наконец, я благодарю DFG, которое помогло опубликовать мою работу, выделив мне субсидию на издание, а также Кордулу Хуберт из издательства «Ольденбург-Виссеншафтсферлаг», которая терпеливо выдержала все мои вопросы по поводу форматирования такого текста.

С. Шаттенберг

Нюрнберг, март 2002 г.

Разве ты это можешь себе хоть в сотой доле представить? Разве то, что мы пережили, прошибет твой толстокожий лоб?

Караваева А. Лесозавод

Они, одушевленные своим делом люди, держали экзамен на первоклассных строителей гидротехнического сооружения… Они — советские инженеры — вкладывают всю душу в это создание циклопов! Ведь отвечают перед страной, перед миром за каждый шаг, за каждую формулу, за каждый выплеск цемента именно они, советские инженеры. О них будет говорить не человек этого дня, а культурная история.

Гладков Ф. Письма о Днепрострое

I. ВВЕДЕНИЕ

1. Постановка вопроса

«Настоящий коммунист, да еще техник, — это, пожалуй, сейчас самый нужный нам тип коммуниста. Во всяком случае, это сейчас тот тип коммуниста, в котором мы чувствуем острый недостаток»{1}, — провозгласил в 1928 г. член Политбюро ЦК ВКП(б) Вячеслав Михайлович Молотов (1890-1986). От имени большевистских руководителей, сплотившихся вокруг Сталина, он дал понять, что для осуществления индустриализации, к которой они стремились и решение о которой только что было принято, нужны не всякие специалисты. Партийная верхушка вознамерилась создать «техника-коммуниста», человека, в первую очередь разделяющего мировоззрение большевиков и лишь во вторую — обладающего необходимыми специальными знаниями. Призвание этого нового инженера, соединяющего в себе профессиональное мастерство с правильным сознанием{2}, заключалось не только в том, чтобы индустриализировать страну и привести ее к чисто материальному благосостоянию. Ему предстояло создать новое общество, в котором будут работать, мыслить и жить по-новому. Профессия инженера в начале первой пятилетки, в 1928 г., перестала быть просто технической специальностью, требующей определенных способностей, математических и естественнонаучных знаний. Понятие «инженер» подразумевало новую форму бытия, цельную фигуру, творца не только техники, но также страны и общества, одновременно исполнителя и конечный продукт социалистической утопии. Инженер, воплощавший формообразующий, созидательный и творческий труд, стал главным героем в стране, которую во всех сферах общества, природы и техники приходилось воссоздавать заново. Идея начать все с чистого листа, чтобы строить и страну, и человека по совершенно новым принципам, нашла свое выражение и в песне, которую пели инженеры:

Весь мир насилья мы разрушим

До основанья, а затем

Мы наш, мы новый мир построим…{3}

Инженер был абсолютно новым человеком, выходцем из рабочего класса, который в длительной борьбе за революцию и установление советской власти обрел сознательность, а благодаря учебе завоевал мир знаний. «Правда» мечтательно писала: «Историческая роль советского инженера уникальна. Все действительно большие технические и научные проблемы, которые будут делать эпоху, должны быть решены инженерами страны…»{4}

Таким образом, в начале форсированной индустриализации, обозначившей очередной сдвиг в революционном переустройстве общества, инженерная специальность и учеба в техническом вузе стали предметом усиленной пропаганды. В соответствии с новой ролью инженера от поступающих в вуз требовалась в первую очередь не хорошая успеваемость в школе, а «правильное» происхождение или «правильное» сознание: в 1928 г. 65%, а в 1929 г. даже 70% всех первокурсников должны были происходить из рабочего класса; предпочтение при приеме оказывалось членам партии{5}. Направление на учебу в вузы молодых рабочих, придерживавшихся коммунистических взглядов, называлось выдвижением. В качестве особой меры в вуз в составе привилегированной группы парттысячников или профтысячников посылали тех, кого уже сформировала деятельность в партии, профсоюзах или государственных учреждениях{6}: «Направить во втузы в этом году не менее 1 тысячи коммунистов, прошедших серьезную школу партийной, советской или профессиональной работы, обеспечив для них материальные условия. Эту меру практиковать ежегодно в течение ближайших лет»{7}.

В число избранных, разумеется, надлежало включать и женщин{8}. Ввиду огромной потребности в квалифицированных кадрах эта цель формулировалась не с точки зрения эмансипации женщин, а как «фактор величайшего экономического значения»{9}.22 февраля 1929 г. ЦК ВКП(б) принял первые меры по содействию подготовке женщин-инженеров и ввел для них 20%-ную квоту на прием в высшие технические учебные заведения (втузы), также 20%-ную — на прием в институты химической и текстильной промышленности, в техникумы и на рабочие факультеты (рабфаки)[1] и 35%-ную — на прием в высшие учебные заведения в текстильных регионах{10}. От крупных предприятий требовали создавать специальные курсы для работниц с целью их подготовки к обучению в высшей школе; с 1929 по 1930 г. курсы только для женщин существовали также в 27 технических вузах и на 80 рабфаках{11}.

Рабочие и работницы, а также их сыновья и дочери, в массовом масштабе проходили через рабфаки и сильно сокращенные курсы подготовки или сразу, без специального обучения, назначались инженерами. Председатель Высшего совета народного хозяйства (ВСНХ), а впоследствии нарком тяжелой промышленности Григорий Константинович Орджоникидзе (1886-1937) следующим образом обосновывал необходимость такой политики: «Когда перед нами стоит задача хозяйственного строительства, вполне естественно возникает вопрос, какие культурные и технические силы будут руководить этим преобразованием. Вы, подрастающее поколение красных специалистов, должны превратить нашу страну в социалистическую»{12}.

В данной работе предметом тщательного исследования служит «инженер нового типа» — его становление, его карьера, его частная жизнь и конфликты с государством. Рассматривается вопрос о том, как его пропагандировали и характеризовали в средствах массовой информации, как партия и государство пытались его воспитывать и как он сам воспринимал себя в качестве советского инженера. Откуда появились эти мужчины и женщины, какие ступени проходили они, совершая путь наверх, и как позиционировали себя в социалистическом государстве 1930-х годов? Какое представление о себе у них формировалось, как они вели себя по отношению к партии и правительству, каковы были их цели, желания и мечты?

Многочисленные работы о технической и хозяйственной элите Советского Союза{13}, а также о гибели старой технической интеллигенции и создании новой, коммунистической, рабочего происхождения, появились прежде всего в 1960-1970-е гг.{14} При этом следует особо отметить исследование Шейлы Фицпатрик, посвященное социальной мобильности. Фицпатрик впервые выдвинула тезис, что Сталин ставил своей задачей прежде всего не уничтожение старой, а создание новой, коммунистической элиты. Партийное руководство в 1928-1931 гг. заложило важнейшую кадровую основу для Советского Союза и с помощью многочисленных привилегий привязало этих людей к себе{15}. Возникла новая, многофункциональная элита{16}, которая поначалу руководила экономикой, а затем до 1985 г. в значительной степени служила источником рекрутирования в партийно-государственный аппарат{17}.

В данной работе будет показано, что речь шла не только об образовании слоя функционального руководства, но и о проекте «нового человека», о формировании поколения со специфическими нормами и ценностями, системой восприятия и принципами деятельности. Социальная история и история социальной структуры позволили сделать много важных выводов о состоянии советского общества и условиях его существования. Но способы, основанные на количественной оценке и объективации, вели к пренебрежению важнейшей культурной составляющей явлений, а также субъективным советским опытом, свойственным отдельным группам лиц{18}. Наверстать это упущение, рассмотреть историю Советского Союза с помощью нового объектива с новым фокусным расстоянием и подрегулировать «аппаратуру» вопросов, чтобы скорректировать представление о ситуации 1930-х гг., означает приступить к созданию новой культурной истории. Ранее было установлено, что Политбюро в 1928 г. инициировало кампанию травли и волну террора против «старых», сформировавшихся при царе инженеров и в то же время начало массовое обучение молодых, придерживавшихся коммунистических убеждений рабочих и работниц инженерным профессиям, что в июне 1931 г. старых специалистов реабилитировали и всем инженерам в целом предоставили особые привилегии, что начало стахановского движения в сентябре 1935 г. означало новую радикализацию и воскрешение враждебности по отношению к инженерам, прямо вылившуюся в террор 1937-1938 гг. Но при этом почти полностью игнорировался аспект официальных ценностей, лейтмотивов и приоритетов. Здесь, во-первых, практикуется культурно-исторический подход в том смысле, что весь круг советских ценностей и норм 1930-х гг., которые представлены в политических речах, газетных и журнальных статьях, литературных произведениях и фильмах, посвященных инженерам, рассматривается с самым серьезным вниманием и (реконструируется в качестве решающего фактора формирования нового инженера. Во-вторых, культурная история понимается как субъективация. Историю новой технической интеллигенции следует рассказать с позиции ее действующих лиц{19}. На передний план из-за социально-исторической статистики и дат снова должен выступить отдельный человек; на «скелет» нужно нарастить «мясо»{20}. Рудольф Фирхаус сформировал для этой сферы исследований понятие «жизненный мир»{21}. Исследовать мир инженеров — значит взглянуть на 1930-е гг. глазами этих современников избранной нами эпохи, попросить их рассказать о том, какой представлялась им окружающая обстановка, что их воодушевляло и из-за чего они страдали, какие их волновали надежды и страхи, чем они гордились и что презирали, чему придавали большое значение, а что считали несущественным, что хорошо сохраняли в памяти, а что «вытесняли» из нее. Их коллективный набор норм и ценностей, мировоззрение и жизненная философия, традиции и ритуалы, нравы и обычаи, поведенческие стереотипы и повседневные практики и понимаются нами как особая культура{22}. В центре данного исследования — «система коллективных смысловых конструкций», с помощью которых советские инженеры 1930-х гг. определяли явления современной им действительности, тот «комплекс общих представлений», благодаря которому они различали «важное и неважное, истинное и ложное, добро и зло, прекрасное и безобразное»{23}.

В данном исследовании рассматриваются главным образом четыре комплекса вопросов:

1). Если мы принимаем за отправную точку мысль о взаимодействии между понятиями, которые инженер составлял относительно окружающего мира, и данностями этого мира, то важно в первую очередь посмотреть, какие критерии предоставлялись в распоряжение инженера, какие популяризировались ценности и какое ему прививалось миропонимание. Способы интерпретации, предлагавшиеся в средствах массовой информации, речах партийных вождей, а также в кинофильмамх, романах и пьесах, играли существенную роль в формировании представления о мире и о самом себе у отдельных групп или индивидов{24}. Поэтому для начала мы выясним, какой образ инженера пропагандировался в тот или иной период: какими характерными свойствами должен был обладать новый технический специалист, чем он отличался от предшественника, получившего образование при царской власти, в каких отношениях находился с зарубежными коллегами и какие изменения претерпел этот идеал? Интересны не только качества, приписывавшиеся ему в трудовой деятельности, но и его предполагаемая роль в семье, на досуге, в обществе. Мы покажем, что подобные образцы действительно выполняли функцию катализатора и оказывали достаточно сильное воздействие на соответствующий круг лиц. Что же заимствовали инженеры, сознательно или бессознательно, из официально пропагандируемого образца, делая собственным идеалом, какие представления и требования они отвергали, насколько глубоко усваивали идеальный портрет инженера?

Под идеологией и пропагандой здесь понимаются конкретные, распространявшиеся по самым различным каналам образы, которые соответствовали линии партии.

2). Культурная история получила доступ в сферу исследования сталинизма еще и потому, что от нее ожидают новых ответов на вечный вопрос: что заставляло отдельных людей и целые группы следовать за коммунистической партией и участвовать в строительстве СССР? Ревизионисты отвергли убеждение «тоталитаристов», будто их вынуждали к этому только террор и насилие. Фицпатрик, в частности, высказала мысль, что история не только делается «сверху», но и вдохновляется «снизу»{25}. Мотивом, побуждавшим молодых инженеров поддерживать новое государство, она назвала социальную мобильность — невероятный взлет бедных, необразованных рабочих, которые превращались в ученых и уважаемых инженеров, хозяйственных руководителей и сотрудников наркоматов{26}. Вера Данхем, кроме того, сформулировала понятие «большая сделка»: партия обеспечивала благосостояние и комфорт и тем самым покупала себе лояльность и преданность{27}. Это результаты работ социально-исторического характера, теперь же идет поиск ответов, опирающихся не только на основные человеческие потребности{28}. Стивен Коткин одним из первых стал претендовать на то, чтобы описывать сталинизм как «набор ценностей, социальную идентичность, образ жизни», проливая, таким образом, новый свет на истоки поведения homo sovieticus{29}. За попытку отдать роль движущей силы индивиду его резко критиковал Игал Халфин, объявивший понятие субъекта у Коткина «неисторичным» и «психологичным». Сам Халфин придерживается убеждения, что с определенного момента структурирующее и формирующее воздействие на мысли и дела многих советских граждан оказывала власть новых советских дискурсов. Он не задается вопросом о том, существовала ли вера помимо дискурсов, а рассматривает проблему мотивации на языковом уровне{30}. Такой подход характерен и для Иохена Хелльбека, показывающего, что пропагандировавшийся образ нового человека мог заставить простых людей вроде рабочего Степана Поддубного все силы положить на то, чтобы уподобиться этому идеалу{31}.

Автор данной работы также стремится осветить причины, побуждавшие инженеров к активной и пассивной поддержке государства. При этом ни один стереотип объяснения не исключается и не пользуется однозначным предпочтением заранее. Материальные преимущества принимаются во внимание в той же мере, что и менталитет и основные ценностные ориентации отдельных лиц, а также влияние языка и образов пропаганды. Исследование не ограничивается исключительно анализом дискурса, который уже не ставит вопрос об убеждениях людей, поскольку исходит из того, что означающему нельзя подчинять означаемое. Мы больше намерены оперировать такими категориями, как личная позиция и опыт{32}. Но при рассмотрении этого вопроса речь идет отнюдь не только о сознательных действиях, а, скорее, о структурах и механизмах, помогавших привлечь инженеров на сторону нового государства. Кого из инженеров притягивали не столько идеология или материальные привилегии, сколько, например, авантюрный дух комсомола, приключения, которые тот обещал? Кто позволял интегрировать себя в партийную организацию, потому что ему нравилось пользоваться уважением и быть востребованным? Сколь многие, не в силах сопротивляться любви к технике, искали свой инженерный рай на великих стройках?

3). После формирования общего мировоззрения на передний план выходит развитие специфического советского инженерного этоса. Какое представление о себе вырабатывалось у этих техников, какие претензии предъявляли они к себе и качеству собственного труда, какое значение имела профессия в их жизни? Мы исследуем, как инженеры переживали свои рабочие будни, с какими проблемами сталкивались и как с ними справлялись. При этом нас прежде всего интересует новая культура техники, которую создавали эти мужчины и женщины, атрибуты, которыми они технику наделяли. Мы намерены хотя бы отчасти дать ответ на вопрос, не так давно поставленный Лореном Грэхемом: «Чему научил нас русский опыт в области науки и техники?»{33} Он обрисовал, что происходит, когда технике и естественным наукам не предоставляют следовать собственным законам, а подчиняют их политическим идеям и привязывают к идеологии. Подобный опыт, частью героический, частью мучительный, описывается здесь с точки зрения инженеров.

Желая обнаружить специфически советское представление о технике, мы автоматически приходим к вопросу о старой инженерной культуре, погибшей вместе с интеллигенцией царского времени. Автор данной работы стремится найти ответы на вопросы о том, какие экономические концепции, отношение к труду и инженерный этос были характерны для инженеров, получивших образование до 1917 г., и считались опасными в глазах членов Политбюро, прежде всего Сталина, Кагановича и Молотова.

Наряду с отношением новых инженеров к искусству их предшественников необходимо рассмотреть их отношение к зарубежным образцам и консультантам: служили они примером для подражания или объектом презрения, вызывала иностранная техника восхищение или пробуждала зависть и высокомерие, стали ли иностранные стандарты надолго эталоном и точкой отсчета для советских инженеров?

4). Наконец, эта работа посвящена не только «новым красным инженерам», но и отпрыскам старой технической интеллигенции, которые, тем не менее, стали частью новой советской технической элиты. Параллельно с изображением пути, пройденного детьми рабочих, обрисовываются и этапы биографии тех, кто не обладал типичными, желательными для партии пролетарскими корнями, но все же находил свое место в новом обществе. Мы расскажем, кто из этих выходцев из мелкобуржуазной среды или детей корифеев инженерного дела, невзирая на «буржуазное» происхождение, вступил в коммунистическую партию, какие возможности для самоидентификации предлагало им государство и под действием каких сил инерции они, вопреки всем неприятностям, мирились с жизнью в Советском Союзе. В каких существенных пунктах отличалась их история от истории «красных инженеров», оказались ли они невосприимчивы к новым лозунгам и идеалам или тоже отчасти усвоили советский образ мыслей? Каким стратегиям интеграции и ассимиляции либо отмежевания и отказа они следовали?

Данное исследование главным образом посвящено поколению, родившемуся около 1905 г., учившемуся приблизительно во время первой пятилетки, а затем в 1930-е гг. принявшему участие в восстановлении и строительстве хозяйства страны. Основное внимание сосредоточено на интервале с 1928 по 1938 г., от начала культурной революции до окончания Большого террора. Кроме того, читатель познакомится с детством и юностью представленных здесь инженеров, начиная с 1900 г. Речь пойдет в равной мере об инженерах обоего пола, тем более что образовательные возможности безусловно предлагались и женщинам и активно использовались ими. Почти все инженеры, о которых здесь говорится, русские, поэтому этническая проблематика не затрагивается. Каких-либо территориальных ограничений мы не придерживаемся, поскольку «странствия» специалистов из провинции в центр и обратно, на окраины великой империи, имели существенное значение для их развития и карьеры. Слова «инженер», «специалист» или «техник» употребляются как синонимы. В качестве эквивалента используется и советская аббревиатура ИТР (инженерно-технический работник), означающая в нашем случае только инженеров, хотя исторически она относилась к представителям более чем 31 профессии, включая десятников, лаборантов и бухгалтеров, агрономов, архитекторов и картографов{34}.

Работа построена по хронологическому принципу и намечает типичный жизненный путь инженера. За введением следует вступительная глава о возникновении и развитии технической интеллигенции в XIX в. Здесь в первую очередь показано, какую репутацию имел инженер в дореволюционном обществе, какие представления и ассоциации были связаны с фигурой технического специалиста еще с царских времен. Обрисовываются также отношения между старыми инженерами и новым правительством, их сотрудничество и конфронтация вплоть до кампании травли в 1928-1931 гг. После изложения основных сведений об истории русских инженеров, а также политике советских властей в отношении специалистов третий блок текста всецело посвящен рождению советского инженера: здесь рассматриваются социальное происхождение будущих инженеров, их детские годы, реакция на революцию, этапы жизни в 1920-е гг.: участие в Гражданской войне, партийная работа, членство в комсомоле, учеба в школе, на рабфаке и, наконец, в вузе. Четвертая глава рисует нового, советского инженера и специфику его трудовых будней: стремление работать на стройке, конфликт со старшим поколением, необходимость справляться с дефицитом и авариями, отношение к природе и к иностранным коллегам. Тема пятой главы — кампания за «культурность» и «золотые годы» в середине десятилетия. Здесь также ставится вопрос об условиях быта и частной жизни инженеров. Последняя глава посвящена террору и рассказывает о том, как стахановское движение подготовило почву для преследования инженеров, почему инженерам пришлось стать козлами отпущения и как они сами относились к нависшей над ними угрозе.

2. Источники

а) Мемуары: конъюнктура и проблематика

Главным источником для написания данной работы послужили мемуары[2], так как личные свидетельства представляются подходящей основой для реконструкции коллективных и индивидуальных картин мира. В процессе развития новой культурной истории все больше историков обращают внимание на записи личного характера, дневники и мемуары, что выразилось в первую очередь в росте числа их публикаций. За изданными Стивеном Коткином в 1989 г. и Майклом Гелбом в 1991 г. воспоминаниями рабочего Джона Скотта и инженера Зары Уиткина, американцев, работавших в Советском Союзе в 1930-е гг.{35}, последовала в 1993 г. реконструированная Лореном Грэхемом биография русского инженера Петра Иоакимовича Пальчинского (1875-1930){36}. В 1995 г. вышел первый сборник советских дневников 1930-х гг., составленный Вероникой Гарро, Натальей Кореневской и Томасом Лахузеном{37}. Большое внимание привлек опубликованный в 1996 г. Йохеном Хелльбеком дневник московского рабочего Степана Подлубного{38}. Тома автобиографий советских женщин составили Барбара Кернек, а также Шейла Фицпатрик и Юрий Слезкин{39}. Наряду с этими изданиями появляется все больше исследований о том, как изображали себя и конструировали свою идентичность советские граждане{40}.

На Западе советские мемуары оказались в поле зрения историков только в 1990-е гг., однако в России и Советском Союзе биографическая литература имеет давнюю традицию{41}. Это в значительной степени объясняется исторической концепцией большевистской партии, которая выдвинула идею, что наиболее подходящими историками для страны победившего пролетариата являются именно рабочие. В начале 1930-х гг., когда историческая наука по большей части еще подвергалась опале как реакционная дисциплина, трудящихся призвали записывать их личную историю индустриализации, дабы создать аутентичную картину великого советского строительства. Такой подход имел два преимущества: с одной стороны, утвердилась новая историография, фокусирующая внимание на промышленном строительстве, с другой — слияние личной истории с историей советского государства помогало пишущим идентифицировать себя со своим государством и почувствовать себя новыми, советскими людьми. Максим Горький (1868-1936) был инициатором этой исторической кампании и добился основания издательства «История фабрик и заводов», единственная задача которого заключалась в издании повествований рабочих и инженеров{42}. Собранные интервью и записи тщательно редактировались, часто заново переписывались профессиональными авторами и публиковались в сборниках, посвященных истории различных промышленных предприятий{43}. Содержащиеся в этих сборниках краткие биографии претендовали на то, чтобы служить примером и в одном фрагменте отражать всю историю Советского Союза и советских граждан. В это же время появились первые, также подвергнутые сильному редактированию или написанные авторами-«призраками» автобиографии выдающихся инженеров, например Глеба Максимилиановича Кржижановского (1872-1959) и Александра Васильевича Винтера (1878-1958), отцов плана электрификации ГОЭЛРО, или Ивана Павловича Бардина (1883-1964) и Сергея Мироновича Франкфурта (1888-1937), руководителей строительства Кузнецкого металлургического комбината (Кузнецкстроя){44}.

Советское правительство опять реанимировало подобное историческое творчество масс в период десталинизации конца 1950-х — начала 1960-х гг. После того как с культом личности было покончено и Сталина перестали превозносить как создателя Советского государства, в главное действующее лицо истории вновь превратился «маленький человек»: в центре внимания советской историографии оказались прежде всего инженеры в качестве подлинных строителей СССР. Наряду с новым изданием томов «Истории фабрик и заводов»{45} в 1960-е гг. вышел в свет ряд автобиографий, в которых инженеры впервые рассказывали и о терроре{46}. Руководители партии, по мнению Хироаки Куромия, считали, что проще и менее рискованно обнародовать правду о былых преступлениях в мемуарах, а не в официальных источниках или исторических научных трудах{47}. Кроме того, мемуары хоть и раскрывали определенные аспекты террора, но одновременно демонстрировали идентификацию их авторов со своей страной, поскольку те писали о себе как о части системы. Конец подобной исторической практике положило свержение Хрущева. В 1970 г. лишился своего поста главный редактор журнала «Новый мир» Александр Трифонович Твардовский (1910-1971), который содействовал публикации многих мемуарных и художественных произведений критического содержания — например, принадлежавших А.И. Солженицыну и И.Г. Эренбургу, инженеру В.С. Емельянову и генералу А.В. Горбатову{48}. Биографии инженеров печатались и в 1970-1980-е гг., но уже не столько с целью создания «подлинной» истории Советского Союза, сколько ради прославления их великих свершений на благо родины{49}. С началом эпохи гласности и распада Советского Союза наступила новая фаза: инженеры опять заговорили о теневых сторонах своего созидательного труда. Теперь и в России появилась возможность писать о специалистах, подвергавшихся преследованиям, — горном инженере Петре Иоакимовиче Пальчинском, металлурге Владимире Ефимовиче Грум-Гржимайло, открыто критиковавшем грандиозные проекты, или авиаконструкторе Роберте Людвиговиче Бартини, сидевшем в лагере вместе с Андреем Николаевичем Туполевым{50}. Впервые появились также работы об эмигрировавших инженерах{51}. Кроме того, были заново написаны истории жизни и деятельности других, давно известных специалистов{52}. Одновременно продолжалась публикация мемуаров, не содержавших принципиально новых высказываний о Советском Союзе, — их авторы сохраняли приверженность прежним оценкам{53}. Многие из этих материалов издавались в качестве доказательства той или иной части долгое время замалчивавшейся «объективной» истории, но российские историки все в большей мере интересуются личными свидетельствами и как выражением субъективно пережитого в определенную эпоху{54}. В 1930-е гг. биографии использовались для того, чтобы обеспечить идентификацию с системой, в 1960-е помогали распрощаться с культом личности, в 1970-е служили для прославления достижений советского народа. Сегодня же они более не являются объектами манипуляции или функционализации — их уважают как исторический источник.

Поток изданий таких субъективных источников постоянно растет как на Востоке, так и на Западе. Стивен Коткин считал главным недостатком собственной работы то обстоятельство, что он не обнаружил «личных записок»{55}, но вряд ли какой-нибудь еще историк сможет сказать то же самое в будущем.

До сих пор, однако, мемуары в основном сортировались, издавались и комментировались. В исследованиях они, как и прежде, главным образом применяются как иллюстративный материал; часто из них извлекаются только даты жизни или выразительные цитаты, без учета целостной картины, которую рисует человек, характеризуя себя и свое время. Настоящая работа представляет собой попытку систематической оценки мемуаров и полной концентрации на личностях (в данном случае инженеров) и специфическом изображении их жизни.

Такой подход таит в себе определенные проблемы. Прежде всего историческая наука в целом относит автобиографии к числу «зыбких» источников. В то время как за текстами законов, документами, протоколами, отчетами комиссий, официальной статистикой и т. п., как правило, признаются объективность и достоверность, мемуары считаются не только субъективными, но и ненадежными. Они отнюдь не передают «историческую действительность» точь-в-точь, чаще всего пишутся через много лет после пережитого{56}. «Источник» воспоминаний о жизни — память, действующая выборочно. Записывается определенная подборка событий, оценка которых может быть сегодня иной, чем 30 лет назад{57}. То, что раньше ощущалось как тяготы и лишения, сегодня воспроизводится в сознании как подвиг, неприятное может быть вытеснено из памяти, а произошедшее в начале 1930-х гг. в воспоминаниях вполне способно соскользнуть в конец десятилетия. Рассказчик или рассказчица иногда сознательно, иногда неосознанно организует, структурирует и компонует в последовательное, логичное повествование отобранные, оцененные по-новому элементы воспоминаний. При этом большую роль играет то обстоятельство, каким намерением руководствовался автор, создавая мемуары, желал ли он исповедаться, оправдаться, оставить в качестве летописца свидетельство о своем времени или вследствие историко-политических переломов по-новому определить прошлое и убедиться в неизменности собственного «Я»{58}. В зависимости от мотивации жизнеописание может получиться очень разным. Возникает повествование, претендующее на то, чтобы показать жизнь автора, и тут же вызывающее вопрос, насколько оно соотносится с «действительно прожитой жизнью». Но ведь «аутентичной жизни» нет. Событие не существует в своей чистой форме: едва свершившись, оно покрывается оболочкой толкований, интерпретаций и оценок. «Голые факты» бывают только в теории; на практике их нельзя отделить от историй, рассказанных на их основе и по их поводу{59}. Поэтому мемуары — текст, который в момент написания представляет для автора его жизнь. Его мир именно таков; другого, скрывающегося «за рамками» или «более подлинного», для данного человека не было. С помощью автобиографий можно реконструировать как раз то, что ищет культурная история, — ценностные критерии, поведенческие модели, субъективные миры.

Это не значит, что мы возводим собственноручные жизнеописания в ранг абсолютных истин. Чтобы лучше оценить и упорядочить рассказанное, автобиографии, во-первых, сравниваются между собой, что позволяет установить, где мы имеем дело с оценками, общепринятыми для своего времени, а где встречаем индивидуальные суждения, в каких местах повествования противоречат друг другу, а в каких кто-то из авторов оставил пробелы. Во-вторых, мемуары включаются в контекст имеющихся данных и релятивируются путем сравнения с иными источниками — газетами, журналами, архивными материалами. Цель этого сравнения заключается не в том, чтобы разоблачить рассказы инженеров как «фальшивку» или, например, упрекнуть их в приукрашивании прошлого. Нас главным образом интересует вопрос, как инженеры пришли к оценкам и суждениям, которые мы сегодня находим в их записках.

Наряду с общими для всех мемуаров проблемами советские воспоминания обременены еще одним особым недостатком. На стороннего западного читателя они производят впечатление очень формализованных и схематичных. Содержание выглядит одинаковым, в структуре и тематике почти не обнаруживается расхождений, даже обороты речи и оценки определенного опыта кажутся стандартными. Как будто существует некое руководство по «сборке» автобиографий и все инженеры пользуются одним и тем же «конструктором». Подобное впечатление часто вызывает заявления, что советские мемуары носят пропагандистский характер и не столько показывают отдельного человека, сколько демонстрируют всевластие языка пропаганды{60}. Действительно, в 1930-е гг. авторы-«призраки» и редакторы переделывали «мемуары» в зависимости от политической ситуации. Как обнаружил Хироаки Куромия, главный инженер Кузнецкстроя Иван Павлович Бардин рассказал о своей жизни одному редактору, который на основе этого чернового материала в 1936 г. написал книгу под названием «Рождение завода. Воспоминания инженера», а в 1938 г. опубликовал новую «автобиографию» Бардина — «Жизнь инженера». В обеих книгах он описывает одни и те же события, но при этом изображение тех или иных действий и оценка отдельных лиц иногда в корне различны{61}. Подобные манипуляции типичны для 1930-х гг., о послесталинской эпохе такого уже сказать нельзя. Но если кто-то думает, что мемуары, появившиеся во времена «оттепели» или позже, с наступлением гласности, должны существенно отличаться от выходивших в 1930-е гг. или при Брежневе, то он ошибается. Правда, в них затрагивались темы, на которые раньше цензура накладывала табу, однако форма и содержание не претерпели больших изменений. Бардин в начале 1960-х гг. впервые сам записал свои воспоминания, и тем не менее его собственные формулировки мало чем отличаются от слов, которые в 1930-е гг. вкладывал в его уста редактор{62}. Можно сделать и еще одно открытие, вначале представляющееся поразительным: в неопубликованных воспоминаниях, которые хранятся в архивах и писались не для того, чтобы стать достоянием гласности, мы едва ли найдем принципиально другую картину 1930-х гг. по сравнению с отредактированными и опубликованными мемуарами. Хотя их авторы, подобно Бардину, касаются тем, которые не могли публично обсуждаться в то время, когда они работали над своими воспоминаниями, в общем и целом они рисуют достойный восхищения образ Советского Союза. Даже в интервью, которые я брала, и в автобиографиях, увидевших свет после распада СССР, никто из инженеров не осуждал Советский Союз в принципе как неправовой режим и тому подобное.

Если автобиографии не создавались «под диктовку», откуда же берется их на удивление сходная структура? Жанр мемуаров — особый «побег» литературного древа, чьи корни восходят к житиям святых, эта традиция поныне живет и развивается. Текстовая форма — репрезентативная структура, предоставляющая в распоряжение пишущего форму и язык и в то же время изменяемая и развиваемая автором. Инженеры вписывали себя и свою историю в данную биографическую традицию, тем самым продолжая ее. Исходный образец таких повествований — диалектический роман воспитания. Они рассказывают о становлении человека в двух отношениях — его формировании и превращении из бедного, бесправного, невежественного существа в личность, обладающую чувством собственного достоинства и овладевшую науками{63}. Это линейное развитие проходит несколько стадий. На пути к самому себе человек должен преодолеть не одно препятствие и справиться со многими трудностями. Но в конечном счете любая опасность и любое испытание означает дальнейшее усиление его «Я» и достижение новой стадии на пути к совершенству. Подобная схема встречается уже в студенческих биографиях XIX в.{64} Ее принципы лежат и в основе богостроительства, в рамках которого революционеры проповедовали, что благодаря великой силе добра, заключенной в человеке, жизнь его в любом случае должна измениться к лучшему. Сюжет о полном испытаний пути к счастью характерен также для русской сказки: Иванушка-дурачок, обделенный третий сын, в конце ее неизменно торжествует победу над нищетой и женится на царевне.

Эта диалектика восхождения, которая уже была свойственна русской культуре, после 1917 г. преподносилась людям в особой форме: Игал Халфин и Шейла Фицпатрик показывают, как в 1920-1930-е гг. их систематически тренировали излагать свою биографию в виде истории воспитания при вступлении в комсомол, партию, поступлении в вуз или продвижении по службе{65}. Катерина Кларк пришла к выводу, что социалистический герой в романе 1930-х гг. трафаретно рисовался как продукт истории воспитания и становления сознания{66}. Диалектическое формирование человека в духе социалистического реализма служило центральной темой во всех средствах массовой информации{67}. Даже видных, прославленных инженеров в 1930-е гг. изображали людьми, которые нашли себя только благодаря созидательному труду во имя социализма: «Днепр был стадионом его инженерного искусства и одновременно школой… политически он поднялся лишь на Днепре»{68}.

Так из множества различных нитей сплеталась репрезентативная структура, к которой автоматически прибегали инженеры, собираясь поделиться своими воспоминаниями. Из подобных текстов они заимствовали категории для осмысления своей жизни, схемы для структурирования и оценки собственного опыта. В их распоряжении не имелось другого языка, который не заставлял бы их смотреть на свою биографию в этом диалектическом ключе. Таким образом, их восприятию с самого начала задавалась определенная конфигурация. Помимо того, многие инженеры сообщают, что, прежде чем приступить к написанию собственных мемуаров, специально ознакомились с правилами жанра.

Существует традиция написания автобиографий, зародившаяся задолго до 1917 г. и пережившая Советский Союз. Нельзя отделить ни «пропаганду» от «подлинной» позиции человека, ни «аутентичную жизнь» от формы мемуаров. Они прочно переплетены друг с другом, и только теоретически можно представить их себе в чистом виде. Но, анализируя, следует подумать, какие факторы участвовали в формировании именно такого взгляда на себя, не разделяя при этом конечный продукт на «оригинальное состояние» и результат «внешнего воздействия». Время создания мемуаров также обусловливало возможности выражения: в 1960-е гг., когда инженеров впервые призвали записывать свою историю, многие видные деятели первой пятилетки достигли пенсионного возраста. Они писали воспоминания на закате жизни, подводя итоги делу, которому ее посвятили, в связи с празднованием 40-летия плана ГОЭЛРО (1960 г.) или 50-летним юбилеем Октябрьской революции (1967 г.). Не говоря уже обо всем этом, царившая в те годы атмосфера внушала специалистам, что именно они, строители заводов и электростанций, и являются истинными героями Советского Союза. Наконец, они впервые получили возможность говорить о терроре, так что «оттепель» определяла рамки их высказываний.

Мы обращаемся к советским мемуарам как к коллективной памяти, чтобы узнать о преобладающей среди их авторов точке зрения на 1930-е гг., и в то же время — об индивидуальных судьбах и мнениях, отклоняющихся от общепринятых{69}. На их примере мы покажем, как глубоко советские взгляды укоренились в сознании многих людей, определяя их мышление и бытие, даже когда СССР давно перестал существовать. Приверженность к этому государству не была у них внешней и навязанной, и они не могли скинуть ее, как пальто, дабы обнаружить свою «истинную» позицию.

б) Инженеры в роли летописцев

На Западе считается, что инженеры выражают себя в цифрах, уравнениях и конструкциях, а не с помощью литературного языка{70}. Ввиду недостаточной общительности и отсутствия литературных способностей мемуары инженеров слывут редкостью. Совершенно иначе обстоит дело с мемуарами инженеров в России, где они, пожалуй, написали автобиографий больше, чем представители какой-либо другой профессиональной группы, и где автобиографии всегда могли претендовать на статус важнейших исторических документов (см. выше). В связи с пересмотром истории 1930-х гг. многие люди ощутили потребность еще раз мысленно обозреть собственную историю и как следует разобраться в том, что же тогда происходило. Некоторые инженеры начинают повествование с цитаты Ильи Эренбурга (1891-1967), писавшего в своих воспоминаниях: «Когда очевидцы молчат, рождаются легенды»{71}. Тем самым они дают понять, что рассматривают себя как летописцев своего времени, единственных, кто в состоянии рассказать, как все было в действительности.

В 1957-1958 гг., в ходе «оттепели» и десталинизации истории, архивы начали систематически принимать на хранение такие воспоминания. Советские архивисты могли теперь во всеуслышание критиковать имевшую место до сих пор практику собирательства: «На собирательской деятельности наших архивов и использовании источниковедческой базы наглядно сказалось отрицательное воздействие культа личности Сталина. В период культа личности роль трудящихся масс принижалась в угоду возвеличиванию Сталина; ряд выдающихся деятелей Коммунистической партии и Советского государства, а также активных участников пролетарской революции и социалистического строительства были незаконно репрессированы. Эти моменты в значительной мере обусловили выборочный характер отбора и использования материалов личного характера»{72}.

В различных циркулярных письмах архивные управления РСФСР и СССР обязали подведомственные им учреждения собирать материалы тех лиц, которые имели большое значение для государства и общества. Первоначально личное наследие хранили главным образом библиотеки, но в июне 1961 г. Центральный государственный архив народного хозяйства (ЦГАНХ), в настоящее время Российский государственный архив экономики (РГАЭ), выделенный из состава Центрального государственного архива Октябрьской революции (ЦГАОР), получил задание целенаправленно собирать архивы видных деятелей народного хозяйства{73}. По инициативе историка Ю.Ф. Конова был специально учрежден отдел личных фондов{74} для централизованной работы с материалами, которые оставляли после себя «выдающиеся специалисты, начальники, директора, руководители и ведущие инженеры крупных производственных, добывающих, строительных объектов общесоюзного значения (комбинаты, тресты, стройки, заводы, электростанции, рудники и др.)»{75}. В то время во всех государственных архивах в общей сложности насчитывалось 400 личных фондов видных деятелей советского времени, из них 80% составляли документы историков, юристов и деятелей культуры{76}.

С возникновением отдела личных фондов РГАЭ появилось государственное архивное учреждение, в котором собирались и собираются материалы советской истории в форме мемуаров, написанных инженерами. Это единственное в своем роде собрание наследия инженеров и легло в основу данной работы{77}. В конце 1990-х гг. РГАЭ хранил 334 личных фонда с 63 505 документами{78}. Около 20 этих фондов объединяют наследие инженеров той или иной отрасли. Самый большой из них — фонд 9592 «Коллекция документов видных деятелей энергетики», созданная первой и, вероятно, наиболее значительная коллекция, в которой находятся рукописи почти 60 инженеров и ученых, работавших над осуществлением плана электрификации России — плана ГОЭЛРО{79}.

При оценке этого наследия необходимо помнить, что ввиду принятой в архиве практики собирательства сюда поступали материалы только части лиц, охватываемых понятием «инженеры». Внимания удостаивались начальники цехов, отделов, главные инженеры, директора заводов, начальники строительства и сотрудники трестов, народных комиссариатов и министерств, «рядовые» инженеры, не занимавшие ответственных должностей, оставались за пределами этого круга. Учитывая достаточно высокое положение, которого достигли авторы попавших в архив документов, не приходится надеяться, что среди мемуаров найдутся воспоминания диссидента. У такого отбора есть и еще одно следствие: поскольку до значительных постов поднимались почти исключительно мужчины, то в РГАЭ вряд ли можно обнаружить личное наследие женщин-инженеров{80}. Чтобы включить в исследование и этот круг лиц, наряду с мемуарами, находящимися в архивах, были привлечены другие автобиографии: а) мемуары женщин-инженеров, опубликованные в годы существования Советского Союза; б) записки эмигрантов; в) воспоминания постсоветского времени; г) интервью, взятые мной лично у женщин и мужчин, которые занимали недостаточно видное положение, чтобы заинтересовать архив, или не считали свою жизнь настолько яркой, чтобы оставить потомкам воспоминания о ней в письменном виде[3].

В целом для данной работы использованы 70 личных свидетельств, примерно половина из них приходится на долю архивных дел, и около десяти представляют собой интервью. Мир инженеров — мужчин и женщин — в 1930-е гг. реконструируется на примере 14 повествований, отобранных из упомянутых 70 документов таким образом, чтобы как можно полнее раскрывался весь имеющийся спектр жизненных проектов и судеб, социального происхождения и политических позиций, а также более или менее воспроизводилось тендерное соотношение. Воспоминания четырех человек хранятся в РГАЭ; первые двое из этой четверки — типичные представители «красных инженеров», выходцев из рабочих или батраков.

1. Леонид Игнатьевич Логинов (р. 1902, дата смерти неизв.) написал в 1966-1967 гг. воспоминания объемом в 143 машинописные страницы под названием «Записки одного инженера»; сегодня они вместе с его биографией и немногочисленными другими документами составляют дело № 350 в фонде 9592 «Коллекция документов видных деятелей энергетики», хотя Логинов всю жизнь работал в приборостроительной промышленности. Он родился в г. Вязники Владимирской губ., отец его работал в лавке. После ранней смерти отца Логинову удалось проучиться в школе только четыре года, а затем пришлось самому вносить вклад в семейный бюджет. В 1918 г. он ушел из дома и до 1923 г. служил в Красной армии. В 1919 г. Логинов вступил в партию, в 1924-1926 гг. вел партийную работу, в 1926— 1929 гг. учился в Ленинградском политехническом институте. После быстрого восхождения в управленческом аппарате промышленности был в 1938 г. арестован, в 1953 г. реабилитирован.

2. Никита Захарович Поздняк (1906-1982) писал свои мемуары также в 1967 г. Его труд под названием «Воспоминания и записки инженера. От каховского батрака до диплома ученого» включает 480 машинописных страниц и описывает исключительно время от детства автора до окончания учебы в 1934 г. Поздняк планировал и второй том о своей работе в цветной металлургии, но не написал его. Наследие Поздняка образует отдельный фонд 372 и включает 111 дел, которые кроме мемуаров содержат его научные труды, карманный календарь и фотографии. Родившийся в с. Агайманы (позднее Фрунзе) близ г. Каховка в Херсонской губ. сын кровельщика, придерживавшегося революционных взглядов, тоже посещал школу только четыре года, в 12-летнем возрасте остался круглым сиротой, в 1917-1924 гг. нанимался в поденщики и батраки. В 1926-1927 гг. был штатным комсомольским работником, в 1927-1929 гг. учился на рабфаке, затем в 1929-1934 гг. — в Московском институте цветных металлов и золота (МИЦМиЗ).

Два следующих мемуариста происходили из буржуазных семей, но шли тем же путем, что Логинов и Поздняк.

3. Константин Дмитриевич Лаврененко (р. 1908, дата смерти неизв.). Наследие, как и у Логинова, составляет одно дело 404 в фон де 9592. В этом конволюте из тысячи страниц, не имеющих сквозной нумерации, содержатся и мемуары объемом в 448 машинописных страниц с тремя различными титульными листами: «Так было», «Исповедь энергетика» и «Электричество и люди». Ко всем трем заголовкам добавлен подзаголовок «Документальное повествование». Мемуары состоят из семи глав, из них только первая, объемом в 56 страниц, посвящена довоенному времени. Дата записи, к сожалению, ни где не отмечена. Так как имени Лаврененко нет в старом путеводителе по архиву (1983 г.), можно предположить, что его документы попали в архив позже и, вероятно, были написаны не ранее начала 1980-х гг. Лаврененко родился в деревне под Киевом в семье сельского учи теля, семь лет посещал школу, затем профшколу при металлургическом заводе в Днепропетровске, где приобрел специальность слесаря-разметчика. В 1931 г. окончил Киевский политехнический институт, будучи секретарем комитета комсомола; работал в 1930-е гг. на различных должностях на электростанциях и достиг в 1938 г. поста в одном из главков Наркомата тяжелой промышленности.

4. Андрей Андреевич Гайлит (р. 1905, дата смерти неизв.). Мемуары находятся в виде дела 103 в фонде 332 «Коллекция документальных материалов видных деятелей металлургической промышленности». Его заметки под названием «Хроника одной жизни, почти полностью посвященной комсомолу, партии и алюминиевой промышленности», написанные в 1980 г., включают 342 машинописные страницы, из которых первые 55 рассказывают о довоенном времени. Гайлит, происходивший из интеллигентной латышской семьи, в 1920 г. вступил в комсомол, в 1924 г. сдал в Петрограде экзамены на аттестат зрелости и учился в Технологическом институте в Ленинграде. С конца 1920-х гг. работал в алюминиевой промышленности.

Наряду с этими четырьмя мемуарными свидетельствами, хранящимися в архиве, были отобраны три текста, опубликованных в годы существования Советского Союза.

5. Александр Сергеевич Яковлев (1906-1989), так же как Лаврененко и Гайлит, происходил из буржуазии, подобно им ассимилировался и полностью растворился в идентичности коммуниста. Его мемуары примечательны тем, что опубликованы во время «оттепели» и представляют собой лавирование на грани между публичным обвинением системы и ее защитой. Книга объемом примерно 500 страниц вышла в 1966 г. под названием «Цель жизни. Записки авиаконструктора». В 1972 г. она вышла на английском языке («The Aim of a Lifetime»), а в 1976 г. на немецком («Ziel meines Lebens. Aufzeichnungen eines Konstrukteurs»). Эти мемуары пользовались такой популярностью, что неоднократно переиздавались, последний раз в 2000 г.[4] Яковлев родился в буржуазной семье, его отец был начальником транспортного отдела фирмы «Нобель» в Москве. В 1922 г. он окончил гимназию, в 1924-1926 гг. трудился подсобным рабочим и мотористом на московском аэродроме, в 1927-1931 гг. учился в Московской военно-воздушной академии им. Н.Е. Жуковского, с 1931 г. работал конструктором на авиационном заводе им. Менжинского и к концу 1930-х гг. стал личным советником Сталина.

Следующие две опубликованные автобиографии привлечены для того, чтобы компенсировать недостаток «женских» материалов в архивных фондах. Обе появились в 1970-е и 1980-е гг. и описывают типичный «путь наверх» пролетарских женщин.

6. Татьяна Викторовна Федорова (1915-2001)[5]. Мемуары вышли в 1981 г. под названием «Наверху — Москва» (230 страниц) и были, кроме того, частично включены в сборник «Дни и годы Метростроя». (М., 1981. С. 143-157). Федорова — одна из немногих известных женщин-инженеров, слывущая легендой Метростроя. Дочь медсестры, родившаяся в Москве, она окончила школу-семилетку, училась в 1931-1932 гг. в фабрично-заводском училище (ФЗУ), в 1931 г. вступила в комсомол, а в 1932 г. пришла работницей на строительство метро, откуда ее как ударницу направили учиться на инженера (1937-1941 гг.) в Московский институт инженеров транспорта (МИИТ).

7. Тамара Борисовна Кожевникова, урожденная Оденова (р. 1917), опубликовала свои 150-страничные мемуары «Горы уходят в небо» в совместной с летчицей М.Л. Попович книге «Жизнь — вечный взлет» в 1978 г. Она родилась в семье врача в Кахетии, также окончила среднюю школу, вступила в 1931 г. в комсомол и одной из первых среди женщин добилась приема в Военно-воздушную академию им. Н.Е. Жуковского. С 1940 г. работала инженером по ремонту и эксплуатации самолетов.

Наряду с этими текстами, опубликованными в советское время, исследуется история жизни, написанная после распада Советского Союза, но, тем не менее, не отражающая более критического отношения к прошлому.

8. Евгений Федорович Чалых (р. 1901) в 1996 г. опубликовал в Москве свои воспоминания под названием «Записки советского инженера» в виде томика объемом не больше 140 страниц и тиражом только 500 экземпляров. Он родился в семье крестьянина в Перовске (Туркестан), в 1909-1915 гг. учился в церковноприходской школе, затем в учительской семинарии в Ташкенте, пока в 1919 г. его не призвали в Красную армию. Затем в 1922-1929 гг. последовала учеба на инженера в Ленинградском политехническом институте; в 1930-е гг. Чалых, беспартийный инженер, работал в углеродной, электродной и алюминиевой промышленности.

Этим советским текстам противопоставлены две автобиографии, возникшие в эмиграции.

9. Валентина Алексеевна Богдан, урожденная Иванова (р. 1911, живет в Англии), выпустила две книги мемуаров: «Студенты первой пятилетки» (280 страниц) вышли в 1973 г. в Буэнос-Айресе, «Мимикрия в СССР. Воспоминания инженера, 1935-1942 годы, Ростов-на-Дону» (322 страницы) — в 1986 г. во Франкфурте-на-Майне. Она родилась в очень религиозной семье паровозного машиниста в г. Кропоткин (быв. хут. Романовский) на Кубани, в 1929 г. окончила школу, в 1929-1934 гг. училась в Институте пищевой промышленности в Краснодаре, с 1935 г. работала инженером в Ростове-на-Дону, сначала на комбайновом заводе, затем на мукомольном комбинате. В 1942 г. бежала из СССР.

10. Анатолий Павлович Федосеев (р. 1902) опубликовал свои мемуары объемом около 270 страниц под названием «Западня. Человек и социализм» в 1976 г. во Франкфурте-на-Майне. Родившийся в Петербурге сын инженера после окончания школы в 1927 г. в течение трех лет не мог попасть в институт. После того как Федосеев стал рабочим, его в 1931 г. приняли в Ленинградский электротехнический институт, и с 1936 г. он работал в производстве электроламп и генераторов. В 1971 г. эмигрировал.

Наконец, эта выборка дополняется четырьмя интервью. Первые двое интервьюируемых, как и Федосеев, — дети старых инженеров, сумевших договориться с большевиками.

11. Таисия Александровна Иваненко, урожденная Васильева (1913-2011), родилась в Гатчине под Петербургом, в семье директора Гатчинской электростанции А.Г. Васильева. После школы-восьмилетки поступила на рабфак, тем не менее в 1930 г. ее не приняли в институт; она получила инженерное образование на частных курсах у своего отца. В 1930-е гг. Иваненко работала инженером-конструктором в разных проектных организациях и институтах. В 1937 г. ее отец был арестован и расстрелян.

12. Людмила Сергеевна Ванъянт, урожденная Криц (р. 1919, живет в Москве), как и Иваненко, — дочь видного «старого» инженера, уполномоченного Китайско-Восточной железной дороги в Чите, С.И. Крица, также арестованного и расстрелянного в 1937 г. Она росла, окруженная заботой, окончила школу в 1936 г. и училась в Московском институте инженеров транспорта (МИИТ), пока в 1940 г. не вышла замуж, бросив учебу.

Последние два интервью выбраны потому, что они расширяют спектр представленных здесь лиц фигурами прагматиков — одного в «восторженном», другого в «равнодушном» варианте.

13. Даниил Исаакович Малиованов (р. 1911, живет в Москве) родился в семье бухгалтера в Елизаветграде (впоследствии Кировоград). По окончании школы-семилетки обучался в 1926-1929 гг. в профтехучилище, работал токарем и бригадиром комсомольской бригады, пока в 1930 г. не был направлен на учебу в институт как «профтысячник». В 1935 г. окончил горный институт в Сталино, с 1937 г. работал на руководящих постах, в частности в горнодобывающей промышленности Донбасса.

14. Герман Васильевич Розанов (р. 1915, живет в Москве) родился в Саратове в семье юриста. Он обучался семь лет у частного учителя и поначалу не попал в институт. После того как он вступил в комсомол и стал учеником токаря, двери вуза открылись перед ним в 1931 г. Розанова дважды исключали из института как «антибольшевистский» элемент, прежде чем он окончил Московский университет в 1938 г. Он устроился на авиационный завод в Саратове, а в 1943 г. вступил в партию.

в) Инженерная печать

Официальный образ инженера, с которым сравниваются автопортреты, создаваемые авторами воспоминаний, реконструируется с помощью следующих органов печати:

1. Газета «За индустриализацию». Выходила с 1 января 1930 г. по 31 августа 1937 г. До этого называлась нейтрально «Торгово-промышленная газета», в сентябре 1937 г. снова приняла менее энергичное наименование — «Индустрия». «Торгово-промышленная газета» издавалась Высшим советом народного хозяйства (ВСНХ) СССР и РСФСР, а после основания в 1930 г. Народного комиссариата тяжелой промышленности стала, под названием «За индустриализацию», органом и рупором этого ведомства, которое возглавлял Григорий Константинович Орджоникидзе (1886-1937). Ее редакция представляла свою программу следующим образом: «Торгово-Промышленная Газета стала органом социалистической индустриализации Советского Союза задолго до переименования… Она боролась и борется ЗА ИНДУСТРИАЛИЗАЦИЮ, за генеральную линию. Она будет вести эту борьбу и под новым названием»{81}.

Главный редактор газеты Б.М. Таль (1898-1938) каждый вечер отправлялся к наркому, чтобы обсудить с ним основные темы на следующий день{82}. Соответственно газета немедленно отражала самые последние лозунги и кампании. Кроме того, она особо адресовалась инженерам, побуждая их не жалеть усилий, но находя место также для резкой и язвительной критики. Орган Наркомтяжпрома можно рассматривать в качестве своего рода заводской газеты и информационного бюллетеня, с которым «штаб-квартира концерна» обращалась к своим инженерам. То, что хозяйственники и инженеры читали газету, подтверждает Леонид Павлович Грачев, «красный директор» предприятия бумажной промышленности: он всегда с нетерпением ожидал ее выхода и прочитывал номер от «начала до конца», чтобы получить информацию о последних событиях и новейших тенденциях{83}.

2. Журнал «Инженерный труд». Подчеркивая свой международный характер, он всегда указывал на титульном листе название «Инженерный труд — орган ВМБИТ, МосГМБИТ и ЦБ ИТС профсоюзов» по-немецки и по-английски. Это был орган профсоюзных секций инженеров. Так как последние самостоятельные представительства интересов инженеров были распущены во время культурной революции, то инженеры не имели своего профсоюза, для них существовали только «секции» в отраслевых профсоюзах — рабочих горной промышленности, металлургов и т. д. Отраслевые секции объединяло Всесоюзное межсекционное бюро инженеров и техников (ВМБИТ), издававшее журнал. В переломные 1929 и 1930 гг. он выходил дважды в месяц, в 1931 и 1932 гг. — трижды в месяц, а в 1924-1928 гг. и затем после 1931 г. до прекращения выхода журнала в августе 1935 г. печатался только один номер в месяц. То обстоятельство, что «Инженерный труд» являлся органом инженерных секций, отнюдь не означало, что он отстаивал интересы инженеров, принципиально защищая свою «клиентуру» от обвинений, травли и клеветы. Напротив, он служил рупором профсоюзных функционеров, которые строго следовали линии партии и проводили в жизнь правительственные лозунги. В 1929 г. редакция заявила, что главные направления ее деятельности — политика, инженеры и строительство Советского Союза, причем она не собирается быть «подражанием» уже существующим средствам массовой информации и оставаться «в хвосте» «движения». Она обещала ставить вопросы «со всей остротой», выступать инициатором кампаний и не обращать внимания на «Ивана Ивановича», которого могут задеть резкие высказывания. Журнал намеревался отказаться от «вегетарианского», «беззубого» стиля, не «спать» и не ждать, «пока гром грянет», а по собственной инициативе поднимать проблемы, разоблачать врагов и предлагать решения{84}. «Инженерный труд» считал себя инструментом, помогающим преданным партии инженерам проводить политику партии и правительства в отношении своих коллег, и сделал философией издательства опережающее повиновение. Выполняя эту свою функцию, журнал помогает понять, в какой степени инженеры идентифицировали себя с большевиками, проявляли раболепие и покорность и доносили на коллег. В первую очередь, однако, это весьма подходящий источник для прояснения вопроса об официальном образе инженера.

г) Литературные и кинематографические источники

Повести, романы, пьесы и фильмы используются в этой работе в качестве третьей большой группы источников, дополняющей и оттеняющей другие; к ним мы обращаемся, чтобы узнать, какое представление об инженере они формировали и распространяли. Эти произведения рассматриваются не с точки зрения отражения действительности, а в качестве еще одних механизмов, штамповавших на своем конвейере образы инженеров. Художественный кинематограф и беллетристика открывают нам поле культурной информации как вторую, помимо сферы профессиональной информации, важную область формирования общественного мнения{85}. В конце концов, человек подвергается влиянию всего окружающего его мира, а не только информационных сообщений и непосредственно политики. Кроме того, фильмы обладают способностью «отражать исторические реалии весьма полезным, если не единственным в своем роде образом», по словам историка кино К.Р.М. Шорта{86}. Если говорить о проведении государственной политики в отношении специалистов, то кино и литература, по-видимому, действительно часто функционировали в качестве своеобразного зажигательного стекла. В этих средствах массовой информации заострялись мнения, формировались типы и драматизировались события. С помощью особых форм выражения, свойственных как кинематографу, так и литературе, позиция по отношению к интеллигенции могла быть представлена существенно острее, но в то же время и более занимательно, в любом случае пластичнее, чем это позволяли сделать речи и постановления.

Именно потому, что фильм является инструментом, способным «придавать определенный облик общественному мнению и использовать его потенциальную силу для обеспечения или сохранения политической, социальной или экономической власти»{87}, следует и в данном случае обратить серьезное внимание на кинематограф и беллетристику{88}. Ленин ценил кино как «важнейшее из всех искусств»{89}, РКП(б) на своем XIII съезде в мае 1924 г. приняла решение о том, что оно должно играть центральную роль в воспитании, образовании и агитации масс{90}. Киноиндустрия превратилась в подконтрольное партии и государству оружие не позднее 1930 г., с преобразованием «Совкино» в «Союзкино»{91}. Сталин высоко ценил художественные фильмы как педагогический инструмент: «Кино в руках советской власти представляет огромную, неоценимую силу. Обладая исключительными возможностями духовного воздействия на массы, кино помогает рабочему классу и его партии воспитывать трудящихся в духе социализма, организовывать массы на борьбу за социализм, подымать их культуру и политическую боеспособность»{92}.

Он сам стал первым редактором сценариев и главным цензором; ни один фильм не выходил на экран, пока Сталин не посмотрит его в своем личном кинозале в Кремле и не даст ему оценку. Несмотря на сильную цензуру — около трети всех снятых фильмов так никогда и не появились на экране, — режиссеры 1930-х гг. работали не только по принуждению: они с готовностью вносили свой вклад в создание нового государства{93}. Питер Кенез констатирует: «Режим и деятели искусств объединяли свои таланты, чтобы создавать произведения, необходимые для сохранения системы»{94}. Таким образом, кино не только творило идеальную действительность по канонам социалистического реализма{95}, но и показывало советскую жцзнъ глазами режиссеров{96}. И сегодня кинофильмы снова можно читать как нормативные тексты, описывающие идеальный советский мир{97}.

Для данной работы использованы фильмы, где в качестве главных или второстепенных персонажей появляются инженеры. В списке сюжетов, официально пользовавшихся предпочтением, строительство социалистической промышленности стояло на втором месте после коллективизации. Несмотря на столь большое значение индустриализации, фильмов на эту тему было относительно немного{98}. Питер Кенез установил, что из 308 картин, вышедших на экран с 1933 по 1940 г., только в десяти действие происходит на предприятиях. По его мнению, «режиссерам создание интересных фильмов о рабочих казалось трудной задачей, и они старались от нее уклониться»{99}.

Это утверждение не совсем верно, во всяком случае есть ряд фильмов, в которых действие разворачивается на стройках либо инженер помещается в другую среду. С 1928 по 1941 г. появилось около 30 лент, где определенную роль играют инженеры, они-то и были использованы при подготовке данной работы.

Писателям в процессе формирования нового человека отводилось не менее значимое место, чем режиссерам{100}. Неоднократно подчеркивалось, что литература имеет решающее значение для создания новой советской интеллигенции: «Искусство — не самоцель, оно играет колоссальную роль в перевоспитании, в переделке людей».{101}

Название «инженеры человеческих душ», закрепившееся за писателями, свидетельствует не только о символической силе понятия «инженер», но прежде всего о твердом намерении партии включить литераторов в процесс формирования инженеров{102}. «Будьте подлинными "инженерами душ"! Будьте учителями новой жизни!»{103} — призывали работников пера в 1934 г. на открытии съезда писателей. Литературных героев приводили в пример, словно реальных людей, желая продемонстрировать, какими свойствами должен обладать инженер, а от каких ему следует избавиться. Инженер Клейст из романа Федора Васильевича Гладкова (1883-1958) «Цемент», инженер Габрух из практически забытого сегодня произведения Сергея Александровича Семенова (1893-1942) «Наталья Тарпова», инженер Звягинцев из пьесы Александра Ильича Безыменского (1898-1973) «Выстрел» были известными, неоднократно упоминавшимися личностями, представлявшими тип старого инженера{104}. Как фильм, так и роман или пьеса рассматривались в качестве непосредственной инструкции для инженеров{105}. Деятелям искусств дали задание сформировать образ нового, идеального инженера{106}. Вместе с основанием в 1932 г. Союза советских писателей и провозглашением метода «социалистического реализма» были определены свойства нового героя{107}: «Наш герой положителен… Наш положительный герой борется за счастье. Но он борется за счастье всех трудящихся, личное свое счастье он видит в счастье всех, а свою пользу как раз в том, чтобы улучшить жизнь всего человечества. Наш герой за индивидуальную смелость, решительность, инициативу… но он не стоит над "толпой", и его героизм потому прекрасен, что он принимает характер массовый»{108} Органы различных инженерных организаций заявляли, что хотят увидеть в литературе не «абстрактного» человека и кабинетного ученого, а нового инженера на стройплощадке. Был сформулирован перечень тем, которые необходимо осветить, изображая инженера: «вредительство», отношения инженеров с хозяйственными руководителями, а также с рабочими и с парторганизациями, «спецеедство» — попытки ущемления и дискредитации инженеров, перевоспитание старых кадров, проблема «отцов и детей»{109}.

Симбиоз техники и литературы заходил, наконец, столь далеко, что от писателей требовали, чтобы они сами погружались в мир техники, если хотят нарисовать «верную» картину строительства{110}: «Техническая и научная неграмотность наших поэтов еще больше, чем прозаиков. Возьмите любое произведение наших поэтов — познавательное значение их в плане научных и технических вопросов ничтожно, если совсем не отсутствует»{111}. В этой связи выражение «инженеры человеческих душ» получает еще один смысловой оттенок, ибо партия в действительности способствовала образованию из писателей инженеров или, по крайней мере, их более глубокому знакомству с великими стройками страны{112}. Писатель Юрий Соломонович Крымов (1908-1941) в 1930 г. окончил физико-математический факультет МГУ и в 1930-е гг. работал на верфях на Каспийском море, прежде чем написал в 1941 г. повесть «Инженер». Гладков удостоился похвалы за достоверность изображенного в романе «Энергия» строительства гидроэлектростанции, так как провел пять лет на Днепрострое и изучил здесь все технические и производственные процессы{113}. Мариэтта Сергеевна Шагинян (1888-1982) также написала роман «Гидроцентраль» после нескольких лет, проведенных на строительстве гидроэлектростанции ДзораГЭС на реке Памбак в Армении. Исаак Бабель (1894-1940) в 1934 г. подтвердил, что многие писатели считали своей задачей ездить на стройки и писать оттуда репортажи: «Очень правильно сделал, что побывал в Донбассе, край этот знать необходимо. Иногда приходишь в отчаяние — как осилить художественно неизмеримую, курьерскую, небывалую эту страну, которая называется СССР»{114}.

Связь писателей с инженерами и индустриализацией, таким образом, существовала на двух уровнях. Во-первых, считалось, что писатель своим творчеством формирует нового человека. Во-вторых, литераторы 1930-х гг. сами были технически подкованными специалистами и отлично разбирались в инженерном деле{115}.

В данной работе использованы 18 наиболее популярных и цитируемых в 1930-е гг. романов и пьес. Большая часть этих произведений о строительстве родилась в годы первой пятилетки. По завершении этого периода в литературе на передний план вышли другие темы, однако в кино фигура инженера присутствовала до конца 1930-х годов.

II. СТАРЫЙ ИНЖЕНЕР

1. Развитие профессионального сословия

а) Инженер и дореволюционное общество

Инженерное образование в России долгое время импортировалось из-за рубежа, ориентировалось не столько на потребности экономики, сколько на интересы дворянства и страдало существенным недостатком практики{116}.

Еще Петр I (1672-1725) грезил о России, опирающейся на технику и благоденствующей благодаря процветающей горной промышленности, мощным верфям и системе каналов, которая откроет доступ во все уголки страны. Основанная им в 1701 г. первая школа математики и навигации, а также учрежденная в 1712 г. инженерно-артиллерийская школа были созданы британскими инженерами и математиками и курировались ими{117}. Затем Екатерина II в 1773 г. создала первую горную академию, а в первой трети XIX в. развитие инженерного образования начало осуществляться под руководством и влиянием французских специалистов. Они создали в 1809 г. Институт путей сообщения по образцу французской Ecole national des ponts et chaussees (Национальной школы мостов и дорог){118}. В 1831 и 1832 гг. благодаря влиянию французских ученых появились сыгравший важнейшую роль в истории русского и советского инженерного дела Технологический институт в Санкт-Петербурге, который его выпускники любовно называют «Техноложкой», и московская кузница инженерных кадров — Московское техническое училище, позже переименованное в Московское высшее техническое училище, МВТУ, которому в советское время присвоили имя Н.Э. Баумана (после реорганизации в 1930 г. училище называлось Московским механико-машиностроительным институтом, пока в 1943 г. ему не возвратили прежнее название. — Прим. пер.).

Формирование профессиональной группы техников поначалу шло не без колебаний, будучи тесно связано с промышленной революцией, продвигавшейся в России весьма медленно{119}. Экономику страны определяло преимущественно сельское хозяйство, поэтому в большом количестве инженеров не возникало надобности и техническое образование до 1860 г. сохраняло скорее «экспериментальный характер»{120}. Вместо буржуазного профессионального сословия возникла еще одна разновидность царских слуг благородного происхождения. Инженерное образование предполагало не техническую работу, а службу в министерстве: до 1860 г. инженеров готовили исключительно к чиновничьей карьере{121}, практический труд считался уделом низменным и презренным{122}. Дворянские семьи пользовались техническими институтами, чтобы придать своим отпрыскам светский лоск с помощью работавших там учителей танцев и фехтования{123}. В первой половине XIX в. было выпущено всего несколько сотен инженеров{124}, однако после Крымской войны и реформы образования в 1860-х гг. обучение инженеров получило гораздо более широкое развитие{125}. Институты открыли свои двери для представителей всех слоев общества, даже при том, что треть мест зачастую резервировалась для сыновей инженеров и представителей дворянства, а евреи могли составлять лишь 3% студентов{126}. Женщинам возможность получить высшее техническое образование предоставилась только (но, если сравнивать со всем остальным миром, уже) с 1906 г., когда в Санкт-Петербурге были основаны Высшие женские политехнические курсы (переименованные впоследствии в Женский политехнический институт){127}.

Во второй половине XIX в. профессия инженера обещала социальное восхождение и привлекала многих молодых людей из бедных семей. Начальный оклад примерно в 75 руб., жалованье в 475 руб. для инженеров на руководящих постах и 1000 руб. для начальника отдела далеко превосходили 25 руб., которые зарабатывал, например, десятник{128}. Если в 1894 г. почти половина учащихся в петербургских технических институтах еще происходила из дворянства и чиновничества, то в 1919 г. — лишь треть, в то время как доля разночинцев, напротив, увеличивалась{129}. На рубеже веков резко возросло количество желающих получить высшее образование, так что в 1894 г. из 2647 абитуриентов в семь институтов попали только 608 человек{130}.

Рис. 1. Профессор Б.И. Угримов (1872-1941) в 1910-е гг., в форменной фуражке инженера со значком принадлежности к дореволюционной инженерной корпорации — двумя скрещенными молотками. Источник: РГАЭ. Ф. 228. Оп. 1. Д. 179. Л. 8

Но еще в начале XIX в. молодые люди часто не обладали достаточным начальным образованием, так как почти не существовало общеобразовательных школ, не говоря уже об обязательных для всех экзаменах на аттестат зрелости{131}. Ввиду ориентации обучения на чиновничью карьеру оно было перегружено теорией и мало сопрягалось с практикой. Многие профессора сами никогда не работали на стройке, фабрике или железной дороге. Студенты презирали никчемных бюрократов в министерствах как «бездельников», хорошо сознавая, что и им по окончании учебы едва ли останется какой-то другой путь в профессиональную жизнь{132}. Те начинающие инженеры, которые хотели получить практический опыт, сталкивались с серьезными трудностями, поскольку предприниматели считали выпускников технических вузов неловкими, ни на что не годными белоручками{133}Проблема недостаточного практического обучения приобрела такую остроту, что общества инженеров в конце XIX в. провели несколько съездов на тему профессионального образования{134}. Ответом на отсутствие связи с практикой явилось основание на рубеже веков политехнических институтов в Санкт-Петербурге, Томске, Новочеркасске, Киеве и Варшаве{135}. Ввиду недостаточной подготовки инженеров на родине многие техники учились за границей или, по меньшей мере, оттачивали свои знания в Императорской высшей технической школе в Берлин-Шарлоттенбурге или Высшей технической школе в Брюсселе{136}. Братья Борис Иванович (1872-1941) и Александр Иванович (р. 1874) Угримовы, оба принимавшие в 1920-е гг. участие в осуществлении плана электрификации России, в конце XIX в. изучали электротехнику и агрономию в Карлсруэ и Фрайбурге{137}. Александр Павлович Серебровский (1884-1937), руководивший при Сталине золотодобывающей промышленностью, в 1911 г. окончил Высшую техническую школу в Брюсселе{138}. Николай Федорович Банин (1877-1954), инженер-теплотехник, работавший в 1920-е гг. на первых электростанциях — Шатурской и Каширской, в 1900 г. учился в Шарлоттенбурге{139}. После учебы, которая из-за финансовых проблем вместо предусматривавшихся пяти-шести лет часто длилась восемь-девять{140}, выпускники далеко не сразу находили хорошо оплачиваемую работу, так как в соответствии с конъюнктурой промышленного развития в России то и дело возникала безработица среди инженеров{141}, прежде всего после спада железнодорожного строительства в 1870-1880-е гг. и на рубеже XIX и XX вв.{142} В Москве численность безработных выпускников вузов в 1910 г. достигала 20%{143}. Инженер Станков разъяснял молодому коллеге положение русского инженера: «…русская фабрика… не нуждается в инженерах. Иностранный мастер и бывший русский ученик — это подлинные самодержцы на фабрике; русскому инженеру на первых порах здесь еще нечего искать»{144}.

Ввиду слабого развития русского предпринимательства большинство заводов, рудников и электростанций, располагавших и большей частью инженерных должностей, находились в собственности иностранных фирм{145}. Валентина Михайловна Бузинова (р. 1889), которая после революции участвовала в проектировании строительства плотины на Днепре (Днепрострой), в 1913 г. собирала материал для своей дипломной работы на заводе «Вестингауз», а по окончании учебы работала в конторе германского акционерного общества «Всеобщая компания электричества (АЭГ)» в Петербурге{146}. Дмитрий Иванович Бондаревский (1892-1979) нашел в 1911 г. работу по монтажу электросетей в фирме «Сименс-Шуккерт»{147}. Так как инженерных должностей было очень мало и многие из них предоставлялись иностранным специалистам, русские инженеры нередко искали работу за границей. Хотя фирмы старались «русифицировать» свой персонал, ключевые посты все равно занимали в основном иностранцы, в то время как русским инженерам доставались только технические должности низкого уровня{148}. Карл Шлёгель характеризует русских инженеров как «помощников» иностранцев, в собственных исследовательских проектах и разработках им отказывали{149}.

Таким образом, русские инженеры, принявшие решение в пользу практической деятельности, часто оставались недовольны. Цари и их правительства в большинстве случаев возражали против реализации крупных инженерных проектов, поэтому со средних веков до 1809 г. в России ни одно сколько-нибудь значительное строительство не осуществлялось русскими: все застройщики приезжали из-за границы{150}. Только в XIX в. русские инженеры сумели доказать свои умения и знания, когда по проекту С.В. Кербедза (1810-1899) был сооружен Николаевский мост через Неву (1842-1850){151}, а Н.А. Белелюбский (1845-1922) впервые приказал заменить на Николаевской железной дороге деревянные мосты металлическими (1869-1881){152}. Но важные для развития страны нововведения по-прежнему встречали препятствия: железобетон разрешили применять в качестве строительного материала только в 1898 г.{153}, а предложенный в 1903 г. Е.К. Кнорре и П.И. Балинским проект создания московской подземки отклонили как ненужный{154}. Генрих Осипович Графтио (1896-1949) получал отказ несколько раз: его проекты гидроэлектростанций на Волхове, Вуоксе и Нарве, а также электрификации горного участка кавказской железной дороги были сочтены не представляющими необходимости{155}. Инженер М.А. Шателен пишет о своей профессии в дореволюционные времена: «До Великой Октябрьской революции русские электротехники могли быть крупными изобретателями, делать крупные открытия, да и только. Осуществлять свои мысли, свои изобретения в старой России они не имели возможности»{156}.

«Работой в стол» называет Карл Шлёгель повседневную деятельность разрабатывавших различные планы и проекты русских инженеров, которые стояли «в очереди» и с нетерпением дожидались шанса воплотить, наконец, свои мечты в жизнь{157}.

Преобладавший в дореволюционном обществе образ инженера носил, однако, черты не тех трех четвертей инженеров, которые перед Первой мировой войной занимались практической деятельностью{158}, а выпускников институтов, вступивших на чиновничью стезю. Ввиду перегруженности образования теоретическими знаниями, формировавшими скорее государственных служащих, чем инженеров, инженер в глазах общественности являлся олицетворением чиновника и бездельника, коррупции и своекорыстия, некомпетентности и безответственности. Подкуп в министерствах действительно вошел в обычай, так что для инженеров было в порядке вещей за взятку принимать оборудование с техническими недостатками, прокладывать трамвайные пути и менять расписание движения{159}. Благодаря многочисленным несчастным случаям в результате халатной конструкторской работы и коррупционным скандалам инженеры в начале XX в. не сходили со страниц газет и журналов. Они приобрели столь дурную славу, что, наконец, занялись собственной профессиональной этикой и посвятили ей ряд съездов с 1908 по 1912 г., на которых сетовали на низкий престиж своей профессии в противоположность авторитету врачей и юристов{160}. Технические специалисты слыли скорее необходимым злом, нежели новаторами и вестниками прогресса, какими любили себя представлять.

Особенно конфликтными были их отношения с рабочими. Рабочие видели в инженерах эксплуататоров и угнетателей, не отличая фабриканта от представителей технического персонала, тогда как последние чувствовали себя исполнителями и не хотели, чтобы их отождествляли с работодателями. Недоброжелательство и зависть со стороны рабочих вызывала и огромная разница в оплате труда. К тому же рабочие считали инженеров безбожниками, которые не исповедуют общую веру, а идут собственными, непонятными путями. Симптоматично в этом отношении, вероятно, дело студента-инженера Н.А. Шубина (р. 1880): в ноябре 1904 г. рабочие едва не подвергли его самосуду за то, что студенты во время демонстрации якобы топтали иконы{161} У инженеров же зачастую вызывали подозрение рабочие, приверженные странным народным обычаям и суевериям. Огромную культурную пропасть между специалистами с высшим образованием и необученными рабочими-сезонниками вряд ли можно было преодолеть, и со временем она только углублялась{162}. Практически не находилось согласия и в сфере политических воззрений и политической деятельности. Инженеры сравнительно мало интересовались проблемами рабочих и в большинстве своем предпочитали решать рабочий вопрос, имевший существенную политическую подоплеку, как производственно-экономическую проблему{163}. Они полагали, что их подчиненные — лентяи и бездельники, у которых и так слишком много праздников и которым ни в коем случае не следует давать послаблений вроде восьмичасового рабочего дня{164}.

Отношения между рабочими и инженерами характеризовались взаимным недоверием, быстро превращавшимся в ненависть, прежде всего со стороны рабочих. Находясь между рабочими, с одной стороны, и директорами предприятий — с другой, инженеры часто ощущали себя словно между молотом и наковальней{165}.

б) Технократия против революции

В то время как население в целом и рабочие в особенности относились к инженерам с подозрением, многие представители технических профессий видели свое призвание в том, чтобы привести общество к благосостоянию, а страну к процветанию.

«Инженеры должны быть не только людьми, передающими материальную культуру, но и дать пример общественной солидарности и нравственной красоты. Ни врач, ни юрист, ни какой-либо другой представитель интеллигентных профессий не могут дать массам и обществу своим непосредственным материальным трудом столько пользы или вреда, как инженер»{166}, — подчеркивал в 1913 г. инженер И. Русак особенность своей корпорации. Инженер В.Л. Кирпичев также считал, что на долю его и его коллег выпала особая роль: «В будущем нам предстоит золотой век. Мы достигнем этого, двигаясь по пути технических усовершенствований и обновления. Инженеры будут направлять, вести нас, указывать нам путь»{167}.

Мысль, что именно инженеру благодаря его техническим знаниям суждено привести человечество в лучшее будущее, была широко распространена среди русских инженеров{168}. Совокупность технократических представлений, идея предназначенности людей техники для руководства судьбами страны пришла в Россию в первой половине XIX в. вместе с приверженцами француза по имени Клод Анри де Рувруа граф де Сен-Симон (1760-1825), которые создавали систему инженерного образования, где и распространяли свою социалистическую утопию, основанную на науке и технике и зафиксированную в трех книгах «Катехизиса промышленников» («Catechisme des industriels», 1823-1824){169}. Круги русских сен-симонистов превозносили инженера как освободителя человечества, который с помощью внедрения железной дороги объединит людей в единый народ с общим языком{170}. Иван Алексеевич Вышнеградский (1831-1895), технократ и директор «Техноложки» с 1875 по 1879 г., позаботился, чтобы сен-симонистские идеи сплавились с содержанием обучения и запечатлелись в сознании многих инженеров, даже не обязательно убежденных технократов{171} Первое «Русское техническое общество», основанное в 1866 г. и позже удостоенное звания «императорского» (Императорское Русское техническое общество, (И)РТО), также отличалось сильной технократической направленностью[6]. Вера в то, что, работая по своей профессии, можно наилучшим образом преобразовать мир, была типичной для большинства русских инженеров: они мечтали создать, наконец, значительные труды, претворить в жизнь великие открытия, изменив тем самым окружающую действительность, и чурались политики. Они стремились к профессиональной автономии и хотели сами решать, как нужно индустриализировать страну. Все остальные проблемы общественного устройства интересовали их во вторую очередь, или они считали, что эти проблемы можно решить вместе с техническими{172}.

Тем не менее ряд инженеров активно участвовали в революции 1905 г. В «Манифесте 198 инженеров», переданном С.Ю. Витте, техники возлагали на царское правительство ответственность за Кровавое воскресенье 9 января 1905 г.{173} Центр революции находился в институтах, в которых уже с конца XIX в. то и дело протестовали студенты{174}. Оплотом революционеров была «Техноложка», где студенты создали тайную марксистскую библиотеку{175}. Правительство быстро покончило с политическим движением инженеров: в апреле 1905 г. оно распустило всероссийский съезд инженеров и техников в Петербурге, и сразу же после объединения различных профессиональных организаций в Союз союзов в мае 1905 г. среди инженеров начались аресты{176}. Некоторые технические институты оказались закрыты на несколько месяцев или даже лет{177}. Многие инженеры были из-за недостаточной политической благонадежности уволены с государственной службы и нанимались на работу, в частности, в качестве управляющих домами{178}. Некоторые бежали за границу и вернулись в 1913 г., когда царь объявил амнистию по случаю празднования 300-летия династии Романовых, или только после революции 1917 года{179}.

Инженеры, и без того довольно аполитичные, после поражения революции были тем более растеряны и запуганы и не хотели больше иметь никакого отношения к политике. Такого мнения придерживаются Манфред Шпет и Карл Шлёгель{180} В следующие годы неоднократно предпринимались попытки объединить организации инженеров, но они вновь и вновь терпели неудачу из/за страха отдельных организаций перед утратой собственного влияния, а также из-за реакции, господствовавшей в стране. Учредительный съезд, наконец, разрешенный и созванный на осень 1914 г., не смог состояться из-за начавшейся войны{181}.

Инженеры оставались разрозненными, однако Первая мировая война повысила их престиж. Вновь возникло чрезвычайное положение, заставившее царское правительство почувствовать как отсталость страны в области промышленности, так и ее зависимость от иностранного капитала, в руках которого находились до 90% предприятий одной отрасли{182}. Чтобы сконцентрировать средства производства, избежать краха экономики и как можно лучше обеспечить снабжение армии, правительство учредило в 1915 г. при Академии наук Комиссию по изучению естественных производительных сил России (КЕПС), вверив руководство ею ученым и инженерам во главе с В.И. Вернадским{183}. Во время Первой мировой войны и западные правительства делегировали ответственность за промышленность техническим советам{184}. Такое развитие событий дало новый толчок подъему технократии во всем мире{185}. Русские инженеры оказались, наконец, в своей стихии: они самостоятельно планировали и руководили и не должны были заниматься политикой.

Так и осталось с царского времени представление об инженере прежде всего как об аполитичном человеке, эксплуатировавшем рабочих, работавшем по-дилетантски, кабинетном ученом, который понятия не имел о практике. Сами инженеры страдали от этой недооценки, от постоянного подчинения иностранным специалистам и предпринимателям и мечтали о времени, когда они будут управлять судьбами экономики и промышленности.

в) Биографии до 1917 г.

Чтобы дать впечатление об инженерах, сформировавшихся в Российской империи, расскажем о некоторых видных представителях этой профессии. Выдающаяся и в то же время трагическая фигура — горный инженер Петр Иоакимович Пальчинский (1875-1929). В обучении инженерному делу он видел шанс избавиться от нищеты. Пальчинский вырос в бедности в Казани, после того как его отец бросил жену с пятью детьми. Тем тяжелее пришлось ему, когда в 1892 г. он не сумел сдать приемные экзамены в Петербургский горный институт и в течение года был вынужден зарабатывать на жизнь репетиторством{186}. Несмотря на материальную нужду, он не стремился в первую очередь получить «хлебное местечко», ставя своей целью развитие России. Он входил в число тех студентов, которые сами искали практику, работал во Франции на угледобыче и в Туркестане, где исследовал горючие материалы. По окончании учебы в 1899 г. Пальчинский отклонил предложенную ему должность в Горном институте, чтобы заняться практической деятельностью и привести свою страну «к процветанию»{187}. Он получил от министерства поручение обследовать условия труда в Донбассе и вскоре после этого обосновался в Сибири с собственным предприятием. Пальчинский, один из немногих инженеров, всерьез относился к проблемам рабочих. В Сибири он создал для них воскресную школу и организовал обучение их детей. Как и многих других, его раздражало засилье иностранцев, так что он особенно гордился своим товариществом Бельчир-Заблагарских рудников горного инженера Пальчинского и Кº, основанным в 1906 г. в Сибири, в котором русские инженеры развивали сибирскую угольную промышленность с помощью русских денежных средств. Он публично высказывал свое мнение по вопросам русского инженерного образования и в 1907 г. одним из первых потребовал ввести экономику в качестве обязательного предмета во всех технических институтах{188}. В политическом отношении Пальчинский чувствовал себя приверженцем анархистов, сторонников Кропоткина и Бакунина, симпатизировал эсерам{189}. Во время учебы его, несмотря на участие в студенческих выступениях 1899 г., не коснулись репрессии, но в 1905 г. он оказался среди ответственных за провозглашение Иркутской демократической республики в Сибири. Пальчинского избрали там секретарем Совета служащих и рабочих городского управления, железнодорожного депо и железнодорожной станции Иркутск{190} В 1906 г. его арестовали как одного,из лидеров сибирской демократии, но вскоре освободили, поставили под надзор полиции, а несколько позже выслали в Санкт-Петербург. Так как ему грозили судебный процесс и тюремное заключение, Пальчинский бежал за границу. Пребывая в изгнании, он представлял Совет съездов горнопромышленников Юга России во Франции, а в 1911 г. на промышленной ярмарке в Турине, изучал систему страхования рабочих в Германии и западноевропейское портовое хозяйство, чтобы позже разрабатывать проекты портов на Черном море{191}. Вернувшись в 1913 г. в Россию благодаря амнистии, он увидел, что пришел его час, когда царское правительство учредило КЕПС. В качестве председателя ИРТО он организовал свой Комитет по военно-технической помощи (КВТП), проведший во время войны три съезда. В созданном в мае 1915 г. Думой Военно-промышленном комитете (ВПК), имевшем целью снабжение армии и флота, Пальчинский также играл руководящую роль{192}. В 1916 г. он основал Институт поверхности и недр Земли и начал издавать собственный журнал{193}. Пальчинский — один из тех, кого профессия инженера избавила от бедности, но кто ни в коем случае не хотел почивать на лаврах, устроившись на хорошо оплачиваемую должность, а видел свою цель в содействии развитию страны с помощью приобретенных знаний. Не будучи революционером социалистического толка, он пытался в первую очередь помогать людям там, где мог. Он был убежден в большой роли, которую инженеры сыграют при изменении структуры общества, и ему казалось, что основание КЕПС подтверждает это.

Путь Ивана Павловича Бардина (1883-1964) не слишком отличается от того пути, каким шел Пальчинский, однако Бардин, в отличие от Пальчинского, принадлежит к числу старых инженеров, переживших культурную революцию. Он родился и вырос в деревне Широкий Уступ Аткарского уезда Саратовской губернии, в небогатой семье. Отец работал то грузчиком, то портным, то фонарщиком в Саратове. Свое школьное и техническое образование Бардину пришлось завоевывать вопреки сопротивлению родителей, объяснявшемуся их безденежьем. В итоге он с 1903 по 1910 г. учился сначала в сельскохозяйственном институте в Ново-Александрийске, а затем в Киевском политехническом институте{194}. Как и Пальчинский, Бардин был человеком практического действия, за время учебы он поработал на всех крупных металлургических предприятиях России, в том числе на заводах в Юзовке, Краматорске и Мариуполе{195}. В противоположность Пальчинскому, который в 1899 г. сразу нашел работу, Бардин окончил институт в пору большой безработицы. Поначалу он получил только место на ярмарке сельскохозяйственных машин в Екатеринославе, где американский экспонент пригласил молодого инженера в США. Там Бардин был рабочим на разных металлургических заводах, в том числе на крупнейшем в мире заводе по выплавке цветных металлов фирмы «Гэри» под Чикаго, ставшем прообразом гигантов советской сталелитейной промышленности. По возвращении домой в 1911 г. он какое-то время работал чертежником и только потом устроился в доменный цех. В 1916 г. Бардин занял должность начальника цеха на руководимом бельгийцами металлургическом заводе в Енакиево: «Я "вступил во владение" доменным цехом второго по величине завода в России, с очень сложным хозяйством, с двумя тысячами рабочих. Моя мечта о большой работе осуществилась»{196}.

Рис. 2. П.И. Пальчинский (1875-1929; стоит, крайний слева) среди русских горнопромышленников, 1910-е гг. Источник: Гараевская И.А. Петр Пальчинский. Биография инженера на фоне войн и революций. М., 1996

Бардин стал близким сотрудником Михаила Константиновича Курако (1872-1920), крупнейшего специалиста России по доменному производству, которому в 1917 г. было поручено разработать планы по созданию Кузнецкого металлургического комбината. Он отнюдь не характеризует себя как решительного большевика. Свое исключение из института в 1904 г. он не обосновывает участием в политической борьбе, а видит в нем своеобразный ритуал: «В институте установилось негласное правило: каждый студент за время обучения обязательно должен быть исключен из него на год или два по политическим мотивам. Закончить институт своевременно считалось дурным тоном. Это стало своего рода традицией. Дань этой традиции отдал и я»{197}. Бардин был увлеченным инженером и патриотом, стремившимся вырвать русские предприятия из-под иностранного господства.

Наряду с такими людьми, как Пальчинский и Бардин, до 1917 г. существовали группы большевистски настроенных инженеров, которые довольно рано начали формировать сетевые структуры и взаимно поддерживать друг друга. В конце XIX в. в «Техноложке» одно из подобных объединений сложилось вокруг студентов И.И. Радченко (1874-1942), Г.М. Кржижановского (1872-1959), В.В. Старкова, а также братьев Л.Б. (1870-1926) и Г.Б. (1871-1947) Красиных{198} Они еще в 1893 г. встретились с Лениным, а после 1917 г. были авторами плана ГОЭЛРО и главными его исполнителями. После того как в 1895 г. все члены кружка были арестованы, Старков и Кржижановский три года провели вместе с Лениным в ссылке; связь Кржижановского с Лениным с того времени стала неразрывной{199}. В начале XX в. они находились в Баку, где к ним присоединился и студент инженерного факультета Александр Васильевич Винтер (1878-1958), впоследствии начальник Днепростроя, высланный в город нефти в 1901 г. Р.Э. Классон и Л.Б. Красин построили здесь при участии Винтера первую электростанцию России («Электросила»){200} Серебровский, в 1902 г. начавший учиться в «Техноложке» и сразу же арестованный и высланный в Сибирь, также после своего побега оказался в Баку, где вел на предприятиях агитацию в пользу РСДРП(б){201}. В 1908 г. эти инженеры основали «Кружок технологов Московского района» (КТМР), пытаясь установить контакт с более широкой группой коллег и привлечь их на сторону своей социальной политики{202}. В начале 1910-х гг. они собрались в Москве, где в 1912 г. Классон вместе с Винтером взялся за строительство первой московской тепловой электростанции на торфе («Электропередача»){203}. Радченко, которому Кржижановский в то время помог занять административный пост в «Акционерном обществе электрического освещения 1886 года», также поменял в 1913 г. место работы, перейдя на строительство «Электропередачи»{204}. Директора и руководители «Акционерного общества 1886 года», в том числе Классон, встречались на электростанциях для конспиративных бесед{205}. Таким образом, крупные инженеры, которым предстояло при большевиках осуществлять электрификацию России, уже задолго до революции были знакомы и связаны друг с другом. «Электросила» в Баку, «Электропередача» под Москвой и «Акционерное общество электрического освещения 1886 года» стали этапами их пути к революции. Здесь они работали над электрификацией России еще прежде, чем произошла революция и был принят план ГОЭЛРО. Но эти небольшие электростанции, наподобие фортепианных упражнений для пальцев, являлись только первыми экзерсисами по сравнению с подлинными шедеврами, которым предстояло возникнуть в будущем.

г) Инженер в литературе до 1917 г.

Фигура инженера появилась в русской художественной литературе еще до 1917 г. Соответствующие произведения важны в двух отношениях. С одной стороны, авторы заостряли образ русского инженера и порой показывали уже карикатурные черты, которые прослыли для него типичными. С другой — будущая советская интеллигенция читала именно эти повести и романы, составляя по ним представление как о старом инженере, так и об инженере вообще. Большинство советских инженеров подчеркивают, какое важное значение для их развития имела литература. В круг их чтения входили не только русские классики и зарубежные приключенческие романы, но и произведения об инженерах. Инженер Юрий Николаевич Флаксермац (р. 1895) сообщает, что буквально проглотил повести Н. Гарина (наст, имя Николай Георгиевич Михайловский, 1852-1906) об инженере Теме Карташеве и после этого решил стать инженером и строить железные дороги{206}. Писатель Александр Иванович Патреев (р. 1900) заставил героя своего романа «Инженеры» (1933-1941) Бориса Дынникова, вымышленного начальника Автостроя — строительства автомобильного завода в Нижнем Новгороде, прочитать и восторженно обсудить с женой роман Бернгарда Келлермана «Туннель» (1913){207}. Кржижановского «Туннель» настолько захватил, что он написал в 1931 г. предисловие к новому изданию книги{208}.

Одним из самых известных произведений с инженером в качестве главного героя была тетралогия Н. Гарина-Михайловского: «Детство Темы» (1892), «Гимназисты» (1893), «Студенты» (1895) и «Инженеры» (1907). Автор сам в 1878 г. окончил Институт инженеров путей сообщения в Санкт-Петербурге и работал инженером на строительстве железных дорог. В четырех томах он описывает судьбу молодого поколения России переломного времени на рубеже XIX-XX вв. на примере своего персонажа, Артемия Николаевича Карташева. По окончании учебы Карташев осознает, что не приобрел практических навыков и не имеет опыта практической работы. Вступление на инженерное поприще не приводит героя на строительство или на завод, а характеризуется бюрократическими шагами: он покупает значок инженера и подает прошение в министерство по поводу чиновничьей должности, хорошо понимая, что не найдет здесь применения своим способностям{209}. Карташев мечтает о железнодорожном строительстве, но охвачен настроением, напоминающим летаргию, и давно уже разочарован, когда, наконец, все-таки получает возможность поработать на железнодорожном перегоне. Правда, сперва только в качестве практиканта, после того как главный инженер удостоверится, что его знания соответствуют необходимому начальному уровню.{210} Карташев в изображении Гарина — обыватель, который лишь постепенно превращается в инженера, т. е. в человека дела. На работу он является щеголем, в парадном костюме и совершенно не нужном ему пенсне, раздражая и смеша других инженеров{211}. Автор показывает своего главного героя типичным бездельником с техническим образованием, который ничего кроме презрения не заслуживает: «Имел честь достаточно познакомиться с вашими дипломированными инженерами и вашими студентами. Господи, что это за лодыри, что за оболтусы!»{212}

Настоящий инженер, узнает Карташев, встает в 4 часа утра, предан своему проекту телом и душой и способен застрелиться, когда его профессиональная честь терпит урон{213}. Он постепенно понимает, что такое быть инженером, — выбрасывает пенсне, доказывает свою работоспособность и продвигается до помощника начальника дистанции{214}. Одновременно развивается его социальная совесть. Карташев осуждает практику подкупа и стяжательства, которую Гарин-Михайловский изображает как обычную для инженеров. Он платит рабочему, которому задерживают жалованье, из собственного кармана, и ему претит подкуп комиссии по приемке{215}.

Гарин-Михайловский, обстоятельно занимавшийся социальными реформами, очень впечатляюще демонстрирует в своей книге, что существуют два типа инженеров и пришло время заменить обывателей и франтов новым поколением — людьми, кладущими жизнь на осуществление своих проектов и готовыми умереть ради техники.

Тему смены старой касты инженеров новыми техниками рассматривает также А. Богданов (наст, имя Александр Александрович Малиновский, 1873-1928) в своем произведении «Инженер Мэнни» (1912). Как и в его первой книге «Красная звезда» (1908), действие «Инженера Мэнни» происходит на Марсе. Это утопический роман. Богданов показывает два поколения инженеров — старое, коррумпированное, отказывающееся от сотрудничества с профсоюзами и не останавливающееся перед тем, чтобы ради прибыли посылать рабочих на смерть. Новое же состоит из молодых людей, выходцев из рабочего класса, выступающих за социалистическое государство. Конфликт между этими двумя поколениями показан на примере старого инженера Мэнни Альдо, сына князя, и его внебрачного сына Нэтти, выросшего среди рабочих. Действие развивается вокруг строительства гигантской системы каналов, разработанной Мэнни для обводнения пустыни. Создание этой системы должно дать работу 20 млн. человек{216}. Мэнни — одиночка, хоть он и предъявляет высокие требования к себе и своей работе, но не готов поделиться властью с рабочими. Он использует технику против рабочих. Сын же его борется за то, чтобы на основе техники было создано новое государство: «Наука до сих пор — сила наших врагов: мы победим тогда, когда сделаем ее нашей силой»{217}.

В этом романе Богданов словно предсказывает русскую революцию и отношение большевиков к старым инженерам: Нэтти решает, что сами рабочие должны стать инженерами, а пока они не получат образования, молодое государство будет пользоваться старой элитой. Мэнни получает право завершить свой труд и затем кончает с собой. Нэтти характеризует своего отца как вампира, который пьет кровь других, а сам уже ничего не может дать обществу{218}. Богданов возвещает борьбу между поколениями: «Мэнни и Нэтти — враги по своей природе; сейчас они оба рады уклониться от борьбы; но это ненадолго. Как бы они ни старались, жизнь их столкнет, и столкнет жестко»{219}. Тем самым Богданов не только выразил большевистский взгляд на судьбу старой и роль новой интеллигенции, но и предвосхитил первый пятилетний план, который и он, и большевики называли «планом великих работ»{220}.

Богданов идет на шаг дальше Гарина-Михайловского. В то время как Гарин-Михайловский создает буржуазный идеал инженера, чьи отличительные черты — практическая деятельность, дисциплина и точность, Богданов ратует за социалистического инженера, для которого главное — не технические знания, а политическая позиция. Идеал Гарина-Михайловского у Богданова оказывается инженером старого типа, и его требуется победить. Богдановский новый инженер происходит из рабочих и овладевает наукой в интересах своего класса.

Третье произведение, пользовавшееся в России большой популярностью, — роман «Туннель» (1913) немецкого писателя Бернгарда Келлермана (1879-1951), учившегося в Высшей технической школе в Мюнхене. Келлерман представляет инженера, по типу очень похожего на богдановского Мэнни, — одинокого борца, равнодушного к человеческому страданию, живущего и умирающего только ради своего великого проекта. Это капиталистический инженер, к образу которого впоследствии прибегали большевики, дабы опорочить старую интеллигенцию, — аполитичный человек, коему нет дела ни до государственной системы, ни до своих рабочих. Тем не менее «Туннель» встретил в Советском Союзе восторженный прием. В конце концов, инженер Мак Аллан, хоть и аполитичен, происходит из беднейших слоев, начал работать коногоном в шахте, потом выбился в инженеры и представляет собой тип неуступчивого, уверенного в себе и скупого на слова техника, прославлявшийся и в 1930-е гг.{221} Его проект соединить Америку с Европой путем прокладки туннеля под Атлантическим океаном своей масштабностью и смелостью восхищал многих людей в Советском Союзе, напоминая им о собственном пятилетнем плане. Сначала весь мир славит Мака за этот проект, но инженера ждет трагедия: в результате взрыва в туннеле возникает пожар, погибают более 3 тыс. рабочих, разъяренная толпа убивает его жену и дочь{222}. Затем следуют биржевой крах и массовые увольнения{223}. Аллан женится на дочери финансового магната и получает, наконец, деньги, чтобы завершить строительство{224}.

Келлерман не только набрасывает портрет ожесточенного немногословного инженера, но и знакомит читателя с «американскими темпами»: «Хобби [главный инженер] ругался на чем свет стоит: Аллан буквально топил его! Но потом он покорился своей судьбе: он узнал темп Аллана, адский темп Америки, темп всей эпохи, напряженный до неистовства! И это импонировало Хобби, хотя от такого темпа захватывало дух и нужно было удесятерить усилия»{225}. Он воспевает эстетику стройки, носившую определяющий характер для 1930-х гг.: «На следующий день прибыл целый отряд паровозов, а еще неделю спустя полчища черных пыхтящих демонов сотрясали воздух, насыщая его испарениями своих тел, огромных, как туловища ихтиозавров, и выпускали дым из пасти и ноздрей… Город неистовствовал, кричал, свистел, стрелял, звенел»{226}.

Наконец, в романе Келлермана обнаруживается и распространенное в 1930-е гг. в Советском Союзе представление о том, что строительные работы не являются чисто техническими процессами, что они имеют собственную жизнь, а стройки превращаются в поле битвы, на котором человек сражается с природой: «Пробивавшие породу буры Аллана врезались в нее со звонким и резким звуком. Она кричала, как тысячи младенцев, объятых смертельным страхом, она хохотала, как толпа сумасшедших, она бредила, как целая больница одержимых горячкой, и грохотала, как огромный водопад»{227}.

Три произведения наглядно показывают, какие отчасти революционные ожидания были связаны с техникой уже в начале столетия и какая решающая роль отводилась инженерам в сотворении будущего. Технические грезы носили интернациональный характер; идеи русских Богданова и Гарина-Михайловского не слишком отличались от представлений немца Келлермана. Их романы внесли свой вклад в подготовку советской инженерно-технической эры. Они возвестили не только о гигантских проектах и «плане великих работ», но и о приходе нового поколения инженеров. И приверженец буржуазных ценностей Гарин-Михайловский, и сторонник революционных взглядов Богданов имели отрицательное мнение о старых инженерах. Характерно, что «Красная звезда» и «Инженер Мэнни» входили в число любимых книг Сталина{228}. В этом смысле выдвинутое большевиками в 1917 г. требование о замене прежней технической элиты не являлось чем-то новым. Будущие инженеры не от советского правительства впервые услышали, что им, как инженерам нового типа, надлежит сменить старое поколение, они уже прониклись новыми идеалами.

2. Старая элита и новая власть

а) Общая мечта об индустриализированной России

Богданов предрек в своем романе, какая задача будет отведена технической интеллигенции при большевиках: передать свои технические знания, завершить свои проекты, а затем уйти{229}. В соответствии с предназначенной инженеру ролью носителя знаний, не имеющего собственной ценности и получившего право на существование единственно благодаря этим знаниям, большевики недоброжелательно именовали его «специалистом» или в сокращенной форме «спецом». Ленин следующим образом формулировал свою политику в отношении «спецов»: «Чем скорее мы сами, рабочие и крестьяне, научимся лучшей трудовой дисциплине и высшей технике труда, используя для этой науки буржуазных специалистов, тем скорее мы избавимся от всякой "дани" этим специалистам»{230}.

Вскоре после того, как большевики в ноябре 1917 г. декретом отобрали у инженеров и передали рабочим права на управление предприятиями{231}, последовали первые предложения о сотрудничестве. Инженеры, которые в ответ на воцарившуюся на предприятиях анархию и крах производства отказались работать и создали давно чаемый профессиональный союз (Всероссийский союз инженеров, ВСИ) как антибольшевистское объединение технической интеллигенции{232}, со своей стороны, смягчили первоначальную позицию. Состоявшийся в октябре 1918 г. съезд ВСИ, стремясь найти modus vivendi с новой властью, отменил решение о запрете сотрудничества с большевиками, принятое в январе{233}. Тем не менее в 1919 г. правительство распустило ВСИ как контрреволюционную организацию{234}.

Официально никогда полностью не опровергавшийся взгляд на техническую интеллигенцию как на контрреволюционеров и врагов рабочего класса соответствовал настроению рабочих, стремившихся в годы революции дать свободный выход ненависти, накопившейся у них в царское время. Атмосфера в обществе была настолько накалена, что к инженерам не просто относились с недоверием — рабочие выгоняли их с предприятий и даже убивали{235}.

Когда Гражданская война только-только начиналась и советской власти еще предстояло в кровопролитных боях утвердиться по всей России, большевики одновременно в соответствии с лозунгом «Коммунизм есть Советская власть плюс электрификация всей страны» приступили к созданию основ для электрификации и индустриализации страны. Такая программа расположила инженеров к себе. Многие историки размышляли о том, что же явилось решающей причиной сотрудничества инженеров с большевиками: распознала ли в них техническая интеллигенция силу, с наибольшей вероятностью способную защитить страну от дальнейшего хаоса, культурные ценности от упадка, а государство от интервенции, двигали ей привычка подчиняться властям предержащим или патриотизм?{236} Кендалл Бейлс полагает, что большинство специалистов страдали, молчали и пришли наконец к выводу, что некоторое время смогут жить и работать с коммунистами{237}. В действительности, как представляется, решающее значение имело их преклонение перед техникой, мысль, что теперь-то станет возможно претворить в жизнь все нереализованные планы и владевшие их умами грезы о высокоиндустриализированной России. Общая мечта инженеров и большевиков об электрифицированной стране и рационально планируемой экономике стала реальностью с появлением Государственной комиссии по электрификации России (ГОЭЛРО). Комиссия по электрификации родилась из ответвления КЕПС{238}, в которой в 1918 г. при самом активном участии инженеров — членов ИРТО был создан отдел энергетики. Осенью 1918 г. на его основе возник Центральный электротехнический совет, который и составил план электрификации страны{239}. Инженеры, большей частью еще входившие в Русское техническое общество, называемое «императорским», разработали «вторую программу» партии большевиков. Когда по прошествии двух лет в 1920 г. был принят план ГОЭЛРО, 180 специалистов обоего пола, трудившихся в комиссии, спроектировали систему из 30 электростанций, которые надлежало построить в России за 10-15 лет{240}. План ГОЭЛРО принимался дважды — правительством на VIII съезде Советов в декабре 1920 г. и 1 500 инженерами на VIII электротехническом съезде ИРТО в 1921 г., — и это похоже на заключение пакта между большевиками и старыми специалистами{241}. Он подтверждал на ближайшие семь лет давно начавшееся сотрудничество, публично свидетельствовал о наличии общих интересов. Тот факт, что правительство отметило принятие плана ГОЭЛРО торжественной церемонией в празднично иллюминированном Большом театре, несмотря на крайнюю нехватку электричества, еще раз продемонстрировал инженерам, сколь выдающаяся роль им предназначалась{242}. Уже 4 июня 1922 г. была введена в эксплуатацию электростанция в г. Кашира, 6 декабря 1925 г. — Шатурская ГРЭС, 19 декабря 1926 г. — гидроэлектростанция на Волхове. Но советское правительство использовало инженеров в своих интересах не только в рамках плана электрификации{243}. Многих из них, поначалу изгнанных со своих постов, вскоре возвратили, другие так и оставались на своих местах или принимали на себя управление предприятием, на котором прежде трудились под иностранным руководством{244}. Весной 1918 г. власти решили продолжать поддержку Академии наук, центра дореволюционного ученого мира{245}. При основанном в январе 1918 г. Высшем совете народного хозяйства (ВСНХ) правительство в августе 1918 г. учредило научно-технический отдел (НТО), функционировавший в качестве сборного пункта и посреднического учреждения для ученых{246}. Пока свирепствовала Гражданская война, советское руководство основало 117 новых научных учреждений{247}. Если им и недоставало оборудования, для своего времени это было щедро и представляло собой важное психологическое средство в борьбе за доверие работников науки и техники{248}.

Усилия советского правительства по завоеванию специалистов не остались безуспешными: по данным неофициального опроса, проведенного в Москве в 1922 г. среди 230 инженеров, 12 опрошенных относились к большевикам враждебно, 28 симпатизировали им, а 110 были сменовеховцами, т. е. призывали забыть предубеждения и вместе с большевиками восстанавливать страну{249}.

б) Технократические иллюзии

Технократические идеи русских инженеров были альфой и омегой их сотрудничества с большевиками. На специалистов, жаждавших руководить рационально и централизованно планируемой экономикой, большое впечатление производили новые сферы деятельности и новые организационные формы, предлагавшиеся им большевиками{250}. Посты, которые они смогли занять в ВСНХ, в наркоматах, на строительстве электростанций и на заводах, заставляли их верить в то, что хозяйственное руководство передано в их руки{251}. Во многом их взгляды совпадали с большевистскими. Ввиду печального опыта, приобретенного в царской России, где не наблюдалось ни содействия техническому развитию, ни его координации, инженеры также выступали за централизованное планирование экономики{252}. Благодаря сильным позициям, положительному отношению советского правительства и надежде, что теперь им действительно удастся формировать экономику по собственному усмотрению, инженеры в 1920-е гг. привели технократическое движение в Советском Союзе к новому расцвету. Аналогичный процесс, хотя и под другим политическим знаком, разворачивался и на Западе. Американец Торстен Веблен, который благодаря своей работе «Инженеры и ценовая система» («The Engineers and the Price System», 1921) стал ведущей фигурой этого движения в США, прибегал к заимствованиям у советской системы и назвал Высший совет планирования в своей утопии «Советом техников» («Soviet of Technicians»){253}. Американские инженеры мечтали о развитом в научном отношении менеджменте, которому не мешали бы интересы ни предпринимателей, ни рабочих, который определялся бы исключительно техниками и руководствовался принципом максимальной эффективности{254}. Веблен требовал предоставить инженерам свободу действий при распределении ресурсов, материалов, машин и кадров, невзирая на какие бы то ни было национальные интересы. Политиков же он рассматривал как помеху рациональному планированию{255} Именно к таким полномочиям стремились и русские инженеры или полагали, что уже обладают ими благодаря своим позициям в Высшем совете народного хозяйства. Многие из них считали себя единственными квалифицированными специалистами, способными управлять командной экономикой и разработать или компетентно оценить пятилетний план{256}. По их мнению, они обладали достаточной властью и для того, чтобы в соответствии с собственными представлениями осуществить реформу ВСНХ{257}. Большинство из более чем 10 000 дипломированных инженеров вступили после роспуска ВСИ во Всесоюзную ассоциацию инженеров (ВАИ), которую правительство расценивало как технократическую организацию{258}.

Положение обострилось, когда в мае 1927 г. инженер П.К. Энгельмейер основал внутри ВАИ «Кружок по общим вопросам технологии», заявил о развитии идеологического фундамента для технократии и восславил технократию в качестве универсального средства для решения всех общественных, промышленных и культурных проблем. У партийного руководства не могло не вызвать опасений намерение Энгельмейера воплотить на практике технократические идеи, до сих пор в основном не выходившие за рамки теории. Регулярно собиравшаяся группа, насчитывавшая примерно 15 членов, поставила своей целью основать подобные кружки по всей России и сагитировать под свои знамена как можно большее число инженеров. В январе 1929 г. Энгельмейер обнародовал под названием «Нужна ли нам философия техники?» следующее заявление: «Сама жизнь… привела наше инженерство к необходимости объединения, не только по профсоюзной линии, но и на почве, так сказать, идеологии с целью объективного освещения разных вопросов, возникающих при современных условиях технического труда»{259}.

Это было равнозначно вызову, брошенному правительству: как существующие профсоюзы, так и господствующая идеология марксизма-ленинизма объявлялись непригодными. Энгельмейер ставил технологию в центр всего общественного развития и претендовал тем самым на место, уже зарезервированное партией для коммунизма.

Партийные руководители, группировавшиеся вокруг Сталина, отнеслись к технократическому движению серьезно и восприняли его как угрозу. Была начата борьба против технократии, а стремление технической интеллигенции к созданию «технического интернационала» вместе с ее «идеологией» клеймились как ересь. Слово «технократ» безоговорочно стало ругательным и обозначало врага — инженера, который, стремясь к «научному интернационализму» и исповедуя веру в «единство всей науки», стирает границы между капиталистами и коммунистами. Таким инженерам вменялось в вину, что, борясь за «всемирное государство», руководимое элитой из деятелей науки и техники, они ведут дело к ликвидации Советского Союза и лишению пролетариата власти, дабы самим завладеть ею{260}.

Отношения между инженерами и большевиками становились все более натянутыми. В ходе шедшей в 1927 г. внутрипартийной борьбы по вопросу о том, как следует приступать к индустриализации: отдать все силы строительству тяжелой промышленности или предпочесть развитие легкой, инженеры, занимающиеся планированием и проектированием, играли большую роль. Они по большей части выступали за «осмотрительную» индустриализацию, которая должна была начинаться с малых шагов и расширяться медленно, но непрерывно с помощью полученных экспортных прибылей. Инженеры ставили во главу угла рациональность и скрупулезное планирование, наилучшее использование ресурсов и минимальные затраты при оптимальном результате. Кроме того, они настаивали на инвестициях в первую очередь в человеческий фактор, чтобы создать кадры квалифицированных рабочих{261}. Партийную верхушку во главе со Сталиным, однако, не интересовали расчеты расходов и результатов и не пугали слова «нерентабельность» или «производственный риск». Не экономичность, а гигантомания, не бережливое применение трудовых ресурсов, а экстенсивное строительство, не постепенное, гарантированное развитие, а немедленное опережение всех индустриально развитых стран — вот какими принципами она руководствовалась. Инженеры, противопоставлявшие советской мечте уже существующие, опробованные и зарекомендовавшие себя методы, вызывали у Сталина подозрение. Цель Сталина заключалась не в формировании рабочего класса, осознающего свои права и обязанности, а в том, чтобы с помощью советского тейлоризма заставить необученные массы рабочих создавать промышленность[7].

Когда в 1928 г. Сталин и его последователи добились, чтобы пер-вый пятилетний план был ориентирован на форсированное создание тяжелой промышленности, технические специалисты оказались в крайне затруднительном положении, поскольку возражали Сталину, считали его замыслы ошибочными и к тому же снабжали аргументами его внутрипартийных оппонентов Николая Ивановича Бухарина (1888-1938) и Алексея Ивановича Рыкова (1881-1938){262} Даже на заседании Президиума Государственной плановой комиссии (Госплан) в феврале 1929 г. видные инженеры, прежде всего И.А. Калинников, сомневались в осуществимости первого пятилетнего плана{263}. Теперь терпимой для властей осталась лишь малая часть инженеров вроде, например, А.В. Винтера, который не выражал сомнений по поводу Днепростроя и не апеллировал к загранице, а заявил авторитетным тоном убежденного человека: «Сделать это можем мы и сами!»{264}

в) Унификация инженерных союзов

Официальное сотрудничество со старыми инженерами, которое ныне прекратилось и превратилось в открытую враждебность, на протяжении всех 1920-х гг. сопровождалось нападками на представителей технической интеллигенции и насилием против них. Рабочие активисты и члены левой фракции большевиков язвительно уверяли, что ввиду уступок технической интеллигенции у советского правительства появился новый лозунг «Все специалистам»{265}. Призыв немедленно разгромить старую интеллигенцию и опираться на собственные кадры громко и неумолчно звучал в партии и печати{266}. Имели место некоторые, довольно половинчатые, попытки напомнить о ленинской политике в отношении специалистов и властной монополии государства{267}. Правительство осудило словесные и физические нападения на инженеров как «спецеедство»{268}. На бесконтрольное преследование специалистов оно отреагировало в 1919 г. декретом, позволяющим арестовывать их только при наличии доказательств умышленного саботажа с их стороны{269}. Временами оно пыталось также утвердить свою политику и успокоить специалистов с помощью судебных процессов. Особое внимание вызвал состоявшийся в 1922 г. процесс против членов РКИ (рабоче-крестьянской инспекции), которым прокуратура вменяла в вину доведение главного инженера московского водопровода В.В. Ольденборгера (1863-1921) до самоубийства путем обвинений в саботаже и издевательств{270}. Но наряду с этим под судом оказывались инженеры, якобы шпионившие для своих бывших иностранных работодателей или готовившие их возвращение. В 1921 г. правительство приказало расстрелять инженеров и техников, обвиняемых по делу Главного управления по топливу (Главтоп), так как они по поручению фирмы «Нобель» защищали ее недвижимость и имущество. Такого рода процессы затронули также инженеров текстильной, горной, платиновой и металлургической промышленности{271}.

В общем и целом правительство было заинтересовано в том, чтобы создать для специалистов безопасные условия труда, но одновременно все больше старалось поставить их под свой политический контроль. Начиная с роспуска ВСИ в 1919 г. партия постепенно лишала инженеров автономии в сфере их профессиональной деятельности. Правда, она до 1929 г. терпимо относилась к основанной в 1917 г. ВАИ, включившей в 1919 г. в свои ряды членов ВСИ, но ее политика вне всяких сомнений развивалась в направлении интеграции как можно большего числа инженеров и техников в уже существовавшие отраслевые профсоюзы. Хотя ВАИ объявила себя чисто техническим обществом, не претендующим на политическое представительство, это ее не спасло{272}. В 1924 г. ее руководителей заменили коммунистами. В то же время ИРТО предложили слиться с ВАИ. Когда оно отказалось, большевики в 1925 г. в принудительном порядке распустили общество{273}.

Интеграция инженеров в профсоюзы служила нескольким целям. Во-первых, таким образом инженеры попадали под контроль центрального профсоюзного руководства, т. е. рабочих и функционеров. Во-вторых, вступление в профсоюз означало признание себя сторонником рабочего класса. В-третьих, тем самым могла быть ликвидирована чисто интеллектуальная элита, ибо профсоюзы принимали в свои инженерные отделения не только специалистов с высшим образованием, но также техников и представителей других профессиональных групп, весьма далеких от образования и облика инженера. Ликвидация «чистого» инженера форсировалась и благодаря новому наименованию профессии — вместо слова «инженер» было сформулировано и с того времени применялось средствами массовой информации понятие «инженерно-технический работник, ИТР». Оно означало советизированного инженера, который считал себя частью рабочего класса, безоговорочно шел за советской властью и воплощал ее политику. Для этих ИТР внутри существовавших профсоюзов создавались инженерно-технические секции (ИТС). ИТС не только объединялись в межсекционные бюро (МБИТ) на городском, районном и областном уровнях, но и основали в 1922 г. головную организацию — Всесоюзное межсекционное бюро инженеров и техников (ВМБИТ), которая отныне являлась официально признанным представительством инженеров. Ее органом стал основанный в 1924 г. журнал «Инженерный труд». В 1927 г. в ИТС были организованы 105 600 инженеров и техников, или около 90% всех ИТР. Но так как в них с 1921 г. принимали и техников без диплома, то здесь встречались скорее практики и квалифицированные рабочие; инженеры, получившие высшее образование, по-прежнему предпочитали членство в Ассоциации инженеров{274}.

В то время как правительство пыталось, создав ИТС, включить инженеров в рабочие организации, небольшая группа научных работников основала в 1927 г. Всесоюзную ассоциацию работников науки и техники для содействия социалистическому строительству (ВАРНИТСО), желая продемонстрировать, что специалисты как таковые борются на стороне советской власти{275}. ВАРНИТСО целенаправленно призывала в свои ряды только лиц, которые имели законченное высшее образование, занимались научной работой и в то же время твердо решили отдать себя делу социалистического строительства. В качестве цели общества его учредители под председательством академика А.Н. Баха провозгласили намерение политически воспитывать интеллигенцию{276}. Члены ВАРНИТСО поставили своей задачей привлечь старых специалистов к работе над первым пятилетним планом, сформировать новую техническую интеллигенцию и сотрудничать с рабочими{277}. В соответствии с такой установкой ВАРНИТСО называли также «профессорским комсомолом»; она являлась «своеобразным представителем партии большевиков среди ученых, преподавателей, врачей и инженеров»{278}. В ежемесячно выходившем в 1928-1938 гг. журнале «Фронт науки и техники» научные работники и инженеры служили большевикам, активнее всех занимаясь травлей «саботажников» и «предателей» в собственных рядах{279}. Но ВАРНИТСО не пользовалась авторитетом у старой интеллигенции: в 1932 г. в нее входило только 360 членов, на подстрекательские речи против вредительства публика часто реагировала ледяным молчанием, и в 1930 г. директор Института Маркса и Энгельса потребовал ее ликвидировать, за что сразу же подвергся нападкам как меньшевик{280}.

Ни ВМБИТ, ни ВАРНИТСО не представляли интересы инженеров как своей клиентелы, а, напротив, ставили себе целью проведение политики правительства в отношении инженеров. Частью по убеждению, частью движимые оппортунизмом, инженеры и научные работники превращались в исполнителей сталинской воли.

ВАРНИТСО действовала главным образом в сфере политического и технического образования, заботилась о продвижении женщин-ученых, организовала мероприятия в университетах и институтах и опекала иностранных консультантов{281}, ИТС же все более превращались в «пункты снабжения» для техников. С одной стороны, инженеров принуждали вступать в эти секции, так как, не имея профсоюзного билета, они больше не могли устроиться на работу. С другой — привилегии в обеспечении жильем, продовольствием и путевками в дома отдыха, которые получали ИТР, будили зависть многих, не относившихся к данной категории и публично жаловавшихся, что их не пускают к «кормушке». ИТС в некотором смысле все-таки служили представительством интересов, поскольку пытались ограничить число тех, кто имел право на материальные привилегии по сравнению с представителями менее квалифицированных технических профессий, и воспрепятствовать вступлению в свои ряды мастеров и десятников. Условия приема (профессиональное образование, наличие диплома, отрасль, где занят кандидат, и профессиональный опыт) устанавливались весьма педантично и, тем не менее, вновь и вновь оспаривались: например, претензию на членство в ИТС выдвинули экономисты, желавшие тоже получить возможность пользоваться относительно хорошим снабжением продуктами и потребительскими товарами{282}. В то время как советское правительство, с одной стороны, пыталось с помощью ВАИ ликвидировать «кастовость» инженеров и уравнять «ИТР» с рабочими, в лице ИТС, с другой стороны, возникла новая сословная организация, которую не только старые специалисты, но и молодые инженеры, происходившие из рабочего класса, обороняли от «несанкционированных вторжений». Таким образом, постепенно развивалась новая, советская каста инженеров, однако она уже не заявляла самостоятельной политической позиции, а лишь защищала свои «кормушки».

г) Карьеры инженеров после 1917 г.

«Для того, чтобы понять, что означал для нас тогда ленинский призыв — не теряя ни одного дня, взяться за воссоздание своей страны, — нужно было жить в наше время и иметь представление о той тяжкой године, в которую он прозвучал»{283}, — писал А.И. Угримов. Инженеры, группировавшиеся вокруг Кржижановского, приняли участие в реконструкции хозяйства России сразу после Октябрьской революции. А.В. Винтер и Й. И. Радченко всего через несколько дней после Октябрьской революции, в декабре 1917 г., условились с Лениным о сооружении новой электростанции, работающей на торфе: строительство Шатурской ГРЭС началось уже весной 1918 г.{284} Ленин подчеркнул в беседе с Винтером, что электрификация имеет для него приоритетное значение: «Мы будем помогать вам, и вы всегда обращайтесь с просьбами непосредственно ко мне»{285}.

В комиссии ГОЭЛРО под руководством Кржижановского работали инженеры Винтер, Классон, Радченко, Л. Красин, братья Угримовы и многие другие{286}. ГОЭЛРО была призвана осуществить планы, давно лелеемые инженерами. Наряду с Радченко инженер Иван Гаврилович Александров (1875-1936) смог теперь претворить в жизнь долго вынашивавшуюся им концепцию создания промышленного центра на Юге, который функционировал бы благодаря гидроэлектростанции: строительство плотины и ГЭС на Днепре стало ядром плана ГОЭЛРО{287}. В январе 1918 г. Ленин предложил и Генриху Осиповичу Графтио (1869-1949), до 1917 г. не связанному с большевиками, воплотить, наконец, в реальность проект гидроэлектростанции на Волхове, строительство которой последний планировал на протяжении десяти лет. «Я был поражен, — пишет Графтио. — И действительно, на первый взгляд казалось рискованным начинать в такое трудное время строительство огромной гидростанции, от которой в мирных условиях отказалась царская Россия… Я с радостью сел за работу. Были извлечены давно забытые чертежи»{288}.

Многие «старые» инженеры руководили строительством электростанций в 1920-е гг. и во время первой пятилетки и часто коллективно переезжали со стройки на стройку — из Шатуры в Каширу, а затем на Свирь, с Волховстроя на Днепрострой, а оттуда на Волгострой (1932-1936){289}. Помимо энергетиков в работу над проектами, связанными с электрификацией, были вовлечены также инженеры других отраслей, например И.П. Бардин и А.П. Серебровский. Бардин, которого в 1917 г. рабочие завода в Енакиево избрали главным инженером, вскоре начал сотрудничать с большевиками. В 1921 г. правительство назначило его директором стального треста «Югосталь». Бардин — один из тех инженеров, которые недвусмысленно приняли сторону советской власти. Это выразилось в его вступлении в ВАРНИТСО и в том, что он возглавил филиал ассоциации в Кузнецке{290}. Серебровский как старый солдат партии получил сначала должность директора Путиловского завода в Петрограде, затем стал руководителем «Комиссии по снабжению армии», а в 1920 г. занял пост председателя нефтяного треста «Азнефть»{291}.

Увлеченность строительством, совершенно оттеснившую на задний план вопрос о том, ради какой политической системы все это делается, чувствовал и П.И. Пальчинский. Правда, его отношения с большевиками были омрачены с самого начала, так как он занимал во Временном правительстве пост товарища министра торговли и промышленности и в день Октябрьской революции, 7 ноября 1917 г., руководил защитой Зимнего дворца{292}. Он немедленно попал под арест, а затем арестовывался еще дважды: летом 1918 г. его взяли в заложники вместе с другими представителями элиты, угрожая расстрелять в случае гибели членов правительства во время уличных беспорядков{293}, а в августе 1922 г. арестовали за «контрреволюционную» и «антисоветскую» деятельность{294}. Эти инциденты не повлияли на его жажду деятельности, и советское правительство вновь и вновь искало его помощи. Ленин еще во время первого ареста Пальчинского написал о нем полемическую статью, а во время второго лично позаботился о том, чтобы инженер смог воспользоваться амнистией, объявленной в ноябре 1918 г.{295} В какой мере сотрудничество порой шло рука об руку с репрессиями, показывает тот факт, что Пальчинский, находясь под арестом с лета 1918 по март 1919 г., продолжал вести дела и давать консультации из тюрьмы и принимал там всю техническую и экономическую элиту{296}. Из третьего заключения его освободил в 1922 г. Кржижановский, поскольку Пальчинский к тому времени стал сотрудником Государственной плановой комиссии и должен был составлять планы{297}.

Несмотря на свое уязвимое положение, Пальчинский наглядно демонстрировал позицию инженеров, рассчитывавших использовать в своих целях институты советской власти. Эти инженеры являлись технократами в том смысле, что не обращали внимания на цели большевиков, выходившие за пределы индустриализации, и полагали, что могут и далее свободно высказываться и действовать{298}. В 1924 г. на съезде ВАИ Пальчинский потребовал от большевиков признать ведущую роль инженеров{299}. В своих выступлениях и дискуссионных статьях он постоянно ратовал за технически ориентированную политику. В 1926 г. в письме председателю Совета народных комиссаров Рыкову, отправить которое ему в последний момент не дали друзья, он заявил: «Опорой для всего лучшего и ценного, завоеванного революцией, в наш век господства науки и техники, век не столько коминтерна, как техинтерна, на первом месте являются именно научно-технические силы»{300}. Мечтая о «техническом Интернационале», Пальчинский терял чувство реальности. Он отказывался признать, что просто на определенное время предоставил в распоряжение советской власти свои специальные знания, что он «спец», продающийся за деньги и продовольственный паек. Он игнорировал мольбы жены, твердившей, что бывшему члену Временного правительства и председателю Русского технического общества, которое до сих пор носило звание «императорского», следует приноровиться к роли, отведенной ему большевиками и не слишком высовываться{301}. Пальчинский не только работал в научно-техническом отделе ВСНХ, сотрудничал в Госплане и превратил свой Институт исследования поверхности и недр Земли в советский НИИ, но также вновь организовал комитет по военно-технической помощи, создал комиссию экспертов и основал инженерное торгово-промышленное товарищество (ВИНТ). Он был председателем ВСИ, затем руководил ВАИ, а также ИРТО, в котором в 1922 г. учредил собственную Комиссию по изучению быта инженеров (КУБИ). С ноября 1921 по февраль 1922 г. эта комиссия закупила за границей продовольствие на сумму 1,5 млрд. руб.{302} Разрыв с советским правительством произошел в результате того, что Пальчинский, как и многие другие инженеры, отказался допустить политизацию сфер его деятельности и растущее влияние партии{303}. Когда в декабре 1924 г. ВАИ была насильственно поставлена под партийный контроль, он заявил о своем выходе из нее: «К моему сожалению, о моем возвращении вообще не может быть и речи до тех пор, пока ассоциация не является свободной организацией инженеров и проявляет свою неспособность противостоять навязанным ей вождям, разрушающим ее характер»{304} Поскольку Кржижановский неоднократно давал понять Пальчинскому, что не одобряет его выступления с критикой в адрес партии, Пальчинский в 1924 г. покинул и Госплан. В качестве председателя ИРТО он всеми силами старался уберечь общество от роспуска, однако в 1925 г. оно все же было «ликвидировано», а его имущество конфисковано{305}. Но Пальчинский не сдавался: в 1927 г. основал взамен распущенного ИРТО организацию «Техника — массам», чтобы под этой вывеской воспитывать социально активных, всесторонне квалифицированных рабочих{306}. Тем самым он бросил вызов монополии советского правительства, которое к тому же при Сталине приняло решение в пользу неквалифицированных рабочих масс и советского тейлоризма{307}. Наконец, Пальчинский входил в число специалистов, оценивших пятилетний план в соответствии со своими инженерными критериями и не побоявшихся раскритиковать его. Говоря о нефтяной промышленности, он выразил недовольство тем, что указания из центра не учитывают местные особенности, а в 1928 г. отказался дать заключение по Челябинскому угольному региону без точного изучения всех аспектов{308}. По поводу Днепростроя, проект которого также был представлен ему на экспертизу, он считал, что электростанция на угольном топливе, возможно, оказалась бы рентабельнее. Строительство Магнитогорского металлургического комбината, на его взгляд, планировалось не там, где надо{309}. В глазах партийных руководителей из окружения Сталина это выглядело возмутительной ересью. В то время как инженеры вроде Кржижановского и Серебровского, Графтио и Винтера показали себя способными полностью приноровиться к большевикам или воодушевиться их проектом, Пальчинский не проявил готовности поступиться самостоятельностью действий и мышления. Он рассматривал свою оппозицию как вполне законное выражение собственного мнения, советское же правительство чем дальше, тем больше видело в нем врага.

3. Уничтожение старой технической интеллигенции

а) Шахтинское дело и Промпартия

Ввиду технократических амбиций многих инженеров и принципиально иных критериев при оценке пятилетнего плана положение технической интеллигенции продолжало ухудшаться. Большевики, группировавшиеся вокруг Сталина, начали видеть в ней препятствие и нуждались в козле отпущения, дабы объяснить провалы в экономическом развитии. Уже в 1927 г. в городе Горловка в Донбассе были преданы суду горные инженеры в большем количестве, чем имело место до сих пор, — якобы за умышленно вызванные ими несчастные случаи. 10 марта 1928 г. «Правда» под заголовком «Экономическая контрреволюция в угольной промышленности» сообщила, что ГПУ раскрыло в городе Шахты контрреволюционный экономический заговор среди горных инженеров, которые на протяжении пяти лет систематически разрушали или неэкономично применяли машины, устраивали пожары, заливали водой шахты и вызывающе вели себя с рабочими. По их вине, уверяла газета, шахты, которые могли бы поставлять миллионы тонн угля, дают лишь незначительную долю этого объема{310}. Сталин и его приближенные сфабриковали это дело как первый шаг в ходе уничтожения старой интеллигенции и ее структур. Они не только заранее определили точный ход арестов и отдельных процессов. Сталинское Политбюро разработало и детальную «генеалогию» заговора. Уже в 1925 г., дескать, инженеры создали контрреволюционный «инженерный центр», из членов которого позже рекрутировались шахтинские преступники и участники других актов саботажа. По мере «обострения классовой борьбы» при переходе от нэпа к плановому хозяйству нейтральная масса буржуазии разделилась на друзей и врагов. В 1927 г., когда реконструкция была завершена, инженеры, все еще надеявшиеся на реставрацию капитализма, приняли решение бороться против советской власти и осуществить ее насильственное свержение{311}. Фицпатрик указывает, что Шахтинское дело предвещало переворот, совершенный Сталиным. Действия против инженеров не обсуждались в Политбюро, а представляли собой самостоятельную акцию Сталина и Молотова. В то время как эта сторона готовилась к серьезному удару по технической интеллигенции и внутрипартийной оппозиции, другие члены Политбюро еще пытались в речах и газетных статьях успокоить себя и интеллигенцию{312}. В результате процесса, привлекавшего основное внимание прессы на протяжении квартала — с марта по июль 1928 г., четверо из 53 обвиняемых были оправданы, 38 приговорены к тюремному заключению до десяти лет и 11 к смертной казни{313}.

Если Шахтинское дело свидетельствовало о начале преследования инженеров вообще, то с 25 ноября по 8 декабря 1930 г. советское правительство провело процесс против так называемой Промпартии, чтобы свести счеты, в частности, с технократами{314}. Прокурор Н.В. Крыленко (1885-1938) на сей раз предъявил обвинение тем специалистам, которые в качестве сотрудников ВСНХ или Госплана выступали за альтернативную политику индустриализации и открыто критиковали пятилетний план. По словам Крыленко, целые отрасли были поражены «вредительством» и во всех случаях саботажем руководил центр, гнездившийся в ВСНХ и Госплане{315}. По этому делу перед судом предстали не «какие попало» инженеры одной-един-ственной отрасли, как на Шахтинском процессе: правительство отобрало самых известных и влиятельных хозяйственных руководителей страны, в первую очередь Леонида Константиновича Рамзина (1887— 1948), энергетика, известного далеко за границами России, директора Московского теплотехнического института и профессора МВТУ, Ивана Андреевича Калинникова (1874-1937), который являлся не только председателем промышленной секции Госплана и профессором Военно-воздушной академии, но и издателем технократического журнала «Вестник инженеров», а также Пальчинского как лидера технократов. «Или с нами… или с Пальчинскими», — угрожала инженерам печать{316}. Инженеры из окружения Пальчинского обвинялись в саботаже и диверсиях. Они якобы изымали средства из строительства в собственной стране и вкладывали их в импорт дорогих потребительских товаров. Для реализации своих планов они в 1926 г. под руководством Пальчинского основали «Промпартию», установили контакты с бывшими фабрикантами и готовили французскую интервенцию. Обвинение воскрешало образ инженера старого типа, который еще в царское время привык диктаторски принимать решения и думать только о собственных интересах. Эти люди, лишенные своей власти и своих предприятий, разъясняли обвинение и печать, неспособны пойти на службу советской власти и поэтому должны быть устранены{317}. Из восьми обвиняемых двоих приговорили к пяти годам тюрьмы, остальных к высшей мере, правда, ни один смертный приговор в исполнение не привели{318}. ВАИ как организацию технократов Совет народных комиссаров распустил еще до процесса «Промпартии», 27 августа 1929 г., ввиду ее «кастовости», а также объединения в ней «спекулянтов» и «темных личностей», а ее имущество вместе с журналом «Вестник инженеров» передал ВМБИТ, которое на своем IV съезде торжествовало победу над ВАИ и «посмертно» объявило «Промпартию» «цитаделью вредительства» и технократии{319}.

Впрочем, ВМБИТ отнюдь нельзя считать победителем в результате культурной революции, так как партийные руководители и рабочие активисты в своем истребительном рвении не обошли и профсоюзы. Враг, утверждали они, осознал особое значение ИТС и поэтому внедрил туда «вредителей»; ИТС в значительной мере состоят из «бывших» — это «мелкие и крупные предприниматели, владельцы технических контор, подрядчики из группы дипломированных»{320}. ВМБИТ и ВАРНИТСО, пытаясь спастись, спешили донести на врагов в собственных рядах. Сразу после обнародования информации о Шахтинском деле ВМБИТ опубликовало заявление, в котором осуждало «преступников», требовало для них суровой кары и клялось разоблачить всех врагов среди своих членов{321}. Представители как ВМБИТ, так и ВАРНИТСО обратились к Сталину, прося у него разрешения послать своих общественных обвинителей на процессы против шахтинских инженеров и «Промпартии». Эти обвинители должны были поддерживать обвинение против инженеров, дабы показать, что указанные организации находятся на переднем крае борьбы с «вредителями»{322}. Одновременно они приступили к ритуалу самокритики и стали каяться, что оказались не в состоянии разоблачить врагов у себя под носом и побудить массы ИТР активнее участвовать в социалистическом строительстве{323}. Тем не менее руководство ВМБИТ подверглось чистке, а ИТС были переизбраны. Редакция журнала «Инженерный труд», который до 1928 г. печатал статьи, написанные в относительно трезвом и либеральном стиле, и до сих пор помещал главным образом материалы профессионального характера, чувствуя угрозу, превратила его в агитку, пропагандирующую политику правительства. Несмотря на это, в апреле 1929 г., а затем в конце 1930 г. почти вся редколлегия там сменилась{324}. Журнал также занялся самокритикой: «Только после смены старого оппортунистического руководства, изгнания вредителей из ВМБИТ и органов ИТС, преодолевая прежнюю аполитичность, "Инженерный труд" твердо становится на путь большевистской печати»{325}.

Преследование старой технической интеллигенции в советских структурах обернулось и против «ленинских» инженеров. На процессе «Промпартии» перед судом предстал ряд участников разработки плана ГОЭЛРО; вдобавок процесс совпал по времени с десятилетней годовщиной плана ГОЭЛРО, отмечавшейся в декабре 1930 г.{326} 11 ноября 1930 г. Кржижановского сместили с должности председателя Госплана, а Валериан Владимирович Куйбышев (1888-1935) оказался вынужден уступить кресло председателя ВСНХ Григорию Константиновичу Орджоникидзе (1886-1937){327}. Сталин начал расставлять на командные посты своих сподвижников и в результате массовых арестов продвигать на ответственные позиции в ведомствах первых молодых инженеров из рабочего класса{328}. Таким образом, старые структуры интеллигенции были разгромлены, а новые подвергнуты чистке и полностью подчинены.

б) Судьбы инженеров во время показательных процессов

Постоянные сообщения о «вредительской деятельности», нескончаемая череда больших и малых процессов против работников науки и техники способствовали тому, что инженеры сами верили в саботаж. По словам Татьяны Борисовны Стюнкель, Шахтинское дело обернулось для ее семьи настоящей драмой. Ее отец, профессор Борис Эрнестович Стюнкель (1882-1938), который в 1925-1928 гг. был инженером компании электростанций «Тепло и сила», а затем заместителем председателя Комитета электрификации Донбасса, не сомневался в виновности подсудимых. Брат напрасно пытался убедить его, что все обвинения — чистой воды ложь, и в 1928 г. в одиночку бежал из России{329}. Б.Э. Стюнкель и его друг Сергей Дмитриевич Шейн, председатель ВМБИТ, главный редактор «Инженерного труда» и «общественный обвинитель» на Шахтинском процессе, оба члены-учредители ВАРНИТСО, остались в стране, так как мысль о «заговоре» против инженеров казалась им нелепостью{330}. Шейн еще в начале столетия участвовал в революционном движении, неоднократно арестовывался и с 1917 г. занимал ответственные посты в химической промышленности{331}. На процессе «Промпартии» Л.К. Рамзин и председатель топливного отдела Госплана В.А. Ларичев (р. 1887) назвали Шейна членом «ЦК Промпартии» и «Инженерского центра». По их показаниям, он играл роль связующего звена между советскими организациями и старыми инженерами, а функцию «общественного обвинителя» исполнял только для маскировки{332}. Хотя Шейн во многих речах сожалел об ошибках ВМБИТ и клялся исправиться, в апреле 1929 г. после IV съезда ВМБИТ его сняли с должности главного редактора и в 1930 г. как члена «Промпартии» приговорили к смертной казни{333}. Б.Э. Стюнкеля в 1928 г. вскоре после Шахтинского процесса вместе с другими видными инженерами обвинили в саботаже: они, дескать, умышленно затягивали пуск электростанции в Башкирии{334}. Благодаря вмешательству Президиума ВСНХ это дело было прекращено, однако после процесса «Промпартии» ГПУ все-таки арестовало Стюнкеля, и он как член «Харьковского филиала Промпартии» получил приговор к десяти годам исправительных работ — в специальном конструкторском бюро ГПУ{335}. Стюнкеля причислили к технократам, поскольку Энгельмейер в своей статье о «философии техники» цитировал его слова о том, что промышленность сможет нормально развиваться только в том случае, если во главе каждого предприятия будет стоять опытный, всесторонне образованный инженер{336}.

Судьба инженеров Шейна и Стюнкеля показывает, как преданные слуги власти сами становились жертвами и какая трагедия ожидала людей, которые верили в Советский Союз и не могли себе представить, что правительство захочет избавиться от старых инженеров.

Даже Пальчинский не думал, что большевики предпринимает целенаправленное наступление на инженеров, а полагал, что ГПУ попалось на удочку какого-то «лже-агента» из-за границы и вскоре «все выяснится». Предостережения его жены Нины Александровны, которая гораздо реалистичнее оценивала ситуацию и видела приближение «несчастья», не лишили Пальчинского уверенности в торжестве истины и правосудия{337}. 21 апреля 1928 г., вскоре после опубликования информации о Шахтинском деле, Пальчинский был арестован в своей ленинградской квартире. ГПУ уже с 1926 г. собирало на него материалы, включавшие и доносы коллег. Так как подследственный не «сознался», его не судили вместе с шахтинскими инженерами. Проведя шесть месяцев тюрьме, Пальчинский наконец, письменно свел счеты с режимом, обвиняя ГПУ и партию в разрушении страны. Благодаря этому в руках следователя оказался документ, свидетельствующий, что политическая деятельность Пальчинского носила «антибольшевистский», а если отождествлять советскую власть с диктатурой пролетариата, то и «антисоветский» характер. В начале 1929 г. прокуратура присоединила его дело к процессу против инженеров золотой и платиновой промышленности. 24 мая 1929 г. «Правда» сообщила, что Пальчинский 22 мая приговорен к смертной казни и приговор уже приведен в исполнение{338}. Но, поскольку имя Пальчинского пользовалось слишком большой известностью и он слишком много значил для технократов, чтобы партия удовлетворилась одним физическим уничтожением, его посмертно объявили основателем «Промпартии» и на процессе 1930 г. символически уничтожили во второй раз, как одного из лидеров технократии, хотя он к тому времени был уже в могиле. Калинникова, Рамзина, Ларичева и других обвиняемых в ходе процесса вынудили уличать Пальчинского в тяжких преступлениях{339}. Реабилитировали его только в 1989 году{340}.

Структуры старой технической интеллигенции после процессов начала 1931 г. были уничтожены, а ее выдающиеся представители осуждены. Правда, в действительности расстреляли, как Пальчинского, немногих. Большинство работали, как Стюнкель, в конструкторских бюро, в исправительно-трудовых лагерях, например на строительстве Беломорско-Балтийского канала, или по-прежнему на предприятиях. В одном только Ленинграде 98 арестованных инженеров трудились на Путиловском заводе, Металлическом заводе им. Сталина, на заводе «Электросила» и других{341}. В списках арестованных тщательно отмечалось, где использовался осужденный и где его следует задействовать{342}. Значительная часть инженеров в 1931-1932 гг. вновь получила свободу, удостоилась реабилитации и даже награды за работу, выполненную в заключении{343}. Многих из них, однако, НКВД повторно забирал в 1937-1938 гг. Стюнкеля в 1931 г. реабилитировали, в 1938 г. расстреляли и в 1956 г. вновь реабилитировали{344}. Б.И. Угримов, также осужденный в 1930 г. как член «Промпартии» и высланный в Свердловск, смог весной 1932 г. вернуться в Москву. В 1937 г. он опять был арестован и умер в заключении в 1941 г.{345} Рамзин, еще в ходе процесса заявивший, что готов сделать все для Советского Союза и безоговорочно служить ему, находился под надзором ГПУ и как востребованный специалист по-прежнему имел возможность работать в области энергетики, хотя его повсюду сопровождали сотрудники госбезопасности{346}

в) Старый инженер в литературе и кино

«Характерно… что шахтинцы сели на скамью подсудимых советской литературы и театра задолго до того, когда карающей рукой Верховного суда они были посажены на настоящую скамью подсудимых в Колонном зале Дома Союзов»{347}, — констатировал в феврале 1929 г. «Инженерный труд». Действительно, писатели еще до 1928 г. в своих произведениях изображали инженера врагом рабочих, закоренелым аристократом и, наконец, саботажником. В литературе доминировал тип специалиста, который живет вчерашним днем, не готов следовать за большевиками и терпит крах при столкновении с новой действительностью. Инженер, отказывающийся от сотрудничества с советской властью, появлялся в ней столь часто, что, по мнению «Инженерного труда», писатели перегибали палку, совсем не показывая инженера в положительном свете. Благодаря распространению образа «инженера-врага» представление о том, что специалист — это «вредитель», стало своего рода нормой, поэтому почва для нападок на него была подготовлена задолго до Шахтинского процесса. Партийные активисты обращались к литературным персонажам, желая проиллюстрировать, с какими инженерами они сталкиваются на работе. Редактор «Инженерного труда» М.Н. Бочачер объявил инженера Габруха из романа Сергея Александровича Семенова (1893— 1942) «Наталья Тарпова» (1925-1927) типичным техником, которого можно встретить где угодно: «Живет он в Ленинграде. Вы его часто можете видеть в мягком вагоне скорого поезда "Москва-Ленинград": он часто посещает столицу Вы его таже встретите на заседаниях хозяйственных главков, Госплана, ВСНХ, где он с серьезной деловитостью защищает "смету своей фабрики" от поползновений столичных "сокращателей" Где находится его фабрика — указать не можем, т. к. автор "Натальи Тарповой" С. Семенов адреса не указывает»{348}.

«Наталья Тарпова» — своего рода роман нравов, показывающий различие принципов, мировоззрений и привычек нового советского поколения в лице работницы Натальи Ипатьевны Тарповой, с одной стороны, и инженера Виктора Сергеевича Габруха — с другой. Габрух в изображении Семенова — человек, растративший силы, лишенный перспектив и погрязший в бюрократических интригах. Он чувствует привязанность к излучающей силу и энергию молодой работнице-активистке Тарповой{349}. Как подчеркивает Бочачер, на первый взгляд Габрух кажется энтузиастом социалистического строительства, он не последовал за своими родителями и коллегами в эмиграцию и понимает, что таким людям место на «свалке истории». Но если приглядеться, он оказывается сменовеховцем, который хочет строить Россию независимо от большевиков и тем самым ориентируется не на социализм, а на капиталистическое государство. Большевиков он терпит лишь постольку, поскольку они не мешают его работе. Габрух, убеждает Бочачер, типичный классовый враг, неспособный измениться или быть перевоспитанным партией: «Подтверждаем: Габрух не "переменится" Горбатого исправит лишь могила. Мы не делаем ставку на Габрухов. С ними нам не по пути»{350}.

Не менее Габруха «прославился» инженер Герман Германович Клейст из романа Федора Васильевича Гладкова (1883-1958) «Цемент» (1925){351}. Подобно Семенову, Гладков рисует непримиримое противостояние старого инженера, чей мир ушел в прошлое, и рабочего Глеба Чумалова, находящегося лишь в начале своего пути. После Гражданской войны Чумалов возвращается в родной город, где простаивает цементный завод — некогда местная гордость. Он-то, рабочий, и отдает все силы восстановлению предприятия, тогда как инженер Клейст, подрядчик, давно махнул рукой на завод, на себя и на Россию. Этот ожесточенный, состарившийся и сутулый господин, «подпольный эмигрант», прячется среди пыли и паутины в затхлом мирке воспоминаний о дореволюционном прошлом{352}. В конце концов он заражается энтузиазмом Чумалова и безропотно работает на большевиков. Одиночество Клейста напоминает одиночество инженера Мэнни, который, завершив дело своей жизни, умирает и уносит с собой в могилу целую эпоху. Гладков, когда писал «Цемент», намеревался показать, как большевики побуждают старых инженеров к сотрудничеству, но во времена культурной революции Клейст стал служить отрицательным примером старого инженера — индивидуалиста, который в собственных глазах является творцом завода и не способен почувствовать себя частью масс, строящих социализм.{353}

Третий персонаж в этом ряду — Филипп Александрович Ренне со страниц одного из первых, а также наиболее известных произведений о первой пятилетке, романа Леонида Максимовича Леонова (1899-1994) «Соть» (1928-1929), рассказывающего о строительстве бумажной фабрики в лесных дебрях на реке Соть{354}. Еще ярче, чем Гладков и Семенов, Леонов демонстрирует, что старый инженер не понимает нового мира и обречен в нем на гибель. Для него после революции погас «свет мира», его жена ослепла, а сам он едва не попал под трамвай, символ прогресса{355}. Ренне обладает всеми чертами отсталого инженера: он полагает, что быстрый темп строительства не подходит России, высказывается против импорта машин из США и пребывает в плену «старых российских масштабов». Как знак своей отсталости, Ренне носит инженерскую фуражку, отказываясь ее сдать. После того как рабочие унизили старого инженера, прокатив его на тачке по деревне, он стреляется{356}.

За Клейстом, Габрухом и Ренне последовали многие другие представители их типа. Это, к примеру, инженер Звягинцев из комедии в стихах Александра Ильича Безыменского (1898-1973) «Выстрел» (1929), в уста которому поэт вложил слова:

Здесь нас немало гнусной дряни,

Но лучших отберите вы,

Чтоб нам работать в общем плане{357}.

Это также инженер Гончаров из пьесы Николая Федоровича Погодина (1900-1962) «Темп» (1930), который, будучи дворянином, учился за границей, а теперь занимается саботажем{358}, или инженер Налбандов из повести Валентина Петровича Катаева (1897-1986) «Время, вперед!» (1932), объявляющий энтузиазм «ненаучным»{359}. Литературный портрет инженера полностью соответствовал образу реакционера, нарисованному в средствах массовой информации. Инженеры царского времени — старые, тяжелые на подъем, оторванные от жизни люди, хоть они и утверждают, что лояльны и им по пути с большевиками, но в действительности не понимают социалистического строительства и в сомнительных ситуациях оказываются «вредителями». Все они, выражая свою консервативно-реакционную позицию, носят инженерскую фуражку или значок инженера. Даже веселые комедии, подшучивая над старыми инженерами, способствовали формированию сплошь отрицательного их образа. Инженер-«вредитель» фигурировал повсюду на страницах романов и на театральной сцене.

В придачу образ инженера-саботажника тиражировали художественные фильмы. В апреле 1928 г. (как раз к Шахтинскому делу) в кинотеатрах демонстрировалась экранизация «Цемента», причем в основу ее сценария была положена борьба Чумалова против «коварных интриг замаскированных врагов из рядов технических специалистов»{360}. Также в 1928 г. на экраны московских кинотеатров вышел фильм «Инженер Елагин», где действуют сразу три инженера, умышленно подстраивающие взрыв на паровозостроительном заводе{361}. Примечательно, что в то же время шли два фильма о дореволюционной поре, изображавшие в полном смысле слова дореволюционного инженера, который эксплуатирует рабочих и издевается над ними. В январе 1928 г. зрители могли посмотреть фильм «Взрыв», снятый еще в 1926 г. и посвященный угольным шахтам Донбасса до 1917 г. Показанный в нем инженер Климович не только крайне жестоко обращается со своими рабочими, но и насилует работницу, разрезает трос лифта, из-за чего гибнет рабочий-активист, устраивает взрыв и замуровывает активистов в штольне{362}.

Действие фильма «Златые горы», вышедшего в 1931 г., происходит в 1914 г. Здесь, как и во «Взрыве», инженер является жестоким и циничным угнетателем рабочих. К тому же он не столько техник, сколько надменный аристократ. Одетый по последней моде, в лайковых перчатках и с ухоженными закрученными усами, он предстает типичным петербургским денди. Ему место не на фабрике (там он производит скорее впечатление инородного тела), а в салоне, где он музицирует на концертном рояле. Чтобы не допустить забастовки на своей петербургской фабрике «Крылов и сын», он подрывает рабочую солидарность, даря рабочему Петру серебряные карманные часы. Толстый мастер и инженер от души веселятся по поводу этой проделки, которая не остается безрезультатной — Петр предает своих товарищей. В последнюю секунду он, однако, замечает, в какую ловушку угодил, бьет мастера и вовремя подает сигнал к началу забастовки{363}. Оба фильма обращаются к дореволюционной эпохе, дабы еще убедительнее представить инженера непримиримым врагом рабочих. С одной стороны, десять лет сближения инженеров с большевиками перечеркиваются, как будто их и не было. Авторы фильмов словно говорят: вот каковы инженеры, с которыми приходится иметь дело и сегодня, — капиталисты, кровопийцы и убийцы. С другой — воскрешаются в памяти воспоминания о революции и дается понять, что вооруженное восстание — средство, вполне пригодное и для борьбы против инженеров. В ситуации времен культурной революции эти кинокартины действовали подобно призыву продолжить начатое в 1917 г. и во второй раз пойти в атаку на специалистов.

г) Культурная революция

Культурная революция, продолжавшаяся с 1928 по 1931 г., была призвана заменить не только элиту{364}, но главным образом прежние критерии, ценности, представления и идеалы{365}. Старого инженера с его специфическими свойствами, такими, как приверженность к точности научного анализа, буржуазное происхождение и политическая пассивность, оклеветали, окарикатурили и, наконец, объявили преступником{366}. Шахтинский процесс воскресил образ врага в лице инженера царского времени и свел на нет все усилия представить инженера другом рабочего. Такая переоценка специалиста послужила катализатором для накопившейся ярости и агрессии; рабочие вновь могли выплеснуть социальную зависть в трудовых конфликтах, не опасаясь санкций. Заданные образы врагов вступили во взаимодействие с традиционным увриеризмом и синдикализмом. Классовая борьба не являлась изобретением большевиков — многие рабочие не перестали видеть в инженерах своих мучителей. Только теперь он усвоили лексикон новой власти и обратили его против своих предполагаемых недругов. В 1920-е гг., по словам ВМБИТ, между рабочими и инженерами в целом установились хорошие отношения, так как рабочие понимали, что инженеры необходимы. Только в 1926 г., когда власти ввели твердые производственные нормы и инженеры получили право увольнять рабочих, имел место ряд столкновений, угроз убийством и убийств. Но после Шахтинского процесса 1928 г., считало ВМБИТ, наладить отношения между рабочими и ИТР стало практически невозможно{367}. Рабочие чувствовали, что судебные процессы и официальные обвинения оправдывают их поведение с инженерами. Многие «непросвещенные» пролетарии после Шахтинского дела занимали примерно такую позицию: «Я рабочий, мне все можно! А "он" — спец, бюрократ, чего мне с ним стесняться!»{368}

Официальный призыв проявлять «здоровое недоверие» к специалистам рабочие (например, на шахте № 22 Кадиевского горного управления) превращали в боевой клич: «Гнать специалистов!» Они конфисковывали автомобили и повозки, выбрасывали специалистов из квартир и учредили в рамках профсоюза комиссию по конфискации жилья и сокращению зарплаты инженеров. На техников все чаще возлагалась ответственность и за недостатки, к которым они вообще не имели никакого отношения. Их наказывали за то, что рабочие не убирали свои жилища или хранили под кроватью картошку. При несчастных случаях на производстве о причинах никто не спрашивал -с самого начала обвинялся инженер. На заводе им. Ворошилова рабочие заявляли, что им больше не нужны специалисты, так как без них, по крайней мере, нет саботажа. На Днепрострое на заявку ИТС о предоставлении помещения рабочий комитет отреагировал следующим образом: «Мы вам дворянских клубов создавать не будем»{369}.

Насилие и произвол в отношении инженеров приобретали все более широкие масштабы. На сахарном заводе им. Карла Либкнехта во Льгове рабочий напал на заместителя директора, потому что тот перевел его в другой цех. На заводе № 1 в Туле один рабочий ударил руководителя стулом; другой избил своего мастера, который отказывался снизить нормы; на ленинградской фабрике «Скороход» рабочий выстрелил в своего начальника{370}. В начале 1929 г. «Инженерный труд» резюмировал, что в 1928 г. среди рабочих возросли «антиспецовские настроения», находящие выражение в «хулиганстве» и «погромных выходках» против инженеров{371}. Рабочие немедленно уловили сигналы, которые подавало им советское правительство на показательных процессах и в средствах массовой информации. Старого инженера упрекали в основном в трех грехах, приписываемых ему еще с XIX столетия. Главный из них заключался в том, что инженеры царского времени погружены в теорию и не знают практики. Они всю жизнь сидели за письменным столом и в конторе, производя бесконечные, никому не нужные цифры и расчеты, но пасовали перед конкретной машиной и не умели пользоваться простейшими механизмами. В годы первой пятилетки смысл научного исследования ставился под вопрос в принципе: оно якобы утратило «связь с практикой» и превратилось в «самоцель», не принося практической пользы. Наука подвергалась осмеянию как «эмпиризм», который инженер должен преодолеть, чтобы прийти к материализму Журнал «Новый мир» договорился даже до того, что буржуазная наука, как можно видеть в Италии, выливается в запрет мысли{372}. «Инженерный труд» в качестве особенно отрицательного примера оторванности ученых и инженеров от актуальных проблем приводил Институт леса, где изучалось влияние солнечной радиации на скорость таяния снега в лесу{373}. В рубрике «Наш паноптикум» журнал клеймил позором «неправильных» инженеров. Там высмеивается, к примеру, инженер Красильников, до революции занимавшийся научным исследованием тиражей выигрышных билетов, а ныне специализирующийся на «предсказаниях погоды с точностью до часа», которые делает с помощью Луны. На этого Красильникова нарисована карикатура: старикашка, то ли сумасшедший, то ли колдун, разглядывает Луну в подзорную трубу из окна своей каморки. Еще на одной карикатуре изображен инженер по фамилии Черняк: бездельник-бюрократ в пиджаке, гладко выбритый, с аккуратным пробором, лист за листом покрывает бумагу бессмысленными каракулями{374}. В сопроводительной заметке орган ВМБИТ предупреждал всех инженеров: ввиду такого рода явлений пусть не жалуются, если рабочие будут их «экзаменовать». Последние все чаще видят в инженерах «мешающих им работать ученых», которых надо проверять на предмет того, имеют ли они хоть какое-то понятие о практике{375}.

Рис. 3. Карикатуры на инженеров дореволюционного поколения, которых называли рвачами, самозванцами и гастролерами. Вместо того чтобы заниматься практическими делами, они якобы тратили время на отвлеченную науку или бюрократическое бумаготворчество.

Вверху — инженер Красильников, специалист по расчетам выигрышей в лотерею и предсказаниям погоды с точностью до часа (с помощью Луны). На рисунке он больше напоминает колдуна или алхимика, нежели инженера. Среди окружающих его атрибутов, помимо выгнувшего спину кота и совы, — касса (намек на алчность в совокупности с оторванностью от практики, характерные якобы для старого поколения инженеров). Внизу — инженер Черняк, «узкий специалист», который получает аванс, исписывает массу бумаги бессмысленными каракулями и затем бежит с предприятия. Он также весьма далек от практики. Аккуратный пробор и безупречный костюм — признаки «теоретика» и «гастролера» Покрытая непонятными закорючками бумага символизирует бесполезность всяких экспертиз и расчетов. Источник: Инженерный труд. 1930. № 1. С. 24

Но инженеров клеймили не только за непригодность к практической работе — их еще и шельмовали как «самозванцев» и «лжеспециалистов». Многие из них якобы имели фальшивые дипломы и выдавали себя за специалистов лишь для того, чтобы получить доступ к привилегиям, щедро предоставлявшимся технической интеллигенции{376}. Подобное мошенничество, утверждала печать, пошло еще с царских времен: «…Наука шла туго. Тупые головы работали медленно; сидели в институтах десять, двенадцать, 15 и даже 18 лет (действительный факт). Сдавали по нескольку раз одно и то же и, увы, безуспешно. Защищали выполненные другими дипломные проекты… Инженерами становились такие, которые сами не выполнили ни одного проекта. (Факт)»{377}. Одни при царе получили дипломы обманным путем, другие врали, что учились в США, и показывали какие-то сомнительные бумаги{378}. «Самозванство» изображалось типичным явлением среди инженеров{379}. Особенно тем из них, у кого на работе имели место несчастные случаи, грозила опасность получить ярлык «лже-инженера» и попасть под суд{380}.

Обвинение в самозванстве — второй главный упрек инженерам, якобы избравшим эту профессию только ради привилегий: «Где же инженерство? Где наши техники? Кроме личных интересов, специалисты ни о чем знать не хотят»{381}. У инженеров, дескать, техника и хозяйственное строительство ни интереса, ни энтузиазма не вызывают, они стремятся только к собственному благополучию. Корни этого упрека также уходят в царское время, когда об инженерах говорили, что их интересует не сама профессия, а лишь возможность использовать ее для обогащения. Наряду со «лжеспецом» в адрес инженеров звучали новые бранные словечки: «спецрвач», «спецгастролер», «инженер-обыватель». Имелось в виду, что специалисты бесстыдно используют нехватку инженеров, требуя особенно высокой заработной платы и «странствуя» с одного предприятия на другое, чтобы получать авансовые платежи, не приступая к исполнению должностных обязанностей. Умонастроение инженеров характеризовалось следующим образом: «Мы — дефицитный товар. Мы — золотая валюта. Наш курс на советском рынке растет. Дело только в том, чтобы не продаваться ниже цены. Так-то вот, батюшка, я себе цену знаю»{382}.

Рис. 4. Карикатура на старых инженеров, якобы покупавших или хитростью добывавших свои дипломы, чтобы пробраться на хорошо оплачиваемые инженерные должности. «Три эпизода из жизни "архитектора" Дряхлова»: сначала он в буквальном смысле слова сам рисует себе диплом, затем, прижав руку к сердцу, клянется, что он специалист, и, наконец, его разоблачают и вышвыривают вон. Налицо все признаки старого инженера — униформа с фуражкой, усики и толстые очки (символ старого инженерства, близорукого в прямом и переносном смысле). Источник: Инженерный труд. 1930. № 2. С. 59

Инженеров пачками пригвождали к позорному столбу как «рвачей»: Рево, специалист нефтяного объединения в Череповце, отказался работать за 300 рублей в месяц; инженер Кусенко настаивал, чтобы ему выписали автомобиль из-за границы, инженер Кримкер прикарманил 900 рублей аванса и исчез, инженер Половьев, приняв на себя руководство мебельной фабрикой, первым делом отправился в отпуск в Крым, главный инженер управления «Химстрой» Е.Э. Лидер потребовал 20 тыс. рублей дотации для найма жилья, а инженер Мордвинов — сразу две квартиры{383}. «Инженерный труд» называл ИТР болотом, полным квакающих лягушек{384}. Третье и самое тяжелое обвинение, также заимствованное из дореволюционной эпохи, гласило, что инженер аполитичен и равнодушен к любым политическим событиям в стране и за границей{385}. Если в начале 1920-х гг. Ленин еще говорил, что нейтралитет инженеров является достаточной предпосылкой для сотрудничества, то теперь партия, сплотившаяся вокруг Сталина, требовала от них однозначной поддержки большевиков. Нейтральных инженеров перестали терпеть, потому что в условиях классовой борьбы люди делятся на своих и врагов и каждый должен открыто заявить о своих взглядах{386}: «Кто не с нами, тот против нас»{387}.

Нейтралитет инженеров, поучал орган ВМБИТ, ныне опасен как никогда, ибо за ним часто кроется не только неверие в дело социализма, но и «вредительство»{388}. Теперь было уже недостаточно увлечения исключительно техникой и влюбленности в свой завод. От инженеров требовали безоговорочно встать на сторону советской власти, участвовать в собраниях на предприятиях, активно заниматься общественными делами и обучать рабочих{389}. Эта дополнительная нагрузка встретила ожесточенное сопротивление инженеров, указывавших, что им и без общественной работы едва хватает времени для производственной деятельности. Тех, кто считал собрания «бесполезной тратой времени» и заявлял, что мог бы сделать и нечто «более толковое», без долгих разговоров увольняли и исключали из профсоюза{390}.

Рис. 5. Карикатура на вальяжных старых инженеров, не желающих расстаться с формой даже после того, как IV съезд инженерных секций профсоюзов в апреле 1929 г. запретил ее носить. Форма клеймилась как символ «кастового духа» старых инженеров, их недостаточной связи с практикой и предубеждений против социалистического строительства. Инженер на рисунке — тучный, близорукий бюрократ с кольцом на толстом, как сосиска, пальце и плешью, намечающейся как раз в том месте, где когда-то красовалась его любимая фуражка, вслед которой он с тоской простирает руки. Источник: Инженерный труд. 1929. № 9. С. 261

Рис. 6. Карикатуры на «формоносцев», которых с помощью кампании в прессе и призывов доносить на них старались отучить от ношения формы и значков.

Слева: чучело инженера-«формоносца» в витрине паноптикума. Фуражка еще и заспиртована отдельно в банке. Дополнительные признаки «обломка минувшего», годного лишь для музея, — пенсне и пышные усы, характерные для дореволюционных сановников. Источник: Инженерный труд. 1929. №14. С. 418.

Справа: инженер Евфарицкий, предложивший чеканить инженерные значки, а выручку от их продажи пускать на развитие народного хозяйства, ставится на одну доску с белогвардейцами. Вдобавок значки, которыми покрыт инженер, напоминают свастику и тем самым сближают его еще и с нацистами. Дополнительные атрибуты врага — лайковые перчатки, пробор, подбритые виски. Источник: Инженерный труд. 1930. № 1. С. 25

Символом ни к чему не годного, корыстолюбивого и аполитичного специалиста, который был до мозга костей «буржуазным» и смотрел на рабочих сверху вниз, ВМБИТ сделало инженерную форму. С XIX в. русские инженеры носили фуражку со значком в виде двух скрещенных молотков (знак горного дела) и длинную шинель с двумя рядами блестящих пуговиц, также со значком и зеленым кантом на воротнике. В апреле 1929 г. IV съезд инженерных секций запретил форму как выражение «кастовости»[8]. Вместе с формой инженеру надлежало, так сказать, сбросить свою сословную спесь и стать товарищем рабочего{391}. Инженеров убеждали, что форму носят только шарлатаны. Настоящий инженер-практик не нуждается в форме, так как о нем говорят его дела. Инженера, отказавшегося от формы, рисовали стройным человеком в рабочей спецовке и кепке, специалиста же, тоскующего по ней, карикатурно изображали как тучного близорукого бюрократа с кольцами на толстых пальцах Плешью там, где когда-то сидела фуражка. Такие люди, издевался инженерный труд», «просидели на своем веку десятки стульев», «протерли много брюк», но ничего не создали кроме «собственного Гревшего живота да нескольких детей»{392}. Профсоюзы вели с инженерами ожесточенную борьбу из-за формы. Орган инженерных секций призывал доносить на коллег-«формоносцев» и присылать их фотографии с именами{393}. Инженеры сопротивлялись и протестовали, заявляя, что есть вопросы поважнее того, как одевается инженер. Специалист по фамилии Евфарицкий предложил отчеканить десятки тысяч инженерных значков, а выручку от их продажи употребить для подъема страны. Профсоюз резко возразил: одежда — выражение иерархии и властных отношений, а с ними следует бороться: «Мундиры, фраки, смокинги, визитки — все эти петушиные наряды буржуазии пролетарское общество и без гонений давно похоронило»{394}

Рис. 7. В конечном счете ношение инженерной формы было приравнено к преступлению, и любой «формоносец» отождествлялся с «вредителем» и саботажником. Здесь специалисты изображены в виде змей в инженерных фуражках, и профсоюзный журнал призывает к их уничтожению. Источник: Инженерный труд. 1930. № 7. С. 191

Защитников формы «Инженерный труд» изображал в своем «Паноптикуме» в карикатурном виде — то как белогвардейца, то как нациста с инженерным значком вместо свастики. Чтобы сломить, наконец, сопротивление инженеров и отучить их от ношения формы, ей придавалось значение чего-то преступного; те, кто не желал ее снять, отождествлялись с «вредителями»{395}. Профсоюзный журнал писал по поводу ареста инженеров, носивших форму: «Как же хорошо подходят друг к другу эти два слова — вредитель-формоносец»{396}. Фуражка получила название «шахтинка» — с намеком на процесс против шахтинских инженеров{397}.

Советское правительство в 1928-1931 гг. вело борьбу против всей культуры старой корпорации инженеров, против их организаций, мировоззрения, методов работы, поведения и одежды. Для этого оно сумело воспользоваться набором предрассудков и неприязненным отношением к инженерам, уходившими корнями в царское время. Насилие против инженеров было результатом, с одной стороны, усвоения шаблонных образов врага, навязываемых государством, с другой — трудовых конфликтов. В борьбе против старого инженера стало ясно, что новый, советский инженер должен по всем параметрам отличаться от прежнего, царского: ему надлежит происходить из рабочего класса, одеваться по-рабочему и ориентировать производство в соответствии с представлениями рабочих. Он должен не горбиться над столом в кабинете, производя сложные расчеты, а, движимый верой в социалистическое строительство, разрабатывать проекты и спонтанно находить решение проблем. Старый председатель ВМБИТ Шейн (р. 1882) предложил новый девиз: «Обрабочить инженера и обинженерить рабочего»{398}. Старых специалистов, едва вступивших в пору расцвета, заставляли уступить место новой команде советских инженеров, чьи идеалы звались не Леонардо да Винчи, Уатт и Ломоносов, а Маркс, Ленин и Сталин, которые обретали славу не благодаря тому, что их творения в точности соответствовали проектам, а благодаря разоблачению «бессмысленности» расчетов, мешавших сделать невозможное возможным.

III. РОЖДЕНИЕ НОВОГО ИНЖЕНЕРА

1. Детство

а) Детство рабочего: бедность и эксплуатация

Мужчины и женщины, из которых советская власть намеревалась делать новых людей, происходили из беднейших слоев населения России. Они, как правило, родились около 1905-1906 гг., и первые десять лет их жизни прошли при царе: этот период до 1917 г. был для них беспросветным, печальным временем. В их воспоминаниях он занимает центральное место{399}. Едва ли можно найти инженера, будь то мужчина или женщина, который не рассказывал бы обстоятельно о детских годах, прожитых в царское время. Описание детства превращается при этом в своего рода негатив, на фоне которого позднейшая жизнь при советской власти выделяется как светлое будущее. 1917-й год отмечается как несомненно судьбоносная веха, разделяющая биографию на два отрезка: жалкое существование до революции и прекрасную эпоху после нее.

Такая повествовательная стратегия представляет собой не только художественное средство, позволяющее создать нарастающее напряжение; она свидетельствует о свойственном авторам диалектическом мировоззрении и показывает, насколько они идентифицировали себя с Советским Союзом. Эти инженеры не оставляют никаких сомнений по поводу того, что означало для них социальное восхождение, связанное с превращением из батрака, посыльного или фабричного подсобного рабочего в инженера, партийного работника, заместителя наркома{400}.

Инженер Леонид Игнатьевич Логинов (р. 1902), поставивший себе целью записать воспоминания, «которые стойко сохранились в моей памяти, как очень важные вехи на моем жизненном пути»{401}, начинает свои записки со следующих рассуждений: «В воспоминаниях отдельных авторов нередко встречается такая фраза: "У него не было детства". Мне кажется, говорить так неправильно. Детство было у каждого, но другое дело, какое оно было, плохое или хорошее и какие остались воспоминания от прошедшего детства»{402}.

Логинов понимает, что стоит в ряду многих мемуаристов, и тем не менее считает нужным рассказать именно о своем личном детстве. Он рос вместе с двумя братьями в городе Вязники Владимирской губернии. Его отец служил приказчиком в маленькой лавке, так что семья скромно, но неплохо жила в крошечном домике с садом до тех пор, пока ее глава не заболел туберкулезом. Смерть отца в 1908 г., когда Логинову было семь лет, коренным образом изменила положение: мать с тремя маленькими детьми осталась без средств к существованию. Их приютил дед в селе Никологоры, где мать поначалу зарабатывала в качестве кустаря-надомницы, а позже устроилась ткачихой на текстильную фабрику. Логинов ходил в школу только четыре года, потом и ему пришлось вносить свой вклад в содержание семьи. Он работал на фабрике по двенадцать часов в день, пока в 1913 г. не сбежал от побоев мастера; служил у одного купца, у которого вместе с другими слугами и посыльными ютился на кухне. Затем в 1917 г. будущий инженер нашел работу у своего дяди в вагоноремонтной мастерской в качестве ученика столяра. Логинов на собственном опыте изведал крушение всех основ бытия, наступившее с болезнью и смертью отца. Не имея возможности получить достаточное школьное образование, он не усматривал перспективы когда-нибудь покончить с зависимостью от хозяев-эксплуататоров. Его отец придавал большое значение образованию; он был атеистом, выписывал журналы и оставил детям ящик книг{403}. Логинов видел два выхода из своего положения — образование и революцию. Многие инженеры, подобно ему, подчеркивают, что чтение становилось для них первым шагом на пути к лучшей жизни: «В детстве я очень любил читать книги»{404}.

Логинов читал Некрасова, Крылова и Толстого и надеялся хотя бы у одного из хозяев все же получить настоящее образование. Одновременно он интересовался «революционерами», пытался установить с ними контакт: он восхищался дочерью своего работодателя, которая училась в Петербурге и выглядела «как типичная революцией нерка», и просил дядю познакомить его с революционными идеями{405}

Никита Захарович Поздняк (1906-1982) уделил тернистому пути, по которому он шел ребенком и подростком, значительно больше места, чем Логинов. Поздняк ставит своей главной целью показать, какой жалкой судьбы он избежал благодаря большевикам: «В этих записках описана тяжелая жизнь батрака подростка в наймах на Каховских хуторах, затем радостная встреча бедняками Октябрьской революции, жизнь и учеба беспризорников, детей бедняков в трудовой сельскохозяйственной школе "Червоный казак" в первые годы Советской власти, дальнейшая учеба автора на рабфаке и в столичных вузах»{406}.

Поздняк родился в 1906 г. в селе Агайманы (позднее Фрунзе) близ города Каховка Херсонской губернии, в семье кровельщика и дочери местного церковного старосты. Семья с пятью детьми жила в скромном достатке, пока отца в 1905 г. не арестовали за участие в революционных выступлениях и не подвергли публичной порке. С того времени дома его не видели: до 1914 г. он сидел в тюрьме, а с началом войны был немедленно мобилизован. Мать, с 1905 г. заботившаяся о пропитании семьи, заболела и умерла в 1916 г. В таких условиях Поздняк, как и Логинов, смог посещать школу только четыре года{407}. Он описывает в первую очередь свое бессилие и беспомощность. Если у Логинова все-таки была мать, служившая ему какой-то опорой, то Поздняк чувствовал себя совершенно беззащитным и брошенным на произвол судьбы. Первыми, кто позаботился о нем вместо родителей, по его ощущениям, стали большевики.

Поздняк, так же как Логинов, испытал сильное влияние отца-революционера. Он пишет, что в 1918 г., стоя у его смертного одра, поклялся совершить все, что тот задумал: «В нашей тяжелой жизни я его не винил. Я видел, как он бился для нас, но не его вина, что нам жилось плохо; я боролся за дело, начатое нашими отцами»{408}.

Мемуары Логинова и Поздняка — типичные примеры автобиографических текстов, которые можно найти в Российском государственном архиве экономики. Точно в таком же свете показывает свое бедное детство и выдвижение в советское время Евгений Федорович Чалых (р. 1901), хотя он написал воспоминания только после распада Советского Союза. Это, однако, не заставило его пересмотреть историю своей жизни. Напротив, именно в новых условиях он счел своим долгом подчеркнуть положительные стороны советского строя, которые мемуарист, подобно Логинову и Поздняку, видел в избавлении от бедности: «Советская власть создала условия для получения мной высшего образования, и весь советский период я проработал инженером, активно участвуя в создании и развитии электродной промышленности нашей страны. Теперь… я не могу быть пассивным наблюдателем происходящих в стране политических и экономических перемен, мне хочется продемонстрировать свои инженерные знания и позиции»{409}.

Чалых представляет себя как типичный пример человека, сформировавшегося в советское время, «чистого листа», на котором оставила отметки история его страны. Излагая историю своей жизни, он пытается показать непреходящую ценность культурного наследия Советского Союза. Движимый намерением защитить заветы советского прошлого, а тем самым и собственный жизненный путь, Чалых подчеркивает, как его до сих пор поражает то, что он сумел выбраться из нищеты: «Меня постоянно занимает мысль, как мог деревенский паренек из бедной семьи получить высшее образование, занимать высокие инженерные должности и, наконец, стать доцентом, автором многих монографий и учебников»{410}.

Единственный сын объездчика и прачки, Чалых родился в 1901 г. в Перовске в Сыр-Дарьинской области Туркестана (в Советском Союзе Кзыл-Ординская область Казахстана). Его родители были неграмотны и столь бедны, что соседи говорили о них: «На троих — одна рубашка»{411}.

С 1909 по 1915 г. Чалых ходил в школу, где научился тачать обувь и столярничать, а также читал Пушкина, Тургенева, Толстого и Крылова. За это пришлось внести плату в размере четырех рублей — в довоенное время на эту сумму можно было купить 160 килограммов баранины. Чалых рисует картину крайней бедности, от которой, однако, он сумел избавиться еще до революции. В отличие от Логинова и Поздняка, он не лишился отца, и тот сумел финансировать образование сына. В 1915 г. Чалых решил поступить в учительскую семинарию, тем самым окончательно оставив позади нищету и невежество; «Семинарский период жизни сыграл, как мне теперь представляется, решающую роль в формировании человеческих и моральных качеств… Я любил и люблю свою семинарию». Он научился играть на скрипке и даже имел собственный инструмент — тогда как в родительском доме у него и книг-то ни одной не было{412}.

Мемуары Чалых показывают, что старый стандарт повествования и толкования собственной истории после гибели Советского Союза отнюдь не утратил силу и не сменился новой парадигмой. Точно так же, как Логинов и Поздняк в 1970-х гг., Чалых в 1990-е гг. интерпретирует свою жизнь в Советском Союзе как историю успеха, освобождения от тисков бедности и невежества. И для него Российская империя означала нищету и неграмотность, а советская власть воплощала социальное восхождение.

Такого рода периодизация истории собственной жизни обычно не встречается в воспоминаниях женщин-инженеров. Женщины, которые в массовом порядке пошли в технические вузы позже мужчин, в конце 1930-х гг., принадлежали к поколению, родившемуся около 1915 г., так что у них не было воспоминаний о царском времени. Роль оставленного позади ужасного прошлого играла для женщин-инженеров Гражданская война, заставившая их скитаться и голодать. Поэтому противопоставление «до» и «после» выглядит не столь резко, как в рассказах мужчин, но и женские повествования ясно дают понять, что жизнь вошла в нормальную колею лишь после того, как большевики навели в стране порядок.

Татьяна Викторовна Федорова (р. 1915) вспоминает: «Детство и юность моего поколения — голодное, босоногое…» Она родилась в 1915 г. в Москве и малолетним ребенком пережила голод во время Гражданской войны. Отец рано умер, мать с тремя детьми бежала от голода в провинцию — на Дон. Там она работала в сельской больнице, в комнате при которой вся семья и жила. Топили печь шелухой от семечек с близлежащего маслобойного завода, шили пальто из старых одеял, пекли лепешки из картофельных очистков: «Что такое сахар — мы не знали, но зато как вкусна и сладка печеная свекла!»{413}

Бедность не позволила семье даже справить старшей сестре Татьяны приданое. Зато будущий инженер Федорова имела возможность посещать школу в деревне и продолжить учебу по возвращении в Москву в середине 1920-х гг. Она очень четко отделяет свою собственную судьбу от участи матери и сестры: мать была талантлива, любила книги и театр, но не имела возможности свои таланты реализовать. И старшей сестре не выпало никакого другого шанса, кроме замужества и превращения в домохозяйку и мать. Сама же Татьяна Викторовна стала первой женщиной в семье, перед которой открылась возможность получить образование{414}.

О голоде, холоде и тифе во время Гражданской войны, с одной стороны, и получении образования — с другой, рассказывает также Тамара Богдановна Кожевникова, урожденная Оденова (р. 1917). Ее отец завершил обучение на врача после Октябрьской революции; она не дает информации о своем социальном происхождении, но описывает жизнь в бедности, свойственную детям рабочих. Кожевникова родилась в 1917 г. в Кахетии, была единственным ребенком и пережила Гражданскую войну в Одессе, где дом ее родителей подвергся обстрелу, так что им пришлось бежать в Батуми. В детстве она даже представить себе не могла, что когда-нибудь сможет наесться досыта. Отец утром приносил с работы мешочек кукурузной муки, которой должно было хватить на весь день на семью из трех человек. Тамара все время бегала босиком и свою первую пару туфель не решалась надеть: ей казалось, что они слишком хороши для этого. Начало учебы в школе в 1925 г., которое долго откладывалось из-за смут Гражданской войны, она описывает как желанное событие, знаменовавшее окончание нищеты: «И вот наступил долгожданный день, когда я пошла в школу…»{415}

Федорова повествует, как ей удалось избежать типичной для женщины судьбы, Кожевникова рассказывает, что всегда вела себя по-мальчишески: ей было скучно играть с другими девочками, и больше всего она любила бродить по горам со своей собакой. Но и ей пришлось сопротивляться предлагавшемуся стереотипному выбору: вопреки желанию родителей, она отказалась стать врачом, решив, что будет строить самолеты{416}. Обе женщины подчеркивают тем самым, что преодолевали наследие прошлого в двойном плане: с одной стороны, бедность и неграмотность, с другой — традиционное представление о роли женщины.

К этой группе инженеров из рабочего класса можно причислить еще двух человек, хотя они и не являются выходцами из непривилегированных слоев. Но, как ни удивительно, будучи детьми тех, кого называли «трудовой интеллигенцией», они в повествованиях о своей жизни следуют той же схеме, что и Логинов или Чалых, дают те же оценки и приходят к тем же выводам. Инженеры Гайлит и Яковлев принадлежат к представителям старой буржуазии, которые примкнули к большевикам, стали (или уже были) убежденными коммунистами и приняли участие в строительстве советского государства. Такая позиция, отражающаяся в их биографии, имела решающее значение для изображения и интерпретации собственной истории: Яковлев и Гайлит не только повторяли этапы жизненного пути своих коллег из рабочих, но и писали свои воспоминания по одинаковому с ними образцу. Хотя они не терпели материальной нужды, царское время под их пером предстает, во всяком случае, некой доисторической, отжившей, седой древностью, после преодоления которой только и началась по-настоящему их жизнь.

Андрей Андреевич Гайлит (р. 1905) был сыном латышского техника-транспортника. Его отец рано умер, оставив мать с двумя детьми. Правда, эта женщина, дипломированная медсестра, имела меньше проблем с пропитанием детей, чем матери Логинова, Поздняка или Федоровой. Семья переехала в Гатчину под Петербургом, где Гайлит провел безоблачное детство с мальчишескими шалостями, игрой в футбол и чтением книг{417}.

Отец Александра Сергеевича Яковлева (1906-1989) окончил Александровское коммерческое училище и до 1917 г. работал в нефтяной фирме «Товарищество братьев Нобель» в Москве. Хотя у Яковлева были дорогие игрушки и возможность учиться в одной из лучших частных гимназий Москвы, он уверяет, что семья, состоявшая из пяти человек, жила очень стесненно и страдала от постоянного шума толкучки, находившейся поблизости. Он подчеркивает свою близость к рабочему классу, ссылаясь на прадеда, волжского крепостного, упоминает деда, державшего маленькую свечную лавку у Ильинских ворот в Москве. Тем не менее у него имелись совершенно другие перспективы на будущее, чем, например, у Логинова, Поздняка или Федоровой, об этом говорят хотя бы слова его матери, не сомневавшейся, что ее сын когда-нибудь станет техником{418}.

Записки Яковлева и Гайлита свидетельствуют, что инженеры усвоили общепринятый стиль жизнеописания. Хотя в основе жанра лежал образ бедного рабочего в качестве героя, его можно было приспособить и для нужд инженеров, обладавших совершенно другой родословной. Решающее значение имели в конечном счете не события и родословные, а лишь их оценка и классификация.

б) Буржуазное детство: без забот и тревог

Совершенно по-иному оценивают царское время инженеры из буржуазных семей, которые относились к большевикам неприязненно или враждебно и с радостью остались бы в дореволюционной эпохе. Они тоже делят свою жизнь на две части, однако при этом за первой, счастливой, следует пора ужаса и смертельной угрозы. Они рисуют чудесное, беззаботное существование при царе, которое с известными ограничениями продолжалось еще и после 1917 г., но самое позднее в 1928 г. резко оборвалось. Данные авторы следуют определенному стереотипу, распространенному уже среди дворянства и буржуазных слоев XIX в., как правило, изображавших детство «золотым веком» в жизни каждого человека{419}.

Эти инженеры часто были детьми инженеров царского времени, которые, как Бардин или Угримов, продолжали работать при большевиках, поскольку любили свою профессию и технику и полагали, что смогут абстрагироваться от политической ситуации. Стремление сосредоточиться только на своем деле, оставляя за скобками политические события, во многом переняли и дети старой интеллигенции.

Анатолий Павлович Федосеев (р. 1902) — сын одного из таких инженеров, который хоть и отрицательно относился к советской власти, но не мог отказаться от заманчивых предложений работы. «Таким образом, — пишет Федосеев, — по-современному его можно было бы назвать прагматиком»{420}.

Отец Федосеева принадлежал к числу так называемых практикой и, не имея высшего образования, прошел путь от техника в петербургском Мариинском театре до инженера в отделе зерновых запасов Государственного банка{421}. Однако по-настоящему интересную и выгодную работу он стал получать только после революции и не отвергал ее. Напротив, в 1920-е гг. он пользовался возможностью переходить с одного предприятия на другое, знакомиться с новыми го родами и производственными мощностями. Политика для него была почти табу. Федосеев сообщает, что в их семье в 1920-е гг. никогда не говорили о текущих событиях, не читали газет, а отец лишь кратко высказался по поводу рева фабричной сирены, возвестившей о смерти Ленина: «Кажется, этот бандит Ленин умер»{422}.

Отец Федосеева — типичный сменовеховец, ратовавший за восстановление страны, не желая при этом заботиться об интересах властителей. Анатолий, самый старший из трех детей, родился в 1910 г. в Петербурге. Его мать владела пошивочной мастерской. Благодаря хорошим должностям, которые занимал отец, у Федосеева было счастливое детство. В дореволюционные годы семья жила в Петербурге, в большом доме на Английском проспекте (позже проспект Маклина), сдавая часть жилья поднанимателю, который приносил детям шоколад, и держала воспитательницу для младшей дочери. Эта мирная и уютная жизнь продолжалась поначалу и после 1917 г. Федосеевы бежали от революции в провинцию и пытались там как можно дольше вести прежнее существование: «Тогда еще можно было в какой-нибудь глуши натолкнуться на людей, которые ничего не знали ни о революции, ни о новой власти. Таким образом и нашей семье… удавалось избегать прямого соприкосновения с новыми порядками и новыми властителями»{423}. Они обосновались в кубанской станице близ Екатеринодара (позднее Краснодар), в стороне от Гражданской войны и голода, в просторном деревянном доме с фруктовым садом: «Сейчас наша тогдашняя жизнь кажется каким-то чудом. По всей стране бушевал пожар гражданской войны. Свирепствовали голод и разруха… А здесь, на Кубани, шла нормальная спокойная жизнь»{424}.

Федосеев отмечает, что родители всякий раз находили светлые и большие квартиры, не шедшие ни в какое сравнение с жильем, которое доставалось ему в дальнейшем. Переезжая в 1920 г. в Москву, в 1923 г. в деревню Кувшиново в Тверской губернии или в 1925 г. в Дубровку на Неве, они поселялись то в великолепно спланированной, залитой солнцем квартире, то в доме с садом на реке. Семья Федосеевых держала домработницу и, как подчеркивает автор мемуаров, имела очень высокий жизненный уровень. Сам Федосеев наслаждался беззаботным существованием в деревне, летом ловил раков в реке, зимой катался на лыжах. Он не только посещал общеобразовательную школу повышенного типа в Ленинграде, но его отец также целенаправленно пробуждал в сыне интерес к электротехнике, выписывал для него специальные журналы и делал вместе с ним радиоприемник. Целые ночи Федосеев проводил перед приемником в поисках передач из Берлина-Кёнигсвустерхаузена, Парижа или Рима.{425} По его словам, лучшим в его жизни был период нэпа, об этих годах он сохранил немногие, но самые прекрасные воспоминания{426}. В то же время в противоположность детям рабочих он настаивает на том, что ничем не обязан советской власти, а, напротив, постоянно оказывался в конфликте с ней, хотя и старался не думать о политике{427}.

Рис. 8. В.А. Богдан, урожденная Иванова (р. 1911), в Ростове-на-Дону, нач. 1940-х гг. Источник: Богдан В.А. Мимикрия в СССР Воспоминания инженера, 1935-1942 годы, Ростов-на-Дону. Франкфурт-на-Майне, 1982

Жизнь Валентины Алексеевны Богдан, урожденной Ивановой (р. 1911), начиналась примерно так же, как у Федосеева. И она охотно законсервировала бы мир таким, каким он представлялся ей в детстве. Ее семья, подобно семье Федосеева, пыталась не идти на контакт с советской властью и игнорировать политические события. Сыновья у них в роду традиционно шли в священники, и только отец Богдан порвал с этой традицией, став машинистом локомотива. Дети воспитывались в религиозном духе и в соответствии со старыми ценностями; когда Богдан в 1929 г. покинула родительский дом, ей пришлось пообещать матери, что она будет молиться каждый день{428}. Ивановым позволяла терпеть систему религиозная, аполитичная позиция, а муж и свекор Богдан занимали позицию сменовеховцев. Свекор был всемирно известным ученым-агрономом, руководившим научными опытами в засушливых районах Поволжья и после революции отвергшим приглашение американцев: «Если бы все мы уехали за границу, кто бы учил наших, русских молодых людей? Так бы и росли дикарями»{429}. Сходными аргументами муж Валентины, Сергей Васильевич Богдан, тоже ученый-аграрник, оправдывал свою жизнь и работу в Советском Союзе: «Я не для них [большевиков] работаю, я работаю для студентов. Если мы, учителя, перестанем честно и хорошо учить нашу молодежь из-за того, что считаем советскую власть плохой, к чему это приведет?»{430} Сама Богдан не отличалась особой религиозностью и не чувствовала себя призванной служить своей стране. Она характеризует себя как аполитичного человека, желавшего наслаждаться жизнью, мало заботясь о внешних условиях: «Я никогда не хотела и не буду принимать активного участия в политике. Жизнь коротка, и есть много других, более интересных для меня возможностей ее заполнить»{431}.

Богдан немногое сообщает о своем детстве, однако не оставляет сомнений относительно того, что до революции ее семья жила скромно, но в достатке. Она росла на хуторе Романовском (позднее г. Кропоткин) на Кубани; отец работал в железнодорожном депо, мать заботилась о пятерых детях и вела домашнее хозяйство. Семья занимала очень просторный каменный дом с шестью комнатами, при котором был большой сад. Само собой разумелось, что дети должны окончить школу Богдан изначально не приходилось бороться за то, чтобы учиться, — образование входило обычной и неотъемлемой частью в ее планы на будущее{432}.

Инженеры, происходившие из старой интеллигенции, но не эмигрировавшие рано или поздно за границу, подобно Федосееву или Богдан, не так резко акцентируют значение вехи, которой стали для них 1917 и 1928 гг. Они тоже описывают безоблачное детство, не противопоставляя его, однако, своей жизни при советской власти. Отцы Таисии Александровны Иваненко, урожденной Васильевой (р. 1913), и Людмилы Сергеевны Ваньят, урожденной Криц (р. 1919), до определенной степени были увлечены большевиками. Они руководствовались не только прагматическими соображениями, но и в действительности проявляли лояльность к новому строю. Ваньят, говоря об отношении ее отца к большевикам, замечает: «Люди были в то время очень терпимы»{433}. Иваненко соглашается: «Интеллигенция всегда была лояльна к советской власти, очень лояльна и честно работала»{434}. Обе женщины, пользуясь прилагательными «терпимый» и «лояльный», обозначают специфическую позицию старых инженеров, толерантную в том смысле, что они признавали за каждым право на собственные мерки и способы поведения, а следовательно, рассматривали и большевиков как группу, действовавшую по своим правилам, о которых им, инженерам, судить не подобало. Александр Гаврилович Васильев (1885-1937) работал директором дворцовой Гатчинской электростанции, отапливавшей царскую резиденцию, оранжерею и больницу. Таисию, родившуюся в Гатчине в 1913 г., отец после революции отправил вместе с матерью и сестрой к родственникам на Север, желая обезопасить их в эпоху революционной смуты. Васильев сохранил свое положение, большевики ценили его как крупного специалиста и даже наградили статусом «красного директора»{435}. Только в конце Гражданской войны он привез семью обратно, и с того времени жизнь их протекала относительно безоблачно. Иваненко играла в Гатчинском дворце и парке, где чувствовала себя как дома. Для нее, так же как для Богдан и Федосеева, обучение в гимназии являлось делом вполне естественным и само со. бой разумеющимся{436}.

Сергей Ильич Криц до и после 1917 г. был инженером и заместите, лем уполномоченного Китайско-Восточной железной дороги в Чите. Его жена Татьяна Дмитриевна Щербина, получившая педагогическое образование в институте благородных девиц, позаботилась дать обе. им дочерям превосходное образование в соответствии с гуманистическими идеалами. Людмила ходила в гимназию, музицировала, учила английский и китайский языки. Летом девочки играли в большой и настольный теннис, зимой катались на коньках.{437}

в) Прагматики

Наконец, есть еще одна группа инженеров, которые переломную веху не отмечают и не рассказывают о своей жизни ни как о явном поступательном движении, ни как о столь же явном движении под уклон. В отличие от Иваненко и Ваньят, они не относили себя со всей определенностью к представителям буржуазных слоев, но и не стремились, подобно Яковлеву или Гайлиту, выглядеть частью рабочего класса. Если в воспоминаниях тех, с кем мы знакомились до сих пор, события развиваются всегда в двух плоскостях, политической и личной, то в данных повествованиях более высокий уровень в качестве мерила и отправной точки отсутствует. Эти люди демонстрируют равнодушие к политической ситуации; для них имеет значение только собственное положение в тот или иной момент. Соответственно оценка большевиков у них меняется в зависимости от удовлетворенности собственной жизнью. Их можно назвать «прагматиками» или, с некоторым негативным оттенком, «попутчиками».

Подобную позицию, свободную от политических принципов или классовой идеологии, можно обнаружить в воспоминаниях Константина Дмитриевича Лаврененко (р. 1908). Они со старшим братом выросли в деревне под Киевом. Отец их учительствовал в сельской школе, мать заботилась о детях и хозяйстве. Детство у Лаврененко было счастливое, он ходил в школу, любил математику и физику и с восторгом читал Пушкина и Гоголя. Летом удил рыбу на реке, а позже подрабатывал слесарем на торфоразработках{438}. Лаврененко описывает беззаботное, беспечальное детство, не превращая, однако, это в аргумент и не причисляя себя к определенной группе. Он рассматривает каждое из событий в отдельности, вместо того чтобы выстраивать их в прямую линию своей жизни.

Герман Васильевич Розанов (р. 1915) также решительно воздерживается от политического самоопределения. Он — сын учившегося в Казанском университете саратовского юриста, чью только что начатую административную карьеру внезапно прервала революция. Но родители Розанова сумели как-то устроиться, и это для него главное. Мать закончила педагогический институт и нашла место делопроизводителя. Все негативное и угрожающее, пережитое Розановым, не вызвало в нем принципиально отрицательного отношения к большевикам{439}.

Наконец, Даниил Исаакович Малиованов (р. 1911) однозначно вспоминает 1930-е гг. с наслаждением, так как они принесли ему определенное благосостояние и личное счастье. Он не боролся за то, чтобы получить образование или преодолеть наследие царского прошлого, как дети рабочих, а ставил себе вполне конкретную задачу обеспечения собственного материального блага. Он положительно относился к советскому государству и партии, поскольку мог с их помощью добиваться своих целей. Малиованов родился в 1911 г. на Украине, в Елизаветграде (позднее Кировоград), с 1925 г. жил с родителями в центре Донбасса в Юзовке (впоследствии Сталино, с 1961 г. Донецк), отец работал бухгалтером, мать занималась домашним хозяйством{440}.

Эти трое не сообщают, как у них в родительском доме относились к советской власти. Богдан, Федосеев, Ваньят и Иваненко считали себя «аполитичными», так как не жаждали иметь дело с политикой и не хотели, чтобы их втягивали в нее большевики, но в действительности представляли определенное политическое мнение. Лаврененко, Малиованов и Розанов были «аполитичны» в том смысле, что не выработали на основе собственных идеалов принципиального мнения относительно большевиков. Они довольствовались оценкой ситуации, в которой находились в каждый конкретный момент. Федосеев изображает своего отца «прагматиком» по его действиям, эти же люди были прагматиками во всех отношениях.

Дети старой интеллигенции и буржуазии провели детство в условиях относительного благосостояния и безопасности. Родительский дом выполнял для них функцию кормильца, защитника и образовав тельного учреждения. Этот базовый опыт сказывался на их последующем существовании и принципиально отличался от опыта, накопленного выходцами из рабочего класса. Последние не обрели в годы детства фундамента, на котором могли успешно строить дальнейшую жизнь, первые же получили все необходимые предпосылки. Соответственно Федосеев и Богдан сравнивали свою жизнь в советское время с воспоминаниями о царском времени и оценивали ее отрицательно. Большую роль играло и мировоззрение, прививавшееся будущим инженерам в родительском доме. В случае Федосеева и Богдан это была четкая позиция неприятия новой власти. Ваньят и Иваненко, напротив, видели, что их отцы охотно сотрудничают с большевиками. В детстве, да и позже, все они приобретали опыт, очень сходный в структурном отношении, но одни рано или поздно приходили к выводу, что должны покинуть страну, тогда как другие полностью так и не порвали с Советским Союзом. А такие инженеры, как Розанов, Малиованов и Лаврененко, не переняли от родителей определенного отношения к советской власти, и позже у них не сформировалось о ней принципиального мнения, независимого от конкретных событий. Их позиция всегда была связана с текущей политикой.

Хотя в описаниях «прагматиков» революция не выглядит судьбоносным для них событием, общее для всех инженеров, будь то выходцы из рабочего класса или из интеллигенции, заключается в том, что они воспринимали 1917 или 1928 г. как веху, отделявшую «светлую» эпоху в их жизни от «темной».

2. На переломе

а) Как закалялась сталь

С учетом отрицательного опыта детства при царе, означавшего застой, монотонность и бесперспективность, революция и Гражданская война обещали детям рабочих движение, перемены и будущее. Для многих авторов мемуаров события 1917 г. как поворотный пункт имеют столь важное значение в их жизни, что они ведут рассказ о ней со времен Гражданской войны. Матвей Савельевич Смирнов (1902-1988), впоследствии заместитель министра энергетики РСФСР, начинает свое жизнеописание словами: «На фронт гражданской войны я ушел в июне 1919 г. добровольцем. Эти месяцы были, пожалуй, самыми критическими для Южного фронта Красной Армии и для всей страны»{441}.

Смирнов подчеркивает тем самым не только то, что лишь после революции для него началась настоящая жизнь, но и то, что интересы советской власти он понимал как свои собственные. Точно такую же позицию можно обнаружить и у Л.И. Логинова: «1918 год был годом тяжелых испытаний советской власти»{442}. Логинов, как и многие другие, соединил свою судьбу с советской властью, т. е. связал шанс на избавление от печального прошлого с будущим большевиков. Поначалу он вступил в группу по обучению стрелковому делу, в октябре 1918 г. стал бойцом «продотряда», которые создавались для борьбы с кулачеством, спекулянтами и мешочниками. Дом покинул тайком, так как не хотел видеть слезы матери: «Так закончилось мое детство»{443}. Это утверждение имеет двоякий смысл: с одной стороны, Логинов в 16 лет стал взрослым, а с другой — навсегда оставил позади прошлое, все, что пережил в царской России. С учетом этого следует понимать и другое его высказывание: «Самым важным событием в моей жизни… было вступление в марте 1919 г. в ряды партии большевиков»{444}.

Почти все инженеры в точности повторяют эти слова. От них, однако, не следует отмахиваться как от пустой фразы, просто нужно толковать их в определенном контексте. Для Логинова вступление в партию подтверждало, что старая жизнь осталась позади. Тем самым он заключил с большевиками пакт, предусматривавший, что он будет сражаться за них, а партия, со своей стороны, позаботится о нем. На данном фундаменте он строил всю свою будущую карьеру В этом смысле вступление в партию действительно стало в его жизни поворотным пунктом.

До революции Логинов сталкивался с трудностями в поисках своего места в жизни, в армии же, где он служил до 1923 г., почувствовал свою востребованность, ощутил, что его воспринимают всерьез. Среди сплошь неграмотных солдат он выделялся умением читать и писать и быстро продвинулся — от политинструктора до комиссара по снабжению стрелковой бригады, затем стал комиссаром. Он участвовал в подавлении крестьянских восстаний в Пензенской губернии, воевал против «банд Антонова, Серова, Сарафанкина и других»{445}. В результате он оказался связанным с партией не только на бумаге, но и в известной степени скрепил союз с большевиками кровью.

Н.З. Поздняк также описывает революцию как поворотный момент в своей жизни, правда, не сразу дает ей безоговорочно положительную оценку: «Гражданская война в это время продолжалась. Мы ничего толком не знали о положении в стране. Но нетерпеливо ждали прихода Красной Армии. Зимой 1918-1920 гг. Агайманы были заняты кавалерией Красного казачества под командой В.М. Примакова. Радости не было конца, хотя в моей жизни изменений не произошло»{446}. Он проводит различие между политическими переменами, которые однозначно приветствовал, и своим личным положением, которое менялось лишь постепенно, а поначалу даже ухудшилось. Во время Гражданской войны умерли его отец и два брата. Он остался один с младшим братишкой. Братишку принял к себе дядя, враждебно относившийся к самому Поздняку, а последнему пришлось отправиться в Каховку и наняться в батраки. «Кулак», как Поздняк с полным основанием называл своего хозяина Назара Пизныка, заставлял его работать с раннего утра до позднего вечера, бранил и грозил кнутом. Теплую одежду, получаемую от хозяина зимой, надо было отрабатывать летом. Во время голода в начале 1920-х гг. мучитель услал Поздняка в отдаленное и глухое место, но тот, несмотря на снег и лед, сумел вернуться назад. Когда новое правительство урегулировало, наконец, оплату батраков и Поздняк впервые получил в качестве вознаграждения лошадь и мешок зерна, дядя немедленно забрал все это себе{447}

Поздняк то упрекает большевиков за равнодушие к его личной судьбе, то занимается самокритикой: дескать, прежде всего следовало самому научиться вести себя как подобает коммунисту[9]. С одной стороны, он восхищается советской властью: «Октябрьская революция принесла с собой гуманизм: при штурме Зимнего дворца каждая капля крови имела значение для того, чтобы отсрочить победу, если только в результате этого можно было спасти человеческую жизнь»{448}. С другой стороны, сетует, что красноармейцев не заботило его положение угнетенного батрака, они даже сами гоняли его с поручениями и заставляли чистить сапоги, когда останавливались в Агайманах. К возмущению Поздняка, «кулаки» сумели скрыть от красноармейцев свои бесчестные поступки. Его хозяин Назар заявил, что взял в дом сироту из любви к ближнему, и добился благодаря этому мягкого отношения к себе солдат{449}. Однако Поздняк не хочет взваливать ответственность за это на большевиков, он пишет: «Наконец установилась Советская власть, но она была занята более важными делами, и мы все еще оставались батраками, глупыми и неопытными»{450}.

Наконец, Поздняка, как и Логинова, охватила жажда деятельности. В марте 1920 г. в возрасте 14 лет он вместе с несколькими лошадьми, которых украл у хозяина, присоединился к Литовскому батальону Красной армии. Поздняк участвовал в боях против армии Врангеля под Севастополем, доставлял патроны к линии фронта и вывозил раненых. В результате взрыва его ранило в ногу, и, оставшись на поле боя, он попал в плен к белым. После выздоровления белые заставляли его работать на строительстве оборонительных сооружений, пока ему не удалось бежать. Об отсутствии у него четких ориентиров говорит то обстоятельство, что он не нашел иного выхода, кроме как вернуться к своему «кулаку» и дожидаться лучших времен{451}. По прошествии пяти лет батрачество Поздняка закончилось 1 октября 1924 г.; впервые он получил вознаграждение в советских деньгах{452}. Но внезапно наступившая свобода страшила его: «Я был волен идти куда угодно. Вместе с тем было страшно и беспокойно, так как меня нигде и никто не ждал. Никому я не был нужен»{453}.

Поначалу он вновь отправился на рынок рабочей силы в Каховку и провел несколько дней в землянке, не зная, куда податься. Он понятия не имел ни о комсомоле, ни об украинских комитетах бедноты (комнезамах). В конце концов, он опять вернулся в родное село Агарьманы и снял на заработанные деньги комнату у одного крестьянина.

Поздняк и Логинов описывают встречу с революцией и Гражданской войной как жизненно важный опыт. Учитывая беды, перенесенные прежде, и драматизм наступивших событий, подчеркнутое значение этого поворотного пункта ни в коем случае не кажется преувеличенным. Различие между Логиновым и Поздняком заключается в том, что первый не позволил новой ситуации сбить себя с толку, тогда как второй на некоторое время полностью утратил ориентацию. В глазах Поздняка его положение противоречило надеждам, которые он возлагал на новых властителей. Если Логинов демонстрирует однозначную и бесспорную приверженность большевикам, то Поздняк показывает, что ему пришлось преодолеть много ступеней, чтобы приблизиться к своим новым защитникам. Несмотря на это различие, оба — люди, в буквальном смысле слова «выслужившиеся» из низов благодаря партии. Логинова в 1923 г. уволили из армии: «Основной причиной было то, что армия переходила на мирное положение. Для армии требовались квалифицированные, хорошо подготовленные командиры и политработники. Я прекрасно понимал, что моих знаний для дальнейшей работы в армии было недостаточно… Я же был молод, у меня еще все впереди. Нужно было учиться. Помню, что при заполнении анкеты для получения партбилета в 1919 г. я почему-то в соответствующей главе написал о желании получить агрономическое образование»{454}.

Логинов уже здесь подчеркивает, что ощущал недостаток у себя знаний и стремился получить высшее образование, но поначалу, как и ранее, полностью предоставил себя в распоряжение партии. В 1922 г» во время войны, он познакомился со своей женой Ф.И. Лобановой» которая работала в библиотеке политотдела армии и изучала медицину в Саратовском университете. Он поехал за ней в Саратов, пришел к секретарю губкома, и тот предложил ему подать заявление на должность университетского секретаря по студенческим делам. Таким образом, Логинов оказался в центре борьбы между старой аполитичной профессурой и коммунистами за преобладающее положение в университете. Так же как для Поздняка само собой разумелось, что его хозяин — «кулак», Логинов не сомневался в наличии «чуждых элементов», которых следовало «ликвидировать» или «вычищать». Ему удалось, с гордостью пишет он, убедить старого беспартийного директора в том, что он как нельзя лучше подходит для занятия вакантной должности{455}. Во время первых больших чисток в вузах, проводившихся в 1924 г., он действовал в качестве председателя комиссии по чистке на юридическом факультете: «Когда комиссия по чистке закончила свою работу, оказалось, что 40% студентов нужно было исключить… Следует отметить, что провинциальные вузы действительно были весьма засорены не только чуждыми, но и враждебными элементами. Это поручение партии было очень ответственное… Ожидались даже организованные антисоветские выступления. На стенах помещений университета, особенно в уборных, появились надписи с угрозами в адрес членов комиссии по чистке. Немало таких угроз было и в мой адрес»{456}. Логинов сражался на передовой за дело партии не только в университете. Партийные поручения вновь и вновь отодвигали на задний план изучение юриспруденции, ради которого он и записался в университет. В 1923 г. после Гамбургского восстания ожидали революцию в Германии и предполагали послать войска на границу, городской военком пригрозил призвать и Логинова. Этого призыва он избежал, зато в 1924 г. был мобилизован на партийную работу в деревне. Логинов дает понять, что хотя он целиком и полностью поддерживал меры партии, но не забывал и о собственных интересах и пытался их отстаивать. Однако саратовская парторганизация не приняла во внимание его личные желания: «Я просил учесть, что я студент, жена моя тоже студентка, у нас только что появился ребенок, просил изменить решение, но все мои доводы успеха не имели… В сентябре меня вызвали в Губком партии и сообщили, что я должен выехать в г. Аткарск для участия в работах Уездной партийной конференции… Единственное, — мне пообещали, — что годика через два, когда наладишь дело, которое тебе поручаем, тогда вернем тебя обратно, чтобы мог закончить образование»{457}. В Аткарске, находящемся в 90 км от Саратова, Логинова избрали в уездный комитет партии, и он полтора года проработал заведующим отделом пропаганды и агитации. Он создал сеть лекторов, выступавших с докладами и отвечавши на вопросы слушателей о том, как при коммунизме будет обстоять дело с налогами, семьей, наследством и т. д. Он так хорошо выполняв свою задачу, что его пригласили в губком на должность ответственного инструктора отдела пропаганды и агитации. Хотя Логинов считал проведенное в Аткарске время «интересным» и пишет, что сохранил «хорошие воспоминания» о своей работе, в 1926 г. он вое. пользовался первой же возможностью, чтобы освободиться от этих обязанностей и завершить образование{458}. Он достаточно послужил партии — пять лет в армии, год в университете в качестве выразителя ее интересов и еще два года пропагандистом в деревне. Теперь, наконец, его желание — непременно учиться — удовлетворили.

Поздняку, подобно Логинову, также пришлось приложить большие усилия, чтобы заслужить и отвоевать себе место в вузе. Вернувшись в Агайманы, он для начала вступил в 1924 г. в комсомол. Сам еще не обретший твердых ориентиров и новой родины, он ощущал глубокое уважение к свойственной комсомольцам уверенности в себе: «Большое впечатление оставила у меня комсомольская работа в селе Агайманах. Состояла ячейка ВЛКСМ из сельских ребят и девушек, но сколько у них было хороших порывов, какой у них был высокий и чистый моральный облик, скромность и ясное понимание своих высоких задач и обязанностей»{459}.

Тем не менее он считал, что и его товарищи пока вели себя не как «настоящие» большевики. Молодые, неопытные люди, хоть и стали представителями партии, все же не были застрахованы от ошибок. Поздняк отмечает здесь также, что сам не соответствовал собственным требованиям. Так, его делегировали в сельсовет, но, будучи «наименее образованным» среди всех, он чувствовал, что эта работа ему не по силам. Комсомольцев он критиковал за «создание клик»» за то, что «варятся в собственном соку». И он, и его товарищи отличались чрезвычайным радикализмом: «Читали мы в то время только литературу политическую, серьезную и презирали тех лиц, которые читали в то время романы или другую художественную литературу и ходили на танцы. Конечно, это было наше некоторое заблуждение но в основном мы были правы, так как нужно было быстрее победить разруху, голод, нужду, безработицу и удержать наши революционны завоевания»{460}. Ярчайшим свидетельством незрелости других комсомольцев для Поздняка стало то, что они ввиду свирепствовавшей тогда безработицы желали наняться к его бывшему хозяину и требовали у него адрес. Поздняк упрекает и самого себя: «Я тоже обрел это самосознание советского человека не сразу. Долго над моим сознанием тяготело внушение "так на роду написано", "такая доля"»{461}.

Рис. 9. Н.З. Поздняк (1906-1982; стоит, крайний слева) с группой комсомольцев в родном селе Агайманы, 1925. Источник: РГАЭ. Ф. 372. Оп. 1. Д. 110. Л. 41

Комсомол снабдил Поздняка первыми ориентирами, но он еще долго не находил своего места. В конце концов, в 1925 г. секретарь комитета комсомола, к его большой радости, раздобыла ему путевку в созданную для беспризорных детей трудовую колонию и сельскохозяйственную школу «Червоный казак» в Акимовском районе Мелитопольского уезда. Хотя это заведение, где дети полдня работали в хлеву, на конюшне и в саду, а полдня учились, было совершенно запущено, Поздняк скоро почувствовал себя здесь как дома{462}. Благодаря комсомольскому билету он стал важной персоной в глазах других детей, никогда еще не видавших такого документа. Он проявил задатки лидера и организатора, обеспечив коллективные рейды по уборке территории, здания и, наконец, помывке самих детей{463}. В школе они размышляли о том, какой будет жизнь при коммунизме, и устраивали «красные крестины»{464}. Поздняк с наслаждением вспоминает это время, не в последнюю очередь именно потому, что, по его мнению, в колонии у него выработались правильные навыки поведения коммуниста: «В моей жизни этот школьный период оставил неизгладимый след, потому что в этот период своей жизни, после длительного периода найма, я почувствовал сладость труда на себя и на всю советскую власть»{465}. В 1927 г. Поздняка приняли в партию, по его словам — «важнейшее событие»{466}. Вступление в партию и для него стало символом обретения родины и своего места под солнцем.

Впрочем, Поздняк, как и Логинов, показывает отрицательную сторону своей привязанности к партии — последняя не давала ему идти туда, куда он хотел. В 1926 г. его избрали секретарем сельсовета, затем направили в райком, а в 1927 г. назначили секретарем Акимовского райкома комсомола, а также заведующим отделом пропаганды и агитации. Поздняк чувствовал, что все эти новые задачи для него слишком тяжелы: «Здесь работы было непочатый край, и я просил, чтобы с меня сняли хотя бы часть работы… Порой я завидовал тем нашим парням, которые уединялись с нашими девушками на задних скамейках большого зала или на скамейках в саду и вели задушевные разговоры»{467}. Поздняк точно так же охотно защищал дело партии, но не собирался забывать о собственных интересах. Особенно трудно ему было оставить детскую колонию, поскольку пост секретаря райкома комсомола требовал переезда в Акимовку: «Ячейка комсомола "Червоный казак" устроила мне хорошие проводы, и здесь все считали, что это правильно и логично, но мне было тоскливо. Было действительно тяжело расставаться»{468}. На новом месте его ждала монотонная административная деятельность. В борьбе против кулаков и нэпманов, мелких предпринимателей и коммерсантов он выполнял задачи народного следователя: «Все лето я писал протоколы, решения, постановления и другие документы. Я не курил, не делал перерыва. Ночью чувствовал себя смертельно усталым… Только по воскресеньям я шел на реку и читал там книгу… Мои хозяева, как и некоторые комсомольцы, думали, что я тоскую по дому»{469}. Поздняк действительно тосковал по школе и прежней комсомольской ячейке. Уже в июле 1927 г. он подал просьбу о разрешении продолжать учебу Члены райкома выразили удивление и безуспешно попытались увлечь его «романтикой работы агента и следователя по уголовным делам»{470}. Наконец, он получил от окружного отдела народного образования направление на рабфак в Днепропетровске. Это был для Поздняка долгожданный момент, ради которого он тяжко трудился: как и Логинов, служил в Красной армии, пусть и недолго, участвовал в создании комсомольской ячейки в родном селе, был секретарем комитета комсомола, политинструктором, следователем. Оба мемуариста показывают, до какой степени они идентифицировали себя с партией, не умалчивая и о том, что задачи партии отчасти могли быть выполнены только за счет их собственных интересов. Логинов не видит нужды анализировать этот диссонанс между его устремлениями и партийными заданиями, Поздняк же и здесь пытается найти объяснение: «Что касается интереса к общественной работе, то он сложился в силу необходимости и важности ее в нашей тогда новой жизни, но самостоятельного значения общественная работа никогда не имела. Моя комсомольская работа была связана с переходящим возрастом»{471}.

Конфликт между необходимостью следовать распоряжениям партии и собственными, порой совершенно иными желаниями — частый сюжет в мемуарах инженеров. Большинство из них, описывая свои чувства, говорят, что верили партии, как родителям, которые всегда желают для детей только блага. Инженер Андрей Ефимович Бочкин четко сформулировал эту мысль: «Сегодня, если я размышляю о пройденном пути, состоявшем из множества воспоминаний, когда далеко не всегда принимались во внимание мои желания, и из множества выговоров, замечаний и головомоек, которые я получал как заслуженно, так и незаслуженно, то мне, пожалуй, кажется, что я проходил выплавку, закалку и ковку в соответствии со специальной программой. В соответствии с программой, разработанной специально для меня, согласно заранее поставленной цели, столь жизненно необходимым было все, что выпало на мою долю»{472}.

Эти инженеры рассматривали свое становление как исполнение намеченной программы, как постоянное движение вверх, прерываемое лишь немногими препятствиями, которые надлежало преодолевать. Описывая диалектику царского и советского времени, летаргии и борьбы, детства и взросления, Логинов и Поздняк следуют стереотипам романа воспитания и советского героя, утвердившегося, в частности, в середине 1930-х гг. с выходом в свет романа Николая Островского (1904-1936) «Как закалялась сталь» (1930-1933). Это канонизированное автобиографическое повествование в духе социалистического реализма стало образцом не только для художественной, но и для мемуарной литературы{473}. Роман демонстрирует вариант идеально-типической интерпретации жизнеописаний: на примере главных героев показаны молодые годы представителей первого советского поколения, которые детьми научились ненавидеть Российскую империю, во время Гражданской войны рисковали жизнью ради советской власти, а в 1920-е гг. участвовали в создании нового государства и восстановлении разрушенного хозяйства{474}. Сталью были эти молодые люди, а закалялись они в революции, Гражданской войне и на партийной работе. Так как будущие инженеры прошли тот же путь, что и Павел Корчагин в романе Островского, неудивительно, что они переняли и ту же манеру изложения истории. Они не только видели в ней адекватную форму отражения своей жизни; диалектика служила им структурой запоминания пережитого.

6) Комсомол как приключение

В отличие от Логинова и Поздняка, Е.Ф. Чалых, А.А. Гайлиту и К.Д. Лаврененко не пришлось добиваться обучения в вузе тяжким трудом. Тем не менее они выбрали такой же путь: вступали после революции в комсомол или партию, работали для советской власти и использовали новые шансы. Чалых пишет, что равнодушно воспринял и Февральскую, и Октябрьскую революции — ни та, ни другая ничего не изменила в его семинарской жизни. В 1919 г. он вернулся к родителям в селение Соло-Тюбе, сначала преподавал там в маленькой школе, затем работал конторским служащим и, наконец, устроился учителем в бывшую гимназию в Перовске, где организовал хор и ставил спектакли. Он не пошел в Красную армию добровольцем, чтобы защищать советскую власть, а был мобилизован в 1920 г. Правительство, пишет он, хотело в течение трех месяцев ликвидировать неграмотность в Красной армии и нуждалось в нем как в инструкторе по школьным делам на Туркестанском фронте, которым командовал М.В. Фрунзе. Работа оказалась трудная, поскольку средств почти не выделяли, а во время боев приходилось отменять занятия. В том же году Чалых добился увольнения: он сдал вступительный экзамен в только что основанный Среднеазиатский государственный университет в Ташкенте, и его освободили от службы для учебы{475}. Чалых подчеркивает, что не приветствовал революцию с таким воодушевлением, как Логинов и Поздняк. Но он и не отвергал ее, а воспользовался новыми возможностями.

Почти то же самое пишет Гайлит: обе революции поначалу никак его не коснулись, если не считать того, что его старший брат с самого начала включился в политическую деятельность. Он сам лишь смутно вспоминает о том, как войска Юденича двигались к Гатчине и мать пряталась, боясь подвергнуться каре за сына-коммуниста. На 15-м году жизни, в 1920 г., стал политически активным и Гайлит. Он вступил в комсомол, по поручению которого занимался просветительской и агитационной работой, в 1921 г. был избран делегатом на пленум Гатчинского укома, участвовал в охране партийных учреждений, в субботниках по заготовке топлива. Но, в отличие от Логинова или Поздняка, воспринимал эту работу не как экзистенциальный опыт, имеющий решающее значение для всей его жизни, а, скорее, как увлекательный способ проведения досуга. Гайлит вступил в комсомол потому, что так поступали многие. Работа в его описании предстает не серьезным политическим делом, а совместными затеями друзей, гордых тем, что совершают нечто полезное, что они нужны. На одном из субботников он так сильно поранился электропилой, что стал непригоден к физическому труду{476} Он переехал к тете в Петроград, учился в 193-й Советской единой трудовой школе. Комсомольские приключения продолжались и здесь: «В это время в Ленинграде произошло катастрофическое наводнение. Как всегда, комсомольцы по первому зову партийных органов принимали участие в эвакуации школьников и особо ценных материальных ценностей с 1-х этажей учреждений. Хорошо помню, как по грудь в воде (такой уровень был на Петроградской стороне, в районе 1-й улицы Демьяна Бедного) перетаскивал ребятишек»{477}. Окончив школу в 1924 г., Гайлит получил от райкома комсомола направление на электрохимический факультет Ленинградского технологического института. На примере Гайлита и Чалых видно, что не обязательно было происходить из беднейших слоев населения или быть убежденным коммунистом, чтобы активно работать в молодежной коммунистической организации и в конечном счете извлечь из этого определенные выгоды.

По сходным мотивам в комсомол вступил и Лаврененко. Вначале и его не особенно сильно затронула революция, он окончил среднюю школу-семилетку, затем учился в профшколе при металлургическом заводе в Днепропетровске. В силу возраста — в 1917 г. ему было всего девять лет — он, как и Чалых, не имел собственных воспоминаний о революции, а лишь с восторгом слушал рассказы о ней. В комсомол пошел, как в молодежный клуб: «Именно тогда мой двоюродный брат… значительно старше меня, участник Гражданской войны, командир красноармейского батальона, рассказал мне о величии Октября, говорил о цене крови, пролитой за народ, увлек на молодежную комсомольскую стезю. С той поры мне довелось быть комсомольским вожаком в профшколе и на Днепропетровском металлургическом заводе»{478}. Т.Б. Кожевникова, Т.В. Федорова и Д.И. Малиованов не в последнюю очередь свидетельствуют, что комсомол функционировал не только в качестве политической организации, но и в качестве союза молодежи, стремившейся испытать какие-то приключения и переживания. Они пишут о своих коммунистических убеждениях, так же как Логинов и Поздняк, но в равной мере и о факторе досуга и развлечения в комсомольской жизни, подобно Лаврененко и Гайлиту. Федорова, в 1925 г. ставшая пионеркой, особенно подчеркивает самосознание, которое ей прививалось уже в пионерской организации: «Вы молодые хозяева страны, вы за все теперь в ответе, вы должны все уметь!»{479} А вот что она чувствует, будучи комсомолкой: «Все кажется интересным, захватывает и волнует»{480}. Федорова вступила в комсомол в 1931 г., после того как закончила семилетку и пошла учиться в ФЗУ и работать такелажницей на московском заводе «Каучук». Если для других переломным моментом явился 1917-й год, то для нее начало новой жизни ознаменовалось приемом в члены ВЛКСМ. Завод казался ей «родным домом», где старшее поколение рабочих давало путевку в жизнь новому поколению и делилось с ним своим опытом. «Это было суровое и трудное время… Распределение продуктов питания и промышленных товаров строго регламентировалось и выдавалось по карточкам. Но нам хорошо! Мы уже почти рабочий класс… А до чего мы любили праздничные демонстрации! Особенно хорошо шагать по Москве в Первомай — весна!»{481} — так описывает Федорова открывшийся перед ней мир, который предлагал приключения и яркие переживания, принес ей образование и профессиональный успех. Все это воплощало в себе комсомольское сообщество. Когда секретарь комитета комсомола в 1932 г. рассказал молодым работницам и рабочим о Метрострое, строительстве подземной железной дороги в Москве, Федорова сразу решила, что ее место там: «Не сговариваясь, три девчонки, три недавних фабзайчонка — комсомолки Зина Максакова, Шура Лазарева и я подняли руки: "Мы пойдем. Пишите нас"»{482}.

На Метрострое комсомол означал для Федоровой прежде всего привилегированный кружок подруг, которые вместе пили чай, ходили в кино и посещали политические мероприятия. Вершиной всего, что могла предложить своим членам метростроевская комсомольская организация, был собственный аэроклуб под Москвой, где молодые коммунисты и коммунистки развлекались прыжками с парашютом — модным спортом 1930-х гг.{483} Федорова быстро двигалась по иерархическим ступеням Метростроя — руководила ночной сменой с 23 работницами, затем стала машинистом, бригадиром. Вечерами инженеры обучали рабочих и работниц; позже Федорова поступила на рабфак{484}. На ее примере очень ясно видно, как хорошо умела партия дать людям почувствовать, что они нужны родине, что их роль в строительстве чрезвычайно важна, что они сами творцы собственного будущего и будущего своей страны.

Кожевникова также вступила в комсомол, когда окончила семилетку и поступила в бакинский нефтяной техникум, в 1931 г. Судя по тому, что ее учебная бригада в полном составе одновременно подала заявления о приеме в ВЛКСМ, это было для них не столько политическим актом, сколько обязательным ритуалом, сопровождавшим взросление и получение образования. Кожевникова активно занялась общественной работой и участвовала в кампании по ликвидации безграмотности{485}.

Приманки комсомола действовали, наконец, и на молодых людей, которые не являлись убежденными коммунистами, но в своем юношеском порыве не хотели оставаться вне сообщества коммунистической молодежи. Малиованов, так же как Федорова и Кожевникова, стал членом этой молодежной организации, окончив в 1926 г. семилетку и получив рабочую квалификацию: «Я был молод, полон энергии и вступил в комсомол в 1929 г. Я был бригадиром комсомольской бригады, хорошо зарабатывал и оделся во все новое — но это уже не для магнитофона, ну да… а впрочем, пусть будет»{486} Он вступил в комсомол, потому что ему нравилось руководить бригадой, да и в финансовом отношении открывались определенные выгоды. В интервью он нехотя, но признался, что тогда его манили прежде всего деньги. Таким образом, он весьма отчетливо дал понять, какую роль для молодых людей вроде него играла возможность воспользоваться тем, что предлагала партия, чтобы добиться самостоятельности и независимости. С одной стороны, хороший заработок позволил ему шикарно одеться и позабыть про бедное детство. С другой стороны, он был влюблен, и ему доставляло удовольствие покупать своей подруге дорогие подарки. Он репетировал новый тип социального поведения и способ саморепрезентации, недоступный для его родителей.

Примеры этих людей показывают, что комсомол не только был политико-идеологической организацией партии, но и выполнял важную функцию социальной интеграции. Надежда, двигаясь по комсомольской стезе, получить место в институте, войти в элиту страны» пережить яркие и интересные приключения делала комсомольце активными и, следовательно, успешными в работе. Илья Эренбург (1891-1967) писал о любимых развлечениях и предметах вожделения этого поколения комсомольцев в своей повести «День второй» (1932-1933): «Курносая Шурка из Криводановки ходила, как именинница: она сразу получила все — и азбуку, и городские туфельки, и кино, и собрания»{487}.

в) Угроза существованию

Дети буржуазного происхождения не восприняли революцию как освобождение или открытие новых возможностей. Для них она была событием, которое в долгосрочной перспективе угрожало их существованию или, по крайней мере, ставило под вопрос традиционные жизненные планы. В.А. Богдан первые послереволюционные годы запомнились нехваткой продуктов и превращением родного сада в огород, где выращивались овощи. Чтобы прокормиться, семье пришлось завести свинью, корову и кур. Во время «великого перелома», однако, начались более радикальные перемены: в 1929 г. ее отца за несвоевременное отправление поезда с конфискованным у крестьян зерном приговорили к полугоду принудительных работ. Он остался на своей должности, но часть заработка у него удерживали, поэтому семья стала жить гораздо хуже. Следующий удар судьбы обрушился в 1932 г., когда местные власти конфисковали родительский дом Богдан. Партийные органы сочли, что он слишком велик для супружеской пары, с которой постоянно живет всего один ребенок. В качестве компенсации Ивановы получили облигации государственного займа, на которые смогли купить только мазанку с садом существенно меньшей площади. В их прежнем доме разместилось местное ФЗУ{488}.

Для А.П. Федосеева начало первой пятилетки также связано в первую очередь с недостатком жилья и нехваткой продовольствия. Федосеевых долгое время обходили стороной революция и ее последствия, но в 1927 г. они вернулись в Ленинград и столкнулись лицом к лицу с новой действительностью: после больших квартир и домиков с верандой и садом их ждала одна-единственная комната в коммунальной квартире без ванной, где четыре семьи делили пять комнат, один туалет и кухню{489}: «По-видимому, раньше вся квартира была одним большим залом, который потом разделили тонкими деревянными перегородками. Эти перегородки были настолько звукопроницаемыми, что все соседи знали все друг о друге… Конечно, нам пришлось забыть о "роскоши" Кубани, Кувшинова и Дубровки»{490}. В тот год магазины еще были полны товаров, Федосеев любил побродить по богатому Сенному рынку или купить во время переменки французскую булочку и шоколадку с кремовой начинкой. Постепенно, однако, исчезали и эти реликты старого доброго времени. «Я специально останавливаюсь на этих деталях, потому что хочу показать условия жизни в СССР в их развитии» — поясняет Федосеев{491}.

По-иному встретила новое время Т.А. Иваненко. В отличие от семей Федосеева или Богдан, ее семья не испытала жилищного уплотнения или принудительной продажи дома. Но в то время как Богдан в 1929 г. и Федосеев в 1927 г., сдав экзамены, получили аттестат зрелости, у Иваненко окончание школы пришлось как раз на период отмены школьных выпускных экзаменов. По ее словам, учащихся ее ленинградской школы в 1928 г. просто выпустили после восьмого класса, сказав, что тот, кто хочет продолжать учебу и попасть в вуз, должен поступить на рабфак. Там она проучилась еще два года{492}.

Интересно, что и А.С. Яковлев рассказывает о революции как о крушении знакомого и дорогого ему мира. Хотя он в своих мемуарах подчеркивает, что является сторонником советской власти, его рассуждения ясно показывают, что события 1917 г. потребовали от него полной переориентации. Он воспринял и Февральскую, и Октябрьскую революции как прекращение привычного быта: газеты больше не выходили, телефонный провод был перерезан, винная лавка напротив их дома разграблена. Ему самому пришлось бросить школу, чтобы помогать семье добывать средства к существованию. Он работал в Главном управлении по топливу (Главтоп), так как это ведомство было известно щедрыми продовольственными пайками: на Новый год Яковлев получил гуся и полпуда виноградного сахара. Здесь он начал учиться на конторщика в архиве и быстро достиг должности секретаря начальника отдела. В 1921 г. он вернулся в школу, чтобы в 1922 г. сдать экзамены на аттестат зрелости{493}. Яковлев невольно свидетельствует, что он родом из того же мира, откуда вышли Федосеев, Богдан и Иваненко. Хоть он и пытается представить царское время в самом черном цвете, все равно довольно хорошо видно, что под знамена советской власти он переходил постепенно и в силу необходимости. Первым его шагом в этом направлении стала активная работа в качестве члена учкома. Г.В. Розанов пережил критическое время, когда его отца в 1917 г. уволили с государственной службы. Но дедушка, железнодорожник на Богородской линии, сначала нашел сыну местечко в управлении, а позже устроил его поездным контролером. Так Розановы избежали участи «нетрудовой интеллигенции», снабжавшейся по самой низкой категории. Хотя семья жила относительно бедно, родители вплоть до седьмого класса приглашали к своему единственному сыну домашних учителей. Затем он до 1929 г. учился в советской экспериментальной школе, где ученики занимались в группах-пятерках, сами принимали решения о предметах учебной программы и все задания выполняли коллективно. Таким образом, Розанов оставался в привилегированном положении, хотя его отцу и пришлось проститься с чиновничьей карьерой. Он с удовольствием учился в экспериментальной школе и извлекал пользу из новых методов{494}. Новое время не принесло ему ни однозначно отрицательного, ни положительного опыта. Л.С. Ваньят материальных трудностей не знала; ограничения на получение детьми интеллигенции высшего образования были уже отменены, когда она в 1936 г. закончила среднюю школу Ее семья в 1934 г. приехала в Читу, там они занимали большую шестикомнатную квартиру и ни в чем не испытывали недостатка{495}.

3. Образование

а) Выдвижение детей рабочих

«Одно из самых сильных впечатлений производит на нерусского человека огромная тяга к образованию, ненасытная жажда знаний… у русской молодежи. Кому-то из немцев, возможно, не понравится, что речь идет в первую очередь о технических знаниях, о цивилизаторском образовании, но так проявляется начало пробуждения народа, так он впервые открывает глаза и потягивается спросонья… Никогда не забуду картину, которая открылась мне во время долгой поездки экспрессом по Сибири… русские… читали всевозможные технические и экономические учебники, протоколы партийных съездов, агитационные брошюры, пособия по сельскому хозяйству»{496}, — пишет Клаус Менерт о восторженном рвении, с каким русские принялись учиться. Мемуары тоже отражают былое стремление их авторов безраздельно посвятить себя учебе, с головой погрузиться в море знаний и выйти из стен учебного заведения новыми людьми. Для юношей и девушек из бедных семей, чьи родители вообще не знали грамоты, пойти учиться означало получить доступ в совершенно новый, удивительный мир, внушавший им благоговение. Инженер Михаил Самойлович Нейман (1905-1975) вспоминает, какие мысли владели им, когда он, студент основанного знаменитым физиком А.Ф. Иоффе физико-механического факультета Ленинградского политехнического института, в 1926 г. пришел работать в Центральную радиолабораторию: «У меня было тревожное чувство, что мне доверено большое наследство, высокая культура рабочих, техников и ученых, работавших до меня. Необходимо было… не жалеть своего труда и усилий, чтобы оказаться достойным его. "Смогу ли я быть таким достойным?" — не раз приходило мне в голову»{497}. «Хозяин» «дорогих и роскошных» приборов лаборатории, заключавших в себе «большой ранее затраченный человеческий труд, усилия, ум и гений многих талантливых и умелых людей», профессор Дмитрий Аполлинариевич Рожанский, и его помощники произвели на Неймана не менее сильное впечатление: «Помню, насколько меня поразило и ободрило то, как тепло и приветливо встретил меня сотрудник лаборатории Александр Николаевич Щукин, тогда еще совсем молодой человек, на четыре-пять лет старше меня. Он с первого же слова назвал меня по имени и отчеству, что было для меня совсем непривычным»{498}. Нейман отмечает, что в обществе работников лаборатории, потомственных интеллигентов, «невольно чувствовал себя в первое время провинциалом»: они не только являли собой олицетворение науки, повелителей приборов и книг, но и обращались друг к другу по имени-отчеству вместо привычного «товарищ», и держались иначе, непринужденно и вместе с тем с чувством собственного достоинства{499}. Н.З. Поздняк очень похоже описывает восхищение, охватившее его, когда он, сирота и бывший батрак, в 1927 г. пришел на рабфак, который размещался в самых красивых помещениях институтского здания. Впервые оказавшись там, Поздняк с товарищами долго не могли собраться с мыслями и только ахали и охали при виде этого «храма науки»{500}. Даже вступительный экзамен казался Поздняку таким торжественным событием, что он явился на него в выходной одежде: черных брюках и белой рубашке с отложным воротничком{501}. Он считал подготовку к поступлению в вуз чрезвычайно важным, решающим шагом в своей жизни и был разочарован, когда окончание рабфака в 1929 г. прошло без всяких торжественных церемоний и выпускникам даже не дали сколько-нибудь внушительного документа{502} Разочаровало его и направление на химический факультет Ленинградского университета. Он-то хотел стать специалистом-доменщиком, так как, учась на рабфаке, на каникулах работал в доменном цеху на днепропетровском заводе и обещал вернуться туда инженером. Ленинград ему не понравился, он поехал в Москву и обратился там к землячеству украинских студентов, которое предложило ему на выбор несколько путевок в вузы. Поздняк с радостью, как предел своих мечтаний, выбрал место на факультете металлургии Московской горной академии{503}. Е.Ф. Чалых столь же сильно ощущал величие момента, когда выходец из обездоленных прежде слоев приобщался к высокому кругу посвященных: «Я никогда не мечтал о высшем образовании, ведь оно бедным людям было недоступно»{504}. Он сначала, в 1920 г., учился в Томском университете на агронома и, только проходя практику, понял, что работать агрономом ему скучно. Хотя ни Чалых, ни Поздняк не говорят этого прямо, однако можно догадаться, что оба стремились в инженерную науку, потому что считали профессию инженера самой увлекательной и к тому же наиболее соответствующей эпохе. Это стремление привело Чалых, так же как и Поздняка, из провинции в центр. Весной 1922 г. он наконец получил разрешение перевестись в Петроград на электрохимический факультет политехнического института{505}. Л.И. Логинов в одно время с Чалых учился в Ленинградском политехническом институте. Он тоже сменил первоначально избранную специальность на инженерную, не мотивируя подробно свой выбор: «Из разговоров с товарищами по факультету мне удалось выяснить, что, наиболее вероятно, после окончания и получения диплома нас будут направлять в разные уездные города для работы в качестве прокуроров, что мне было не по душе… Получив соответствующее решение бюро Губкома и все необходимые партийные документы, я уехал в Ленинград, где и поступил на III курс промышленного отделения Ленинградского Политехнического института им. М.И. Калинина, предварительно сдав ряд необходимых зачетов»{506}. А.А. Гайлит в 1924 г. поступил в ленинградскую «Техноложку»; один К.Д. Лаврененко остался на родине и в начале первой пятилетки пошел учиться в Киевский политехнический институт{507}. Д.И. Малиованов отличается от всех этих людей, для которых начало учебы на инженера представляло собой особый, судьбоносный шаг, тем, что не испытывал большого желания учиться. Он был вполне доволен жизнью в качестве рабочего и бригадира, полагая, что уже достиг своей цели. Однако его будущая жена, совсем как Поздняк, Чалых и Логинов, прониклась духом первой пятилетки с ее лозунгом «Учиться, учиться и учиться!». Прежде чем дать согласие выйти за Малиованова замуж, она настояла, чтобы они оба поступили в вуз. В результате Малиованов восемь месяцев посещал рабфак, а затем профсоюз в 1930 г. послал его «профтысячником» в горный институт в Сталино. Поскольку профсоюз включил его в число избранных и привилегированных, Малиованов явно прекрасно вписался в существующую систему, приноровился к ее правилам и демонстрировал именно такое поведение, которое заслуживало награды от профсоюза и партии{508}. Он, судя по всему, стал коммунистом не по идейным убеждениям, а в силу ревностного прагматизма. Т.В. Федорова, подобно Малиованову, попала в студентки из работниц: в 1937 г. партия послала ее, как стахановку в Московский институт инженеров транспорта (МИИТ){509}. А.С. Яковлев и Т.Б. Кожевникова пришли в вуз особыми путями. Они оба вбили себе в голову, что будут учиться строить самолеты, и долгое время не находили возможности осуществить свою мечту. Самолетостроение тогда изучали только в московской Военно-воздушной академии им. Жуковского, а для них обоих поначалу двери туда были закрыты: для Яковлева — потому что он не служил в Красной армии, для Кожевниковой — потому что она женщина.

Рис. 10. А.С. Яковлев (1906-1989) — курсант московской Военно-воздушной академии рядом со сконструированным им спортивным самолетом, 1930. Источник: Яковлев А.С. Цель жизни. Записки авиаконструктора. М., 2000

Поскольку Яковлев не сражался за большевиков в Гражданскую войну, то и не имел связанных с этим преимуществ. Свой путь к учебе он описывает как годы превращения из интеллигентского сынка со средним образованием, которому не довелось побывать в рядах красноармейцев, в рабочего и бойца. К великой досаде отца, желавшего, чтобы сын нашел «хорошую» работу Яковлев, окончив школу в 1922 г., полностью посвятил себя самолетам. «…Кем быть? Решение принято: авиаконструктором. Но с чего начать, к кому обратиться? Никаких знакомств среди авиаторов я не имел»{510}, — пишет он. Начал Яковлев с того, что самоучкой построил планер и поехал с ним на соревнования планеристов в Крым. Его творение не смогло взлететь, зато он познакомился Ильюшиным, Пышновым и Горощенко, такими же страстными авиалюбителями, которые впоследствии вошли в плеяду великих советских авиаконструкторов. От них он узнал, что на авиаконструктора можно выучиться только в недоступной для него академии{511}. Но Яковлева это не обескуражило: уже год спустя второй его планер получил на соревнованиях приз. В 1924 г. он устроился в учебные мастерские Военно-воздушной академии, трудился подсобным рабочим на аэродроме, поднялся до должностей «хозяина ангара» и младшего моториста. Знаменитый в 1930-е гг. летчик Пионтковский брал его с собой в полеты. В конце концов, Яковлев спроектировал свой первый двухместный самолет, который сумел построить с помощью таких организаций, как Общество друзей воздушного флота (ОДВФ) и Общество содействия обороне, авиационному и химическому строительству (ОСОАВИАХИМ). Пробный перелет на этом самолете, совершенный в июне 1927 г., принес Яковлеву премию, грамоту и, наконец-то, долгожданный допуск в Военно-воздушную академию.{512} К тому времени, рассказывает он, с ним произошли немалые перемены. На встречу с бывшими одноклассниками в 1926 г. он гордо явился новым человеком: «…Меня сперва и не узнали в загорелом красноармейце в сапогах, солдатской шинели и буденовке с голубой авиационной звездой»{513}. Таким образом, Яковлеву понадобился год, чтобы понять, какой вуз ему нужен, и четыре — чтобы его туда приняли. Но в итоге он своего добился: стал красноармейцем, завоевал признание среди авиаторов и избавился от клейма «интеллигента со средним образованием».

Кожевникова, окончившая школу в 1931 г., сумела попасть в Военно-воздушную академию только через три года — в 1934-м. Ее тоже так воодушевила возможность открыть новый мир, что она упорно шла к цели и сначала усердно занималась самостоятельно{514}. ОСОАВИАХИМ помог и ей: после того как в ноябре 1932 г. Кожевникова сделала доклад об устройстве спроектированного ею реактивного двигателя, направил ее из техникума, где она до тех пор училась, на подготовительные курсы Азербайджанского политехнического института. Но она скоро увидела, что там готовят инженеров только для нефтяной промышленности, и решила ехать в Москву, не зная, куда именно податься. Поступила было в энергетический институт, потому что кто-то сказал ей, что он «самый трудный»: «…Мне казалось, что он-то и приведет меня в авиацию»{515}. Однако и этот путь оказался тупиковым. Не видя иного выхода, Кожевникова осенью 1933 г. обратилась лично к родоначальнику советского воздухоплавания К.Э. Циолковскому (1857-1937). Тот, посмотрев ее проекты реактивных двигателей, написал ей рекомендацию в Военно-воздушную академию на имя наркома обороны К.Е. Ворошилова (1881-1969). Рекомендация не помогла, и в 1934 г. Кожевникова, вновь решившись прибегнуть к помощи влиятельного человека, пришла к главнокомандующему Военно-воздушными силами Я.И. Алкснису, который допустил ее к вступительным экзаменам в академии. Извещение о приеме она и еще две женщины получили, когда уже начался семестр{516}. Кожевникова рассказывает свою одиссею как историю эмансипации: во-первых, она одержала верх над родителями, не отпускавшими ее из Баку; во-вторых — преодолела расхожее мнение, что женщине не место в военной академии. Мир, который она покорила, «в буквальном смысле» представлялся ей «волшебным»{517}.

Почти все инженеры, самое позднее — после поступления в ву3 покидали провинцию, чтобы начать новую жизнь в крупных центрах — Москве, Ленинграде, Харькове, окончательно оставляя в прошлом родительский дом и прежние времена. В эпоху восстановления хозяйства и строительства социализма выбор профессии инженера напрашивался сам собой. Решающую роль играло не только то, что юноши и девушки из рабочей среды лучше всего были знакомы с этой профессией по собственному опыту, как заметила Шейла Фицпатрик{518}. Главное влияние на них оказывала атмосфера тех лет, когда кругом только и говорили о технике, промышленности, реконструкции экономики. Молодежь, и коммунистически, и прагматически настроенная, жаждала знаний, которые партия предоставляла ей в первую очередь в технических вузах. Большевики развернули кампанию за создание новой технической интеллигенции, и такие люди, как Логинов, Чалых или Кожевникова, «охваченные непонятным восторгом»{519}, следовали их призыву, потому что давно мечтали учиться.

б) Трудная дорога детей «буржуев» к высшему образованию

Дети интеллигенции столь же горячо, как их сверстники из рабочих, хотели строить новую жизнь, и желание стать инженером было распространено среди них не менее широко. Если рабочие видели деятельность инженера своими глазами, трудясь на заводе или фабрике, то потомки старых инженеров знакомились с этой профессией благодаря отцам. Т.А. Иваненко подчеркивает: «Все тогда хотели стать инженерами, и мужчины и женщины. Не потому, что это было престижно или пропагандировалось, а потому, что это было интересно. Никто не хотел быть педагогом или врачом»{520}. Преклонение перед техникой отличало не одних большевиков. Это явление развивалось непрерывно еще с XIX в. (см. ч. II, гл. 1 и 2). Мечта об индустриальном прогрессе, которая побудила поколение отцов сотрудничать с большевиками, теперь внушала молодому поколению пылкое стремление выучиться на советского инженера. Отец Л.С. Ваньят пришел в восторг, когда услышал, что дочь намерена пойти по его стопам. Он гордо сказал: «У нас будет одна профессия и одна форма»{521}. Однако, несмотря на общую для всего молодого поколения любовь к технике, дети буржуазии в годы первой пятилетки практически не имели возможности воплотить свои мечты в жизнь. До этого периода высшее образование представляло для них нечто само собой разумеющееся, теперь же они столкнулись с наличием строгих квот, призванных держать их подальше от институтов. Впрочем, принимать в вузы детей «трудовой интеллигенции», т. е. инженеров, служивших советской власти, отнюдь не запрещалось. Всесоюзный комитет по высшему техническому образованию 18 сентября 1930 г. весьма четко определил, что преимущество при поступлении имеют выходцы из семей «рабочих, колхозников, бедняков и батраков», а категорически не допускаются в высшую школу только: а) лица, лишенные избирательных прав или живущие на нетрудовой доход; б) лица, исключенные ранее из технических вузов, техникумов или других учебных заведений по социально-политическим причинам{522}. Тем не менее установленная система льгот и квот фактически служила барьером для детей из «буржуазной среды». Она создавала такие огромные проблемы, что даже пресса неоднократно о них писала, хотя время тогда было не слишком подходящее, чтобы заступаться за интеллигенцию (старую). Под сухим заголовком «О приеме детей специалистов в учебные заведения» несколькими скупыми фразами обрисовывалась ситуация, приводившая в отчаяние многих молодых людей, желавших учиться. После того как в 1929/1930 учебном году категорию «трудовая интеллигенция» упразднили и дети специалистов, подающие документы в вуз, стали проходить по разряду «служащих», «Инженерный труд» заметил, что отпрыскам интеллигенции теперь не на что надеяться. Распоряжение Наркомата просвещения, чтобы дети специалистов пользовались преимуществами при поступлении, не выполнялось{523}. Постановление СНК СССР, уравнивающее их с детьми рабочих, нарушалось на каждом шагу. Рекомендация ВЦСПС включать в приемные комиссии членов инженерных профсоюзов также попросту игнорировалась{524}. В декабре 1930 г. профсоюзный журнал напоминал: «Старые инженер и техник, работающие рука об руку с рабочими в течение многих лет, вдали от культурных центров республики, имеют право поместить своих детей во втуз наравне с рабочими»{525}. Однако технические вузы всеми правдами и неправдами старались не брать детей специалистов. Порой это вызывало такую реакцию, как, например, у инженера К.Ф. Шулякова: когда его сына не приняли в институт, он заявил своему начальству, что не будет заниматься ремонтом домен в качестве инженера, а станет простым рабочим, чтобы сын наконец смог учиться. «Таких Шуляковых много»{526}, — уверял орган инженерной профсоюзной организации. После реабилитации старой интеллигенции в 1931 г. протесты и жалобы исчезли со страниц печати.

Если детям специалистов в 1928-1931 гг. все-таки удавалось попасть на студенческую скамью, то это происходило вопреки новой системе, как подчеркивает А.П. Федосеев: «Волею судеб (а не благодаря государству) мне удалось получить хорошее образование…»{527}В первый раз он попытался поступить в институт в 1927 г., но получил доступ к высшему образованию лишь четыре года спустя. Он не сомневался, что сумеет сделать свое увлечение радиотехникой делом жизни, и не ждал трудностей. В 1927 г. он «с треском» провалился на вступительных экзаменах в Ленинградском политехническом институте{528}. Провал имел для него тяжкие последствия: в последующие три года его, хоть он и выдерживал вступительные испытания, не допускали к учебе как беспартийного «сына служащего». Даже профсоюзные бумаги не помогали: «Все попытки отца с помощью документов от ИТС… ни к чему не привели»{529}. Подобно Яковлеву, Федосеев рассказывает, как постепенно приноравливался к системе и ее требованиям, но в его изложении потраченное на это время — не период приобретения положительного опыта и поступательного движения вперед, а пора отчаяния и остановки в собственном развитии. Особенно трудно ему пришлось в первый год, который он, будучи безработным, провел в вынужденном бездействии. На второй год он устраивался через биржу труда грузчиком, каменщиком, бетонщиком на стройки, даже работал поваренком на кухне ресторана в Таврическом дворце. В конце 1929 г. Федосеев последовал за отцом на строительство химкомбината в Березниках — одну из знаменитых строек первой пятилетки. Тут он стал рабочим и даже вступил в рабочий профсоюз, но с горечью понял, что эта организация никаких особых преимуществ ему не даст и защищать его интересы не будет. Однако, потрудившись на коммутаторе в Березниках, он увидел свет в конце тоннеля{530}. В 1930 г. он встал к станку на ленинградском военном заводе № 4 на Васильевском острове, который производил оружейные стволы: «…Я… чувствовал себя на седьмом небе от радости, что получил, наконец, серьезное место работы под крышей и с "перспективами"»{531}. Вскоре Федосеев так хорошо овладел мастерством изготовления стволов диаметром 0,01 м, требовавшим немалой сноровки, что начал перевыполнять норму и стал «так называемым ударником», как сам он пишет, с некоторым пренебрежением заключая это звание в кавычки. Но, сколь мало значения ни придавал он подобным заслугам, именно они привели его к желанной цели: за ударную работу его отмечали премиями, похвальными отзывами в заводской многотиражке и, наконец, наградили путевкой в вуз. В 1931 г. Федосеев поступил на электрофизический факультет Ленинградского электротехнического института. Свое настроение в тот момент он описывает следующим образом: «Я был молод, и главной моей задачей было — получить образование (я хотел быть физиком, электриком), а другой задачей — как-то продержаться до его получения»{532}.

Очень похожий путь прошел Г.В. Розанов, который окончил школу в 1929 г. и, будучи, как и Федосеев, беспартийным сыном служащего, не попал ни в институт, ни в техникум. Но Федосеев совершенно не был готов к тому, что его не возьмут в вуз, и провал поверг его в отчаяние, Розанов же проявил гораздо больше прагматизма. Узнав, что у беспартийного шансов получить высшее образование нет, он сознательно вступил в 1930 г. в комсомол. Столь же целеустремленно он старался стать рабочим. Поработав некоторое время учителем (в чем ему помогли его познания выпускника экспериментальной школы), Розанов в том же году через биржу труда устроился учеником токаря в ФЗУ при Уральской железной дороге, где и начались его комсомольская жизнь и профсоюзная деятельность (в том числе в редакции районной газеты). Перед рабочим, комсомольцем и профсоюзным работником двери вуза в 1931 г. открылись. Сначала Розанов учился на вечернем отделении саратовского технического института, затем, когда районная газета, где он в то время трудился, перестала выходить из-за дефицита бумаги, перевелся на дневное{533}.

Федосеев и Розанов ассимилировались, превратившись кто в рабочего и члена профсоюза, кто в комсомольца и профсоюзного работника, а Иваненко нашла другое решение проблемы. Если Федосеев горячо увлекался радиотехникой и отец целенаправленно ориентировал его на профессию инженера, то помыслы Иваненко поначалу занимала отнюдь не техника. Заканчивая рабфак в 1930 г., она больше всего интересовалась историей древнего мира. Ей хотелось изучать историю, но в то время историков в вузах не готовили. Поэтому она выбрала специальность, которая была в моде и которую ей настойчиво советовал отец. Однако ее, как дочь специалиста, в том же 1930 г. в институт не приняли. Тогда ее отец и другие крупные инженеры, чьи дети пострадали от новых правил приема в вузы, решили дать детям инженерное образование самостоятельно и независимо от государства. В «Доме инженера и техника» они организовали курсы, на которых их сыновья и дочери занимались ежедневно с 9 до 15 часов: «Там собрались лучшие преподаватели того времени, которые бесплатно и добровольно вели занятия в свободное от основной работы на заводе или в институте время»{534}. Поскольку наличие общих базовых знаний у детей старых инженеров предполагалось само собой, программа преподавания специальных дисциплин укладывалась в один-единственный год. Таким образом, Иваненко уже в 1931 г. стала полностью подготовленным инженером, однако не могла предъявить диплома или какого-либо иного официального свидетельства о своем образовании{535}.

Из детей интеллигенции, о которых здесь рассказывается, В.А. Богдан единственная с первого захода поступила в Краснодарский институт пищевой промышленности. Тем не менее и она видела в новой системе приема, отдававшей предпочтение членам партий и детям рабочих, большую несправедливость и угрозу для себя. По словам Богдан, даже ее подруги Лида и Таня, комсомолки, когда один знакомый рассказал им, что в вузы в первую очередь принимают партийцев из рабочих семей, отнеслись к этим правилам с неодобрением. Саму Богдан, вопреки неподходящему социальному происхождению, по-видимому, приняли благодаря отличным результатам экзаменов.{536}

Ваньят поступала в институт в 1936 г. в совсем иной ситуации. Еще 1 августа 1931 г. ЦИК СССР постановил, что интеллигенция при приеме в вузы должна пользоваться равными правами с рабочим классом{537}. 29 декабря 1935 г. Совнарком окончательно отменил социальные квоты в высшей школе. Правила приема на 1936 г. гласили, что в вузы принимаются граждане СССР обоего пола в возрасте от 17 до 35 лет, окончившие среднюю школу, рабфак или техникум{538}. Таким образом, Ваньят могла не бояться, что ей, как дочери специалиста, придется столкнуться с особыми препонами. Наоборот: поскольку прием в институт теперь вновь стал зависеть от уровня знаний, она, окончив школу с отличным аттестатом, имела возможность поступить без вступительных экзаменов{539}. Но в ее истории все же есть нечто общее с историей Иваненко, потому что и она поначалу не интересовалась инженерными специальностями, мечтая изучать математику и астрономию: «Меня влекли небо и звезды»{540}. По несчастной случайности ее документы не пришли вовремя в Москву из Читы, и, приехав с матерью в столицу незадолго до начала семестра, в августе 1936 г., она обнаружила, что в институте уже нет мест: «Что теперь делать, куда податься?»{541} Для 1930-х гг., по-видимому, типично, что единственным институтом, в котором места к тому моменту еще оставались, оказался технический — МИИТ, куда годом позже придет учиться и Федорова. Не менее типично и то, что Ваньят решила выбрать техническую специальность. Предложение матери изучать, подобно ей самой, иностранные языки она отвергла наотрез{542}

В то время как детей рабочих разлучали с родителями революция, Гражданская война или начало собственного трудового пути, дети интеллигенции, только попав на студенческую скамью, вступали в самостоятельную взрослую жизнь. Они, возможно, не испытывали такого благоговения перед наукой, как, например, Поздняк, однако придавали этому событию не меньше значения. Федосеев пишет: «Так, в конце 1931 года, начался новый этап в моей жизни»{543}. Богдан описывает поступление в институт как полное преображение. Ее подруга Таня кричала ее матери: «Нина Ивановна!.. Посмотрите-ка на нас получше! Мы теперь должны выглядеть по-иному! Мы — студентки!»{544} О себе Богдан дальше рассказывает: «Я начала готовиться к самостоятельной жизни в городе. На следующий день я пошла к парикмахеру и отрезала свои длинные волосы»{545}. По иронии судьбы, с одной стороны, дочерям «буржуев» в 1928-1931 гг. по большей части преграждали дорогу к высшему образованию, но, с другой стороны, им следовало благодарить большевиков за то, что женщина в принципе имела доступ в любой технический вуз и спокойно могла приобрести техническую специальность. Иваненко подчеркивает: «Это было совершенно нормально, что женщины становились инженерами»{546}. Подобный выбор профессии представлялся столь естественным, что ни Федорова, ни Кожевникова, ни Иваненко, ни Ваньят, ни Богдан не видят необходимости как-то его объяснять или оправдывать. Сестры Иваненко, Ваньят и Богдан тоже стали инженерами{547}.

Ирония судьбы заключалась также и в том, что дети старой интеллигенции не менее восторженно поклонялись технике, чем пролетарская молодежь. Они горели желанием идти по пути строительства социализма вместе со своими сверстниками из рабочих. «Молодежь тогда почти вся была аполитичной либо активно поддерживала существовавший строй. Противников, и тем более активных, было мало»{548}, — поясняет Федосеев. И тем не менее сначала им весьма успешно не давали интегрироваться в новое общество.

В конце концов, после запрета частной практики, частных ремесленных и торговых предприятий детям из буржуазной среды кроме учебы в вузе, несмотря на все ограничения, ничего не оставалось.

«Вся интеллигенция стремилась учиться»{549}, — говорит Ваньят. «Высшее образование теперь единственная дорога в жизнь», — вторит ей Богдан{550}.

в) «Инженер нового типа»

Инженеры, с которыми мы здесь познакомились, в большинстве своем учились в годы первой пятилетки, когда институты, учебные планы и требования к инженеру служили предметом бурных споров и постоянно изменялись. Все соглашались, что для первой пятилетки нужны хорошо образованные инженеры, но о «типе» нового инженера шли нескончаемые общественные дебаты. Прежде всего дискутировался вопрос, должен ли он быть «широким» специалистом, обладающим разносторонними знаниями, или «узким» — не столь многосторонним, но высококлассным профессионалом в своей области. Об этом спорили в первую очередь Наркомат просвещения во главе с А.В. Луначарским (1875-1933), ратовавший за широкое образование инженеров, и ВСНХ, которому для решения неотложных задач хозяйственного строительства как можно скорее требовались хорошо подготовленные инженеры соответствующего профиля. Таким образом, спор шел между представителями традиции гуманистического образования, поборниками универсального знания и сторонниками образования чисто функционального, видевшими в инженерах не ученых, а исключительно техников{551}.

Здесь невозможно отразить полностью дискуссии, разворачивавшиеся тогда между учреждениями, партийными руководителями, самими инженерами и на страницах печати. Отметим только, что во время первой пятилетки горячо обсуждались смысл и цель, форма и продолжительность инженерного образования. Это тем более примечательно, что массовая подготовка ИТР уже осуществлялась, а по поводу ее методов все еще не существовало единого мнения, учебные планы и типы высшей школы постоянно изменялись. Июльский пленум ЦК 1928 г. поставил цель: нужен инженер «нового типа», выходец из рабочих, который прошел 10-месячную практику и в течение 3-4 лет обучался по новейшим учебным пособиям, в новых лабораториях, под руководством иностранных специалистов или отечественных преподавателей с большим практическим опытом{552}. Кроме того, необходимо в 1928 г. послать для повышения квалификации за границу 250 молодых инженеров, а в 1929 г. — еще 600.{553} Чтобы к концу пятилетки каждый второй ИТР действительно стал инженеров нового типа{554}, предполагалось создать новые вузы, старые разбить на несколько институтов, 6 вузов в 1928 г. и еще целый ряд в 1929 г передать из-под опеки Луначарского в ведение ВСНХ и Наркомата тяжелой промышленности, составить новые учебные планы и переработать учебники{555}. О прежних студентах с презрением отзывались как о копушах, которым для обучения требовалось от 6 до 9 лет{556}. Вообще все прежнее образование объявлялось устаревшим. В качестве примера приводилось Московское высшее техническое училище (МВТУ), где пользовались верстаками 1847 г. и учебными пособиями 1895-го. Разносу подверглись учебные планы, до сих пор не включавшие знакомство с новыми материалами и конструкциями: студентам были неизвестны стройматериалы, которые уже не первый год применялись на советских стройках. Молотов негодовал: «Дипломные проекты студентов отличаются чрезвычайной отвлеченностью, опыт иностранной техники в проектах отражен слабо»{557}. Старый преподавательский состав также стал мишенью критики; его настоятельно рекомендовали как можно скорее заменить молодыми силами{558}. В то время шли показательные процессы, и многих профессоров арестовывали{559}. Преподавателей, так же как и старых инженеров вообще (см. выше), упрекали в том, что они не понимают знамений времени и утратили связь с действительностью. Зачастую они якобы знали о новейших достижениях в строительстве меньше, чем их студенты{560}. Годы первой пятилетки стали переломной эпохой и для высшей школы. Постоянная реорганизация учебного процесса поглощала много сил, времени и средств. В начале 1930 г. «Инженерный труд» констатировал, что до сих пор неясно, чем четырехлетнее инженерное образование должно отличаться от трехлетнего. Далее журнал указывал, что и на вопрос об общих требованиях, которым должен удовлетворять инженер, все еще нет ответа{561}. Газета «За индустриализацию» в 1931 г. сообщала: «Пять втузов — пять систем НПО [научно-производственного обучения]», — и ехидно интересовалась, «какая же из них правильна»{562} «…Профиль специалиста уподобился футбольному мячу, которым перебрасываются втуз и объединение [промышленности]: один пытается всучить другому разработку профиля»{563}, — утверждала газета. В одном харьковском институте дело дошло до того, что студенты голосованием решали, какому выпускнику какую специальность записать в дипломе, хотя все учились одному и тому же. И в Днепропетровском химико-технологическом институте студенты даже на четвертом курсе еще не знали, с какой специальностью покинут стены вуза{564}. Всесоюзный комитет по высшему техническому образованию в 1933 г. установил, что в первую очередь вечерние отделения вузов не дают достаточного уровня специальных знаний, а постоянное изменение учебных планов и программ везде отрицательно сказывается на качестве обучения{565}.

К проблеме структурирования высшей школы и определения учебных специальностей, которых на тот момент насчитывалось 388,{566} добавлялись и другие проблемы, прежде всего материальные. Профессор А. Пинкевич в 1934 г. нарисовал широкую их панораму: подготовка к новому учебному году неудовлетворительна; жилья катастрофически не хватает; ситуация с учебными аудиториями плохая, поскольку у некоторых вузов отобрали здания; часть учебных планов не утверждена; квалификация преподавательского состава оставляет желать лучшего; дефицит бумаги огромен{567}. Государственная инспекция в 1934 г. выяснила, что в прославленном училище им. Баумана в Москве невозможно проводить энергоемкие опыты из-за скверного электроснабжения. Кроме того, для развития новых отраслей машиностроения училище нуждалось в совершенно нового оборудовании{568}.

В таких сложных обстоятельствах, в условиях недостаточного обеспечения учебным материалом, лабораторными приборами ц главное, бумагой, при очень разном уровне подготовки учащихся из которых весьма немногие имели аттестат полной средней школы, а большинство попадало в вуз через другие учебные заведения вроде рабфака, техникума или вечерней школы, учебный процесс не мог не сталкиваться с трудностями. Профессор Я. Шпильрейн в 1934 г. жаловался, что инженеры плохо знают математику. Одно время господствовало мнение, будто инженеров ни к чему перегружать излишними математическими знаниями, но затем все вновь согласились, что математика — альфа и омега инженерного образования. Тем не менее преподавание этого предмета не реформировали должным образом{569}. Летом 1935 г. несколько инженеров подтвердили, что недостаточное знание математики представляет для них большую проблему{570}. В качестве еще одного изъяна отмечалась несамостоятельность студентов{571}. Профессор Л. Повольский требовал от своих коллег, чтобы те учили студентов самостоятельно работать с книгами, делать конспекты и рефераты{572}. Последствия неудовлетворительного обучения вскоре стали доставлять много хлопот тем, кто пытался защитить диссертацию. Профессор А. Дыховичный сетовал: «Отсутствие элементарной грамотности даже по русскому языку — почти нормальное явление»{573}. Он же констатировал у аспирантов плохое знание общей теории и иностранных языков. Еще одна проблема заключалась в том, что, например, к защите диссертации по сопротивлению материалов в железнодорожном институте допускались выпускники педагогического института{574}.

В этих дебатах обнаружилось, какие плоды принесла кампания против «научности», фундаментального базово-теоретического знания (см. выше). Идея создания инженера нового типа, который будет не инженером, а ИТР, не ученым, а специалистом, не буржуа от образования, а пролетарием, доказала свою несостоятельность на практике. С приходом из вузов в народное хозяйство первых подготовленных по ускоренной программе инженеров летом 1931 г. партийные и хозяйственные руководящие органы испытали, по словам Ш. Фицпатрик, большое «потрясение». Им пришлось признать, что новоиспеченным ИТР недостает как основополагающих знаний в области механики, физики и математики, так и производственных навыков{575}. Вообще в годы первой пятилетки только 30% учащихся удавалось добраться до выпуска{576}. Из риторических заклинаний некоторых партийных руководителей можно сделать вывод, что результаты работы высшей школы не оправдывали их ожиданий. Заместитель председателя ВСНХ М.М. Каганович (1888-1941) в январе 1931 г. взывал к комсомольцам: «Нужно, чтобы инженер, который выйдет из вуза, был настоящим инженером, а не "человеком с дипломом" Нам дипломированных инженеров без знаний не нужно. У нас не маменькины и не папенькины сынки, которые добиваются получить диплом, — нам нужен инженер, который умеет организовать производство»{577}. «Правда» 30 марта 1934 г. в передовице под заглавием «О советском инженере» вещала: «Прежде всего инженер должен знать свое производство до мелочей. Как это ни странно, но многие молодые инженеры не постигли еще этой азбучной истины. Молодой человек, который отлично кончил учебное заведение и получил инженерский диплом, еще не инженер. Это надо твердо усвоить. Только после того, как он проработал несколько лет на предприятии, у механизмов, после того, как он влез с головой в практику, в организацию и усвоил особенности предприятия, только после этого он становится настоящим инженером. Ведь много молодых инженеров провалилось на работе именно потому, что они сразу со школьной скамьи, не зная детально своего производства, пошли управлять, не говоря уже о тех, которые засели в канцеляриях и переквалифицировались в бюрократов»{578}. Ввиду плохого образования многие молодые инженеры, невзирая на нехватку кадров, не находили себе применения на рынке труда. Начальник Магнитостроя Я.С. Гугель (1895-1937) вспоминал: «Мы имели людей больше, чем было нужно, но качественно они не удовлетворяли нас»{579}. Из Донбасса сообщали, что 15 дипломников, направленных туда на практику, оказалось невозможно поставить даже рабочими-бригадирами, поскольку они не имели никакого понятия о практической работе{580}.

Правительство отреагировало на 70%-ный отсев в технических вузах и малоудовлетворительное качество оставшихся «людей с дипломом» новой реорганизацией системы образования. Техническое образование снова было централизовано, расчлененные институты воссоединены и все технические учебные заведения подчинены новообразованному Комитету по высшему техническому образованию при ЦИК во главе с Г.М. Кржижановским, который взял на себя контроль над учебными программами{581}. Кржижановский в числе прочего добился и того, чтобы с 1932 г. места в вузах предоставлялись в зависимости от успеваемости, а не от социального происхождения{582}. Благодаря всем этим реорганизациям и «ре-реорганизациям» высшая школа до середины 1930-х гг. находилась в перманентном кризисе. Лишь после того как стабилизировались учебные планы, сократился объем общественной работы и занятий по марксизму-ленинизму, которые даже получили непочтительную характеристику излишнего «коммунистического закона божьего»{583}, а доля окончивших полную среднюю школу среди учащихся вновь достигла 50%,{584} в печати появились первые сообщения о том, что качество последних заметно повышается. В январе 1936 г. газета «За индустриализацию» писала, что студенты становятся более образованными, больше читают и стараются «взять от технического вуза все, что только возможно»{585}.

Что касается производственных навыков, то был разработан проект обучения инженеров на месте. Дабы восполнить недостаток практических знаний, но при этом как можно быстрее задействовать молодых техников, решили учить их «без отрыва от производства»» т. е. прямо на фабрике или заводе. Для этого студентов из институтов перед выпуском стали посылать заканчивать учебу на заводы{586}. Тогда же вошло в употребление выражение «завод-втуз», означавшее предприятие, где уже подготовленные инженеры шлифовали свои знания на практике{587}.

г) Покорение нового мира

Удивительно, но в мемуарах не найти ни слова о хаосе, недостатках, потере качества, которые так ярко живописует периодика тех лет, хотя авторы-инженеры в полном соответствии с тем, какое значение имела для них учеба, подробно пишут об этом периоде своей жизни: Поздняк посвятил студенческим годам 300 из 480 страниц своих воспоминаний, Богдан — весь первый том своей автобиографии (она и назвала его «Студенты первой пятилетки»). Только Логинов, Федорова и Яковлев почти ничего об учебе не рассказывают. Практически все инженеры, и выходцы из рабочих, и представители интеллигенции, дают качеству своего обучения самую положительную оценку. Ни у кого и мысли нет о том, что он получил недостаточное образование или из-за плохой подготовки не отвечал требованиям своей профессии. Даже у Богдан содержание обучения и форма профессиональной подготовки не вызывают никакой критики. Об учебе авторы мемуаров говорят совсем по-другому: с жаром рассказывают об увлекательной, полной энтузиазма студенческой жизни, в самых восторженных тонах превозносят профессоров и считают уровень предъявлявшихся к ним требований очень высоким. Прежде всего это свидетельствует о том, что учащиеся видели лишь то, что хотели видеть, многие неприятные моменты в их сознании табуировались, а что-то при взгляде в прошлое подвергалось аберрации.

Заметим: все бывшие студенты сообщают, что их учили опытные профессора старой закалки, которыми они единодушно восхищались. Никто из студентов пролетарского происхождения не позволяет себе ни слова критики в адрес этих старых ученых. Авторам как будто хочется сделать так, чтобы тогдашних чисток словно и не было, или они действительно «вытеснили» эти чистки из своего сознания. Они обожали своих почтенных старых учителей как представителей внушавшего им благоговение нового мира, круга посвященных, куда и они стремились вступить. Поздняк видит главную причину успехов обучения первых советских инженеров-энтузиастов в замечательном подборе преподавательского состава{588}. Гайлит присоединяется к нему: у них были отличные профессора, которые дали им хорошее теоретическое образование{589}. Лаврененко восторгался «энциклопедическими знаниями» своего профессора и строгостью, с которой тот предостерегал студентов от чрезмерного самомнения: «Пока мы вас только немножко "острогали" Дали понять, что такое инженерный труд и знания… научили разбираться в учебниках и справочниках, а по-настоящему вы еще ничего инженерного не можете… Только начинаете практически учиться. Да! Не благодарите, пока не наберете опыта. Так-то! Запомните! И научитесь по-инженерному работать».{590} Кожевникова почитала своих учителей за «талант, высокую культуру, благородство, гуманизм, близость к людям, отзывчивость». На нее произвели огромное впечатление «высокий идейный уровень личного состава» военно-воздушной академии, его «влюбленность в науку» и «высокая образованность»{591}. Любимый профессор, математик В.В. Голубев, покорил ее сердце постоянными напоминаниями, что жизнь — это не только техника и человек должен быть всесторонне развит. Одному студенту, который много раз проваливался у него на экзамене, Голубев посоветовал: «Побольше читайте художественную литературу, особенно классиков — "Анну Каренину" или "Войну и мир", например». На вопрос недоумевающего студента, какое отношение «Анна Каренина» имеет к интегралам, профессор ответил: «У вас не хватает свободы мышления, молодой человек»{592}.

Не меньше, чем Кожевникова, которую так восхищали духовные ценности и гуманистические идеалы профессуры старой школы, была довольна своими преподавателями и Богдан. Правда, у нее это объяснялось не столько энтузиазмом неофита, приобщающегося к доселе закрытому для него миру, сколько убежденностью, что она нашла родственные души, разделяющие ее отношение к большевикам. Когда один из профессоров как-то раз пригласил ее к себе домой, она обрадовалась, увидев, что он предпочитает Достоевского советскому писателю Безыменскому и беспокоится о благе своих близких, а не всего человечества{593}.

Указаний на существовавшие на предприятиях предубеждения против студентов-практикантов в мемуарах можно найти не больше, чем публичной критики в адрес преподавателей. По словам Поздняка, они, студенты, «в глазах простых рабочих» были «большими людьми»{594}. Ему на практике довелось поработать литейщиком, вальцовщиком, на изготовлении проволоки, на загрузке шихты в плавильную печь, пока он не стал бригадиром смены и помощником инженера{595}. Малиованов проделал путь от подсобного рабочего до помощника подрывника, бригадира и, наконец, помощника начальника шахты{596}. Чалых проходил практику на южноуральском заводе, где имелся всего один инженер, так что его немедленно задействовали как настоятельно необходимый инженерный кадр. Вместе с еще одним практикантом они собственными силами разрабатывали проекты печей новой конструкции{597}. Гайлит подчеркивает, что летняя практика служила большим подспорьем промышленности; ему тоже сразу поручили проектирование новых заводов{598}. Даже Богдан не может сказать ничего плохого о своей практике на маслозаводе, сыроварне и машиностроительном заводе. К концу учебы она рассчитала проект завода по производству растительного масла, для которого собирала данные во время «преддипломной практики» в одном конструкторском бюро{599}.

Почему большинство инженеров смотрят на свои студенческие годы сквозь розовые очки и не говорят о недостатках, очень убедительно объясняет Федосеев. Он пишет, что во время учебы ничего вокруг себя не замечал: «Попав с таким трудом в институт, я уже, кроме учебы, ни о чем не думал…» Он так долго добивался места в вузе, что теперь хотел только спокойно учиться, остальное его не интересовало. Кроме того, замечает Федосеев, он тогда надеялся, что Советский Союз все же станет более-менее сносным государством, и поэтому закрывал глаза на все негативные моменты{600}. Лишь события, последовавшие за убийством секретаря Ленинградского обкома С.М. Кирова (1886-1934), ненадолго пробудили его: «Убийство Кирова в 1934 году и связанные с этим события, безусловно, на некоторое время встряхнули наши умы и заставили вспомнить об окружающей нас жизни. Мы узнали, что будто бы и в нашем институте были студенты… участвовавшие в заговоре против Кирова. Несколько человек исчезло из института, но события не раздувались, и все скоро вернулось в прежнее состояние»{601}. На примере Федосеева видно, как люди умеют вытеснять что-то из сознания, когда это в их интересах. Если уж сын старого инженера оказался в состоянии наполовину отгородиться от негативных процессов в окружающей действительности, можно представить, насколько хорошо должен был действовать этот механизм у коммунистов, имевших гораздо больше оснований видеть в советской власти благодетельницу. Таким образом, большинство инженеров не проливают света на судьбу столь почитаемых ими, судя по мемуарам, профессоров, только Богдан, Поздняк и Розанов свидетельствуют, что чистки в то время бушевали не только на страницах газет. Главным образом Богдан воссоздает атмосферу повсеместных репрессий. Весной 1929 г. двух студентов из ее института расстреляли за «антисоветскую деятельность». Учащихся то и дело исключали, как, например, ее подругу Ольгу, которую приговорили к году исправительных работ{602}. Наконец, дело дошло до арестов среди профессуры: по словам Богдан, однажды утром у них отменили занятия по теплотехнике, и поползли слухи, что минувшей ночью многих ученых арестовали как членов «Промпартии»{603}. Она пишет: «Как это ни странно, но событие, которое близко касалось нас всех, так как были арестованы и наши профессора, совершенно не обсуждалось. Думаю, прежде всего потому, что опасность была страшно близкой, малейшее проявление симпатии, и тебя могут заподозрить в участии»{604}. Богдан, по ее признанию, боялась говорить о деле Промпартии даже с двумя лучшими подругами. Угроза ощущалась столь остро, что никто не пикнул, когда один студент на собрании потребовал смертной казни для «заговорщиков»: «Резолюция была принята единогласно, никто не посмел поднять руки против»{605}. Тем самым Богдан, кстати, объясняет, почему большинство ее коллег-коммунистов молчат об этих событиях. Поскольку на них уже в 1930-е гг. было наложено столь строгое табу, неудивительно, что оно действовало и десятилетия спустя.

Поздняк также рассказывает о влиянии показательных процессов на атмосферу в институте: в 1929/1930 учебном году под предлогом «напряженного положения в стране» выпускников, проходивших практику в США, допрашивали на общем собрании о том, как они служили своей родине. Им пришлось держать ответ буквально перед каждым. «Я тоже задавал вопросы, что не делает мне чести»{606}, — признается Поздняк. Чуть позже, в ноябре 1930 г., обстановку в институте сильно обострили газетные сообщения о деле Промпартии. В результате студенты стали настороженно относиться к старым профессорам, начали сами выбирать себе преподавателей, определять программу и продолжительность занятий{607}. Институт «пошел вразнос»: некоторые партийцы-«тысячники» приняли «встречный план» закончить учебу вместо 5 лет за 3 года. Они занимались по 12 часов в день без выходных; другие студенты не могли за ними угнаться; профессорам приходилось отменять занятия по предметам, которые «передовые» студенты считали ненужными, — тех, кто противился этому, клеймили как реакционеров. Часть преподавателей перестала выполнять свои обязанности и вообще больше не интересовалась питомцами института{608}. Учащиеся заключали договоры об ускоренном обучении, которые никто не контролировал. Профсоюзный комитет из-за неспособности «возглавить движение» несколько раз распускали и переизбирали. Все больше студентов проваливались на экзаменах и прогуливали занятия. Наконец, случился громкий скандал, когда на совместном торжественном мероприятии с бойцами Красной армии не появился ни один студент{609}. Партийную организацию института полностью заменили, директору пришлось уйти, в кратчайший срок были введены новые учебные программы, новые профильные специальности и лабораторно-бригадный метод обучения{610}.

Поздняк единственный, помимо Розанова, рассказывает не только о чистках, но и о перестройке института. Горная академия в Москве, где учились такие крупные деятели советской промышленности, как А.П. Завенягин, С.М. Лурье и Б.Г. Лившиц, реорганизовывалась трижды, с большими потерями. В мае 1930 г. ВСНХ решил на 1930/1931 учебный год разделить академию на 6 самостоятельных институтов — горный, стали, цветных металлов и золота, нефтяной, геологоразведочный и торфяной{611}: Никто не мог понять, пишет Поздняк, зачем дробить такое первоклассное учебное заведение с замечательными преподавателями, авторами замечательных учебников; ректор Губкин плакал. Единственное объяснение — страна нуждалась в специалистах, и только их академия могла организовать новые вузы на базе своих факультетов{612}. Последняя фраза показывает, что Поздняк пытался найти смысл в непонятном решении и превратить скверную новость в хорошую. «Мы все понимали, что теряем, и сомневались в успехе реорганизации. Многие страдали, но никто не высказывал своего мнения вслух. Очевидно, все думали, что так надо»{613}. Это замечание проливает свет на то, почему столь многие обходили молчанием реорганизацию институтов: данная тема тоже несла на себе табу, с которым лучше было не спорить. Руководителя академии, публично выступившего против ее дробления, «вычистили», несмотря на все его клятвенные заверения в готовности выполнить любое новое партийное задание. Поздняк вскоре на своей шкуре почувствовал, как неразумно противиться воле партии. Вследствие реорганизации института секретарь партячейки заставил его в 1930 г. записаться на новоиспеченный факультет цветной металлургии вопреки желанию вернуться в родной город строителем доменных печей. Поздняку пригрозили, что его стремление работать на родине будет расценено как националистический уклон: он должен идти туда, куда его пошлет партия, а в противном случае рискует лишиться партбилета. После «долгого и бурного» разговора Поздняк покорился судьбе{614}. В дальнейшем он учился в Московском институте цветных металлов и золота (МИЦМиЗ). На замечание, что института цветных металлов еще никогда не было, студенты лаконично отвечали: «А теперь есть»{615}. Только год спустя в институте появились три новых отделения: металлургическое, горно-обогатительное и отделение переработки металлов. Затем официально появились специальность «горное дело» и квалификация «инженер народного хозяйства», но вскоре началась специализация по различным металлам — возникли отделения меди, свинца, цинка и вторичных металлов. Такое количество специальностей плохо сказывалось на процессе обучения, поэтому институт ходатайствовал о разрешении снова открыть различные факультеты{616}. В 1932/1933 учебном году открылись три факультета — металлургический, рудный и технологический, но и тогда «окончательная структура», вопреки надеждам Поздняка, не установилась. В 1933 г., когда он учился на последнем курсе, институт в последний раз подвергся реструктуризации по решению ЦК и ЦКК. Теперь Поздняк изучал уже не «цветную металлургию», его специальность называлась «горный инженер-металлург»{617}. С той же частотой, с какой реорганизовывался институт, менялись его директора. Поздняк коротко замечает, что институту «не везло» с руководством: за 5 лет учебы он пережил 7 директоров{618}.

Поздняк и сам в то время стал мишенью для критики, отчасти потому, что заступался за старых профессоров, отчасти потому, что был честолюбивым студентом. У него появились завистники, оставшиеся его врагами на всю жизнь и нанесшие ему большую моральную травму. Эти молодые люди из рабочих вели себя агрессивно, прикрываясь рабочим происхождением. Несколько позже подобное поведение получило название «комчванства»{619}. На Поздняка ополчился так называемый треугольник, состоявший из директора института и руководителей его партийной и профсоюзной организаций, которые в тогдашней «тревожной обстановке» начали распускать слухи, будто Поздняк не бывший батрак, а кулацкий сын. Батрак, утверждали они, должен быть необразованным, замкнутым, ограниченным и выглядеть неухоженным, а честолюбивый, активный, всегда аккуратно одетый Поздняк такому образу отнюдь не соответствовал. Дело неоднократно официально разбиралось в следственной комиссии, и Поздняк был очищен от подозрений, но за это время он многое перенес, и от него отвернулись многие товарищи{620}. «Треугольник», по словам Поздняка, и потом все время пытался его дискредитировать. В особенности предметом зависти и нареканий служила его тесная дружба со старым профессором Ванюковым. Комсорг Полякова, желая выслужиться, обвинила Ванюкова и Поздняка в том, что они намеренно назначили важный доклад на такое время, когда не могли прийти другие сотрудники и учащиеся института. Опровержение в институтской газете оправдало обоих{621}. Летом 1933 г. Ванюкова внезапно уволили из института, а это означало, что в то самое время, когда кругом свирепствовал голод, он потерял право получать продукты по карточкам{622}. Поздняку пришлось пустить в ход все, даже самые рискованные средства. С помощью письма протеста, которое напечатала газета «За индустриализацию», он добился, чтобы Ванюкова вернули в институт, а двух учеников профессора, оклеветавших его, оттуда убрали{623}. Рассказывает Поздняк и еще о двух случаях. Летом 1931 г. благодаря усилиям его «врагов» ему вынесли выговор на комсомольском собрании за то, что он написал рекомендацию в институт сыну старого инженера{624}. Осенью того же года он спас от исключения студентку и навлек на себя суровую критику, потому что защищал девушку, писавшую в своем дневнике: «Я сыта по горло этими дикарями. Куда ни глянь, везде бригады и ударники. Неужели того Кавказа, о котором мне всегда рассказывала мама, больше нет?»{625} Все попытки навесить на Поздняка ярлык «врага комсомола», обвинить его в «дезертирстве» или фальсифицировать его оценки на экзаменах в итоге провалились{626}. Постоянные угрозы прекратились, после того как парторг Петров весной 1933 г., по его словам, был разоблачен как «кулацкий агент»{627}. Поздняк описывает мир чисток, угроз и подозрений без прикрас, однако в конечном счете демонстрирует готовность согласиться с партийной интерпретацией происходящего, возлагавшей ответственность за террор эпохи культурной революции на «кулацких агентов», «правых уклонистов» и «троцкистов»: дескать, чуждые элементы завоевали доверие масс и пробрались в руководство парторганизации, что и привело к перегибам и неоправданным жертвам{628}. В отличие от Богдан, распознавшей системный характер насилия, Поздняк персонализирует преступления. Не замечая, что партия и правительство намеренно разжигали враждебность к старым кадрам, он видел только, как молодые коммунисты пользовались партийными лозунгами в личных целях. Правда, Поздняка и Богдан кое-что объединяет: и тот и другая считали справедливыми репрессии против своих недругов, которых они на партийном жаргоне называли «карьеристами».{629}

Зная о невинных жертвах, даже Богдан не понимала, что любая группа жертв могла быть выбрана совершенно произвольно.

Розанов также предпочитает искать виновников пережитых горестей среди отдельных лиц, а не среди организаций, объясняя свои исключения из института происками личных врагов. Сначала его, как и Поздняка, коснулись структурные преобразования в системе вузов: в 1932 г. ему пришлось продолжать учебу в Москве, поскольку вследствие очередной реорганизации с целью «укрепления высшей школы», как это называлось, его саратовский институт закрыли и слили с Московским институтом механизации сельского хозяйства им. Калинина. Розанов единственный признается, что у него был один «ужасный преподаватель», который чрезвычайно скучно читал лекции, и студенты рисовали на него карикатуры. Когда эти карикатуры были обнаружены, институтское партийное начальство объявило их «подпольным антисоветским журналом». Розанова и еще пятерых авторов не только исключили из вуза, но и допрашивали ночью в отделе НКВД. Когда Розанову пригрозили, что его посадят, он спросил, можно ли взять с собой учебники. Следователи, видимо, сочли его простофилей и отпустили, взяв с него письменное обещание больше ничего подобного не делать{630}. После этого исключения Розанов в 1933-1934 гг. продолжил учебу в Московском университете, однако после убийства Кирова, когда поднялась новая волна арестов и чисток, снова попал под прицел партийных активистов. Староста группы предал его «пролетарскому суду», который в начале 1935 г. исключил его и из университета. До весны Розанов находился в отчаянном положении, он нигде не мог найти работу, бывшие сокурсники, кроме трех девушек, не желали иметь с ним дела{631}. Когда у него по причине политической неблагонадежности в очередной раз не приняли документы в вуз, он обратился, как к последней надежде, к заведующей бюро жалоб Комиссии советского контроля М.И. Ульяновой (1878-1937), сестре Ленина, которая помогла ему устроиться на работу, чтобы он мог показать себя в деле. Проработав полгода лаборантом в лаборатории контроля пищевых продуктов и получив хорошие рекомендации, Розанов осенью 1935 г. сумел восстановиться в университет. Подобно Поздняку, который видел причину своих бед в противостоянии с «треугольником», Розанов винит в превратностях собственной судьбы комсомолку, выдавшую начальству карикатуры, и старосту группы — «плохого студента»{632}.

Вторым столпом инженерного образования в годы первой пятилетки, помимо обучения по специальности, считалась общественная работа: будущие инженеры нового типа должны были воспитываться в постоянной общественной деятельности. Богдан воспринимала эту обязанность как помеху и обузу, однако все остальные, практически без исключения, описывают свои побочные занятия как развлечение или даже приключение. Они не чувствовали принуждения, и в их рассказах студенческие годы предстают свободным и беззаботным временем, которое они вдохновенно посвящали политическому и культурному развитию. Даже Гайлит и Лаврененко, не будучи выходцами из рабочей среды, ревностно относились к своим обязанностям. Гайлит, любивший «вольную студенческую жизнь», активно участвовал в общественной работе, был старостой группы по продовольственным вопросам, членом комсомольской ячейки и студенческого совета. Кроме того, он в 1926 г. принимал участие в губернском съезде профсоюза работников химической промышленности в качестве делегата от своего института{633}. Лаврененко с наслаждением вспоминает о многообразных возможностях и горячих спорах, которые они с товарищами вели о новой советской литературе и нэпе. Он также подвизался в роли старосты своей группы{634}. Малиованов во время учебы работал в комсомоле и в профкоме{635}. Кожевникова в рамках кампании ликбеза учила читать и писать рабочих-нефтяников{636}. Чалых вместе с другими любителями музыки среди студентов устраивал балетные и оперные спектакли, вступил в 1922 г. в студенческую организацию и стал председателем профсоюзной ячейки{637}. И Федосеев всецело ассимилировался — его выбрали в комсомольское бюро факультета{638}. Ваньят училась уже в конце 1930-х гг., когда политическая активность требовалась не так настоятельно. Она посвятила свои студенческие годы главным образом занятиям в группе народного танца{639}. Поздняк подробнее всех рассказывает о том, что учеба для него означала не только приобретение технических знаний, но прежде всего — формирование новой личности. В его представлении новый человек должен был отличаться основательным культурным развитием. Параллельно с учебой в техническом вузе он закончил двухлетние вечерние курсы в журналистской школе при газете «Правда», где и работал почти четыре года, помог профессору Ванюкову организовать научно-технический кружок (НТК), дабы в соответствии со сталинским лозунгом «Техника решает все» распространять технические знания. Помимо этого, он тратил все свободное время и все деньги на посещение литературных вечеров и театров, считая своей «культурной обязанностью» ходить на премьеры, смотреть новые фильмы и читать новинки советской литературы{640}. Поздняк бывал на выступлениях Маяковского, Безыменского и других прославленных поэтов той эпохи, принимал участие в дискуссиях о «буржуазной идеологии» и осуждал теории Ю.Н. Тынянова и Б.М. Эйхенбаума. Он стремился читать все новинки, чтобы потом горячо спорить о них с однокашниками{641}. Он не только пытался приобщиться ко всем формам культуры, но и совершил во время учебы обстоятельные путешествия на Кавказ, в Харьков, Москву и Ленинград.{642} Поздняк старался проникнуть во все сферы открывшегося ему мира и стать их частью.

Только Богдан отказывалась воспринимать учебу как программу всестороннего развития. Участвуя в кампании ликбеза, она находила вопиющей нелепостью, что людей заставляют тратить время на обучение грамоте, тогда как им нужно добывать средства к существованию. Она терпеть не могла субботники на заводах или в колхозах, во время которых заработала хронический плеврит{643}. Обязательные студенческие собрания также ее тяготили. Она использовала их, чтобы встречаться с друзьями, читать книжки или делать домашние задания. Внимательно следила она только за «чистками» в институте: «Но не все собрания бывали скучными. Некоторые вызывали большой интерес у студентов. Такими были открытые партийные собрания, на которых городская комиссия по "чистке" партии чистила студентов и преподавателей нашего института. Интерес вызывался не только тем, что такие собрания превращались в суд, но еще и тем, что можно было узнать, какие поступки и какие стороны жизни являются греховными в глазах партии, и сделать из этого выводы для себя»{644}. Наконец, будучи отличницей, Богдан получила задание помогать хуже успевающим детям рабочих. Кожевникова, Поздняя и Розанов с восторгом отнеслись к «бригадному методу» обучения когда 3-5 студентов вместе занимались и сдавали экзамены, Богдан же отвергала эту систему, видя в ней «бесплатное репетиторство» для малообеспеченных студентов{645}. Порученные ее попечению партийные «тысячники» были ей неприятны. Эти «любимчики» партии имевшие за плечами лишь сельскую школу, казались ей не только особенно невежественными, но и тиранами, которые требовали от детей интеллигенции всевозможной помощи и при этом пытались заниматься их политическим воспитанием. Один из ее учеников вдобавок как-то пригрозил, что, когда станет директором, нипочем не будет доверять инженерам{646}.

Богдан испытала огромное удовлетворение, когда в начале 1932/1933 учебного года бригадный метод был упразднен, а размер стипендии снова поставлен в зависимость от успеваемости. Она стала одной из четырех студентов во всем институте, которые получили самую большую стипендию — 120 руб.: «Теперь же оказалось, что те, кто, вроде меня, уклонялись от общественной работы и отдавали все свое время академическим занятиям, поощрялись и получали высшую стипендию»{647}.

Наконец, Богдан, с одной стороны, и все остальные инженеры — с другой, резко расходятся в оценке условий жизни во время учебы. Большинство инженеров помимо того, что идеализируют своих профессоров и закрывают глаза на чистки и реорганизации вузов, также обходят молчанием голод и нехватку жилья, рассказывая о своей тогдашней жизни как о некой веселой аскезе. «За три с половиной года ученья я ни разу не позволил себе потратить вечер на театр, не выпил ни одной рюмки водки… Придет товарищ, рюмку ему поставишь, огурчик порежешь, а сам посидишь рядом, а только закроешь за ним дверь — и снова за книжку. Закроешь уши руками, чтобы не слышать возню сына и дочки, — и ушел в мир сопромата», — вспоминает инженер А.Е. Бочкин{648}. Кожевникова рисует картину такого же добровольного самоотречения: она целыми сутками корпела над заданиями по теоретической механике, не замечая смены дня и ночи{649}. С головой погрузился в учебу Поздняк, который пишет, что на институтских лекциях царила мертвая тишина, несмотря на то, что аудитория всегда бывала переполнена, и если бы кто-то позволил себе болтать на лекции, его разорвали бы на куски{650}. Поздняк и его товарищи прониклись духом пятилетки, повелевавшим делать всё эффективнее, быстрее и лучше, и принесли его в студенческие аудитории. Чтобы оптимально использовать время, они начали работать в лабораториях в ночную смену, позволяя себе поспать всего пару часов прямо за столом. Вскоре их группе стали подражать другие студенты, и в результате химические лаборатории перешли на трехсменный режим работы{651}.

Наличие подобного энтузиазма подтверждает даже Федосеев. Он свидетельствует, что страстное увлечение учебой и преданность ей отличали не только коммунистов — в начале 1930-х гг. это было широко распространенное поветрие, охватившее многих молодых людей: «Учился я без особых происшествий, отлично… вел чрезвычайно аскетическую жизнь, питаясь, в основном, чаем с булкой»{652}.

На фоне такого энтузиазма отчаянные поиски жилья и плохое снабжение описываются как волнующее приключение. При этом средняя жилплощадь на человека в декабре 1932 г. составляла 2 кв. м; студенты спали не только в коридорах и санузлах, но и в аудиториях и библиотеках{653}. Кожевниковой, когда она приехала в Москву, вообще негде было остановиться. Свой единственный чемодан она держала в вокзальной камере хранения, а сама ночевала на скамейке на вокзале или в трамвае, потом делила койку с сокурсницей{654}. Наконец, она получила собственную кровать в комнате с еще 18 девушками: «Жили мы дружно, всем делились друг с другом… Вечерами и в выходные дни в нашей комнате становилось особенно оживленно: кто-то приходил с гитарой, кто-то пел, к кому-то приехали гости. Душевность, сердечность, смех и шутки были непременными нашими спутниками. С тех пор я привыкла к шуму, и он никогда мне не мешал»{655}.

Чалых, так же как и Кожевниковой, поначалу не досталось места в общежитии, но им с другом удалось найти приют у одной семьи, с которой они познакомились в поезде{656}. По словам Гайлита, их жилище называли «домом веселых нищих», потому что они получали крошечную стипендию — 20 руб., но из их окон всегда слышались музыка и пение{657}. Поздняк с однокашниками организовали коммуну с общей кассой, из которой оплачивали еду, стирку и уборку, так что им ни о чем не приходилось беспокоиться{658}.

Эти инженеры не стараются привлечь внимание к ничтожным размерам своей стипендии, зато с гордостью сообщают о том, что работали во время учебы. Логинов получал на себя, жену и ребенка 35 руб. и пополнял доход, учительствуя в школе для взрослых{659}. Поздняк зарабатывал на жизнь во время летних каникул, трудясь на износ, порой с риском для жизни, в доменном цеху{660}. Инженер Бочкин добывал прибавку к стипендии по ночам в тоннелях Метростроя{661}. Малиованов, чья стипендия составляла всего 15 руб., по выходным работал токарем на заводе, получая 75 руб. Позже он, чтобы иметь достаточно средств, еще и рыл котлованы: «Время тогда было голодное, но я хорошо зарабатывал»{662}. Тут он вскользь намекает на голод 1932-1933 гг., о котором большинство инженеров вообще молчит. У Кожевниковой также можно найти воспоминания об этой катастрофе, но и она не употребляет слово «голод». Они с сокурсницей поначалу делили на двоих одну продовольственную карточку: «Один день мы постились, зато на второй день сразу же после занятий торжественно направлялись в булочную. Предвкушая радость, мы выглядели, вероятно, очень смешными. Нам выдавали хлеб сразу за два дня. Тут же мы покупали соленые огурцы и, выйдя из магазина, немедленно все уничтожали». «Обедали» они только в те дни, когда писали контрольные работы или ездили в Наркомтяжпром хлопотать об общежитии. В студенческой столовой покупали суп из воблы: «Запах от нее по всей столовой шел ужасный, наклониться над тарелкой было невозможно. Горчица и красный перец приглушали этот запах, и только тогда этот суп хоть как-то утолял голод»{663}. В столовой Наркомтяжпрома студенты приноровились таскать хлеб: «Стоило швейцару на миг отвернуться, как мы оказывались за столиками, на которых стояли тарелки с хлебом. Мы вдоволь наедались хлеба, а я прихватывала еще и для Ани»{664}. По воспоминаниям Кожевниковой ясно видно, какая в то время царила нужда, хотя она маскирует драматизм ситуации авантюрным тоном повествования. Совсем иначе о нехватке жилья и голоде пишет Богдан. Кожевникова почитала за счастье получить собственную кровать, у Богдан же место, отведенное ей в комнате с 18 девушками, никакой радости не вызвало: «Одна рано встает, другая читает допоздна, третья храпит…»{665} Она решила снимать комнату у хозяйки вместе с двумя подругами и перебралась в общежитие только на последнем курсе, когда в качестве дипломницы получила право жить всего с одной соседкой. В отличие от названных выше инженеров, в необходимости пойти работать, если не дадут стипендию, она видела угрозу, а не повод для бравады{666}. И наконец, Богдан показывает масштабы голода 1932-1933 гг. Продуктов было так мало, что она не может себе представить, как жили бы студенты без посылок из дому Она и ее подруги питались гороховым супом, который по вечерам варили в своей комнате. В студенческой столовой главным блюдом служил шрот с соседней фабрики растительного масла — остатки подсолнечных семян после экстракции из них масла бензином, которыми обычно кормили свиней. От него, по словам Богдан, пахло бензином по всему институту: «Студенты шутили, что им теперь опасно курить»{667}. Перед столовой сидели голодающие, в основном женщины с детьми, из «раскулаченных» казачьих станиц, выпрашивая у студентов горсточку шрота. У главного инженера предприятия, на котором Богдан в 1933 г. проходила практику, пропала кошка, и он был уверен, что ее кто-то съел{668}.

Поздняк, единственный из всех, говорит о том, что катастрофическое положение с продовольствием сказывалось на успеваемости студентов. Отчасти именно из-за него провалы на экзаменах достигали 50%.{669} Новый директор института, назначенный летом 1932 г., отправил по домам всех первокурсников и половину второкурсников, потому что не мог обеспечить их ни местами в общежитии, ни достаточным питанием в столовой{670}. Он так и не сумел решить проблему с общежитием, и через год его уволили{671}.

Заканчивали учебу инженеры первой пятилетки по-разному. Из-за острой потребности в инженерах некоторым пришлось до срока покинуть институт и завершать обучение «без отрыва от производства». Чалых год собирал материал для диплома, но так и не смог им воспользоваться: в 1929 г., вместо того чтобы писать диплом, он работал техником при проектировании алюминиевого комбината в Днепропетровске, делал чертежи разливочных машин. Защитить диплом как полагается он уже не успел: «Я стремился скорее вернуться в Ленинград, где меня ожидала защита дипломного проекта. Однако и на этот раз посетила меня удача. Началась первая пятилетка, ощущалась огромная нехватка инженеров. Правительство решило выпустить всех студентов последнего курса, присвоив им звание инженера без защиты дипломного проекта»{672}. Не получив диплом, Чалых, тем не менее, был официально признан и работал инженером. Его история представляла собой особый случай, а вот Гайлит и Поздняк заканчивали вуз «без отрыва от производства» в соответствии с новой концепцией. Гайлит летом 1929 г. устроился на строительство Ленинградского опытного алюминиевого завода и вскоре стал сотрудником отдела цветной металлургии Ленинградского государственного института по проектированию металлургических заводов (Ленгипромез), где занимались разработкой конструкций полупромышленных электролизеров и где он набрал материал для своей дипломной работы. Уже в ноябре 1929 г. его, все еще не имеющего диплома, назначили сменным инженером на опытном заводе, затем в сентябре 1930 г. — помощником главного инженера на строительстве алюминиевого завода в Волхове (Алюминстрой). Только в 1931 г. ему официально присвоили звание инженера, специалиста по электролизу растворов солей{673}. Поздняку против воли пришлось в 1932 г. перейти на обучение без отрыва от производства. Как и Чалых, он работал в проектном бюро — в Государственном институте по проектированию предприятии цветной металлургии (Гипроцветмет) в Москве. В качестве диплома он защитил в 1934 г. разработанный им в этом бюро проект цинкового завода{674}.

Малиованов с самого начала проходил «непрерывное производственное обучение», при котором студенты шесть месяцев в году учились, четыре месяца работали на принадлежащей институту шахте и два месяца отдыхали. К моменту окончания учебы он уже целый год трудился на шахте, которую в честь американских строителей прозвали «Американка», и собрал там материал для диплома, защищенного им в 1935 году{675}.

Богдан окончила институт в 1934 г. и благодаря отличной успеваемости получила предложение поступить в аспирантуру — честь, которой еще недавно удостаивались только коммунисты{676}. Логинов стал дипломированным инженером в декабре 1929 г.{677} Для Лаврененко и Яковлева этот отрезок жизненного пути завершился одновременно в 1931 г., так же как и для Иваненко{678}. Федосеев покинул стены вуза в 1936 г.{679} Розанова в 1938 г. отметили как лучшего химика на курсе. Хотя университет не давал инженерных дипломов, он всю жизнь работал инженером{680}. Кожевниковой и Федоровой вручили дипломы зимой 1939-1940 гг. и в 1941 году{681}.

Ваньят единственная из представленных здесь людей так и не стала инженером. Вопреки ее первоначальному желанию приобрести эту специальность, ей нравилось учиться на инженера лишь до тех пор, пока среди предметов превалировали теоретические дисциплины и математика. Когда после первых двух курсов пальма первенства перешла к технике и механике, занятия перестали доставлять ей удовольствие: «Мне было скучно и неинтересно»{682}. Свое замужество в 1940 г. она использовала как удачный предлог, чтобы прервать учебу. В отличие от Иваненко, которая, будучи дочерью инженера, в полной мере адаптировалась к новым профессиональным возможностям, Ваньят не сумела найти свое призвание в профессии инженера.

Студенческая пора особенным образом выявляла разницу в интерпретации и восприятии тягот и лишений. Дочки интеллигентов и сыновья рабочих, шедшие до этого момента разными путями, сталкивались во время учебы с одинаковыми трудностями, которые, исходя из предыдущего жизненного опыта, связывавшихся с учебой ожиданий и внутренних установок, расценивали как катастрофу, приключение или забаву. Все они в конечном счете описывают одни и те же явления, но с диаметрально противоположных позиций. Для детей рабочих учеба имела особое значение, поскольку играла роль шлюза между старым провинциальным миром, где царили бедность и невежество, и новым миром, предлагавшим просвещение, политическую зрелость и знания. Вступавшие в эту новую вселенную должны были не просто пассивно восхищаться ею, но и посредством общественной работы активно утверждаться в ней как носители новой культуры. Споры о культуре и общественная деятельность, помимо собственно лекций, также относились к учебе, как часть обряда инициации. Не кажется удивительным, что одна Богдан не видела в образовании механизм трансформации, призванный сделать из нее нового человека, и всеми силами противилась вовлечению в этот процесс. Тем не менее учеба способствовала сближению, если не слиянию потомков старой интеллигенции с отпрысками рабочих семей: они единодушно положительно оценивали качество обучения, преподавателей и практику; Федосеев, Лаврененко и Гайлит занимались общественной работой так же естественно, как Поздняк или Кожевникова; в учебных группах и студенческих аудиториях выплавлялось единое поколение будущих инженеров, практически лишенное различий.

Наконец, совершенно ясно, что уже в 1920-е гг. будущие инженеры даже во время учебы не всегда могли выбрать тот путь, какой хотели, вынужденные считаться с предпочтениями и указаниями партии и правительства. В особенности это относится к Поздняку, которому пришлось не только сменить специальность, но и завершить учебу на производстве. Однако никакие негативные моменты не омрачили ни его верности партии, ни радости оттого, что он в принципе получил возможность учиться{683}.

д) Испытание

Прежде чем молодые мужчины и женщины смогли вступить на свое профессиональное поприще, их во время коллективизации сельского хозяйства ждал еще один экзамен{684}. В начале 1930-х гг. партия послала в деревню проводить «раскулачивание» все имеющиеся в ее распоряжении силы, в том числе и студентов. Этих «двадцатипятитысячников» (в действительности под конец их число достигло 100 тыс. чел.) использовали для подавления сопротивления крестьян{685}. Цель данной меры заключалась не только в том, чтобы справиться с крестьянскими протестами, но и в том, чтобы еще раз проверить, насколько задействованные солдаты партии привержены партийной линии. Коллективизация была подобна второй гражданской войне, во время которой коммунистам пришлось снова подтверждать свою верность знамени. Тот, кто вместе с большевиками шел против крестьян, не только выдерживал испытание, но и обременял себя виной. Большинство инженеров молчит об этом времени или ограничивается намеками — слишком щекотливой темой кажется коллективизация. Подвигами не похвастаешься, а с другой стороны — табу еще не настолько снято, чтобы рассказывать о совершавшихся тогда зверствах и насилии. Коллективизацию, в отличие от репрессий 1937-1938 гг. и культа личности, не объявили преступлением, и до самого распада СССР считалось, что она создала необходимую базу для советской экономической системы.

С точки зрения проблемы вынужденного насилия следует еще раз взглянуть на высказывания Логинова и Поздняка о том, что первому не захотелось работать в прокуратуре, а второго не привлекла «романтика» уголовного следствия (см. выше). Логинов не поясняет — то ли его не устроила необходимость отправляться в уездный город, то ли напугала перспектива выступать обвинителем в суде против сельчан. Поздняк тоже не вдается в подробности относительно своих «уголовных расследований», так что остается только строить предположения: может быть, оба не пожелали дальше участвовать в репрессиях и потому сменили специальность и поле деятельности. Подобно этим двум инженерам, большинство остальных также избегают распространяться о том, как помогали победе интересов советской власти среди определенных групп населения. «Нелегкими были первые колхозные годы, пришлось прибегнуть к такой чрезвычайной мере как организация политотделов в машинно-тракторных станциях. Опять выбор пал на меня»{686}, — вот все, что инженер Бочкин находит нужным написать о своем участии в коллективизации. Леонид Павлович Грачев (р. 1908), один из очень немногих, пишет об этом деликатном задании подробнее, но только потому, что ни в чем себя ни винит, — по его словам, он относился к крестьянам с пониманием и сочувствием. В 1928 г., привлеченный к участию в коллективизации и подавлении кулацких восстаний, он вел с крестьянами долгие дискуссии, пытаясь убедить их в преимуществах колхозов. Хотя Грачев верил в собственные аргументы, его все же посетили сомнения в правильности осуществляемых мероприятий, когда одна крестьянка возразила, что только она знает, как доить свою корову, а на общем скотном дворе, куда она ее сдала, та сразу перестала давать молоко: «…вспоминал мать: а ну-ка возьми у нее корову, благодаря которой мы только и выжили?!»{687} Далее Грачев дает понять, что его миссия не удалась. Он недвусмысленно говорит, что крестьяне в конце концов пошли в колхозы только по принуждению: «Скорее всего, не моя горячая вера и не мои слова о том, что скоро все переменится, а трезвый крестьянский ум подсказал: хочешь не хочешь, надо объединяться, раз того требует власть. Рассчитывали они и на кредит, на помощь государства»{688}. Несмотря на угрозы и прямое применение насилия, которых Грачев открыто не признает, но о которых явственно можно прочесть у него между строк, он пытается оправдать коллективизацию: «…А был ли тогда у нас иной путь? Нет, иного пути я не вижу. Времени для того, чтобы вывести страну из нищеты, оставленной нам царским правительством, имелось у нас в обрез»{689}.

Более содержательные и в основном негативные рассказы о работе «партийных кадров» на ниве коллективизации можно найти в воспоминаниях инженеров, скептически относившихся к советской власти. Наталья Сергеевна Горянова (р. 1900) пишет о хлебозаготовителях, которые чувствовали себя так, будто их послали на войну

В подпитии они кричали: «Завтра мужики нас постреляют», — и в самом деле были убиты во время очередной операции{690}. Богдан тоже довольно много внимания уделяет сплошной коллективизации; сама она в ней не участвовала, но некоторых ее сокурсников посылали в деревню: «Съехавшиеся в этом году студенты были злыми и раздраженными. Большинство их было из казачьих семей, и сплошная коллективизация и связанные с ней репрессии затрагивали почти всех. С другой стороны, многие наши коммунисты принимали участие в организации колхозов и в подавлении сопротивления коллективизации. Каждый разговор обязательно сводился к арестам и репрессиям»{691}. Она повествует об одном своем однокашнике, «пламенном» коммунисте, до коллективизации, однако, «не доросшем»: «Я вспомнила разговор Феди у профессора: "романтика революции"! Это только со стороны смотреть — так романтика, а когда его самого заставляют проводить в жизнь идеи партии с револьвером в руках, так вся романтика испарилась. Слишком нежная душа у Феди для коммуниста!» Вынужденный выгонять из дома под дулом револьвера крестьянскую семью, укрывавшую зерно, он не смог этого пережить и застрелился{692}.

К тем немногим, кто говорит о коллективизации, принадлежит и Лаврененко. Он, прежде наслаждавшийся комсомольской жизнью, признается, что именно тогда впервые усомнился в правильности действий советской власти, и этим напоминает однокашника Богдан, который в теории следовал за большевиками, но утратил наивность, столкнувшись с их практикой. Лаврененко из блаженного мира коммунистических грез вырвал рассказ матери об аресте его хорошего друга, быстро сделавшего партийную карьеру и ставшего вторым секретарем сельского райкома. Первой его реакцией было недоумение: «Что-о-о? Этого не может быть. Такой толковый и энергичный, из последних бедняков! Никогда не поверю!»{693} Затем Лаврененко узнал, что его друг Вася отказался силком коллективизировать одну деревню за две недели. Подобно Грачеву, он надеялся убедить крестьян беседами, а местная партийная организация требовала немедленно арестовать сопротивляющихся и конфисковать у них скот. Васю обвинили в пособничестве кулакам, исключили из партии и вместе с кулаками сослали в Сибирь{694}.

Заявлениям газет, будто голод 1932-1933 гг. организовали «антисоветские силы», Лаврененко был готов поверить не больше, чем тому, что его друг преступник. Он понял, что крестьяне — не злодеи, а жертвы{695}. В конце концов он в 1932 г. уехал из Киева, где учился, боясь, как бы и его не заставили участвовать в насилии против крестьян: «Еще одно тянуло меня к уходу. Партийное и комсомольское руководство института нередко привлекались партийными органами для поездок в села с целью укрепления колхозов, часто распадавшихся. И хотя после статьи Сталина "Головокружение от успехов"[10] нажим на крестьян стал несколько слабее, все же применялись методы запугивания и принуждения… Это настолько противоречило моему характеру, что мне часто указывали "на мягкость поведения"»{696}.

Использование в коллективизации студентов-инженеров представляется последним «испытанием мужества», которому партия подвергала свою будущую элиту, последним доказательством преданности от тех, кому вскоре будет поручено руководство участком строительства, заводским цехом или лабораторией. Как отметила Шейла Фицпатрик, во время террора 1937-1938 гг. для системы было важно, чтобы молодые инженеры чувствовали себя ее соучастниками, принимая от нее посты репрессированных предшественников{697}. Но, судя по всему, партия уже в начале 1930-х гг. требовала от своих последователей «потери невинности». Кроме того, коллективизация, очевидно, стала одним из первых событий, заставивших просоветски настроенных инженеров усомниться в линии партии. Подобно Лаврененко, они внезапно оказались вышвырнуты из мира дружного комсомольского коллектива, приключений и социального продвижения и вынуждены взглянуть на партию совсем другими глазами. Если образ старого инженера как классового врага не встречал у них возражений, то с крестьянами, в силу собственного происхождения, они чувствовали слишком тесную связь, чтобы видеть в них «злодеев». Из мемуаров можно понять, что они постарались как можно скорее «вытеснить» из сознания этот эпизод и вернулись к прежнему взгляду на партию.

После этого последнего испытания «сталь» окончательно «закалялась», и программа обучения юношей и девушек на инженеров завершалась. Более того — из них формировались новые люди, и участие в коллективизации служило заключительным ударом молота по еще ковкому железу. Средства массовой информации в 1931 г. гордо представляли первое поколение советских людей как новую элиту. Идеальные биографии везде изображались результатом длительного процесса: «Тов. А. Алфеев. Рабочий-слесарь. 10 лет был на производстве, 6 лет — в Красной армии. С 1926 по 1928 г. — на ответственных хозяйственных должностях. В 1928 г. в счет первой "тысячи" был командирован в ГЭМИКШ. В институте — член бюро партколлектива, председатель профкома. Изучил специальность инженера электромонтажника… Тов. И. Задорожный. Член ВЛКСМ с 1923 года, ВКП(б) — с 1926 года. С 1920 по 1922 г. — доброволец Красной армии. В институте — пропагандист, член профкома. Инженер электромашиностроитель»{698}. И вот обучение закончено: «Их биографии — это биографии пролетариев-революционеров, испытанных партией в самые трудные дни Октября и хозяйственного строительства, становящихся сегодня инженерами»{699}.

От революционера прямиком к инженеру — так выглядел идеальный жизненный путь. Человек подобного сорта с равным успехом действовал в самых разных ситуациях: при свержении царизма, в борьбе с белыми, строительстве советской системы, коллективизации сельского хозяйства, а теперь — в индустриализации. Дабы лучше подчеркнуть его успешность и отличие от старого инженера, приводились женские биографии. Хотя идеальный тип инженера представлял мужчина, на фоне судеб ставших инженерами женщин — существ, вдвойне угнетенных при царизме, — вдвойне впечатляющими казались достижения партии в деле освобождения и просвещения рабочего класса. Женщина-инженер превратилась в символ новых возможностей, новой жизни и нового человека: «Биография Любови Викторовны — это биография нашей страны, нашей партии, отражен, ная в объективе одной человеческой жизни. Где сегодня самое главное — для партии, для рабочего класса — туда идет Яблонская. Поэтому она, вступив молодой девушкой в 1919 г. в партию, отправляется на фронт. Попав в плен к белым и вырвавшись оттуда, снова кипит на партийной и военной работе. Конец гражданской войне, и партия перестраивает свои ряды для работы на хозяйственном фронте. Яблонская работает в Совете труда и обороны. Партия посылает лучших коммунистов на учебу, — Яблонская идет учиться в МВТУ и в 1926 г. выходит инженером»{700}.

IV. «КРИЗИСНЫЕ МЕНЕДЖЕРЫ» И МАСТЕРА ИМПРОВИЗАЦИИ

1. Распределение кадров

а) «На практику!»

В полном соответствии с поставленной задачей даже студентов обучать по возможности прямо на производстве лозунг для выпускников также гласил: «На практику!» Старый инженер, кабинетный работник и бюрократ, якобы просиживал штаны в конторе. Место нового инженера было на заводе или большой стройке{701}, вдали от старой цивилизации. Как писали в текстах к своим фоторепортажам журналы вроде «СССР на стройке»: «Магнитогорск… Напрасно вы будете искать это название на самых детальных картах. На высоте 617 метров над уровнем моря вы найдете только гору Магнитную и на правом берегу маленькой речки старую казачью станицу — Магнитную. Карты устарели. Социалистический мир растет очень быстро»{702}. Еще один центр первой пятилетки и инженерной деятельности располагался на Днепре: «Днепрострой — это микрокосм всей нашей страны со всеми ее особенностями и противоречиями. Это — как капля, в которой отражаются все сложнейшие процессы жизни Союза Республик»{703}. То, что новые центры страны звались не «Москва» и «Ленинград», а «Днепрострой», «Кузнецкстрой» или «Магнитострой», подчеркивается и в фильме «Энтузиазм. Симфония Донбасса» (1930), показывающем, как создавался промышленный район в Донецком угольном бассейне. На место церквей, где звучит орган и молятся женщины, встают металлургические заводы, угольные шахты и комсомольские клубы. Летят искры, полыхает огонь, заводские окна сияют в ночной тьме, раскаленные железные болванки вынимают из мартеновской печи, прокатывают и штампуют{704}. Таков новый мир, которым соблазняли советского инженера. Научная деятельность или административная работа были не для него в принципе. Нового инженера публично воспевали в печати, как, например, В.А. Гончаренко: «Он горячо верит в то, что делает. Он выбрался на гору из недр земли, он был в прошлом подземным рабочим. А поднявшись по ступенькам руководства строительством, он сохранил в себе чувство твердых пород, которые нужно грызть, грызть неустанно… Гончаренко говорит о простое машин как о пощечине, он чувствует Магнитку как свою жизнь… Такие, как Гончаренко, которые чувствуют Магнитогорск, мыслят Магнитогорском, творят Магнитогорск, раскрывают его смысл всем, всем, всем. Он день и ночь на горе, знает, где что находится, кто как работает и на что способен, кого где использовать, как взять от машины все, что она может»{705}. Федор Васильевич Гладков (1883-1958) изображал нового инженера так: «На пороге встречали производителя работ… От него пахнет скалами, землей, непрерывным трудом, и кажется, что он не знает, что такое теплая, уютная комната, спокойный сон и отдых. Тогда он руководил грабарскими работами по рытью канала для шлюза, теперь в его ведении — скальные работы. О своей работе он говорит с большим смаком, как обжоры о кушаньях»{706}. М. Ильин (Илья Яковлевич Маршак, 1895-1953) набросал коллективный портрет одержимых своей работой инженеров-проектировщиков: «В Гипромезе с утра до вечера кипит работа. Сотни инженеров считают, чертят, опять считают. Здесь есть строители домов и строители кораблей, знатоки угля и знатоки стали, горные инженеры, речные инженеры, воздушные инженеры. У них в работе сотни заводов… Одни из этих заводов будут добывать железо… Другие заводы будут строить для нас тракторы, автомобили, вагоны, комбайны, турбины, электромоторы… Все главные законы физики и химии можно записать в одной книжке и эту книжку положить в карман. Но, зная эти законы, человек возводит огромные здания, дробит горы, строит под землей города»{707}

В противоположность старому инженеру, заботившемуся, как считалось, исключительно о личном благе, новый ИТР жил работой и не знал, что такое комфорт. Инженер-производственник стал новым идеалом техника, который всюду пропагандировался. Обсуждались вопросы поощрения инженеров, работающих на предприятиях, путем повышения зарплаты, льготного приема их детей в вузы и улучшения их жилищных условий{708}: «Каждый инженер, каждый техник должен видеть, что не писание бумаг, но производство и только производство может дать ему максимум жизненных благ и морального удовлетворения»{709}. В силу острой нужды заводов и строек в инженерных кадрах выпускников институтов не только вербовали, но и направляли туда в принудительном порядке. На своем июльском пленуме в 1928 г. ЦК решил не позволять больше новоиспеченным инженерам самим выбирать место работы, а распределять на заводы и стройки по всей стране строго по плану. Большевики обязали молодых инженеров отрабатывать по месту распределения определенный срок: «2. Установить для каждого оканчивающего втуз или техникум обязательный 3-годичный срок работы на производстве по указанию хозоргана»{710}. Приказ Наркомата труда № 246 от 1 августа 1929 г. уполномочил Высший совет народного хозяйства производить распределение молодых инженеров{711}. С этой целью были созданы специальные комиссии, которым надлежало «справедливо» обеспечивать техническими специалистами заводы, фабрики и стройки, испытывавшие практически неутолимую потребность в инженерах.

Несмотря на новую кампанию, многие инженеры, однако, работали вовсе не там, где их хотела видеть партия и где в них нуждалось народное хозяйство. Осенью 1929 г. в Москве только 52% инженерно-технических кадров были заняты на производстве, тогда как остальные пристроились в административных учреждениях{712}. «Почему инженеры сидят за конторками? Инженеру место на передовых позициях производства», — восклицала газета «За индустриализацию» в мае 1931 г. О молодых специалистах она писала: «Преступление — держать их в канцеляриях…»{713} В статье под заголовком «Безответственность торжествует» газета сообщала, что некоторые предприятия набирают инженеров «про запас», заставляя их работать в архивах или бюро. 200 инженеров прозябали в таких «запасниках».{714} «Людей готовили для Магнитостроя, а они попали на… действующие заводы», — сетовал орган Наркомтяжпрома. Драматическое положение сложилось в Кузбассе, где имелось в наличии всего 25-30% необходимых специалистов{715}. Различные организации присваивали себе кадры, для них не предназначенные; выпускники вузов, которых ВСНХ посылал на Магнитку, отказывались туда ехать. Студенты Ленинградского строительного техникума, получив подобное направление, внезапно «заболели» и остались в Ленинграде{716}.

Новоиспеченные инженеры нередко старались избежать распределения, так как не верили в «авантюру великих строек» и строительные работы их не привлекали. Они не могли смириться с мыслью, что им придется трудиться за тысячи километров от друзей, театров и теплой постели. После пяти лет учебы многим молодым специалистам трудно было расстаться со столичным центром, ставшим для них символом новой жизни, и вернуться в провинцию, из которой они когда-то приехали. Добиваясь, чтобы выпускники вузов действительно занимали предназначенные им места на Урале или в Сибири, центральная комиссия по распределению кадров вместе с институтами прибегла к крутым мерам: дипломы перестали выдавать молодым инженерам на руки, а высылали на будущее место их работы. Таким образом, те, кто не прибывал куда следует, оставались без диплома{717}.

Инженеры старшего поколения, «мобилизованные» на главные объекты первой пятилетки помогать в строительстве нового комбината или пуске нового завода, тоже часто воспринимали такую командировку как ссылку. Директор Кузнецкстроя Сергей Миронович Франкфурт (1888-1937) пишет о присылаемых к нему на строительство инженерах: «В Москве, в Ленинграде, в Харькове они расценивали свой "добровольно принудительный" выезд в Сибирь, на Кузнецк-строй, почти как ссылку»{718}. По словам инженера Бориса Осиповича Лошака (р. 1900), Г.М. Кржижановский признавался ему, что масса мобилизованных инженеров по самым разным причинам не желает ехать в Донбасс{719}. Н.М. Власенко, который поехал на Магнитку сам, наблюдал в отделе кадров треста «Востоксталь» «интересные картины»: инженеры, главным образом старые, некоторые вместе с женами, слезно умоляли не посылать их на Магнитострой или Кузнецк-строй, предъявляя сотни справок и приводя всевозможные «объективные причины». Некоторых освобождали от командировки, но большинство скрепя сердце, простившись с семьей и комфортом, отправлялось «в ссылку», как кое-кто из них говорил вслух{720}.

Условия в провинции часто действительно были настолько нечеловеческие, что даже энтузиастов начинали одолевать сомнения. На какой-нибудь крупной стройке, выросшей вдали от привычной цивилизации, в чистом поле, среди грязи или льда, инженерам приходилось радоваться, если им доставалась койка в бараке-общежитии. Антисанитария там, как правило, царила страшная, досыта кормили редко, о культурных учреждениях и думать не стоило. Была только стройплощадка, глушь вокруг — и больше ничего. По словам Власенко, он имел весьма «смутные представления» о Магнитострое, однако полагал, будто «Магнитка — большой старый город». С тем большим ужасом увидел он, приехав туда, старый вагон вместо вокзала и «город», состоящий из палаток, землянок и нескольких бараков. Четыре месяца он провел в совершенно невыносимых условиях: ни матрацев, ни простыней, ни наволочек, ни одеял, вместо соломы — гнилое сено, до туалета бегали из барака чуть не километр. Особенно всем досаждали клопы{721}. И.В. Комзин, который отправился на Магнитку с молодой женой, полный романтических иллюзий, тоже рассказывает об отрезвлении, наступившем по прибытии на место: «После уютной московской квартиры очутиться в палатке, где вместо паркета земля и вместо больших солнечных окон мутное целлулоидное оконце — не такая уж большая радость»{722}.

В печати говорить о стройках в негативном ключе не дозволялось. Лишь в одной из немногих заметок об условиях на строительстве в декабре 1930 г. газета «За индустриализацию» подтвердила, что жизнь в провинции порой не сахар. Поселок из землянок на сопке Марс в Кузбассе она сравнивала с планетой Марс: «Трудно живут "марсиане" чистой питьевой воды на "Марсе" нет… нет для жилья угля. Его не на чем подвозить… омерзительная сырость земли и плесени висит, застилая свет оконца и скудную лампешку»{723}. «Инженерный труд» в 1929 г. также указывал, что в провинции зарплата меньше, чем в крупных городах, обеспечение подобающим жильем представляет постоянную проблему, права, обязанности и компетенция ИТР по большей части не регламентированы, из-за чего специалисты быстр0 попадают под суд; их перегружают заданиями, не дают им отпусков, и никто не заботится об образовании их детей{724}.

Никто, однако, не считал все это уважительной причиной, чтобы не посылать выпускников вузов в провинцию{725}. Инженеры, отказывавшиеся ехать на стройку, подвергались нападкам в печати. Газеты высмеивали их мнимое высокомерие: они, дескать, думают, что слишком хороши для стройки, им подавай местечко в ВСНХ, заведование кафедрой да иностранный автомобиль{726}. Эта критика обрушивалась в равной мере и на «старых», и на «молодых» инженеров. Нельзя, подчеркивал «Инженерный труд», закрывать глаза на то, что среди не желающих выполнять «грандиозные задачи социалистического строительства» уже есть некоторые из выдвинувшихся благодаря коммунистической партии детей рабочих: «Это — молодые чиновники в форменных фуражках… высиживающие свои шесть с половиной часов и не желающие нюхать производства». Если прогуляться по Москве или Ленинграду и заглянуть «во все эти бесконечные "технические", "расчетно-конструкторские", "архитектурные", "планировочные", "проектно-сметные" бюро и отделы», то увидишь «десятки и сотни франтоватых молодых людей, важно восседающих за чертежными столами и занятых в лучшем случае пустяковыми расчетами и сметами, а в худшем — копированием чертежей»: «Это — не чертежники. Это — молодые инженеры, которым в столице удалось "устроиться"»{727}. В октябре 1929 г. Президиум ВСНХ объявил профсоюзному бюро инженерных секций, что мириться с «отказническими» настроениями среди молодых инженеров Москвы и Ленинграда долее невозможно и следует для устрашения провести показательный процесс. «Ожесточенное сопротивление» отправке в провинцию стало «массовым явлением» и угрожает планам индустриализации периферийных регионов{728}.

В рамках этих дебатов и кампании за распределение инженеров развивались два параллельных дискурса: один представлял инженеpa жертвой, другой — злодеем. Первый взял на вооружение лозунг «Правильно использовать инженера» и упрекал промышленность в том, что о благе молодых инженеров недостаточно заботятся либо заставляют их работать не по специальности, которой они учились. Для второго ключевыми словами служили «рвачество» и «дезертирство». Клеймо «дезертира» и «дезорганизатора производства» получал тот, кто самовольно уходил с предприятия; рвачом называли того, кто требовал повышения зарплаты, особых пайков, увеличения жилплощади, сокращения рабочего времени или освобождения от общественной работы либо объяснял свое увольнение подобными материальными факторами. К этим параллельным дискурсам относилась и понятийная пара «самотек» — «текучесть». Первое слово означало весьма нежелательный для планового хозяйства самостоятельный поиск работы инженерами и употреблялось, когда речь шла о специалистах. Второе характеризовало обстановку на предприятии, которое создавало инженерам такие условия труда и жизни, что тем не оставалось ничего другого, как покинуть его. Проблема текучести сохранялась на протяжении всех 1930-х гг. В 1929 г. на Украине и Урале она составляла от 25 до 70%, в Москве от 18 до 40%.{729} В 1935 г. с комбината «Запорожсталь» ушли 58% специалистов; в среднем лишь половина принятых на работу задерживалась на комбинате дольше трех месяцев{730}. Главное управление рыбной промышленности в Приморье в 1937 г. не получило ни одного нового специалиста, поскольку там никто не собирался создавать работникам приемлемые условия труда{731}, и в Донбассе текучесть не уменьшалась, потому что инженерам не давали квартир{732}. Все сообщения единогласно твердили, что заводское руководство и инженерные организации на местах слишком мало беспокоятся о благополучии инженеров{733}. Газеты обвиняли местное заводское, партийное и профсоюзное начальство в том, что оно способствует огромной текучести своим бездействием. Уход с Краматорского завода в 1933 г. 157 специалистов расценивался ими как «следствие совершенно недостаточной работы местных организаций по улучшению материальных и жилищных условий ИТР»{734}.

Помимо недостатка заботы о работниках заводы и стройки можно было упрекнуть в том, что порой они неправомерно удерживали инженеров{735}. По словам одного инженера-теплотехника, в то время как страна остро нуждалась в специалистах его профиля, его заставляли заниматься бумагами и статистикой, и он семь месяцев тщетно ждал от ВСНХ ответа на свое письмо: «…Я объясняю, что хочу ехать во Владивосток, на Магнитострой или еще на другое предприятие на окраину, туда, где фронт, где каждый инженер работает с полной нагрузкой»{736}. Газета «За индустриализацию» в 1931 г. напечатала дневник молодого архитектора, которого гоняли с завода на завод по всему Советскому Союзу, нигде не находя ему применения. Его странствия длились три месяца и закончились в Хабаровске в какой-то канцелярии, где он составлял таблицы и писал в Москву, умоляя позволить ему наконец трудиться именно архитектором{737}. «Мало подготовить инженера — дайте ему работу по специальности!»{738} — негодовала пресса.

Существовал и третий повод для нареканий в адрес предприятий: неправильное использование женщин-инженеров. Их обычно отправляли в лаборатории и администрацию, считая непригодными для производственной работы{739}. Цеха и машинные залы оставляли мужчинам. На московском заводе «Серп и молот» из семнадцати инженеров женского пола на производстве трудились только четыре{740}. В 1930 г. женщины занимали 45% руководящих должностей в лабораториях и научных учреждениях, однако непосредственно на производстве их доля составляла всего 1,9% и к 1933 г. достигла только 4,2%.{741} Словно по старой пословице «Курица — не птица, баба — не человек», возмущался журнал «Инженерный труд», в женщинах-инженерах до сих пор видят слабый пол, а не технических специалистов{742}. Профсоюз настаивал: «Женщина в производстве огромная сила, держать которую под спудом "было бы преступлением"»{743}.

В качестве наказания за подобное «преступление» он подумывал инсценировать процесс, который многим «вправит мозги» и «морально и психологически» поддержит женщин{744}. Печать постоянно требовала выдвигать женщин «на командные посты»{745}. Тем не менее дискриминация не прекращалась. «Пока я жив, вы на производство не придете», — слышали женщины-инженеры от директоров{746}. Они оставались в меньшинстве, коллеги-мужчины относились к ним с подозрением, начальство спрашивало с них строже. Бывало, горняки отказывались спускаться с женщинами в шахту, потому что верили, будто женщина в шахте приносит несчастье{747}. По словам инженера-строителя Ивановой, на московских стройках, за исключением Метростроя, было всего две женщины{748}. Инженеру Фипоковой два с половиной года не давали работать по специальности, хотя предприятие нуждалось в специалистах ее профиля{749}. Инженеру-доменщику Александре Сидоренко руководство Кузнецкстроя категорически запретило даже заходить в доменный цех. Полтора года она трудилась на стройплощадке подсобной рабочей и экскурсоводом, пока новый директор Франкфурт не поставил молодую женщину к домне в соответствии с ее квалификацией{750}. Вследствие дискриминации на рабочем месте женщины-инженеры и зарплату получали намного меньше, чем их коллеги-мужчины{751}. Учитывая многочисленные притеснения, констатировал «Инженерный труд», только «самые стойкие и влюбленные в свое дело» женщины выдерживают на производстве{752}. Лишь в марте 1934 г. Президиум ВМБИТ наконец распорядился принять ряд мер в помощь женщинам{753}.

Хотя все эти недостатки то и дело публично бичевались, инженеры, и мужчины и женщины, по-прежнему сильно рисковали, когда ссылались на плохие условия на рабочем месте в оправдание своего стремления его покинуть. Тот, кто желал сменить работу, балансировал на тонкой грани между опасностью прослыть дезертиром, быть исключенным из всех организаций и потерять диплом — и шансом, что его жалобы по поводу условий жизни и труда будут признаны достойными внимания. Его увольнение абсолютно произвольно могли либо расценить как «дезертирство» и «рвачество», либо поставить в вину заводу В сомнительных случаях вердикт о том, дезертировал ли данный инженер или ушел с предприятия по уважительной причине, выносили бюро инженерных секций профсоюзов. В сентябре 1932 г. рассматривалось дело инженеров Красинского, Розенблата и Гаазе. Было решено, что они не имели никаких оснований объяснять свой уход со строительства жилищными проблемами. На самом деле инженер Розенблат жил в двухкомнатной квартире с кухней и ванной. Красинский «сбежал», боясь «трудностей», Розенблат не хотел работать восемь часов в день, а Гаазе — известный «рвач». В итоге их участок строительства остался совсем без специалистов. Всех троих за «рвачество» и «дезорганизацию» работы исключили из профсоюза, передав материал о них в журнал для публикации{754}.

«Дезертиров» действительно обличали в печати поименно. Орган ВМБИТ, например, под заголовком «Очистим ИТС от эгоистов и реакционеров» показал «лицо угольщиков-дезертиров Мезенцева и Гаврилюка». То, что Мезенцев отказался работать заместителем главного инженера, а Гаврилюк без разрешения уехал из Черемховского района, объявили «прямым саботажем». Оба они были молодыми инженерами, которые требовали «дополнительных пайков», бесплатного электричества, газа, водоснабжения и отопления, не желали заниматься общественной работой и подписываться на государственный заем. Их уволили как «производственных дезертиров», исключили из профсоюза и вдобавок аннулировали их инженерные дипломы{755}.

Рис. 11. Объявления о вакансиях для инженеров, регулярно печатавшиеся в «Инженерном труде», пока этот профсоюзный журнал в октябре 1930 г. не отказался помещать их, борясь с высокой текучестью кадров. Хотя вожделенные кадры с 1928 г. централизованно распределялись ВСНХ, до начала 1930-х гг. благодаря этим объявлениям существовал в некотором роде «свободный рынок труда». Источник: Инженерный труд. 1930. № 1

Постепенно инженеры приспособились к новым условиям и усвоили, какие причины увольнения признаются уважительными. Директора ругались: в документах значится, что такой-то инженер был уволен «по собственному желанию», «по семейным обстоятельствам», «в связи с реорганизацией производства», «в связи с настоятельной необходимостью перемены климата», а на деле «семейные обстоятельства заключались в том, что он в течение года занимался очковтирательством вместо выполнения программы, собственное желание совпало с выводами комиссии по чистке, в перемене климата администрация видела средство излечения от запойного пьянства» и т. д.: «Так приходили к нам и становились на руководящие командные посты люди, которые заслуживали снижения в должности, устранения из нашей отрасли промышленности, а может быть и отдачи под суд»{756}. В конце концов, дабы воспрепятствовать неконтролируемому Уходу с рабочих мест и «самотеку», пришлось положить конец обычаю многих советских трестов и предприятий помещать в «Инженерном труде» и газете «За индустриализацию» объявления об веющихся у них вакансиях, благодаря которым наряду с централизованным рынком труда долгое время в некотором роде существовал и свободный. В октябре 1930 г. профсоюзный журнал призвал: «Покончим с поддержкой дезертиров и рвачей!» Вместе с газетой «За индустриализацию» и «Вестником инженеров и техников» орган ВМБИТ обязался не печатать больше объявлений о вакансиях, «т. к. подобные объявления срывают борьбу за правильное использование технических сил, порождают т. н. "летунов", меняющих места работы в поисках большого жалованья, развивают рвачество и, в сущности, поощряют переманивание инжтехработников»{757}. Хотя «Инженерный труд» сам винил себя в «дезорганизации планирования распределения столь дефицитного человеческого материала», он, вопреки обещанию, все же публиковал отдельные объявления вплоть до 1931 года.

* * *

Новый инженер представлял собой инженера-производственника, трудящегося на одной из великих строек, непритязательного, живущего только своей работой и целиком поглощенного ею. Но рядом с героическим образом молодого производственника возник отрицательный образ «дезорганизатора производства», и, таким образом, сложился дискурс двоякого рода. При этом старый стереотип капиталистического инженера, думающего только о личном благе, переносился и на «нового человека». Молодой инженер стоял перед дилеммой: с одной стороны, ему обещали лучшие условия труда, с другой стороны, он не имел возможности на них настаивать. Он балансировал на тонкой грани между перспективами стать героем и оказаться изгнанным из своего сообщества. Ввиду двойственности дискурса однозначной интерпретации ситуации практически не существовало. Инженеров это постоянно лишало уверенности, а партийному руководству позволяло утверждать, что оно делает для своих инженеров всё.

Противопоставлению «присутствия» и «исключенности», энтузиазма и дезертирства посвящен фильм «Комсомольск». Режиссер С.А. Герасимов в плакатном стиле показывает массовое «дезертирство» — корабль у пристани буквально трещит по швам от натиска желающих покинуть стройку. Главный герой, молодой инженер Володя Соловьев, живет на стройке в глуши, в сырой землянке, спорит с собой и ропщет на судьбу: «Я хочу настоящей работы и человеческой жизни. Я не хочу больше жить под землей. Все так думают».{758}

Володя переживает внутреннюю борьбу — и остается на месте. Партия вознаграждает его назначением на должность нового технического директора строительства. В конце фильма Володя, его молодая жена Наташа и их новорожденный ребенок оказываются в залитом солнечным светом доме в прекрасном портовом городе Комсомольске. Зрителю предлагается идентифицировать себя с Володей: вместе с ним страдать в землянке, побеждать сомнения и стыдиться былых заблуждений. «Комсомольск» пропагандировал и оправдывал идею, что дорога к культурной жизни при социализме лежит только через трудности и лишения провинциальной стройки и настоящий советский инженер должен пройти это «крещение огнем», прежде чем вступить в новую жизнь.

б) Инженеры-производственники

Почти все без исключения инженеры, представленные в данной книге, с воодушевлением жаждали практической работы. Никто из них не жалуется на условия, в которых пришлось начинать трудиться, никто не проявляет себя «дезертиром». Даже выходцы из семей старой интеллигенции наравне с пролетариями не желали становиться кабинетными учеными. В их душе давно запечатлелся идеал инженера-производственника; он пользовался успехом в глазах всего общества. Инженер-коммунист Елена Алексеевна Джапаридзе (р. 1907), работавшая в Магнитогорске, пишет: «Поехать бы непосредственно на площадку, своими руками возводить заводы, фабрики, — мечтала молодежь»{759}. Инженер буржуазного происхождения и спутница жизни И.Э. Бабеля Антонина Николаевна Пирожкова (р. 1909) подтверждает: «Все, естественно, думали, что я пойду в университет и буду изучать математику. Но меня такая чисто кабинетная работа пугала. Характер у меня был какой-то слишком живой для нее. И потом, в стране тогда был такой порыв, все говорили о великих стройках, считалось, так сказать, почетным принадлежать к "строителям"»{760}.

То же самое заявляют Л.И. Логинов, Н.З. Поздняк и А.С. Яковлев. Все трое решительно отдали практической работе предпочтение перед административной и научной. Логинов испытал жестокое разочарование, когда партком института предложил его кандидатуру в Центральную контрольную комиссию рабоче-крестьянской инспекции (ЦКК РКИ): «Откровенно говоря, меня такой поворот дела несколько озадачил, имея в виду, что сразу придется работать в аппарате, а не в самой промышленности»{761}. Через одного приятеля Логинов связался с руководителем треста «Гослаборснабжение»[11] А.С. Немовым, который взял его на работу, избавив от «когтей» РКИ. В ноябре 1929 г. профессиональная биография Логинова началась с должности старшего инженера, разрабатывавшего контрольные цифры по производству лабораторного оборудования на первую пятилетку. Таким образом, он не попал непосредственно на производство, однако был очень доволен, что содействует организации и развитию целой промышленной отрасли{762}.

Поздняк еще откровеннее, чем Логинов, демонстрирует утвердившееся в его сознании негативное представление о науке как о чем-то лишнем и ненужном. Уже после рабфака, выбирая институт, он решительно отверг Ленинградский университет, поскольку там пришлось бы уйти в науку, а он хотел на производство{763}. Завершив учебу в 1934 г., Поздняк стал инженером в московском отделении Гипроцветмета. Хоть ему и пришлось сидеть в проектном бюро, он, тем не менее, работал непосредственно над проектами новых заводов, строительство которых посещал и контролировал.

Яковлев тоже не мыслил себе инженерной деятельности, не связанной напрямую с самолетами. Его не устроило даже место в конструкторском бюро московского авиационного завода им. Менжинского, он боролся за то, чтобы самому работать на сборке, хотел «как следует изучить работу цехов, цеховое планирование, технологию, знание которых так ценно для конструктора»{764}. В конце концов он добился, чтобы его сделали прорабом. Яковлев строил самолеты еще со школы и считал это своим призванием. Помимо работы на заводе он начал сколачивать собственную маленькую, независимую конструкторскую группу, которая колдовала над новыми моделями самолетов в свободное время{765}.

Эти трое инженеров остались в Москве, так что им не довелось познакомиться с условиями труда на стройке в провинции. А вот Е.Ф. Чалых, А.А. Гайлит и К.Д. Лаврененко прошли «крещение огнем» и вспоминают об этом с большим воодушевлением. Чалых, пожалуй, пишет о пережитом наиболее критично, тогда как обычно склонный к взвешенным суждениям Лаврененко проявляет исключительный энтузиазм. Чалых, один из немногих, рассказывает о принудительном распределении и об ужаснувших его поначалу условиях. Чтобы он как можно дольше оставался на рабочем месте, ему вместо диплома дали справку о том, что сам диплом он получит не раньше, чем через три года{766}. После института Чалых в январе 1930 г. направили на завод «Электроугли» в Кудиново, где ему могли предложить только койку в общежитии{767}. Первые четыре месяца он трудился рабочим в угольной шахте и помощником инженера. Сама работа не казалась ему тяжелой, но он с трудом переносил антисанитарию: «Работать приходилось с сажей, а она проникала во все поры и отмывалась с трудом. Я настолько пропитался смолой, вернее ее парами, что мое приближение определяли по запаху, когда я, едва открыв дверь, входил в квартиру. Прошло месяца четыре, а я все продолжал работать на своих машинах по производству угольной массы. Признаюсь, я очень переживал столь невысокую оценку своей профессиональности»{768}. Однако вскоре его сделали начальником цеха. Задним числом Чалых уверяет, что неопытному инженеру, никогда прежде на заводе не работавшему, полезно было познакомиться со всеми производственными процессами и атмосферой, царившей среди рабочих. В принципе он вспоминает о своих первых трудовых буднях как о хорошем, успешном времени и говорит, что «никогда не работал с такой легкостью и увлечением»{769}.

Деятельность Гайлита на строительстве первого советского алюминиевого завода в Волхове в 1929 г. также началась с малого: он и его сокурсники расчищали стройплощадку, выносили из старых заводских корпусов станки и т. д. Эту черную работу он описывает с большим энтузиазмом. Но скоро ему, так же как и Чалых, доверили инженерные задания. Восторг переполнял его: «Мне посчастливилось выплавлять первый советский промышленный алюминий»{770}.

Самым убежденным практиком показал себя Лаврененко, глубоко проникшийся отвращением к «замшелой» науке. Когда ему предложили поступить в аспирантуру, он наотрез отказался: «Нет! Быть незрелым передатчиком изложенного в сотнях книг, достигнутого за многие годы прошлого? Это не мой путь. Новое и свое! Новое и свое! Надо познавать самое современное, совершенное — ведущее за собой технику»{771}. Он, правда, согласился работать в НИИ по энергоснабжению промышленности при своем институте, но мечтал о другом. Во время учебы он проходил практику на Днепрострое и был настолько очарован этим творением инженерного искусства, что ему захотелось сменить специальность и стать гидростроителем, подобно главному инженеру Б.Е. Веденееву и начальнику строительства А.В. Винтеру: «Мы восхищались замечательной техникой и невиданной смелостью начальника Днепростроя Александра Васильевича Винтера и главного инженера Бориса Евгеньевича Веденеева. Каждому из нас хотелось быть такими же»{772}. Его НИИ в Киеве занимался энергоснабжением украинских сахарных и кожевенных заводов, а это не казалось ему достаточно важным делом и настоящим вызовом для инженера. Когда в середине 1932 г. туда явилась группа представителей Наркомтяжпрома набирать инженеров для уральских предприятий, Лаврененко «даже несколько неожиданно для себя» ткнул себя пальцем в грудь: «Вот первый кандидат!»{773} Его неудержимо влекла теплоэлектростанция в Березниках в Пермской области (где работали А.П. Федосеев и его отец), монтаж которой только что закончился. На вопрос, не боится ли он мороза, Лаврененко ответил: «Я его люблю!»{774} Как ни тяжело ему было расставаться с любимым Киевом, он непременно хотел присутствовать при установке в Березниках самых больших паровых котлов в Европе. По крайней мере там он хотел быть одним из первых, раз уж ему не удалось оказаться в рядах первопроходцев на Днепре. Именно рассказ Лаврененко, обычно сохраняющего достаточно критический тон, свидетельствует, что восторженный энтузиазм строительства, пылкое «Мы пойдем! Пишите нас!» — отнюдь не расхожий штамп.

Внял призыву вербовщиков и Д.И. Малиованов, хотя первое время по окончании института в 1935 г. у него были иные приоритеты: он поступил в аспирантуру, чтобы остаться рядом с женой (в 1934 г. любимая женщина наконец согласилась выйти за него замуж), которая еще училась. Однако в 1937 г. его институт посетил нарком тяжелой промышленности Л.М. Каганович (1893-1991) и призвал будущих ученых заняться практикой: «Сейчас все силы нужно бросить на строительство. Стране нужны уголь и инженеры. Вы молоды; я понимаю, что преподавателем стать проще, но вы должны понять и поступить как патриоты. Я призываю вас идти в угольную промышленность и занять там ведущие посты»{775}. Малиованов снова доказал свой прагматизм. Его совершенно очевидно обрадовало то, что партия в нем нуждается. В отличие от некоторых коллег, отправлявшихся на угольные шахты, словно в «ссылку», он охотно взял на себя новые ответственные задачи{776}. Так же как Гайлит или Чалых, он чувствовал себя польщенным назначением на руководящую должность. Сначала он работал в тресте «Донбассуголь» заведующим производственно-распределительным отделом по Центральному району Донбасса, затем руководил комбинатом «Ростовуголь» в Белокалитинском районе. Г.В. Розанов единственный из всех инженеров, о которых здесь рассказывается, не пылал любовью к практике. Окончив университет в 1938 г. и, как лучший на курсе, получив право выбирать из нескольких предложенных мест, он отдал предпочтение лаборатории работе и стал заведующим центральной лабораторией антикоррозионной защиты на Саратовском комбайновом заводе, который как раз в тот момент реорганизовали в авиационный завод{777}.

Женщины-инженеры, как и мужчины, с воодушевлением стремились в ряды практиков, но на пути к цели сталкивались совсем с иными проблемами. Об этих специфически женских проблемах в свое время писали и газеты. Т.Б. Кожевникову, окончившую Военно-воздушную академию зимой 1939-1940 гг., направили научной сотрудницей в московский НИИ: «Это назначение огорчило меня: мне так хотелось на аэродром, к самолетам. Об этом я просила при распределении. "Женщину на эксплуатацию? Да это невозможно!" — неизменно слышала я в ответ. "Почему?" — спрашивала с болью. "Нельзя!" — и все тут»{778}. Кожевникова не опустила рук и в конце концов добилась назначения инженером авиационной истребительной эскадрильи 45-го истребительного авиационного полка. Свою деятельность практика она защищала и в споре с коллегой, выговаривавшим ей: «Ведь ты могла бы работать в научно-исследовательском институте! Подумай только, чем ты здесь занимаешься! Не зря говорят, что работа техсостава на аэродроме сводится к поискам запчастей и масленым тряпкам»{779}. Но для Кожевниковой ее труд был овеян «дыханием поэзии»{780}. Т.В. Федоровой казалась прекрасной и совершенно естественной работа в шахтах Метростроя, и она вернулась в них инженером после окончания учебы в 1941 г. «…Женщины работали повсюду. Они добивались этого, считая себя обязанными делить все трудности наравне с мужчинами», — объясняет она{781}.

Первой женщиной-кессонщицей стала инженер-метростроевец Софья Александровна Киеня (1912-1982), которой, как и Кожевниковой, пришлось завоевывать свое рабочее место в жестокой борьбе: «Скверно мне на душе. Девушек не пускают в забой. Что же мне делать? Представьте мое положение. Рабочие моей смены находятся внизу в забое, а я, их техник, наверху. Руковожу работой по телефону. Смешно и грустно. И я твердо решила спуститься в забой, к кессонщикам. Врачи сказали: во всем мире не было и не будет девушек, работающих в кессоне. Нет, сказала я, будет! Мало ли чего не было до сих пор в мире… Я добилась своего. Скрепя сердце врачи дали мне разрешение на две недели. Но я осталась в забое до конца строительства»{782}. В.А. Богдан — несколько иной случай. Она охотно занималась бы наукой, но, как и три вышеупомянутые коммунистки, считала себя вправе претендовать на место инженера-практика. Она замечает, что разозлилась, когда один профессор не взял ее к себе на кафедру, потому что не хотел, чтобы у него работала женщина. Богдан год проработала в институте в Саратове, а в 1935 г. вместе с мужем и родившейся у них в 1934 г. дочерью переехала в Ростов-на-Дону, где муж получил должность преподавателя. Сначала она устроилась заведующей «площадкой брака» на комбайновом заводе, затем в 1936 г. — конструктором на мукомольный комбинат и признается: «Я любила свою конструкторскую работу»{783}. Т.А. Иваненко также не настаивала на практической деятельности, но считала само собой разумеющимся, что женщины могут выполнять любые инженерные задачи. Как и Богдан, она какое-то время работала конструктором. В 1931 г. она через ленинградскую биржу труда попала в конструкторское бюро «Лакокраспроект», откуда в 1935 г. перешла в Ленинградский механико-математический институт, где тоже трудилась в конструкторском отделе. Иваненко не пришлось драться за свои должности, зато получала она значительно меньше коллег-мужчин{784}.

Наиболее выразительное свидетельство того, что для инженеров, критически относившихся к режиму, практическая техническая работа была не только увлекательна сама по себе, но и выполняла еще одну функцию, можно найти у А.П. Федосеева. На производстве он спасался от политики. Только завод позволял ему найти себя, смысл и цель своего существования. Закончив учебу в 1936 г., Федосеев пришел на ленинградский электроламповый завод «Светлана». Он рьяно взялся за порученную ему работу и совершенно в нее «погрузился»{785}. Это рвение помогало ему многого вокруг не замечать: «Так или иначе, но я тогда был вполне удовлетворен своей работой, хотя жизнь и была тяжелой, и это продолжалось до середины 1937 года…»{786}

Техника представляла собой убежище, куда скрывались инженеры вроде Федосеева и Богдан; они «эмигрировали» в технику Преимущество такой «эмиграции» заключалось в том, что внешне она выглядела особенно ревностной поддержкой социалистического строительства и, следовательно, целей советской власти. Существовала, однако, большая опасность, что активный и примерный труд повлечет за собой «награду» в виде дополнительных заданий, которые заставят инженера выступать перед заводской общественностью и обозначить свою политическую позицию. Богдан слыла на мукомольном комбинате образцовым инженером, и поэтому ей все время доверяли новые поручения. Ей пришлось вести общественную работу, участвовать в кампании выборов в Ростовский горсовет, разъяснять и нахваливать рабочим комбината Сталинскую конституцию{787}. В 1939 г. она стала заместителем председателя фабрично-заводского комитета (ФЗК), в 1941 г. — уполномоченной по технике безопасности, а после того, как началась война, — главным инженером{788}. Подобная карьера кажется абсурдной, если подумать, как ненавидела Богдан советскую власть и всех коммунистов. Но, будучи первоклассным инженером, она заодно считалась надежной и достойной доверия коммунисткой{789}. Все эти повышения по службе противоречили интересам Богдан, поскольку она любила свою конструкторскую работу и больше всего хотела спокойно заниматься ею, не отвлекаясь ни на какие другие обязанности. Нечто похожее происходило и с Федосеевым, которого в середине 1937 г. назначили помощником заведующего центральной лабораторией радиотехники. У него в подчинении оказалось несколько сотен сотрудников, в его задачи отныне входили координация работы различных лабораторий, проверка технических отчетов и решение других организационных и административных вопросов: «Однако уже через месяц я ощутил страшную тягость и пустоту моих занятий. Весь мой пыл исчез, и я стал ходить на работу как на каторгу»{790}. Федосеева, как и Богдан, вынудили покинуть место его «эмиграции» и взвалить на себя управленческие обязанности, которые были ему совершенно не по душе.

Инженеры, относившиеся к большевикам нейтрально или враждебно, все же имели с советской властью кое-что общее, даже если не хотели этого признавать: они точно так же преклонялись перед техникой. Но если коммунисты видели в своей работе созидательный труд на благо советского общества, то для них производство служило спасением от конфликта с окружающей политической действительностью.

Пропагандируемое средствами массовой информации увлечение практической инженерной деятельностью находило широкий отклик среди молодых инженеров, формируя их самосознание. Советский инженер почитал за честь быть практиком, осваивающим свою профессию с самых низов. На этой почве дети рабочих и «буржуев» сливались в единую советскую техническую интеллигенцию, имевшую перед собой одну цель — трудиться в рядах передовиков и новаторов, и неважно, что кто-то делал это, чтобы строить социализм, а кто-то таким способом старался отстраниться от большевиков. Для них наступила эра техники, эра инженера.

в) Конфликт поколений

Начинающие инженеры устремились на заводы и фабрики в качестве новой технической элиты. В романах и газетах они читали, что старые инженеры в лучшем случае некомпетентны, а в худшем — «вредители», и вот теперь сталкивались с представителями старшего поколения на рабочем месте. Часто это происходило как раз в тот момент, когда старая интеллигенция реабилитировалась. В своей знаменитой речи «Новая обстановка — новые задачи хозяйственного строительства» 23 июня 1931 г. Сталин объявил о завершении культурной революции и реабилитации старых и беспартийных инженеров. Он нашел «глупым и неразумным» «рассматривать теперь чуть ли не каждого специалиста и инженера старой школы, как непойманного преступника и вредителя» и велел «изменить отношение к инженерно-техническим силам старой школы, проявлять к ним побольше внимания и заботы, смелее привлекать их к работе»{791}. К середине 1931 г. тон прессы в отношении инженеров заметно потеплел{792}. Газеты теперь главным образом рассказывали, как «пролетарский суд» очищает инженеров от подозрений и «зорко стоит на страже защиты прав честных специалистов»{793}. Обвинения в адрес технических специалистов отныне осуждались как «яркий образец безобразного нарушения указаний тов. Сталина об отношении к специалистам», «абсолютная политическая близорукость» и подрыв «авторитета ИТР»{794}.

Старые инженеры понадобились в начале 1930-х гг., поскольку многие молодые советские инженеры оказались плохо образованными, а потребность в хороших технических работниках по мере пуска все новых и новых фабрик и заводов неуклонно росла. Молотов признавался: «Без этих старых высококвалифицированных кадров у нас и теперь не может обойтись ни одна отрасль промышленности»{795}. Таким образом, старые кадры снова приобрели большой вес, а новые, многие из которых с младых ногтей привыкли видеть в старом инженере врага, внезапно были поставлены перед необходимостью учиться у старшего поколения. Такая ситуация таила в себе большой конфликтный потенциал. «Инженерный труд» отмечал, что обе группы зачастую относятся друг к другу «прохладно». Старики видят в молодых конкурентов, а молодые держатся очень «замкнуто». В качестве примера приводилась история одиннадцати молодых инженеров, ушедших с завода, на который их распределили, потому что коллеги старшего поколения не давали им работать. С одной стороны, старые специалисты лишили их всякого авторитета, возмущался молодой техник, а с другой стороны, никто не помогал им, когда они нуждались в помощи{796}. И другие выпускники вузов жаловались, что старые специалисты не доверяют молодым ответственных заданий и не сотрудничают с ними{797}. Эту проблему отразил Яков Наумович Ильин (1905-1932) в своем романе «Большой конвейер», где молодой инженер Шилов относится к старому инженеру и бывшему «вредителю» Александру Сергеевичу Ставровскому с недоверием и опаской, подозревая, что тот может дискредитировать молодого большевика своими действиями{798}. Нарком Орджоникидзе констатировал натянутость отношений между поколениями. Он предупреждал молодых инженеров, чтобы «не задирали нос»: им еще многому предстоит научиться у старых специалистов{799}. Приоритетной задачей, подчеркивал нарком, является образование и повышение квалификации молодого поколения: «Из них сколько угодно людей капризных, из которых, возможно, ничего и не выйдет, но в целом это НАШЕ поколение, это НАША техническая интеллигенция, их надо поддерживать, им надо помогать расти и учить их»{800}.

О конфликтах между молодыми и старыми, опытными и неопытными, ревнителями традиций и новаторами можно прочесть в большинстве мемуаров, правда, зачастую лишь между строк или в паре фраз, брошенных мимоходом. Логинов однозначно принадлежал к молодым энтузиастам, которые чувствовали себя новыми «хозяевами в доме», явившимися на смену прежнему поколению. Занимаясь расчетом годовых контрольных цифр, он пришел к выводу, что темпы производства «неоправданно низки». На ближайшем открытом партийном собрании треста, где заместитель директора представлял свой проект, Логинов подверг его план резкой критике и потребовал увеличить производство не на 20, а на 30%. Впечатление от выступления Логинова на этом собрании передает инженер В.Д. Шевлягин (р. 1897), долгое время работавший под его началом: «Шаг за шагом, уверенно, с юным задором, обоснованно, с цифровыми выкладками и конкретными предложениями Л.И. подвергает беспощадной критике проект плана… Выступление Леонида Игнатьевича было взрывом бомбы, начиненной не только революционным самосознанием, но уже и наукой, дерзостью молодости, талантом — смотреть вдаль и зорко видеть абрисы будущего»{801}. Логинов с гордостью сообщает, что его критика способствовала значительному расширению производства. Вскоре его назначили одним из трех заместителей руководителя треста. Хотя подробно об обстоятельствах своего повышения он не распространяется, можно предположить, что в результате его беспощадной критики замдиректора, составивший прежний план, был уволен или понижен и уступил ему свое место. Очевидно, Логинов, молодой, пылкий и старательный инженер, сменил старого специалиста, привыкшего к старым меркам. Он рассказывает еще одну похожую историю. В начале 1933 г. его послали в Киев на завод «Точприбор» снять директора завода Калиновского, проявлявшего «пассивное отношение» к тому, что предприятие выполняло план по производству запчастей для сельскохозяйственной техники лишь на 40%. Логинов пишет, что отстранил директора от должности, запретив тому даже появляться на заводе, и на четыре месяца взял бразды правления в собственные руки, пока завод не выполнил свои обязательства и не нашелся новый директор{802}. О дальнейшей судьбе прежнего он и в этом случае ни словом не упоминает. Сам Логинов стремительно пошел вверх в своем тресте. Он стал одним из основателей и ответственным редактором газеты треста, а также «Энциклопедии технических измерений», разрабатывал цифры для второго пятилетнего плана, отвечал за развитие точного приборостроения для авиации{803}.

Такое же поведение и такую же самооценку демонстрирует Гайлит, который начал свою карьеру в качестве начальника электролизного цеха алюминиевого комбината в Волхове. Его профессиональный опыт на тот момент исчерпывался полугодом работы помощником главного инженера на строительстве алюминиевого завода и пятью месяцами изучения алюминиевых заводов во Франции. Как и Логинов, он ощущал себя представителем нового поколения, призванным руководить народным хозяйством. В январе 1933 г. он заменил руководителя плохо работавшей глиноземной фабрики. Когда был снят технический директор, он взял на себя и его обязанности{804}. Таким образом, Гайлит вытеснил с комбината двух человек, но сообщать о них какие-либо подробности не считает нужным. Подобно Логинову, он не говорит о судьбе этих людей, а увольнения рассматривает как чисто административную процедуру, обусловленную производственно-техническими требованиями.

Поздняк гораздо более пространно рассказывает о том, как раздражали его представители старшего поколения, иной культуры, иного отношения к труду. Когда он в 1932 г. пришел работать в проектный отдел Гипроцветмета, то столкнулся с совершенно чуждым и непонятным ему миром старых инженеров, где царила атмосфера чопорности, показного лоска и помпы{805}. С точки зрения Поздняка, его коллегам недоставало проворства и деловитости. Они предпочитали вести неспешные и высокомерные беседы. Рабочий день начинался с получасовых взаимных приветствий, расшаркиваний перед канцелярскими барышнями, обмена новостями и насмешками над молодыми специалистами пролетарского происхождения{806}. Поздняк чувствовал, что его сторонятся и презирают. Он отличался от этих господ не только происхождением и системой приоритетов, но и одеждой. Костюмы и крахмальные воротнички, в которых они являлись на работу, резали ему глаз и казались неуместным напоминанием о различии между старой и новой интеллигенцией. Поздняк работал с такой скоростью и с таким рвением, что скоро стал председателем профбюро своего сектора и в этом качестве вошел в руководящий треугольник отдела, то есть взял на себя функции, к исполнению которых его нейтральные, мало интересующиеся партийными и профсоюзными делами сослуживцы не слишком стремились. Но в результате он оказался выше многих старших коллег по положению, контролировал их рабочие графики, созывал собрания, проводил со старыми инженерами политинформации. Его антипатия к ним смешивалась со стремлением добиться их признания. В отличие от Логинова, он подчеркивает, что вел себя с коллегами тактично и те скоро начали его уважать за «скрупулезную объективность». Он также купил себе с первой получки костюм и надевал его на работу, чтобы не выделяться среди окружающих{807}. Тем не менее на протяжении почти двух лет работы в этом проектном отделе Поздняк оставался аутсайдером. С одной стороны, он занимал должности, нисколько не соблазнявшие старых инженеров, с другой стороны, именно на него коллеги всегда сваливали неприятные поручения{808}. Поздняк показывает здесь и свое двойственное отношение к советской действительности. Он чувствовал себя революционером и сознавал свою правоту, но хотел ладить с коллегами; их шикарный внешний облик привлекал его. В то время как Логинов и Гайлит одержали победу над старым поколением, Поздняк предпочел приспособиться к нему и заслужить его расположение. Он размышлял над происходившим в то время, но от окончательных выводов воздержался, оставив нарисованную им картину неоднозначной.

Примерно так же ведет себя Лаврененко, который в своих мемуарах не дает прямого ответа на вопрос, верил он во «вредительство» или нет. Он пережил внутренний конфликт, когда всемирно известный инженер-теплотехник и приговоренный к смертной казни государственный преступник Л.К. Рамзин в сопровождении офицера НКВД приехал в качестве эксперта на строительство теплоэлектростанции в Березниках, испытывавшее большие трудности. Известие о его прибытии вызвало всеобщее смятение:

«— Это тот Рамзин, который, судя по процессу, после свержения Советской власти, о чем говорил прокурор, претендовал на пост премьера? — спрашивал мой друг Топольский.

— Да, это действительно он.

— Но ведь его приговорили к высшей мере…

— Расстрелять Рамзина, крупнейшего ученого страны, человека с мировым именем, создателя прямоточного котла — изобретения, признанного всем миром, было бы непростительной ошибкой. До сих пор не ясно, как человек, столь преданный науке, мог совмещать призвание к науке с интригой в крупной политике и даже стремиться к антинародному посту, исключающему возможность проводить научную работу?»{809} Инженеры, верившие советской власти, но мыслившие все-таки старыми критериями, терялись в догадках. Все работники строительства собрались на вокзале, чтобы увидеть легендарного Рамзина, «вредителя» и ученого с мировым именем. На Лаврененко этот человек произвел огромное впечатление: он держался спокойно и уверенно, проанализировал положение дел, как будто никогда ничем другим и не занимался, чрезвычайно ясно изложил свои выводы и перечислил необходимые меры. Лаврененко был так очарован и в то же время растерян, что попытался заговорить с Рамзиным, но тот не отреагировал, и его тут же загородил собой сотрудник НКВД. «У меня родилась мысль: мог ли такой ученый уйти от техники в сомнительную политику и так активно действовать против народа?.. Нет, тут что-то не так… Не перегнул ли Крыленко в обвинении?»{810} Лаврененко оставляет вопрос без ответа.

Яковлев избирает еще один путь. Он, подобно Логинову и Гайлиту, изображает себя молодым энтузиастом, не питающим уважения к предшественникам и безгранично верящим в себя и свое дело. При этом он косвенным образом защищается от невысказанного упрека, что его возвышение могло иметь прямую связь с падением старых конструкторов из окружения Андрея Николаевича Туполева (1888-1972). С одной стороны, он рассказывает, как тяжело было неизвестному конструктору взять верх над именитыми коллегами. С другой стороны, находит нужным подчеркнуть неприятное чувство, которое вызвало у него назначение на должность, поставившую его выше старших коллег. Первый конфликт возник, потому что старшие увидели в его молодой конструкторской команде конкурентов: «…встревоженные ростом молодой конструкторской группы, независимой от Центрального конструкторского бюро, руководители завода, в ведении которого находилась занимаемая нами территория, в покое нас не оставили и решили выжить. За какие-нибудь два месяца (сентябрь-октябрь 1933 года) я получил три распоряжения дирекции завода с требованием освободить занимаемую площадь…»{811}В конце концов Яковлев победил: благодаря жалобам в правительственные органы он добился, чтобы им предоставили маленькую отдельную мастерскую, и заводу пришлось отдать им инструменты{812}. Начиная с 1938 г. Сталин не раз заставлял Яковлева вступать в соревнование с признанными конструкторами, которое тот тоже всегда выигрывал. И бомбардировщику, и истребителю, спроектированным Яковлевым, Сталин отдал предпочтение перед проектами В. Климова, А. Микулина, А. Швецова, С. Ильюшина, Н. Поликарпова, А. Архангельского и М. Шульженко: «Видимо, складывалось убеждение, что, если старые специалисты уже больше ничего дать не могут, придется опереться на молодежь. На мою долю стечением обстоятельств выпало представлять, наряду с другими, еще "не признанными", молодые конструкторские силы нашей авиации»{813}. Хотя Яковлев разделял убеждение, что молодые силы лучше, он все же задним числом чувствовал необходимость оправдываться за свое особое положение. У детей «буржуев» конфликт поколений разыгрывался в иной плоскости. Молодые инженеры Федосеев и Богдан так стремились с головой окунуться в работу, что активное участие в «социалистическом строительстве» приводило их к столкновениям с родителями или старшими коллегами, которые относились к советской власти с большим отчуждением, чем молодежь, выросшая уже при ней. У Федосеева были резкие разногласия с отцом. Последний не питал иллюзий относительно нового режима, тогда как сын надеялся интегрироваться в него, найти свое место и достичь процветания. Он верил в лучшее будущее и желал видеть Советский Союз только в самом положительном свете{814}. Одно время он настолько разошелся с отцом во взглядах, что даже порвал с ним{815}.

Богдан также не хотела обращать внимание на окружающую политическую обстановку и ссорилась из-за этого со своим главным инженером Н.Н. Сербом, старым специалистом. На ростовском мукомольном комбинате она обнаружила гармоничный инженерный коллектив, все его члены единодушно не любили советскую власть. Однако Богдан и другие молодые инженеры и техники, невзирая на это, были готовы разрабатывать новые конструкции и повышать производительность, а старый главный инженер расценивал любые действия в этом направлении как поддержку ненавистного ему ударничества. Они много раз спорили о смысле и цели технических новаций, и в итоге Богдан и ее коллегам порой приходилось реализовать свои проекты тайно, в отсутствие начальника{816}. Стремление к интеграции отдаляло Богдан от старых, критически настроенных инженеров, заставляя причислять ее скорее к новой, советской технической интеллигенции. Это коренное различие между старым и молодым поколениями видел и главный инженер Серб, заявивший Богдан: «Дражайшая, вы — наша собственная советская интеллигенция»{817}.

* * *

Шельмование и преследование старых инженеров вырыло между двумя поколениями такую пропасть, что даже реабилитация старых специалистов и зазвучавшие в печати призывы учиться у них и «не задирать нос» вряд ли могли навести через нее мосты. Логинов, Гайлит, Поздняк и Яковлев глубоко прониклись недоверием к старым специалистам, чувствовали себя новыми хозяевами и были уже не в состоянии относиться к старшим коллегам без предубеждения. Эти конфликты — запретная тема, которую инженеры в различной степени «вытесняют» из сознания, обходят молчанием или упоминают лишь вскользь. Типично для советского инженера, предпочитающего забыть о конфронтации с поколением своих предшественников, высказывание Розанова: «Никаких конфликтов между старыми и новыми инженерами не было»{818}. Наиболее яркий пример внутренней борьбы между новым дискурсом и старыми ценностными ориентациями демонстрирует нам Поздняк. В нем как будто жили две души: «новая», заставлявшая его видеть в лощеных господах врагов, и «старая», которая тянулась в мир ученых, к изысканной одежде и вежливому обхождению.

2. На производстве

а) Индустриализация как война

Перед молодыми инженерами, которые в начале 1930-х гг. устремились на заводы и фабрики, чтобы работать непосредственно на производстве и заменить старое поколение, правительство поставило великую задачу: в кратчайший срок превратить отсталую Россию в индустриальную страну, способную конкурировать с такими государствами, как США и Германия. Сталин требовал преодолеть «50-100 лет отставания» за десять лет. Рабочих и инженеров призывали выполнить только что принятый первый пятилетний план в четыре года. Гидроэлектростанции, металлургические комбинаты, химические и тракторные заводы надлежало построить за время, немыслимое даже для развитых западных стран. Металлургические гиганты Магнитогорска и Кузнецка, на возведение которых отводились фантастические 1000 дней, начали «социалистическое соревнование» за то, кто задует первую домну. На Днепрострое левый берег Днепра соревновался с правым: каждый стремился как можно быстрее завершить строительство своих объектов. Главным средством ускорить работу служили встречные планы, которые принимали рабочие и инженеры, беря на себя обязательство перекрыть план, спущенный сверху правительством, и выполнить порученные задания раньше установленного срока. Все старались трудиться «большевистскими темпами», т. е. опережать графики, работать по несколько смен без перерыва, сокращать производственные процессы. В печати новые инженеры изображались кудесниками, повелевающими временем: «Строители моста уплотнили время. Они втискивали в свои дни неимоверно много дел. То, что обычно требовало недели, у них отнимало сутки. Бетон, изготовляемый в течение месяца, они укладывали лишь 10-12 дней. Пролет № 2 был закончен на 18 суток раньше срока. 3-й и 9-й кессоны были опущены в небывало короткий срок. Дни строительства были, так сказать, днями конденсированной плотности»{819}. Инженеров, которые, опровергая прежние расчеты, ставили новые рекорды по срокам строительства, славили как «поколение Октября»: «Инженер Щит… знал… что страна требует темпов и темпов и что каждый день затяжки строительства — удар по всему хозяйству страны… Щит сделал единственный возможный для него вывод… В итоге кран был смонтирован не в месяц, а ровно в 15 дней без помощи "Союзсантехпропа"»{820}.

Новым темпам посвящались художественные произведения, прозаические и драматические, под такими названиями, как «Время, вперед!» или «Темп». В. Катаев в своем романе показал, что означали «большевистские темпы»: «При нормальных условиях… такой комбинат, который ставим мы здесь, должен строиться восемь лет, и тем не менее… мы построим его в три года»{821}. Для инженера — героя романа время измеряется исключительно производственными операциями, единицами труда: «Время не было для него понятием отвлеченным. Время было числом оборотов барабана и шкива; подъемом ковша; концом или началом смены; прочностью бетона; свистком механизма; открывающейся дверью столовой; сосредоточенным лбом хронометражистки; тенью тепляка, перешедшей с запада на восток и уже достигшей железнодорожного полотна… Между ним и временем не было существенной разницы»{822}.

Темпы первых пятилеток входили в план точно так же, как само хозяйственное строительство. Они представляли собой неотъемлемую часть программы индустриализации, а не одно из ее следствий, с которым приходилось мириться под давлением обстоятельств. Сталин объяснял: «Иногда спрашивают, нельзя ли несколько замедлить темпы, придержать движение. Нет, нельзя, товарищи! Нельзя снижать темпы! Наоборот, по мере сил и возможностей их надо увеличивать… Задержать темпы — это значит отстать. А отсталых бьют»{823}. Очень важный элемент первого пятилетнего плана заключался в том, чтобы его считали планом выживания, делом жизни и смерти. Индустриализация и ее бешеные темпы легитимировались и оправдывались как программа обороны: «История старой России состояла, между прочим, в том, что ее непрерывно били за отсталость. Били монгольские ханы. Били турецкие беки. Били шведские феодалы. Били польско-литовские паны. Били англо-французские капиталисты. Били японские бароны. Били все — за отсталость… Мы должны пробежать это расстояние в десять лет. Либо мы сделаем это, либо нас сомнут»{824}. В памяти людей еще живы были Первая мировая война, Гражданская война и интервенция. Газеты постоянно пугали их тем, что Советский Союз находится на грани новой войны, что на его границах повсюду подстерегает враг, который только и ждет удобного момента, чтобы напасть. Чуть не каждый день появлялись сообщения об агрессивных замыслах и действиях капиталистических Англии, Франции, Германии и Японии. Индустриализация страны, внушалось читателям, служит в первую очередь не для повышения уровня жизни, а для обеспечения безопасности и самого существования СССР. Недаром стройку называли «фронтом», прямо приравнивая бои, которые велись киркой и лопатой, к войне с оружием в руках. Осуществление грандиозного проекта требовало, чтобы люди относились к первым пятилеткам как к войне и действовали соответственно — отказывая себе во всем, работая на пределе сил.

Представление об индустриализации как о войне наложило свой отпечаток и на образ инженера. Советский инженер шел на работу, словно в бой; того, кто «служил по инструкции» и относился к работе формально, могли ославить как бюрократа. В катаевском романе «Время, вперед!» различие между советским инженером и саботажником заключается в том, что для первого его трудовой участок — настоящий фронт, а второго заботит исключительно техническая сторона дела. Действие романа происходит на Магнитке, на строительстве коксохимического комбината. Молодой специалист по бетону Давид Львович Маргулиес, вначале сомневающийся скептик, который «рекордсменством не занимается», становится энтузиастом и поборником «большевистских темпов». Его антагонист — старый инженер Георгий Николаевич Налбандов — резко осуждает намерение Маргулиеса поставить новый рекорд по замесам бетона: «У нас строительство, а не французская борьба!»{825} Налбандов существует по старинке, в привычном ритме, в то время как молодой инженер стремится превратить стройку в театр военных действий. В конце битвы бригада ставит рекорд и отходит с поля боя; другой передовик выводит «на передовую» свою бригаду, чтобы в новом бою поставить очередной рекорд. Налбандов же ведет себя как саботажник и доносчик, пытаясь любыми средствами помешать рекорду{826}.

Роман Катаева свидетельствует, что индустриализация требовала не только чудовищного напряжения сил и чрезвычайных методов работы, но и особого языка. Военная терминология встречается в этот период повсюду. В романе Ф. Гладкова о Днепрострое «Энергия» один из персонажей говорит: «Строительство — ведь это война»{827}. «У меня люди горят!.. Война!» — восклицает и директор Златоустовского механического завода в «Поэме о топоре» Н. Погодина (1931){828}. Понятия и категории из области обычной трудовой деятельности оказывались несостоятельными перед лицом проекта пятилетки. Начальник Магнитостроя Я.С. Гугель (1895-1937) в 1935 г. называл Магнитку «отрезком фронта», «первым аванпостом» социалистического фронта индустриализации, на котором рабочие и инженеры ведут «самозакаливающую борьбу»{829}; руководитель Кузнецкстроя С.М. Франкфурт описывал эпизоды трудовых будней как битвы: «Подрывники, инженеры, рабочие, служащие, ежесекундно рискуя жизнью, бросались в атаку на льду… Утром лед отводился. Мост производил впечатление серьезно раненного, но все же живого организма»{830}.

Рабочие и инженеры сплачивались в единое войско. Крупных инженеров вроде начальника Днепростроя А.В. Винтера превозносили как «генералов великой армии»{831}. И.П. Бардин, главный инженер Кузнецкстроя, даже сравнивал себя с фельдмаршалом Кутузовым во время войны с Наполеоном: «Процесс задувки происходил примерно так, как подготовка к сражению под Аустерлицем по роману Л.Н. Толстого "Война и мир"»{832}. Наркома тяжелой промышленности Г.К. Орджоникидзе Бардин именовал «нашим командармом» и «танком прорыва»{833}.

Инженер должен был не просто работать новыми, небывалыми большевистскими темпами, но и вести бой, подобно полководцу. Это означало не только огромную ответственность: «война» требовала жертв ради победы. Военная лексика служила как для мобилизации всех сил, так и для оправдания нечеловеческих условий на стройках и порой весьма необычных, зачастую рискованных или дилетантских методов строительства.

Из инженеров, с которыми мы здесь познакомились, больше всего пользуются в своих воспоминаниях военной терминологией А.А. Гайлит и Л.И. Логинов. Гайлит пишет о своей работе на строительстве алюминиевого завода в Волхове, словно о военных маневрах: «Широким фронтом осуществлялись мероприятия по созданию первенца алюминиевой промышленности»{834}. Логинов, рассказывая о том, как добивался повышения квалификации ИТР и производительности заводов-поставщиков в авиационной промышленности, говорит, что работал «на два фронта»{835}. Но даже те инженеры, которые не проводят прямых аналогий с боевыми действиями, так или иначе рисуют картину настоящей войны.

б) Борьба с природой

«Война» велась против всего на свете, и в частности против природы. Индустриализацию 1930-х гг. и энтузиазм строительства нового хозяйства трудно понять полностью, не учитывая «философию» военного положения и борьбы с природой. «Коммунизм есть Советская власть плюс электрификация всей страны», — сказал Ленин. Данная формула в несколько расширенном виде оставалась в употреблении и в 1930-е гг.: коммунизм преподносился людям как индустриализация и прогресс: «Техника — это искусство повелевать силами природы; уметь создать такое орудие труда, чтобы оно лучше служило человеку Мы стремимся к тому, чтобы хозяйство помогало людям устроить жизнь на новый лад»{836}. Люди должны были представлять себе социалистическое государство как страну, где больше нет неосвоенных территорий, где повсюду процветают социалистические города и заводы, никто не живет в убогих хижинах, у каждого есть электричество, центральное отопление и водопровод, где все улицы и дороги заасфальтированы и не превращаются весной и осенью в непролазную топь, где передвигаются не на лошадях, а на трамваях, автомобилях и самолетах. Такая концепция дихотомически противопоставляла природу культуре или технике. Техника означала прогресс, комфортабельную жизнь и социализм, природа — отсталость, убогое существование и царскую Россию. Природа объявлялась врагом, которого нужно одолеть, покорить и подчинить человеку{837}. Любитель красот природы отныне навлекал на себя подозрение в симпатии к старому миру. «Сентиментальными интеллигентами» презрительно называли тех, кто восхищался бурным течением Днепра на пороге Ненасытец, вместо того чтобы возмущаться столь бессмысленной тратой энергии и мешающими судоходству капризами реки{838}. Человек, поддавшийся чарам природы, неспособен посвящать свои мысли и силы строительству социализма, утверждает и Гладков в «Энергии». Даже природные запахи для людей опасны: «Пахло конопельной прелью крапивы и горячим зноем пережженной земли. Да, запахи древности, седые запахи стихий»{839}. Природа деструктивна, иррациональна и плохо влияет на человека: «И вот он, Кольча, первый увидел и почувствовал, что природа берет в плен слабых людей, привыкших к голому мускульному труду»{840}. С.М. Франкфурт был убежден, что у природы две стороны: внешняя, визуальная, романтическая, которая только и бросается в глаза «поверхностным наблюдателям», «людям отсталого мышления», и внутренняя, невидимая, полезная, которую сразу подмечает инженер, не обращая внимания ни на что другое. Свою задачу в Сибири Франкфурт видел в том, чтобы «в корне изменить облик этого огромного края»{841}.

Но просто так пользоваться и манипулировать природой нельзя, нужно бросить ей вызов, бороться с ней и победить. Таким образом, природа оказывается субъектом с собственной волей, строптивым, лукавым и коварным существом, которое человек должен одолеть в борьбе. Соответственно перед строителями плотины на Днепре ставится задача «преградить дорогу воде». В сообщении о пуске гидроэлектростанции объявляется: «Днепр работает на социализм»{842}. И завершение строительства канала Москва-Волга (1932-1937) празднуется как торжество человека над рекой: «Большевики… заставили воды могучей реки Волги переменить дорогу»{843}. Добыча железной руды в Магнитогорске превращается в драматичную картину поединка между человеком и горой: «…Порода тупо, дико, стихийно сопротивляется и противостоит человеку изо всех каменных сил. И у кого же теперь больше сил: у него, Гончаренко, начальника горных работ, у них, горняков, пробивающих у подножия горы Атач штольню, у буровщиков, у шахтеров, что с вершины горы прогрызаются вглубь пластов магнетита, — у кого больше сил, у них или у древней горы Атач, тысячелетия хранившей запасы мартита?»{844}

Заметка о геологической экспедиции в газете «За индустриализацию» носила заголовок: «Люди покоряют горы»{845}. Как победа техники над природой истолковывалось и успешное спасение пассажиров парохода «Челюскин», 13 февраля 1934 г. затертого льдами в Северном Ледовитом океане. В ходе смелой, продолжавшейся два месяца операции людей, которым удалось высадиться на льдину, вывезли оттуда самолетами. В Москве челюскинцев ждала торжественная встреча. Сталин, Молотов, Ворошилов, Куйбышев и Жданов послали пилотам телеграмму: «Гордимся вашей победой над силами стихии»{846}.

Такой образ природы закреплялся благодаря литературе и кино. Погодин в пьесе «Темп» (1930) четко сформулировал мысль о функциональности природы: «Для тебя вода — влага, солнце — энергия, трава — корм для скота»{847}. Фильм «Три товарища» недвусмысленно дает понять, что бескрайние леса и бурная река, которые показаны там долгими кадрами, представляют ценность не сами по себе, а лишь как богатейшая кладовая стройматериалов для нового комбината, неограниченные запасы сырья для бумажной фабрики и оптимальный путь для транспортировки древесины{848}. Борьба с природой изображена и в художественно-документальной ленте 1929 г. «Турксиб», посвященной прокладке Туркестано-Сибирской железной дороги через пустыню Казахстана. О том, что человек объявил пустыне войну, прямо говорят не только кадры фильма, но и появляющиеся на экране надписи: «В атаку на упрямую землю»; «Природа упряма, но человек упрямее»; «И побежденная земля отдает свои богатства»{849}.

Природа — не только противник, но и благодатная среда для врага народа и шпиона. Так, в фильме «Комсомольск» тайга дает укрытие саботажникам и вредителям, в «Ошибке инженера Кочина» заговорщики в глухом месте на лоне природы убивают возлюбленную инженера{850}. Инженеры тоже видят в природе в равной мере и кладовую сырья, и врага. А.Е. Бочкин рассказывает о Карелии: «…удивительный край: корабельные сосны высотой в сорок метров, обнаженные гранитные скалы, озера чаще вверху, чем внизу (гидротехнику это бросалось в глаза прежде всего — запасы энергии!), болота, которые не менее опасны, чем враг…»{851} О своем поединке с водой на строительстве Кутулукской оросительной системы он пишет: «Подо мной по наклонному деревянному помосту мчалась вода. Кое-где она мчалась и над помостом, выбрасывалась из щелей сбоку, пыталась перевернуть помост, а с ним и меня на канатном мостке. Вода в остервенении выбрасывалась в воздух, как бы вскипала и клубилась вокруг облаком пара… Ясно было, что мы совладали с этим беснующимся потоком, но я уже знал — вода так коварна, так несжимаема и неуступчива, что еще всего можно ждать… Позже мне приходилось идти на схватку с реками, рядом с которыми безвестный Кутулук не больше ручья…»{852} Так же как Бочкин «шел на схватку» с реками, Франкфурт вел «соревнование с морозом»: «…он ли скует и заморозит землю, мы ли ее выкопаем. Тов. Орджоникидзе это очень понравилось. После он при мне рассказал в ВСНХ, как на Кузнецкстрое "перехитрили" сибирскую зиму»{853}. Биограф Винтера С.С. Виноградская приводит слова своего героя: «Враг всюду. Даже природа враждебна этому году: зной и засуха продолжались всю весну, все лето; начинаются пожары то здесь, то там. Солнце уже висит красным диском в небе, на него можно глядеть невооруженным глазом в любой час дня. Настала и наша "очередь" — злая воля, неосторожность, случайность? Пожар полыхал три-четыре дня, и весь годовой труд многих тысяч людей исчез без следа»{854}.

Природа изображалась как субъект, имеющий собственную волю, непредсказуемый и представляющий постоянную опасность для человека. Официальная риторика благодаря этому отвлекала внимание от недостатков планирования, ошибок в расчетах и плохой подготовки строительных площадок, возлагая на природу вину за аварии или неудачи. Обвалы, прорывы воды, наводнения и пожары, которые, возможно, удалось бы предотвратить или, по крайней мере, встретить во всеоружии, объяснялись ее «коварством». Критика, сомнения и обвинения, минуя правительство, переадресовывались природе. Признание вмешательства третьей, высшей силы делало бессмысленными дискуссии о том, можно ли было избежать аварии, поставив дело иначе. Апелляция к природе, с одной стороны, помогала мобилизовать еще больше сил на борьбу за индустриализацию, а с другой — давала возможность уклониться от ответственности за провалы.

Тем больше ликования вызывали победа над природой и утверждение цивилизации. Газетные репортажи очень часто начинались со слов «Раньше здесь был(а)…» и затем с гордостью сообщали, что там, где сейчас стоит мощная плотина, гигантский комбинат или новый социалистический город, еще недавно простиралась тайга или степь{855}. Инженер Джапаридзе пишет о Магнитке: «Приехали на место будущего гиганта в тридцатом году и встали, пораженные. Степь от неба до неба! Нехоженая, нетронутая… Ни жилья, ни дорог. И ни капли сомнения в том, что будут здесь и жилье, и дорога, и комбинат, и металл — металл, который затаился пока вот в этой самой горе. Мы ехали строить новый мир»{856}. Гладков нарисовал картину преображения Днепра: «Раньше здесь дремала лысая степь, пахло травами, пели суховеи и жаворонки. Теперь на многие квадратные километры разбросаны корпуса, строительные материалы, стройные белые ряды казарм, домов, особнячков, с широкими прямыми улицами, со скверами на площадях, с вокзалом, врастающим в поселки, который всегда цветет облаками пара, гремит вагонами и криками грузчиков»{857}. В таких монографиях, как повествование Франкфурта о Днепрострое, печатались впечатляющие иллюстрации на тему «раньше и теперь». В книге Франкфурта на весь разворот помещены панорамные фотографии Кузнецка перед началом строительства и после возведения завода и города: там нетронутый степной ландшафт, здесь — гигантский промышленный комплекс{858}. Триумф техники был также триумфом нового человека. Рабочий в романе И. Эренбурга «День второй» говорит: «Я видал в управлении плакат: Кузнецк три года тому назад и Кузнецк теперь. Красота! Сначала — голое поле. Потом все эти кауперы[12], батареи, мартены. Вот если бы нарисовать такой плакат: Колька Ржанов три года тому назад и теперь. Я ведь тогда ничего не понимал»{859}. «Ничего не понимающий» Колька, глупый, необразованный мужик, был под стать дикой природе, а металлургический завод олицетворял собой сознательность, силу воли, стойкость, самообладание, образованность, смелость и мужество. С этой точки зрения, бегство из деревни в большой город или на крупную стройку означало также бегство от невежества, необразованности и слабоволия{860}. Неразвитая сельская местность противопоставлялась промышленным районам. Фильмы вроде «Вратаря» (1936) показывали, что деревенская глубинка — кладезь невостребованных талантов, которые могут получить развитие только в центре{861}.

Прогресс и светлое будущее воплощались также в автомобилях и самолетах, которые в 1930-е гг. пользовались большой популярностью{862}. Они в особенности служили символами покорения природы: автомобиль и трактор избавляли человека от телеги и ручного плуга; самолет давал ему возможность совсем оторваться от земли и взлететь в небо. В 1930 г. советская общественность праздновала прибытие в Москву «цеппелина» и постройку собственного дирижабля{863}. Каждый новый дальний перелет встречали бурной овацией, летчиков чествовали как народных героев{864} Прыжки с парашютом превратились в массовый вид спорта — даже в московском Парке культуры и отдыха им. Горького стояла парашютная вышка. Замечательным авиаконструкторам, превзошедшим заграницу, посвящены сразу три фильма тех лет{865}. Пресса восторженно писала по поводу начала строительства автомобильного завода «Автострой» в Нижнем Новгороде: «Посадим СССР в автомобиль, а крестьянина на трактор»{866}. Вымышленный руководитель этого строительства Дынников в романе А. Патреева «Инженеры» убеждал рабочих не покупать на зарплату лошадь, чтобы пахать свой клочок земли в деревне, а приобретать автомобиль, становиться инженерами и ездить по новым городам{867}. Автомобиль как символ новой жизни показан в фильмах «Светлый путь» и «Шуми, городок»: инженеры там разъезжают на автомобиле, в «Светлом пути» молодая женщина-инженер в воображении даже поднимается в своей новой машине в воздух и летит над крышами Москвы{868}. Подобный восторг знали многие молодые инженеры; как пишет Владимир Михайлович Шестовал (1907-1981), он и его коллеги на «Автострое» были «страстными автомобилистами»: «…наиболее привлекательным местом пребывания была для меня автомашина форд модель Т, крокодил 20-х годов, неизвестно как попавшая в механические мастерские института и требовавшая постоянного ремонта, в котором я обязательно участвовал»{869}. В воспоминаниях Шестовала уже можно заметить, что промышленность превратилась в предмет восхищения, тогда как природа стала утрачивать свою роль источника вдохновения и места отдыха. Природа уступила технике многие из своих вторичных значений, переняв ее «одномерность». На смену романтике солнечных восходов и закатов пришла «инженерная романтика»: человек теперь любовался огнями стройки. «Смотри, металлист, какая дивная ночь! Скажешь — не красота?»{870} — спрашивает в романе Патреева инженер Кузнинский своего коллегу Авдентова, глядя на сияющие в ночи огоньки портовых и железнодорожных сооружений. Даже производство бетона оказалось романтичным делом: «На операцию изготовления бетона можно было смотреть часами. Фокин и приходил сюда смотреть — из чистого удовольствия, как любят иные "сумасшедшие" люди смотреть на закат солнца»{871}. Инженеру М.С. Смирнову новенькие машины, стоящие в заводском цеху, казались «невестами перед свадьбой»{872}. Инженер Б.О. Лошак при виде строящейся электростанции проникся торжественным настроением: «Панорама строительства произвела на меня большое впечатление. Главный корпус на три турбогенератоора с фундаментами под оборудование, в основном, построен, начат монтаж первой турбины и первых котлов, сооружена плотина на р. Крынке и создано нижнее, основное водохранилище, строится вторая плотина на р. Ольховке для образования верхнего водохранилища, из которого предусмотрены пропуски воды в нижнее при засушливых сезонах. Работы ведутся с большим подъемом в три смены. Ночью главный корпус станции ярко освещен, и на всех отметках вспыхивают огоньки электро- и газосварочных аппаратов»{873}.

Наконец, машины и их слаженный хор постоянно уподоблялись симфоническому оркестру, музыке. Само название фильма «Симфония Донбасса» говорит о том, что индустриализация Донбасса представлялась как великое музыкальное произведение. Машины в гармоническом ансамбле под руководством виртуозного дирижера-инженера наконец исторгли из природного ландшафта мелодию прогресса и социализма. Николай Александрович Филимонов (р. 1894) в своих воспоминаниях уподобляет подъемные краны гигантским контрабасам со смычками-стрелами, паровые краны — кларнетам, отбойные молотки — современным кастаньетам, железную дорогу — клавиатуре огромного инструмента. Первым дирижером этого оркестра он называет А.В. Винтера, вторым — Б.Е. Веденеева{874}. Гладков даже объявил устами одного из своих героев «традиционную» музыку бесплодным и вредным занятием: то ли дело «музыка взрывов, музыка машин и электричества»{875}.

Преклонение перед новым, перед техникой и объявление войны природе ярче всего отражены у Т.В. Федоровой. Она единственная из всех инженеров, о которых здесь рассказывается, действительно винит природу в авариях и несчастьях: «Первопроходцам пришлось вести тяжелую и упорную борьбу с силами природы… Как только проходчики вскрыли московский грунт, плотно осевший под тяжестью огромного города, — земля ожила в полном смысле этого слова. Всколыхнулись загнанные в трубы реки, зашевелились плывуны»{876}. Федорова восхищалась строительством, страстно увлекалась планеризмом и парашютным спортом и чувствовала романтику строек пятилетки: «Представьте себе проспект Калинина 30-х годов. Темная морозная ночь. Кругом полыхают костры — так мы отогревали мерзлый грунт»{877}. Особенное удовольствие ей доставляло сносить собственными руками ветхие домишки старой Москвы, среди которых был и ее родной дом{878}. А.С. Яковлев вторит Федоровой: его объединяют с ней любовь к полетам и радость при виде того, как старая Москва (в описании Яковлева — смрадная, шумная и отсталая) уступает место новой, порождающей и нового человека: «Теперь Москва иная. И внешний облик ее изменился неузнаваемо, и духовная жизнь москвичей не та»{879}. Т.Б. Кожевникову тоже манила к себе авиация, обещавшая открыть человеку новый мир: «Авиация… Полеты к звездам… Новый мир, неизведанный и загадочный… Что там, в этой туманной бесконечности вселенной?»{880}

Восторг перед техникой охватывал и других инженеров, не входивших в число заядлых авиалюбителей. На Н.З. Поздняка большое впечатление произвел огромный комплекс суперсовременного завода цветных металлов в Кольчугино, где он в 1930 г. проходил практику{881}. К.Д. Лаврененко как будто сидит на двух стульях: он все-таки признается в любви к природе и с уважением отзывается о ее первобытной стихии, с которой борется человек. Лаврененко пишет, что его «всегда поражали необъятные просторы и красота природы»{882}. Но, когда он в 1929 г. практикантом пришел на Днепрострой, его покорили гигантская стройка и развернувшаяся здесь битва со стихией: «Через створ плотины ежесекундно стремилось почти 30 тысяч кубометров воды. Впервые мы видели такое… много бед натворила водная стихия. Нам довелось участвовать в борьбе с грозной водой, рвущейся в Черное море. Люди победили стихию, а впечатление от ревущего потока и борьбы с ним осталось в памяти на всю жизнь»{883}.

* * *

Изображение природы как врага заключало в себе определенное преимущество для правительства и официальных учреждений, позволяя им уйти от ответственности. Ведь именно они требовали от инженеров, чтобы те не обращали внимания на природные условия — зимние морозы, весеннее половодье, летнюю жару. Отрицалась как возможность что-либо рассчитать и предсказать, имея дело с природой, так и способность человека приноровиться к ее капризам, принять превентивные меры и противостоять засухе, ледоходу или наводнению. Вместе со старыми аксиомами, техническими правилами и нормами отбрасывался и прежний взгляд на природу. Политическое значение имела не только техника: любое высказывание о природе отныне было сродни заявлению политической позиции. Отказ от накопленного опыта взаимодействия с природой кажется регрессом, однако преподносился как прогресс: советские люди не желали приспосабливаться к природе, они объявляли ей войну. Каждая домна, задутая в ледяном холоде, каждый залитый в мороз фундамент, каждый мост, поставленный под напором бушующего потока, заносились в число побед в этой войне. А провалы и неудачи объявлялись поражениями в битве со стихией.

Инженеры, о которых здесь идет речь, усвоили дискурс о смертельной вражде с природой лишь отчасти, однако восторг перед техникой захватил их полностью. Их отношение к машинам носило почти чувственный характер; они безоглядно отдавались этой страсти телом и душой. Большинство из них, плененные мечтами, которые связывались у них с индустриализацией, ради участия в этом проекте с готовностью переносили лишения и закрывали глаза на недостатки: «Гидростанция в воображении… вставала желанным и завлекательным чем-то, вроде как для иного провинциала Париж или Лондон»{884}

в) Метод «проб и ошибок»

Инженеры не обязательно представляли себе индустриализацию как борьбу с природой, но бороться за дальнейшее развитие своих самолетов, машин и производства на своих участках они были готовы неустанно. Среди знакомых нам инженеров, от Федоровой до Богдан и от Федосеева до Поздняка, нет ни одного, кто не упомянул бы о вечерах, ночах и выходных днях, которые они добровольно, из любви к делу, проводили за работой. «Военизация» процесса индустриализации и центральное место, которое он занимал в их собственной картине мира, заставляли молодых инженеров, принимая новый вызов, в соответствии с предъявляемыми им требованиями овладевать совершенно новыми методами работы. Они находили пути и способы, чтобы выполнить свое «боевое задание» «большевистскими темпами». Поэтому они гораздо чаще, чем обычно принято в инженерном деле, экспериментировали, дерзали и принимали решения на основании весьма скудного опыта, ибо прежние знания зачастую были импортированы из-за границы еще до 1917 г. либо исчезли вместе со старыми инженерами. Советские поезда и трамваи ездили с американскими тормозами фирмы «Вестингауз», советские люди пользовались голландскими телефонами и швейными машинками фирмы «Зингер», измерения в лабораториях производились с помощью приборов фирмы «Сименс-Шуккерт», студенты чертили дипломные проекты рейсфедерами и циркулями фирмы «Рихтер»{885}. Теперь перед советскими инженерами стояла задача собственными силами создать гигантскую индустрию, как пишет И.В. Комзин: «Признаюсь, то, что предстояло сделать у горы Магнитной в намеченные два года, поначалу представлялось мне почти фантастическим. Здесь, на пустынном месте, требовалось соорудить рудники, коксовые и доменные печи, прокатные и механические цехи, электростанцию, сложную сеть железнодорожных путей. И — построить город!»{886} Обстоятельства, в которых они работали, заставляли прибегать к особым мерам. Инженер Шестовал свидетельствует, что овладение производством каждый день требовало новых решений и прежде всего — мужества. Методы поиска решений бывали порой весьма удивительными{887}.

В условиях острой нехватки времени и отсутствия знаний инженерам приходилось самим ставить эксперименты, порой поражаясь их плодам. Если опыт удавался, новый метод шел в дело, если проваливался, поиски и эксперименты продолжались до получения удовлетворительного результата. По рассказам инженеров хорошо заметно, что они представляли свое профессиональное развитие как диалектический процесс. Путь образования требовал от них одолевать ступень за ступенью. Таким образом, «способ проб и ошибок» стал общеупотребительным. Е.Ф. Чалых сообщает: «Приступив к работе на заводе "Электроугли", я вскоре почувствовал потребность в теоретических разработках электроугольной технологии, которая должна иметь теоретическую базу, чтобы отвечать на практические вопросы: в первую очередь, какое сырье наиболее пригодно для производства того или иного изделия, каким образом построить технологический процесс и др. К сожалению, такой базы по технологии Электроуглей не оказалось, поэтому я вынужден был использовать единственный способ, который был возможен в наших условиях, — способ проб и ошибок…»Перед Чалых как начальником цеха стояла задача создать совершенно новую для России промышленную отрасль, в которой русские инженеры еще вряд ли могли накопить опыт{888}. За неимением специальной литературы ему не оставалось ничего другого, как выяснять путем экспериментирования и длительных серий опытов даже свойства углерода. Инженер В.С. Емельянов (р. 1900), работавший, как и Чалых, в электродной промышленности, подтверждает необычность сложившегося положения. До тех пор электроды всегда закупались в США или Германии, а тут вдруг их пришлось изготавливать самим, совершенно в этом деле не разбираясь. Советские инженеры знали, что для электродов нужны кокс, антрацит и смола, но ни точное соотношение ингредиентов, ни технология производственного процесса не были им известны{889}. В конце концов, Чалых заменил собой целый исследовательский институт, в котором так отчаянно нуждался{890}. Описывая драматизм ситуации, он сам задним числом удивляется тому, в каких условиях был вынужден работать, и в то же время явно гордится своим успехом в этой авантюре. Ему доставляло удовольствие проводить дни и ночи на предприятии, ставить опыты, открывая новые технологии и получая новые виды продукции, например новую марку прожекторных углей, тонкостенные угольные трубки или электрографитизированные щетки{891}. Он был раздосадован, когда в 1946 г. группа специалистов получила Сталинскую премию за развитие прожекторной техники, основу для которого заложили Чалых и его коллеги{892}. Л.И. Логинов тоже радовался каждому новому вызову как новой ступени на пути своего профессионального роста. И его сфера деятельности представляла собой нетронутую целину в советской промышленности. Логинов был сотрудником, а затем заместителем директора треста «Гослаборснабжение», и перед ним стояла задача снабжать всевозможные лаборатории оборудованием, самолеты — аппаратурой, промышленность товаров широкого потребления — новыми образцами продукции{893}. Это значило, что ему и его людям то и дело приходилось вступать в неизведанную область и экспериментировать, пока нужный прибор не будет готов к запуску в серийное производство. Они обычно покупали за границей автопилоты, отопительные приборы, граммофоны, патефоны и т. п., разбирали их в конструкторских бюро и создавали по их подобию свои модели{894}. В 1933 г. инженеры Логинова получили заказ на измерительные приборы для нефтяной промышленности, которые раньше приобретались за рубежом за 200-300 долларов. Хотя данные устройства были предоставлены в распоряжение логиновской команды, сконструировать работающий аналог за год не удалось. Понадобился еще не один месяц, прежде чем заказчик остался доволен. Логинов оправдывается: «Мы не могли успешно конкурировать с американскими приборостроительными фирмами… Нам не хватало ни знаний, ни опыта»{895}. Однако эта неудача для него не провал, а один из необходимых уроков, очередная ступень, которую он и его коллеги должны были преодолеть на пути к овладению мастерством. На работу инженера он смотрит как на постоянный процесс усвоения и совершенствования технических знаний и навыков; метод «проб и ошибок» в его глазах — закономерный и гарантированный путь к успеху.

Н.З. Поздняк также описывает вынужденное экспериментирование как условие линейного поступательного развития, порой не без гордости дивясь собственным ухищрениям. Работая в Гипроцветмете, он не раз сталкивался с доселе незнакомыми производственными методами, которые приходилось нащупывать опытным путем. В 1934 г. его послали в Донбасс на строительство ртутного завода, чтобы испытать на месте, каковы должны быть свойства печи и температура нагрева для получения идеальной ртути. Поздняк провел серию опытов, целую ночную смену дыша чрезвычайно вредными ртутными парами. По его словам, вся русская специальная литература на данную тему состояла из одной-единственной книги, и он самостоятельно перевел классическое пособие с английского языка, когда коллеги усомнились в результатах его экспериментов{896}.

Наконец, и А.П. Федосеев, как оказалось, был советским инженером-энтузиастом, убежденным в успехе своего дела и целиком посвящавшим себя своим опытам: «Бывало, что я не появлялся дома три дня подряд, и жена ужасно сердилась…»{897} На электроламповом заводе «Светлана» он день и ночь работал над проектом 100-киловатт-ной генераторной лампы для радиопередатчика, который предназначался для ведения пропаганды на Запад на коротких 13-метровых волнах. Федосеев гордился, что ему довольно быстро удалось создать такую лампу: она получила обозначение Г-433 и использовалась вплоть до 1960-х гг.{898} Федосееву не меньше, чем Чалых, нравилось быть советским изобретателем и пионером в разработке ламп накаливания нового поколения.

Не только инженеры подтверждают, что метод «проб и ошибок» стал обычным в их работе. В литературе и кино он восхвалялся как наиболее отвечающий советским условиям. В комедии Погодина «Поэма о топоре» рабочий Степан сумел сварить кислотоупорную сталь, но не записал рецепт. Он без устали повторяет попытки, и, естественно, в конечном итоге эта мировая сенсация ему вновь удается{899}. В фильме «Четыре визита Самуэля Вульфа» (1934) показан коллектив ИТР, который терпеливо три года работает над машиной и ставит 120 опытов, пока та не начинает функционировать{900}. И пьеса, и фильм говорят о том, что, хотя в Советском Союзе работают нетрадиционными, иногда просто авантюрными методами, результат всегда соответствует мировому уровню и превосходит заграничные достижения. Советская диалектика программировала закономерное наступление успеха после череды неудач.

г) Производственный риск

Молодые инженеры сталкивались не только с необходимостью опытным путем добывать отсутствующие знания; от них также требовали игнорировать прежние знания или объявлять их неверными и отсталыми. Идея создания небывалой доселе индустрии была в 1930-е гг. связана с уверенностью, что новая техника должна повиноваться новым техническим законам, а все старые нормы не имеют силы{901}. Нейтральное на первый взгляд техническое знание идеологизировалось, проводилось разграничение между капиталистическими и большевистскими методами. Капиталистическим и устаревшим в принципе считалось все, что вело к задержке и ограничению строительства или производства. В результате зачастую все прежние технические правила и стандарты ставились под сомнение{902}. Чтобы работать по-новому, следовало преодолеть старое: «Советская конструкторская мысль лишена всех условностей, традиций и конкурентных пут»{903}. Инженерам велели выкинуть все старое «за борт» и, пробуя новые пути, не бояться известного производственного риска. «Между тем надо со всей открытостью признать, что ИТР все еще боязливо оглядываются на каждом шагу, при каждой новой технической идее. В результате порой вместо мужества, которое так необходимо в эпоху великих дел и неудержимого социалистического наступления, остается одна трусость», — возмущалась ВАРНИТСО{904}. Пресса тоже требовала от инженеров смелости: «…если бы мы в каждом случае стали бы дожидаться окончательнейших данных геологоразведок, то мы, пожалуй, и к строительству Магнитостроя не могли бы еще приступить»{905}. Социалистическое соревнование не могло развиваться без определенной доли производственного риска. Инженеров, полагавших риск «опасным делом», публично высмеивали{906}. Литература и кино также пропагандировали готовность к риску, уверяя, что нейтральной, одинаковой для всех техники не существует. Режиссеры Ф. Эрмлер и С. Юткевич в своем фильме «Встречный» (1932) показывают, что любой как будто чисто технический спор имеет политическую подоплеку{907}. Инженеры ленинградского завода хотят на два месяца отдать станок в ремонт, секретарь парткома Вася заявляет, что это намеренный срыв плана. Невзирая на нападки молодого инженера Павла, кичащегося своим техническим образованием: «Он еще нас будет учить технике! Вася — и техника!» — партсекретарь дает рабочим и инженерам 24 часа на то, чтобы устранить неполадки, и предостерегает: «Есть случаи, когда техника становится политической и опасной. Нельзя сдаваться технике»{908}.

Политическое значение техники подчеркивает и Катаев в романе «Время, вперед!». По мнению инженера Маргулиеса, техпаспорт, указывающий предельно допустимую нагрузку бетономешалки, всего лишь отражает субъективное мнение иностранного изготовителя. Для старого инженера Налбандова испытанный метод перемешивания бетона не менее двух минут, о котором можно прочесть во всех учебниках, — железный закон, для Маргулиеса эта норма — пережиток прошлого. Заставляя дорогую импортную машину работать с перегрузкой, он добивается за восьмичасовую смену 409 замесов вместо 90.{909} Старый инженер не сдается: «…считаю все эти эксперименты абсолютной глупостью и технической безграмотностью»{910}. Но молодой советский инженер понимает, что, беспощадно эксплуатируя иностранную технику, можно построить завод не за восемь лет, а за три года и начать производить собственные советские бетономешалки{911}. Наряду с Маргулиесом, образец нового инженера представляет и Захар Семенович Лацис из фильма «Три товарища» (1935). Он тоже глубоко убежден, что ради выполнения плана не стоит бояться риска. Когда лес, сплавляемый для его завода, образует затор перед мостом, он без колебаний отдает приказ взорвать мост. Затор ликвидируется, а мост сразу же рекордными темпами восстанавливают под звуки духового оркестра.

О готовности инженеров добывать технические знания «с чистого листа» и ради плана прибегать к нестандартным мерам свидетельствует Н.А. Филимонов. Он был горд, когда американский консультант дал советским инженерам следующую характеристику: «…Русские — хорошие инженеры, хорошие специалисты. Только у них есть очень крупный недостаток — они постоянно ищут что-то новое, тратят на это много времени, волнуются, хотя есть уже апробированные практикой и надежные решения»{912}. Те самые качества, которые американцу казались помехой, в глазах Филимонова составляли преимущество советских инженеров. Американца он, со своей стороны, упрекал в приверженности к «здоровому техническому консерватизму»{913}.

В романе «Большой конвейер» горячее стремление советских инженеров и рабочих на строительстве тракторного завода все делать по-новому и пробовать самим показано как проблема, перед которой капитулируют американцы: «Если рабочему или бригадиру кажется, что ему в голову пришла хорошая идея, которую он выкопал из книги или услыхал от кого-либо, он немедленно изменяет методы своей работы, меняет состав земли, песка…»{914} Вымышленный американец в романе точно так же, как реальный специалист в разговоре с Филимоновым, жалуется, что советские люди вечно пытаются заново изобрести колесо, и не понимает, «зачем нужно два раза есть горчицу, чтобы убедиться, что она горькая»{915}. Ему платят доллары за советы, которые здешние инженеры все равно игнорируют, возмущается он.

Советские инженеры действительно пренебрегали некоторыми мерами, считая их устаревшими, ненужными или отнимающими слишком много времени. Филимонов и Вячеслав Алексеевич Захарьевский (р. 1893) в один голос рассказывают, что на строительстве плотины на Днепре вначале отказывались выливать бетон, который американские консультанты находили непригодным. Позже им пришлось признать, что в американском контроле качества был толк, поскольку у них больше никогда не получался такой хороший бетон, как на Днепре{916}. По словам Бардина, на Кузнецкстрое часто отказывались от контроля качества, не видя в нем надобности либо не обладая знаниями, необходимыми для проверки сварных швов{917}. Инженеры, работавшие на Кузнецкстрое и Магнитострое, хором повествуют о том, как, не обращая внимание на инструкции, в мороз заливали бетон, задували домны при 30 градусах ниже нуля, хотя иностранные консультанты единодушно осуждали подобное легкомыслие{918}. Пресса поддерживала эти «подвиги» и обвиняла инженеров, предупреждавших о неизбежном в таких условиях возникновении трещин в бетонном фундаменте, в том, что те намеренно срывают план: «Если не придумает инж. Архипов еще какой-нибудь новый способ затормозить ход работ, то постройка все же будет закончена»{919}.

Чалых и Гайлит в особенности демонстрируют готовность идти на риск и не считаться со старыми правилами. Стремление все делать по-новому вошло в их плоть и кровь. Чалых, будучи неопытным, но полным энтузиазма и уверенности в себе инженером на заводе «Электроугли», в 1930 г. велел старому рабочему «дяде Прохору» отправлять на переработку смолу нагретую до 180 градусов, несмотря на то что инструкция предписывала охлаждать ее до 120 градусов: «Он, ничего не говоря, снимает рукавицы, пытается их отдать мне и говорит: "Вот тебе рукавицы, вот тебе ключ! Спускай сам, а я 30 лет работаю и никогда не нарушал инструкции"». Этот случай, заверяет Чалых, послужил ему уроком на всю жизнь{920}. Пришлось усвоить, что есть технические правила, которые не стоит нарушать.

Примерно так же вел себя и Гайлит, когда в 1931 г. французский консультант на Волховском алюминиевом комбинате мсье Мори потребовал от него регулярно проверять качество футеровки электролитических ячеек. Гайлит не только находил это требование совершенно излишним, но и видел в нем придирку, непонимание большевистских темпов. Лишь несколько лет спустя он понял его справедливость. «Потом же, когда электролизеры на ВАКе без ремонта работали до 4, а отдельные 5 и даже 6 лет, стала ясна необходимость выполнения в процессе монтажа строгих правил отдельных операций»{921}. Иными словами, только через некоторое время Гайлит оказался в состоянии взглянуть на такой контроль непредвзято и признать его объективную техническую необходимость. В момент же строительства, в пылу «сражения», он мыслил категориями «большевистский» — «капиталистический», «обязательный» — «тормозящий».

Чалых и Гайлит позже все-таки вняли голосу разума, зато Федорова в своих опубликованных воспоминаниях с неизменным энтузиазмом повествует о том, как они с коллегами опровергали незыблемые доселе правила. Метростроевцы с помощью английского проходческого щита, рассчитанного согласно техдокументации на проходку трех четвертей метра в день, проходили метр девятнадцать. В нагрузке машины сверх допустимого они видели не риск, а достижение, доказывая, что в техпаспортах содержатся произвольные данные, на которые спокойно можно не обращать внимания. Английский щит в их глазах являлся временным подспорьем, и его можно было нещадно эксплуатировать, чтобы после преждевременного износа заменить советским щитом, позволявшим проходить тоннель на метр двадцать пять в день{922}.

Наиболее критически к риску на производстве относились Логинов и Малиованов. Логиновский трест вследствие «очень плохого урожая» 1932 г. (здесь имеется в виду вызванный коллективизацией голод 1932-1933 гг., повлекший за собой 5 млн. жертв) решил повысить план производства запчастей для сельскохозяйственной техники, на что мощности подведомственного Логинову завода «Точприбор» просто не были рассчитаны. Однако заместитель наркома тяжелой промышленности М.М. Каганович лично поручил ему проследить за выполнением плана. Обстоятельства и напряженная ситуация, подчеркивает Логинов, вынудили его «осторожно» превышать допустимую нагрузку станков. В данном случае он чувствовал себя не героем, совершающим подвиг, а акробатом, который с трудом балансирует на лезвии ножа, стараясь выпустить требуемый объем продукции и в то же время не загубить машины.{923}

Малиованов описывает ситуацию, сложившуюся в 1937 г. в Донбассе, где началась его практическая инженерная деятельность на угольном комбинате. Из-за высоких норм выработки инженеры и рабочие не видели другого пути кроме эксплуатации даже защитных зон, где по правилам техники безопасности не разрешалось рубить уголь: «Шахты были очень запущены. Все строилось на том, чтобы добывать уголь любой ценой… Поэтому люди шли на риск…»{924}

Производственный риск, которого требовали средства массовой информации, был для инженеров повседневным явлением, а не пустой пропагандистской формулой. Логинов и инженеры Донбасса шли на перегрузку машин или безоглядную вырубку угля под давлением внешних обстоятельств, другие рисковали исключительно по собственной инициативе — отчасти в силу самонадеянности, отчасти рассчитывая вскорости получить в свое распоряжение лучшие, советские машины. У Федоровой хорошо видна эта вера в самую лучшую, превосходящую все на свете большевистскую технику. Многие советские инженеры нисколько не сомневались в том, что при социализме бетономешалка может замешивать больше бетона, чем при капитализме. Автомобилестроитель Шестовал подтверждает уверенность своих коллег в себе и их готовность к риску: «Но были безграничная вера в правильность того, что делается, великие энтузиазм и дерзание»{925}.

д) Производственный брак

Следствием нового метода «проб и ошибок» и согласия на риск стали тонны загубленного сырья и массовый брак. Невежество и пренебрежение накопленным опытом неизбежно приводили к расточительности и износу оборудования. В «Большом конвейере» Я. Ильин, инспектировавший Сталинградский тракторный завод, показывает предприятие, которое месяцами гонит один брак, потому что никто не разбирается в производственных технологиях{926}. Патреев в «Инженерах» также красочно описывает, сколько хлопот в первые месяцы работы автозавода в Нижнем Новгороде доставляла инженерам почти стопроцентная порча сырья в литейной и на конвейере{927}. Типична история, рассказанная инженером Емельяновым. При отжиге автоматной стали у него и его товарищей получался исключительно брак, пока не вмешался немецкий инженер: «Отжиг автоматной стали? Если вы хотите иметь стопроцентный брак в производстве, тогда отжигайте ее. Автоматную сталь ни в коем случае нельзя отжигать!»{928} И молибденовую сталь они оксидировали, пока немец не сказал, что этого делать не следует{929}. Тема бракованной продукции красной нитью проходит через все 1930-е гг. Несмотря на то что от инженеров официально требовали не бояться риска и применять новые методы, мириться с браком как следствием этих новых методов никто не собирался, его резко критиковали и ставили инженерам в укор как свидетельство их неспособности справиться со своей задачей. На инженеров возлагалась ответственность за потерю сотен тонн металла в результате неправильной эксплуатации доменных печей{930}, за плохое качество машин или недостаток товаров широкого потребления{931}: «Только плохим техническим руководством, отсутствием должного чувства ответственности, слабым развертыванием самокритики можно объяснить факт выпуска прекрасно оборудованным заводом "Электросталь" продукции с недопустимо высоким процентом брака. Только плохим техническим руководством можно объяснить выпуск Подольским механическим заводом таких швейных машин, качество которых вызывает справедливые большие нарекания трудящихся потребителей»{932}. Инженеров предупреждали: «Московские большевики, московские рабочие ждут от своих инженеров и техников нового подъема в их работе, и не в общих резолюциях, а в конкретных повседневных действиях. Судить о результатах вашей конференции мы будем не столько по резолюциям, сколько по результатам работы наших предприятий каждый месяц, каждый квартал и по истечении года»{933}. С 1929 г. за брак можно было попасть под суд по статьям 111 и 112 Уголовного кодекса; с 1933 г. закон предусматривал за производство некачественной продукции минимальное наказание в виде пяти лет тюремного заключения{934}.

Таким образом, инженеры оказывались между молотом и наковальней: если они избегали нетрадиционных методов, то могли уложиться в заданные сроки и заработать обвинение в срыве плана; если шли на риск, то несли ответственность за результат. А.В. Винтер сформулировал отношение к инженерам следующим образом: «Если Вы будете делать ошибки, мы будем ругаться, но если Вы будете работать медленно, лениво, мы снимем Вас тотчас же»{935}. Инженеры были вынуждены действовать и в сомнительных случаях считали, что лучше совершить ошибку, чем ослушаться указаний.

О проблеме брака говорят главным образом Чалых, Поздняк и Богдан, причем все трое по-разному По признанию Чалых, его опыты неизбежно давали высокую долю брака. Он изводил столько материала, что коллеги в шутку прозвали его «великим бракоделом». Но к ответу его не привлекали, поскольку он нашел фарфоровый завод, который использовал эти отходы в своем производстве{936}.

Поздняк вместе с прессой занял позицию обвинителя. Стремясь быть настоящим советским инженером, он чувствовал себя обязанным вскрывать недостатки в литейной оружейного завода, в которой он в 1933 г. проходил практику и которая производила много негодного металла. За два месяца он опубликовал в местной газете «За вторую пятилетку» 50 заметок о браке. В итоге на него разозлился инженер — главная мишень критики, дирекция завода постаралась улучшить качество продукции, а парторг оказал ему поддержку{937}. Поздняк подчеркивает, что, сочиняя свои заметки, собирал исключительно негативные факты, желая искоренить все «плохое»{938}. Тем самым он ясно показывает, насколько глубоко проникли в его сознание пропагандируемые газетами истины, ставшие для него путеводной нитью. Он наивно считал своей обязанностью выступать против «плохого», не подозревая, что сделался орудием инспирированной сверху кампании.

Чалых и Поздняк интерпретировали проблему брака с советской «колокольни», тогда как Богдан подходила к ней с другими мерками. Она осталась нечувствительна к агитации за новые трудовые методы, способ «проб и ошибок» и сознательный риск. Большевистские темпы она презрительно именовала «спешкой». Другие критически настроенные инженеры называли их также «свиным галопом»{939}. По мнению Богдан, есть качественная работа, требующая времени, и есть спешка, дающая в результате низкокачественный или вообще негодный продукт. Брак она считала не побочным явлением на пути к успеху и не одним из отдельных недостатков, а системной проблемой, с которой можно справиться, только радикально изменив условия производства. Богдан начала работать в 1935 г. на Ростовском комбайновом заводе на «площадке брака», где исследовались причины производства некачественной продукции и исправлялись бракованные детали. Ей понадобилось совсем немного времени, чтобы прийти к заключению, что главной причиной брака является сдельная работа. Рабочие трудились небрежно, с большой скоростью, стараясь выполнить норму или поставить новый рекорд. Качество при этом сильно страдало. Поскольку за некачественную продукцию рабочих наказывали вычетами из зарплаты, они приносили испорченные детали на площадку брака в отсутствие Богдан. Как пишет она сама, ей приходилось больше работать не инженером, а следователем. Каждое утро ее поджидала гора сгруженного неизвестно кем брака, происхождение и виновников которого необходимо было установить. Обязанности детектива казались Богдан все более обременительными, и в конце концов она уволилась, поскольку не видела, чтобы в результате ее усилий улучшалось качество продукции, и не хотела доносить на рабочих{940}.

Решающее значение для характеристики и классификации проблемы брака имело мировоззрение того или иного инженера. Коммунисты считали его досадным или предосудительным побочным явлением на пути к совершенству. Только инженеры, чье зрение не ослепляли советские проекты по переустройству мира, видели в нем неизбежное следствие погрешностей системы.

е) Нехватка всего на свете

Амбициозные планы и жесткие сроки заставляли инженеров не только самостоятельно добывать знания и отказываться от фундаментальных исследований. Им приходилось вести строительство, не имея ни законченных проектов, ни достаточного машинного парка ни адекватного материально-технического снабжения{941}. При этом как и в случае призывов не бояться производственного риска, с одной стороны, и требований отдавать под суд виновников производственного брака — с другой, развивались два параллельных дискурса. Один из них прославлял людей, которые без помощи тяжелой техники, вооруженные одной лопатой, возводили в голой степи целые металлургические комбинаты{942}. Он превозносил «энтузиазм» как советское чудо-оружие, заменяющее экскаваторы, краны и машины. Другой дискурс атаковал тех, кто, по всей видимости, нес ответственность за подобное положение.

Газеты постоянно писали об энтузиазме и героизме советских людей, совершавших чудеса и строивших «свои» домны голыми руками. Журнал «СССР на стройке» печатал фоторепортажи, демонстрировавшие гигантские котлованы Магнитогорска и Кузнецка, где сотни людей работали кирками и лопатами без единого экскаватора. В комментариях сообщалось, что строителям не хватало леса, арматуры, свай и бетона, зато инженер Дмитриев разработал замечательный проект, стоивший всего 50 000 руб. и реализованный за месяц. Французские инженеры хотели выписать материалы, технику и специалистов из Франции, что заняло бы пять месяцев и обошлось в полмиллиона золотых рублей: «Но мы хотели сэкономить советское золото и не могли ждать пять месяцев: это означало смерть начатых сооружений, голодную смерть для домен»{943}.

В романе-репортаже И.Г. Эренбурга о Кузнецкстрое «День второй» начальник строительства Шор объясняет немецкому инженеру, почему здесь все делают вручную, вместо того чтобы закупить машины: «В Германии мы должны расплачиваться валютой. У нас другая экономика. Да и нервы другие. А главное, помимо расчета, у нас имеется… Как бы вам это объяснить?.. Официально это называется "энтузиазмом" Одним словом, замечательная страна! Поживете еще год-другой, тогда и поймете!»{944}

Наличие подобного энтузиазма, горячего стремления сэкономить л доказать, что все можно сделать с помощью собственных рук и железной воли, подтверждают такие крупные инженеры, как В.А. Захарьевский и В.Д. Ястребова. И они, не желая полгода ждать, пока на Днепр прибудут из-за границы краны и экскаваторы, прибегли к «нашим старым русско-украинским методам», обходясь лошадью, киркой и лопатой. Когда понадобилось опускать в воду ряжи для фундаментов, Захарьевский за неимением кранов придумал собственный механический способ, успех которого поразил и его самого, и американцев{945}. Начальник Магнитостроя Гугель и инженер Джапаридзе также с гордостью рассказывают об исключительных достижениях строителей моста, у которых не было крана. Они без помощи механизмов устанавливали 260-тонные блоки. Гугель пишет: «Опыт "американской практики" бит опытом "большевистской воли"»{946}.

Воспевая ручной труд, пресса в то же время с началом второй пятилетки стала ругать заводы и фабрики, не желавшие механизировать производство: их руководство, дескать, думает и дальше эксплуатировать человеческие руки вместо машин. Заголовки в газете «За индустриализацию» в марте 1933 г. гласили: «Вот они, корни низкой производительности. Доменные цехи юга саботируют механизацию трудоемких работ. К ответу могильщиков ценных механизмов, героев ориентации "только на каталя"! Доменщики Дзержинки упорно не хотят механизировать погрузку и подачу сырья»{947}. «Инженерный труд» выявил «антимеханизационные настроения» на угольных шахтах под Баку. Там, писал он, есть коммунисты, которые упорно сопротивляются применению машин и пневматических отбойных молотков{948}. Печать искала виновных в дефиците материалов и техники и находила их в управленческом аппарате и на предприятиях: «Московские заводы — кандидаты в саботажники… Из 34 договоров на снабжение едва заключен один»{949}. «Раз и навсегда решить проблему лесоснабжения»{950}. «У семи главков комбинат без средств, без снабжения»{951}. Л.М. Каганович позже в своих воспоминаниях написал о тех, кого считал ответственными: «Эти люди хотели только брать и брать. Но я понимал, что дело в бесхозяйственной организации»{952}. В действительности просто не существовало организованной системы заказов и поставок, например запчастей. Отсутствовало центральное распределительное ведомство, которое устанавливало бы, какому предприятию на каком заводе заказывать запчасти, сами же предприятия были не в состоянии решить эту проблему. Кто-то получал один и тот же товар дважды или трижды, а кто-то оставался с пустыми руками. Заводы часто даже не вели документации по принятым заказам. В качестве типичного приводился пример администрации завода «Автозапчасти», которая уверяла, будто получила три заказа на 374 000 руб., в то время как заказчик настаивал, что ему должны поставить 21 наименование общей стоимостью свыше 1 млн. руб. Директоров четырех заводов запчастей для тракторов, обвинявшихся в том, что, не выполнив заказ, они срывают посевную, газеты обличали поименно, печатая их фотографии{953}.

Литература и кино показывали, что именно инженеры мешают производству и постоянно саботируют в целом функционирующую систему. В фильме «Три товарища» инженер Михаил Зайцев сбивается с праведного пути, крадет с другого завода несколько вагонов леса и вообще добывает себе сырье незаконно, у «шакалов» — воров и спекулянтов. Его за это увольняют и исключают из партии. В романе Патреева «Инженеры» суровый урок получает молодой инженер Дынников, который пытается незаконным путем достать остро необходимый на стройке мотор и нарывается на обманщика{954}.

Оба дискурса — прославление особого советского стиля работы и энтузиазма людей, с одной стороны, и обвинения в адрес инженеров, с другой стороны, — задают рамки опыта и восприятия инженеров. При этом наблюдается и третий элемент: инженеры рассказывают, что снабжение строек и заводов шло бесперебойно лишь в том случае, если им удавалось установить хорошие отношения с партийными и государственными руководителями или обзавестись иными полезными связями. У Федоровой советские методы строительства вызывают пылкий восторг. Когда она в 1932 г. пришла на Метрострой, там не было не только тяжелой техники, но даже простейших инструментов. Бригады дрались из-за «козы» — единственной тачки для перевозки бревен и досок. Голыми руками и самыми примитивными орудиями они расчищали строительную площадку: вскрывали мостовую, сносили старые домишки, перекладывали канализационные трубы и снимали трамвайные рельсы. Осенью 1933 г., когда кончились лесоматериалы, их недолго думая отправили на север, в Архангельск, валить лес на сорокаградусном морозе — и снова с одним топором на бригаду{955} Все это Федорова описывает с полной безмятежностью: они взялись за дело с таким задором, что не обращали внимания на окружающие условия. В сильные холода просто старались работать быстрее.

Рис. 12. Т.В. Федорова (р. 1915) — работница Метростроя с отбойным молотком, сер. 1930-х гг. Источник: Федорова Т.В. Наверху — Москва. М, 1986

Яковлев так же относился к условиям работы и так же гордился умением импровизировать. Он и еще 20 «энтузиастов» из его конструкторской группы собирали самолеты полукустарными методами, ютясь по углам на территории завода им. Менжинского, пока не добились собственного помещения весьма необычным способом: сконструированный ими легкий самолетик — «воздушный автомобиль» — приземлился на лугу перед дачей председателя ЦКК Я.Э. Рудзутака (1887-1938), убедив его в способностях молодых конструкторов{956}. Им отвели половину здания кроватной мастерской, которую сначала пришлось вычистить и оштукатурить, а потом защищать от начальства: только благодаря визиту Яковлева в редакцию «Правды» у его группы не отобрали приведенное в порядок помещение. И оборудование у них было импровизированное: для изготовления механических деталей самолетов они пользовались древним, разбитым токарным станком, на котором раньше делались кровати. Потом, наконец, начальник Метростроя П.П. Роттерт подарил им новый токарный станок{957}. Яковлев поясняет: «Лишь энтузиазм и желание во что бы то ни стало иметь хоть какой-нибудь, но свой уголок решили исход наших сомнений. Мы были молоды, полны жажды деятельности и страстно любили авиацию»{958}. Яковлев и Федорова видели в речах о героическом строительстве адекватную оценку собственного опыта. Подобно Поздняку и Чалых, мирившимся с браком как с временным феноменом первой пятилетки, и Яковлев, и Федорова с готовностью рассматривали нехватку техники как преходящее явление, которое добавляло их труду авантюрного духа.

Чалых, Малиованов и Лаврененко не героизируют подобный трудовой опыт, однако и они все-таки отражают два аспекта: с одной стороны, суровую необходимость находить решение проблем, с другой — известную гордость оттого, что ухитрялись справляться с ситуацией. Чалых пишет: «Современному человеку трудно представить себе условия, в которых тогда строились заводы. Не было ни экскаваторов, ни самосвалов, никакого источника механической энергии»{959} -На челябинском заводе под фундаменты обжиговых печей пришлось вручную вынуть 2 400 кубометров земли. Специальность «земляника», впоследствии отмершая, пользовалась тогда большим спросом.

Работали круглые сутки{960}. В 1934 г. Чалых стал начальником строительства Челябинского электродного завода (ЧЭЗ), для которого не существовало ни рационального планирования, ни необходимых средств. Местные предприятия не имели потребности в электродах, оправдывающей сооружение в регионе подобного завода, однако в 1931 г. решение о строительстве было принято: «Подобное положение предвещало электродному заводу жалкое существование. Судьба ЧЭЗ сложилась неудачно, в 1937 году ферросплавщики вообще отказались от электродов, которые он выпускал»{961}. Перед Чалых стояла задача приспособить план, составленный в Москве без учета местных условий, к реальной действительности. Это оказалось очень трудно, так как приходилось конкурировать с уже существующими предприятиями за весьма скудные водные и энергетические ресурсы: «Я оказался на положении пловца, которого обучали плаванию, бросив в глубокую воду и предоставив возможность самому выбраться на берег. До ввода завода в эксплуатацию оставалось немногим более года, и я стремился использовать это время для возможной корректировки проекта. Я не видел выхода из создавшегося тяжелого положения»{962}. Спасение пришло к Чалых в облике наркома Орджоникидзе. Посетив строительство, тот убедился в катастрофичности ситуации и велел И.Ф. Тевосяну (1902-1958) удовлетворить все требования Чалых. Благодаря этому последний смог заказать большую партию бетономешалок, электрического кабеля и газовых труб{963}Чалых и после распада Советского Союза продолжал считать, что строить в 1930-е гг., конечно, было тяжело, но людей переполняли оптимизм и жажда деятельности.

Такого же мнения придерживается Малиованов. Ему, как и Чалых, в 1938 г. довелось «поднимать» безнадежно запущенное предприятие. Он сменил своего предшественника в «пожарном» порядке. Тот, дрожа от страха перед наркомом В.В. Вахрушевым (1902-1947), требовавшим от него отчета, оказался не в состоянии внятно объяснить, что производственные проблемы обусловлены недостаточным снабжением предприятия. Вахрушев тут же решил передать бразды правления ошарашенному Малиованову, тщетно доказывавшему, что он инженер, а не хозяйственник. Нарком дал ему два дня на то, чтобы составить список вещей, безусловно необходимых для нормальной работы. Малиованов в этой щекотливой ситуации оказался на высоте. С предоставленными ему средствами он без труда наладил производство на своем комбинате{964}.

Лаврененко пришлось искать выход из ситуации, когда на него взвалили вину за чужие огрехи. Он изо всех сил старался обеспечить безупречную работу на своем участке, но ему изначально не создали соответствующих условий. Лаврененко с 1936 г. трудился на строительстве Закамской ТЭЦ в г. Краснокамск на Урале и никак не мог получить настоятельно необходимую для нее турбину Ответственность за это нес директор, однако в задержке пуска электростанции он обвинял инженера, то есть Лаврененко: «У меня с Хорошевым сложились совершенно нетерпимые отношения. Электростанция не принимала в эксплуатацию все, что он предъявлял незаконченным. Он же, где только можно, заявлял, что я этим торможу пуск электростанции, что я вредитель и меня нужно арестовать. Напомню — наступал уже 1936 год…»{965} Московский главк прислал представителя, который потребовал срочно принять меры. Лаврененко был вынужден прибегнуть к нетрадиционным методам. Поскольку изготовленный котел генерировал пар со 100 тонн угля, а электростанция пока могла принять для переработки в энергию только половину, он решил сбрасывать лишний пар через отводную трубу: «Мое "невероятное" предложение было принято, шайба установлена, чтобы возможно уменьшить рев от вырывающегося парового потока. Два месяца непрерывно звучал очень неприятный, хриплый гудок, оглашавший окрестность, — свидетельство нерадивости хозяев. Народ нервно, с большим трудом переносил это. Люди уходили с предприятия»{966}. В конце концов ему удалось самостоятельно добыть турбину полулегальным путем, через знакомого ленинградского инженера. Лаврененко отнюдь не превозносит и не оправдывает трудности с оборудованием. Но пережитые мытарства не заставили его критически взглянуть на систему в целом. В бедственном положении на ТЭЦ он винит неумелого директора, следуя тем самым официальным заявлениям, которые ежедневно мог прочесть в газетах. Таким образом, нападки на заводское руководство в печати помогали направить недовольство не против правительства, а против отдельных лиц и учреждений.

Чалых, Малиованов и Лаврененко, описывая подстерегавшие их опасности, тяготы и неудачи, не теряют своего оптимизма или прагматизма, а вот Поздняк и Федосеев пережили ситуации, которые им гораздо труднее было согласовать с положительной в целом картиной социалистического строительства. Поздняка летом 1932 г. начальство послало с проверкой на строительство медеплавильного комбината на озере Балхаш, в казахской пустыне. Он с ужасом увидел, что из-за просчетов планирования и нехватки материалов строительство практически остановилось. Но самое худшее заключалось в том, что никто не подумал о водоочистных сооружениях. Рабочие, пившие сырую воду, болели и умирали. Каждое утро специальная команда объезжала стройплощадку, собирая больных и погибших, причем для больных не хватало ни коек, ни сиделок, ни медикаментов, ни питания{967}. Поскольку на стройке находились десятки тысяч рабочих, а право на снабжение имели только те, кто действительно работал, большинство из них голодало. Руководство опустило руки. Начальник строительства А.М. Трепалов Поздняка вообще не принял, главный инженер А.А. Войков вел себя как сомнамбула, не отвечал на вопросы и вообще дал понять визитеру, что лучше бы тот поскорее проваливал{968}. Худо-бедно выполнив поручение, Поздняк кое-как пристроился в открытом кузове грузовика, который вывез его через пустыню обратно к цивилизации. Он был так рад убраться из этого жуткого места, что почел за счастье ехать в поезде до Москвы стоя: «В дороге снова и снова продумывал страшные впечатления о Прибалхашстрое, о суровой созидательной работе по освоению жаркой пустыни. Вот какой ценой приходится расплачиваться за освоение пустыни. Но нет таких крепостей…»{969} По докладу Поздняка начальника строительства и руководителей местной парторганизации сняли с должностей, большинство рабочих эвакуировали и занялись в первую очередь строительством очистных сооружений и железнодорожной ветки{970}. В рассказе Поздняка довольно явственно проглядывает смятение человека, разрывающегося между признанием очевидных просчетов общего управления экономикой и официальной точкой зрения на подобные явления. Ему, однако, в конце концов удается вписать увиденное в привычную схему оценок и суждений, напомнив себе, что нет таких крепостей, которые не могут взять большевики. В повествовании наблюдается резкая «смена стиля»: после подробного описания обнаруженных ужасов и ошибок планирования автор внезапно сам себя одергивает и поясняет, что высокие цели советской власти оправдывали любые средства.

Федосеев осмысливал встретившиеся ему недостатки иначе, не подчиняя их толкование определенной стратегии. Для него этот опыт стал одним из многих разочарований, в конце концов полностью оттолкнувших его от Советского Союза. Чтобы разрабатывать новые типы ламп, он и его коллеги на заводе «Светлана» в 1936 г. крайне нуждались в новом лабораторном оборудовании, однако наркомат, по словам Федосеева, не мог или не хотел решить этот вопрос. Стоимость оборудования была столь велика, что никто не осмеливался взять на себя ответственность. Инженеры завода обратились прямо в ЦК с письмом, где рассказывали о своем положении и жаловались на дирекцию и пассивную позицию наркомата. Федосеева совершенно обескуражило то, что на письмо не последовало никакой реакции — его просто передали в ту самую инстанцию, которая служила объектом жалоб, то есть в дирекцию завода, с пометкой: «Проверить»{971}. Так Федосееву впервые открылась его беспомощность. Если прежде он верил лозунгам, то теперь увидел, что правительство, постоянно бичующее «пассивное» руководство предприятий, на самом деле не интересуется положением дел на заводах.

Плохие условия труда и нехватка всего на свете — широко распространенная тема в 1930-е гг. Ее использовали и для прославления социалистического строительства, и для обличения якобы ответственных за недостатки лиц. Большинство инженеров находили адекватное толкование и логичное объяснение происходящего в создаваемом печатью дискурсе о героическом строительстве без машин, с одной стороны, и выпадах в адрес отдельных лиц или учреждений — с другой. Яковлев винил руководство завода, Чалых — московское проектное бюро, Лаврененко — директора. Даже Поздняк, вопреки собственным глазам, был готов оправдать увиденное амбициозной программой строительства. В конечном счете все они так или иначе гордились тем, что выполняли поставленные задачи, несмотря на нехватку оборудования и техники. Эта гордость отразилась в словах начальника Т.Б. Кожевниковой, внушавшего ей: «Ты знаешь, какие у нас инженеры? Да они из консервных банок мотор сделают!»{972}

ж) Аварии

Новые методы работы, производственный риск вели не только к массовому браку, но и к авариям, поломкам, взрывам. Дискурс относительно несчастных случаев на производстве был таким же двойственным, как и относительно дефицита оборудования: с одной стороны, авария изображалась немаловажным шагом на пути к успеху, героическая гибель на стройке всячески прославлялась, с другой стороны, она грозила инженерам, как ее виновникам, уголовным преследованием. В заметке под заголовком «Памяти шести энтузиастов», помещенной в «Инженерном труде» в 1934 г., говорилось: «Творческая мысль инженеров и техников Криворожского железорудного бассейна неустанно работала над изысканием эффективных методов обрушения потолочины после выемки блоков руды, по новейшей системе разработки "саблевел-стопинг" Но за свою отвагу, за пренебрежение личной безопасностью инициаторы и участники эксперимента заплатили собственной жизнью. Погибли шесть выдающихся инженерно-технических работников железорудного Криворожья, подлинных энтузиастов новой техники, лучших ударников социалистического строительства»{973}.

Писатели, например И.Г. Эренбург в «Дне втором», показывали гибель на стройплощадке как факт, вокруг которого не поднимают много шума, поскольку грандиозное строительство без него немыслимо: «Однажды рухнули леса. Инженер Фролов и двадцать строителей обсуждали сроки работы. Настил не выдержал. Люди упали в ветошку и задохлись. Их торжественно похоронили»{974}.

Несчастные случаи являлись одной из составляющих диалектического процесса строительства, барьеры, которые следовало преодолеть, чтобы прийти к цели. Крупные инженеры 1930-х гг. Бардин и Франкфурт действительно описывают непрерывные поломки как будничное явление, неотъемлемую часть их героического труда: турбины останавливались, трубы прорывало, резервуары с водой давали течь, затопляя все вокруг и угрожая машинным помещениям, мосты обрушивались, взрывы случались чуть не каждый день и т. п.{975} Руководитель Магнитостроя Гугель также сообщает, что лопнувшие водопроводные трубы или взрывы в домнах были в 1930-е гг. обычным делом{976}. Все трое изображают аварии как дань быстрым темпам и необходимости осваивать сложные технологии. Даже смерть для них — явление, с которым в условиях, приближенных к боевым, приходилось мириться: «Катастрофа, гибель товарищей, похороны — все это еще больше напомнило о том, что мы — на фронте, что опускать руки нельзя»{977}.

Параллельно развивался дискурс, не знавший снисходительности к авариям и несчастным случаям, резко критиковавший инженеров и объяснявший любую аварию их халатностью или саботажем{978}. В 1932 г. правительство приняло целую программу мер по обеспечению безопасности на шахтах Донбасса, предусматривавшую улучшение контроля, более частые инспекции, создание отделов техники безопасности и совещания по обмену опытом. Во всех шахтах, где существовала угроза выхода газа, предписывалось заменить взрывоопасные машины: «Лозунг — "Безопасность прежде всего" должен быть претворен в жизнь полностью. Роль ИТР в этом вопросе самая ответственная»{979}. Таким образом, с самого начала объявлялось, что инженеры отвечают за безопасность и несут ответственность за любую аварию. Прославляя шестерых погибших инженеров как героев, печать в то же время сурово осуждала аварийность на предприятиях как проблему, с которой нельзя мириться{980}. Рудзутак на XVII съезде партии в 1934 г. отрицал, что «чрезвычайно высокая частота аварий» обусловлена «объективными причинами», в частности неудовлетворительным техническим оборудованием{981}.

В книгах и кинофильмах с особенной настойчивостью проводилась мысль, что несчастные случаи на производстве — отнюдь не следствие рьяного экспериментирования, вынужденного риска или плохого материального снабжения, а всегда дело рук врагов, саботажников или «вредителей». Это из-за них прорвало бетонную плотину в «Энергии» Гладкова{982}, рухнул мост в «Гидроцентрали» Шагинян{983}, прервалась подача воды к бетономешалке в катаевском «Время, вперед!»{984}. Из-за них попал в аварию трамвай в «Выстреле» Безыменского{985}, сошел с рельсов поезд в фильме Е. Червякова «Честь»{986} и обрушилась штольня в фильме Л. Лукова «Большая жизнь»{987}.

В мемуарах одна только Федорова подхватывает героический дискурс, не касаясь мрачной стороны аварийности. При проходке тоннеля, который две бригады вели с противоположных концов, никто не позаботился о мерах безопасности перед сбойкой. Раздался «страшный треск», на секунду мелькнули силуэты идущих навстречу рабочих, затем все погрузилось во тьму. Обе бригады засыпало. Когда Федорову извлекли из-под завала целой и невредимой, мастер сказал ей: «Ну, Танюха, жить тебе сто лет»{988}. Несчастные случаи не были у них редкостью: одного бригадира раздавило упавшей балкой крепления, один инженер погиб при обвале, другой умер от отравления дымом во время пожара в шахте{989}. Федорова говорит об этих трагических инцидентах так, словно они доказывают преданность погибших делу индустриализации. Она не упоминает о комиссиях по расследованию, подозрениях или обвинениях. Судя по ее тексту, жертвы являлись неотъемлемой частью строительства: на войне гибнут солдаты, а во время индустриализации гибли рабочие и инженеры.

Яковлев пишет и о героизме, и о сознаваемой им опасности. С одной стороны, он восхваляет летчиков-испытателей, которые считали делом чести спасать в первую очередь самолеты, а не свою жизнь, и, несмотря на неоднократные требования Сталина, не катапультировались из кабины при возникновении неполадок. С другой стороны, указывает на сложное положение авиаконструктора: крушение самолета его конструкции могло иметь для него серьезные последствия, тем более скверные, если при этом погибал пилот. 15 декабря 1938 г. летчик Валерий Павлович Чкалов (1904-1938), пользовавшийся большим уважением Сталина, разбился на истребителе Поликарпова И-180. Его чествовали как павшего героя, а начальниц Главного управления авиационной промышленности Беляйкин, директор опытного завода, построившего И-180, Усачев и конструктор Томашевич, заместитель Поликарпова, были арестованы{990}. Яковлев и сам пережил нечто подобное. В 1933 г. спроектированная им машина едва не разбилась во время испытательного полета. Когда самолет поднялся в небо, а затем внезапно исчез, Яковлев испугался самого худшего, но летчик Пионтковский сумел совершить аварийную посадку, после того как у самолета оторвался элерон. Для расследования аварии тут же назначили комиссию. Причиной поломки однозначно стала конструкторская ошибка. По мнению Яковлева, комиссия поступила «жестоко и несправедливо», не поговорив с ним и не сообщив ему свои выводы. Лишь позже он ознакомился с ее актом, который гласил: «Запретить Яковлеву заниматься конструкторской работой и поставить в известность правительство, что Яковлев недостоин награждения орденом». Он убежден, что оказался тогда в очень опасной ситуации: «После этой аварии со мной не постеснялись бы расправиться»{991}. Хорошие связи в ЦК спасли и его конструкторское бюро, и, очевидно, его самого.

О постоянной угрозе рассказывают также Лаврененко, Гайлит, Чалых и Малиованов. Для них аварии имели и другое значение: все четверо рано или поздно попали в число руководящих кадров, которые в качестве «ликвидаторов» или «пожарников» бросали туда, где горит, т. е. случилась серьезная производственная авария или предприятие совсем «шло ко дну». В данной роли они имели дело с авариями, за которые обвиняли и притягивали к ответу других. Для них же эти аварии представляли не угрозу, а, напротив, основу карьеры «кризисного менеджера».

Гайлит с гордостью пишет, что его чаще всего посылали не туда, где все было спокойно и дело шло, а туда, где возникали проблемы или не выполнялся план{992}. Аварии являлись частью его трудовой жизни, их успешное преодоление служило мерилом его профессионального успеха{993}. После того как он добился, чтобы волховская глиноземная фабрика выполняла план, его в 1933 г. отправили в качестве «спасателя» на днепропетровский алюминиевый завод, где произошло серьезное несчастье, а в 1934 г. назначили руководителем НИИ алюминиевой промышленности, попавшего под огонь критики. Летом 1936 г. Наркомат тяжелой промышленности опять послал его в Волхов — снова «поднимать» местный завод{994}.

Чалых вначале рассказывает, как сам стал жертвой аварии. В 1931 г. на кудиновском заводе «Электроугли» при изготовлении твердосплавных полуфабрикатов для электропечей, которые должны были выдерживать температуру до 3 000 градусов, произошел взрыв, Чалых и молодой рабочий получили ранения. Медпункта на заводе тогда не существовало, обоих погрузили на телегу и повезли в больницу, где Чалых и лечил раздробленную руку{995}. Он говорит о случившемся столь же спокойно, как и о производственном браке: для него это — неизбежный побочный эффект великих усилий эпохи индустриализации, на который не стоит тратить много слов. Гораздо большее значение в его глазах имеет то, что вскоре и он вошел в «кадровый костяк» промышленности и весной 1933 г. был командирован Наркомтяжпромом налаживать работу на Днепровском электродном заводе в Запорожье{996}. Всего через восемь месяцев его послали главным инженером на Челябинский электродный завод исправлять «ошибки» предшественников, видимо уволенных за некомпетентность. Об их судьбе Чалых ничего не пишет{997}.

Лаврененко также смотрел на аварии и с точки зрения несущего за них ответственность инженера, и с позиции «ликвидатора». Вся его трудовая жизнь, по сути, прошла в борьбе с кризисами и поиске нетрадиционных путей выхода из них. В Краснокамске с добытой им новой турбиной возникли такие проблемы, что он даже спал возле нее на кушетке, желая быть на месте, если вдруг что-то случится: «Равномерное гудение агрегата не мешало, тем более из-за долгого недосыпания я теперь спал очень крепко. Недаром есть пословица: ритмичный шум не нарушает тишину. На себе проверил, насколько это справедливо. Но стоило турбине чуть изменить ритм, немедленно просыпался и принимал меры. А неприятностей было достаточно»{998}. При данных обстоятельствах ему в некотором смысле помогало то, что все строилось «по разрывному варианту»: из швов плохо сваренных труб шел пар, как только в трубы попадала вода. Это служило Лаврененко сигналом тревоги, поскольку, окажись хоть капля воды в турбине, тут же произошла бы авария.

В 1938 г. и Лаврененко поднялся на уровень командиров индустрии: он стал диспетчером «Донбассэнерго», «самого крупного и значительного производителя энергии на юге». Диспетчер являлся специалистом по чрезвычайным ситуациям. Такие специалисты не подчинялись напрямую какому-либо предприятию, а приступали к делу там и тогда, где и когда возникали трудности (в данном случае в энергетике). Диспетчер олицетворял собой запланированный исключительный случай. В этом качестве Лаврененко принимал участие в пуске особой турбины мощностью 100 000 киловатт, которую ласково именовали «соткой» и над которой всего через три недели обрушилось здание. Место происшествия выглядело как после землетрясения, турбинный цех превратился в груду развалин, три человека погибли, четверо были тяжело ранены, и только «сотка» каким-то чудом почти не получила повреждений. Расследование установило, что одна из железобетонных колонн, поддерживавших крышу здания, оказалась на несколько сантиметров короче, чем нужно, в результате крыша, лишенная в этом месте опоры, обвалилась. О том, какие последствия имел несчастный случай и кого в итоге привлекли к ответственности, Лаврененко умалчивает{999}.

Малиованов, единственный из перечисленных четырех инженеров, попавших в число руководящих кадров, сообщает о судьбе людей, чьи ошибки его посылали исправлять, — и в Донбассе, куда его направили в 1937 г., потому что там резко упало производство угля, и на коксовом комбинате в Белокалитинском районе, который он возглавил в 1938 г. Из-за необходимости добывать уголь любой ценой в шахтах начались обвалы, погребавшие под собой людей: «В общем тяжелая была ситуация, начали людей сажать, 37-й год же. Все считали, что это было вредительство, но это было не вредительство, а вынужденный риск, который подчас сходил благополучно, а подчас приводил к авариям»{1000}. Малиованов видел связь между вынужденным риском, авариями и арестом инженеров. Однако это не заставило его осудить систему Он просто старался делать все возможное, оставаясь в заданных координатах, и взял на себя обязанность по мере сил помогать попавшим в беду инженерам.

Богдан занимала совершенно иную позицию. Ей, так же как и Малиованову было ясно, что завышенные планы и аварии — это причина и следствие. Но в ее глазах аварии представляли собой не побочные издержки в целом нормально развивающегося экономического процесса, а второй, наряду с браком, характерный признак советской индустриализации. Ей снова и снова приходилось наблюдать в своем окружении одну и ту же последовательность: вынужденный риск — авария — аресты инженеров. Ее зять Вася работал инженером шахты в Донбассе, где правила техники безопасности запрещали пользоваться динамитом при добыче угля. Нормы, однако, были так велики, что работникам шахты не оставалось ничего другого, как применять направленные взрывы. Однажды в результате устроенного Васиным помощником взрыва погибло семь человек, и Васю как ведущего инженера привлекли к ответственности и приговорили к трем годам лагерей{1001}. Случалось и так, что специалиста, который предупреждал о последствиях какого-либо мероприятия, за эти же последствия и наказывали. Брат мужа Богдан, агроном, попал под арест, после того как сбылось его собственное предсказание. Он возражал против распашки одного участка, опасаясь эрозии почвы; ГПУ арестовало его, когда через год на этом участке действительно вымыло весь гумус{1002}. Главного инженера Серба, начальника Богдан, уволили за то, что он, против своей воли, выполнил распоряжение директора — в целях повышения производительности труда отказаться от регулярной чистки аппаратуры. Вследствие этого в муке завелись вредители, и пришлось не только уничтожить всю муку, но и провести дезинфекцию завода, потребовавшую эвакуации жителей близлежащих домов. Директор же без зазрения совести заявил главному инженеру, что он, инженер, должен был заставить директора своевременно чистить машины{1003}

* * *

Почти во всех воспоминаниях в большей или меньшей степени проглядывает тема угрозы, которую ощущали инженеры в случае выпуска бракованной продукции, невыполнения плана или отказа сконструированных ими устройств. Своеобразие положения советских инженеров отражалось в двойственности связанного с ними дискурса: их то славили как героев индустриализации, то поносили как саботажников, дезорганизаторов производства и трусов. С одной стороны, их заставляли рисковать и награждали за это почетным званием новых инженеров, с другой стороны — обвиняли и привлекали к ответственности за возникающие в результате проблемы. Они являли собой героев и врагов, новаторов и саботажников в одном лице и даже не понимали, какая роль им отведена. Богдан все-таки видела в постоянной угрозе, катастрофах и некачественной продукции структурный признак индустриализации. Она считала аварии доказательством неверного курса, взятого индустриализацией, результатом «спешки». На взгляд постороннего, она принадлежала к «советской интеллигенции», но идеалом для нее, как и для старых инженеров, оставалось бесперебойное производство на основе детального планирования и точного расчета{1004}. В сознание Федоровой, Чалых, Лаврененко, Гайлита и Малиованова, напротив, прочно вошла мысль о неизбежности аварий. Все они подчеркивают, что аварийность в 1930-е гг. была повседневным явлением. Четверо мужчин к тому же выполняли функции «аварийной службы» и сделали карьеру на успешной ликвидации аварий. Инженеры-коммунисты испытывают определенную гордость оттого, что умели справляться с любыми кризисными ситуациями. Как и в в вопросе о производственном браке или недостатке техники, они не придают особого значения тому, что эти кризисы создавали большие трудности. Для них главное — способность самостоятельно найти выход, изобрести средства, чтобы все-таки выпустить требуемую продукцию, заставить котел работать без нужной турбины, проложить тоннель невзирая на обвал.

В описаниях трудовой жизни инженеров-коммунистов можно увидеть ту же диалектическую структуру, которая наблюдается уже в рассказах о том, как сын рабочего выбивался в инженеры. На пути к успеху необходимо было преодолеть различные трудности и проблемы в виде брака, нехватки техники и материалов, частых аварий. Все эти явления в глазах инженеров-коммунистов служили не столько свидетельствами дефектов экономики, сколько предвестниками близкого успеха. Значение неудачи в общем контексте собственной биографии и процесса индустриализации перекодировалось: она воспринималась не как нечто негативное, а как первая ступень перед прорывом. Взрыв, наводнение, авария означали урок, который необходимо извлечь из ошибок, еще один шаг к овладению техникой. Череда несчастных случаев, аварий и импровизаций в конечном итоге всегда завершалась успехом. Подобным образом мыслит даже Поздняк, в душу которого ситуация на озере Балхаш заронила серьезные сомнения в правильности проекта индустриализации. То, что после его доклада положение там значительно улучшилось, преисполнило его гордостью и удовлетворением: он помог преодолеть кризис и вывести строительство на верную дорогу.

Подобная интерпретация происходящего широко распространялась средствами массовой информации с помощью героического дискурса относительно советских трудовых методов, большевистских темпов и героической гибели на производстве и, совершенно очевидно, усваивалась инженерами-коммунистами, прибегавшими именно к ней при оценке своей трудовой жизни. Их диалектическое мировоззрение оказывало решающее влияние на восприятие проблем, возникавших на рабочем месте. В конце концов эта установка легла и в основу самосознания советского инженера: он считал своей профессиональной заслугой не способность гарантировать бесперебойную работу предприятия, а гибкость, позволявшую извлекать уроки из катастроф и обеспечивать производство при самых неблагоприятных условиях. Для его трудовых будней были характерны отнюдь не рабочая рутина, нормальность и предсказуемость, а, наборот, хаос и все новые и новые непредвиденные ситуации. Инженеры гордились тем, что умели существовать в таких обстоятельствах и оказывать на них организующее и упорядочивающее влияние. Они видели в себе «кризисных менеджеров» и мастеров импровизации.

3. «Догнать и перегнать Америку»

а) Американизм

Индустриализацию представляли молодым инженерам не толь ко как войну и борьбу с природой, но и как американизацию страны. Твердя, с одной стороны, о врагах и внешней угрозе, партия правительство и печать, с другой стороны, намечали цель, ради которой стоит бороться: сравняться с Америкой. Американизм возник в качестве рецепта спасения лежащего в руинах народного хозяйства, а также мотивации, призванной пробудить жажду деятельности в равнодушном населении{1005}. Слово «социализм» было слишком абстрактно и непонятно, чтобы воплощать собой мечту и достойную усилий цель. Следовало найти другой образ, который наглядно показал бы людям, для чего они должны трудиться и бороться, отказавшись от всего привычного{1006}. Ханс Роггер называет феномен американизации советского общества «идеологическим трансфертом». Только он, по его словам, обеспечивал духовную энергию и идейное обоснование, необходимые для строительства социализма: «…Именно Америка предоставляла продуктивные ценности, образы, символы и мифы передовой индустриальной цивилизации; американизм делал эти ценности и образы доступными для широкого потребления и готовил почву для официального использования их советским режимом»{1007}.

Индустриализацию Советского Союза в 1930-е гг. действительно трудно понять, не учитывая заграничное влияние. Зарубежные страны играли решающую роль как минимум в трех аспектах: они служили одновременно положительным и устрашающим примером; экспортировали в СССР технику; способствовали установлению личных контактов среди инженеров{1008}. Россия в поисках своей идентичности всегда вела особый диалог с «заграницей», определяя собственную позицию в сравнении и столкновении с другими странами.

В насчитывающем не одну сотню лет споре о том, является ли Россия европейской страной или имеет азиатские корни, индустриализация однозначно свидетельствовала о победе сторонников Запада, противников Руси с ее суеверными бородатыми мужиками. Слово «Азия» стало синонимом технической безграмотности, отсталости и застоя. Орджоникидзе в 1928 г. сказал: «У нас очень часто на одном и том же заводе имеется и Америка и Азия. Имеются великолепные машины, которые мы получаем из-за границы, и в то же время скверная установка машины в производстве и плохая организация всей работы»{1009}. Я.С. Гугель винил в неправильном обслуживании машин на Магнитострое «азиатчину»{1010}, в воспоминаниях инженера Е.А. Джапаридзе Магнитогорск предстает символом перехода России от Азии к Европе: «Они [строители] чувствовали, что к Магнитогорску — точке на рубеже Европы и Азии — приковано внимание всего мира»{1011}. Катаев в романе «Время, вперед!» пишет об указателе с надписью «Азия — Европа», который видят из окна пассажиры поезда, пересекающего Урал: «Бессмысленный столб… Я требую его снять! Никогда больше не будем мы Азией. Никогда, никогда, никогда!»{1012}

Однако настоящим примером для подражания считалась Америка, а не Европа. Девиз американизации появился уже в 1920-е гг. Неповоротливому мужику противопоставлялся деятельный, находчивый американец, русской «обломовщине» — американская деловитость. Ленин еще в 1918 г. вывел формулу: «Советская власть + прусский порядок железных дорог + американская техника и организация трестов + американское народное образование etc. etc. + + = Σ = социализм»{1013}. В 1924 г. Сталин в лекции, прочитанной в Свердловском университете, объявил, что Советское государство нельзя построить без американской деловитости, и назвал это качество, наряду с революционным размахом, главной особенностью ленинского стиля в работе: «Американская деловитость — это та неукротимая сила, которая не знает и не признает преград, которая размывает своей деловитой настойчивостью все и всякие препятствия, которая не может не довести до конца раз начатое дело, если это даже небольшое дело, и без которой немыслима серьезная строительная работа»{1014}.

США лучше всего подходили на роль образца в деле осуществления социалистической утопии, потому что, во-первых, напоминали Советский Союз размерами территории, топографическим многообразием и богатством полезных ископаемых, а во-вторых, как никакая другая страна воплощали собой мечту человечества о свободной и благополучной жизни. Кроме того, Соединенные Штаты были страной машин, технического прогресса и производственной культуры{1015}. Советские газеты с восхищением писали об их технических достижениях — строительстве новых автострад, тоннелей и мостов, открытии моста «Золотые Ворота»{1016}. Знаменитые писатели-сатирики Илья Ильф (1897-1937) и Евгений Петров (1903-1942) в 1935-1936 гг. три месяца ездили по Соединенным Штатам на автомобиле и в 1936 г. поделились своими впечатлениями с советскими читателями в путевых очерках «Одноэтажная Америка». Сам факт, что эти двое отправились в США, чтобы внимательно изучить страну и ближе познакомить с ней своих соотечественников, говорит о том, какое исключительное значение придавалось Америке в Советском Союзе. Ильф и Петров нарисовали дифференцированную картину, которую и в самих США признали удачным портретом{1017}. С одной стороны, сатирики хвалили деловые способности и хозяйственные успехи американцев, с другой — рассказывали об угнетении чернокожих, жизни индейцев в резервациях, эксплуатации рабочих и других негативных явлениях. Наиболее острую критику с их стороны вызвала «одноэтажность» США: они упрекали эту страну в том, что в ней нет духовности, все вращается вокруг денег и наживы{1018}. Тем не менее в советской печати Ильф и Петров подверглись нападкам за чересчур позитивное и сочувственное изображение Америки{1019}. Партийное руководство желало видеть четкую черно-белую картинку, чтобы американская техника вызывала восхищение, а расизм, эксплуатация и безработица — негодование и отвращение. Для большевиков США разделялись на свои «надстройку» и «базис», и восхвалять надлежало лишь последний. Мировой экономический кризис оказался как нельзя кстати, дабы наглядно продемонстрировать советским людям крах «американской мечты»: «Недаром утверждают, что Советская Россия идет по следам Соединенных Штатов. Но она начинает как раз с того, чем Америка кончает»{1020}.

Советскому Союзу, казалось, сама судьба предназначила стать преемником США в роли страны неограниченных возможностей. Здесь судомойка не превращалась в миллионершу, зато рабочий становился инженером, а крестьянка — агрономом. Один из главных лозунгов индустриализации ставил амбициозную задачу «догнать и перегнать Америку». Говоря о «большевистских темпах», большевики всегда имели в виду в качестве точки отсчета американские темпы, требуя работать быстрее, чем американцы. Придумывались такие выражения, как «сверхамериканские темпы»{1021}, в печати обсуждались тейлоризм и фордизм, которым США, по всей видимости, были обязаны своим благосостоянием и процветающей промышленностью, труды Тейлора и Форда воспринимались как бестселлеры{1022}. После того как А.К. Гастев в 1920-е гг. на этой основе создал «Институт научной организации труда», работа в форме точно сегментированных, хронометрированных механических приемов, наконец, получила название на большевистском языке — «социалистический ударный труд». Одна из героинь пьесы Погодина разъясняет другим работницам принципы фордизма: «Мы будем топоры точить, по фордизму. А фордизм… весь ты становишься, как стальной трос, и глаза у тебя, как электричество, и зад твой сделается, как пружина… Так работают по фордизму, бабы, а по нашему языку — ударно…»{1023}

Все крупные индустриальные проекты первой пятилетки ориентировались на американские образцы. Нижний Новгород, где возводился автомобильный завод, называли «советским Детройтом»{1024}. Работы велись под руководством фирмы «Форд», ибо слово «Форд» служило синонимом автомобиля, синонимом мобильности{1025}. Оба металлургических комбината, в Магнитогорске и Кузнецке, призваны были переплюнуть крупнейший в мире металлургический завод «Юнайтед Стейтс стил корпорейшн» в Гэри (шт. Индиана), неподалеку от Чикаго, строителей консультировали американские фирмы «Мак-Ки» и «Фрейн». ДнепроГЭСу при активной помощи полковника Хью Купера, который построил в США плотину Вильсона в Теннесси и плотину Кулиджа в Вашингтоне, предстояло затмить эти сооружения.

Приобретение ноу-хау, специалистов, машин и продажа сырья осуществлялись централизованно, через специально созданные для этого во всех крупных европейских городах торговые представительства. Наиболее важную роль играла организация «Американская торговля» (Амторг) в Нью-Йорке, которая вела все дела с США, нанимала американских инженеров для работы в СССР и опекала советских инженеров в Соединенных Штатах. Техническая помощь Советскому Союзу в 1930-е гг. оказывалась в рамках договоров о консультационных услугах. Иностранные фирмы участвовали в проектировании советских предприятий, посылали на них консультантов для наблюдения за работами, помогали освоить новые производственные технологии. На 1931 г. существовало 134 подобных соглашения почти по всем отраслям промышленности. Из 218 контрактов, действовавших с 1930 по 1945 г., 64% были заключены с американскими фирмами, 15% — с немецкими. Таким путем попали в Советскую Россию многие иностранные инженеры; в ноябре 1932 г. их насчитывалось 5 000 чел.{1026}, правда, американцы среди них составляли от одной пятой до трети, а больше половины — немцы{1027}.

Иностранные инженеры вдобавок заменяли собой старых русских инженеров. В то время старую интеллигенцию всячески чернили и преследовали, и молодые инженеры-коммунисты не имели наставников и примеров для подражания. Эту роль взяли на себя иностранцы{1028}. Американский инженер прослыл идеальным специалистом. Он одевался так же, как рабочие, держал себя с подчиненными просто и непринужденно, шутил с ними и старался научиться их языку{1029}. Таким образом, американцев наделяли теми качествами, наличия которых не признавали у собственных старых специалистов. Чтобы «американизировать» советских инженеров, их не только ставили под начало американцев у себя дома, но и посылали в другие страны{1030}. В 1928 г. планировалось отправить на стажировку за рубеж 250 молодых специалистов, в 1929 г. — уже 600.{1031} Газеты требовали обучать за границей как можно больше молодых кадров и настаивали на том, чтобы каждому технику преподавали иностранные языки в достаточном объеме{1032}. Правда, привилегию зарубежных командировок получали только мужчины{1033}. Инженера, вернувшегося из США, изображали как «нового человека»: «Он любит машину и любит рабочего, которому дорога машина. В цехах он терпеливо рассказывает о каждой марке станка, о его деталях и старается научить рабочих беречь машину»{1034}.

Новый советский инженер не только работал, но и выглядел как американец: носил элегантный костюм, шляпу и курил трубку — неизменный атрибут инженера. Патреев в романе «Инженеры» описывает возвратившегося из Соединенных Штатов инженера Степана Зноевского, которому сослуживцы дали прозвище «Знойсон»: «…в мягкой шляпе, элегантном заграничном плаще, с трубкой в тонких губах. Его лицо — продолговатое, чисто выбритое, с сизым подбородком, черными изогнутыми, как крылья стрижа, бровями, немного строгое, — выражало внутреннюю силу, уверенное, чуточку дерзкое сознание этой силы, которой хватит надолго и для больших дел»{1035}. Находчивых, прогрессивных русских называли «русскими американцами»{1036}, и вообще слово «американец» стало синонимом слова «инженер». С.М. Франкфурт вспоминает, что не раз слышал об И.П. Бардине: «Ваш Бардин — известный американец»{1037}.

Рис. 13. Полковник Хью Купер на фоне законченной в 1932 г. плотины на Днепре, для проектирования и строительства которой советское правительство в 1926 г. пригласило его в СССР. Он должен был помочь ДнепроГЭСу затмить все другие подобные сооружения, даже созданные им самим плотину Вильсона в Теннесси и плотину Кулиджа в Вашингтоне. Купера можно считать идеальным типом американского инженера, который ставился в пример советским инженерам. Как таковой он стал прототипом персонажей пьесы Н.Ф. Погодина «Темп» и фильма А.В. Мачерета «Дела и люди». Примером служили не только его большой практический опыт и «американские темпы» работы, но и внешний вид: крепкое сложение, улыбка на губах, костюм с белой рубашкой и галстуком, мягкая шляпа и символ инженера — трубка. Источник: Graham L. R. The Ghost of the Executed Engineer. Technology and the Fall of the Soviet Union. Cambridge, Mass.; London, 1993

Несмотря на то что газеты и партийные руководители в своих выступлениях всячески хвалили иностранных специалистов, многие советские инженеры встретили новые образцы для подражания с недоверием. И еще остававшиеся старые специалисты, и молодые инженеры утверждали, что прекрасно справятся без иностранной помощи и опеки{1038}. Русские инженеры, в отличие от рабочих, не желают советоваться с иностранными коллегами, жаловалась печать.{1039}

Консультантов систематически бойкотировали и терпели на стройках только потому, что таково распоряжение правительства. Бывало, иностранные техники сидели в бюро, не имея доступа ни к чертежам, ни на стройплощадку Другим не разрешали никуда ездить и не платили жалованье{1040}.

Тема иностранных инженеров на советских стройках и отношения к ним русских ИТР была излюбленным сюжетом в литературе и кино. В пьесе Погодина «Темп» все действие вертится вокруг американского консультанта Картера, которого плохой старый главный инженер из дворян отсылает в бюро, чтобы не путался под ногами. Картер — олицетворение американской деловитости: он не хочет сидеть в бюро, считая, что его место исключительно на стройплощадке, намерен работать с семи утра, американскими темпами, и желает видеть результаты своего труда. Он представляет собой прямую противоположность старому инженеру Гончарову. По мнению русских, Картер работает «с точностью автомата». Гончаров много говорит, издевается над энтузиазмом и темпами, предпочитает ориентироваться не на США, а на Германию или Англию, и считает Советский Союз сумасшедшим домом. Картер сухо возражает ему, что сумасшедшие не строят заводов, добивается американских темпов, а в конце пьесы восхищается русскими, которые эти темпы намного перекрыли{1041}. Совершенно такую же схему демонстрирует фильм «Дела и люди», один из самых занимательных и ярких фильмов об индустриализации{1042}. И здесь американский инженер, мистер Клайнс, приезжает на отстающую стройку, побеждает сопротивление русских инженеров и в конце превозносит русских, обогнавших американские темпы. Действие пьесы «Темп» разворачивается на Тракторострое, и образ Картера носит черты инженера Джона Калдера, построившего для Форда завод «Ривер-Руж» в Мичигане, а с 1929 г. работавшего на Сталинградском тракторном заводе{1043}. Место действия фильма «Дела и люди» — Днепрострой, и прототипом инженера Клайнса однозначно послужил полковник Хью Купер. Клайнс среднего роста, крепкий, но не толстый, носит белую рубашку с галстуком, серый костюм, мягкую фетровую шляпу и круглые очки, курит неизменную трубку Он жизнерадостен по натуре, любит джаз и говорит то, что думает. На участке молодого инженера Захарова, когда переводчица пытается объяснить, что перед ним лучший ударник строительства, Клайнс роняет уничтожающее замечание: «О, я понимаю: эти люди не знают, как надо работать!» Захаров — не старый, а молодой инженер, долговязый, нескладный, без пиджака. Он не желает слушать американца, но тот стоит на своем: «Ну ладно, давайте-ка посмотрим: вам нужно девять минут, но эту работу надо сделать за три». Далее следует наглядный урок, показывающий, чем американец отличается от русского. Клайнс, будучи инженером, умеет управлять любой машиной из тех, которыми пользуются рабочие, и носит с собой часы, хронометрируя каждую трудовую операцию. Он садится на кран и ловко, тремя движениями рычага, переносит из вагона в котлован груз бетона. У Захарова же и часов нет, и работать на кране он не может. Америка и Россия вступают в социалистическое соревнование: Клайнс берет соседний с Захаровым участок. Рядом с заносчивым молодым русским инженером показан и старый, правда, он не играет роль «вредителя», как Гончаров. Это безобидный старик, который предпочитает наслаждаться жизнью и вообще не работать. Петров носит старомодные усики и пенсне и начинает лысеть; он кряхтя встает с постели, слишком много курит и по-настоящему интересуется только женщинами. В этом фильме старый специалист сам просит нанять как можно больше иностранцев, чтобы он мог отправиться на покой. Но ему не доставляют такого удовольствия: ввиду нехватки денежных средств старого инженера тоже привлекают к обучению молодого. В итоге у советского инженера оказывается два учителя: у американца он перенимает стиль работы, буржуазный специалист дает ему основополагающие технические знания. В конце фильма американец решает остаться в Советском Союзе и пылко восклицает: «Ударничество, соревнование — гип-гип-ура!»{1044}

В романе Я.Н. Ильина «Большой конвейер» также прославляются американизм и американские инженеры как повивальные бабки советской промышленности. Здесь американцы и их передовые русские сторонники («ньюйоркцы») борются за организацию производства со скептиками из проектной конторы («оргметаллистами»). Дело доходит до скандала, когда 14 молодых инженеров уличают в «антиамериканском заговоре»{1045}. Но, несмотря на все происки и препоны, американцы достраивают завод и передают его в руки «новых американцев» — советских инженеров. Автор с пафосом пишет: «Они уезжают, но они остались в этих патефонах, в танцах, в иной манере одеваться, работать, разговаривать»{1046}.

Позитивное изображение иностранных инженеров в средствах массовой информации продолжалось недолго. В «Делах и людях» и «Темпе» дается понять, что советские инженеры в один прекрасный день превзойдут американцев и нужда в иностранцах отпадет. Весь процесс приобретения ноу-хау имел целью перенять у консультантов знания, чтобы советские люди потом могли их побить их собственными методами. Уже в 1931 г. наметились изменения в политике относительно иностранцев. Экономическая депрессия вызвала падение цен на сырье, и советское правительство стало испытывать трудности с финансами. Импорт и до 1931 г. поглощал столько средств, что Советский Союз был не в состоянии долго позволять себе такую роскошь{1047}. Здесь вряд ли стоит подробно исследовать вопрос о возможной причинно-следственной связи между растущими финансовыми затруднениями и реабилитацией старых специалистов. Во всяком случае теперь и стариков, и молодежь в равной мере призывали освободить наконец страну от импорта. Новый лозунг гласил: «Нет импорту, нет концессиям — свободу от импорта!» Активистов из числа инженерно-технических кадров, которые включились в борьбу против ввоза продукции, именовали «гордостью советских ИТР»{1048}. В газетах провозглашался «курс на полное освобождение от иностранной зависимости»: «Февраль должен стать месяцем встречных планов борьбы за экономическую независимость. Никаких разговоров "в общем и целом": каждый завод, каждый цех, каждая бригада должны иметь конкретный план освобождения от импорта»{1049}. «Инженерный труд» еще в феврале 1931 г. рекомендовал хорошенько проверять, действительно ли необходимо в том или ином случае заказывать технику за границей — может быть, нужные машины давно производятся отечественной промышленностью? Есть директора и инженеры, писал он, которые покупают иностранные машины только потому, что они более импозантны и красивы на вид{1050}. В январе 1933 г. газета «За индустриализацию» полагала, что пока трудно сказать, в каком направлении будет развиваться советское машиностроение, однако, в отличие от прежнего подражания заграничным образцам, уже появляются первые многообещающие собственные разработки{1051}. Всего месяц спустя, в феврале, было объявлено: успехи машиностроения в первой пятилетке так велики, что можно полностью отказаться от импорта машин. Все заказы на заграничную технику, общей стоимостью 21 млн. золотых рублей, предписывалось передать советским предприятиям. Наркомтяжпром приказом № 173 от 24 февраля 1933 г. запретил закупать за границей вагоны, локомотивы, краны, грузовики, кислородные установки, моторы, генераторы, трансформаторы и многое другое{1052}. Советское правительство велело отечественным заводам быть готовыми к приему новых заказов и выполнять их удовлетворительно{1053}. В то же время со страниц газет и журналов исчезла широко распространенная до 1934 г. реклама иностранных, в первую очередь немецких, машиностроительных фирм. Тем самым такие предприятия, как «Веркцойгмашиненфабрик УНИОН» (Хемниц), «Бош» (Берлин-Шарлоттенбург) или «Дампфмашине Р. Вольф» (Магдебург), лишились возможности публично представлять выпускаемую ими продукцию{1054}. Параллельно возросло число объявлений, в которых советские предприятия и тресты предлагали свои услуги, сообщали о сроке исполнения заказов и хвалили собственные машины.

Когда пришлось обходиться без заграничной техники и появилось представление, будто помощь со стороны больше не нужна, изменился и официальный тон в отношении иностранцев. О них заговорили свысока. Иностранный инженер из великого идеала, образца замечательной технической культуры и нового стиля работы превратился в представителя капиталистического мира, который не понимает большевистских темпов, не верит в успех социалистического строительства и которому не мешает поучиться у советских рабочих и хозяйственников. Столь превозносимый еще недавно иностранец внезапно стал изображаться узколобым бюрократом. «СССР на стройке» писал в 1932 г. об иностранных инженерах на Кузнецкстрое: «Они считали практически невозможным построить металлургический гигант в полудикой Сибири, где за одну ночь дом может целиком занести снегом. Но большевистские темпы и трудовой героизм в конце концов изменили их настрой. Спросите мистера Эверхарда, старшего инженера фирмы "Фрейн инджиниринг", и он вам ответит: "Мы гор-Ды сознанием, что участвуем в этой огромной работе"»{1055}.

Рис. 14. Реклама иностранных фирм в «Инженерном труде», до 1933 г. печатавшаяся в каждом номере. В 1928 г. иностранной рекламой бывало занято до 14 страниц номера, но ее количество неуклонно снижалось, и в номерах 1933 г. редко можно найти больше одного объявления. Она свидетельствует о тесном сотрудничестве зарубежных фирм и советского хозяйства, а также о большой заинтересованности в заказах из СССР, особенно у немецких фирм, чьи объявления составляли свыше 90% всей рекламы. Источник: Инженерный труд. 1928. № 8

Иностранцев дискредитировали, ставя под сомнение их профессиональную компетентность. Винтер, например, заявлял, что иностранные специалисты еще ни разу не сумели правильно рассчитать и спланировать сроки работ{1056}. Печать писала о задувке первой домны наа Магнитке как о торжестве советских инженеров над американцами: «На домну явился вице-президент американской фирмы Мак-Ки, мистер Хевен. Гугель обратил внимание Хевена на благоприятную для задувки погоду — Признаюсь, — ответил мистер Хевен с ледяным лицом, — я до сих пор не верил, что система планового хозяйства большевиков распространяется даже на погоду». Американец недоверчив и недружелюбен, но сам признает, что Советский Союз обогнал западный мир: «Я считаю магнитогорскую домну гордостью мировой металлургии. В мире немного таких домен, как та, что будет задута сегодня здесь. Последнее слово мировой техники — система бункеров, загрузки, электрооборудования, еще нигде не применявшаяся, — сосредоточено здесь»{1057}.

От скептика, тормозящего работу, недалеко до врага и саботажника. В начале 1933 г. ОГПУ арестовало английских инженеров фирмы «Метровиккерс» по обвинению в шпионаже и «вредительстве»{1058}. Подобное обращение с зарубежными инженерами, помогавшими в восстановлении хозяйства страны, стало для многих иностранцев сигналом к отъезду из СССР. В то же время в газете «За индустриализацию» появилась заметка, огульно шельмовавшая всех американских инженеров: «Людям, сбившимся с пути и в отчаянии блуждающим во мраке ночи, даже мерцание болотного огонька кажется спасительным светом… Только этим можно объяснить большой интерес к "идее технократии" в САСШ»{1059}.

Враждебный образ иностранца перекочевал в книги и фильмы. Погодин в пьесе «Поэма о топоре» сделал иностранного инженера Гипса шпионом и саботажником. Гипс пытается подкупить жену русского инженера, чтобы тот прекратил свою исследовательскую работу, и выкрасть рецепт кислотоупорной стали, сваренной рабочим Степаном. В качестве представителя зарубежного стального концерна «ДВМ» он заставляет советский завод выпускать вместо топоров сковородки, чтобы СССР продолжал закупать топоры за границей и оставался в зависимости от импорта{1060}. Вообще иностранцы в «Поэме о топоре» только мешают и вредят: что туристы, посещающие стройки, желая послушать анекдоты про «la Russie»{1061}, что Гипс, стремящийся облапошить Советский Союз. Погодин переворачивает факты с ног на голову: не зарубежные страны, а Советский Союз обладает передовой технологией; импорт выгоден не советской промышленности, а лишь загранице, получающей от него прибыль.

Иностранный инженер представал в печати не только консультантом, которого превзошли собственные ученики, или шпионом и саботажником, но и жертвой капитализма и благодарным эмигрантом. Этот образ был адресован как иностранцам, так и своим. Первым разъясняли, как плохо у них на родине, где царят нищета, безработица и неуверенность в завтрашнем дне, вторых убеждали, что их страна — рай для инженеров: «В капиталистических странах безработица и деквалификация — удел многих тысяч специалистов. В стране строящегося социализма — безграничная потребность в ИТР, широкий простор для творческой инициативы»{1062}. В условиях мирового экономического кризиса, утверждала советская печать, СССР — единственный оазис, где инженер может найти себе поле деятельности, тогда как в окружающей капиталистической пустыне у него нет заказов и возможности прокормиться. Газеты и журналы пестрели заголовками: «Мы можем дать работу тысячам иностранных инженеров», «Иностранные специалисты в СССР имеют неограниченные возможности применять свои знания»{1063}, «Безработица среди интеллигенции Финляндии, Франции, Румынии, Швеции»{1064}, «Конъюнктура в США и безработица»{1065}. Советский Союз превозносился как страна, которая заботится о своих специалистах, устраивает для них особые столовые и магазины, ставит их на высокие посты и поощряет к политической активности{1066}. Председатель ВМБИТ В.В. Прокофьев напоминал отечественным инженерам, что те, читая и советские, и иностранные газеты, должны знать, как туго приходится технической интеллигенции за рубежом, особенно в Германии и США: в Германии 80% выпускников высшей школы не могут найти работу по специальности, а 50% вообще остаются без работы: «Голод и нищета, потеря квалификации, моральная деградация — вот сегодняшний и завтрашний день технической интеллигенции капиталистических стран»{1067}. Советский Союз представлял себя спасителем обманутых инженеров и приглашал их не просто приезжать консультантами, а интегрироваться в социалистическую жизнь и социалистическое строительство в качестве советских ЦТР. Для этог0 следовало вступить в профсоюз, ходить на политзанятия и работать на советских условиях, т. е. за рубли, а не за валюту{1068}. «Инженерный труд» охотно публиковал заявления вроде того, которое сделала группа американских, немецких и австрийских инженеров с одного киевского завода: «Мы, бывшие социал-фашисты… вступаем в проф. союз, чтобы вместе с советскими рабочими строить социалистическое общество»{1069}.

Фигура эксплуатируемого за границей, обманутого и разочарованного инженера, становящегося советским ИТР, нашла отражение в художественной литературе и кинематографе. В катаевском «Время, вперед!» американский специалист Томас Джордж Биксби настолько русифицировался, что окружающие зовут его Фомой Егоровичем. Он уже не консультант, а друг и настоящий энтузиаст социалистического строительства. И все его мечты рушатся, когда лопается заграничный банк, где он хранил заработанные в Советском Союзе деньги{1070}. Фильм 1934 г. «Четыре визита Самуэля Вульфа» также выразительно показывает, как гордый американец, индивидуалист, вечно думающий о деньгах, вливается в советский коллектив ИТР. Дик Аэросмит — молодой, симпатичный, жизнерадостный, уверенный в себе конструктор. Изобретенная им флотационная машина производит фурор в США. Он уже считает себя обеспеченным человеком, закатывает шумную вечеринку и вместе с женой мечтает о телевизоре и новой мебели. Тут к нему приходит Самуэль Вульф — злобный, противный, толстый немецкий капиталист[13], который хочет купить патент только для того, чтобы навсегда положить его под сукно. Дик, убедившись, что в текущей экономической ситуации у него нет шансов реализовать свой проект в Соединенных Штатах, уезжает в Советский Союз, однако никак не может заставить себя поделиться своим изобретением с коллективом инженера Никитина, тоже работающим над флотационной машиной. Когда он наконец готов передать ему чертежи, оказывается, что советская команда сама спроектировала машину еще лучше. Фильм говорит о том, что американское благополучие не бывает прочным и рано или поздно заканчивается крахом, который отдает хорошего инженера в руки людей вроде Самуэля Вульфа. Очень наглядно демонстрируется отличие советского инженера от американского: индивидуалист-американец стремится к деньгам и славе, советский человек в коллективе работает над машиной, которая должна облегчить жизнь трудящимся и содействовать прогрессу в его стране. Только поняв это, Дик Аэросмит способен вместе с Никитиным и его людьми радоваться их изобретению и решительно указать на дверь Самуэлю Вульфу — олицетворению капитализма{1071}.

Политика размежевания, взятая на вооружение советским правительством в 1931-1933 гг., проводилась не слишком долго, и даже в эти годы нельзя было сказать, что заграница утратила для Советского Союза всякое значение. Экономическое сотрудничество, импорт техники, соглашения с иностранными фирмами все равно продолжались. Нападки на иностранцев в первую очередь имели целью воспитать советское самосознание и подчеркнуть свою ведущую роль. Дискурс об иностранцах получил иное направление, собственных инженеров стали ценить больше, но далеко не все технические контракты расторгались. Американизм пережил еще один взлет в 1935-1936 гг. Лозунг «Догнать и перегнать Америку» вновь обрел актуальность и зазвучал повсюду. Джеффри Брукс утверждает, что в середине 1930-х гг. восхищение Соединенными Штатами улетучилось, да и вообще найти такой язык, чтобы эффективно привить это восхищение населению, не удалось{1072}, но по крайней мере об инженерах так не скажешь. Свидетельство тому — целый поток статей, которые инженеры публиковали в 1935 и 1936 гг. в газете «За индустриализацию» под рубрикой «Строить американскими темпами». Если в 1920-х — начале 1930-х гг. пропагандистами американизма выступали партийные руководители, то в середине 1930-х гг. инициативу перехватили сами инженеры. Крупные хозяйственники и главные инженеры давали подробнейшие отчеты о своих поездках в США, делились впечатлениями, не оставляя сомнений в том, что нашли там землю обетованную для инженера и техника. Они в данном случае не служили рупором партии, правительства или профсоюза, а именно как инженеры восторгались страной, чью технику и заводы горячо желали бы видеть в Советском Союзе. В конце хвалебных рассказов большинство торопливо добавляло несколько строк о том, что они отнюдь не намерены прославлять Америку, на этих чудесных заводах, само собой, царит чудовищная эксплуатация, а в стране — огромная безработица. Эти фразы, отражавшие официальную точку зрения, резко отличались по стилю от всего, изложенного выше, и не могли скрыть настоящего преклонения авторов перед американской экономикой. В какой бы отрасли промышленности те ни работали, они неизменно признавали превосходство американских, английских, шведских, французских или немецких предприятий. Величайшим примером, как и прежде, оставалась для них американская автомобильная промышленность с ее фирмами «Форд», «Крайслер» и «Дженерал моторе». Они завороженно писали об автомобильной выставке в Нью-Йорке и требовали, чтобы советский автопром наконец научился разрабатывать новые модели{1073}. Инженер Рабинович любовался блестящими, сверкающими легковушками, которые сходили с конвейеров США и столь выгодно отличались от машин горьковского завода, плохо обработанных, неказистых на вид и быстро ржавевших{1074}. Не менее сильное впечатление произвели на Туполева и других авиаконструкторов американская, английская и французская авиапромышленность и авиатехника{1075}. Все же в самолетостроении, по мнению советских инженеров, Советский Союз скорее всего мог конкурировать с зарубежными странами, куда более суровый приговор они выносили другим отраслям отечественной промышленности, например станкостроению: советские станки хоть и обладали большей мощностью, но работали значительно хуже заграничных{1076}. 3. Танер-Танненбаум, расхваливая пользующуюся международным признанием шведскую стальную продукцию и указывая, что Швеция располагает крупнейшими в мире высокочастотными печами емкостью в 5 тонн, ни словом не обмолвился о Магнитогорске и Кузнецке{1077}. Инженер Н. Мирошниченко сетовал, что советским нефтяникам на строительство крекинговой установки до сих пор требуется 3-4 года, тогда как американцы сооружают ее за 4-5 месяцев{1078}. Несколько специалистов, посетивших американские нефтеперерабатывающие заводы, пришли к единодушному выводу, что в СССР следует «поднять нефтепереработку до американского уровня»{1079}. Даже предприятия английской фирмы «Метровиккерс», приславшей в СССР инженеров, которых в 1933 г. осудили за саботаж и шпионаж, удостоились самых горячих похвал от инженера Ф. Снежко за отличную организацию и культуру производства турбин и генераторов. Управление этими предприятиями Снежко назвал образцовым: советским хозяйственникам, по его словам, следовало бы поучиться здесь, как добиваться снижения себестоимости путем упрощения производственных процессов и применения дешевого сырья{1080}. Инженеры М. Зильберштейн и И. Тронь, руководители строительства завода «Уралэлектромашина», также восхищались рациональной, основанной на разделении труда организацией производства в американских фирмах «Дженерал электрике» и «Вестингауз», которым поставляли необходимую продукцию другие фирмы{1081}. Советские инженеры единодушно считали: отечественная промышленность пока ковыляет далеко позади зарубежной, и ей предстоит еще многому научиться в плане организации производства, эффективности, точности и оптимального использования ресурсов. К своему удивлению, советские специалисты не раз видели, что иностранные фирмы, не обязательно располагая самыми новыми и мощными машинами, благодаря оптимальному использованию имеющегося оборудования и тщательному уходу за ним добиваются лучших результатов, чем советские предприятия с новейшей иностранной техникой.{1082} В поисках ответа на вопрос, почему отечественная экономика стагнирует и не рождает новых идей, советские инженеры делали поразительные открытия. Инженер И. Пешкин обнаружил: в СССР нет конкуренции, которая в капиталистических странах заставляет постоянно совершенствовать продукцию. Он поспешил добавить, что вовсе не жалеет об отсутствии конкуренции, но работу конструктора нужно как-то стимулировать, чтобы инженер Горьковского автозавода имел не менее сильную мотивацию к созданию новых моделей автомобилей и дизельных моторов, чем его коллега у Форда. Кроме того, государство должно позаботиться, чтобы усилия конструкторов не сводились на нет бюрократией{1083}. Инженер А. Золотарев, вернувшийся из командировки в Германию, присоединился к выводу о положительной роли конкуренции в промышленном развитии{1084}.

Помимо конкуренции советские инженеры видели за границей и другие достойные подражания особенности, например крупные лаборатории. Эти лаборатории, которые не закрывались даже во время экономических кризисов, служили «мозгом предприятия» и существовали исключительно для развития производства{1085}. Один московский инженер рассказал, как он был удивлен, когда наткнулся у Форда на контору, где инженеры сидели в удобных креслах, положив ноги на стол, курили сигары и как будто ничего не делали. В действительности это оказались «думающие инженеры», чья единственная задача заключалась в том, чтобы совершенствовать конструкции и снабжать производство новыми идеями. Им платили в четыре раза больше, чем обычным инженерам, и создавали особые условия труда{1086}. Советские инженеры, явно очарованные подобными учреждениями, полагали, что именно их отсутствие в СССР виновато в стагнации отечественной промышленности. Наконец, они завидовали американским инженерам, потому что те имели совсем иные навыки, чем советские ИТР, и базировались эти навыки на иных предпосылках. Они могут опереться на опыт, накопленный не только ими самими, но и поколениями инженеров до них, констатировал инженер П.А. Богданов. Советский специалист, чего-то не зная, начинает рыться в учебнике, американец же обращается к опыту предшествующего поколения. Слова: «Так подсказывает мой опыт и опыт моей фирмы»{1087}, — которыми иностранцы отвечали советским коллегам на вопрос, откуда им известно то-то и то-то, и которые многие русские воспринимали как признак недостаточной теоретической подготовки, на самом деле свидетельствовали о фундаментальном умении американцев находить оптимальные решения технических проблем. Косвенным образом они давали понять, насколько ошибочно убеждение, будто советская промышленность может отказаться от русской инженерной традиции. Специалисты снова начали интенсивно обсуждать тему образования собственных кадров и критиковать его, сравнивая с американским. Богданов считал, что необходимо взять за образец требования, предъявляемые к американским студентам-техникам: в своих дипломных работах им надлежало продемонстрировать солидные базовые теоретические знания, исключительную точность чертежей и расчетов, отличную грамотность и аккуратность. Эти краеугольные камни американского высшего образования, писал Богданов, неприятно удивляют русских студентов, однако именно они закладывают основу не имеющей себе равных американской трудовой дисциплины и аккуратности, которой так не хватает русским. В отличие от советских студентов, американцы работают чрезвычайно быстро, привыкли пользоваться таблицами и справочниками, проявлять самостоятельность, в университетских лабораториях не остаются пассивными наблюдателями, а принимают активное участие в опытах. Их организованность феноменальна, на лекциях они дискутируют и спорят, на их конгрессах не просто зачитываются длинные доклады и принимаются резолюции, а идет настоящий обмен мнениями о новейших технических достижениях. После этого панегирика американскому техническому образованию автор счел необходимым добавить: «Да не подумают читатели, что я создаю из американской техники и методики "икону"… которой надо слепо следовать»{1088}.

Богданов был не одинок в своих претензиях к советской высшей школе, к нему присоединялись и другие, например профессор А. Беркенгейм, требуя меньше регламентировать работу студентов технических вузов, больше воспитывать в них самостоятельность и ответственность{1089}. Инженер А. Цуккерман с Горьковского автозавода не мог скрыть восхищения американской системой образования. Советский инженер, писал он, выходит из стен вуза, не имея никакого практического опыта, и, как правило, ему нужно года два, чтобы присмотреться к производству и овладеть его секретами, а у молодого американского инженера настоящий практический опыт уже есть. Советский студент на практике зачастую обречен сидеть в архиве, переписывая какие-нибудь технические данные, тогда как американец каждые две недели должен посылать отчет о своей практике в вуз, причем от него требуют критики тех или иных производственных процессов и предложений по их оптимизации. На Цуккермана огромное впечатление произвела его собственная учеба в нью-йоркском Колледже, где ему однажды дали задание упаковывать листы бумаги в конверты. Смысл и цель столь необычного для инженера занятия заключались в том, чтобы показать ему важное значение оптимальной организации производства, поскольку порученную работу надлежало выполнить с наименьшими затратами труда и времени{1090}.

Расточая похвалы США, собственному народному хозяйству в годы второй пятилетки ведущие инженеры ставили неудовлетворительную оценку. В этот период были сданы в эксплуатацию лишь немногие престижные объекты, например московское метро. Гугель, бывший начальник строительства Магнитки, а в 1935 г. директор концерна «Азовсталь», публично признавался, что не понимает, каким образом за первую пятилетку удалось так быстро построить заводы Магнитогорска и Кузнецка. Нынче, в 1935 г., подобное уже не получается. Планы строительства больше не согласуются с графиками правительства и наркомата; хотя машиностроение развивается, однако получить необходимое оборудование сложнее, чем прежде. И рабочую силу набирать все труднее, а составлять и утверждать реально выполнимые финансовые планы практически невозможно{1091}. Словно эхо, вторило ему напечатанное в газете «За индустриализацию» «Письмо американского инженера». Некий Р. Вэйл писал, что в Соединенных Штатах прожужжал всем уши о своей работе в Советском Союзе, расхваливая его как страну самой передовой техники. Но, вернувшись в СССР, он не нашел ожидаемого современного индустриального государства. На «его» заводе большая часть новейших машин даже не была установлена, а установленные стояли без дела, из одиннадцати печей только одну оборудовали современным прибором для измерения расхода газа. Все увиденное заставило его вспомнить о консервативных американских инженерах, которые отказываются работать новыми методами{1092}.

Итак, образ заграницы оставался двойственным, неустойчивым и постоянно меняющимся: пример для подражания и враг, земля обетованная и гибнущий старый мир. Ею восхищались, перед ней заискивали, ее поносили и демонизировали. Советский Союз, со своей стороны, представлял себя прилежным учеником, твердо намеренным побить учителя его же оружием. Он то выступал в роли великодушного покровителя, то становился в позу обманутого мстителя. Ни за десять лет, ни позднее Советскому Союзу так и не удалось то, что не удавалось России за всю ее долгую историю: освободиться от влияния и притягательной силы заграницы, позиционировать себя как полностью независимую великую страну, которая для сознания собственной самоценности не нуждается в постоянном сравнении с соседями.

б) Зарубежные контакты

Многослойный дискурс о загранице и заграничных инженерах задает тон воспоминаниям знакомых нам инженеров на данную тему: порой они восторгаются иностранной техникой, порой говорят о своих зарубежных коллегах свысока, но всегда отталкиваются от этого образца, пытаются компенсировать или скрыть комплекс неполноценности и не в состоянии относиться к иностранцам непредвзято. Иностранцы были для них мерилом, от которого они не могли избавиться. В то же время следует иметь в виду, что в 1960-е гг., когда писались воспоминания, в СССР царил крайний шовинизм, побуждавший советских инженеров все известные миру технические открытия и изобретения объявлять заслугой своих русских предков{1093}. Они обвиняли заграницу в том, что она, пользуясь отсталостью России до 1917 г., присваивала себе открытия, которые там не было возможности обнародовать. На подобном фоне не удивляет ярко выраженная в мемуарах тенденция ставить себя выше иностранцев. А.А. Гайлит работал с иностранцами исключительно в тот период, когда они пользовались в СССР расположением, и поэтому он единственный, кроме Н.З. Поздняка, кто не считает нужным демонстрировать собственное превосходство. Сотрудничество с французскими консультантами не доставило ему никаких хлопот и не задело его чести как инженера. В 1931 г. он провел во Франции пять месяцев, знакомясь в Сабаре и Сен-Жан-де-Морьене с алюминиевым производством лионской компании «Продюи шимик эт электрометаллик Але, Трок э Камарг»{1094}. После возвращения в Ленинград в октябре 1931 г. он снова работал с французами на строительстве алюминиевого завода в Волхове{1095}. Работа шла без больших конфликтов; Гайлит гордо сообщает, что французы были ими довольны, когда они в апреле 1932 г. успешно выплавили первый советский алюминий{1096}. Поздняк также не считал несовместимым со своей профессиональной честью признавать значительное превосходство американской техники над отечественной. Катастрофу на Балхаше он сравнивал со строительством Панамского канала и в своем опубликованном докладе напоминал, что французы в Панаме потерпели неудачу, потому что приступили к рытью канала, не приняв во внимание местные условия. Рабочие заболевали, умирали или сбегали, и в итоге французам пришлось отказаться от проекта. Когда на смену им пришли американцы, они первым делом позаботились о том, чтобы сделать окружающую местность пригодной для жизни, уничтожили всех возбудителей болезней и лишь потом занялись собственно каналом{1097}. Он требовал от советского начальства взять за образец культуру американцев. США и в производстве ртути служили для Поздняка примером, на который следовало ориентироваться. Он добывал переводы американской специальной литературы и написал по ней дипломную работу{1098}.

Гораздо большую сдержанность проявляют К.Д. Лаврененко, Т.Б. Кожевникова и Т.В. Федорова. Лаврененко, которого возмущали многие недостатки советской промышленности, отнюдь не склонен видеть в загранице благодатный источник техники. То, что импортируемые машины не могли работать на русском горючем и регулярно отказывали, он ставит в вину английской фирме «Бэбкок и Уилкокс» и немецкой «Ханомаг»{1099}. Говоря о покупке в 1941 г. турбины у немецкого представителя швейцарской фирмы «Браунбовери», он замечает, что на немцев нельзя положиться, потому что они осуществляют поставки поздно и не в полном комплекте{1100}. В то же время он демонстрирует собственное превосходство: на основе приобретенной у «Дженерал электрике» лицензии на турбину мощностью 50 000 киловатт он и его коллеги создали свою «сотку»{1101}. Между неопубликованными записками Лаврененко и опубликованными воспоминаниями Федоровой и Кожевниковой в этом отношении нет разницы. По мнению Федоровой, работавшей с английским проходческим щитом, заграница всего лишь играла роль катализатора для советской индустриализации. Иностранная техника представляла собой не что иное, как имплантат, который, будучи пересажен в советское народное хозяйство, развивался там гораздо лучше, чем в «донорском теле»{1102}. Кожевникова разделяла уверенность Лаврененко в том, что проблемы с импортным оборудованием лежат на совести иностранцев. Когда разбился самолет, который она обслуживала, она не сомневалась, что дело в «некачественном американском производстве» (на самолете стоял американский мотор), и комиссия по расследованию причин аварии это подтвердила{1103}. А.С. Яковлева, Е.Ф. Чалых, Л.И. Логинова и А.П. Федосеева отличало от Кожевниковой, Федоровой и Лаврененко то, что все они работали за границей по несколько месяцев, а кое-кто даже два года, и, таким образом, были вынуждены более интенсивно общаться с заграницей. Впрочем, это не мешало им оценивать увиденное в течение довольно длительного пребывания за рубежом по той же самой схеме. К консультантам они по большей части относились как к пронырам и мошенникам и считали, что во время их заграничных командировок местные предприятия и инженеры постоянно водили их за нос. Тем самым они, с одной стороны, подтверждали слова газет 1930-х гг., что советские инженеры не любят работать с иностранцами, а с другой стороны, давали понять, что столь часто звучавшая в печати хула в адрес гостей из-за рубежа совпадала с их собственным опытом и восприятием и негативный образ иностранца находил отклик в их сердцах. Чужая культура, с которой они сталкивались за границей и у себя дома в лице заграничных консультантов, существовала по иным, незнакомым им правилам и раздражала их. Не в силах прочесть многие ее коды, они склонялись к тому, чтобы трактовать их как признаки враждебности.

Логинов раньше всех испытал желание критиковать иностранцев. Понимая, что его промышленной отрасли не обойтись без иностранных достижений и изобретений, он относился к загранице главным образом как к упрямой, но полезной скотинке, которую нужно доить со всей возможной ловкостью. С появлением нового девиза освобождения от импорта главной задачей Логинова стало перерезать пуповину, соединяющую Всесоюзное объединение точной индустрии с зарубежными фирмами, однако поначалу это означало еще более интенсивное приобретение аппаратуры и лицензий{1104}. Хотя объем выпускаемой трестом продукции, по словам Логинова, с 1927-1928 по 1932 г. увеличился на 2300%, импорт также вырос{1105}. В 1933 г. Логинов ездил по Италии, Англии и Франции, закупая новые приборы для авиапромышленности{1106}. В этой связи он высказывает одну из главных претензий, которую советские инженеры имели к иностранцам: те якобы всегда пытались сбыть им свою устаревшую технику под видом новейших достижений конструкторской мысли. Логинов с гордостью сообщает, что не дал себя провести ни одной из фирм, которые посещал. Инженер английской фирмы «Смит» в Ковентри, очевидно, захотел проверить, насколько покупатели знают свое дело, потому что Логинов внезапно обнаружил на чертеже устройства, которое им выдавали за последнюю новинку, пометку «1927 г.». Побледневший английский инженер долго путался в объяснениях и наконец признал, что есть более новая разработка{1107}.

Принципиальный Яковлев во время своих заграничных вояжей в каждом жесте хозяев усматривал попытку подкупа и в любом традиционном проявлении гостеприимства искал злой умысел. Посещая в 1934 и 1935 гг. Италию, он считал организованные для советских гостей пышные приемы, культурные программы и демонстрацию испытаний автомобилей на заводе «Фиат» маневрами, призванными пустить им пыль в глаза и скрыть тот факт, что в Италии нет высокоразвитой авиации. Хотя Муссолини был приверженцем доктрины Дуэ, гласившей, что исход будущей войны может решить только авиация, его программы по созданию новых боевых самолетов особого прогресса не достигли, с удовлетворением констатировал Яковлев[14]. По поводу Международной авиационной выставки в Милане он писал, что многие иностранные фирмы, видимо, не показывали последних моделей, тогда как Советский Союз представил свои лучшие разработки. Они настолько восхитили международную публику, что некоторые даже сомневались в советском происхождении мотора М-34.{1108} После поездок по Франции и Англии в 1936 г. Яковлев самоуверенно отметил, что французская авиапромышленность являла собой плачевную картину, вызвавшую у него сочувствие. Высокий уровень британской авиации он под сомнение не ставил, однако не без удовольствия сделал вывод, что советская авиационная промышленность не уступает английской{1109}. Хоть Яковлеву и пришлось признать превосходство производственной культуры итальянцев и англичан, это в целом не изменило его мнения, что промышленность его страны — одна из самых передовых в мире{1110}.

Чалых, говоря об иностранцах, демонстрирует не меньшую недоверчивость и мнительность. Он в 1929 и 1933 гг. работал с французской фирмой «АФК» на строительстве Днепровского алюминиевого комбината и электродного завода в Запорожье, в промежутке сотрудничал с «Сименс-Праниа» при вводе в эксплуатацию цеха графитизации на заводе «Электроугли» в Кудиново. Сначала его покорили компетентность и готовность к сотрудничеству представителей фирмы «АФК», он отмечал их «доброжелательность и заинтересованность в наших успехах». Но вскоре он стал упрекать иностранцев в том, что они преследуют лишь собственные интересы, используя опробованные в СССР технологии во Франции. Уезжая из СССР, специалисты «АФК» не оставили никакой технической документации, что имело самые печальные последствия, поскольку спроектированные французами на заводе автоматизированные системы не работали{1111}. Еще один пример типичного для капиталиста поведения Чалых нашел в 1932 г. в лице немца Егера с предприятия «Сименс-Праниа». В предоставленной герру Егеру роскошной, по советским меркам, двухкомнатной квартире ему не понравился цвет стен, вдобавок он обнаружил там моль и отказался заселяться, пока не перекрасят стены и не проведут дезинфекцию. За работу он взялся «без энтузиазма»: не давал консультаций, не беспокоился о том, как выполняются его поручения, и вообще сторонился советских коллег. Советским инженерам, сказавшим, что не слышат ни звука, когда падает телефонный провод, герр Егер заявил: «Русские вообще бараны, а вот я слышу ⅛ тона»{1112}. После этого его уволили. Съездив в Германию на заводы «Сименс-Праниа», Чалых предъявил немцам такие же претензии, что и Яковлев: его почти не допускали в производственные цеха, зачастую он видел только лабораторию и ни разу все заводские помещения; ему нередко показывали устаревшую технику{1113}. Подобно Лаврененко, Чалых обвинял немецкую фирму «Ридхаммер», делавшую проект челябинского электродного завода, в плохой работе: в 1934 г. ему с трудом удалось привести там в порядок все, что наворотили немцы{1114}. Иностранцы в глазах Чалых — назойливые узурпаторы, желавшие внушить ему свою «немецкую мудрость»{1115}.

Герр Егер был для Чалых тем же, чем для Логинова — инженер фирмы «Смит», а для Лаврененко — фирма «Бэбкок и Уилкокс». Все трое постоянно находят повод дискредитировать иностранные фирмы, поставить под сомнение профпригодность консультантов, сказать что-нибудь плохое о представленной им технике. Хотя им не раз приходится признавать объективное превосходство иностранной техники, они уверяют, что у них в стране хозяйственная система лучше и рано или поздно они обязательно должны были переплюнуть зарубежную промышленность. Тогдашнее отставание они объясняют тем, что находились на стадии ученичества, страдали от тяжкого наследия царизма, что быстрому взлету мешали временные экономические трудности. Но прежде всего они демонстрируют свое моральное превосходство: иностранцев интересовали только деньги или дешевый полигон для экспериментов, они утаивали свои подлинные достижения, раз поставив какие-либо машины, тут же слагали с себя ответственность за них; советские инженеры, напротив, играли открытыми картами, работали с энтузиазмом и жили исключительно ради дела. Непоколебимая вера в преимущества своей экономической и общественной системы, в будущее своей страны и смысл своего труда подвергалась суровому испытанию, когда инженеров надолго посылали за границу. Тут в мемуарах все высокомерие, которое демонстрировалось прежде, как рукой снимает. Яковлев — единственный, кто заостряет внимание на этом переломе. Признать компетентность иностранцев и собственные слабости его заставила гражданская война в Испании, во время которой немецкие самолеты показали себя лучше, чем советские: «Когда в конце 38-го года, в ходе гражданской войны в Испании, немцы показали свои новые "Мессершмитты" и "Юнкерсы", совершенно неожиданно и со всей очевидностью выявилось наше отставание»{1116}. В собственноручно сотворенную иллюзию вторглась реальность. Яковлев так откровенно говорит о недочетах советской авиации еще и потому, что Сталин обвинил в испанских неудачах не его, а конструкторов из окружения Туполева, которые в результате были арестованы. Сам Яковлев пошел в гору и получил задание ликвидировать отставание в области авиационной техники{1117}. В 1939 и 1940 гг. Сталин посылал его в Германию с торговой делегацией, ездившей туда в рамках экономического соглашения, заключенного сразу же после пакта о ненападении, для ознакомления с немецкой авиатехникой и закупки образцов. В рассказах об этих командировках у Яковлева сквозит невольное уважение к немцам, нисколько не вступающее в противоречие с его собственной конструкторской гордостью, потому что немцы, со своей стороны, тоже его хвалили и даже поговаривали, будто он способен измерить самолет «пядями», между делом проведя рукой вдоль фюзеляжа. Хотя Яковлев рисует Германию «мрачной» и «тревожной», как и фашистскую Италию, и все время старается ее обличать, он явно не смог устоять перед предлагавшимися ему соблазнами. Проживание то в гостинице «Адлон» на Паризерплац, то в апартаментах в замке Бельвю, банкет, устроенный в честь делегации Риббентропом в «роскошном» отеле «Кайзерхоф», приглашение на обед к Гитлеру в рейхсканцелярию на Вильгельмштрассе не прошли бесследно{1118}. Другие члены делегации и на сей раз подозревали, что немцы показывают им одно старье, Яковлев, однако, не сомневался в мировом классе представленной техники: двухмоторных бомбардировщиков «Юнкерс-88» и «Дорнье-215», одномоторных истребителей «Хейнкель-100», «Мессершмитт-109», разведчика «Фокке-Вульф-187» и многих других машин. Геринг в конце концов даже подарил им новинку того времени — самолет связи «Физелер Шторх». Яковлев вернулся с показа в гостиницу «под сильным впечатлением»{1119}. Сталин предоставил в распоряжение авиационной группы делегации миллион рублей на закупку немецких самолетов, и за год до нападения вермахта на Советский Союз в Москву прибыли пять истребителей «Мессершмитт-109», по два бомбардировщика «Юнкерс-88» и «Дорнье-215» а также новейший истребитель «Хейнкель-100»{1120}.

Яковлев обнаружил свой заветный авиационный рай в Германии а Логинов, Чалых и Федосеев нашли «землю обетованную» в СЩА. Неожиданное восхищение немцами Яковлев оправдывает неудачами советской авиации в Испании, Чалых и Логинов мотивируют свое дружелюбное отношение к американцам тем, что представшая перед ними Америка отличалась от Европы, как небо от земли. Они, таким образом, присоединились к широко распространенному в 1930-е гг. мнению, будто с Европы брать пример не годится, ибо она представляет собой старый, раздробленный, отсталый мир. Увертюрой к «открытию Америки» служил переезд туда, который в эпоху железнодорожного и морского сообщения сам по себе являлся большим событием. Логинов в 1936 г. через Польшу, Германию и Бельгию добрался до Гавра, где поднялся на борт «Нормандии» — самого современного на тот момент пассажирского лайнера[15]. О первом рейсе этого чуда техники с восторгом писали советские газеты{1121}, а Ильф и Петров отмечали: «И вообще "Нормандия" похожа на пароход только в шторм — тогда ее хоть немного качает. А в тихую погоду — это колоссальная гостиница с роскошным видом на море, которая внезапно сорвалась с набережной модного курорта и со скоростью тридцати миль в час поплыла в Америку»{1122}. Пятидневное путешествие в Нью-Йорк в этой плавучей гостинице и Логинову показалось «замечательным»{1123}. Маршрут Федосеева проходил через Англию, где он в Саутгемптоне сел на «Аквитанию». На обратном пути итальянское судно «Конте ди Савойя» доставило его с семьей по Средиземному морю в Геную, откуда они поездом через Берлин и Прибалтику отправились в Ленинград{1124}. Чалых отплыл прямо из Ленинграда на «Кооперации», по морю через Кильский канал прибыл в Лондон и пересел там на «Иль-де-Франс», за шесть дней довезший его до Нью-Йорка. Возвращался он на «Аквитании» до Шербура, а оттуда по железной дороге через Париж и Кёльн — в Москву{1125}. На инженеров произвели большое впечатление не только эти долгие морские путешествия, но и легкость передвижения по самим Соединенным Штатам. В Советском Союзе автомобилизм еще только пропагандировался, а тут они на собственном опыте испытали, что это такое — просто сесть в автомобиль и ехать куда душа пожелает. Логинов по прибытии в США с радостью понял, что сможет попасть туда, где всегда хотел, но до сих пор не имел возможности побывать, познакомиться с самыми разными заводами, посмотреть страну и пообщаться с местными жителями{1126}. Федосеев посетил Сан-Франциско, Сиэтл, Йеллоустонский парк, Колорадо, Большой каньон, Миссисипи и многие другие достопримечательности, которые все знали понаслышке, а он теперь увидел своими глазами{1127}. Чалых на автомобиле прокатился с восточного на западное побережье, по только что открытому мосту Золотые Ворота, который привел его в восхищение, проехал в Аризону, Таксон и вернулся в Нью-Йорк{1128} Он постоянно вспоминал Ильфа и Петрова, колесивших по Соединенным Штатам на «форде» всего за год до него{1129}. Вышеназванные инженеры действительно оказались в таком же положении, как Ильф и Петров: им встретилось столько нового, неожиданного и прекрасного, что старая шкала ценностей начала отказывать, и они стали по-новому думать о США. Они прекратили всегда и всюду выискивать гримасы капитализма и на каждом шагу делали открытия, которые с трудом укладывались в их картину мира и беспокоили их. Среди всего, что поражало в Америке выходцев из общества, жившего весьма бедно, изобилие и благополучие этой капиталистической страны занимало не последнее место. Хоть они и заявляли, что не придают значения материальным ценностям, однако не могли закрыть глаза на то, что уровень жизни здесь в целом гораздо выше. Инженеров, командируемых за границу, дома перед отъездом одевали в «закрытом» магазине, потому что их обычная одежда не отвечала заграничным стандартам. Когда Борис Сократович Басков (1884-1965) в 1927 г. приехал в Берлин в качестве представителя Днепростроя, руководитель советского торгпредства Н.Н. Крестинский первым делом послал его к портному, дабы привести его внешний вид в соответствие с «берлинскими мерками»{1130}. Федосеев, спросив представителя Амторга, как тот узнает его в нью-йоркском порту, услышал в ответ, что русские сразу бросаются в глаза, потому что все выглядят одинаково{1131}. Но в США не только одевались иначе, там вообще в изобилии имелись высококачественные товары широкого потребления. Чалых помимо многих других вещей привез оттуда пишущую машинку «Ундервуд», на которой впоследствии и печатал свои воспоминания{1132}. Возможность снять квартиру и купить мебель также была совершенно внове советским гостям. Федосеева после двух лет яркой жизни в Америке испугал вид «серых» и «усталых» людей на родине{1133}.

Логинова поражали открытость и добродушие его деловых партнеров. Его трест в 1934 г. заключил с американской фирмой «Браун инстрэмент компани» на четыре года договор о технической помощи, по которому советская сторона обязывалась закупить приборов на 400 000 долларов США, а американская — бесплатно снабдить каждый прибор технической документацией. В рамках этого соглашения ЦК в 1936 г. послал Логинова на два года в Филадельфию, где находилась штаб-квартира «Браун»{1134}. Логинов помогал организовывать двухмесячное обучение советских ИТР техническому обслуживанию закупаемой аппаратуры, по поручению городских властей Москвы узнавал для строительства канала Москва-Волга, как поставлен контроль над системами каналов в США, вел переговоры о покупке машин для изготовления авиаприборов, выяснял, насколько продвинулась фирма «Браун» в разработке своего потенциометра{1135}. Он забавно и отстраненно, как этнолог, описывает традиции американской деловой жизни — заботу о тесных личных связях, деловые обеды, процесс переговоров и рассмотрения предложений. В то же время он не может скрыть, что играл в эту игру, в роли советского делового партнера, не без удовольствия. Ему совершенно очевидно нравились американская жизнь, свободное и непринужденное общение с американскими инженерами и рабочими, приглашения от президента фирмы Ричарда Брауна, с которым у него установился очень хороший контакт, маленькое пари с партнером мистером Хэджеком насчет того, кто из них быстрее выучит язык другого — Логинов получил от Хэджека пластинку Шаляпина, а сам преподнес ему русский коньяк{1136}. Тем не менее он не поддался искушению поставить увиденное в Америке выше советского эксперимента. Чалых было уже гораздо труднее противиться власти американских впечатлений. «Я почувствовал превосходство американской техники…» — признается он{1137}. Власти послали его в 1936 г. в США знакомиться с американским электродным производством. Он посетил «Мекку американской электродной промышленности» — фирму «Нэшнл карбон» на Ниагарском водопаде, заводы в Кливленде, Пенсильвании, Мичигане, Сан-Франциско, фирму «Вестингауз» в Питтсбурге. Правда, у него и в США, так же как в Германии, сложилось впечатление, что сотрудники той или иной фирмы больше заговаривали ему зубы, чем показывали производство. Один американец даже подтвердил, что иностранцам при посещении заводов приходится прибегать к уловкам: например, японцы всегда приходят вшестером, чтобы один отвлекал сопровождающего, пока остальные всё не сфотографируют. Но, по мнению Чалых, он увидел достаточно. Представленная техника отличалась от любой известной ему европейской. Плавильные печи, которые в США могли выдавать до 80 тонн электростали в год, в Советском Союзе осиливали не более 30 тонн; практикуемого здесь безуглеродного производства ферромолибдена на родине у Чалых не знали; американские заводы не держали собственных ремонтных мастерских, поскольку их бесперебойно снабжали запчастями другие фирмы{1138}. Такой сервис в промышленности ошеломил Чалых, привыкшего с боем добывать каждую запчасть и каждый винтик. Эта страна представлялась ему одновременно огромным арсеналом идей, технической энциклопедией и гигантской выставкой-ярмаркой, где советских ИТР сердечно приглашали всё смотреть и чем угодно пользоваться. Чалых набрал там столько технических каталогов и брошюр, сколько мог унести. Он получил заряд вдохновения, новые творческие импульсы и понял необходимость борьбы с проблемами, которые на родине даже не казались ему таковыми. Научившись в США, как сделать производство менее вредным для здоровья, он покончил с «невыносимыми санитарно-гигиеническими условиями» на своем заводе. После четырех месяцев исследований коллеги Чалых нашли заменитель каменноугольной смолы, которые прославился как «революционное достижение» и вошел в учебники.{1139} Чалых ощутил в Америке личную свободу, которая едва не вступила в конфликт с его преданностью родине, и был вынужден сам себе напоминать о своих обязанностях: «Получив неограниченную свободу я не забывал о своей ответственности советского инженера и гражданина. Эта позиция и определила мою ориентацию в чужой стране».{1140} Федосееву стоило еще большего труда отмежеваться от соблазнов этой страны и остаться верным прежним убеждениям. Его в мае 1938 г. командировали вместе с группой работников электровакуумной промышленности в фирму «РКА» в Гаррисон, штат Нью-Джерси, чтобы посмотреть, какая у США есть техника для этой отрасли. Кроме того, его назначили заместителем председателя комиссии Главэкспрома и поручили ему писать отчеты, присматривать за коллегами и организовать получение и проверку технической документации. Федосеев ехал через Латвию, Германию и Англию, и во всех трех странах его поразили благополучие, множество товаров и переполненные прилавки. Он не обнаружил в Германии голода, о котором ему толковали в Советском Союзе, и не увидел в Англии нищеты, которую представлял себе, читая дома об этой стране. Нью-Йорк его окончательно покорил: «Этот огромный город внушал мне уважение тем колоссальным и умным трудом, который заключался в каждом квадратном метре его территории, в каждом камне его зданий. В коробках небоскребов я видел величие замыслов и труда людей; на расстоянии и вблизи, в полировке гранита зданий, в обрамлении и отделке окон, дверей, лестниц я видел бездну умения, чувствовал уважение к труду. К сожалению, у нас в стране было все наоборот. Небрежность в работе, "коекакерство" уже начинали чувствоваться»{1141}. Коммунистам Чалых и Логинову удавалось держаться, напоминая себе, что в Америке инженер, продавший свои патенты, влачит безотрадное существование, или, например, что там запрещены разводы, у Федосеева же не получалось выстроить перед собой такую защитную стену, хотя он всеми силами сопротивлялся чарам США: «Моя строгая лояльность по отношению к своей стране и… желание не поддаться воздействию нового мира, конечно, значительно препятствовали моему реальному знакомству с ним»{1142}. Его стратегия самозащиты не срабатывала. Он пытался искать в Соединенных Штатах плохие стороны, желая убедить себя, что жить здесь не лучше, чем в СССР, и отказывался ближе познакомиться со страной. Несмотря на это, он по-прежнему боялся перед лицом американского жизненного уровня и американской трудовой культуры «утратить смысл жизни в Советском Союзе»{1143}. Федосеев сосредоточился на том, чтобы обратить к вящей выгоде для СССР накопленные в США знания о технике и организации труда, делая в отчетах и письмах всевозможные рацпредложения. Но и это не помогло, поскольку он увидел, что письма не имеют никаких последствий. В конце концов он вдрызг разругался с председателем комиссии Валерианом Михайловичем Калининым, сыном М.И. Калинина, споря с ним о смысле и цели своей деятельности, ибо чувствовал себя так, будто стоит «на запасном пути». Обескураженный и разочарованный, Федосеев по собственному желанию вернулся в Советский Союз, чтобы не иметь больше дела со «страной чудес» — Соединенными Штатами{1144}.

Если в начале первой пятилетки средства массовой информации твердили, что идеальный инженер должен думать, действовать и выглядеть как американец, то с 1931 г. подобное представление уступило место портрету иностранца, путающегося под ногами и совершенно не вписывающегося в советскую действительность. В сознании советских инженеров запечатлелся в основном последний из двух образов. При этом и коммунисты, и более критически настроенные инженеры в равной мере демонстрируют советский патриотизм и неприязнь к иностранным коллегам. Гордость пионеров и родоначальников советской промышленности не допускала, чтобы их наставляли, опекали и водили на помочах чужаки. Постоянное присутствие всезнающих надзирателей со стороны противоречило их претензиям на способность самостоятельно справляться с любыми кризисами и находить новые решения. Советские инженеры рисуют на иностранцев такие же злые карикатуры, что и газеты тех лет: они изображают никчемных, заносчивых фатов, думающих только о достатке и комфорте. В результате иностранные инженеры наделяются теми же чертами, за которые раньше клеймили старую русскую интеллигенцию. Иностранец перестает быть демократичным американцем без пиджака, держащимся на равных с рабочими, и превращается в бесчувственного капиталиста. Иностранцы гонятся за наживой, отбывают службу по инструкции, утаивают от русских новейшую технику; советские же ИТР борются за идею, относятся к своему делу с энтузиазмом и играют открытыми картами. Противопоставляя себя иностранцам, советские инженеры лишний раз подчеркивали собственную индивидуальность и при этом действительно в значительной мере идентифицировали себя с идеалами, внедряемыми пропагандой. Постоянный комплекс неполноценности в сравнении с заграницей, с одной стороны, рождал в них высокомерие и шовинизм по отношению к иностранцам, а это, с другой стороны, укрепляло их веру в советские идеалы и цели.

Однако именно эта вера начинала колебаться, когда инженеры, надолго приезжавшие в США, подвергались влиянию совсем иной культуры, мобильности и свободы. В такой ситуации им стоило больших усилий не изменить затверженным некогда истинам и не уверовать в «американский образ жизни». Необходимо отметить, что и Логинов, и Чалых, и Федосеев вернулись в СССР: даже Федосеев на тот момент чувствовал слишком прочную связь с советской системой, и до разрыва с ней ему было еще далеко.

Рассказы троих путешественников по Америке сильно напоминают статьи инженеров, печатавшиеся в 1935-1936 гг. в газете «За индустриализацию». Воодушевленные своими зарубежными командировками, они вновь подняли на щит образ американца — идеального инженера. В этих статьях изображение заграницы, видимо, не контролировалось сверху, инженеры создавали его самовластно и независимо от установок советского руководства. Хотя партия и правительство сами выдвинули лозунг «Строить американскими темпами» и допустили положительные отзывы об иностранцах в русле легитимной «критики и самокритики» отечественной экономики, здесь в известном смысле можно говорить об утрате контроля. Частичное присвоение инженерами права на суждения и дефиниции оказалось для них крайне опасным и в конечном счете довело до беды. Ситуация, сложившаяся накануне Большого террора, напоминает преддверие культурной революции. В обоих случаях инженеры как будто эмансипировались настолько, что осмелились формулировать и делать достоянием гласности самостоятельные мнения, расходящиеся с мнением партии и правительства. Американизм, который исповедовали инженеры в 1935-1936 гг., лишь внешне был связан с официальной пропагандой американизации советского народного хозяйства. По сути, хозяйственники и специалисты, возможно, помимо своей воли и не отдавая себе в том отчета, объявляли о банкротстве отечественных экономических механизмов и технического образования и превращали американскую систему в «икону», вознося ее на недосягаемую высоту

V. МАТЕРИАЛЬНОЕ СНАБЖЕНИЕ И РАЗВЛЕЧЕНИЯ

1. Привилегии для элиты

В то самое время, когда поднялась вторая волна американизма, когда инженеры в газетных статьях не могли скрыть восхищения Соединенными Штатами, партия и правительство решили обратить особое внимание на удовлетворение материальных и культурных потребностей своих инженеров{1145}. Период 1934-1936 гг. называют «золотыми годами» — многим людям тогда казалось, что террор и голод навсегда ушли в прошлое, что теперь можно свободнее говорить и лучше жить. Об этом как будто свидетельствовали упразднение ОГПУ в 1934 г. (точнее, его включение в состав НКВД), отмена продовольственных карточек осенью 1935 г. и принятие в 1936 г. новой конституции, обещавшей советским гражданам права и свободы. Сталин объявил: «Жить стало лучше, жить стало веселее»{1146}.

Отправной точкой переориентации с великих строек и государственных интересов на индивида и его потребности послужила реабилитация в 1931 г. старых инженеров. Теперь Сталин собирался не только дать им права, но и «проявлять максимум заботы» о них{1147}. В декабре 1934 г., выступая перед металлургами, он подчеркнул: «Надо беречь каждого способного и понимающего работника, беречь и выращивать его. Людей надо заботливо и внимательно выращивать, как садовник выращивает облюбованное плодовое дерево»{1148}. Официально Сталин провозгласил новую политику 4 мая 1935 г., выдвинув в качестве программы правительства лозунг «кадры решают всё»: «Раньше мы говорили, что "техника решает всё"… Но этого далеко и далеко недостаточно. Чтобы привести технику в движение и использовать ее до дна, нужны люди, овладевшие техникой… Техника без людей, овладевших техникой, мертва… Вот почему упор должен быть сделан теперь на людях, на кадрах, на работниках, овладевших техникой. Вот почему старый лозунг "техника решает всё" должен быть теперь заменен новым… лозунгом о том, что "кадры решают всё" В этом теперь главное»{1149}.

Партия начала все более открыто подчеркивать особую роль инженеров в восстановлении промышленности и строительстве нового общества, а также признавать законность их претензий на соответствующее их труду вознаграждение{1150}. Конец первой пятилетки и начало второй ознаменовались сменой примата промышленности и техники на примат благосостояния людей и смещением акцента с рабочего, представлявшего собой фундамент Советского Союза, на инженера как на главный столп социалистического строительства.{1151} Чтобы задобрить инженера и привязать его к новому государству, была разработана целая система наград и поощрений для инженерно-технических работников. Наркомтяжпром учредил всесоюзную «доску почета», на которую заносились имена заслуженных инженеров, таких, например, как Б.Е. Веденеев и А.В. Винтер. Газеты и журналы завели рубрики типа «ИТР должны знать своих выдающихся сотрудников»{1152}, «Советские ИТР должны стать лучшими в мире»{1153} или «Страна должна знать своих лучших командиров»{1154}, где помещали биографии и портреты героев социалистического строительства, в том числе, кстати, и А.С. Яковлева{1155}. Своего апогея кампания публичного прославления инженеров достигла в 1935 г., когда газета «За индустриализацию» на первой странице каждого номера печатала фотографии наркома Орджоникидзе с группой специалистов, удостоившихся звания «лучших инженеров тяжелой промышленности»{1156}.

Государство старалось не только отметить заслуги инженеров, повысить престиж их труда, но и поддержать их материально. Партия требовала проявлять «максимум заботы и внимания к инженерно-техническому персоналу как старой школы, так и нового поколения». Она официально поставила себе целью создать стимулы, которые побуждали бы ИТР внедрять новые производственные методы, проводить рационализаторские мероприятия и улучшать качество продукции{1157}. На смену политике уравнения рабочих и инженеров пришел принцип: «Труд должен вознаграждаться». «Было бы бесчеловечно требовать жертв во имя "общего" блага, включая мещан и тунеядцев… Мы, авангард боевого пролетариата, зовем к борьбе за лучшее будущее, но плоды усилий, риска, жертв в первую очередь принадлежат тем, кто трудился больше и лучше. Изобретателю, ударнику — лучший кусок. Герою — награду и премию… Строить социализм ради обещания лучшего будущего для внуков — бессмысленно. Без "интереса" ничего не выйдет», — заявила газета Наркомтяжпрома в апреле 1931 г., в первый раз заговорив о проблемах и дискриминации технического персонала. В нескольких строчках она ярко обрисовала катастрофическое положение с материальным обеспечением инженеров: «Столовая — "на базе частного рынка" — Места на курорты? — "Сами раздобудут!" — Жилища? — "Живут похуже!"»{1158} Читатели впервые узнали, что в некоторых местах считается «дурным тоном» давать инженеру квартиру или предоставлять в его распоряжение лошадь. Пора прекратить ущемлять специалистов, писали газеты: «Пусть специалист ездит на автомобиле, если заработал на него, и в снабжении специалисту должны полагаться все льготы, которые получает квалифицированный пролетарий»{1159}. Статья под заголовком «Окружим заботой и вниманием командиров промышленности!» требовала: «ИТР — жилье, курорты и потребительские товары наравне с рабочими промышленности! Призвать к порядку органы юстиции, которые напрасно и самоуправно беспокоят инженеров»{1160}. 1 августа 1931 г. правительство утвердило обширный перечень мер, призванных улучшить положение инженеров. Наряду со льготами для детей специалистов при поступлении в вузы и защитой от уголовного преследования к ним в первую очередь относились меры по улучшению условий жизни. Инженеры отныне не только имели право на продовольственные карточки той же категории, что и промышленные рабочие, — к их услугам предоставлялись спецстоловые и закрытые распределители продуктов питания и дефицитных товаров{1161}. В правах на получение жилья, путевок в санатории и дома отдыха их также уравняли с рабочими{1162}. Существовавшая еще со времен нэпа Центральная комиссия по улучшению быта ученых (ЦеКУБУ) была преобразована в Комиссию содействия ученым (КСУ){1163}, которая обеспечивала представителей интеллигенции специальными пайками{1164}. Таким образом, речь уже шла не просто о равенстве с рабочими — элите сознательно давали преимущества.

а) Оплата труда

В 1931 г. радикально изменился принцип оплаты труда инженеров: им стали платить «по труду», т. е. при небольшой базовой ставке начисляли высокие премии за выполнение плана и соблюдение сроков. Подобная система должна была стимулировать энтузиазм инженеров, побуждать их к ударничеству и сверхурочной работе{1165}. Печать проповедовала, что каждый инженер должен получать столько, сколько приносит пользы{1166}. Пропагандировавшееся раньше равенство заработной платы Сталин теперь ругал, называя «"левацкой" уравниловкой»: «Уравниловка ведет к тому, что квалифицированный рабочий вынужден переходить из предприятия в предприятие для того, чтобы найти, наконец, такое предприятие, где могут оценить квалифицированный труд должным образом»{1167}. С уравниловкой, стирающей «грань между хорошей и плохой работой», надлежало отныне «покончить». XVII съезд партии в 1934 г. постановил «перестроить тарифы оплаты труда таким образом, чтобы стимулировать работу непосредственно в цехе, на участке, в производстве»{1168}. Наивысший уровень зарплаты предусматривался для ИТР, занятых в металлургии, угольной промышленности и машиностроении{1169}. Вопреки тенденции все оформлять законодательно, оплата труда инженеров не была кодифицирована. Условия оплаты определялись коллективными договорами ИТС с администрацией предприятия{1170}. Таким образом, центр не регулировал жестко размер зарплаты, и в разных трестах он мог различаться. Средний месячный заработок инженерно-технического работника, занятого в крупной промышленности, вырос с 303 руб. в 1932 г. до 542 руб. в 1937 г. (см. таблицу). До 1932 г. инженеры и техники не выделялись в особую группу и причислялись к «служащим». Однако «Вестник инженеров и техников» объявил, что средняя зарплата ИТР с 1928 по 1932 г. повысилась на 47%, причем в угледобывающей промышленности — на 96%, в металлургии — на 82%, а в машиностроении — на 75%.{1171}

Средний заработок инженерно-технического работника в крупной промышленности (руб.){1172}

1932 — 303

1933 — 341

1934 — 379

1935 — 443

1936 — 518

1937 — 542

Заработок ИТР зависел не только от его личных трудовых достижений, но и от престижа отрасли. Так, в 1933 г. инженер, работавший в угледобывающей промышленности, которая пользовалась наивысшим приоритетом, получал в среднем около 640 руб. в месяц, а специалист кондитерской промышленности — около 280 руб., т. е. меньше половины от этой суммы{1173}.

Система оплаты по труду имела следствием постоянные жалобы инженеров ВМБИТ на несправедливые вычеты из зарплаты. Предприятия в принципе имели право при невыполнении плана платить меньше, но инженеры в этом случае могли претендовать на полную сумму, если план срывался не по их вине. Соответственно возникали споры между техническим персоналом, поддерживаемым юридическим отделом ВЦСПС, и работодателями, которые, пользуясь правилом, дающим некоторый простор для толкований, срезали зарплату инженеров ниже установленного законом минимума. Начальнику юридического отдела Гильдебрандту то и дело приходилось вмешиваться, ставя дирекции предприятий на вид, что хотя с 1936 г. за любую аварию можно было удерживать 5%, но из премии, а не из основного оклада{1174}. Таким образом, мера, задуманная как материальный стимул к труду, стала в руках предприятий инструментом для притеснения инженеров.

б) Проблемы снабжения

Улучшение снабжения инженеров также представляло собой неоднозначную меру, которую оказалось не так-то легко осуществить. ЦИК и СНК еще 13 мая 1930 г. приняли решение уравнять уровень снабжения инженеров и рабочих, 13 ноября СНК снова объявил, что ИТР имеют право на продовольственные карточки такой же категории, и 13 января 1931 г. правительство издало соответствующее постановление{1175}. Уже судя по тому, сколько понадобилось объявлений, можно понять, что распространение норм снабжения рабочих на инженеров встретило сильное сопротивление. В некоторых областях руководителей местных органов снабжения, ни в какую не желавших повышать нормы техникам, пришлось отдавать под суд. Но даже формальное признание прав ИТР на продовольственное снабжение по более высокой категории еще не означало, что специалисты действительно смогут ими воспользоваться. Рабочие представительства или администрация отказывались отпускать инженерам продукты, которых и без того не хватало, в большем количестве, чем раньше{1176}. Московское бюро продовольственных и промтоварных карточек спустя два месяца после обнародования постановления ЦИК все еще не выдавало инженерам новые карточки. Из разных городов и с предприятий поступали сообщения, что соответствующие инстанции придумывают все новые и новые условия обмена карточек, идущие вразрез с указаниями правительства{1177}. Районные снабженческие учреждения, не получив от областных ведомств дополнительных средств в обеспечение новых норм, бывало, совсем вычеркивали специалистов из своих списков{1178}. На Макеевском металлургическом заводе каждый инженер должен был сам бороться за повышение категории снабжения. Рабочие кооперативы смеялись над инженерами и взяли за правило выбрасывать из списков на снабжение не полюбившихся им специалистов{1179}. Рудзутак на XVII съезде партии в 1934 г. подтвердил, что лишение ИТР и их семей продовольственных карточек постоянно имеет место. В Краснодаре уполномоченный по снабжению заявил женам инженеров: «Ваши мужья идиоты, что пишут на меня. Я хозяин и знаю, что делаю. Закрою ларек, и все. Давал пол-литра молока детям, а теперь ничего не дам»{1180}. Из других мест сообщали, что дополнительные средства на улучшение снабжения инженеров направляются в общий котел и собственно к инженерам ни в каком виде не попадают.{1181} В Сталинске нормы снабжения 100 специалистов полгода не поднимали до уровня рабочих норм. Специальную столовую для них устраивать не стали под тем предлогом, что есть «более важные дела»{1182}. Снабженческие учреждения нередко заявляли ИТС, что те должны сами позаботиться об организации столовых, и тогда снабженцы возьмут их под свое начало{1183}. Господствовало мнение, будто специалисты так много зарабатывают, что ни в каком специальном снабжении вообще не нуждаются. На Кадиевском заводе сельхозмашин инженерам не отпускали овощи из собственных заводских совхозов, считая, что ИТР в состоянии покупать их на рынке{1184}. Дирекция строительства завода «Металлист» в Канавино отказалась внести инженеров в списки на получение овощей из садово-огородного хозяйства, отдавая их на милость спекулянтов. На этом же строительстве весной, когда там стояла грязь по колено, инженеров под угрозой лишения зарплаты заставляли уступать рабочим свои сапоги{1185}. В Керчи специалистов за пять месяцев пять раз вносили в списки снабжения по первой категории и столько же раз исключали оттуда. На многих предприятиях продолжали, как и прежде, снабжать ИТР по третьей категории, хотя должны были — как минимум по второй. Бывало, инженерам продавали по 180 руб. пальто, стоившие не больше 86 руб. В последнем случае, правда, виновных судили и приговорили к полугоду исправительных работ. «Инженерный труд» с торжеством писал, что прокуратура наконец взяла под свой контроль соблюдение постановления от 1 августа 1931 г. и будет возбуждать дела против проштрафившихся снабженцев. В Ленинграде прокуратура расследовала 200 жалоб от специалистов и по 90% из них приняла меры{1186}.

Поводом для протестов, нареканий и кампаний служили не только принципы снабжения инженеров, но и его качество. В особенности это касалось состояния столовых для ИТР. В столовых Краматорского завода не было ни стульев, ни столовых приборов, еду все время готовили одну и ту же, причем скверную. Завтрак вместо одиннадцати утра подавали в два часа дня{1187}. В статье под заголовком «Выходные для желудка» «Инженерный труд» бранил обычай закрывать столовые на субботу и воскресенье, несмотря на то что инженеры работают по выходным{1188}. Из Брянска писали, что столовая для ИТР у них размещается в нескольких чересчур тесных помещениях и систематически не получает продуктов, отпускаемых по карточкам, поэтому еда там дорогая и плохая. Инженерам приходится не меньше часа стоять в очереди, к тому же право питаться в этой столовой имеют всего 60 из 400 ИТР, в то время как туда постоянно ходят педагоги, врачи и артисты. Поскольку столовая при этом получала 7% прибыли вместо предписанных 2%, к делу подключился прокурор{1189}. На Сталинградском тракторном заводе в столовой для ИТР № 9 было полно грязи и тараканов, и вообще она находилась в «опасном для здоровья состоянии», но потом ее заново покрасили и сделали в ней гардероб{1190}. На этом фоне выгодно выделялась столовая Криворожстроя, где кормили вкусно, обильно и поддерживалась безукоризненная чистота{1191}

Наряду с основным снабжением инженеров КСУ занималась организацией закрытых магазинов для ученых и колхозов, которые работали только для них. В 1932 г. было создано 11 таких хозяйств, снабжавших своей продукцией закрытые магазины КСУ{1192}. В распоряжении одного из подобных сельскохозяйственных предприятий в Симферополе в 1934 г. имелись 1 200 га земли, 50 коров, 2 быка, 60 телят, 280 свиней, 260 поросят, 23 лошади, 23 вола, трактор, 5 га фруктового сада, куры, гуси и утки{1193}. Тем не менее В МБИТ сетовало, что магазинов для инженеров не становится больше, а уже существующие закрываются. Так, на Краматорском заводе число распределителей за один квартал сократилось с шести до трех{1194}. Разгневанные инженеры обращались в свой профсоюз, потому что не могли ничего купить на месте. Ближайший магазин, возмущался начальник 54-го участка треста «Свердловуголь» в Донбассе, ударник Могильнов, находится в двенадцати километрах. Чтобы его посетить, нужно заранее раздобыть лошадь, а не то придется весь путь проделывать пешком, тяжело нагруженным{1195}.

Несмотря на многочисленные трудности и недостатки, «Инженерный труд» объявил в годовщину выхода постановления об улучшении положения ИТР, что достигнуты большие успехи и постановление в основном выполняется. В Москве есть 14 закрытых продовольственных магазинов, обслуживающих 60 000 инженеров и членов их семей, а также 2 закрытых промтоварных магазина с 5 филиалами. 17 000 ИТР питаются в 6 городских столовых и еще 5 000 — в 18 ведомственных. В Донбассе существуют 33 закрытых магазина{1196}. В январе 1934 г. журнал отрапортовал, что за истекший период 32 московских ведомства, наркомата и предприятия устроили закрытые магазины для ИТР. Особенно прославился магазин № 2 в Охотном ряду, за первоклассный ассортимент товаров награжденный переходящим Красным знаменем{1197}.

Предоставление привилегий инженерам вначале вызвало борьбу между рабочими и местным начальством, с одной стороны, и инженерами — с другой. Поскольку для улучшения материального положения последних просто не хватало ни средств, ни продуктов, инженеры выиграли от новых мероприятий далеко не сразу.

в) Жилищный вопрос

С жильем дело обстояло так же, как с продовольствием и промтоварами: это был дефицитный товар, за который отчаянно торговались и состязались, норовя половчее обойти соперника на повороте. В 1929 г. «Инженерный труд» писал, что из-за нехватки жилья инженеры не могут как следует сосредоточиться на работе. 85% ИТР имеют меньше 9 кв. м жилплощади на человека. Две комнаты на трех-четырех человек уже считаются роскошью{1198}. Два года спустя, в 1931 г., правительство насчитало 72 000 нуждающихся в жилье ИТР. К таковым относились 25-30% всех инженеров в западной части Советского Союза, 50% — в Средней Азии и более половины ИТР в Восточной Сибири, Артемовском районе и других отдаленных местностях{1199}. Намереваясь одним ударом вырваться из тисков дефицита, ЦК и Совнарком представили в марте 1932 г. проект века — программу строительства в 1932-1933 гг. в 67 городах 102 домов для ИТР на 11 500 квартир{1200}. Позже план увеличили до 106 домов и 11 700 квартир. Каждая квартира должна была состоять из 3 или 4 комнат общей площадью от 47 до 65 кв. м, в домах предусматривались центральное отопление, водопровод, канализация, электричество, ванные, лифт, телефон, радио и т. д.{1201} Пресса уверяла, что скоро все инженеры будут жить в таких комфортабельных квартирах. Президиум ВМБИТ обещал при распределении квартир не забывать о женщинах-инженерах{1202}. «Инженерный труд» в 1935 г. в «репортаже» с новоселья инженера Кнереля, своими рацпредложениями сэкономившего государству 600 000 руб. в год, подробно описал, какой представлялась жизнь инженера в советской квартире. Новое здание предназначалось для заслуженных советских граждан и так и называлось: «Дом заслуженных специалистов». Здесь жили капитан «Челюскина» Воронин, директор завода им. Сталина Пешкин, инженер-орденоносец Бычков, лучшие инженеры завода «Нордкабель», победители всесоюзного соревнования Старковский и Дрейзен, профессора Поздюнин и Медовиков. Короче говоря, здесь в просторных, светлых комнатах жила элита нового государства. Комнаты были по всем правилам искусства оклеены обоями и отделаны декоративным багетом, имелись центральное отопление, ванная, телефон, кухня, встроенные шкафы и мусоропровод. Жильцы не подходили к дому пешком, а подъезжали на машине, поскольку большинство из них получили в качестве премии легковые автомобили{1203}. С таким же энтузиазмом пресса сообщала об окончании строительства монументального девятиэтажного дома для специалистов легкой промышленности в Москве, на набережной возле Большого Устьинского моста, украшенного мрамором, колоннами, тяжелыми дубовыми дверями. Для инженеров Центрального аэрогидродинамического института (ЦАГИ) появилось внушительное здание на ул. Бакунина, для работников автозавода им. Сталина построили целый поселок, огромный «жилкомбинат» вырос на Дорогомиловской набережной. Для инженеров и их благополучия делается всё, твердили газеты, рассказывая, как секретарь МГК ВКП(б) Л.М. Каганович лично настоял, чтобы архитектор Вайнштейн сделал во всех квартирах балконы, от которых тот хотел отказаться по эстетическим соображениям{1204}.

Рис. 15. Дом ИТР в Саратове, построенный в 1930-х гг. (фотография сделана в 1997 г.). Из-за острой нехватки жилья ЦК и Совнарком в марте 1932 г. выступили с программой, предусматривавшей строительство в течение двух лет 102 домов с 11 500 квартирами специально для инженеров и техников в 67 городах. Параллельно с этим инженеры начиная с 1920-х гг. вступали в строительные кооперативы, которые приобретали, ремонтировали или строили дома. Снимок из личного архива

Великое искусство репортажа заключалось в том, чтобы немногие успехи и престижные проекты представлять как победу по всему фронту. «Инженерный труд» в 1934 г. с гордостью сообщал, что в 1932 г. дома для ИТР были построены в 35, в 1933 г. — в 47 и в 1934 г. — в 69 городах, не сопоставляя эти цифры с потребностью в жилье{1205}. Руководитель Ленинградского областного бюро инженерных секций Фридляндский в 1934 г. рапортовал, что в Ленинграде инженерно-техническим работникам на текущий момент выделено более 300 комнат общей площадью 4 500 кв. м и 115 квартир площадью 5 500 кв. м{1206}. Даже если эти цифры соответствовали действительности, для такого города, как Ленинград, где каждый второй инженер не имел подобающих жилищных условий, 300 комнат и 115 квартир — очень мало. Наконец, в 1938 г. «Вестник инженеров и техников» объявил, что план по строительству 102 домов на И 500 квартир в 70 городах выполнен и, кроме того, в 1937 г. построены дополнительно еще 4 000 квартир{1207}. О том, что результаты жилищного строительства оказались далеко не удовлетворительными, свидетельствуют данные ВМБИТ, указывавшего, что в 1933 г., по истечении половины двухлетнего срока, было израсходовано уже 44% кредитов на 21 млн. руб., а программа выполнена всего на 8%. В 1933 г. на 71% бюджета (39 млн. руб.) удалось сделать только 40,3% от запланированного. При этом новоселы смогли въехать лишь в 129 квартир. Несколько лучше выглядела картина в 1934 г., когда выполнение 66,1% плана поглотило 86,5% бюджета, или 61,8 млн. рублей{1208}.

Если не говорить о «заслуженных» инженерах, то ситуация с жильем не особенно изменилась, как вынужден был признать Рудзутак на XVII съезде партии в 1934 г.{1209} Завод ХЭМЗ в 1931-1932 гг. совсем не строил жилья ИТР, хотя государство выделило ему на это деньги{1210}. На стройках Магнитогорска более 65% новоприбывших инженеров дольше месяца ютились где попало, и только 61% жил в помещениях, приспособленных для зимы. В Донбассе даже руководящим работникам не давали отдельных квартир, а специалистов там порой селили по четыре семьи в одну комнату{1211} Неутешительные сообщения поступали со Златоустовского завода: инженер Черемисин пять раз переезжал с места на место и так и не получил своей комнаты; тов. Шпырев два с половиной месяца провел в набитой битком проходной комнате в «доме приезжих»; тов. Аполонову пришлось разместить семью в чулане возле туалета{1212}. В Бежице из 400 ИТР удалось обеспечить жильем лишь 80, в Брянске оставались без квартиры 25 инженеров, в Вязьме 35, а в Смоленске 50 специалистов не имели своего угла. Как часто бывало при проблемах со снабжением, и здесь к делу подключилась прокуратура{1213}. Чрезвычайное положение сложилось на Сталинско-Макеевском электрозаводе, где инженеры спали на столах, потому что администрация не потрудилась обеспечить их хотя бы койками{1214}. Соответственно потоком шли жалобы. Инженер А. X. Кудисов рассказывал, что, когда он, поступая на работу, потребовал квартиру для себя и беременной на последнем месяце жены, начальник шахты только посмеялся над ним: «Не будьте аристократом! У меня в кармане готовых квартир нет»{1215}. Однако настоящие неприятности начались после того, как Кудисову все-таки удалось сменить выделенную ему комнату с «мириадами клопов» на квартиру. Парторганизация и профком шахты, которым не понравилось, что трест дал ему квартиру через их голову, превратили его жизнь в ад, и в конце концов Кудисова исключили из профсоюза.

Многие инженеры пытались найти выход из положения собственными силами: уже с конца 1920-х гг. стали появляться инженерные строительные кооперативы (инжкоопстрой), строившие, приобретавшие и ремонтировавшие дома. В Киеве 60 железнодорожников в 1926 г. основали такой кооператив, намереваясь за год-два возвести пятиэтажный дом на 40 трех- и четырехкомнатных квартир. И в Ростове-на-Дону образовался кооператив, построивший пятиэтажку на 26 квартир, а еще одно товарищество приобрело участок земли, на котором 57 его членов также планировали строительство пятиэтажного жилого дома{1216}. Взяв новый курс в политике относительно инженеров, государство стало поощрять эти кооперативы и даже поддерживать их деньгами. В 1931 г. они получили 10, а в 1932 г. — 20 млн. руб. на приобретение стройматериалов. Если в 1931 г. существовало всего пять таких кооперативов с 2 500 членами, то уже в 1932 г. их число выросло до 71, число входивших в них ИТР превысило 35 000 чел., а находившийся в их распоряжении капитал составил в общей сложности 30 млн. руб.{1217} В харьковский кооператив, построивший дом в 1932 г., входили 2 000 инженерно-технических работников{1218}. В Свердловске горсовет принял решение о строительстве в 1932 г. пяти 50-квартирных жилых домов для ИТР, в финансировании которого участвовали кооперативы{1219}. ИТР завода «Красный экскаватор» приобрели коробку жилого дома, три года стоявшего недостроенным, и завершили отделочные работы{1220}. Правда, все подобные проекты сталкивались с теми же проблемами, что и любая другая стройка: дефицитом, воровством и произволом местного начальства. Материалы, посылавшиеся для строительства дома ИТР в Грозном, регулярно исчезали в Ростове, не доходя до тех, кому предназначались. Горсовет выделил под строительство участок земли, но не позаботился куда-либо переселить с него прежних жителей{1221} Несмотря на официальное признание жилищных кооперативов, местные власти все время пытались прибрать их дома к рукам. «Частная собственность» инженеров, чаще всего находившаяся в отличном состоянии, поскольку инженеры сами над ней трудились, будила зависть и многим представителям городской администрации казалась легкой добычей. В 1934 г. 26 ИТР «Оргэнерго» в отчаянии написали Сталину, потому что облисполком конфисковал приобретенный их коллективом дом в пользу военного ведомства. Раньше эти инженеры ютились в тесных комнатенках, нередко деля одну кровать на двоих, поэтому покупка дома на 25 квартир стала для них «большим событием», которому они «безмерно» радовались. Они заплатили за него 104 000 руб. и еще 75 000 руб. потратили на ремонт. А по завершении работ вмешались городские власти и отдали 19 квартир военным. Мало того — из оставшихся квартир инженеров тоже выгнали с помощью армии и милиции, не дав им никакого другого пристанища. Квартиры взламывались в их отсутствие, все пожитки выбрасывались на улицу, и освобожденные помещения тут же занимали военные. Пострадавшие жаловались Сталину, что их делом до сих пор не заинтересовались ни горсовет, ни прокуратура, ни наркомат, ни газета «За индустриализацию{1222}. 612 инженеров — членов кооператива «Ударник ИТР» обратились к председателю Совнаркома Чубарю при схожих обстоятельствах. У них грозили отобрать дом по решению арбитражного суда, потому что он якобы построен на государственные средства. Они уверяли, что больше пяти лет посвящали этому проекту все свое время и отдавали все деньги на строительство здания, которое у них теперь оспаривают{1223}. Объединение «Локомотив» жаловалось в 1936 г. председателю В МБИТ, что суд заставил его освободить восемь купленных в 1931 г. деревянных домов и отдать их, ничего не получая взамен, городской администрации, которая добивалась этого с 1932 года{1224}.

Что бы ни гласили предписания и лозунги, инженеров то и дело выдворяли не только из кооперативных, но и из государственных квартир. Инженеры из Эривани сообщали, что их жилищные условия постоянно ухудшаются, поскольку старых домов сносят больше, чем строят новых, а жильцов при этом переселяют или подселяют к кому-нибудь. Активист и ударник Абагьян в результате принудительного переселения потерял три четверти жилплощади. Его новое жилище оказалось не только тесным, но и таким ветхим, что ему посоветовали половину вещей хранить в другом месте, дабы не перегружать несущие конструкции. Так, глядишь, скоро и гостей к себе не велят приглашать, а не то полы провалятся, возмущались эриванцы{1225}. Особое внимание привлек к себе случай, когда инженеров-железнодорожников выгнали из общежития, чтобы превратить его в административное здание. ИТР переселили в дом, настоятельно нуждающийся в ремонте, без канализации, без отопления и с дырявой крышей. Только после протестов в «Правде» общежитие было специалистам возвращено{1226}. Уезжая в командировку, инженер не мог быть уверен, что, вернувшись, найдет свою комнату в целости и сохранности. Бывало, соседи или начальство за это время отхватывали от нее кусок, иногда даже кухню{1227}. В документах ВМБИТ есть, например, дело инженера Колесникова: соседи, пока он отсутствовал, сломали стену, отделявшую их от его третьей комнаты, дверь из этой комнаты в его квартиру заделали и кого-то там поселили{1228}. «Инженерный труд» сообщал, что в Днепропетровске жилуправление в отсутствие инженера Рубиновича вышвырнуло из квартиры его жену. И у инженера Трошина комнату, где он проживал с женой и двумя детьми, отобрали, когда семьи не было дома{1229}. Инженеры как ученые имели право на дополнительную площадь под кабинет или библиотеку, но у них часто ее оспаривали{1230}. К примеру, инженер Бойко, которому полагалась дополнительная площадь, попал под суд за незаконное присвоение помещений{1231}. Огромную проблему представляла не только нехватка жилья, но и его качество{1232}. Состояние квартир, где жили ИТР Краматорского завода, констатировало ВМБИТ, не выдерживало никакой критики: ни водопровод, ни канализация, ни даже общий туалет во дворе не действовали. Из-за отсутствия угля для отопления в квартирах стояла температура ниже нуля{1233}. В основном именно новостройки представляли собой печальную картину, поскольку часто сдавались в эксплуатацию с недоделками, а халтура в строительстве стала повседневным явлением{1234}. Специалист Макеевского металлургического завода Нелепов жил в наполовину недостроенном доме, где полы вздувались волнами, окна не закрывались, стены облезали, крыша протекала, туалет был во дворе, а мусорных баков не имелось вообще. Газета Наркомтяжпрома даже не особенно ругала тов. Базилевича, который, промучившись шесть месяцев в таких условиях, на шесть дней забастовал{1235}. Дом ИТР завода им. Калинина со 180 квартирами на 500 чел. уже при его приемке имел много недостатков, и через год после официального окончания строительства там все еще не сделали отопление{1236}. Секретарь Брянского МБИТ Сайко обращался в Центральную комиссию по строительству жилья для специалистов, к председателю ВМБИТ Прокофьеву и в наркомат, призывая ни в коем случае не допускать приемки и заселения домов с недоделками, поскольку недостатки, существующие на момент сдачи дома, как правило, в дальнейшем никто не исправляет. Он приводил в пример дом в Брянске, где так и не оборудовали котельную и жителям, по-видимому, предстояло навсегда остаться без горячей воды{1237}. Впрочем, даже если правительственная комиссия отказывалась принять дом, желаемого результата это не приносило, чему свидетельство — история дома специалистов в Иваново. Хотя он не был принят, в условиях острой нехватки жилья ИТР туда все-таки въехали и теперь страдали от усугубляющихся со временем строительных дефектов, писали жалобы и не получали от властей ни денег, ни стройматериалов, поскольку дом считался «готовым». Плохое качество малярно-штукатурных работ в этом здании стало объектом сатиры в печати: в Иваново, дескать, появились странные люди в заляпанных известью костюмах; когда их спрашивают, кто они, выясняется, что это «избранные представители науки и техники», вселившиеся в новый дом специалистов, где со стен осыпается штукатурка. Кроме того, там дымили печи и не работала вентиляция. Из ста квартир только в тридцати установили ванны и только в двадцати двух положили паркет{1238}. Не лучше обстояло дело и с меблировкой: в квартирах часто отсутствовало самое необходимое, а руководство отказывалось выделять инженерам деньги на покупку хотя бы кровати, стола и стула{1239}. Наконец, существовала еще одна весьма распространенная и постоянно обсуждавшаяся проблема. Инженеры нередко жили очень далеко от работы и, за неимением транспорта, вынуждены были одолевать несколько километров пешком{1240}.

Жилищный дефицит в 1930-е гг. являлся вечной проблемой, об этом свидетельствуют несчетные жалобы и сетования инженеров, поступавшие во ВМБИТ{1241}. Роскошные квартиры доставались лишь небольшому слою самых заслуженных инженеров.

г) Путевки

В 1931 г., когда был взят курс на реабилитацию инженеров и удовлетворение их материальных потребностей, речь шла, наконец, не только о самом необходимом, но и о таких дополнительных льготах, как курортные путевки. До 1931 г. гостиницами и домами отдыха ведало главным образом Центральное курортное управление (Центркурупр), которое предпочитало награждать путевками промышленных рабочих. В 1931 г. получили путевки около 16 000 инженеров, т. е. 14,5% всех технических специалистов СССР. У самих ИТС домов отдыха было ничтожно мало — по три у металлургов и железнодорожников и один у секции инженеров сельского хозяйства{1242}. После того как с инженеров и их материальных потребностей сняли опалу, профсоюзу удалось добиться от Центрального управления выделения ему собственного фонда путевок только для ИТР, так что в 1932 г. последним досталось 107 000, а в 1933 г. — 135 000 путевок{1243}. КСУ в 1932 г. приняла от ЦеКУБУ шесть домов отдыха, в целом на 500 мест, в Кисловодске, Петергофе и других городах; кроме того, Комиссия содействия ученым устроила шесть санаториев на 645 мест в Ессентуках, Сочи и прочих курортных местах. Таким образом, она могла предоставить в общей сложности 1145 мест. В придачу для инженеров создавались турбазы и палаточные лагеря на Кавказе, в Заполярье, на Оке{1244}. Наркомат транспорта обещал выделить 5 млн. руб. еще на три санатория для железнодорожников, от Центрального управления социального страхования (Цустрах) также потребовали 5 млн. руб. на дополнительные курортные учреждения{1245}. Для обеспечения ИТР путевками в обязательном порядке организовывались кассы взаимопомощи инженеров, которые в 1931 г. были унифицированы и подчинены профсоюзам{1246}.

Поначалу, однако, здесь, так же как в снабжении продуктами и жильем, развернулась борьба. Многие страховые кассы, отвечавшие за распределение и оплату курортных путевок, не желали ставить ИТР на одну доску с рабочими. В 1931 г. на заводе в западной части страны из семисот ИТР только один инженер получил путевку, за которую ему пришлось заплатить самому{1247}. В Сталинске завком отказывался выделять инженерной секции места в домах отдыха, и даже из тех семидесяти инженеров, которые, по заключению врачей, настоятельно нуждались в санаторном лечении, путевки дали лишь четырнадцати{1248}. Завод им. Карла Либкнехта, распределяя 577 путевок, выделил на 329 своих ИТР всего две. Завод «Красная звезда» в Зиновьеве, имея в своем распоряжении 979 мест в санаториях и домах отдыха, решил, что ни один из 335 его инженеров и техников в них не нуждается. О том, что инженеров обходят при распределении путевок, сообщали и с Днепропетровского мостостроительного завода, и с Рыбницкого сахарного завода, и с одного молдавского свинцового завода{1249}. Даже после решительных перемен 1931-1932 гг. путевки инженерам доставались с трудом{1250}. В особенности это касалось инженеров-женщин. В 1934 г. ВМБИТ сочло необходимым официально указать, что при распределении путевок, так же как при предоставлении квартир, должны учитываться права женщин и для них следует резервировать от 15 до 20% мест{1251}. Достоянием гласности стала история ударницы-инженера Ольги Афиногеновны Барабановой: товарищи из месткома и МБИТ не только высадили ее из поезда на Севастополь, но и отобрали у нее проездные документы{1252}.

Помимо распределения немногочисленных путевок, вызывало нарекания и состояние многих гостиниц и санаториев. Из Кисловодска писали, что «отнюдь не капризные гости» все время находят там поводы для жалоб. На обед каждый день дают борщ, невкусную вяленую осетрину и горький компот. Медицинское обслуживание оставляет желать лучшего: одному пациенту пришлось ждать назначенную ему ванну до полуночи. В комнате отдыха постоянно шум, потому что инженеры режутся в бильярд, невозможно ни «Правду» почитать, ни в шахматы сыграть. По вечерам — никакой культурной программы. Очень не скоро администрация додумалась устраивать экскурсии и волейбольные матчи{1253}

Подобно комфортабельным квартирам, путевки на курорты и в дальнейшем оставались редкой роскошью.

2. «Культурность»

Начиная с середины 1931 г. фокус общественного внимания медленно, но верно смещался в сторону «частной жизни»{1254}. В середине 1930-х гг. главным предметом обсуждения стало не только то, как новый человек работает (разумеется, ударно), но и то, как он одевается, как воспитан, как проводит досуг. Печать демонстрировала картинки новой советской жизни с инженером в главной роли: инженер в новой квартире, инженер на отдыхе, инженер, играющий в теннис, инженер в кругу семьи, инженер под новогодней елкой. «Мещанство», обличавшееся в 1920-е и в начале 1930-х гг., теперь на все лады превозносилось как «культурность». Вера Данхем и Шейла Фицпатрик назвали это «большой сделкой»: новой элите открывали доступ к благосостоянию и роскоши, квартирам и дачам в обмен на политическую лояльность{1255}. Но речь шла не просто о реабилитации буржуазности. Партия и правительство пытались, скорее, перекодировать ценности, над которыми раньше издевались. Светлана Бойм сформулировала тезис: «Культуризация есть способ трансляции идеологии в повседневность»{1256}. И действительно, партийная идеология смешивалась с «мелкобуржуазными» нормами поведения в надежде, что, охотно принимая «культурный» стиль жизни, люди «проглотят» связанное с ним политическое послание и запечатлеют его в своем сознании. Эту взаимосвязь отражает слово «культурность», которое практически не поддается переводу. «Культурность» являлась всеобъемлющим понятием, означавшим и чистоту на заводском дворе, и уход за собой, и посещение концертов классической музыки. В этом новом концепте уровень промышленного развития, с одной стороны, сочетался с хорошими манерами — с другой, и высокой культурой — с третьей. Кампанию середины 1930-х гг. за «культурность» можно трактовать как процесс цивилизования по-сталински, в ходе которого партия добивалась симбиоза марксистско-ленинской идеологии с умением вести себя за столом и ей удалось успешно соединить Сталина с Пушкиным{1257}. Благодаря такому приему социализм стал понятнее для народа, а общественность начала интересоваться «личным»{1258}. По словам Эрвина Зинко, жившего в Москве с мая 1935 по апрель 1937 г., опросы среди населения показали, что оно устало от пропаганды. Анкетирование молодежи засвидетельствовало, что ей больше всего нравятся герои американских детективов и триллеров{1259}. Партия и государство уступили стремлению населения в самом буквальном смысле этого слова. «Пропаганда», впрочем, никуда не делась, она просто искала теперь новые формы и поле деятельности. В сфере досуга и развлечений партия обнаружила совершенно нетронутую целину и принялась ее возделывать. Одновременно в 1934-1936 гг. наводился последний глянец на нового человека. Он уже доказал, что умеет работать и является коммунистом. Теперь ему предстояло научиться правилам игры на другом поле. Зинко и Менерт, побывавшие в Москве в те годы, оба рассказывают о событиях, которые, по их мнению, послужили катализаторами для кампании за «культурность». Клаус Менерт вспоминает: «Однажды, году в тридцать четвертом, я прочел в одной из московских газет заметку о том, как товарищ нарком тяжелой промышленности Орджоникидзе проводил заседание, на которое были приглашены директора и главные инженеры со всей страны. Начало заседания, говорилось в заметке, несколько задержалось, потому что товарищ нарком отправил одного из присутствовавших инженеров обратно в гостиницу, чтобы тот побрился и надел чистую рубашку с галстуком. Эта заметка произвела революцию в стиле жизни».{1260} Отныне разрешалось демонстрировать свое преуспеяние. Снова вошел в моду фрак, и зарубежные журналисты, являвшиеся на прием «просто» в смокинге, по словам Менерта, попадали в неловкое положение. Эта «одежная революция» совершилась зимой 1934-1935 гг.: «В то время наши русские друзья украдкой просили дать им посмотреть иностранный журнал мод»{1261}. Зинко вспоминает в качестве катализатора движения за «культурность» другой случай. Делегация советских офицеров осрамилась на званом ужине в Анкаре: офицеры, единственные из гостей, не умели танцевать. Сталин тут же распорядился организовать в Советском Союзе уроки танцев{1262}. Правда все это или байки — неважно, главное, что оба автора передают свое впечатление о том, какие темы внезапно стали волновать общественность, вытесняя собой другие. В СССР действительно снова были допущены джаз и западные танцы вроде фокстрота, сразу завоевавшие большую популярность{1263}. Как и во времена культурной революции, одежда приобрела политическое значение. «Советским» или «социалистическим» слыл аккуратный внешний вид. Новому советскому инженеру надлежало всегда быть свежевыбритым и носить чистую белую рубашку Грязная одежда и черная кайма под ногтями (ранее важный признак пролетариата) более не считались допустимыми в общественных местах{1264}. На прилавках появились прогулочные трости и крахмальные белые воротнички; открылись даже ювелирные магазины, правда, с весьма скудным ассортиментом{1265}.

Благосостояние в эти годы превратилось в показатель успехов Советского Союза. Чем лучше жилось людям, тем дальше, следовательно, он продвинулся на пути к коммунизму. В своей речи перед стахановцами 17 ноября 1935 г. Сталин объявил, что цель всех усилий — «сделать наше советское общество наиболее зажиточным» в мире. Социализм он трактовал как стадию, на которой каждый может потреблять столько, сколько заслужил своим трудом на благо общества, коммунизм же, по его словам, означал такую ступень развития, когда потребительских товаров будет в избытке для всех{1266}. Сформулированное им кредо социализма гласило: «От каждого — по способностям, каждому — по труду»{1267}. Сталин не только санкционировал ориентацию на частную жизнь, но и заложил основу культа избранных. В соответствии с новой логикой, по которой жизнь в СССР в целом стала лучше, но равные права на ее радости и блага имеют не все, учреждалась и оправдывалась четкая иерархия. Тот, кому не пришлось вкусить от якобы достигнутого благосостояния, должен был спросить себя, достаточно ли он сделал для строительства социализма. Культ «заслуженных», «счастливых обладателей привилегий» шокировал Зинко, который поверить не мог, что пролетарская «Правда» способна теперь прославлять богатых и восторгаться, когда кто-то получал новое платье, новое зимнее пальто, швейную машинку или диван{1268}.

а) Организация досуга

Организация досуга стала одной из новых ключевых тем в печати. Интерес к отдыху инженера обосновывался тем, что он обязан быть на работе в наилучшей форме, а восстановить форму может только в свободное время. Поэтому от инженеров требовали проводить часы досуга «культурно», отдыхать и развлекаться цивилизованно и осмысленно. ИТР теперь рассматривался не только как технический специалист, но как разносторонний человек, который должен помимо техники разбираться в искусстве, литературе и музыке. Походы в театр или на концерт стали для него обязательными. Эти требования касались только мужчин: женщины в данном дискурсе фигурировали лишь в роли сопровождающих их супруг. Всесторонне образованный, обладающий обширными гуманитарными познаниями инженер-мужчина являл собой новый идеальный тип. Главным учреждением, предоставлявшим инженеру возможности для отдыха и культурного развития, служил «Дом инженерно-технического работника» (ДИТР){1269}. Инженеры создали такие дома в 1929 г. как место, где они могли собираться, общаться и пополнять образование, а в октябре 1931 г. ВМБИТ взяло их под свое начало в качестве официальных заведений{1270} ДИТР не в последнюю очередь выполняли функцию прибежища для инженеров, чьи жилищные условия гнали их из дому. В отличие от их квартир, ДИТР обычно размещался в солидном здании, одном из самых красивых в городе. В среднем он насчитывал 25 залов и комнат общей площадью 1 000 кв. м{1271}. Здесь, по идее, инженер должен был расслабляться, как в шикарном клубе, отдыхать и черпать вдохновение. Существенный элемент обстановки представляла собой хорошо подобранная библиотека с отечественными и иностранными специальными журналами; не обходилось и без непременного бильярдного стола, поскольку бильярд принадлежал к числу любимых развлечений инженеров 1930-х гг. В здании работали ресторан и парикмахерская. Инженеру здесь читали доклады о Марксе, Энгельсе, Ленине, Сталине и международном положении, а также лекции по истории искусства и архитектуры. Он мог обмениваться с коллегами «опытом стахановской работы» или заниматься на курсах иностранного языка, мог записаться на экскурсию в музей или обсерваторию либо тут же, на месте, посмотреть кино. Инженер и его родные имели возможность петь в хоре, играть в оркестре или самодеятельном театре. Само собой, в ДИТР учили танцевать «западноевропейские танцы», а саратовский ДИТР прославился своим женским джаз-бандом{1272}. В набор предлагаемых услуг входили альпинистские походы, занятия теннисом, греблей, стрельбой, выезды на охоту{1273}. В 1934 г. существовало 73 таких учреждения; ленинградский ДИТР насчитывал 14 000 постоянных посетителей и ежедневно охватывал докладами и другими мероприятиями 2 000 инженеров{1274}. Помимо ДИТР в 1934 г. были организованы университеты культуры. Сначала они возникали при технических вузах в Ленинграде, но затем ВАРНИТСО стала создавать их вне учебных заведений, и для инженеров, и для рабочих. Университет культуры в дополнение к изучению технических дисциплин давал знания в области литературы, музыки, живописи и скульптуры, устраивал экскурсии в музеи, посещения театра и других «очагов культуры». В программу входили также семинары на тему «Культура речи», «Организация интеллектуального труда» и курсы машинописи{1275}. Культурное образование инженеров вне стен вуза строилось по таким же принципам: им предлагались на выбор курсы лекций по истории, литературоведению, искусствознанию и краеведению{1276}. Открывались университеты культуры на заводах, чтобы познакомить ИТР и рабочих с Пушкиным и Гоголем, историей античного мира и покорения Арктики. Программу университета культуры можно было прослушать по радио{1277}.

В рамках «культурного» досуга дозволялись и чисто увеселительные мероприятия. «Инженерный труд» в 1936 г. описал в одном из репортажей идеальный выходной день инженера. Однодневный Дом отдыха под Москвой, по Калужской дороге, расположенный на берегу Москвы-реки, где раньше проживали цари и дворяне, превратился теперь в царство заслуженных и избранных ИТР: «Первыми прибыли сталинцы — группа молодых инженерно-технических работников Автозавода. Желтый песок слегка поскрипывал под ногами. Под яркими солнечными зонтами спокойные шезлонги выгибали свои услужливые тугие спины. На воде, поскрипывая уключинами, покачивались в ожидании белые лодки»{1278}. Завтрак заслуженным инженерам сервировали на палубе принадлежащей дому отдыха яхты, и они чувствовали себя там словно в Сочи или на родном Дону. Помимо шезлонгов и лодок, к их услугам были теннисные корты, волейбольные и даже крокетные площадки. После обеда каждый мог вздремнуть или воспользоваться библиотекой, а после чая — принять участие в шахматном турнире. Этот дом отдыха, уверял «Инженерный труд», только для того и существует, чтобы инженер делал здесь все, что душа пожелает, притом самым «культурным» образом. То, что молодые инженеры, учившиеся в вузе, и здесь пару часов посвятили подготовке к экзамену, в репортаже с упреком названо «контрабандой». Насладиться таким отдыхом, однако, доводилось лишь немногим инженерам. Профсоюз и заводоуправление распределяли разовые путевки строго в зависимости от трудовых достижений. Опрос, проведенный среди 100 московских инженеров с электрокомбината и завода «Динамо» в мае 1936 г., показал, что инженеров действительно привлекала такая форма досуга. Большинство опрошенных считали поездку в такие заведения идеалом «настоящего отдыха» и мечтали попасть туда хотя бы разок. В реальности их досуг выглядел иначе. Одни делали по выходным тяжелую работу: конструктор Сидоркин, например, зимой колол лед, разбрасывал снег по двору и следил за очисткой выгребной ямы. Другие посвящали свободное время утомительным и тщетным поискам за городом дачи. Третьи пытались раздобыть дефицитные товары — гвозди, дранку для крыши или галоши. Кто-то ремонтировал квартиру. Все эти замученные инженеры единодушно желали одного: чтобы в следующий выходной не пришлось «бегать по магазинам и заниматься хозяйственными делами», «провести время в спокойном месте, без очередей, крика и шума, почитать, действительно отдохнуть». Газета «За индустриализацию» тоже изучала, как отдыхают инженеры. В качестве положительного примера она привела рассказ тов. Иванова: «…В выходной день был на открытии футбольного сезона, где состоялась интересная встреча сильнейших игроков столицы. Вечером был в клубе, сыграл несколько "легких" партий в шахматы. В заключение пошел на концерт». Удовлетворил газету и отдых тов. Аниканова: «Лучше всего я отдыхаю на лоне природы. В выходной день работал в саду — ухаживаю за фруктовыми деревьями и огородом». Не понравился органу Наркомтяжпрома только ответ «товарища Н.», который «несколько часов просидел в пивной за кружкой пива, а потом спал».{1279}

Хотя в целом пресса осталась довольна, она все-таки требовала создать в Москве новые досуговые учреждения для инженеров, например образцово-показательное кафе с клубом на Красной площади, «где бы ИТР мог не только съесть свой ужин, но и провести время за дружеской беседой, игрой в шахматы, читая книгу, журнал и т. д.»{1280} В помещениях уже существующей здесь столовой ИТР, писал «Инженерный труд», надо оборудовать сцену и читальный зал, поставить витрины с выставкой достижений техники, расширить и модернизировать кухню. Если даже в Москве еще не все было сделано, то в провинции инженеры и подавно с трудом находили себе развлечения. После того как техники Сталинградской гидроэлектростанции устроили пьяный дебош, у 30 специалистов ГЭС спросили, как они оценивают условия своей жизни. Результат получился убийственный: только пятеро оказались всем довольны, все остальные с возмущением говорили, что совершенно не имеют возможностей для культурного досуга и развития, поблизости нет ни кино, ни клуба, ни кафе, ни театра{1281}. В подобном положении находилось большинство инженеров, работавших на удаленных от города предприятиях, куда зачастую не ходили ни автобусы, ни электрички{1282}. Даже на знаменитом Сталинградском тракторном заводе не существовало клуба для инженеров и для ИТР не устраивалось никаких культурных мероприятий. А инженерам доменного цеха № 2 в Донбассе пришлось долго ждать, пока в 1934 г. для них, наконец, не открыли клуб{1283}.

б) Инженеры-спортсмены

В середине 1930-х гг. досуг инженера должен был быть не только «культурным», но и «спортивным». «Почему инженер не занимается спортом?» — вопрошала газета Наркомтяжпрома в мае 1935 г. и сетовала, что никто до сих пор не заботится об инженерном спорте. Инженеры как спортсмены для заводов и местных бюро физкультуры не существуют, статистика занимающихся физкультурой и спортом не знает категории «ИТР». Неправда, что у инженеров нет ни желания, ни времени заниматься спортом, они с большой охотой это делают. Газета приводила в пример инженера Московского автозавода, орденоносца Шабарова, его коллегу Михайлова и инженера Шуракова с завода № 22 — мастеров спорта по легкой атлетике, плаванию, чемпионов соревнований конькобежцев. Чтобы эти инженеры не остались единственными, кто после работы меняет костюм на спортивное трико, она призывала организовать спартакиаду только для ИТР.

Спорт для инженеров поначалу означал теннис, предпочитаемый многими из них{1284}. Не стоит удивляться, что они, как новая элита, выбрали в качестве любимого физкультурного упражнения именно этот «белый вид спорта», который всегда являлся привилегией узкого высшего круга общества. Кроме того, инженера поощряли кататься по выходным на лыжах на Ленинских горах или вступить в клуб автомобилистов{1285}. Но спорт не просто служил для индивидуального отдыха, он помогал объединить специалистов и рабочих, когда те в составе заводской команды вместе выступали против команды другого завода. На спортивной площадке, отстаивая честь предприятия, следовало забыть все различия и конфликты. В качестве образца превозносился директор Куйбышевского электрокомбината Ф.Ф. Рябов, который был не только теннисистом и лыжником, но и вместе с заводской молодежью оставлял позади другие предприятия и на футбольном поле, и на лыжне, и в плавательном бассейне, и на стрельбище. Его работники вместе тренировались, вместе ездили за границу и стали настоящим коллективом, одобрительно писала газета «За индустриализацию», хваля успехи совместных занятий спортом{1286}. Не менее образцовым слыло спортивное объединение московского завода «Серп и молот», иногда побеждавшее даже профессиональные клубы «Динамо» и «Спартак». Его руководителя и директора завода приглашал на прием Сталин. В спортивные успехи объединения вносили свою лепту все: заводская молодежь, заводская администрация и начальники цехов — заместитель начальника прокатного цеха Погонченко, игравший летом в футбол, а зимой в хоккей, начальник мартеновского цеха, ворошиловский стрелок, начальник технического отдела Шипанов, занимавшийся плаванием и легкой атлетикой, и многие другие. У завода был свой стадион, куда регулярно приходили на футбольные матчи 20 000 зрителей{1287}. В институтах спорт также объединял преподавателей и студентов, когда они, например, вместе играли в волейбол или участвовали в спартакиадах технических вузов{1288}.

В соответствии с девизом 1930-х гг. «быстрее, выше, сильнее» советские инженеры, техники и рабочие устраивали экстремальные лыжные и велопробеги на большие расстояния. Летом 1935 г. стартовал велопробег по маршруту Ленинград — Москва — Тифлис — Москва, а годом позже профсоюз нефтяников организовал тур вокруг Кавказского хребта{1289}. По маршруту Москва — Тюмень — Тобольск проводился лыжный пробег, за который высшую правительственную награду получила «мужественная девушка» с электрокомбината{1290}. За исключением этого упоминания о девушке, спорт оставался в газетах мужской темой. На их страницах не фигурировало ни одной женщины-инженера, которая занималась бы плаванием, бегом или спортивными играми. Единственным видом спорта, предназначенным для женщин, была гимнастика{1291}.

в) «Вещи должны радовать глаз»

Для занятий рекламируемыми видами спорта инженерам требовался инвентарь — лыжи, теннисные ракетки, коньки, велосипеды и т. п. Соответственно обращалось внимание и на вопрос о наличии и качестве всех этих изделий, а также спортивной одежды и обуви. В поле зрения общественности оказались не только товары для спорта и отдыха, но и вообще предметы повседневного обихода. В конце концов, целью второй пятилетки провозглашалось развитие легкой промышленности и производства товаров широкого потребления. Людям следовало дать возможность приобретать для новых квартир современные бытовые приборы, утварь, в равной мере функциональные и эстетичные. Наркомтяжпром инициировал кампанию под лозунгом «Вещи должны радовать глаз»{1292}. Инженеров этот лозунг касался в двояком плане — и как производителей, отвечавших за выпускаемую продукцию, и как потребителей, чей быт эта продукция была призвана облегчать и украшать. «Разве хорошая отделка дорого стоит? Нет! Просто мы привыкли к тому, что у себя дома можно ходить в рваной и грязной одежде. Но ведь это опять-таки психология отсталой деревенщины», — разъяснял нарком{1293}. Людям не должно быть все равно, как они дома одеваются и какая у них обстановка. Лампе надлежит служить не только источником света, но и украшением стола. И хотя первоочередное назначение радиоприемника — передавать музыку, нельзя, чтобы при этом он «выглядел как гроб». В задачи кампании входила борьба не только за эстетику предметов обихода, но и за многократное увеличение их выпуска. «Жизнь диктует новые цифры», — возвещала газета «За индустриализацию»{1294}. Недавно, писала она, директор одного завода просил наркома утвердить ему план по производству 5000 детских велосипедов. «Пять тысяч? Это ерунда. Можете дать 50 000?»{1295} — ответили ему. Раньше 5000 велосипедов представляли собой «кое-что», а теперь это «капля в океане». Покупательная способность ударников растет, соответственно и объемы производства потребительских товаров нужно увеличивать в два, в три, а то и в пять-шесть раз. В 1936 г. предполагалось изготовить 800 тыс. патефонов, столько же велосипедов, 460 тыс. радиоприемников и 50 млн. грампластинок. Подольскому заводу спустили план на 400 тыс. швейных машинок; от завода «Красный треугольник» потребовали 20 млн. галош. Кроме того, объявлялось о начале производства более 100 новых для советского рынка товаров массового потребления, в том числе электробритв, электрических бормашин, холодильников, пластмассовой посуды и заводных игрушечных автомобилей. Советский ширпотреб так слабо развит, с неудовольствием отмечал наркомат, что советские инженеры при виде изделий, экспортируемых из-за рубежа, теряют дар речи от изумления и восхищения. Конструкторов обязали срочно привести отечественную продукцию в соответствие с заграничными стандартами. Утопичность этой программы обнаружилась уже в июне 1936 г., когда выяснилось, что промышленное производство сильно отстает от планов. Вместо 400 тыс. велосипедов с заводских конвейеров не сошло и 200 тыс., патефонов и пластинок также было выпущено меньше половины от необходимого объема.

Производство предметов потребления в 1936 г. (шт.){1296}

Судя по этим цифрам, приобрести велосипед в СССР удавалось далеко не каждому, и велоспорт, вопреки картине, которую рисовали газетные заметки о спортивных занятиях инженеров, не имел шансов сделаться массовым видом спорта. Правда, директор Московского велосипедного завода И. Масленников обещал собрать в 1936 г. «миллионы велосипедов» и представил новые модели — велосипед с большой корзиной для домохозяек, тандем и велоприцеп. Но в то же время среди продукции его завода стоило большого труда найти хотя бы один пригодный для использования велосипед{1297}. Между тем газета «За индустриализацию» в рубрике «Вещи должны радовать глаз» не уставала пропагандировать велосипеды как необходимую для отдыха и повседневного быта вещь и ругать предприятия за их ничтожное количество и скверное качество. В сравнении с яркими, изящными английскими и американскими моделями все отечественные кажутся «грязносерыми», возмущался орган Наркомтяжпрома. Изделия всех трех советских велосипедных заводов, пензенского, харьковского и московского, одинаково уродливы, громоздки и, несмотря на свою массивность, очень легко ломаются. Звонки на них либо не действуют, либо трезвонят без перерыва, устройство фары плохо продумано. А разработка модели детского велосипеда занимает больше времени, чем проектирование турбины{1298}. Редактор М. Николайчук рассказывал о типичных мучениях, которые приходится терпеть владельцу советского велосипеда: динамо, видимо, рассчитан только на гонщиков, потому что при средней скорости лампочка не загорается, а если ее меняешь, она перегорает, как только поедешь чуть быстрее. Впрочем, проблема разрешается сама собой, когда болты не держат ни лампочку, ни динамо и те вылетают{1299}.

Помимо велосипедов под огонь критики попадали в первую очередь предметы домашнего обихода: вентиляторы, настольные лампы, будильники, кастрюли и сковородки, утюги, электрические печки и т. п. При этом рупор наркомата создавал впечатление, будто правительство делает все, что в его силах, дабы облегчить и украсить быт людей, дело только за тем, чтобы заводы и фабрики претворяли его распоряжения в жизнь. Ответственность за перманентно неудовлетворительное снабжение товарами широкого потребления, оказывается, несли исключительно директора заводов и инженеры, как, например, в случае с плохо работающим советским настольным вентилятором. Вентилятор № 5706 с боковыми лопастями производства Ярославского электромеханического завода, появившийся в продаже как раз в жаркие летние дни, в июне 1935 г., принес автору, который подписался инициалами «Б. И.», сплошные огорчения: когда его включили в первый раз, он так нагрелся, что дополнительно отапливал всю комнату, во второй раз остановился и угрожал взорваться, в третий раз отказал окончательно. «Б. И.» винил за неудачную модель лично директора завода. Как может завод два года «осваивать» эту технику без малейшего результата, вопрошал он: «Откуда такое неуважение к нам, потребителям, тов. Сипер, и долго ли вы собираетесь торговать бракованными, компрометирующими марку завода вентиляторами?»{1300} Год спустя корреспондент газеты испытал следующую модель, оснащенную металлическими крылышками. Заметка называлась «Джазовый вентилятор». Этот прибор, рассказывалось в ней, постоянно издавал самые разные душераздирающие звуки. Сначала он свистел, как будто по комнате ехал поезд, потом начал вскрикивать так, словно кого-то душат. В конце концов к его владельцам пришел сосед и пригрозил вызвать милицию, если они не перестанут мучить ребенка. Это же «производственное хулиганство», бушевала «За индустриализацию», вновь обвиняя директора завода в том, что он издевается над потребителями и разбазаривает огромные средства{1301}.

Подобным же образом газета Орджоникидзе представляла читателю и другие предметы ширпотреба. Каждый раз обвиняющим тоном задавался риторический вопрос: как может советская промышленность производить такие недоброкачественные товары? Подверглась разносу стандартная настольная лампа с зеленым абажуром: вид невзрачный, абажур сидит неправильно, цоколь сработан грубо деревянная подставка покрашена неаккуратно. И функцию свою она толком не выполняет: 75% света поглощается абажуром. Поработав два-три года с такой лампой, человек себе вконец глаза испортит. Почему, спрашивала газета, над освещением метро трудятся лучшее архитекторы и художники, а на работу над лампой, которая будет красоваться в квартирах миллионов рабочих, отрядили всего двух человек?{1302} Электролампочки, ругалась она, перегорают через день, а если спрашиваешь в магазине мясорубку, продавщица отвечает, что их нет, потому что ей неловко предлагать никуда не годную советскую продукцию{1303}. Эталоном неизменно служили товары иностранного производства. Сверкающие заграничные кастрюли из высококачественной стали затмевали темную и тусклую советскую алюминиевую посуду{1304}. Старомодный, простецкий советский будильник не выдерживал сравнения с импортным — современного дизайна, изобретательно снабженным фосфоресцирующими стрелками{1305}. Иногда газета видела редкие просветы в безотрадной картине. Тогда она в рубрике «Появляются красивые вещи» рассказывала об электромоторчике для детей или образцовом ассортименте продукции Харьковского электромеханического завода{1306}. На общем фоне выгодно выделялись московские гастрономы № 1 и № 2, торговавшие детскими подарочными наборами, шоколадом, марципановыми фигурками, пряниками и другими кондитерскими изделиями. В Петровском пассаже и Верхних торговых рядах можно было купить игрушки, елочные украшения из золотой и серебряной бумаги, канитель, бумажные флажки, гирлянды, конфетти, электрические фонарики, искусственный снег и пр. Ведь в 1935 г., когда личное счастье перестало быть запретным и уют домашнего очага превратился в показатель трудовых успехов, дождалась реабилитации и елка. На новый 1936 год (но не на Рождество) елку поставили в ресторанах, кафе, на фабриках-кухнях и в заводских столовых{1307}.

Отставание инженеров в производстве предметов широкого потребления все резче противопоставлялось мнимым чудесам индустриализации, совершенным в области тяжелой промышленности в первую пятилетку Средства массовой информации проникались пессимизмом, и тон их в отношении инженеров становился все агрессивнее. Как же так, твердила печать, магнитогорский металлургический гигант в голой степи за тысячу дней возвели, а обеспечить страну велосипедами, мясорубками и вентиляторами не сумели?

г) Движение общественниц

В рамках кампании за «культурность» реабилитировались не только личные потребности в досуге, отдыхе и потребительских товарах, но и нуклеарная семья. Как и в частной сфере вообще, партия обнаружила в семье новое поле деятельности, а в лице неработающей замужней женщины — новую героиню. Стране нужен был кто-то, кто станет проводить в жизнь новые ценности и позаботится о том, чтобы инженер носил белую рубашку, заводской двор подметался, а за столом все вели себя прилично. Идеальную фигуру, казалось, самой судьбой предназначенную для насаждения «культурности» в частной и общественной жизни, представляла собой домохозяйка. На нее партия взвалила все воспитательные задачи, с которыми не справлялась она сама или другие учреждения: воспитание детей и повышение культурного уровня, организацию клубов ИТР и культурных программ, создание красивых и уютных уголков. В 1936 г. институт семьи был закреплен в конституции и вышел закон об охране семьи, обложивший высокой пошлиной разводы и запретивший аборты{1308}. Еще раньше, чем правительство поставило нуклеарную семью под охрану государства, в 1935 г., оно инициировало «движение общественниц»{1309}. Эта идея пришла в голову наркому Орджоникидзе, когда он во время посещения одного из заводов встретил там жену директора, которая активно занималась заводским хозяйством. Говорят, он тут же решил систематически привлекать жен ИТР к работе над улучшением условий быта. Одно время «первой общественницей» называли Евгению Весник, жену начальника строительства в Кривом Роге, разводившую для нужд предприятия кур{1310}, потом — жену директора завода «Красный Урал» Суровцева, разбившую на заводской территории цветочные клумбы{1311}. Возможно, мы имеем дело с «мифом происхождения», но это неважно — мысль ясна: женщины взялись за дело, желая облегчить и украсить жизнь своим мужчинам, которые трудились не покладая рук в неприветливых, далеких от цивилизации местах: «Во имя родины, во имя ее блага, во имя создания крепчайшей, сильнейшей в мире тяжелой индустрии шла лучшая часть инженерства покорять пустынные, неосвоенные просторы, отправлялась строить на этих местах великие промышленные очаги, создавать вокруг этих очагов счастливые города социализма»{1312}. Благодаря активной деятельности женщин мужчины должны были почувствовать себя на заводе как дома и не пытаться при первой возможности его покинуть. Если женщины будут создавать мужчинам уют, надеялись застрельщики движения, чудовищная текучка, «чемоданные настроения» среди инженеров пойдут на убыль{1313}. Предшественницей движения стала Валентина Хетагурова (р. 1914), которая с 1932 г. опекала красноармейцев, строивших укрепления в бухте Де-Кастри на Тихом океане, а в 1937 г. на страницах «Комсомольской правды» призвала молодых женщин страны ехать вслед за ней на Дальний Восток и позаботиться о бойцах Красной армии: «Нашим женщинам некогда скучать. Они работают рука об руку со своими мужьями»{1314}.

Благодаря новой политике «жена инженера» стала соперничать за общественное внимание с «женщиной-инженером». У женщин-инженеров никогда не было своей организации, зато теперь возникло объединение жен ИТР{1315}. Инженеру, который все силы отдавал социалистическому строительству, разрешили иметь неработающую жену. В Кривом Роге в 1936 г. насчитывалось 400 общественниц{1316}, на заводе «Запорожсталь» вступить в их ряды вызвались сразу 23 женщины{1317}, в шлифовальном цеху шарикоподшипникового завода в 1936 г. занимались общественной работой 1000 домохозяек{1318}. Ехать на Дальний Восток изъявили желание 70 тыс. женщин, из которых отобрали только 12 тыс.{1319} В женский день 8 марта Орджоникидзе уже не выдвигал на первый план фигуру женщины-инженера, а превозносил новую модель семьи инженера и домохозяйки. Пока инженер «строит наши заводы и фабрики… строит нефтяную вышку, буровую, строит шахту… отдает делу строительства социализма все свои силы, все свои знания», его супруга воспитывает из их детей будущих коммунистов и трудится вместе с мужем на благо родины. После своих общественных дел она сама возвращается домой поздно, и муж не слышит от нее упреков, что он мог бы приходить с работы пораньше{1320} Новое движение общественниц являлось привилегией новых высших слоев и формировалось «по отраслевому принципу» из жен инженеров и хозяйственников, жен офицеров, творческих работников, стахановцев и т. д. Оно служило для охвата и организации женщин, которые раньше не участвовали в производстве, работая дома, вне контроля государства и партии. Теперь их положение получило официальную санкцию и в то же время оказалось тесно связано с политикой партии. От использования их потенциала должны были выиграть не только мужья и дети. «Жены ИТР в борьбе за уголь», — гласил заголовок в газете «За индустриализацию», а Н.К. Крупская разъясняла, что жена, даже если сама не работает в угольной шахте, может по-своему заботиться о повышении производительности труда, украшая для мужа домашний очаг: «Если он видит заботу о себе, интерес к делу, если видит в жене товарища и друга, у него настроение хорошее станет, легче ему, веселее работать будет. Если муж прогульщик, пусть жена на себя посмотрит, нет ли тут и ее вины»{1321}. Не менее важно для нее подавать хороший пример детям. Хоть из них и воспитывают новых людей в школе, большое значение имеет то, что они видят дома: «Мнение матери, ее помощь отцу в том, чтобы он стал ударником, не может не влиять на ребят»{1322}.

Общественницы сажали цветы на площадях и в заводских дворах, шили скатерти и занавески для столовых, для рабочих, инженерных и солдатских общежитий, вязали салфеточки под цветочные вазы, красили стены и варили зубную пасту, разбивали огороды, ухаживали за свиньями, курами и коровами, устраивали школы и детские сады{1323}. У женщин был правильный взгляд на «мелочи жизни»{1324}; «Жены инженеров и хозяйственников создали отряды, которые активно помогали приводить в порядок заводскую территорию, улицы новых городов, площади и парки… Тысячи общественниц пошли… на заводы и фабрики, в рабочие общежития и квартиры, помогая своим мужьям в борьбе за высокую производственную культуру»{1325}. Жены ИТР комбината «Криворожсталь» организовали секцию по искусству в ДИТР, балетную школу для детей, кукольный театр и оборудовали спортплощадку для молодежи. Кроме того, они взяли шефство над рабочим клубом, местными библиотеками, рабочим общежитием и столовыми{1326}. Женщины заботились не только о чистоте, порядке и культурных мероприятиях, которых инженерам столь часто не хватало. Они взяли на себя заботу о детях и другие социальные функции, например базовое медицинское обслуживание{1327}. Наконец, их объединения помогали им самим повышать уровень образования и готовиться к трудовой жизни. Хетагурова и ее сподвижницы в рамках движения общественниц оканчивали курсы почтовых работников, телефонисток, швей и т. п.{1328} Полина Валентиновна Берман, жена директора газового завода, вела политзанятия, преподавала стенографию и немецкий язык, руководила драмкружком, детской балетной студией, кружками пения, современных танцев и джазовым ансамблем. Белла Леонтьевна Тонезер, жена инженера электроцеха на ЮТМЗ, открыла пошивочную мастерскую и организовала курсы кройки и шитья{1329}. В публикациях о движении общественниц подчеркивалось, что женщины находят свое место в производстве и обществе в качестве «инженеров, трактористок, слесарей, директоров, политработников, парашютисток, председателей колхозов, актрис, летчиц и писательниц»{1330}. Профессиональная деятельность женщин отнюдь не дискредитировалась; «Правда» в равной мере поощряла их приход на производство и присоединение к движению общественниц{1331}. Но в 1935-1938 гг. всячески прославлялись именно жены инженеров, которые проводили всесоюзные съезды и выпускали брошюры, а иногда и роскошно оформленные фотоальбомы с отчетами о своей работе{1332}.

«Новую старую» модель семьи и разделения труда поддержала и газета «За индустриализацию», печатавшая в 1935-1936 гг. фотографии с изображением новой нуклеарной семьи. В центре обычно сидел или стоял инженер, вокруг него группировались жена и дети: вот знаменитый на весь Советский Союз ударник, начальник участка на шахте Кочегарка Никита Изотов обедает в кругу семьи, слева от него сидит жена, справа — домработница{1333}; вот буровой мастер Малгобеков из «Грознефти» читает сыну Коле и дочке Нине новую книжку{1334}. Таким образом на сцену выводилась семья как ячейка социализма, а вместе с ней — новый принцип оплаты по труду, новые квартиры, новая мебель и товары широкого потребления{1335}.

Реабилитируя жену-домохозяйку, советская власть пошла навстречу мужской части своей новой элиты. Одновременно реабилитация семьи отвечала всеобщей тяге к социальной стабильности, желанию иметь безопасное убежище и вести жизнь нормального обывателя. Когда речь зашла о насаждении в обществе «культурности», власть обнаружила пропадавший до тех пор втуне потенциал неработающих супруг, зачастую имевших широкое гуманитарное образование, и разглядела в нем ценный капитал. В условиях, когда общественные места пребывали в запустении, заводские территории утекали в грязи, а нравы огрубели, партия признала обычную домохозяйку организующей силой и решила воспользоваться ее способностями. Благодаря представлению, будто «культурность» — в первую очередь женское дело, супруги инженеров на некоторое время оказались в зените славы, потеснив женщин-инженеров на второе место.

д) Кино в эпоху «культурности»

Смещение центра общественного внимания с промышленности и «политических» тем в сторону частной жизни отразилось и в фильмах «трех счастливых лет». Еще в 1927 г. кинематографистам внушали: «Наши фильмы должны быть на сто процентов идейно выдержанными и на сто процентов коммерчески успешными!.. Если зрители будут смотреть их с удовольствием, это только поможет делу коммунистического просвещения»{1336}. Такая позиция к середине 1930-х гг. упрочилась, и Эрвину Зинко на киностудии «Межрабпомфильм» прямо сказали, что люди больше «не хотят фильмов о крестьянах, массах и общественной борьбе, не хотят ничего, что хотя бы отдаленно напоминает пропаганду». Аполитичное искусство теперь выступало под новым девизом: «Они хотят видеть личные проблемы, семью, любовь, приключения, и чтобы все это было показано весело; хотят по возможности веселых, поднимающих настроение, легких вещей»{1337}.

В это время появились три самых знаменитых, отмеченных премиями советских развлекательных музыкальных фильма, которые до сих пор пользуются большой любовью зрителей: «Веселые ребята» (1934), «Цирк» (1936) и «Волга, Волга» (1938). «Волга, Волга» несколько выходит за рассматриваемые хронологические рамки, но все три фильма режиссера Г.В. Александрова затрагивают тему «культурности». Действие «Веселых ребят» разворачивается на курорте, а главный герой — музыкально одаренный пастух, который в конце фильма выступает на сцене Большого театра{1338}. В «Цирке» новая советская жизнь показана как сплошное развлечение: шутки на манеже, танцы на крыше новой гостиницы «Москва»{1339}. В фильме «Волга, Волга», как и в «Веселых ребятах», речь идет о музыкальном таланте — на сей раз девушки-почтальона; действие здесь по большей части происходит на борту парохода, идущего по Волге{1340}.

К этому ряду легких комедий с трюками и пением принадлежит и фильм «Вратарь» (1936), менее известный, но тоже очень забавный. В нем развивается тема спорта как занятия для досуга и соединительного элемента между инженером и рабочими (в данном случае московского завода «Гидраэр»). Один из главных персонажей — инженер Карасик в исполнении чрезвычайно популярного артиста А. Горюнова. Этот инженер — совершенно обычный человек, советский гражданин, друг и товарищ, которому не приходится постоянно доказывать свою благонадежность и любовь к пролетариату. Карасик не растворяется в массе своего коллектива, как Никитин из «Четырех визитов Самуэля Вульфа», он не технократ, как Павел из «Встречного», ему не надо учиться у рабочих, как Лазареву в том же «Встречном», или у американцев, подобно Захарову в «Делах и людях». Он не вредитель, как Скворцов во «Встречном», не лодырь, как Петров в «Делах и людях», и не колеблется, не зная, чью сторону принять, как Дик Аэросмит в «Четырех визитах Самуэля Вульфа». Не герой, но и не потенциально подозрительный элемент. Спекуляций и взяток он чурается, в отличие от Миши из «Трех товарищей». Карасик, так сказать, конечный продукт процесса производства советского инженера. Он уже не нуждается ни в какой шлифовке, и его статус члена нового общества не подлежит сомнению. Среди рабочих он пользуется бесспорным авторитетом, и в то же время он их товарищ и по работе, и по футбольной команде. В фильме над Карасиком подшучивают, но совершенно беззлобно. Маленький, кругленький, он выглядит смешным, неуклюжим и неловким, а когда над ним смеются, все время повторяет одну и ту же выспреннюю фразу: «Я лично ничего смешного на горизонте не наблюдаю». Карасик — милый и потешный, публика хохочет, наблюдая, как он один выходит против команды противника, как отбивает мяч задом, как под ним ломаются носилки, на которых его в бессознательном состоянии уносят с футбольного поля. Вместе с темой из области досуга во «Вратаре» на первый план выходит любовная история, как было уже в «Веселых ребятах» и «Цирке». Карасик безнадежно влюблен в красивую блондинку Настю, а та предпочитает ему новую футбольную звезду Антона Кандидова, которого заводской и футбольный коллектив привозит с собой из поездки по Волге. Статный белокурый юноша из провинции оказывается лучшим вратарем Советского Союза, но, опьяненный успехом, пренебрегает работой, и его выгоняют из команды. Его место в воротах занимает Карасик, надеясь тем самым завоевать и Настину благосклонность. Однако в конце концов он вынужден признать, что против Кандидова у него шансов нет. Карасик сводит влюбленных вместе, а его утешает темноволосая Груша, которая давно к нему неравнодушна{1341}. Режиссер С. Тимошенко помимо всего этого сумел поместить в свой фильм множество символов прекрасной жизни середины 1930-х гг. Карасик и его рабочие осуществляют мечту о быстром передвижении по воде и по воздуху: они строят лодку-глиссер с пропеллером, когда у них кончается бензин, пересаживаются в самолет, прыгают с парашютами. Символизирует новую жизнь и светящаяся буква «М», обозначающая станции открытого в 1935 г. метро. Москва предстает в фильме городом грез всех русских, куда люди вроде Кандидова и Груши едут из провинции за счастьем. Вместе с тем фильм показывает, что в провинции полным-полно талантливых людей и в конечном счете в каждом советском гражданине скрывается Кандидов. «Вратарь» изображает нового человека в новой столице, овладевшего новыми способами передвижения. Карасик — не только новый советский инженер, он в самом прямом смысле слова создал нового человека — робота. Этот «механический человек» еще несовершенен, он выглядит одновременно комично и угрожающе. Единственную фразу, которую он произносит: «Никого нет дома», — можно применить и к нему самому: «Я пока пуст, во мне нет жизни». Пустоту в итоге заполняет Карасик, забираясь в робота, чтобы свести вместе Антона и Настюновый человек, говорит фильм, не может быть искусственным автоматом с механическим набором действий и ценностей, который на поверку оказывается пустой машиной. Нет, это «человечный» инженер Карасик, который работает безупречно и добросовестно, но лишь благодаря своим личным слабостям становится достойным любви коллегой.

Фильм не только свидетельствует, что в середине 1930-х гг. футбол и любовные страдания стали важными темами, но и дает понять, что в это время инженер окончательно был признан членом общества и заводского коллектива.

3. Семейная жизнь и «жилищная карьера»

На темы, связанные с «культурностью», которые предлагались вниманию общественности и горячо обсуждались в середине 1930-х гг., в воспоминаниях инженеров почти ничего нельзя найти. Советские инженеры так много пишут о своей работе — и так мало об условиях своей частной жизни, личных проблемах, о том, чем они занимались вне стен завода{1342}. Разве что вскользь упоминают, где жили, были ли женаты или замужем, когда родились их дети. Частной сфере не находится места в повествовании о жизни инженера, опыт, не имеющий отношения к работе, для него несуществен, малозначителен и недостаточно героичен. Селекцию достойных и недостойных отражения в биографии сведений ярко продемонстрировал Д.И. Малиованов. Во время интервью, когда речь заходила о его жене, он всегда требовал отключить диктофон: это, мол, не для записи. Подобное поведение согласуется с тезисом Светланы Бойм, что превозносимая на Западе «частная сфера» не имела в такой форме эквивалента в русском языке и вместо «приватности», «я», «менталитета» и «идентичности» здесь торжествовали «соборность», «сострадание», «тоска» и «подвиг». Человек в России и Советском Союзе переживал и воспринимал повседневность в рамках этих четырех категорий. В повествованиях о повседневной жизни определяющую роль играл подвиг, а не обыденные вещи, поскольку излишний интерес к быту считался явлением непатриотичным, вредным, нерусским и антисоветским{1343}. Культурный образец, повелевающий ставить сообщество выше индивидуума, упрочил свои позиции благодаря лозунгам первой пятилетки. Призывы не обращать внимания на условия жизни, а целиком посвятить себя строительству упали на благодатную почву, как свидетельствует В.С. Емельянов. Они с женой до отъезда в заграничную командировку жили в бывшей бане с низким сводчатым потолком и сырыми стенами, как будто навечно пропитавшимися водой. Супруги завешивали стены тряпками, когда те промокали — выжимали их и вешали снова. Но если бы кто-нибудь, по словам Емельянова, предложил упростить проект роскошных, отделанных мрамором станций метро и пустить сэкономленные деньги на жилищное строительство, он выступил бы против, как и большинство других, живших в таких же стесненных условиях: «Да, мы были мечтателями и хотели осуществить свои мечты любой ценой»{1344}.

Инженеры в особенности отличались нежеланием проронить хоть слово о личных и домашних делах, потому что идеал инженера, царивший до и после нескольких лет торжества частной жизни, изображал его немногословным и замкнутым человеком, который живет ради работы и терпеть не может отвечать на вопросы, не имеющие непосредственного отношения к его профессиональной деятельности. Биограф А.В. Винтера так представляет читателю начальника Днепростроя, который во время интервью «молчит и курит, курит и молчит»: «На Днепре знали — за внешней грубостью, невероятной требовательностью, за властностью начальника Днепростроя нет ничего личного»{1345}. Точно таким же немногословным и замкнутым предстает в описании С.М. Франкфурта И.П. Бардин: «Молчаливый, угрюмый, хмурый человек — такое впечатление производит при первой встрече Иван Павлович Бардин»{1346}. Он мало рассказывал о себе, практически ничего о своей личной жизни, и Франкфурт был очень удивлен, узнав от Бардина после двух лет совместной работы, что тот любит театр, обожает слушать классическую музыку и с удовольствием съездил бы в Москву дней на десять, чтобы приобщиться к культуре{1347}. И в художественной литературе советский инженер — скупой на слова одиночка, который не обращает внимания на то, что ему срочно нужно к врачу, что нет воды для умывания, а в столовую огромная очередь, вынуждающая его пропустить и завтрак, и обед, ужин{1348}. Менталитет рабочих и инженеров первых лет реконструкции народного хозяйства в нескольких строках выразил Я.С. Гугель: «Вот построим домну, тогда выведем клопов, тогда умоемся и побреемся… Сначала домна, а потом клопы»{1349}. О том, что образ немногословного инженера продержался до конца 1930-х гг., свидетельствует «Вестник инженеров и техников», нарисовавший в 1938 г. такой портрет идеального инженера: «Стоман чрезвычайно скуп на слова. Он не любит говорить о себе, о своей жизни, о своих делах»{1350}.

Лозунги первой и третьей пятилеток обрамляли эпоху «культурности» и накладывались на идеалы «золотого времени». Результат том сплава всех пропагандируемых качеств стал инженер, который полностью отдавал себя работе, не беспокоился об условиях своей жизни, но втайне был почитателем высокого искусства и культуры Инженеры демонстрируют скрытность и сдержанность, когда речь заходит об их личной жизни, сортируют свои воспоминания по принципу «героическое-обыденное», «общественное-личное», «коллективное-индивидуальное» и вместе с тем мимоходом упоминают, что вовсе не были против культуры и комфорта. Некоторые из мужчин также недвусмысленно дают понять, что от своих жен они требовали беспрекословного подчинения. А.П. Федосеев и К.Д. Лаврененко — единственные инженеры, которые, вопреки обычаю, позволяют себе хоть иногда пожаловаться на условия своей жизни. Федосеев женился в 1936 г., и сначала супруги жили с родителями жены, всемером в трех комнатах. На завод Федосееву приходилось ехать трамваем через весь город. Его зарплаты едва хватало на жизнь, жене, Нине Федоровне Грудининой, работавшей техником в химическом институте, тоже платили «мизер». Из-за бедности и тесноты у нее то и дело происходили стычки с матерью, и в конце концов молодая семья переехала в коммуналку к родителям Федосеева, разделив перегородкой их комнату. Хотя вся их обстановка состояла из кровати, шкафа, стола и двух табуреток, в восьмиметровой каморке, где они ютились втроем с новорожденной дочкой, было не повернуться{1351}. После возвращения из США летом 1940 г. Федосеевы сначала поселились в усадьбе под Ленинградом, а зимой им дали 18-метровую комнату в двухкомнатной квартире нового шестиэтажного дома на Малой Охте, в пригороде Ленинграда. За стенкой жила семья из четырех человек, которая везде разводила грязь, глава семейства пил и постоянно устраивал «скандалы». Тем не менее, по словам Федосеева, они жили лучше прежнего и лучше, чем 60% населения страны. Получить более приличную квартиру он имел бы шанс, только если бы принадлежал к «партийной и профсоюзной аристократии»{1352}.

Для Лаврененко и его молодых коллег в Березниках «культурность» воплощали представления с участием 30 актрис из заключенных{1353}, которые оказывали «неодолимое притягательное влияние на техническую молодежь»{1354}. Он влюбился в молодую учительницу, сосланную в Пермскую область из-за дворянского происхождения. Но, когда Лаврененко в 1935 г. призвали в армию, ее выслали дальше на север, где она заболела и умерла: «Так и кончилась моя настоящая любовь! Если бы не ежедневная большая армейская нагрузка, не знаю, что бы со мной было…»{1355} В 1938 г. Лаврененко женился на технике Серафиме Егоровне, которая напоминала ему умершую возлюбленную и ради мужа и родившегося у них в том же году сына, «как настоящая русская женщина», бросила работу{1356}. С 1940 г. они проживали вместе с директором Кураховской ГЭС в бывшем помещичьем имении, в летние дни домочадцы Лаврененко купались в озере, и сам он по вечерам присоединялся к купающимся{1357}. А.А. Гайлит, как и Лаврененко, начинал в очень скромных условиях, пока в конце 1930-х гг. не стал счастливым обладателем привилегированного жилья. В 1928 г. они с женой жили в Волхове в доме приезжих, где зимой стоял такой холод, что стены покрывались инеем. Гайлит отправил жену рожать в Ленинград и был вдвойне рад своему решению, когда вскоре после этого деревянный дом сгорел{1358} Затем семья переезжала с места на место, потому что никак не могла найти подходящее помещение. Тем временем Гайлит неоднократно награждался премиями в размере нескольких месячных окладов за успешный пуск алюминиевых заводов{1359}. Звание «лучшего работника» принесло ему назначение осенью 1939 г. главным инженером Главного управления алюминиевой промышленности (Главалюминий) и квартиру в новостройке. Прожив десять месяцев в Москве в гостинице, он получил одну из пяти квартир, которые были выделены для его наркомата в новых домах для специалистов{1360}.

Такой же «путь наверх» описывает и Е.Ф. Чалых. В 1930 г. завод «Электроугли» сумел предоставить ему только койку в общежитие инженеров{1361}. Но шаг за шагом Чалых поднимался в гору. В 1933 г. он приехал в Запорожье. Города там еще не было, однако жилищное строительство шло быстрыми темпами, имелись лавки, функционировало медицинское обслуживание. А главное — с продовольственным снабжением дело обстояло лучше, чем в Кудиново. На рынке продавались овощи, фрукты, мясо, птица, даже живая рыба, которую ловили с плотины в Днепре. Завод с успехом организовал собственный колхоз, снабжавший работников молоком и сметаной. Наконец, работала отличная столовая в просторном светлом здании, с большим выбором блюд и низкими ценами{1362}. Когда Чалых перевели в Челябинск, ни ему, ни жене не хотелось переезжать: «Жаль было покидать Запорожье. Как говорила жена: "Запорожье — райский уголок, а нас черт несет в холодную голодную страну"»{1363}. Однако Челябинск отнюдь не оказался для семьи Чалых шагом вниз — наоборот, тут у них началась жизнь как в сказке: они поселились в комфортабельном доме, с комнатами для домработницы и горячей водой. Хотя, как с сожалением замечает Чалых, на свою зарплату он не мог нанять домработницу, зато у него был личный кучер, возивший его летом в коляске, а зимой на санях. Коллеги шутили: «У нашего Чалыха личный транспорт отличается от фордовского Линкольна тем, что у Линкольна эмблема (собака) впереди, а у Чалыха — лошадь»{1364}. Семья Чалых шесть лет прожила в Челябинске по-царски, посвящая досуг самым разнообразным занятиям и развлечениям, жена Чалых активно участвовала в движении общественниц. Они ходили в кино и театр, стали завсегдатаями клуба «Металлург», где общественницы обеспечивали культурную программу — устраивали выступления известных музыкантов и артистов, лекции о Пушкине и Толстом, а также вечера, на которых музицировали сами инженеры. К тому же у них сложился тесный дружеский круг из шести-семи семей, они вместе ходили в походы, вместе собирались по праздникам. На один импровизированный концерт даже пригласили секретаря обкома и всю городскую партийную верхушку: Чалых с коллегой дуэтом играли на скрипках, жена Чалых пела арии из «Фауста» и «Риголетто», механик А.Л. Гитгарх ей аккомпанировал, а начальник литейной организовал джаз-банд{1365}. В 1940 г. семья переехала в Москву. В столице они поначалу мыкались без крова, однако после девяти месяцев ожидания получили очень хорошее, по московским меркам, жилье — две комнаты в коммунальной квартире, общей площадью 47 кв. м. Чалых прожил там 26 лет{1366}.

Рис. 16. Н.З. Поздняк с женой Анной Исааковной, сер. 1930-х гг. Снимок из личного архива

Н.З. Поздняк, подобно Лаврененко, Гайлиту и Чалых, ожидал от жены, Анны Исааковны Липской, что та будет жить его делами и целями, а сама ограничится домашним очагом. Он познакомился с ней в редакции заводской газеты на оружейном заводе, где в 1933 г. проходил практику. Его мечты о личном счастье сводились к тому, чтобы уехать инженером на завод куда-нибудь в глубинку и там наслаждаться жизнью со своей женой{1367}. Анна действительно последовала за ним на ртутный завод, печатала ему дипломную работу, подарила дочь и отказалась от собственной карьеры, хотя была уважаемым бригадиром и готовилась поступать в институт{1368}. Супруги сначала занимали комнату в студенческом общежитии, но в 1936 г. им дали квартиру, когда Поздняк получил должность заместителя начальника свинцоволитейного цеха на заводе «Манометр»{1369}.

Наверное, никто из инженеров не принял программу «культурности» так близко к сердцу, как Поздняк (см. выше). Еще во время учебы он съездил по профсоюзной путевке в дом отдыха Московского университета в Геленджик и, по его словам, сидя в поезде, еще раз возблагодарил судьбу за то, что живет при советской власти и может не только учиться, но и отдохнуть на море от этого тяжкого труда{1370}. Л.И. Логинов тоже относился к заповеди о всестороннем развитии весьма серьезно. Орджоникидзе лично при встрече велел молодому инженеру больше читать, повышать профессиональную квалификацию и ходить в театр: «Прошло много лет, но я часто вспоминаю этот мудрый совет тов. Серго и ему следую. Действительно очень важно молодому инженеру систематически повышать свой технический и культурный уровень, чтобы, как говорится, не отставать от жизни»{1371}. Кроме того, он считал, что как представитель новой элиты имеет право на определенный комфорт. В 1930 г., собираясь поступить на работу в трест «Гослаборснабжение», он поставил условием своего переселения в Москву получение от треста как минимум двухкомнатной квартиры. Хотя его будущий начальник Немов дал ему понять, что столь чрезмерные требования к лицу именитому профессору, а не молодому инженеру, Логинов стоял на своем и действительно получил квартиру, где поселился с женой-врачом и ребенком. В этой квартире он жил и в 1966 г., когда писал свои воспоминания{1372}. Последняя деталь, которую поведал Логинов о своей жизни, позволяет нам бросить взгляд в мир изобилия: в 1938 г. он по поручению М.М. Кагановича организовывал прием для президента фирмы «Браун» в гостинице «Астория», самой шикарной в Ленинграде. Ему выделили 4 000 руб. на аренду пятикомнатного номера для мистера Брауна и устройство банкета, на котором присутствовали все ИТР Объединения точной индустрии с женами{1373}.

Вкусить подобной роскоши довелось и А.С. Яковлеву. Он жил с родителями, пока в 1939 г. ему, как заместителю наркома, не дали квартиру со всеми удобствами в только что построенном солидном и импозантном доме для специалистов наркомата на Патриарших прудах, где жили Ильюшин, Поликарпов и вся элита советской авиации. В квартиру Яковлева по распоряжению Сталина провели не только обычный телефон, но и прямую связь с Кремлем{1374}. За разработанную им модель самолета Яковлев в 1939 г. получил орден Ленина, легковой автомобиль московского завода «ЗИС» и 100 000 руб. премии{1375}. К его услугам был дом отдыха работников авиационной промышленности, и все лето 1941 г. он провел в дачной местности Подлипки под Москвой, где авиаконструкторы после работы отдыхали в приятной обстановке. Инженерам даже не приходилось самим водить свои лимузины, на воскресные экскурсии их тоже возили шоферы{1376}. Д.И. Малиованов отличается от всех вышеперечисленных тем, что признается в особой приверженности к материальному благополучию. Чуть виновато, но все же откровенно он замечает: «Молодым деньги нужны»{1377}. Для него важное значение имела возможность хорошо одеваться и располагать средствами на подарки невесте. После свадьбы в 1934 г. они с женой жили в общежитии, там в 1936 г. родилась их дочь. В 1938 г. Малиованов стал заместителем главного инженера «Ростовугля», и ему дали трехкомнатную квартиру{1378}. Малиованов не только сам любил жить хорошо, но и, как руководитель, чувствовал себя обязанным заботиться, чтобы другие тоже могли вести «культурную» жизнь. Когда его в 1940 г. послали на коксовый комбинат в Белокалитинский район, там не было ни медицинского обслуживания, ни современного жилья. Малиованов выписал к себе восьмерых знакомых инженеров и столько же врачей, построил восемь домиков, по две квартиры каждый, и открыл ДИТР, на дверях которого велел написать: «Сделаем из божьего рая рай для людей».{1379} Свою жену, работавшую техником на шахте и страдавшую открытой формой туберкулеза, он отправил в санаторий в Сочи.

Женщины-инженеры еще менее склонны говорить о своей личной жизни, чем их коллеги-мужчины. Т.В. Федорова вышла замуж за инженера в 1940 г., родила двух дочерей[16], но в своих воспоминаниях ничего об этом не пишет{1380}. Т.А. Иваненко вышла замуж в 1933 г., тоже за инженера, в 1939 г. родила дочь{1381}. Муж Т.Б. Кожевниковой был военным, они поженились во время войны, и дети у них появились только в послевоенные годы{1382}. О жилищных условиях ни одна из женщин не говорит ни слова, только Л.С. Ваньят упоминает, что к началу учебы, как дочь заслуженного специалиста, получила квартиру в Москве{1383}.

Единственная, кто нарушает табу и подробно рассказывает о своем быте, это В.А. Богдан. Воспоминания, написанные ею в эмиграции, представляют собой некий гибрид: одна половина следует русскосоветской схеме, ставя во главу угла трудовую жизнь, в другой, по образцу западной автобиографии, главной становится личная тема. В отличие от Федосеева, Богдан не рисует негативную картину снабжения в Советском Союзе, она убедительно показывает, что в соответствии с новым сталинским лозунгом «Жить стало лучше, жить стало веселее» уровень жизни действительно намного повысился{1384}. Богдан с мужем и дочерью в 1935 г. въехали в новый шестиэтажный дом для специалистов на 136 квартир{1385}. В их просторной двухкомнатной квартире имелись прихожая, маленькая кухня и современные удобства — водопровод и душ. Поскольку мужу Богдан как ученому полагался кабинет, а трехкомнатных квартир не было, они получили особенно большую двухкомнатную{1386}. Богданы сумели накопить денег на обстановку и теперь купили три кровати, шкаф, новую посуду, которая в Ростове выпускалась очень хорошего качества, и шторы из дорогого материала. Денег хватало и на няню, потому что Богдан не хотела отдавать свою дочку, родившуюся в 1934 г., в ясли. Она наняла некую Давыдовну, которая раньше жила у «богатых людей» и знала, «как ухаживать за ребенком». Давыдовна взяла на себя также работу по хозяйству и возню с печкой — для Богдан дело «слишком грязное»{1387}. Муж принимал участие в домашних заботах, делая ежедневные покупки, а сама Богдан раз в неделю ходила на базар. Там продавались какие угодно продукты, «были бы деньги»{1388}. У Богдан деньги были, и она покупала то ящик испанских апельсинов, то килограмм шоколада за 700 руб. Ее основной оклад составлял 500 руб., но за отдельные проектные работы платили особую премию, так что часто выходило и до 900 руб. в месяц, да плюс еще зарплата мужа{1389}. Она много тратила на одежду: «Мне давно нужно было новое пальто, а купить пальто — очень трудное дело. В магазинах иногда появлялись теплые вещи, но больше грубошерстные, плохо сделанные, скучного цвета — черные или серые»{1390}. В конце концов, она купила шубу — шубы стоили дорого, поэтому их не расхватывали сразу и за ними не стояли очереди{1391}. Но, поскольку муж сказал, что в этой обновке она выглядит «беременной», Богдан ее кому-то подарила, приобрела у «спекулянта» английский материал, раздобыла к нему подходящий меховой воротник и сшила себе пальто у портнихи. Один материал обошелся в 1 200 рублей, но Богдан была «страшно довольна». И другие вещи, из тонких тканей, батиста, с ручной вышивкой, она покупала у спекулянтов. Всегда одетая безупречно и со вкусом, она выделялась на фоне людей, носивших советские фабричные изделия. Одна ткачиха-ударница с Трехгорки даже как-то спросила Богдан, откуда у той такое чудесное платье: она сама, дескать, обслуживает шесть станков, но такого качества у нее еще ни разу не получалось{1392}.

Супруги Богдан не только откликнулись на призыв демонстрировать свое благосостояние, но и как нельзя лучше воспользовались новыми возможностями досуга. Муж Богдан, Сергей, брал уроки немецкого языка и играл в теннис, для чего обзавелся дорогими теннисными туфлями. Валентина, после того как фокстрот и танго получили право на существование, наконец смогла утолить свою страсть к танцам. Она посещала танцевальный кружок, который очень любили молодые научные сотрудники и профессорские дети{1393}. По вечерам Богданы ходили в театр, открывшийся в Ростове в 1935 г. Ресторанов они избегали, потому что там спокойно не поговорить, но регулярно приглашали к себе друзей — супружескую пару: «Антон, так же как Сергей, занимался научной работой, и у них были общие интересы, а мы с Катей всегда охотно болтали о проделках наших дочек»{1394}.

Кроме того, Богданы не раз пользовались путевками, которые иногда получали на заводе, а иногда покупали сами. В 1937 г. семья отдыхала на море, в 1938 г. они совершили круиз по Волге и побывали в Ленинграде. Валентина Богдан дважды ездила в санаторий и путешествовала из принципа только первым классом{1395}.

Богдан единственная рассказывает о возвращении новогодней елки и о том, как внимательно власти следили за тем, чтобы елку действительно ставили только на Новый год, а не на православное Рождество 7 января{1396}. В полной мере наслаждаясь плодами «культурности», она, однако, решительно отказалась участвовать в кампании общественниц и в акции под девизом «Украсим родной город цветами». Клумбы, по ее словам, разбили повсюду, даже в самых неподходящих местах, но, поскольку никто за ними не ухаживал, все цветы вскоре засохли, и городской пейзаж сделался еще более безотрадным, чем прежде{1397}.

Богдан являет собой яркий пример того, в каких привилегированных условиях могли жить инженеры в середине 1930-х гг. Ее рассказ тем более убедителен, что ее нельзя заподозрить в желании приукрасить образ СССР. Воспоминания Богдан свидетельствуют, что инженеры, отнюдь не занимавшие руководящих постов, все равно обеспечивались лучше многих. Если в Москве, как говорят другие мемуаристы, стоило большого труда найти подходящее жилье, в менее крупных городах, по-видимому, даже беспартийному было гораздо легче получить квартиру в доме для специалистов, а то и в бывшем помещичьем особняке. На примере Богдан и Малиованова хорошо видно влияние материального обеспечения на лояльность инженеров. Оба дают понять, что привилегированное положение сыграло решающую роль в их готовности служить и повиноваться государству. «Большая сделка» принесла плоды. То же самое можно утверждать и в отношении Лаврененко: чем больше привилегий он получал, тем реже ему приходили в голову критические мысли о ситуации в стране.

В глазах других инженеров, таких, как Логинов, Чалых, Поздняк, Яковлев и Гайлит, готовность к трудовым свершениям и вознаграждение за них также были тесно взаимосвязаны. Они безусловно чувствовали себя представителями элиты и считали, что как таковые имеют право на хорошую жизнь, а их жены должны сидеть дома. Все они сделали «жилищную карьеру»: к концу 1930-х гг. все 14 представленных здесь инженеров, без исключения, жили в привилегированных условиях. Несмотря на то что тема жилья и досуга почти не затрагивается в их воспоминаниях, по немногим обмолвкам видно, что они имели большие притязания и глубоко усвоили принцип оплаты по труду. Вернувшись к аскетическому самоотречению времен первой пятилетки лишь внешне, они хранили в душе идеи кампании за «культурность» и в своих мемуарах еще раз отдали дань «культу избранных».

VI. ТЕРРОР

1. Стахановцы

Оглядываясь на «золотые годы» из сегодняшнего дня, можно задним числом распознать некоторые предвестия грядущего террора. Как оказалось впоследствии, со стороны инженеров было весьма легкомысленно столь откровенно хвалить США, тем самым уличая во лжи победные рапорты о советских успехах. Да и появлявшиеся в печати нарекания на инженеров, которые не справились с заданиями второго пятилетнего плана и не обеспечили страну товарами широкого потребления, несли в себе угрозу. Но настоящей прелюдией к преследованиям инженеров стало стахановское движение (1935-1938 гг.){1398}. Донбасский шахтер А.Г. Стаханов (1906-1977) 31 августа 1935 г. в ночную смену выполнил норму выработки на 1457%, и отныне его начали ставить в пример всем рабочим и работницам, призывая их тоже систематически перевыполнять нормы. Стахановское движение не только служило «усилителем» сталинизации общества в целом{1399}, но и означало, в частности, ухудшение ситуации для инженеров. Словно перед культурной революцией, воскрешался антагонизм между рабочими и инженерами, провоцировались социальные конфликты на предприятиях, извлекалось на свет орудие «классовой ненависти»[17]. Стахановские методы, переворачивая всё с ног на голову, требовали от инженера подчинения рабочему и его желаниям:

«Инженер-стахановец это — тот, который не только учит рабочих, но и учится у них, прислушивается к их голосу»{1400}. Все технические специалисты были обязаны обслуживать рабочих и обеспечивать подготовку стахановских рекордов{1401}: «Разве не ясно, что инженер, техник должны с величайшей готовностью, с любовью помогать рабочим в этих рационализаторских устремлениях?»{1402} Печать провозгласила, что инженер больше не руководитель и проектировщик, а подручный стахановцев. Его задача заключается в том, чтобы переналаживать машины, придумывать вспомогательные устройства и использовать рабочие руки оптимальным образом. Инженер должен привыкнуть к тому, что эта организационная и подготовительная работа — его главное дело, и не следует ее чураться, даже если внешне она выглядит «непрезентабельной» и «малоэффективной»: «Кичливое пренебрежение к мелочам, желание заниматься лишь "высокой" политикой, лишь "большой" техникой, лишь генеральной реконструкцией — все это характерно для немалого числа инженеров. Пора понять, что на производстве нет мелочей, на производстве все важно. От инженера требуется, чтобы он вовремя подошел к рабочему, вовремя выслушал его предложения и нашел формы и методы их осуществления»{1403}. Таким образом, средства массовой информации снова изображали инженера потенциальным противником рабочего, воскрешая старый антагонизм, который уже использовался во времена культурной революции, чтобы мобилизовать общественное мнение против инженеров. Газеты распространяли портрет инженера, который оторвался от рабочих, занимается понятными ему одному техническими вопросами, а беспокоиться о желаниях рабочих считает ниже своего достоинства. Рабочих негласно опять поощряли смотреть на себя как на подлинных хозяев предприятия и отстаивать свои права перед инженерами. Только тот, кто сам является стахановцем, может требовать от рабочих уважения, грозно говорили инженерам{1404}. На заседании Всесоюзного комитета по высшему техническому образованию 26 января 1936 г. председатель комитета Кржижановский заявил: «Стахановец — человек с собственной волей. Он вас не послушает, если вы попытаетесь убедить его, что молоток надо держать вот так, он будет держать его по-своему. Он очень простой человек. Тов. Сталин очень правильно сказал, что эти люди — не руководители, но это люди, которые знают прямой путь»{1405}. Главный инженер завода «Сибметаллстрой» и член ВМБИТ Б.А. Мошицкий предупредил своих коллег: если не сумеют влиться в стахановское движение, пусть пеняют на себя{1406}. А если у рабочего не получается трудиться по-стахановски, то и в этом следует винить недостаток или полное отсутствие внимания со стороны ИТР{1407}. С осени 1935 и вплоть до конца 1938 г. инженеров постоянно упрекали в том, что они не понимают и не выполняют поставленных перед ними задач{1408}. «Вестник инженеров и техников» пошел еще дальше, объявив, что на многие посты лучше ставить рабочих, чем ИТР. По сообщениям с Коломенского машиностроительного завода им. Куйбышева, писал он, нормы там стали выполняться на 200-300%, после того как «рядовые стахановцы стали бригадирами и мастерами, мастера — инженерами, инженеры — начальниками цехов» и «заменили многих тех, которые раньше считались незаменимыми, а на деле работали казенно, по-чиновничьи»{1409}.

В соответствии с убеждением, что крупные инженеры и признанные изобретатели не справляются со своим делом и не способны больше двигать вперед науку и технику, было распущено Всесоюзное общество изобретателей, а его наследство передано профсоюзам. «Массовое изобретательство» должно было прийти на смену элитарной группе, зараженной «вредителями» и отдалившейся от масс. Если на заводе работают 1500 рабочих и ИТР, значит, там есть 1 500 изобретателей, уверяла пресса{1410}.

Вся прежняя деятельность инженеров клеймилась как бюрократическая, их снова представляли праздными теоретиками. Для инженера, дескать, характерно математическое, негибкое, застывшее в определенных формах мышление, рабочий же, не отягощенный балластом лишних научных знаний, интуитивно способен правильно управлять производством{1411}. Рассуждения Мошицкого о косности инженерной мысли совпадали с портретом инженера, который рисовала пресса. Газета «За индустриализацию» называла стахановское движение протестом против рутины, инертности и технического застоя{1412}. Инженер Цуккерман с Горьковского автозавода публично признавал, что стахановцы «сломали консервативную психологию» и открыли новые «резервы», тогда как инженеры раньше ограничивали себя низким «потолком»{1413}. Такое же мнение выразил профессор Раздобреев на заседании Комитета по высшему техническому образованию: «Я должен сказать, что стахановское движение означает слом старых, слишком низких норм и устаревших проектных мощностей»{1414}. Стахановское движение, сказал он, борется с «теорией границ». Если инженеры не включаются в эту борьбу против ограничительных норм и инструкций, значит, виновата высшая школа, которая отдалилась от производства и плохо готовит своих питомцев к работе инженера-стахановца. Инженеров опять упрекали в том, что они «перестраховщики» и не желают брать на себя ответственность ни за стахановское движение, ни за производственный риск{1415}. Как и в эпоху гонений на старую техническую интеллигенцию, объявлялось, что от науки один вред, а прежние формулы и знания устарели. Раздавались требования «проверить и заново составить все учебники», дабы избавить их от «чрезмерной академичности и ненужного теоретизирования»{1416}. На приеме в Кремле 17 мая 1937 г. Сталин вновь провозгласил примат практики над теорией. Именно практики прокладывают новые пути для технической науки, сказал он, наука должна следовать за ними, а не наоборот. «Узкие лжетеории», объявляющие «устарелые традиционные нормы абсолютными пределами научно-технического развития», необходимо громить{1417}.

Пресса расхваливала стахановские методы на все лады. Инженеры теперь лишились возможности ссылаться на объективные трудности при возникновении производственных проблем, ибо все инстанции наперебой твердили, что, работая по-стахановски, можно заменить любую машину, выполнить любой план и уложиться в любые сроки. Инженеров, которые отказывались вводить стахановские методы под тем предлогом, что у них и существующие-то нормы не выполняются, ВМБИТ поучало, что стахановская работа как раз и поможет ликвидировать отставание производства{1418}. Газета «За индустриализацию» укоряла инженеров, которые постоянно жалуются на нехватку рабочей силы, вместо того чтобы перейти на стахановские методы, позволяющие обойтись без дополнительного персонала{1419}.

Орган Наркомтяжпрома призывал ИТР «пересмотреть свой технический багаж» и представлял читателям 90 инженеров, которые успешно преодолели «косность» и славили стахановское движение, якобы помогающее советским инженерным кадрам взойти на новую ступень развития. Таким образом, «стахановство» изображалось этапом диалектического процесса становления инженера нового типа. Инженер должен был, преодолев косность, овладеть новыми трудовыми методами и в результате подняться на более высокий уровень труда и бытия. Если ему не удавалось взять этот барьер, он превращался во врага рабочего класса. Средства массовой информации не оставляли сомнений в том, что у ИТР есть только два пути: либо присоединиться к движению и возглавить его, либо стать его врагами: «Весь командный состав промышленности, любой инженер, техник держит сейчас экзамен. Перед каждым инженером вопрос стоит так: либо он подхватит знамя нового движения, либо он против движения. Третьего не дано. О саботажниках, о врагах движения сказано уже достаточно»{1420}. Отношение к стахановскому методу служило новой лакмусовой бумажкой для определения советского инженера: «Инженер, не помогающий стахановцам, — не советский инженер»{1421}. Соответственно оно сделалось критерием различия между «советским инженером» и «саботажником». Заголовки на страницах газеты «За индустриализацию» недвусмысленно свидетельствуют о перемене в настроениях: «Безжалостно уничтожать саботажников», «Возглавим стахановское движение. Никакой пощады саботажникам и противникам», «Сметем бюрократов и саботажников со стахановско-бусыгинского пути», «Саботаж в разных видах», «Беспощадно разоблачать врагов стахановского движения. Классовые враги терроризируют стахановцев»{1422}.

Газета рассказывала о начальниках шахт, которые не давали рабочим достаточно крепежного леса для стахановской смены, о слесарях, которые задерживали стахановцев, не выполняя немедленно ремонтных работ, о руководителях, которые велели рабочим выдавать на-гора в день не более 175 тонн угля, когда те хотели выдать 300,{1423} и о стахановцах, которым снижали зарплату, чтобы удержать их от новых рекордов{1424}. Целые коллективы ИТР, включая партийное и профсоюзное руководство, обвинялись в саботаже, потому что не создали технических условий для стахановской работы. Наказания применялись драконовские: выговор с предупреждением, понижение в должности, увольнение, порой с «волчьим билетом», исключение из партии{1425}. Под таким нажимом многие инженеры уже в октябре 1935 г. отказались от прежнего кредо и демонстративно и публично присягнули на верность стахановскому методу{1426}.

В литературе и кино также подчеркивалось, что стахановское движение разоблачает духовный застой и срывает маски с тех, кто с ним не в ладах. В рассказе Юрия Соломоновича Крымова (1908-1941) «Инженер» (1941) показано, как стахановское движение раскалывает молодое поколение инженеров на две группы, причем большая из них консервативна и утратила былой революционный задор{1427}. В то время как большинство всюду видит только «границы», молодая девушка-инженер Аня Мельникова защищает рабочего (стахановца), который, пробуя новый производственный метод, загубил 1 500 тонн сырой нефти{1428}.

На тему стахановского движения и ударничества в горной промышленности сняты целых три фильма. Все три демонстрируют одну и ту же диалектику промышленного развития: хорошая идея рабочего натыкается на сопротивление остановившегося в развитии инженера и толкает последнего на саботаж; лишь после раскрытия преступления и ареста «вредителя» путь к триумфу рабочего и к подъему народного хозяйства на новую ступень свободен. Классикой «стахановского» жанра считается фильм Б. Барнета «Ночь в сентябре» (1939), само название которого указывает на легендарную ночную смену Стаханова. Здесь действуют сразу три вредителя — начальник шахты Поплавский и два его помощника, Кавун и Вавилов, пускающие «в ход весь арсенал своего грязного оружия: Клевету, диверсии, ложь, убийство», чтобы помешать новым рекордам. Они отключают вентиляцию в шахте, заменяют надежную крепь гнилой и планируют взорвать шахту, но тут своевременно вмешивается НКВД и, защищая рабочего, арестовывает трех инженеров{1429}. В фильме С. Юткевича «Шахтеры» (1937) начальник шахты Чуб противится любым нововведениям на «своей» шахте и одно за другим отклоняет рацпредложения рабочего. Неспособность идти в ногу со временем делает его послушным орудием троцкистов: он становится саботажником и в конце концов попадает в руки НКВД{1430}. В фильме Л. Лукова «Большая жизнь» (1939) старый главный инженер тоже не в состоянии работать по-новому и вместе с двумя кулаками подрубает крепь в штольне с целью дискредитировать стахановский метод как чересчур рискованный и опасный. Их разоблачают и арестовывают{1431}. Подобные сценарии писались не только о горняках. В фильме Е. Червякова «Честь» паровозные машинисты борются за повышение скорости перевозок, и опять-таки им мешает саботаж со стороны старых инженеров: начальник депо, враг и шпион Клычко, замышляет вызвать столкновение двух поездов, чтобы воспрепятствовать рекорду; аварию удается предотвратить в последнюю минуту благодаря бдительности машиниста. И здесь приходится вмешаться НКВД{1432}. Эти фильмы по всей стране распространяли мысль, что инженеры перед лицом стахановского движения мутируют в саботажников; как большинство старого, так и значительная часть более молодого их поколения не в силах сделать очередной шаг вслед за революцией в промышленности и в человеке, и, поскольку они представляют собой препятствие и угрозу для стахановцев, их с помощью НКВД нужно убрать с дороги.

* * *

В своих воспоминаниях лишь немногие инженеры говорят о стахановском движении. Следует, конечно, учитывать, что те, кто добился высокого положения, как Логинов или Поздняк, в своих главках вряд ли много контактировали с рабочими. Но, кроме того, среди советских инженеров существовало нерушимое табу, запрещавшее жаловаться на рабочих или осуждать ударничество. Большую редкость представляют собой откровения Л.П. Грачева, директора бумажной фабрики, который в своих опубликованных мемуарах осторожно, но недвусмысленно дает понять, в какое тяжкое и опасное положение могли поставить инженеров стахановцы. После того как Сталин лично призвал его фабрику выпускать больше бумаги, рабочие потребовали от инженеров приспособить машины под производство 200 метров бумаги в минуту Технические специалисты упирались, предостерегая: «Энтузиазм-то выдержит, а ремни нет»{1433}. Сталин, узнав об этом, заявил, что «наука» должна быть подтверждена «практикой и опытом», т. е. инженеры должны уступить рабочим. Грачев разрешил щекотливую ситуацию, призвав на помощь третью группу — признанных специалистов, которым удалось наладить машины так, чтобы можно было повысить производительность, не ломая оборудование.

Из представленных в этой книге инженеров только Т.В. Федорова, В.А. Богдан и Е.Ф. Чалых пишут о стахановском движении. Федорова в то время еще сама была простой работницей и тоже стала стахановкой, получала награды и материальные привилегии{1434}. Ее рассказ о социалистическом соревновании полон энтузиазма. Осенью 1935 г. она сразу же перешла на новый метод, занимаясь гидроизоляцией тоннелей. Ее бригада трудилась под потоками воды, всю смену держа на весу над головой специальные молотки. Стенки тоннеля нужно было шлифовать и уплотнять цементом и свинцом. Молодые женщины делали эту работу, за вредность которой им выдавали талоны на молоко, в едином темпе и, по словам Федоровой, сначала выполняли норму на 250, потом на 300, а под конец — на 400 процентов. В награду нарком лично вручил всей бригаде почетные значки, а Федорову выдвинули кандидатом в депутаты Верховного Совета и направили на учебу в МИИТ{1435}.

Воспоминания Богдан о стахановской работе производят неоднозначное впечатление. Она терпеть не могла новые методы, однако сама в качестве инженера-ударника удостоилась такой же награды, что и Федорова. Богдан и ее коллеги презрительно шутили о том, как среди «спешащих» распознать настоящего стахановца: «Очень просто. Подойти и плюнуть на стахановца, если зашипит — настоящий стахановец, горит энтузиазмом, а если нет, значит, притворяется, шельмец, холодный, вводит в заблуждение партию и правительство!»{1436} С точки зрения Богдан, «стахановство» являло собой узаконенную катастрофу: благодаря ему аварии и брак приобретали систематический характер, но инженеры не могли от него уклониться, если не желали прослыть саботажниками. Муж ее подруги Олег, начальник участка на нефтеперегонном заводе, поплатился жизнью за то, что не нашел в себе смелости запретить стахановке нарушать правила эксплуатации оборудования. Та решила с целью повышения производительности сократить технологический процесс и вылила в воду кипящее масло. Произошел взрыв, инженер и работница погибли. Олег умер не сразу и несколько дней пролежал в больнице под надзором сотрудников НКВД, подозревавших «вредительство» и не пускавших подругу Богдан к мужу без сопровождения{1437}. Богдан и у себя на работе постоянно сталкивалась с тем, что стахановцы не обращали внимания на инструкции и в своем стремлении работать быстрее устраивали аварии и ломали технику. Один рабочий, тоже ради повышения производительности, повредил макаронный пресс, отключив у него предохранительное устройство. Форма не выдержала возросшего давления и лопнула. Поскольку рабочий уверял, что устройство вышло из строя само, без его участия, главный инженер Серб получил выговор{1438}. В другой раз работница отрезала себе кончик пальца, когда у нее застопорилась подача теста в лапшерезную машину. Не желая останавливать производственный процесс и ставить под угрозу выполнение нормы, она полезла в работающий агрегат и немедленно поранилась. И в этом случае работницу никто не ругал, зато инженерам дали указание проверить меры по технике безопасности на всем предприятии{1439}. Особенно невзлюбила Богдан «рацпредложения», которые без конца вносились рабочими, жаждавшими по-стахановски ускорить темпы производства. Проникшись сознанием, что они-то и есть самые настоящие изобретатели и знатоки техники, эти рационализаторы, по словам Богдан, держали себя властно и дерзко. К тому же они были крайне заинтересованы в реализации своих идей, поскольку получали за это премии. Богдан рисует перманентную конфликтную ситуацию: на комбинате именно она занималась рассмотрением рацпредложений и тратила массу сил и нервов, втолковывая самонадеянным «изобретателям», что их творения далеко не новость. Например, ей стоило большого труда убедить одну работницу, что автоматическая лапшерезка давным-давно существует, и пришлось совать той под нос книгу за книгой, пока она не поверила, что на их предприятии такую автоматизацию осуществить нельзя. Другой работнице Богдан была вынуждена доказывать, что ее идея эксплуатировать машину только при полной загрузке — не усовершенствование процесса, а минимальное необходимое требование к ее работе. «Рационализатор» в ответ пригрозила донести на Богдан в НКВД{1440}.

В особенности Богдан пугало то, что ее собственный брат оказался убежденным стахановцем и прибегал к тем же рискованным методам, что и рабочие на ее предприятии: производя сварку в локомотиве, не дожидался, пока остынет топка, а лез в раскаленное нутро, завернувшись в тряпки, и работал «как собака в этом аду», чтобы сэкономить несколько часов. Богдан возмущалась и твердила ему, что из-за него повысят нормы или начнут посылать в горячие локомотивы пожилых рабочих, не таких ловких, как он, которые будут получать травмы{1441}. Однако в конечном итоге она и сама стала стахановкой, правда, не поступаясь ради этого своими принципами инженера. В ту эпоху любая образцовая работа удостаивалась звания стахановской, и Богдан не могла или не хотела ничего поделать, когда и ее деятельность была отмечена как таковая. В 1938 г. главный инженер треста Печкин предложил ей сконструировать для комбината новые макаронные прессы, чтобы обеспечить производство более двух тонн макарон в день, и она с радостью согласилась, хотя главный инженер Серб в ужасе предрекал: «Дорогая В.А., это же не разрешение вопроса. На новые прессы дадут новый план, который нужно будет перевыполнять. Поставим новые прессы, будет не хватать сушилок, поставим более мощные сушилки, упаковочное отделение будет мало, скажут: строй лестницу на небо!»{1442}

Богдан и ее техника Я.П. Стрючкова пророчества Серба не обескуражили, они также взяли на себя задачу установить на мельнице новые сита, чтобы она могла молоть 150 тонн муки вместо 100. Эта конструкторская работа была объявлена ударной: Богдан с коллегой завершили ее намного раньше обычного срока и получили премию{1443}За первый успешно установленный гидравлический пресс втр0е мощнее прежнего обоих наградили стахановскими значками{1444}. Таким вот образом Богдан помимо своей воли выдвинулась в ряды инженеров-стахановцев. Ее отношение к труду, которое сама она считала антистахановским, интегрировало ее и в стахановское движение, и, тем самым, в советское общество.

Если для Богдан стахановский труд, как оказалось, все же содержал не только негативные, но и позитивные моменты, то к Чалых это движение повернулось только мрачной стороной. Вынужденное экспериментирование, сплошной дефицит он еще мог понять и отразить в повествовании как часть истории своих успехов, но стахановская эпоха в такой сюжет не укладывалась и явно носила для него характер чрезвычайной ситуации, поскольку ужесточение условий труда чуть не привело его к аресту. Несмотря на то что его предприятие, Челябинский электродный завод, к тому времени только «родилось» и производство делало «первые шаги», начальство, ничего не желая принимать во внимание, требовало совершенно нереальных результатов: «Проводили слеты, собрания, совещания. Атмосфера рекордомании способствовала росту различного рода нарушений на производстве. На совещании передовиков всех электродных заводов, проходившем в Москве, в протоколе была записана рекомендация по форсированию режимов обжига с целью повышения производительности передела. Это была роковая запись, которой воспользовались планирующие организации. Никогда не изгладятся из памяти тяжелейшие испытания, вызванные катастрофическим положением, в котором оказался наш завод. Он получил столь огромное задание, что выполнить его было невозможно. Мы категорически возражали, указывая, что для получения такого громадного объема продукции придется резко сократить продолжительность обжига, что грозит получением огромного брака. Наши протесты остались "голосом, вопиющим в пустыне". Протест оставили без внимания. Последствия оказались очень тяжелыми, был получен стопроцентный брак»{1445}. Чалых, наряду с Грачевым, один из немногих инженеров, которые откровенно показывают опасность сложившейся ситуации. Кроме Федоровой, никто из инженеров, описывающих свою жизнь как диалектический процесс созревания, не видел в «стахановстве» дальнейшую ступень на этом пути, хотя официально оно представлялось именно так. Здесь пролегала грань, которую многие техники уже не могли перейти, потому что воспринимали стахановское движение исключительно как угрозу. Предлагаемая интерпретация вступала в противоречие с их опытом. Особенно отрицательно стахановское движение сказалось на положении инженеров, которые были вынуждены идти ва-банк: отказываясь уступать рабочим с их рискованными «методами», они навлекали на себя обвинение в «саботаже стахановского движения», а если предоставляли стахановцам свободу действий, то несли ответственность в случае катастрофы. Кроме того, стахановское движение восстановило былую линию фронта между рабочими и инженерами. На смену славному, веселому «товарищу инженеру» Карасику из «Вратаря» в прессе и в кино снова пришли образы угрюмых и хитрых инженеров, демонстрирующих все пороки дореволюционных «спецов»: упорно цепляющихся за устаревшие теории, враждебных рабочим и всему новому, не останавливающихся перед саботажем и убийством.

2. Серго Орджоникидзе — покровитель инженеров

Инженеры все-таки не оставались совершенно беззащитными перед лицом нападок, упреков и обвинений. Во всяком случае в этом уверяют нас инженеры-коммунисты. По их словам, существовала одна инстанция, на протяжении всех 1930-х гг. простиравшая над ними охраняющую длань: Григорий Константинович Орджоникидзе (1886-1937), нарком тяжелой промышленности (1930-1937), которого инженеры ласково называли его партийной кличкой — Серго{1446}. Фигура Серго уже при жизни превратилась в миф, еще более укрепившийся после его трагической смерти 17 февраля 1937 г. По официальной версии, нарком в возрасте 50 лет скончался от сердечного приступа. В действительности он покончил с собой после второго московского показательного процесса в январе 1937 г., на котором ему пришлось бессильно наблюдать, как его заместителя Георгия Леонидовича Пятакова (1890-1937) приговаривают к расстрелу как врага народа вместе с рядом других его близких соратников{1447}. До сих пор, впрочем, встречаются утверждения, что Орджоникидзе был убит по приказу Сталина[18]. Ранняя смерть наркома не только дала повод для различных домыслов, но и позволила сделать из него мученика, умершего за своих инженеров. Для такого преображения гипотеза о коварном убийстве, разумеется, предпочтительнее, нежели версия самоубийства. Миф об Орджоникидзе — защитнике инженеров, величайшем индустриализаторе и справедливом отце — дожил до сегодняшних дней. При этом фигура наркома оказалась вдвойне востребована: партия и правительство и при жизни, и после смерти славили его как крупнейшего деятеля советской промышленности, поскольку официально Орджоникидзе никогда не попадал в опалу. Советские инженеры не только присоединялись к этим панегирикам, но и создали параллельно собственную традицию почитания своего Серго. Причем, в отличие от официальных источников, они, кажется, порой использовали восхваление Орджоникидзе как средство неявным образом выразить критическое или отчужденное отношение к другим партийным руководителям, прежде всего к Сталину.

В печати наркома тяжелой промышленности особенно хвалили за воспитание инженера нового типа и внедрение нового стиля работы: «Он планомерно, шаг за шагом, сколачивал большевистские кадры хозяйственников и инженеров, ломал рутину и косность многих работников, учил сочетать большевистский размах и американскую деловитость, прививал хозяйственникам ленинский, сталинский стиль работы»{1448}. Орджоникидзе называли «величайшим инженером социализма», «любимцем рабочего класса» и «вдохновителем движения общественниц», человеком «поразительного ума», чье «слово — закон», который заставил инженеров учиться у стахановцев{1449}.

Образ наркома появился также в кино и литературе. У Крымова в «Инженере» Орджоникидзе, не любящий помпы и громких сцен, но точно знающий, где необходимо его вмешательство, заглядывает на завод и вершит там свой суд{1450}. А вот каким должен был предстать перед зрителем Орджоникидзе по замыслу режиссера Барнета, сделавшего его одним из персонажей фильма «Ночь в сентябре»{1451}: «Сердечный, теплый человек, отец и друг, беззаветно любивший советский народ, непримиримый и непоколебимый большевик, пламенный трибун, всегда призывавший к новым победам, и бесстрашный борец против врагов народа — вот портрет Серго. Мы хотели ясно и достоверно показать… как любовно лелеял он первые ростки нового, подлинно социалистического отношения к труду»{1452}. Многие крупные инженеры также отдали дань почитанию «своего» наркома: «Тов. Серго показал нам настоящий сталинский стиль работы: требовательность и твердость в деле и вместе с тем чуткость, мягкость и сердечное отношение к человеку и нуждам его и его семьи»{1453}. С.М. Франкфурт столь же высокого мнения об Орджоникидзе, как и А.П. Серебровский: «Тов. Серго задавал детальные вопросы. На другой день в управлениях наркомата и в различных комиссиях уже намечались практические мероприятия для помощи стройке»{1454}. Я.С. Гугель присоединяется к общему хору: нарком всегда был в курсе забот Магнитостроя и его работников и всемерно старался помочь{1455}. Каждую ночь от него звонили и спрашивали, как продвигаются дела{1456}. Особая роль Орджоникидзе подчеркивается не только в мемуарах, опубликованных уже в 1930-х гг., но и в рассказах инженеров, которые записывали свои воспоминания в эпоху «оттепели», например И.П. Бардина и Антония Севериновича Точинского (1888-1969), заместителя наркома, арестованного в 1937 г. Они не только изображают Орджоникидзе помощником и другом инженеров, но и неявно противопоставляют его Сталину и другим партийным руководителям. В отличие от последних, Серго не чинил произвола, не наносил людям удара в спину, имел идеалы и не гнушался извиниться, если ошибался{1457}. Точинский, выступая с речью в 75-ю годовщину со дня рождения Орджоникидзе, охарактеризовал наркома как надежного и достойного доверия начальника: он мог простить любую ошибку, только не ложь, и был не из тех наркомов, которые уверяют директоров, что все в порядке, а едва за теми закрывается дверь кабинета, отдают распоряжение их уволить{1458}. Бардин поведал о том, как Серго сохранял спокойствие, когда над инженерами сгущались тучи, потому что возведенные ими заводы работали с перебоями: «Вспоминается зима 1933 г. И Магнитка и Кузнецк работали отвратительно. У маловеров создавалось впечатление, что каждую зиму мы неизбежно будем стоять и только летом будем работать. Раздавался шепот, что вот, мол, понастроили заводы, а работать они могут только незначительный отрезок времени, техника, мол, американская, а климат русский, сибирский. Об этих разговорах знал и Серго… Несмотря на совершенно неутешительные сведения, которые он получал, Серго говорил, не повышая голоса, не выходя из себя. Чувствовалось, что ему это очень тяжело и неприятно, но тем не менее, зная, что люди работают, он сдержанно ободрял нас»{1459}. Инженеры видели в наркоме «душу и опору» строительства{1460}. Точинский говорит, что Орджоникидзе никогда не жалел времени, чтобы выслушать своих инженеров и вникнуть в их проблемы{1461} Слова Точинского подтверждают рассказ Серебровского: инженеры настолько привыкли идти со всеми своими бедами к Серго, вспоминает тот, и получать от него не только утешение, но и материалы, кадры и прочее, в чем испытывали нужду, что секретарь наркома Семушкин был вынужден многих просто не пускать к нему, чтобы нарком мог уделить внимание и другим делам. Однако хозяйственники и специалисты не давали так просто от себя отделаться и ловили наркома в коридоре{1462}. Посещая завод, Орджоникидзе не ограничивался маршрутом, по которому водило его заводское начальство, а инстинктивно находил дорогу туда, где имелись какие-то проблемы{1463}. Точинский сопровождал наркома во многих случаях, когда тот самостоятельно бродил по заводской территории, обнаруживал неладное и затем устраивал нагоняй виновным директорам и инженерам. Бывало, в И часов вечера нарком спрашивал: «Товарищ Точинский, вы еще не устали?» — и, услышав отрицательный ответ, решал: «Едем на завод!» Он безошибочно направлялся туда, где царил беспорядок, чтобы на основании фактов составить представление о положении производства, людей и культуры на предприятии{1464}. Орджоникидзе всегда расспрашивал рабочих, довольны ли они снабжением, заходил к ним домой, проверял столовые и подсобные хозяйства. При этом он помогал как простому рабочему, так и старому инженеру{1465}. Видя халатность и равнодушие, он чувствовал такой гнев и разочарование, что мог и снять с должности, и уволить{1466}. Гугеля и его команду назвал «обманщиками», когда те не сумели в срок достроить комбинат в Магнитогорске{1467}. По-видимому, инженеры признавали за ним прав0 на подобные обвинения, поскольку верили в искренность его разочарования и его преданность делу индустриализации. По словам Точинского, он увольнял только людей, не выказывавших такого же энтузиазма в отношении индустриализации, как у него. Он терпеть не мог дезертиров и тех, кто уходил от прямого ответа, соглашается Бардин{1468}.

Наконец, Орджоникидзе в глазах инженеров был не только их последней надеждой и прибежищем в ходе индустриализации, но и защитником от преследований со стороны органов внутренних дел. Точинский утверждает, что именно Серго добился в 1931 г. поворота в политике относительно старых инженеров{1469}. Нарком считал, что металлургические заводы «страшно пострадали» вследствие Шахтинского дела{1470}, и по мере сил старался восстановить справедливость. Он постоянно вступался за арестованных инженеров перед Генеральным прокурором Андреем Януарьевичем Вышинским (1883-1954): «Товарищ Вышинский, слушай, что твои органы на местах притесняют работников металлургии? Вот на Енакиевском какой-то нач. железнодорожного цеха, без достаточных к тому оснований, осужден на 5 лет. Я тебя прошу, пожалуйста, сделай распоряжение, проверь эти факты и напрасно людей не держи»{1471} По словам Точинского, в большинстве случаев тех, за кого ходатайствовал Орджоникидзе, отпускали, но он продолжал о них заботиться и после освобождения — устраивал на работу, при необходимости посылал на лечение, помогал деньгами. Возобновившаяся травля инженеров в конце концов привела к тому, что он утратил «веру» в Сталина. Сталин часто звонил Орджоникидзе, и до 1936 г., вспоминает Точинский, видно было, как радуется Серго этим звонкам, как сияют его глаза. Но после возвращения с юга в 1936 г. нарком заметно переменился. О делах он говорил без прежнего пыла, когда обсуждался третий пятилетний план, стало ясно, что для него это только обязанность, и не более{1472}. Незадолго до смерти Орджоникидзе сказал, что не может поверить, будто промышленность, в течение двух пятилеток выполнявшая планы, кишит «вредителями». Чернить тех, кто отдал всё ради индустриализации страны, было выше его сил, а Сталин хотел заставить его выступить на февральско-мартовском пленуме ЦК с докладом о «вредительстве»{1473}.

Этот образ ангела-хранителя инженеров — не чистый вымысел и не совсем выдает желаемое за действительное. Специалист по истории и деятельности Политбюро О.В. Хлевнюк пришел к выводу, что Орджоникидзе в самом деле «активно и агрессивно» отстаивал «своих» инженеров и поэтому в августе 1933 г. впервые поссорился со Сталиным{1474}. Наркомтяжпром постоянно вмешивался в ход процессов против инженеров, стараясь вызволить своих сотрудников. Правда, начиная с 1936 г. у него уже не получалось защищать ИТР с таким же успехом, как раньше, и, когда из 823 его сотрудников 56 были отстранены от должности, он ничего не смог с этим поделать{1475}. Меры, предпринимавшиеся Орджоникидзе, чтобы помочь оказавшимся в тяжелом положении или арестованным инженерам, также свидетельствуют, что он своих инженеров в беде не бросал{1476}.

И тем не менее инженеры реконструировали деяния Орджоникидзе некритично. Они воссоздавали портрет человека, который олицетворял для них Советский Союз до «грехопадения». Сосредоточившись на образе наркома, представляя его ключевой фигурой 1930-х гг., они могли и дальше верить, что то время было великой эпохой, когда властвовали идеалы справедливости, обязательности и честности, отзывчивости, самоотверженности и сердечности, воплощение которых все они видели в Орджоникидзе. Его образ служил оптимальной плоскостью для проекции их желаний и представлений об эпохе двух первых пятилеток. Воспользовавшись официальным портретом «сталинского» Орджоникидзе, инженеры имплантировали в него собственный идеал Серго, не принимавшего участия в чистках.

Из представленных здесь инженеров рассказывают о встречах с наркомом, рисуя описанную выше картину, А.А. Гайлит, Е.Ф. Чалых и Л.И. Логинов. Все трое восхищаются Орджоникидзе, изображают его защитником и строгим отцом, недостижимым образцом и хорошим другом. Вдобавок, судя по их воспоминаниям, складывается впечатление, будто кроме Орджоникидзе в 1930-е гг. и не было других видных партийных руководителей — за исключением Кирова, который благодаря своей насильственной смерти в 1934 г. тоже стал мучеником. Только А.С. Яковлев, регулярно встречавшийся со Сталиным, называет еще и генсека, чье имя и вообще существование все остальные обходят молчанием.

Гайлит, побывавший у наркома вместе с одним коллегой в качестве представителя Главалюминия, пишет, что любимец инженеров подробно расспросил, «какие проблемы решают исследователи, какова связь с действующими заводами и что делается для подготовки технологий строящихся предприятий, каковы нужды института и как идет пополнение молодыми специалистами»: «Беседа была исключительно теплой, доброжелательной и непринужденной. Серго подписал ряд заранее приготовленных в Главалюминии писем, столь необходимых в работе»{1477}. Соответственно и Чалых описывает наркома как спасителя, который помог ему выполнить план и тем самым уберег от подозрений в саботаже{1478}. Логинов особенно рассыпается в похвалах Серго, дававшему инженерам все, в чем те нуждались: сырье, личную безопасность, мудрые советы. Когда Логинова в 1933 г. послали в Киев сменить директора и вытащить завод из «ямы», заместитель Орджоникидзе М.М. Каганович успокаивал его: «Не беспокойся, все твои разумные мероприятия мы поддержим, а от несправедливых нападок местных товарищей тов. Серго тебя защитит»{1479}. По словам Логинова, нарком часто без предупреждения осматривал какое-нибудь из предприятий его треста, чтобы составить представление о действительном положении дел. Как-то раз он вместо главного входа явился через боковой и тут же обнаружил ящики с дорогими импортными станками, которые стояли под открытым небом и ржавели{1480}. Нарком также был совестью инженеров: Логинов вспоминает, как неловко они с коллегой чувствовали себя перед патроном, не сумев выполнить заказ для нефтяной промышленности: «Как обычно бывает, когда закончилось совещание, прения еще продолжались в кулуарах. Немов и я решили дождаться тов. Серго. Встретили мы его, когда он выходил из зала заседаний в сопровождении большой группы участников совещания. Когда он увидел нас, остановился, внимательно посмотрел и все прочитал, что было написано на наших лицах. Весело засмеялся, обнял одной рукой А.С. Немова, а другой меня и говорит: "Ну и досталось вам сегодня. Надолго вы запомните это совещание. Вам это пойдет на пользу Вы, вероятно, думаете, что я вас тоже буду ругать. Нет, я уверен, что вы все сами поняли и сумеете сделать правильные выводы и у вас дело пойдет хорошо"»{1481}. В изображении Логинова нарком — высший авторитет, исполненный мудрости, от его взгляда ничто не может укрыться. Однажды Логинов ждал перед его кабинетом до двух часов ночи, желая показать ему новый проект. Орджоникидзе после сказал ему: чем дожидаться начальника, лучше бы потратил время с толком да сходил в театр{1482}. Логинов считал наркома истинным святым заступником инженеров, смерть Орджоникидзе в его глазах послужила вехой, отмечающей начало террора: «За время моей командировки в США на родине произошло очень большое несчастье — в начале 1937 года трагически погиб тов. Г.К. Орджоникидзе. Весть о его смерти меня глубоко потрясла. На траурном собрании работников Амторга, когда мне было предоставлено слово, чтобы рассказать о моих встречах с тов. Серго, я буквально расплакался. Велика была любовь у нас, у всех работников Наркомтяжпрома, к тов. Г.К. Орджоникидзе, и очень, очень было тяжело сознавать потерю этого человека с большой буквы»{1483}.

По запискам Логинова хорошо видно, что с помощью фигуры Орджоникидзе инженеры проводили четкую грань между двумя периодами: до смерти Серго, когда еще царили закон и порядок, развивались социализм и промышленность и мир был таким, каким должен быть, и после его смерти — период «грехопадения» социализма, царство произвола и беззакония, когда людей арестовывали и расстреливали сотнями тысяч. Нарком в изображении инженеров служит знаком или символом их высоких идеалов, их невинных индустриализационных замыслов и веры в социалистическое будущее. Смерть наркома они представляют некой цезурой, отказываясь видеть, что незаконные преследования, аресты и расстрелы имели место и до 1937 года.

3. Козлы отпущения

а) Арестная конъюнктура

Угроза ареста в 1930-е гг. составляла для советского инженера такую же неотъемлемую часть профессионального риска, как для кровельщика — опасность упасть с лестницы, а для плотника — отрубить себе палец, цинично замечает Николас Лэмперт{1484}. Одна из величайших проблем инженеров в эти годы заключалась в том, что ошибка на производстве могла немедленно повлечь за собой подозрения в умышленном вредительстве. По сути, от официальной точки зрения на повседневные аварии, без которых не обходилась работа инженера, зависело, будут ли ИТР жить относительно спокойно или станут жертвами произвола и террора. С этой стороны они по большей части находились во власти партийно-правительственных дефиниций. В 1936 г. снова был дан сигнал видеть в невыполнении планов и выпуске некачественной продукции злостный саботаж, а не «честную ошибку». В ноябре 1936 г. Вышинский велел прокуратуре квалифицировать любой несчастный случай, любые производственные неполадки и брак как контрреволюционную деятельность и саботаж{1485}. Риторика по поводу того, что инженеры принимают недостаточное участие в стахановском движении, тут же превратилась в дискурс о вредителях, изображавший огульно всех инженеров «шарлатанами», «тунеядцами» и «вредителями»{1486}. В первую очередь их постоянно упрекали в том, что они, дескать, недостаточно заботятся о мерах по технике безопасности либо сознательно их саботируют. Стахановский метод, в самой основе которого лежали несоблюдение правил техники безопасности, а также торопливость и небрежность в работе, поскольку стахановцев вечно поджимало время, приводил к неисчислимым авариям и несчастным случаям, ответственность за них теперь возложили на ИТР: «Стремясь вызвать недовольство масс, враги народа "особое внимание" уделяли технике безопасности»{1487}. Оправдания инженеров, что в авариях виноваты сами рабочие, в принципе трактовались как «вредительская» «клевета на рабочих»{1488}. Инженерам ставили на вид, что «большие суммы», отпускаемые государством на технику безопасности, утекают неизвестно куда, а число несчастных случаев неуклонно растет, хотя государство все возможное сделало и обо всем подумало{1489}. Ужесточались нападки на крупных хозяйственников. По сообщениям в прессе складывалось впечатление, будто вся промышленность безнадежно отстала, дезорганизована и совершенно не справляется с планами. Инженеры сделались козлами отпущения, которым предстояло расплачиваться за недостаток электричества и угля, машин и станков, за дефицит автомобилей и товаров широкого потребления, за то, что еще не каждому советскому гражданину построили отдельную квартиру. Невыполнение обещаний второй пятилетки вменялось в вину руководителям главков промышленных отраслей, директорам и главным инженерам предприятий, а также всем ИТР в целом.{1490} Первую атаку газета «За индустриализацию» повела на начальника Главного управления энергоснабжения (Главэнерго) Казимира Петровича Ловина 8 августа 1936 г. Она в самых резких выражениях критиковала его за отсталость, консерватизм, инертность и неподчинение распоряжениям Орджоникидзе. Ловин воспрепятствовал внедрению нового котла, спроектированного Рамзиным: «Начальник Главэнерго, который, кстати сказать, не ударил палец о палец, чтобы организовать борьбу за экономию электроэнергии, который, кстати сказать, из рук вон плохо ведет строительство электростанций, наказан наркомом по заслугам. Начальник Главэнерго совершил тяжелое преступление. Он проявил "косность и консерватизм в деле внедрения передовой техники" Нельзя быть руководителем энергохозяйства, отказываясь от технически более совершенных котлов»{1491}. Орджоникидзе объявил Ловину выговор, но это было только начало: в 1937 г. того арестовали, и в 1938 г. он погиб в лагере{1492}. В марте 1937 г. ожесточенным нападкам подвергся и начальник Главного управления промышленного строительства (Главстройпрома) С. 3. Гинзбург: «Очковтиратели и преступники. Товарищ Гинзбург, кто несет ответственность?» Ответственность ему надлежало понести за то, что директор «Азов-стали» Гугель и руководитель «Югжилстроя» Познанский сообщали абсолютно неверные сведения о своей работе. Их сгубила привычка рапортовать об успехах, несмотря на то что планы не выполнялись, — дабы не прослыть саботажниками{1493}. Гугель и Познанский объявили, что в 1936 г. удешевили строительство на 20% по сравнению с предыдущим годом. В действительности же они израсходовали на 771 000 руб. больше. Показанная ими чистая прибыль в размере 637 000 руб. также, по словам газеты, являлась чистой выдумкой. Зато руководящим кадрам были выплачены крупные премии. Сам Познанский положил в карман 27 500 руб.{1494} Гинзбург во второй раз стал мишенью критики в апреле 1937 г., когда газета «За индустриализацию» потребовала, чтобы он объяснил, как собирается наводить порядок в своей отрасли{1495}. Обличения и разоблачения сыпались одно за другим. «Почему вы молчите, товарищ Максимов?»{1496} — атаковала газета директора завода текстильного машиностроения, который в феврале также не смог выполнить план. Инженеров Московского трансформаторного завода она упрекала в том, что государство затратило на их обучение в США много денег, а они, вместо того чтобы отплатить ему выпуском хорошей продукции, демонстрируют привычку к рутине и консерватизм{1497}. Г.В. Гвахария, ведавший финансами в Макеевке, разоблачался как «троцкистский вредитель» в черной металлургии, вообще сильно зараженной «троцкистами и зиновьевцами»{1498}. На заводе «Динамо» технический директор Точинский, оказывается, годами вел «пагубную разлагающую работу», тормозил технический прогресс и препятствовал устранению недостатков{1499}. Начальник Главэнергопрома Николай Александрович Филимонов небрежно относился к своей корреспонденции и в день оставлял без внимания от 100 до 150 бумаг. Вместо того чтобы заниматься срочно требующими решения вопросами, он уехал в отпуск{1500} Весной 1937 г. газета завела рубрику «Письма в редакцию», чтобы легитимировать нападки на инженеров с помощью гласа народа{1501}. Заголовки хотя бы одного номера дают представление о напряженной, накаленной атмосфере, в которой подозрения мог навлечь на себя каждый: «На заводе "Красный треугольник" дела плохи», «Поставщики станкостроительства работают плохо», «Скандальная история в Макстрое», «Главное управление товаров массового потребления верно старым традициям»{1502}. Еще в середине 1936 г. пресса заговорила о снятии с должностей и увольнениях{1503}. Аресты в широких масштабах начались в конце года, в том числе на строительстве вагоностроительного завода в Нижнем Тагиле; затем в январе 1937 г. последовал один из первых крупных процессов — против руководителей строительства химкомбината в Кемерово{1504}: «Кемеровский процесс и процесс антисоветского троцкистского центра со всей ясностью вскрыли, что охрана труда и техника безопасности явились одним из участков обостренной классовой борьбы. Поджоги, взрывы, аварии, отравления и т. д. озверевшие враги народа широко использовали для своих преступных целей».{1505}

В том же январе состоялся второй московский показательный процесс против «антисоветского троцкистского центра», на котором в роли главного обвиняемого выступал заместитель Орджоникидзе Георгий Леонидович Пятаков (1890-1937). В некоторых исследованиях встречаются утверждения, что второй московский процесс не слишком интересен, поскольку там на скамье подсудимых не сидели высокопоставленные партийные деятели, а кое-кто из историков полагает, будто после 1931 г. гонений на инженеров как таковых не было, однако на самом деле все как раз наоборот: январский процесс 1937 г. представляет большой интерес именно потому, что он послужил сигналом к массовым арестам среди технической интеллигенции{1506}. Дж. Азраэль назвал его «процессом над всей коммунистической управленческой элитой», а О.В. Хлевнюк конкретизировал этот вывод, указав, что здесь был устроен суд над Наркоматом тяжелой промышленности{1507}. В числе 17 обвиняемых находились. И видных директоров и главных инженеров крупных промышленных организаций и трестов. Помимо «обычного набора» — участие в убийстве Кирова, шпионаж и антисоветский заговор — им главным образом вменялся в вину саботаж. Р. Конквест пишет: «Это было в традициях прежнего Шахтинского дела — и в показаниях действительно четко заявлялось, что прежние саботажники имели связь с новыми»{1508}. Процесс продолжался 8 дней, всех подсудимых приговорили к смерти. Через 19 дней, 18 февраля 1937 г., совершил самоубийство Орджоникидзе{1509}.

б) Примат большевизма

Инженеров арестовывали в первую очередь по обвинению в саботаже{1510} Кроме того, их забирали по спискам лиц, которые бывали за границей (чаще всего — по поручению советского правительства) и из-за своих зарубежных связей теперь считались врагами или шпионами{1511}, либо по другим спискам, куда вносили тех, кто имел в прошлом «пятно»: состоял в какой-либо другой партии, принадлежал к «правой» или «левой» оппозиции, служил в царской армии, сражался на стороне белых во время Гражданской войны и т. д. В этот список попали, к примеру, Николай Александрович Радионов, директор Научно-исследовательского института земного магнетизма в Ленинграде, чье «преступление» состояло в мелкобуржуазном происхождении и былом членстве в партии левых эсеров{1512}, и Михаил Васильевич Кудряшов (р. 1893), директор Всесоюзного теплотехнического института им. Дзержинского, сотрудник ГОЭЛРО, получивший в 1931 г. партийный выговор за то, что якобы присваивал и перепродавал на сторону цемент{1513}. Наконец, инженеров, как и многих других, хватали «для комплекта», без предъявления конкретных обвинений.

Против инженеров как таковых выдвигалось специфическое обвинение в утрате «политической бдительности». В глазах партийного руководства инженер откатился на дореволюционную стадию развития, занимаясь только техникой и не связывая ее с политикой. Но, лишенный правильного сознания, он переставал быть новым человеком и вновь приобретал черты старого специалиста. Как и во времена первой пятилетки, среди ИТР констатировалось наличие трех групп разных степеней развития: первая твердо стояла на стороне советской власти, вторая была ей однозначно враждебна, третья колебалась{1514}.

На февральско-мартовском пленуме ЦК ВКП(б) Сталин принялся сводить счеты с инженерами. Он упрекал их в том, что за прошедшие годы они прониклись «беспечностью», «самодовольством», «бахвальством» и «либеральным отношением к недостаткам». Их «политическое чутье притупилось», сменившись «догматическим прагматизмом». Только потому, что инженеры «оторвались от партийной жизни», «замкнулись в себе», «отдалились от масс» и «забыли про критику и самокритику», враги — агенты троцкистско-фашистских бандитов — могут наносить свои удары: «Вот почему старый лозунг об овладении техникой необходимо теперь дополнить новым лозунгом об овладении большевизмом, о политическом воспитании кадров и ликвидации нашей политической беспечности»{1515}.

Связь техники с коммунистической идеологией восстанавливалась и объявлялась непреложным законом. Еще в 1935-1936 гг., заявил Сталин, следовало «покончить с оппортунистическим благодушием» и проявить «настоящую большевистскую революционную бдительность»{1516}. Печать тут же начала кричать, что эпоха второй пятилетки с ее приматом личного счастья была большой ошибкой и причинила вред Советскому Союзу. Инженер за это время, когда государство и партия не предъявляли к нему никаких требований, совершенно переродился{1517}. Периоду беззаботных развлечений и потребления явно настал конец. Без коммунистической бдительности, провозгласила партия, инженер отстанет от своей техники и сделается добычей врага. ВМБИТ рекомендовало «Краткий курс истории ВКП(б)» 1938 г. в качестве учебного пособия, которое воспитает техническую интеллигенцию в «марксистско-ленинском» духе и вернет ее на правильный путь{1518}.

Со своей стороны, эта организация, «представляющая интересы» инженеров, вместо того чтобы взять своих членов под защиту, поспешила сама выразить им недоверие, покаяться в том, что не сумела справиться с «вредительством», и пуститься в самообвинения. Дескать, то, что во ВМБИТ проникли «вредители», — это бесспорно и не обсуждается. Кто в этом сомневается, тот, скорее всего, сам «вредитель». Только разоблачая врагов, можно претендовать на звание советского инженера, не утратившего коммунистической бдительности{1519}. Орган ВМБИТ, «Вестник инженеров и техников» — преемник «Инженерного труда», прекратившего выходить в 1935 г., принял еще более агрессивный тон, чем «Правда» или «За индустриализацию». С одной стороны, ВМБИТ винило себя в том, что недостаточно сделало для обеспечения ИТР жильем и путевками в дома отдыха. С другой стороны — с раскаянием признавалось, что обращало внимание только на материальное положение ИТР, вместо того чтобы побуждать их трудиться по-стахановски и заниматься их политическим воспитанием. Если бы они усерднее изучали труды Маркса, Энгельса, Ленина и Сталина, не случилось бы нынешней катастрофы. Обращаясь к Сталину, ВМБИТ обещало все недостатки в своей работе устранить, всех врагов изобличить и изгнать из своих рядов. ИТС не поняли «знамений времени», и ВМБИТ несет ответственность за утрату ими «революционной бдительности». Пятаков сумел повсюду протащить своих людей, а ИТС вовремя не заметили «вредителей». Все руководство Центрального бюро ИТС пошло по неверному пути{1520}. Руководители профсоюзов проявили политическую слепоту, медлительность и неопытность. Вследствие этого пришлось провести перевыборы всех комитетов и ИТС{1521}. Организация безжалостно очищала свои ряды, разоблачая среди членов руководства «вредителей», которые годами ничего не делали. В ходе чистки на пленуме ВМБИТ каждого участника заставили удостоверять голосование «за» или «против» исключения того или иного члена бюро как врага народа своей подписью. Таким образом были исключены 11 человек, в том числе Бухарин{1522}. «Врагами» оказались прежний председатель ВМБИТ Прокофьев{1523} и другие сотрудники аппарата ИТС, например инженер Левин, который слыл «незаменимым», а на самом деле якобы работал «не планомерно», «бюрократически» и отличался только «мещанской аполитичностью», «подхалимством» и «угодничеством»{1524}. Некоторые инженеры избавлялись от нажима и от угрозы ареста путем самоубийства: 17 августа 1937 г. газета «За индустриализацию» сообщила о смерти Степана Павловича Бирмана, который скончался в возрасте 46 лет «после непродолжительной тяжелой болезни». Венгерский революционер, возглавлявший Главметалл, а с 1932 г. — металлургический завод им. Петровского, вслед за своим наркомом выбрал добровольный уход из жизни{1525}.

Из упоминающихся здесь крупных инженеров первых пятилеток репрессированы — расстреляны или отправлены в лагеря — были Я.С. Гугель, А.П. Серебровский, С.М. Франкфурт, И.И. Радченко, Б.Е. Веденеев, Б.И. Угримов и Б.Э. Стюнкель. И.П. Бардина, А.В. Винтера и Г.М. Кржижановского террор не коснулся.

4. Дискурс о вредителях

О создании атмосферы, в которой каждый в любой момент мог получить клеймо «вредителя», а обзывать других «врагами народа» и «троцкистами» вошло в привычку, позаботился и кинематограф. В 1935-1939 гг. на экран вышли 11 фильмов, в которых инженер изображался «вредителем». В сравнении с десятком лент 1932-1936 гг., где советский инженер показан и в критическом, и в позитивном свете, число кинокартин, представляющих его как врага, перевешивало. Эпоху фильмов о «вредителях» можно разделить на два периода. В первый период (1935 г.) возродился образ врага в лице старого, дореволюционного инженера. Во второй — кинематограф сделал «вредителем» инженера современного. При этом он иллюстрировал три тезиса. Во-первых, демонстрировал, что все, кто имеет «пятно» на биографии и был когда-то меньшевиком или троцкистом, неизменно становятся «вредителями». Во-вторых, устанавливал каузальную связь между стахановским движением и новой вспышкой подрывной деятельности (см. выше). И в-третьих, указывал, что стахановская работа и ее саботаж со стороны старых инженеров форсировали необходимую смену поколений.

Образ инженера как врага воскрешали в памяти три фильма, которые вновь обратились к теме коварной эксплуатации рабочих инженерами старорежимного происхождения. Как и во времена культурной революции, фигура дореволюционного инженера использовалась, дабы показать антагонизм между рабочими и интеллигенцией. В апреле 1935 г. в кинотеатрах страны шла картина «Гибель сенсации», где инженер Джим Риппл предоставляет свое изобретение — робота — в распоряжение фабрикантов для подавления забастовок и рабочих восстаний и в конце концов гибнет от рук собственного творения{1526}. Год спустя, в мае 1936 г., появился фильм «Я люблю» — о том, как мастера и владельцы шахты угнетали рабочих до 1917 г.{1527} Всего через месяц режиссер Н. Экк в фильме «Груня Корнакова» вывел таких персонажей, как злобный мастер, преследующий и притесняющий работниц на фарфоровом заводе в дореволюционной России, и фабрикант, который поджигает заводское здание, обрекая на смерть 38 рабочих, чтобы получить страховку{1528}. «Гибель сенсации», «Я люблю» и «Груню Корнакову» можно трактовать как напоминание советским рабочим, кто противостоит им в лице инженеров. Последним аккордом этой «прелюдии» стал в декабре 1936 г. фильм «Заключенные». В нем рассказывается об успешном перевоспитании двух старых инженеров-«вредителей», которые превращаются в советских граждан и работают на благо социализма. Хотя основная тональность фильма кажется довольно позитивной, он в то же время напоминает о том, что старые инженеры — бывшие саботажники, которые раньше чинили всякие пакости, а теперь под видом нормальных советских граждан смешались со всеми остальными. Вместе с темой старых инженеров поднимается и тема лагерей и НКВД. Офицеры НКВД выглядят настоящими героями, они умеют отличить друга от врага и заботятся о том, чтобы каждый получил то наказание и тот шанс, которого заслуживает. Этот фильм, вышедший на экраны к началу массовых арестов среди инженеров, как будто предупреждает о грядущем терроре и, напоминая о первой волне арестов инженеров в 1928-1931 гг., указывает, что подобные мероприятия всем только на благо{1529}. В тот раз «плохих» отфильтровали и перевоспитали, и в этот раз сделают так же. Инженеры, которых в «Заключенных» выпустили из лагеря «исцелившимися», вошли в число тех, кто, имея «пятно» в биографии, в 1937 г. вновь попал в жернова НКВД. Первая серия фильма «Великий гражданин» (1937) постулировала мысль о чрезмерном великодушии партии по отношению к однажды разоблаченным контрреволюционерам. Здесь показано, что было ошибкой отпускать на волю в 1925 г. заговорщиков и троцкистов (Карташов и Баровский, прототипами которых послужили Каменев и Зиновьев), а также беспартийных старых инженеров (Авдеев), уже тогда пытавшихся саботировать социалистическое строительство на заводе «Красный металлист»{1530}.

В последовавших затем произведениях на все лады склонялись различные теории заговора и врага. Сначала два фильма дали наглядный урок того, что инженеры с сомнительным прошлым — легкая добыча для диверсантов и провокаторов, а корни всех заговоров уходят опять-таки в 1925 и 1934 гг. В «Шахтерах» диверсанты играючи прибирают к рукам начальника шахты Чуба, напоминая ему об унизительной экспроприации. В образе Чуба показан специалист, который утратил коммунистическую бдительность, занимается только хозяйственными вопросами и не видит, как его окружают враги. В конце фильма рабочие совместно решают передать Чуба в НКВД. «Таких надо беспощадно уничтожать», — говорит один из них, а партийный секретарь добавляет: «Сталин говорит, что нам нельзя размягчаться»{1531}.

В «Чести» (декабрь 1938), так же как в «Шахтерах», подчеркивалось, что люди с запятнанной биографией превращаются во «вредителей». Здесь это начальник железнодорожного депо Клычко, еще в 1925 г. исключенный из партии за участие в оппозиции. Теперь он совершает акты саботажа на пару со старым инженером Арсением Юльевичем, которого в 1934 г. завербовал в «троцкистско-бухаринскую банду вредителей и диверсантов»{1532}

Следующие четыре фильма развивали тезис, что инженеров делают саботажниками инертность и неспособность приноровиться к нЬвым трудовым методам. Наряду с «Шахтерами» (август 1937), «Ночью в сентябре» (октябрь 1939) и «Большой жизнью» (февраль 1940), фильм «Комсомольск» (апрель 1938) показал, как старый технический директор, который не верит в успех строительства, становится саботажником и ему на смену приходит молодой инженер Володя{1533}.

Во всех фильмах отсталые инженеры или профсоюзные руководители — тучные, неповоротливые люди с жидкими волосами или вообще лысые. Их внешность и поведение однозначно неприятны и подозрительны: у Клычко поперек лысины зачесаны три сальные прядки; Арсений Юльевич толст, хромает и носит очки; Богорукову пышные усы, каштановая шевелюра и старомодный халат придают сходство с Обломовым или просто с каким-нибудь помещиком XIX века. Их физическая медлительность символизирует внутреннее окостенение, лысины намекают на отсутствие идей, рационализаторских предложений и умения приспосабливаться. Нет у них больше волосяной массы, которую можно причесывать и подстригать сообразно потребностям социалистического государства. Фамилии у них тоже «говорящие»: «Чуб» означает прядь волос и в сочетании с лысиной производит комический эффект, Клычко происходит от «клык» и указывает на агрессивность врагов, Богоруков («рука Бога») — звучит явно не по-большевистски.

После того как «Шахтеры» и «Комсомольск» возвестили о смене поколений, цикл фильмов о «вредителях» в ноябре 1939 г. временно завершился второй серией «Великого гражданина»: считается, что она должна была задним числом оправдать террор{1534}. В этой серии показано, что те, кто выступает против ударничества, не хочет перегружать машины, верит в старые нормы и боится прогресса в технике, не остановятся и перед тем, чтобы погубить взрывами 19 рабочих или убить любимого партийного руководителя Шахова (прообразом которого послужил Киров){1535}.

«Великий гражданин» еще раз подтверждает, что все катастрофы и производственный брак — дело рук тех, кто еще в 1925 г. оказался в рядах оппозиционеров и сомневающихся, находился под влиянием Троцкого, а в 1934 г. участвовал в убийстве Кирова. Фильм наглядно разъясняет, что партия всегда была чересчур снисходительна, давая шанс неисправимым преступникам, чье единственное желание — вредить Советскому Союзу. Таким образом, аресты 1937-1938 гг. являются соразмерной реакцией на действия распоясавшихся врагов.

Фильмы внесли свою лепту в собирательный портрет инженера, создаваемый средствами массовой информации. Перманентные обвинения в адрес инженеров, звучавшие то громче, то тише в публичных выступлениях, печати, кино и литературе, в 1937 г. насчитывали уже 20 лет. Неудивительно, что за такой срок представление о них как о «вредителях» и врагах народа постепенно проникло в сознание людей и отложилось там{1536}. Хироаки Куромия обратил внимание на то, что Стаханов в своих воспоминаниях, написанных в 1970-е гг., все еще говорит о «врагах народа» с большой убежденностью{1537}. Понятия «вредитель», «шарлатан», «псевдоинженер» нашли место даже в лексиконе старых, нерасположенных к режиму инженеров{1538}. Сами «вредители» тоже пользовались этими клише: единственная возможность снять с себя обвинение заключалась в том, чтобы представить настоящими «вредителями» своих обвинителей. В данном вопросе не существовало нравственной нормы, которая запрещала бы заклейменным клеймить других. Если они хотели ускользнуть от расправы, общепринятые формулировки оставляли хоть какой-то шанс сделать «врага» из другого, отвечая на донос встречным доносом{1539}. При этом инженеры не отвергали предъявленные им обвинения как нелепые, а сознавались в былых прегрешениях в письмах во ВМБИТ или наркому{1540}, приносили покаянные исповеди. Трудно понять, действительно ли они считали преступлением прежнюю принадлежность к числу сторонников Троцкого и т. п. Чтобы защитить себя, им не оставалось ничего другого, как принять подобные обвинения всерьез и совершить ритуал самобичевания. Директор рыбного треста Т.С. Никитин в июне 1937 г. писал Калинину, что его в ноябре 1936 г. исключили из партии и выгнали с работы за то, что в 1927 г. он ровно три дня считался троцкистом{1541}. Инженер М.Я. Горлов в августе 1936 г. объяснял в письме Орджоникидзе, что лишился должности заместителя начальника цеха на заводе «Запорожсталь» и был исключен из партии, во-первых, потому что в 1935 г. не сразу признал своего коллегу Вольфсона контрреволюционером, троцкистом и зиновьевцем. А не потребовал его исключения, а во-вторых, потому что его жена Глузман в 1931 г. пять месяцев жила с человеком, который теперь арестован, и ей при обмене партийных документов не выдали новый партбилет.{1542} Заведующий отделом кадров Наркомтяжпрома Раскин обратился к Орджоникидзе в ноябре 1936 г. С его стороны, покаялся он, было большой ошибкой своевременно не проинформировать наркома о восстановлении в должности Дрейцера, которого в 1932 г. уволили из ВСНХ как активного троцкиста. Раскин приложил к письму несколько документов в доказательство того, что за восстановление этого «опасного элемента» несет ответственность не он, а три других лица{1543}. Инженер Кейль, уволенный с ленинградского монетного двора и в течение девяти месяцев подвергавшийся гонениям, не только обвинял руководство этого предприятия в растратах и взяточничестве, но и доказывал, что его коллеги также подозревают директора во «вредительстве» и «заговоре»{1544}. Еще один инженер, Р.С. Патковский, арестовывавшийся в 1931 г., а в 1935 г. высланный из Ленинграда, обличал своих преследователей как «карьеристов», «интриганов», «воров» и «вредителей». Он привел имена бывших коллег, которые, по его мнению, являлись «троцкистами», «зиновьевцами», «предателями» и «лжецами»{1545}. Техник Н.И. Копылова и ее муж инженер-химик В.А. Трошанов, изгнанные из «Синанчаоловостроя» на Японском море, обратились во ВМБИТ, доказывая, что они ни в чем не виноваты, зато начальник участка Соколов и другие руководящие ИТР ведут строительство «варварски и преступно». Супругов, дескать, потому и уволили, что они обнаружили, «как плохо и преступно» здесь ведутся работы. А начальник Копыловой, подозревали они, просто не хотел работать с женщиной{1546}.

Доносы и контрдоносы в 1930-е гг. стали обычным делом. Подобная форма обвинения и «защиты» являлась элементом повседневной культуры. Многие инженеры пользовались этим инструментом, чтобы избавиться от неугодного коллеги или «расчистить» себе путь наверх.

Среди знакомых нам инженеров, что характерно, никто не сознается в доносительстве. Е.Ф. Чалых и В.А. Богдан, правда, сообщают, что НКВД принуждал людей к доносам. Чалых дружил с инженером Ниной Васильевной Чистяковой, и в 1938 г. та неожиданно попросила его немедленно освободить ее от должности. Лишь много лет спустя она объяснила, что уехала в Москву, не желая выполнять задание НКВД и собирать компрометирующий материал на Чалых{1547}. Механик Юсупов однажды поведал Богдан, что сотрудники Ростовского управления НКВД велели ему составить список своих друзей и коллег. Юсупов отказался; через две недели ему снова напомнили об этом, но потом он больше ничего не слышал о человеке, который с ним связывался, — видимо, тот стал жертвой чистки в стенах управления{1548}. Богдан в конце концов пришлось рассчитать няню своей дочки, которую на собрании домработниц призвали подслушивать разговоры хозяев и читать их письма. Давыдовна не стала скрывать от Богдан, что поступит так же, как соседская домработница: та открыла, что ее хозяева «троцкисты», и теперь жила в их квартире{1549}.

Один Н.З. Поздняк признает свое участие в институтских чистках во времена культурной революции (см. выше). Вопрос о том, действительно ли другие мужчины и женщины не участвовали в этом ритуале, остается открытым. Джон Гринвуд утверждает, что А.С. Яковлев травил Туполева и несет долю вины за его арест{1550}. Сам Яковлев пытается представить дело так, будто он вошел в милость к Сталину без сознательных усилий со своей стороны. Он, дескать, не добивался внимания генсека и не оттеснял старых инженеров, а попал в круг избранных по воле случая. Ему было крайне неприятно, уверяет он, когда нарком М.М. Каганович на заводе всех работников знакомил с ним как с представителем «молодого поколения» советских конструкторов, «чем поставил меня в совершенно немыслимое, неловкое положение перед сопровождавшим наркома А.А. Архангельским, заместителем А.Н. Туполева, почтенным и всеми уважаемым конструктором»{1551}. От поста заместителя наркома, пишет Яков-дев, он с удовольствием бы отказался. Сталин в 1940 г. практически заставил его принять это назначение, с угрозой напомнив о партийной дисциплине: «Много тревожных мыслей бродило тогда в голове. Как отнесутся к моему назначению конструкторы и другие деятели нашей авиации: ведь я среди них самый молодой? Как я буду руководить людьми, одно имя которых вызывает у меня трепетное уважение еще с тех пор, когда я был школьником, авиамоделистом? Станут ли они меня слушать и считаться с моими указаниями?»{1552} Яковлев при этом умалчивает о том, что в 1937 г. был арестован «весь мир русской отечественной авиационной мысли», прежде всего Туполев и почти все сотрудники ЦАГИ{1553}. Зато он подчеркивает облегчение, испытанное им, когда такие «маститые» люди, как Поликарпов, профессор Шишкин, учитель Яковлева Ильюшин, и молодые «конкуренты» Лавочкин, Горбунов и Гудков поздравили его и повели себя вполне дружелюбно{1554}. Ученый Георгий Александрович Озеров, сидевший вместе с Туполевым в лагере, однако, обвиняет Яковлева в том, что он неоднократно позволял себе враждебные выпады против Туполева и, в частности, добился, чтобы в 1943 г. самолет Ту-2 сняли с производства и заменили моделью Як-40. Яковлева, говорит он, в кругу авиаконструкторов не любили, считая, что, став советником Сталина, он распростился с моральными принципами{1555}. Какую роль в действительности играл Яковлев и что в его воспоминаниях осталось недосказанным, здесь не представляется возможным прояснить.

Некоторые инженеры, не говоря о наветах, описывают, как в 1937-1938 гг. потеряли всякую ориентацию и в обстановке массового доносительства уже не знали, кто на самом деле «вредитель», а кого обвинили несправедливо. В.С. Емельянов в своих воспоминаниях признается, что в то время перестал понимать, где «вредительство», а где обычный несчастный случай. С одной стороны, бывали необоснованные обвинения, с другой стороны, выход из строя некоторых машин он мог объяснить только саботажем{1556}. Подобные высказывания примечательны в двух отношениях. Во-первых, они дают понять, что само наличие «вредительства» и саботажа сомнению не подвергалось, принимаясь как данность. Во-вторых, инженеры здесь впервые показывают, что уже не на сто процентов доверяли государству в оценке людей и событий, порой расходясь с ним во мнениях. В конце концов, вера многих инженеров в существование «вредителей» служила им защитой от неприятного подозрения, что среди последних могут оказаться невиновные, а стало быть, и они сами. Твердо придерживаясь официальной картины повсеместного распространения «вредительства», они сохраняли свой вымышленный светлый мир, где арестовывают только «злодеев». По воспоминаниям инженера М.С. Смирнова, занимавшего руководящий пост в топливно-энергетической промышленности, когда началась волна арестов, он был убежден, что с тем, кто работает «честно и правильно», ничего случиться не может. Жена пыталась открыть ему глаза: «А главный инженер управления, которого арестовали, разве был обманщиком?» Но лишь когда все чаще стали забирать его коллег и знакомых, до него дошло, что НКВД цепляется за любую ошибку, пытаясь придать ей политический характер: есть, скажем, трудности с машинным оборудованием, руководитель всю ночь проводит на заводе, а приказ на его арест уже готовится{1557}. Отец Л.С. Ваньят, Сергей Криц, тоже лелеял иллюзию, будто сажают исключительно «настоящих вредителей», а ему, искренне преданному советской власти специалисту, бояться нечего, уж если его арестуют, значит, наступил крах советской власти{1558}.

5. Преследования и аресты

а) Террор как запретная тема

Газеты и фильмы 1930-х гг. полны клише по поводу «вредителей», однако на картине, воссоздаваемой в более поздних повествованиях о том времени, аресты остаются «белым пятном». Тема террора находилась под запретом и в публикациях могла затрагиваться только при особых условиях. Отрывки из воспоминаний инженера Б.С. Баскова, посвященные работе на Днепрострое, печатались в 1961 г. в сборнике «Сделаем Россию электрической» и в 1966 г. в журнале «Вопросы истории», но только из его бумаг, хранящихся в архиве, мы узнаем, что в 1945 г. он был арестован из-за своей работы в ГОЭЛРО в 1920-е гг.{1559} Точно так же обстоит дело с А.И. Угримовым: в том же сборнике он рассказывает, как они с братом в двадцатые годы сотрудничали с ГОЭЛРО, не упоминая, что последний в 1941 г. умер в лагере. И эту информацию можно найти лишь в архиве{1560}. Сборник «Сделаем Россию электрический», в котором крупные инженеры в 1961 г. с энтузиазмом писали о своем опыте и вспоминали о работе по выполнению плана ГОЭЛРО, — типичный пример «подчищенных» мемуаров. Как раз среди этих инженеров нет практически ни одного, не прошедшего через жернова НКВД. Тем не менее, подобно Угримову и Баскову, и все остальные, например М.В. Кудряшов, подозревавшийся в 1931 г. в саботаже, или И.И. Радченко, арестовывавшийся в 1937 г., не проронили о своих мытарствах ни слова{1561}. В редколлегию этого юбилейного сборника входил инженер Владимир Юрьевич Стеклов, сын Юрия Михайловича Стеклова, главного редактора «Известий», снятого в 1933 г. с должности за «серьезные политические ошибки». Всего годом раньше Стеклов-младший записал в собственных «Отрывках из воспоминаний», которые в настоящее время хранятся в архиве: «Надвинулось тяжелое время так называемого культа личности со всеми его последствиями. По всей стране начались, все нарастая, аресты, которые коснулись и работников энергетики. Один за другим пропадали начальники районных управление Погиб Ан-тюхин (Ленэнерго) и Матлин (Мосэнерго), Таньпетер (Горэнерго) и Риза-Заде (Азербайджан) и многие другие. Десятки директоров и главных инженеров электростанций оказались злейшими врагами народа. В самом аппарате Главэнерго начались первые аресты. А снежная лавина все нарастала. Пропали Г.А. Дмитриев и С.И. Алмазов. Через некоторое время за ними последовал Ю.Н. Флаксерман. Почти все начальники отделов Главэнерго были также арестованы. Наступила очередь заместителей и рядовых инженеров. Часто по утрам, придя на работу, мы узнавали друг от друга, кто еще из товарищей не явился на работу»{1562}. Но эти рассуждения мы только в архиве и можем отыскать: для публикации в честь ГОЭЛРО они не годились.

Возможность рассказывать о репрессиях в мемуарах, предназначенных для печати, ненадолго появилась в период «оттепели» и затем вновь открылась в эпоху гласности. Т.В. Федорова, чьи мемуары впервые увидели свет в 1975 г., и Т.Б. Кожевникова, опубликовавшая свои воспоминания в 1978 г., ничем не дают понять, что инженеры служили мишенью для подозрений, подвергались преследованиям и арестам. А.С. Яковлев, выпустивший книгу воспоминаний в 1966 г., напротив, прямо говорит о напряженной обстановке эпохи террора, исчезновении коллег и собственных страхах. Впрочем, молчание или откровенность того или иного инженера зависели не только от времени публикации. Мемуары Л.П. Грачева, к примеру, появились в печати в 1983 г., когда о гласности еще и речи не было, однако в них содержатся, по крайней мере, достаточно недвусмысленные намеки на то, что инженеров обвиняли во «вредительстве»{1563}. Зато Федорова, переиздавшая свои воспоминания в третий раз в 1986 г., даже тогда не добавила ни слова о репрессиях и терроре. Так что дело не только во времени и обстоятельствах, но и в самих инженерах, в их готовности или неготовности замечать террор, сохранять память о нем и возвращаться к этой теме в преклонном возрасте. Федорова была и осталась настолько убежденной коммунисткой, что «вытеснила» ее из своего сознания. Если люди сами позднее не оставили где-либо свидетельств о пережитых преследованиях, практически невозможно установить, насколько террор их затронул. О биографии метростроевки С.А. Киени, например, всегда писали другие люди, и в их текстах она предстает идеальным советским инженером, как и Федорова, бесконечно далеким от всего, связанного с репрессиями. В действительности же в 1938 г. у нее арестовали мужа, крупного специалиста по строительству мостов, и брата, тоже инженера. Известно об этом только со слов ее племянницы. Поскольку Киеня от обоих отреклась и даже во время «оттепели» не стала добиваться их реабилитации, следует предположить, что, если бы она и написала мемуары, из-под ее пера вряд ли вышла бы хоть строчка о терроре и репрессиях{1564}. Феномен игнорирования террора вплоть до сегодняшнего дня — отнюдь не редкость. Г.В. Розанов в интервью 1996 г. сказал, что в 1937 и 1938 гг. ничего такого не замечал. И это притом, что его самого в 1930-х и 1940-х гг. исключали из института и из партии{1565}. Очевидно, он рассматривал собственные неприятности как часть своей индивидуальной судьбы, не обращая внимания на политические события, которые не имели к ней прямого отношения. Инженер С.С. Киселев (р. 1919), с 1937 по 1942 г. учившийся на горном факультете Томского политехнического института, в интервью 1997 г. также уверял, что в то время ничего не знал о репрессиях{1566}. Даже Федосеев пишет, что аресты производились «тихо и тайно» и нельзя было понять, что к чему. В данном случае, вероятно, дело отчасти в том, что он в 1938 г. жил за границей и самый пик массовых арестов на родине не застал. Тем не менее в своих воспоминаниях Федосеев снова и снова пытается объяснить себе, почему он не увидел, что Советский Союз — неправовое государство, намного раньше. Хотя из Отраслевой вакуумной лаборатории на его заводе «Светлана» «исчезли» несколько руководителей, в том числе такие крупные инженеры, как С.А. Векшинский (1896-1974) и А.Л. Минц (р. 1894), и два его школьных товарища стали жертвами террора, о причинах, по словам Федосеева, он не задумывался{1567}. Он относит это на счет своего тогдашнего желания во что бы то ни стало вписаться в советское общество и прочно утвердиться в нем. Жажда ассимиляции сделала его слепым. Кроме того, бывает, опыт террора столь мучителен для его жертвы, что она не хочет признать его правдой, не хочет говорить о нем. Когда я в первый раз брала интервью у Т.А. Иваненко в 1993 г., она сообщила, что ее отец «своевременно» умер в 1937 г. При нашей следующей встрече в 1999 г. она нехотя, преодолевая внутреннее сопротивление, рассказала, что отца арестовали и расстреляли{1568}.

Рис. 17. А.Г. Васильев (1885-1937; справа), отец Т.А. Иваненко, со своим бухгалтером (слева), июнь 1936. Фотография сделана для газеты по поводу награждения руководимой Васильевым Гатчинской электростанции под Ленинградом Красным знаменем. Сам Васильев за отличную работу получил серебряные часы. Через год он был арестован и расстрелян. Снимок из личного архива Т.А. Иваненко

Таким образом, для многих инженеров террор был и остается «небылью», периферийным явлением, «белым пятном» или мучительной, «вытесненной» главой собственной жизни. Табу, наложенное на тему террора, действует до сих пор. Правоверные коммунисты, которых террор непосредственно не коснулся и которые не ощущают личной потребности критически осмыслить проблему террора, советское прошлое и собственную историю, и сегодня соблюдают обет молчания. В то время как одни с нетерпением ждали дня, когда смогут наконец сказать всю правду, как пишет Л.И. Логинов, другие, вроде Федоровой или Розанова, не видели нужды выходить за рамки старых, приглаженных и многократно повторявшихся повествований.

б) Криминализация неполадок на производстве

Практически все записки, депонированные в архивах, содержат свидетельства о терроре. Просто поразительно: нет почти никого, кто не боялся, что в случае технических неполадок его тут же назовут саботажником и врагом народа. «Не надо забывать, что шел 1937 год. В те времена неудача в работе, ошибка могла быть расценена как сознательное вредительство. Ярлык "вредитель", а затем "враг народа" мог быть приклеен не только при неудаче, но и просто по подозрению. Волна недоверия и подозрения во вредительстве обрушилась и на отдельных лиц, и на целые организации», — пишет Яковлев{1569}. Когда из дальнего перелета по маршруту Москва — Севастополь — Москва не вернулась половина самолетов, все руководство Центрального аэроклуба арестовали, так что клуб некоторое время после этого существовал только на бумаге. То же самое произошло с летчиками и авиаконструкторами, на которых Сталин в 1938 г. возложил ответственность за неудачи советской авиации в Испании{1570}. Опасность ареста и обвинения в саботаже из-за любой ошибки или плохой работы явственно видел и Д.И. Малиованов. Когда его в 1937 г. вызвали на шахты треста «Донбассуголь» устранять «последствия вредительства», он понял, что ни о каком вредительстве здесь речь не шла, просто инженеры были вынуждены идти на риск. Инженеров на подведомственных ему шахтах арестовывали, и Малиованов, по его словам, ничего не мог поделать. Ему оставалось только «быть объективным», защищать своих людей и предоставлять инженерам столько материалов и оборудования, чтобы им не приходилось чрезмерно рисковать{1571}.

Яковлева и Малиованова террор сначала непосредственно не коснулся, а вот Е.Ф. Чалых, К.Д. Лаврененко и А.А. Гайлит описывают ситуации, когда они сами подверглись нападкам за производственные огрехи. После того как электродный завод Чалых в Челябинске в 1938 г. выдал 100% брака, в местной газете «Челябинский рабочий» появилась статья с резкой критикой в адрес завода в сопровождении карикатуры, которая изображала самого Чалых восседающим на груде испорченных электродов: «Статья не только огорчила меня, но и вселила страх. Я отлично понимал, что появление статьи — это не инициатива редакции газеты и ее корреспондентов, она была написана либо по указанию соответствующих ведомств, либо руководства комбината. Следовало ожидать печальных последствий, вплоть до обвинения во вредительстве»{1572}.

Опасность грозила и Лаврененко, поскольку запущенная им турбина на электростанции в Краснокамске все время находилась на грани аварии. Положение усугубилось, когда в 1937 г. сняли директора и на его место пришел новый руководитель, с которым Лаврененко еще раньше поссорился и перестал разговаривать: «К этому времени меня настойчиво приглашали на интересную работу в московский наладочный трест "ОРГРЭС" Я решил воспользоваться приглашением и немедленно перейти на работу в Москву. Ведь уже начался 1937 год… Работа с Хорошевым могла закончиться трагично»{1573}.

Наконец, о похожих затруднениях рассказывает Гайлит. На Волховском алюминиевом заводе случилась авария как раз накануне годовщины революции, и Гайлит сразу подумал, что обрушение крыши здания глиноземной фабрики будет расценено как результат «вредительства». Хотя никто не пострадал, коллектив, трудясь без устали, за десять дней ликвидировал ущерб и, несмотря на аварию, выполнил производственный план, в конце 1936 г. на предприятии начались аресты, продолжавшиеся и в первой половине 1937 года{1574}.

в) «Утрата бдительности»

После арестов заводские парткомы, как правило, проводили собрания, на которых клеймили арестованных как «вредителей» и призывали коллектив проголосовать за исключение их из партии. Стеклов, один из немногих, рассказывает о подобных сборищах: «Проходили партийные собрания, на которых мы били себя в грудь, клянясь в том, что мы потеряли большевистскую бдительность и не сумели разоблачить врагов народа, которые работали среди нас. Но как мы могли разоблачить, когда они были наиболее авторитетными, политически выдержанными и выдвинулись на руководящие посты в результате своих знаний, своей энергии и своей политической принципиальности. Часто активные ораторы на этих собраниях потом сами становились жертвами репрессий. В этой суматохе ничего нельзя было понять. В нашем главке, после того как была арестована целая плеяда начальников отделов — около десяти заместителей начальника, — был взят и К.П. Ловин, как злейший враг народа, польский шпион, который под влиянием царившей тогда обстановки выступал на собраниях и громил врагов»{1575}. Используя местоимение «мы», Стеклов дает понять, что и он соглашался, когда на других навешивали ярлык врагов народа. Логинов, напротив, принадлежит к числу инженеров, стойко сопротивлявшихся призывам к обличениям и доносительству. Вернувшись в 1938 г. из США, он узнал, что его начальник Немов, с которым он проработал восемь лет, которому был обязан квартирой и карьерой, арестован{1576}. Логинова заставили не только занять его место во главе только что организованного 10-го Главного управления Наркомата вооружения, но и выступить на партийном собрании управления с разоблачением «врагов народа»: «Такая тогда была, с позволения сказать, практика — как только человека арестовывали, парторганы немедленно требовали от сослуживцев сообщать им факты "вражеской работы". На всех собраниях и заседаниях в управлении и в райкоме я заявлял, что ничего плохого за Немовым не знаю»{1577}. Логинов таким образом пытался не только защитить Немова, но и спасти себя, поскольку понимал, что все обвинения, которые он выдвинет против бывшего начальника, могут обернуться против него самого как ближайшего сотрудника Немова: «За все хорошее или плохое, что делалось в области приборостроения, в одинаковой степени ответственны оба»{1578}. Поскольку Логинов упорно отказывался клеймить своего друга и покровителя, Киевский обком исключил его из партии «за утрату бдительности». Логинов находит нужным подчеркнуть, что это произошло из-за его «честной и искренней позиции»: «Я подчеркиваю, честной позиции, т. к. некоторые сослуживцы, из соображений карьеры, лгали»{1579}. Он не дрогнул и после исключения, когда следователь НКВД потребовал у него показаний на его однокашника, сотрудника и бывшего директора Опытного завода точных приборов И. Горохова, который уже сидел в тюрьме по обвинению в том, что импортировал из-за рубежа лишние машины с намерением нанести убытки народному хозяйству. Вместо того чтобы пойти навстречу желанию следователя, Логинов взял всю ответственность за закупки иностранной техники на себя, так как, будучи руководителем главка, подписывал все заявки: «Следователь удивленно спросил, могу ли я дать такое показание в письменной форме. "Конечно", — ответил я ему и тут же на своем блокноте написал все то, что я сказал выше»{1580}. Горохова после этого действительно отпустили. Логинов не мог не понимать, что подобным поступком дал НКВД компромат на себя. Но он обладал столь сильным чувством справедливости, что приходил в ярость от любого ложного обвинения и, очевидно, забывал всякую осторожность.

Жену Н.З. Поздняка, работавшую помощницей заместителя наркома тяжелой промышленности Владимира Ивановича Иванова (1893-1938), постигла та же судьба, что и Логинова. В 1937 г. Иванов был арестован, и на последовавшем за этим партийном собрании наркомата от всех потребовали проголосовать за его исключение из партии. Анна Исааковна единственная дважды голосовала против. Парторг вызвал ее к себе и пригрозил: «Подписывай, красавица, или у тебя будут неприятности!»{1581} Она стояла на своем, заявляя, что Иванов не враг народа, и в итоге из партии исключили ее саму. В результате дорога в вуз и дальнейшая карьера оказались для нее закрыты. Год спустя ее супруга уберегло от исключения столь же мужественное поведение другого человека. Поздняка обвинили не в саботаже, а в том, что 17 лет назад, в Гражданскую войну, он воевал в составе литовского подразделения, которое, правда, сражалось на стороне красных, но теперь считалось антисоветским. Когда парторг отдела вооружения потребовал исключить Поздняка из партии, секретарь парткома Наркомата машиностроения навел справки о послужном списке «провинившегося» и решил, учитывая его выдающиеся трудовые заслуги, понизить его в должности, но не исключать{1582}.

Гайлиту крупно повезло — он отделался взысканием. Гайлит — один из тех, кто активно вступался за инженеров, которым грозила опасность. Будучи главным инженером и заместителем директора ролховского алюминиевого завода, он вместе с директором завода д. И. Коолем 15 мая 1937 г. написал письмо секретарю ЦК Андрею Длександровичу Жданову (1896-1948) и преемнику Орджоникидзе Валерию Ивановичу Межлауку (1893-1938), протестуя против увольнения руководителей глиноземной фабрики, где случилась авария: «На нашей фабрике арестован ряд лиц, которые подозреваются в ведении вредительской работы. Эти лица не пользовались у нас особым доверием, и мы не увольняли их только потому, что у нас не было для них замены. Все это хорошо. Но теперь мы несколько дней назад получили распоряжение об обязательном увольнении важнейших руководителей, хотя какие-либо факты об их вредительстве нам неизвестны. Трудности 1936 года, вызванные нехваткой сырья, не являются следствием работы этих трех людей. Невзирая на личную боль, мы выполнили указание "органов" и уволили всех троих. Но то обстоятельство, что мы доверяли им, воспитали их, как многих других молодых специалистов, наполняет нас печалью… Теперь нас обвиняют в том, что мы покрываем этих людей, хотя сам фабричный коллектив до последнего времени считал их честными… Кроме того, фабричная общественность требует увольнения главного электрика по социальным причинам, хотя не может указать какие-либо упущения в его работе, а также главного бухгалтера и начальника финансового отдела. Каждому кто знаком с фабричной жизнью, ясно, что тем самым выполнение производственной программы фабрики ставится под угрозу»{1583}. Гай лит и Кооль изъяснялись общепринятыми формулировками и в принципе соглашались с арестами, дабы представить дело тех, кого они отстаивали, как исключение. Тем не менее они сами попали под подозрение как «защитники врагов народа». Ленинградский обком 17 июня 1936 г. исключил Кооля из партии. Гайлита обязали составить «конкретный перечень мер по ликвидации последствий вредительства». Всего через несколько дней Кооля арестовали, а секретарь местного парткома Мелкишев на собрании попытался добиться исключения Гайлита. Однако работники не повиновались ему и проголосовали только за строгий выговор с предупреждением — «за защиту врага народа и утрату политической бдительности»{1584}.

Случай с Гайлитом показывает, что, если работники стояли друг за друга, им с успехом удавалось защитить своих сотрудников. НКВД мог хватать отдельных ИТР, но арестовать целый рабочий коллектив было все-таки трудновато.

г) Бессловесность

В условиях, когда угроза арестов нависла надо всеми заводами, фабриками, институтами и учреждениями, когда каждое утро кто-то из коллег не приходил на работу, потому что ночью его забрали, среди инженеров расползался страх{1585}. Но мало кто в состоянии подробнее отобразить эту обстановку. Большинство словно лишилось дара речи — они ограничиваются тем, что приводят пару фактов, которые вроде бы должны говорить сами за себя. Если существовали особый язык для рассказов об успехах индустриализации и особый язык для обличения «вредителей», то язык для описания ужаса времен Большого террора в Советском Союзе так и не развился. Вместо него сложился своего рода код, появился ряд устойчивых понятий и выражений, позволяющих говорить о терроре, не называя его своим именем. Этот разговор намеками и шифром, умолчаниями и эвфемизмами продолжается и в воспоминаниях инженеров.

Ни Л.С. Ваньят, ни Т.А. Иваненко в интервью не рассказывали откровенно о том, что они чувствовали во время террора. Иваненко арест и расстрел отца в 1937 г. причинили такую боль, что она действительно не в силах описать свое тогдашнее состояние, страх и напряжение, царившие вокруг. Очевидно, она так внутренне и не «переработала» свою потерю, и поэтому даже сегодня в ее распоряжении нет формулировок, чтобы выразить пережитое{1586}. Ваньят, в отличие от нее, обращается со своим прошлым значительно спокойнее. Она ограничивается изложением голых фактов. В сентябре 1937 г. ее отца по дороге на курорт сняли с поезда — его арестовали вместе с другими бывшими работниками Китайско-Восточной железной дороги и вскоре расстреляли{1587}. Матери Ваньят повезло, один сотрудник НКВД пожалел ее и предупредил, что ей надо срочно исчезнуть. «Поезжайте куда-нибудь в Центральную Россию, где вас никто не знает», — сказал он ей{1588}. Она все бросила, навсегда оставила шестикомнатную квартиру в Чите с мебелью и всеми ценными вещами и скрылась с младшей дочерью в Саратов. Несколько фотографий из прежней квартиры ей, по словам Ваньят, позже прислал кто-то, пожелавший остаться неизвестным. Сама Ваньят, учившаяся в Москве, радовалась, что не успела вселиться в предоставленную ей квартиру. Обладание подобным жильем грозило бы дочери врага народа большой опасностью, если бы на него позарился какой-нибудь чин из НКВД, а так она смогла спокойно учиться дальше{1589}. О своей боли после ареста отца, о вечной неуверенности в том, действительно ли ее с матерью и сестрой не тронут, она не говорит. Происшедшее настолько чудовищно само по себе, что, по ее мнению, в комментариях не нуждается.

Такое же немногословие и такой же сухой, прозаичный стиль мы обнаруживаем в мемуарах инженеров. Чалых кратко констатирует, что разгромная статья в газете в него «вселила страх». О грозившей ему опасности дают понять лишь его слова, что после этой статьи следовало ожидать «печальных последствий». Вместо того чтобы подробнее передать картину происходящего и собственное нервное напряжение, он отделывается красивой фразой: «Но бог был ко мне милостив, и чаша сия меня миновала»{1590}.

Не менее лаконичен и Лаврененко. Подобно Чалых, он подыскивает выражения, позволяющие говорить о терроре, не называя его прямо. «Смертельным подарком» именует он назначение директора, который, как он боялся, при первом удобном случае на него донесет и постарается его посадить. Слов «донос» и «тюрьма» Лаврененко, однако, не употребляет, ограничиваясь замечанием, что их сотрудничество могло окончиться «трагично». Несколько больше он позволяет себе сказать, описывая атмосферу, воцарившуюся на его электростанции во время террора 1938 г.: «Время было тревожное. Начался 1938 год. Требовалось особое внимание, люди "оступались" на каждом шагу… Неожиданно и срочно менялись инженеры, часто "работяги" спрашивали с недоумением, что происходит, почему убрали того или другого инженера? Что можно ответить? — Давайте работать, — отвечал я. — Не отвлекайтесь на неизвестное нам»{1591}. Положение сложилось крайне «напряженное», поскольку никак не удавалось дать достаточное количество электрического тока. Однажды утром не пришел на работу начальник турбинного цеха Павел Федорович Кретов: «Тревога и общее недоумение: где он, что с ним? На следующий день узнаем: арестован… "За что?" Так и не вернулся»{1592}. Лаврененко признается, что в то время видел только один выход — закрывать глаза на аресты. Словно страус, прячущий голову в песок, он надеялся уцелеть, если не будет обращать внимания на происходящее вокруг. Соответственно об арестованных он говорит эвфемизмами: те «оступались» или их «убирали».

В то время как Чалых и Лаврененко, намекая на разверзшуюся перед ними пропасть, больше прибегают к недомолвкам и умолчаниям, Гайлит пытается словами передать настроение, воцарившееся на его предприятии в 1937 г., после того как директора арестовали, а его самого чуть не исключили из партии: «Можно представить, насколько тяжело было положение на фабрике во второй половине 1937 г., когда практически весь прежний инженерно-технический руководящий персонал и директор были заменены менее опытными сотрудниками»{1593}. Положение обострилось еще сильнее, когда в январе 1938 г. алюминиевый завод получил задание перепрофилировать производство с боксита на нефелин и весь год его коллективу пришлось заниматься «устранением трудностей». Сырьем и техникой завод снабжался из рук вон плохо, в результате его переоборудование затягивалось. «Ив такой напряженный момент директор был вызван с докладом к наркому тяжелой промышленности. Как сейчас вспоминаю я эти 48 часов, за которые мы подготовили доклад. Прежде чем Самохвалов отбыл, он крепко пожал мне руку и сказал: "Ну, Андрей, возможно, ты снова останешься один в этот трудный момент"»{1594}. Десять дней не приходило никаких известий, а затем на заводе узнали, что сняли не их директора, а начальника Главалюминия П.И. Мирошникова, жертву «клеветнической акции», и Самохвалова назначили на его место. Весь 1938 г. Гайлит не только ощущал постоянную угрозу террора, но и находился в сильнейшем напряжении в связи с перестройкой на предприятии и в наркомате, который был разделен и реорганизован по отраслям. Узнав в октябре, что его брат Евгений, возглавлявший областное финансовое управление в Азово-Черноморском крае, приговорен к десяти годам заключения, Гайлит понял: больше он не выдержит: «В конце 1938 г. мое здоровье находилось в таком критическом состоянии, что я попросил перевести меня на должность обычного инженера. Мое желание было удовлетворено: 14 января меня назначили начальником технического отдела Всесоюзного института алюминия»{1595} Гайлит показывает свою беспомощность. Он видел угрозу, ужасно страдал от нее, но долгое время не находил другого выхода, кроме как работать еще усерднее в надежде, что его усилия оценят. На многое и он лишь намекает. Он сосредоточивается на описании производственных проблем, которые, однако, и были столь тяжкими потому, что все знали: отставание будет рассматриваться как политическое преступление. Подобно директору, объяснявшемуся недомолвками и, тем не менее, сказавшему все, что нужно, фразой «Возможно, ты снова останешься один», Гайлит в немногих словах дает понять, что значило для них тогда десять дней ждать известий из Москвы. Наконец, и об аресте брата он особенно не распространяется, поскольку любому современнику понятно, что он не только принес Гайлиту горе, но и заставил опасаться за собственную свободу. Таким образом, перевод на другую работу не просто избавлял Гайлита от слишком большой ответственности: менее важная должность уменьшала риск самому оказаться в тюрьме. В.А. Богдан говорит о времени террора и своем бессильном страхе гораздо конкретнее. Она не ограничивается личным опытом, по крайней мере иногда уделяя внимание политическим событиям. Для нее террор начался с ареста М.Н. Тухачевского (1893-1937) и лозунга об «усилении пролетарской бдительности». Опасность для себя она увидела, когда в Ростове арестовали депутата Верховного Совета, в чьей предвыборной кампании она принимала участие в качестве агитатора: тот якобы готовил покушение на Ворошилова. Вдобавок были арестованы два заводских начальника, которых ее муж Сергей как раз недавно посещал со своими студентами. Все, по словам Богдан, в ужасе ждали, кто будет следующим. Ее дом, где 132 квартиры занимали главным образом специалисты и политработники, перманентно опустошался. Почти каждую ночь кого-то оттуда увозил «черный ворон». Особенно страшной для Богдан выдалась ночь, когда забирали соседа сверху и обыскивали его квартиру. Обыск длился долго, и супруги Богдан слушали, как у них над головой расхаживают мужчины в тяжелых сапогах и зачем-то двигают мебель, как громко плачут жена и дети арестованного{1596}. Посадили не только бывших коллег Богдан с комбайнового завода, но и профессора, на кафедру к которому она в свое время тщетно пыталась устроиться. Теперь ей казалось счастьем, что он ее тогда не взял. Но она почувствовала еще большую неуверенность, так как никто не знал, почему хватают научных работников. Судя по всему, профессор стал жертвой новой кампании травли ученых: намеки его сотрудников давали понять, что ему инкриминировали занятие «чистой наукой», не имеющей «актуального значения». Сотрудников расспрашивали, хвалил ли профессор в своих лекциях Сталина и разъяснял ли важную роль партии. Чета Богдан перепугалась, поскольку муж Валентины Алексеевны в лекциях ни словом о Сталине не упоминал. Богдан даже попросила свою мать на время взять к себе их дочку, боясь, что, если их с мужем арестуют, девочка попадет в детский дом и они ее навсегда потеряют{1597}.

Валентина Алексеевна и ее муж уцелели, и даже на мукомольном комбинате Богдан никого во «вредительстве» не обвинили. Богдан, в отличие от своих советских коллег, говорит об арестах и терроре без обиняков и эвфемизмов. Кроме того, она не пытается демонстрировать напряженную сосредоточенность на работе. Учитывая, что ее мемуары написаны за границей, в другой обстановке и в расчете на совершенно другие читательские ожидания, неудивительно, что у нее имелась возможность называть вещи своими именами и она использовала соответствующие языковые средства. Однако, несмотря на иную форму, по содержанию ее повествование не слишком отличается от скупых откровений коллег, оставшихся в СССР. Богдан тоже показывает свою беспомощность перед террором. Она не знала, за что человека может постичь кара и на кого она обрушится в следующий раз. Так же как Гайлит, Богдан безуспешно искала логику террора, которая была бы ей понятна и помогла бы оценить опасность. Не находя такой логики, она разрывалась между иллюзией, что с ней ничего не случится, поскольку она ни в чем не виновата, и осознанием того, что все они могут стать жертвами чистого произвола. И Богдан, и Гайлит все-таки приняли кое-какие «меры предосторожности»: первая отослала в безопасное место дочь, второй сам постарался убраться «с линии огня».

Отойти в тень с авансцены событий планировал и Логинов летом 1938 г. Он — один из немногих советских инженеров, рассказывающих о 1937-1938 гг. столь же подробно и откровенно, как Богдан. Логинов посвятил террору целую главу объемом 64 страницы, т. е почти половину своих воспоминаний, и с особенной выразительностью показывает терзавшие его сомнения, неуверенность и душевное смятение: «Еще в Америке мне стало известно из разговоров с товарищами, приезжавшими в США в командировку, что наша страна живет в какой-то особой напряженной атмосфере. Американская печать много писала о событиях в СССР, причем в самом плохом свете. Я лично, как и многие другие, понимал, что верить этой враждебной информации нельзя, но в то же время трудно было понять, что за причина, вызвавшая большую волну арестов в стране»{1598}. Публикуемым в США сообщениям о терроре в СССР он верить не мог и не хотел. В качестве реакции на возникшую неуверенность его потянуло домой, ибо в тот момент он и представить не мог, что сам окажется в опасности. Когда он вернулся в мае 1937 г., жена уже на вокзале рассказала ему «некоторые вещи», которые его «насторожили». Через два дня был арестован его начальник Немов, вскоре исключили из партии самого Логинова и арестовали отвечавшего за его промышленный комплекс наркома вооружения Моисея Львовича Рухимовича (1889-1938). Друг Логинова Браило, сотрудник Амторга, застрелился сразу по возвращении из США{1599}. Логинов рассказывает обо всем этом довольно подробно и, тем не менее, говорит: «Трудно подыскать слова, которыми можно было бы сравнительно полно охарактеризовать всю нелепость и трудность моего положения, в котором я очутился в этот период»{1600}.

Ему пришлось нелегко вдвойне: с одной стороны, исключение из партии сильно подорвало его авторитет; с другой стороны, на него как нового начальника 10-го Главного управления вооружения легла значительная ответственность, при этом у него одного за другим арестовывали сотрудников и инженеров. Бывало, секретари местных парторганизаций на подчиненных ему предприятиях перед всем коллективом тыкали ему в лицо его изгнанием из партийных рядов: «Это был очень тяжелый удар прямо в сердце. Товарищ Тевосян заметил на моем лице красные пятна от большого нервного возбуждения и, конечно, понимал, как тяжело приходится в этих условиях работать. Когда мы возвращались вместе с ним с завода, он во время нашего разговора старался меня успокоить»{1601}. Логинов добивался восстановления в различных инстанциях, однако новое решение, принятое наконец через полгода, оставило его исключение в силе. Тогда он обратился в высший орган — партийную коллегию, куда требовалось представить поручительство от десяти человек. Пока совершались все эти процедуры, он пытался сохранить в рабочем состоянии свои предприятия: «Все заводы Главка работали на оборону. В научно-исследовательских институтах и конструкторских бюро разрабатывались и изготовлялись исключительной важности объекты… На заводах шли аресты. Большое количество инженерно-технического персонала было взято под подозрение»{1602}. Его постоянно вызывали то на завод, то в институт, где только что арестовали все руководство. Ему приходилось заботиться о том, чтобы предприятие, несмотря ни на что, продолжало работать, и подыскивать новых инженеров: «Почти не осталось ни одного предприятия системы Главка, которого бы не коснулась волна стихийного потока беззакония. Арестованных людей нужно было заменять. Но где брать кадры, специалистов, знающих это дело? Мы имели их единицы. Важно также отметить, что на руководящую работу люди шли неохотно, боялись»{1603}. Логинов прекрасно понимал, какой опасности подвергает коллег, повышая их в должности. Он мучился тяжкими угрызениями совести, когда в 1938 г. был арестован М.Ф. Измалков, которого он всего год назад уговорил возглавить конструкторское бюро. «В период 37-38 года, вероятно, многие ответственные работники находились, если так можно сказать, во "взвешенном" состоянии. Я тоже ждал со дня на день своего ареста, не потому, что чувствовал себя в чем-либо виновным, а просто каждый день только и было слышно об арестах, причем таких же людей, как и я… Однажды нас, начальников главков, собрал к себе на совещание М.М. Каганович и сообщил, что арестован А.Н. Туполев, оказалось, что он французский шпион, продал Франции чертежи самолета. Ну, что оставалось после этого думать?»{1604}

Перед лицом всех этих обстоятельств — собственного исключения из партии, арестов сотрудников, невероятной клеветы на лучших конструкторов — Логинов постепенно дошел до такого же состояния вечного напряжения и страха, какое испытали Богдан и Гайлит: «О том, какая царила обстановка в это время в Москве, хорошо известно. Например, для меня и моей семьи каждая ночь была настоящей пыткой. Достаточно услышать, как внизу (мы жили на 5 этаже) стукнула дверца автомашины, как первая реакция в мыслях — "Это, вероятно, приехали за мной". И так изо дня в день, в течение нескольких месяцев. Нервы были напряжены до предела». Летом 1938 г., через год после исключения, Логинов решился поступить, подобно Гайлиту, и попросил М.М. Кагановича об увольнении или отпуске. Отпуск ему дали, а едва он вернулся, 25 августа за ним явились ночью два сотрудника НКВД.{1605}

К аресту Логинова, вероятно, привели различные обстоятельства. Первым шагом стало исключение из партии, которое, по сути, равнялось объявлению вне закона. Затем он дал в НКВД письменные показания о том, что несет ответственность за заказ ненужной техники за рубежом (см. выше). Наконец, ему сообщили, когда забирали, что он арестован на основании показаний бывшего директора завода «Автоприбор» Стасюка и бывшего директора завода «Точприбор» Либермана по ст. 58, п. 7 и 11 Уголовного кодекса СССР — за «вредительство». Обоих бывших сотрудников Логинова заставили дать показания против него в тюрьме под пытками{1606}.

Хотя Логинов целый год наблюдал, как точно таким же образом арестовывали его честно трудившихся коллег, он все же был потрясен, когда сам стал жертвой произвола. Его мать и жена, присутствовавшие при аресте, плакали, сын молча во все глаза смотрел на отца. Логинов сказал им на прощание: «Что бы вам ни говорили обо мне, помните одно, что я никаких преступлений не совершал. Моя совесть чиста»{1607}.

д) В тюрьме и в лагере

Логинов, единственный из инженеров, так обстоятельно рассказывает о временах террора еще и потому, что он не просто чувствовал угрозу или видел аресты других, но и сам прошел через жернова НКВД. Поскольку главным мотивом к написанию мемуаров для него послужило именно стремление показать, что такое террор, ему удалось освободиться от табу и преодолеть характерную для его коллег привычку говорить обиняками, недомолвками и намеками. Он выработал собственный сдержанно-деловой стиль. Притом он совершал нечто столь неслыханное, что дополнительные словесные украшения показались бы избыточными и только уменьшили бы силу воздействия этих свидетельств очевидца. Его подробное повествование о времени, проведенном в тюрьме и лагере, где он сидел до 1945 г., редкостный документ. Он смотрел на себя как на летописца, который запечатлевает то, что утаивалось от его современников. Его цель -- в первую очередь зафиксировать даты и факты — хорошо видна, когда начинаешь знакомиться с текстом: «Возможно, пройдут многие и многие годы, и тогда будет рассказано народу с предельной ясностью и правдой обо всем происшедшем в этот период. Моя роль — рассказать правду, что еще сохранилась в памяти»{1608}.

В тюрьме на Лубянке Логинова посадили в камеру к высокопоставленным офицерам и инженерам вроде него самого. Там знакомились, словно на каком-нибудь съезде или в ДИТР, расспрашивали о заслугах собеседника, рассказывали собственную историю. По крайней мере вначале все уверяли друг друга, что их арестовали по ошибке и скоро всё разъяснится.

Логинова обвиняли в том, что он «мариновал технику», препятствуя ее дальнейшему развитию. На самом деле, по его словам, всё было как раз наоборот: поскольку никто не осмеливался подписывать заказы, он своей властью дал заказ на разработку и производство нескольких новых устройств, не заручившись поддержкой наркома{1609}. Напуганный нелепостью предъявляемых ему обвинений, Логинов демонстрировал твердую решимость не подписывать уже готовое «признание», которое подсовывал ему следователь. Он неоднократно подчеркивает, что ничем себя не скомпрометировал и всегда сохранял достоинство. Сознание, что он не поддался на уловки и приманки и не склонился перед несправедливостью, дало ему силы вынести эти нелегкие годы: «Я не считаю, что держал себя героем на протяжении всего следствия. Были моменты, когда я колебался и был почти готов признать ложь за правду. Но все же находил в себе мужество и продолжал честную линию своего поведения»{1610}. В отличие от сокамерников, он упорно отказывался допускать, что его арест служит общему благу, советской власти или вообще какой бы то ни было цели. О том, какие «сцены» разыгрывались между ним и следователем, Логинов выразительно молчит. После полугода заключения и допросов его в феврале 1939 г. привезли в Лефортовскую тюрьму, где его дело рассматривала Военная коллегия Верховного суда СССР.{1611}

Хотя обвинительное заключение требовало высшей меры наказания, случилось невероятное: Логинову позволили подробно рассказать о своей инженерной деятельности и недозволенных методах следствия, и после этого председатель суда В.В. Ульрих (1889-1951) его оправдал. Ульриху пришлось дважды повторить приговор, прежде чем Логинов в него поверил{1612}. Впрочем, это ничего не изменило: дело пошло «на переследствие» к тому же следователю Белоглазову, который встретил Логинова словами: «Ну что ж, начнем сначала»{1613}. НКВД попробовал воздействовать на Логинова новыми методами. В Бутырке его на три дня заперли в «бокс» размером с телефонную будку, пока он не поднял такой крик, что добился перевода в обычную камеру: «Без преувеличения можно сказать, что дальнейшее мое пребывание в боксе могло кончиться умопомешательством»{1614}. Белоглазов устраивал Логинову очные ставки со «свидетелями» — уже сломленными бывшими коллегами и работниками точной индустрии, — которые под нажимом НКВД обвиняли Логинова в том, что он принуждал их к «вредительской работе». В конце концов, показаний Шендлера, бывшего вместе с Логиновым в США и «признавшегося» под пыткой во всем, что от него требовали, хватило, чтобы повторный суд, состоявшийся в мае 1939 г., за несколько минут приговорил Логинова к 15 годам лагерей с последующим поражением в правах на 5 лет{1615}

Летом 1939 г. его через Свердловск отправили на золотые рудники на Колыму, в Заполярье, за 800 километров к северо-востоку от Магадана{1616}. На руднике «Ударник» он жил зимой в палатке при температуре до 60 градусов ниже нуля, долбил киркой промерзшую землю, его плохо кормили, над ним издевались заключенные-уголовники. Логинов не выдержал этой нечеловеческой жизни: «В этих условиях у меня и созрел план ликвидации собственной жизни. Все мои мысли сводились к тому, что прожить 15 лет в таких условиях я не смогу, так зачем же мучиться»{1617}. Во время взрывных работ он нарочно не ушел в укрытие, но получил только ранение в руку. Тем, что его выходили и в тот раз, и позднее, когда он, проведя десять дней в карцере, где получал 200 граммов хлеба в день, заболел цингой и находился на грани истощения, он в конечном счете оказался обязан своей жене: каждый раз ему встречались врачи, которые знали ее как свою коллегу и поэтому старались обеспечить ему наилучшее лечение. После выздоровления его вместе с 40 другими заключенными в ледяную стужу повезли в открытом кузове грузовика в инвалидный лагерь. Двое этой поездки не пережили. Логинову, однако, посчастливилось встретиться здесь со своим другом Александром Васильевичем Горбатовым (р. 1891){1618}.

В конце 1940 г. перед Логиновым как будто забрезжила надежда выйти на свободу, поскольку его жена добилась того, что Верховный суд в сентябре отменил его приговор. Но его отъезд все откладывался и откладывался, потом началась война, и ему запретили ехать домой. Только в мае 1943 г. его привезли обратно в Москву, где он снова сидел на Лубянке до 31 января 1945 года.

За те три с половиной года, что Логинов провел в лагере, он чем только не занимался: руководил снегоуборочной бригадой, мыл посуду, трудился в свиноводческом совхозе. Он работал в конструкторской группе под руководством арестованного профессора «Техноложки» И.Т. Титова на строительстве гидроэлектростанции, в конструкторском бюро, состоявшем исключительно из арестованных инженеров, безуспешно экспериментировал с порохом и стрелковыми приспособлениями; наконец, когда НКВД стала ясна бессмысленность данных опытов, его послали надзирателем в цех на военный завод «Промкомбинат № 2». Эта работа ему нравилась, и заводское начальство было так им довольно, что собиралось сделать мастером, но тут его забрали в Москву. Опять наступило время надежд и отчаяния. На вокзале в Москве Логинова ждала жена: «Я опускаю описание моих переживаний при встрече с женой. Думаю, что не смогу выразить все это словами»{1619}. Три часа они беседовали на вокзале, а потом Логинова снова увезли, и только в январе 1945 г., после очередного пересмотра дела, он вышел из тюрьмы{1620}.

Для Логинова это время было страшным не только из-за физических мучений, но и потому, что он не знал, во что верить: «Иногда подступали слезы обиды. Невероятно, что именно при советской власти тебе придется сидеть в тюрьме, и за что? У каждого за спиной хорошо прожитая жизнь, участие в гражданской войне, партийная работа, большая хозяйственная работа. Не верилось, уж не плохой ли это сон?»{1621} Перед ним разверзлась пропасть, ибо его арест противоречил его представлению о правовой государственности. Каждый арестованный, стремясь преодолеть возникший когнитивный диссонанс между собственной убежденностью, что он честный советский гражданин, и тем фактом, что с ним обращаются как с врагом народа, лихорадочно искал объяснение, которое помогло бы разрешить это мучительное противоречие. Некоторые приходили к заключению, что их арест служит благу государства. Логинов же сделал иной вывод: «В дальнейшем подтвердилось, что следствие являлось сплошным беззаконием. Угрозы, под разными предлогами вымогательство и физическое воздействие. Никакой объективности при расследовании. Основная тенденция: во что бы то ни стало — обвинить»{1622}. «Беззаконие» для него в первую очередь — объяснительная категория. Акцентируя внимание на противозаконности всего, что сделали с ним в эти годы и что во времена «оттепели» действительно клеймилось как произвол и несправедливость, он смог и в дальнейшем верить советской власти. Он всячески подчеркивает, что террор не являлся составной частью системы, а противоречил самой сути советского строя и по крайней мере в 1953 г. официально был признан преступным.

Логинов и Горбатов при встрече подтвердили друг другу свою позицию образцовых граждан, не утративших, невзирая на арест, веру в систему, которую сами помогали строить:

«— А теперь, Александр Васильевич, не бранишь себя за честный труд, за то, что столько в жизни старался? Не настроило тебя по-другому решение "Шемякина суда"?

— Нет, Леонид. Если бы пришлось начать жизнь сначала, я бы повторил ее, хотя бы и знал, что окажусь на Колыме. Если окажусь на воле, то снова буду служить, хоть сверхсрочником в роте или эскадроне. А суд, что с него взять? Ему так кто-то приказал…

— Иного ответа я от тебя и не ожидал, — сказал Леонид Игнатьевич и добавил: — Я тоже так. Согласился бы всю жизнь быть простым рабочим, но только на воле и чтобы знали, что я ни в чем не виноват»{1623}.

VII. ПОСЛЕСЛОВИЕ

1. В конце долгого десятилетия

а) Прекращение террора

В январе 1938 г. пленум ЦК принял постановление «Об ошибках парторганизаций при исключении коммунистов из партии», где заявлялось, что многих исключали неправильно в результате «провокационной работы» замаскированных врагов. Конечно, подчеркивал «Вестник инженеров и техников», перепечатавший постановление, в 1937 г. врагу был нанесен серьезный удар: «Но вслед за разоблаченными методами враг пытался применять другой, еще более скрытый, утонченный, которого очень многие партийные руководители не разглядели. Это — метод фальшивой бдительности, направления удара по мнимым врагам, клеветы на честных людей, чтобы посеять неуверенность и излишнюю подозрительность в партийных рядах…»{1624}Отныне признавалось, что к массовым исключениям коммунистов из партии зачастую приводили «ложные доносы, сплетни, шепотки и слухи», и все парторганизации, которые проявляли «преступно-легкомысленное отношение» к исключению своих членов, несмотря на «предупреждающие указания» ЦК, подвергались резкой критике: «Известно немало фактов, когда партийные организации без всякой проверки и, следовательно, необоснованно исключают коммунистов из партии, лишают их работы, нередко даже объявляют, без всяких к тому оснований, врагами народа, чинят беззакония и произвол над членами партии»{1625}. «Карьеристы» и «перестраховщики», писали газеты, очерняли других коммунистов и ничем не запятнанных инженеров, желая выслужиться и обезопасить себя. «Вестник инженеров и техников» привел два примера, когда инженеров увольняли за некачественную работу или аварию именно те, кто, собственно, и нес основную ответственность за случившееся и желал таким образом избежать наказания. ВМБИТ разобралось в этих делах и содействовало восстановлению пострадавших ИТР. Летом 1938 г. начальник юридического отдела ВМБИТ Л.К. Гильдебрандт обратился ко всем ИТС с призывом не бояться отстаивать права своих членов и добиваться справедливости для необоснованно уволенных и осужденных. Ссылаясь на постановление ЦК, он требовал «беспощадно изобличать карьеристов и клеветников, бюрократов, мешающих работать честному работнику»{1626}. На исходе 1938 г. Сталин и Политбюро положили террору конец. Наркома внутренних дел Николая Ивановича Ежова (1895-1940) ЦК обвинил в «перегибах», в декабре 1938 г. его сняли с должности и вскоре расстреляли{1627}. Его преемником стал Лаврентий Павлович Берия (1899-1953). Он, правда, действовал против советского населения не менее беззастенчивыми методами, однако вначале его приход в НКВД обозначил некую передышку

В это время выходили повести и ставились пьесы, где поднималась тема террора, а в конце всегда показывалось торжество справедливости и наказание «клеветников»{1628}. Тогда же были сняты два фильма, убеждавшие, что никакого террора не было, и представлявшие недоверие к инженерам и техникам результатом вражеских провокаций. НКВД здесь оказывался другом и помощником инженеров, спасавшим их от происков врага. Среди главных героев картин «Высокая награда» и «Ошибка инженера Кочина», шедших в кинотеатрах страны в августе и декабре 1938 г., — именитые авиаконструкторы, гордость партии и народа, широко известные за пределами СССР. Если вспомнить, что к тому моменту виднейшие советские авиаконструкторы сидели в лагерях, фильмы кажутся просто циничными{1629}. В «Высокой награде» враг в лице студента консерватории Толи убеждает любимую девушку Надю, дочь профессора авиастроения Боголюбова: «Доверять нельзя никому, даже собственному отцу. Недаром инженеров преследуют как вредителей». Надя выдерживает тяжкую борьбу с собственной совестью и в конце концов заявляет на своего друга в НКВД как на подозрительный элемент. Когда все враги разоблачены и арестованы, она узнает, что самая «высокая награда» для офицера НКВД — доверие партии и народа. Девушка влюбляется в красивого лейтенанта и поет:

Слава вам, железные чекисты,

Слава вам, и доблесть, и почет —

От озер и до тайги смолистой,

От степей до северных широт!

Фильм не только подчеркивает, что инженеры пользуются доверием партии, но и призывает доносить на тех, кто сомневается в их безупречности.

Угроза в этих фильмах приходит уже не изнутри, а извне. В «Высокой награде» ее олицетворяют военный атташе «зарубежной страны», корреспондент «иностранной газеты», переодетый цирковым клоуном шпион, напоминающий Чарли Чаплина, официант и студент консерватории Толя, которые сообща хотят украсть у Боголюбова чертежи самолета. Все они — развращенные декаденты, жаждущие только развлечений. Местом встречи заговорщиков служит шикарный ресторан. В лице профессора Боголюбова показан инженер, в котором нет ничего революционного, он воплощает тот образ ученого, какой сложился еще при царизме, подвергался нападкам в эпоху культурной революции, а в «золотые годы», с 1934-го по 1936-й, наоборот, пропагандировался. Это элегантный пожилой господин, он держит домработницу, живет в просторной, обставленной с буржуазной роскошью квартире в Москве, ездит на автомобиле, имеет большую дачу. В своем изысканном костюме, шляпе и плаще профессор выглядит как аристократ; его речь и манеры благородно сдержанны. Элегантность, роскошь, интеллект снова стали атрибутами, отличающими инженеров как элиту страны{1630}

Молодой авиаконструктор Кочин в «Ошибке инженера Кочина» — тоже элегантный, ухоженный интеллектуал, больше похожий на американца, чем на революционера. Подвижный молодой человек с густыми каштановыми волосами и сияющими карими глазами, всегда аккуратно одетый, в костюме, широком галстуке и шляпе, в противоположность величаво-сдержанному Боголюбову буквально брызжет весельем и энтузиазмом, правда, последний чуть не доводит его до беды. Мачерет, которого за этот фильм упрекали в «низкопоклонстве» перед советской властью, опять-таки изображает сотрудников НКВД спасителями инженера, помешавшими врагам похитить у него чертежи самолета. Как и в «Высокой награде», здесь содержится угрожающий подтекст, говорящий, что доверять теперь нельзя даже самому любимому человеку: именно возлюбленная Кочина Ксения, которую играет кинозвезда 1930-х гг. Любовь Орлова, открывает врагу доступ к заветным чертежам. «Ошибка инженера Кочина» также рекламирует сотрудничество инженеров с НКВД, уверяя, что это ведомство никому не даст безнаказанно чернить их. Кочин сам предает себя в руки НКВД, после того как враги обвиняют его в том, что он, нарушая строжайший запрет, забирал секретные чертежи самолета к себе домой. Инженер-энтузиаст действительно работал над ними дома, где их и смог сфотографировать шпион, которого впустила Ксения. Кочин заявляет офицерам НКВД Ларцеву и Лавренко: «Я в любом случае виноват». Но те возражают: «Таких людей, как Кочин, мы в обиду не даем, даже если они оступаются». В этом фильме в роли заговорщика снова выступает старый инженер, Галкин. Его жена и дочь эмигрировали в Париж, сам он заботится только о своем благополучии и личном счастье, хотя утверждает, что всегда честно трудился. На самом же деле он стал иностранным шпионом. В отличие от профессора и двоих его детей в «Высокой награде», отделавшихся испугом, инженер Кочин получает горький урок: шпионы убивают его возлюбленную{1631}.

Хотя в «Ошибке инженера Кочина» старый инженер опять представлен врагом народа, и эта лента, и «Высокая награда» говорят одно и то же: инженер, будь то старый профессор, как Боголюбов, или молодой энтузиаст вроде Кочина, является членом единой советской семьи. Заявлять, будто партия когда-то не доверяла своим инженерам, — государственное преступление, ибо инженер делает неоценимую работу и вместе с НКВД борется с врагами и шпионами.

б) Инженера открывают заново

Со страниц газет мало-помалу исчезали обвинения в адрес инженеров. Теперь печать пела хвалу новой советской интеллигенции, без которой были бы невозможны достижения рабочих и Советский Союз не добился бы таких успехов. Габор Риттерспорн пишет, что «новое открытие интеллигенции» в 1938 г. — одно из самых примечательных явлений 1930-х гг.{1632} «Вестник инженеров и техников» в декабре 1938 г. указал новый курс, отметив большой вклад инженеров в стахановскую работу и напомнив, что его слишком редко оценивали по достоинству и по большей части забывали, прославляя одних рабочих: «"Знатный стахановец… поставил рекорд" А об инженерах забыли»{1633}.

Девиз «Вспомним об инженерах» мог бы стоять над пропагандируемым теперь портретом инженера. Пресса на все лады превозносила технических специалистов. Снова начали печататься биографии инженеров, олицетворявших новую советскую интеллигенцию: «Вот, например, Александр Львович Кнопов, воспитанник ленинского комсомола, член ВКП(б). Четырнадцатилетним мальчиком т. Кнопов поступил учеником в деревенскую кузницу, а в 1925 г. он уезжает в Ленинград и поступает учеником в механический цех Пролетарского завода и одновременно учится в общеобразовательной школе. Затем т. Кнопов, окончив вечерний химический техникум им. Менделеева, получает специальность химика… В 1930 г. партийная и профессиональная организация завода командирует его в счет "профтысячи" в Ленинградский химико-технологический институт, который он успешно заканчивает в 1936 г., одновременно работая на производстве начальником смены одного из цехов. После окончания института т. Кнопов назначается начальником цеха. Вредители дезорганизовали очень важное для страны эбонитовое производство. Стоявшие во главе его работники не сумели вовремя разглядеть вредительскую деятельность врагов народа. Тов. Кнопов, зарекомендовавший себя как хороший руководитель, был перекинут для укрепления этого ответственного участка работы, ликвидировал последствия вредительства и вывел производство из прорыва»{1634}. Здесь отмечены все обычные этапы становления советского инженера: происхождение из бедной рабочей семьи, переезд из провинции в центр, партийное направление на учебу, проверка делом на производстве. В качестве нового элемента добавилась борьба с «вредительством». В отличие от середины 1930-х гг., в идеальной биографии отсутствовала эпоха Гражданской войны: новый инженер был не «старым» большевиком, сражавшимся за советскую власть «еще в гражданскую», а молодым человеком, воспитанным «ленинским комсомолом» и с самого начала сформированным советской действительностью. Этот инженер представлял собой целиком и полностью продукт нового государства.

Новый образ предлагался в качестве идеального образца, однако на сей раз не использовался для дискриминации старых инженеров. В то время как молодой инженер представал в глазах общественности новым человеком, на которого с гордостью можно наклеить этикетку «Сделано в СССР», о старом инженере говорили как о верном попутчике и советском патриоте, который еще в школе тратил карманные деньги на технические приборы, после революции отдал все свои знания в распоряжение нового государства и отличался тем, что мог решить какую угодно проблему в любом месте, в любое время и при любых обстоятельствах. Ныне он заведовал кафедрой в институте, где передавал свои знания молодому поколению{1635}. Достоинства нового инженера заключались уже не в том, что он заменял «теорию границ» не признающей никаких границ практикой, а в тщательной работе, точном расчете и осмотрительном планировании. «Вестник инженеров и техников» приводил в пример инженера Стомана, чью работу характеризовали «аккуратность, точность, контроль»{1636}. Стахановский метод постепенно отступал на задний план, и печать начала уделять повышенное внимание технике безопасности.

Нового инженера отобразил и кинематограф. Таков Кочин — опрятно одевающийся и самозабвенно работающий, типичный всесторонне образованный специалист, технически грамотный и культурно развитый{1637}. Таков и Петухов из «Большой жизни» — молодой, серьезный, столь горячо преданный своей работе, что ему позволено быть беспартийным{1638}. В этих фильмах наряду с фигурой нового инженера на переднем плане еще остается тема «вредительства», но в 1939 и 1940 гг. появились две картины, следующие традиции «Вратаря» и «Трех товарищей»: там в центре внимания оказываются новые инженеры на фоне почти ничем не омраченной действительности. В фильме «Шуми, городок», вышедшем на экран в мае 1940 г., изображен гармоничный дуэт молодого и старого инженеров. Студент и начинающий инженер Вася — «русский парень», блондин атлетического сложения, всегда в белой рубашке и широком галстуке, с улыбкой, сияющей на простом и открытом лице. Инженер Иван Анисимович Дятлов — его антипод, старый специалист, немного несобранный, щуплый, лысоватый, с усами, всецело соответствующий стереотипному образу рассеянного профессора. Действие происходит в маленьком украинском городке, мечтающем стать Москвой или Нью-Йорком. Пока еще лимузины вязнут здесь в грязи, но уже прокладываются трамвайные линии, расширяются улицы, строятся новые дома. Старого инженера это ставит перед дилеммой: он за прогресс, но против сноса своего старого дома, который стоит на пути новой городской магистрали. Молодой инженер протягивает старому руку, дабы выручить его из затруднения: он нашел способ передвигать дома. Дятлов не верит в успех его метода, а Вася слышать ничего не хочет об ограниченности возможностей техники. В конце концов дом с успехом перемещают, и старый инженер вливается в сообщество молодых. «Шуми, городок» говорит о том, что старое не обязательно ломать — можно просто найти ему другое место. Это относится как к дому, так и к инженеру. Украинский городок служит символом всего Советского Союза: «большая деревня» превращается в метрополию американского типа, старая интеллигенция удачно в нее интегрируется, а молодые инженеры становятся ее новыми звездами. Фильм демонстрирует беспечную и радостную советскую жизнь со всеми ее достижениями — от современного родильного дома и такого технического новшества, как светофор, до веселых танцев в парке по вечерам. Как и во «Вратаре», не обходится без любовной истории с забавной путаницей и хэппи-эндом. Больше не нужно строить заводы, принимать встречные планы, преодолевать трудности, уничтожать врагов; фаза строительства успешно завершена. Председатель горсовета в конце фильма торжественно возвещает: «Теперь у нас социалистический город!»{1639}

Та же мысль проводится в музыкальной картине «Светлый путь», вышедшей в октябре 1940 г., которую до сих пор очень любят в России{1640}. Это сказка о социалистической Золушке по имени Таня Морозова (ее играет Любовь Орлова), только в конце та не выходит замуж за принца, а становится инженером. «Принц» тоже имеется — молодой инженер Лебедев, но это не он вытаскивает «Золушку» из прежнего жалкого прозябания, она сама благодаря собственному труду поднимается до его уровня, чтобы встретиться с ним на равных. «Дворец» в данном случае представлен ткацкой фабрикой, ее здание со множеством башенок и коваными железными дверями действительно напоминает сказочный замок. На окне комнаты, где в одной из башен живет с другими работницами Таня, вьются розы и воркуют голуби. Бал, куда не пускают «Золушку», состоится в фабричном клубе: все рабочие идут на него, только Таня остается работать, потому что еще не овладела как следует своим станком. Вместе с Таней зритель еще раз проходит через все тридцатые годы. Сначала он видит, как она гнет спину в кухарках и, чтобы легче было управляться с кастрюлями, придумывает удивительные приспособления, свидетельствующие о ее технической одаренности. Потом идет с ней на ткацкую фабрику, переживает 1935 г., когда она присоединяется к стахановскому движению, борется против старых, отсталых инженеров и в конце концов начинает обслуживать 240 ткацких станков одновременно. Он присутствует при награждении Тани за трудовые подвиги орденом Ленина в Кремле: мысленно она уже представляет себя инженером и воображает, как едет по новой Москве в собственном автомобиле, а тот отрывается от земли и несет ее по воздуху. В конце фильма и десятилетия мы видим ее инженером и депутатом Верховного Совета: на Выставке достижений народного хозяйства она демонстрирует новый ткацкий станок, выплевывающий бесконечные метры полотна. Здесь Таня вновь встречает Лебедева и, счастливая, гуляет с ним по выставке{1641}. Советская жизнь «сказочна» и при этом совершенно реальна, доказывает фильм. Недаром Таня поет марш авиаторов, написанный в 1923 г.: «Мы рождены, чтоб сказку сделать былью…» «Светлый путь» рассказывает «историю успеха» по-советски. Характерно, что примером чудесного взлета служит судьба инженера-женщины: развитие женщины, существа, при капитализме вдвойне бесправного и угнетенного, производило еще большее впечатление, чем продвижение мужчины.

В конце долгого, полного лишений десятилетия советский инженер вышел на авансцену, одолев все трудности, конфликты и тревоги, внушали публике чрезвычайно благосклонно настроенные средства массовой информации в годы третьей пятилетки. Он оставил позади старый мир и явил себя в новое время востребованным и ценным кадром. Он выглядел аккуратным и ухоженным, развлекался в парках и ездил на автомобиле. Это именно советский инженер, а не старый буржуазный спец и не приравненный к рабочему ИТР.

Рис. 18. Сцена из фильма Г. Александрова «Светлый путь» (1940). В конце трудного десятилетия, преодолев многочисленные преграды, советская Золушка Таня Морозова (в исполнении Л. Орловой) достигла своей цели и в качестве гордого инженера демонстрирует на Выставке достижений народного хозяйства сконструированный ею ткацкий станок. В фильме она постепенно превращается из кухарки в работницу, из ударницы в инженера. Шаг за шагом она сделала из себя нового человека, оставив позади персонажей старого мира (бранчливых хозяек, завистливых соперниц, отсталых мастеров и инженеров). Отныне ничто больше не стоит на ее пути в светлое будущее. Судьба Тани Морозовой представляет советскую «историю успеха». На примере женщины сказочный взлет из бездны темноты и бесправия можно было показать еще выигрышнее, чем на примере мужчины. Источник: Die ungewohnlichen Abenteuer des Dr. Marbuse im Lande der Bolschewiki. Das Buch zur Filmreihe «Moskau — Berlin» / hg. O. Bulgakova. Berlin, 1995. S. 240

в) Эпилог

Мемуары инженеров-коммунистов рисуют автопортрет инженера, весьма близкий к образу, распространявшемуся средствами массовой информации. Их авторы, кто прямо, кто косвенно, подтверждают, что 1930-е гг. были трудным, опасным и тем не менее замечательным десятилетием.

В первую очередь об этой эпохе с энтузиазмом пишут Т.В. Федорова и Т.Б. Кожевникова, в чьих воспоминаниях любое негативное событие интегрируется в позитивный процесс развития. Коснулись их репрессии или нет, мы не знаем, но это никак не влияет на тот факт, что обе стали убежденными коммунистками, с восторгом участвовавшими в строительстве нового государства, идентифицировавшими себя с новыми лозунгами. Подобно Тане Морозовой из фильма «Светлый путь», они горды тем, что стали инженерами и, сверх того, тем, что не только овладели технической профессией, но и стремились работать в самых трудных местах — в тоннелях метро и на аэродромах. Федорова сейчас живет в Москве, выступает с воспоминаниями о МИИТ, где училась, и о метро, которому посвятила жизнь, и полностью погружена в эти воспоминания{1642}. Она и сегодня подчеркивает то, что написала в своих мемуарах: «Именно такими — простыми и героическими… были… многие… первостроители… Какие люди, какие биографии!»{1643} Федорова и во время войны работала на Метрострое, в 1948 г. стала начальником участка, в 1961 г. — заместителем начальника Управления Метростроя. В 1940 г. вышла замуж за инженера, у них родилось двое детей.{1644} В 1983 г. М.С. Горбачев пригласил ее и других бывших стахановцев в Кремль, чтобы еще раз отметить их трудовые заслуги{1645}.

Кожевникова демонстрирует такой же несгибаемый энтузиазм: «В меня вливалось что-то мужественное, сильное, и мне казалось, что я все одолею, все смогу»{1646}. Во время войны она продолжала работать техником на аэродромах, вместе с Красной армией дошла до Берлина, в 1942 г. вступила в партию. В 1944 г. вышла замуж за боевого летчика Анатолия Леонидовича Кожевникова, после войны полностью посвятила себя воспитанию троих детей{1647}.

Эти две женщины публиковали мемуары в условиях цензуры, Е.Ф. Чалых написал свои воспоминания только после распада Советского Союза, однако и он обнаруживает точно такие же взгляды: «Часто раздумываю о давно прошедших днях. Невероятно трудной была жизнь, но одновременно она была наполнена оптимизмом и инициативой»{1648}. Он пишет это, хотя сам едва не попал в лапы НКВД и в 1940 г. вынужден был оставить пост главного инженера Челябинского электродного завода, поскольку ему дали понять, что беспартийного на такой должности больше не потерпят. В апреле 1940 г. он со всей семьей переехал в Москву, где нашел место на Московском электродном заводе (МЭЗ){1649}. Во время войны Чалых работал на том же заводе, который эвакуировался в Челябинск. После 1945 г. его карьера шла гладко: его посылали на строительство в Северную Корею, потом он занимал различные руководящие должности в московском филиале института по проектированию электродных заводов, с 1955 г. преподавал в Московском химико-технологическом институте им. Менделеева, откуда и ушел на пенсию в 1988 г.{1650} Свои воспоминания Чалых в 1996 г. завершил цитатой из Нильса Бора: «Свое повествование собираюсь закончить словами, высказанными Нильсом Бором за год до смерти: "Было замечательным приключением жить в ту эпоху…"»{1651} Примечательно, что он не был членом партии, не вступил в нее даже по оппортунистическим соображениям в 1940 г., когда от него этого требовали, и тем не менее позиционирует себя как убежденного советского гражданина. Хотя (или потому что) он писал воспоминания после распада СССР, Советский Союз под его пером предстает государством, создавшим бесценное культурное наследие, прежде всего в области техники и образования, которым он гордился и в 1990-е гг. А.А. Гайлит, доверивший свои воспоминания бумаге в 1980 г., судит о своей жизни в этой стране подобным же образом. Его судьба очень похожа на судьбу Чалых: с начала 1930-х гг. считался ценным специалистом, в 1937 г. попал в немилость, но ареста избежал. Его карьера продолжилась в 1939 г., когда его назначили главным инженером Главалюминия{1652}. Гайлит также был освобожден от военной службы, во время войны оставался в Москве, после войны получил очередное повышение — стал заместителем председателя Технического совета в Министерстве цветной металлургии. Но тут он чуть не пал жертвой третьей волны террора. Вследствие «клеветы» Гайлита в 1953 г. убрали из министерства за «антипартийное поведение» и в конце концов лишили даже должности обычного инженера. Лишь после обращения к Хрущеву в 1955 г. ему удалось очиститься от всех обвинений. Через два года посмертно реабилитировали и его брата. До выхода на пенсию в 1976 г. он занимал высокие посты в системе повышения квалификации работников цветной металлургии{1653}. В заключение своих мемуаров он в 1980 г. написал: «Охватывая взглядом свою жизнь, я горжусь, что в эти три четверти века, что я прожил, я никого не убил, не страдал подхалимажем, не клеветал на соседей, а, наоборот, защищал порядочных людей вне зависимости от обстоятельств, у государства ничего не хапал»{1654}. Таким образом Гайлит пытается отмежеваться от беззаконий и преступлений своего времени. Он видел недостатки в окружающей его действительности, однако они не заставили его пересмотреть в целом положительное представление о Советском Союзе 1930-х гг. Смерть брата, собственные неприятности в начале 1950-х гг. в его глазах превратились в периферийные явления, следствия «культа личности» и злодеяний Берии{1655}. Главное для него в 1930-х гг. то, что он выплавил первый алюминии и создал новую отрасль промышленности.{1656}

Если Чалых и Гайлит с гордостью, но при этом с определенной дистанции оглядываются на прожитую жизнь, то Н.З. Поздняк, неунывающий советский энтузиаст, написал свои мемуары не просто так, а к 50-й годовщине революции. Хотя и он в 1938 г. попал под подозрение, а его жену лишили возможностей для дальнейшей карьеры, в его представлении все это мелочи в сравнении со страданиями и несправедливостями, которые он терпел, когда был батраком при царизме: «В мои приезды в Каховку мы с братом вспоминаем, как в этом теперь веселом и разросшемся городке полвека назад кипела безжалостная эксплуатация»{1657}. Описывая свою жизнь при советской власти, Поздняк пишет историю собственного становления как человека и коммуниста. С этой точки зрения он осмысливает каждое явление и истолковывает каждое событие как важный элемент своего развития. Обнаруживая несправедливости, страдания, просчеты, он приказывал себе подогнать свои наблюдения под интерпретационную схему, заданную партией, и оценивать происходящее в соответствии с большевистской диалектикой. Поэтому его рассказ во многих местах получается «двуязычным».

Так же как Гайлит и Чалых, Поздняк не видел в терроре имманентный порок системы, он винил в нем «бывших кулаков», «завистников», «клеветников» и тем самым отграничивал его от собственного советского опыта: «Я всегда в первую очередь был, есть и буду коммунистом и лишь во вторую — ученым, инженером, пропагандистом и т. п. Партийные принципы я буду защищать всегда, везде и при любых обстоятельствах»{1658}. Поздняк не имел брони от службы в армии, он воевал и в финскую войну 1939-1940 гг., и в Великую Отечественную. После войны работал над развитием порошковой металлургии в различных московских научных учреждениях и на металлургических предприятиях, в 1971 г. вышел на пенсию, но до 1982 г. оставался доцентом Всесоюзного заочного политехнического института. В 1982 г. Поздняк скончался{1659}. Л.И. Логинов напоминает Поздняка своей непоколебимой преданностью советской власти. Правда, различие между этими двумя людьми заключается в том, что Логинов не говорит о формировании самосознания, уверяя, что с 1918 г. являлся коммунистом и был убежден в правильности избранного пути. Как и Поздняк, он работал над записками в 1967 г. и, очевидно, еще находился под впечатлением потихоньку завершавшегося периода «оттепели», который наконец принес ему моральное удовлетворение{1660}. Объявление, что его арест был незаконным, восстановило порядок в его мире. Между тем его хождение по мукам в 1945 г. не закончилось. Когда Логинова выпускали из тюрьмы, майор НКВД Хомич предрек ему: «Все равно мы тебе спокойно жить в Москве не дадим»{1661}. Его сразу же призвали в армию, но ввиду плохого физического состояния признали негодным. Новая жизнь Логинова в приборостроительной промышленности и в конструкторском бюро при МГУ внезапно оборвалась: он, подобно Гайлиту, стал жертвой третьей волны террора и осенью 1952 г. был выслан из Москвы. Для него наступило тяжелое время безработицы. Наконец, отважный главный инженер одного промышленного объединения доверил ему маленькую фабрику в Ивановской области. С помощью бесчисленных заявлений и протестов Логинов уже в августе 1953 г. добился, чтобы его полностью реабилитировали и снова приняли в партию. До выхода на пенсию в 1964 г. он работал в Государственном комитете Совета министров СССР по новой технике заместителем заведующего отделом приборостроения{1662}. Несмотря на все пережитое и на свою цель поведать потомкам о терроре, он вовсе не собирался разоблачать Советский Союз или отрекаться от него: «Мне, как, вероятно, многим товарищам по несчастью, хотелось в этом случае рассказать, что, находясь в тягостных и унизительных условиях, лишенных всего того, что мне было дорого и привычно, в условиях, в которых так легко потерять человеческий облик и человеческое сознание, все же я оставался по-прежнему коммунистом, членом великой организации, связанным даже здесь, в тюрьме или в лагере, той же ответственностью, теми же законами самоконтроля и дисциплины»{1663}.

Те четверо, о ком шла речь выше, в большей или меньшей степени пострадали от террора, но, тем не менее, остались убежденными советскими гражданами или коммунистами, которые к сущности советской системы относили строительство новой жизни и возможности продвижения, а отнюдь не репрессии.

«Выиграли» от террора, заняв освободившиеся посты, К.Д. Лаврененко, Д.И. Малиованов, А.С. Яковлев и А.П. Федосеев, однако у них как раз поэтому нет единого мнения о жизни в СССР. Для Лаврененко карьерный рост начался в 1937 г. с московской конторы ОРГРЭС, где он контролировал электростанции, устранял последствия аварий или принимал новые предприятия. В 1938 г. он перешел в Главное управление энергетики Наркомата тяжелой промышленности, пославшее его в Донбасс в качестве диспетчера — специалиста по чрезвычайным ситуациям и кризисам. С 1943 по 1980 г. он работал в Министерстве энергетики и электрификации, последние 12 лет был заместителем министра{1664}. Лаврененко настроен значительно критичнее, чем, например, Чалых или Гайлит, и в своей критике не ограничивается преступлениями, которые власти признали таковыми в период «оттепели». Он не только ругает брата Кагановича, с удовольствием описывает, как Винтер сопротивлялся Сталину, не только осуждает культ личности — но рассказывает и о терроре против Промпартии, и о последствиях раскулачивания{1665}. Нигде он не идентифицирует себя с партией. Вместе с тем он — один из тех инженеров, которые наиболее подробно передают свое восхищение техникой, Днепростроем и великими стройками вообще. Преклонение перед техникой и желание «не остаться в стороне» настолько перевешивали все прочее, что Лаврененко не уехал из страны, помогал ее строить, а после войны даже стал заместителем министра.

Малиованов в некотором отношении демонстрирует сходную позицию. Он видел беззаконие, но, тем не менее, остался верен своей стране. Правда, в отличие от Лаврененко, он акцентирует внимание не столько на влюбленности в технику, сколько на факторе удовольствия: откровенно поясняет, какую радость доставляла ему возможность продвигаться по карьерной лестнице в этой системе, зарабатывать деньги, делать жене подарки, наконец, как польстила ему командировка на шахты Донбасса в качестве ценного специалиста. Малиованов показывает свою восприимчивость не только к материальным привилегиям, но и к лозунгам, с которыми партия обращалась к молодым людям, внушая им, что они — новые хозяева страны. Если воспоминания Федоровой можно заподозрить в тенденциозности, то Малиованов, рассказывающий об энтузиазме 1930-х гг. в 1997 г., не оставляет сомнений в том, что люди тогда были искренне увлечены этими лозунгами. Сам он в конце концов подчинился партии, предлагавшей ему ответственные посты, и в противоположность Чалых, когда потребовалось, без возражений вступил в нее в 1939 г. Во время войны Малиованов на фронт не попал, сначала продолжал работать в Белокалитинском районе, в 1942 г. его перевели в Караганду, а в 1948 г. — в Москву, в министерство, где он трудился в технических отделах и конструкторских бюро. Кроме того, он защитил диссертацию, стал профессором и неоднократно получал награды за свои разработки{1666}. Лаврененко и Малиованов — два наглядных примера того, как инженеры, не считавшие себя коммунистами, интегрировались в систему благодаря карьере, сделанной в годы террора.

Яковлев в своих мемуарах также очень ясно показывает, как действовало продвижение молодых инженеров и как пленяли их предоставленные им ответственность и власть. Сталин, по его свидетельству, производил на него чрезвычайно сильное впечатление. Хотя Яковлев вроде бы критикует сталинскую эпоху, сам генсек в его изображении предстает щедрым покровителем авиапромышленности, мудрым и всеведущим человеком, великим примером и «верховным отцом»{1667}. При этом и Яковлев не был застрахован от нападок. В 1940 г. его назначили заместителем наркома авиационной промышленности, а в 1943 г. Сталин обозвал его «гитлеровцем», когда на сконструированных Яковлевым истребителях стала отставать обшивка с крыльев и большинство истребителей оказались небоеспособными{1668}. В 1945 г. Яковлев участвовал в демонтаже промышленных объектов в Германии; в 1946 г. «по собственному желанию», как он пишет, вернулся к конструкторской работе, а в 1948 г. стал жертвой интриг Берии, который снял с производства его самолеты. Только после смерти Сталина и ареста Берии в 1953 г. конструкторский авторитет Яковлева снова получил признание{1669}. В конечном счете Яковлев представляет себя в первую очередь энтузиастом авиации, жившим исключительно ради своих машин: «Только бы она полетела, больше мне в жизни ничего не нужно!»{1670} Он умер в 1989 году.

В то время как Яковлев лукавит и порой пишет о своем отношении к Сталину весьма противоречивые вещи, Федосеев открыто признается: он лишь позднее понял, что своим выдвижением в 1937 г. был обязан возникновению вакансий в результате массовых арестов{1671}. Собственную слепоту он объясняет следующим образом: «Такие отдельные, немногочисленные, известные мне факты политического террора я, как и многие другие, не имел основания связывать с системой как таковой. Если бы мне тогда это и разъяснили бы (а таких охотников разъяснять среди знающих практически не было), то я просто не поверил бы, настолько это расходилось с моими романтическими, но, правда, довольно смутными представлениями о будущем — моем и всей страны в целом»{1672}. Здесь он, правда, вступает в противоречие с людьми, свидетельствующими, что аресты шли повсюду и не могли остаться незамеченными. Но в то же время его слова подтверждают существование людей, не готовых их замечать. Он помогает понять позицию инженеров (в том числе, например, и Логинова), которые соглашались рассматривать террор только как исключительное явление.

Во время войны Федосеев со своим заводом «Светлана» эвакуировался в Новосибирск, потом его перевели в Подмосковье. После освобождения Ленинграда ему не разрешили туда вернуться, и он жил вдали от семьи. По окончании войны участвовал в демонтаже промышленности в Германии, возглавлял конструкторско-исследовательскую лабораторию, в 1949 г. защитил докторскую диссертацию, в 1953 г. смог наконец поселиться в Москве, работал в НИИ, в 1960 г. стал профессором и ездил за границу на конгрессы. Несмотря на настойчивые требования, в партию так и не вступил{1673}.

Федосеев, по его словам, прошел три фазы в своем отношении к Советскому Союзу. Сначала он думал, что проблемы страны объясняются временными экономическими трудностями и недостатком квалифицированного руководства, потом начал сомневаться, размышлять, анализировать и, наконец, осознал, что порочна сама система{1674}. Весьма показательно: в тот момент, подчеркивает Федосеев, когда он понял, что систему невозможно реформировать и даже лучшие руководители ее не спасут, он перестал видеть для себя какие-либо перспективы в этой стране. Это говорит о том, что многие, вероятно, предпочитали не вникать в глубинную подоплеку террора или тяжелого экономического положения из чувства самосохранения, поскольку в итоге данного процесса они в прямом и переносном смысле лишались родины. Федосеев дает нам ключ, помогающий лучше понять поведение таких людей, как Логинов, Гайлит, Поздняк и др. Сам он после подобных размышлений видел только три выхода: стать диссидентом и оказаться в лагере, перестать думать и вести «растительное» существование либо эмигрировать. В 1971 г. он воспользовался поездкой в Париж на авиационную выставку и попросил убежища в английском консульстве{1675}. В.А. Богдан тоже в конце концов бежала из СССР. Правда, в отличие от Федосеева, ей не понадобилось много времени, чтобы прийти к выводу о виновности системы в лишениях и терроре; она настаивает, что видела это с самого начала. На ее воззрения никак не повлияло привилегированное положение: она была уполномоченной по технике безопасности, заместителем председателя завкома, в 1939 г. по требованию начальства вступила в партию и в начале войны заняла должность главного инженера{1676}.

Богдан описывает свою жизнь в СССР как «мимикрию», постоянную маскировку и старания приноровиться к окружающей среде. Она и ее техник Юсупов единодушно считали: «Мы… живем, как лисы в лесу, если хочешь чего добиться для себя лично, все время оглядывайся, принюхивайся, а когда ухватил что-либо, немедленно заметай хвостом след, чтобы не заметили и не назвали "рвачом и шкурником"»{1677}. В представлении Богдан Россия находилась «в руках врагов», поэтому после нападения вермахта она надеялась, что Германия освободит Россию и даст ей автономное правительство. Она не стала эвакуироваться в глубь страны, дожидаясь «освободителей», а в 1942 г. бежала на Запад{1678}. В последние годы жила в Англии. Т.А. Иваненко, Л.С. Ваньят и Г.В. Розанов проживали в Петербурге и Москве. Ваньят с 1937 г. считалась «дочерью врага народа». В результате смена изучаемой специальности, о которой она мечтала, отодвинулась в область невозможного. Друг отвернулся от нее, как от прокаженной. В 1940 г. она вышла замуж за беспартийного спортивного журналиста, которого не интересовало ее прошлое: «Любовь не спрашивает»{1679}. Она тотчас бросила институт и уехала с мужем в Омск, где произвела на свет двоих детей. Вернувшись в Москву в 1945 г., решила было пойти в педагогический институт, который советовала ей мать еще в 1930-е гг., но ни одного вступительного экзамена не сдавала: муж отговорил ее, сказав: «Мне не нужна самостоятельная женщина, мне нужна жена и мать моих детей. Работать я могу за двоих»{1680}. Ваньят, по всей видимости, охотно вжилась в эту роль. Она целиком посвятила себя семье и общественной работе в Доме журналистов. С гордостью рассказывает она о том, как собственноручно мастерила шикарные наряды своим детям и организовывала общественную жизнь в «женсовете». Дома журналистов. Муж ее был известным спортивным обозревателем, ездил за границу освещать Олимпийские игры, так что и она в своей жизни пользовалась кое-какими привилегиями, встречалась со знаменитыми людьми. По поводу свое-го отношения к советской власти она говорит только, что мать после ареста отца всегда подчеркивала: «Отца арестовали плохие люди».{1681} Таким образом, и она готова, подобно Логинову и др., возлагать вину за террор на отдельных людей, но не на государство как таковое.

Иваненко во время войны работала на Адмиралтейском заводе в Ленинграде, после 1945 г. перешла в институт повышения квалификации, а последние десять лет перед пенсией была сотрудником научно-исследовательского отдела Горного института. В то время как Ваньят заключила с советской властью мир, во всяком случае, по примеру своих родителей, никогда не считала себя ее противницей, Иваненко настроена более критически. Правда, открыто на большевиков и она не нападает, но совершенно четко высказывает мнение, что с разгромом старой интеллигенции Россия понесла невосполнимую культурную потерю. Различие между новой и старой научной элитой, по ее словам, «колоссальное». Старая была «культурной, отзывчивой, честной и самоотверженной», новая представляет собой полную противоположность: вместо знаний тянется только к званиям{1682}.

Если все эти инженеры достаточно горячо высказывались за или против техники, за или против большевиков, за или против Советского Союза, то Розанов, единственный, совершенно равнодушен ко всем этим вопросам. Он говорит: «Я видел недостатки системы, но изменить ничего было нельзя»{1683}. Всю свою жизнь Розанов с большим или меньшим успехом приспосабливался к обстоятельствам. В партию он стремился вступить (и вступил в 1943 г.) лишь в «доказательство, что чист». Он также сделал карьеру: в 1950 г. возглавил Куйбышевский авиационный завод, затем заведовал лабораторией, а позже стал директором Саратовского аккумуляторного завода, в 1959 г. его назначили начальником управления в химическом отделе совнархоза. В 1978 г. Розанов строил аккумуляторный завод в Северной Корее, потом работал в НИИ аккумулятров, где в 1990-е гг. был занят на полставки. Итог своей жизни он подводит фразой, которая часто звучит в устах инженеров, считающих себя далекими от политики: «Я всегда хотел принести как можно больше пользы»{1684}.

2. Резюме

В 1937 г. «Вестник инженеров и техников» с гордостью объявил, что к началу первой пятилетки в крупной промышленности трудились 92 000 инженеров и техников, а уже в 1936 г. их стало свыше полумиллиона: «Если раньше, до 1928 года, инженерно-технические кадры состояли главным образом из выходцев из дворян и буржуазии, то теперь 80-90% — это наша советская интеллигенция, вышедшая из рабочих и крестьян. В составе нашей советской интеллигенции мы теперь имеем свыше 22% членов и кандидатов ВКП(б), около 8% комсомольцев, 12% женщин»{1685}. Предметом гордости служило не только создание новой технической элиты, но и изменение состава населения. По данным официальной переписи 1897 г., в Москве насчитывалось 7 638 духовных лиц и только 374 техника. Сегодня, писал журнал, на одном заводе инженеров больше, чем во всей «купеческой Москве». Инженер стал индикатором, символом и олицетворением нового общества. Если раньше облик страны определяли «попы» и «купцы», то теперь на их место пришла техническая интеллигенция. Эти техники происходили не из привилегированных слоев, а из пролетариата, имевшего трудовые социальные корни и классовое сознание, с успехом воспитанного в советском духе и овладевшего знаниями (техническими). В лице инженера нового типа славился новый человек: «…Замечательнейшим достижением советского строя являются люди — кадры, строящие социализм, выкованные нашим непобедимым рабочим классом, большевистской партией… Вместе… со своим великим народом росла и крепла наша производственно-техническая интеллигенция»{1686}. Быть инженером означало не только конструировать машины, лить металл и сооружать новые заводы. Понятие «инженер» символизировало время, когда все конструировалось, формировалось и творилось по-новому: металл, человек, природа. Основные достоинства идеального инженера в течение 1930-х гг. не менялись, однако его внешний облик и этапы его карьеры в ходе различных кампаний подвергались некоторым корректировкам. В начале первой пятилетки инженер носил рабочую спецовку и не брился, грязь под его ногтями служила свидетельством пролетарского образа мыслей{1687}. Но уже к ее концу он внешне походил на американца — в макинтоше, мягкой шляпе, жилете и галстуке. Неизменным его атрибутом являлась трубка. Новый инженер был симпатичным молодым человеком, стройным и спортивным, с густыми светлыми или каштановыми волосами, гладко выбритым, с открытым, устремленным вперед взором. Он всегда носил белую рубашку, рукава которой закатывал, принимаясь за грязную работу. Все проблемы решал на месте, не роясь в книгах. Предпочитал не болтать, а делать. О комфорте не заботился, но любил театр, музыку и мог похвастаться всесторонним образованием. Родился в провинции, учился в одном из центральных городов, затем прошел проверку делом на крупной стройке. Его биография также претерпела небольшие изменения: если идеальный инженер начала 1930-х гг. обязательно участвовал в Гражданской войне и в 1920-е гг. помогал создавать различные институты нового государства, то инженер конца 1930-х гг. уже не видел своими глазами ни царской России, ни революции. Вместо белых он сражался с «вредителями».

Наконец, «советский инженер» был мужчиной, а не женщиной. Образы женщин-инженеров тоже появлялись (вспомним, например, фильм «Светлый путь), но они в основном представляли женщину не как собственно инженера, а как символ взлета, развития и советского будущего вообще. Тем не менее все больше женщин устремлялось в технические вузы: в 1937 г. они составляли там 28% учащихся — вдвое больше, чем в 1928 г. Когда начались военные действия («зимняя война» 1939-1940 гг., Великая Отечественная война 1941-1945 гг.) и мужчин стали отправлять на фронт, доля женщин среди студентов технических вузов резко возросла и в 1940 г. достигала 40,3%{1688}.

* * *

Судя по воспоминаниям, пропагандируемый образ инженера множеством реальных инженеров, и мужчин и женщин, был воспринят, признан и интернализован. Речевые и зрительные символы, окружавшие этих людей, в значительной мере наложили отпечаток на их восприятие, мышление и поведение. Это относится отнюдь не только к тем, кто с малых лет считал себя большевиком. Считавшие себя далекими от политики или даже противниками системы также не избежали влияния своего окружения. Они пользовались общепринятым языком, мыслили официально насаждавшимися категориями, их система ценностей настолько совпадала с советской, что и они ставили индустриализацию во главу угла. Все эти инженеры, выходцы частью из рабочего класса, частью из мелкобуржуазной среды или семей крупных инженеров, объединились в новую техническую интеллигенцию. Неважно, публиковали они свои воспоминания в период «оттепели» или позже, записывали исключительно для архива или рассказывали после распада СССР, — в большинстве своем эти мужчины и женщины представляют себя гордыми строителями своей страны и создателями новой техники. Автопортрет, который они рисуют, рождался в сложном взаимодействии официально приписанной им роли с их собственными ощущениями. Их мемуары — продукт давней традиции жанра, актуальных культурных образцов и личного опыта. Для понимания просоветских мемуаров главное — иметь в виду, что в основе их лежит диалектическое мировоззрение. Их конструктивный принцип — создание тезы и антитезы, кульминацией борьбы которых становится синтез. Эту схему инженеры прикладывали и к своей жизни, и к трудовой деятельности. От нищеты детских лет при царизме их освободили революция и Гражданская война. После того как в 1920-е гг. они потрудились для партии или для нового государства, партия в награду послала их в технический вуз. Более молодые соответственно рассказывали, что бежали от разрухи Гражданской войны, стали рабочими, а затем получили направление на учебу. Испытав себя на производстве, они поднимались на более высокие посты. Эти инженеры четко проводят границу между бесперспективным и мрачным детством, проведенным в царской России или в водовороте Гражданской войны, и наступившей потом новой жизнью. Принципиальные люди, пережившие рабство и угнетение, демонстрируют, что такова адекватная и единственно возможная для них интерпретация их жизни. Более того: они показывают, как сами воспитывали из себя новых людей, учили себя «правильно» расставлять приоритеты и выбирать «правильные» критерии. Даже когда партия требовала от них поступков, идущих вразрез с их собственными интересами, они сами себя убеждали, что это единственно верный путь.

Инженеры-коммунисты принимали предлагавшиеся им способы и образцы интерпретации и передавали собственный опыт с помощью этих категорий. Но не только те, кто действительно родился и рос в бедности, находили отражение своего опыта в предлагаемом шаблоне, идентифицировали себя с новыми героями и соответственно систематизировали и оценивали свою жизнь. Дети из буржуазных кругов тоже усвоили точку зрения, что революция их освободила и дала им новые возможности. Они также структурировали повесть своей жизни как историю своего превращения в советского человека.

Они описывают стадии постепенной ассимиляции и заключительное преображение с той же уверенностью и в тех же категориях. Таким образом, и они адаптировали модель нового человека и в мемуарах представляют историю личного развития.

Помимо дискурсивных структур репрезентации, многие учреждения большевиков функционировали как интеграционные механизмы для молодежи. И дети мелких буржуа, и дети пролетариев пишут, что в комсомоле в первую очередь находили удовольствия и приключения. Коммунистическая молодежная организация многим служила клубом, местом встреч молодых людей, которым хотелось что-то делать, что-то пережить. Наконец, всегда находились отдельные лица, которые из ассортимента, предлагаемого большевиками, словно в магазине самообслуживания, выхватывали то, что их больше всего устраивало. При этом речь в первую очередь шла вовсе не о карьере, а о благосостоянии, потреблении и развлечениях. Система привлекла на свою сторону таким путем не одного и не двух человек. Это были не «интенциональные», а, так сказать, «функциональные» большевики, использовавшие ее структуры и сами функционировавшие в ее институтах.

Если «интенциональные» и «функциональные» большевики изображают свое детство темной страницей, на фоне которой выгодно выделяется их дальнейшая жизнь в Советском Союзе, то для выходцев из старой интеллигенции, привлеченных советской властью не слишком надолго, детство — чудесное, беззаботное время, бесповоротно оборванное революцией. Они и нэп описывают как пору, когда режим большевиков еще оставлял довольно много ниш свободы, так что до 1927-1928 гг. они могли вести приятную жизнь, пока с началом первой пятилетки их благополучный мир не рухнул окончательно. Столкнувшись с тем фактом, что их не принимают в вузы, они вынуждены были придумывать стратегические ходы и приспосабливаться к новым правилам игры. Представленные здесь инженеры показывают, как из подвергавшегося дискриминации буржуазного отпрыска получался пользующийся привилегиями рабочий. Порой дочерям инженеров удавалось обойти «шлюз» института, стать инженерами иным способом и таким образом сократить себе путь в советское общество. Детям из рабочей среды учеба на инженера представлялась исполнением заветной мечты, тогда как дети буржуазии иногда хватались за техническое образование как за последний шанс, поскольку других возможностей для них больше не существовало. Поэтому в мемуарах эмигрировавших и просоветски настроенных инженеров наблюдается «движение» в диаметрально противоположном направлении: последние рисуют свой подъем из темноты к свету, эмигранты же описывают закат светлого мира, а 1930-е гг. называют «самым темным временем в истории Советского Союза»{1689}.

Еще одно коренное различие между рассказами про и антисоветски настроенных инженеров проявляется в описании частной жизни и ее условий. Если эмигранты подробно останавливаются на ситуации с жильем и продовольствием, одежде, организации досуга, то в мемуарах, написанных в Советском Союзе, обо всем этом упоминается лишь изредка и мельком. Здесь примечательны несколько моментов. Во-первых, эпоха «культурности» с ее феноменами не нашла отражения в воспоминаниях инженеров-коммунистов, как будто ее и не было. Очевидно, годы террора после «золотых лет» оказались настолько мрачны и произвели такой стойкий эффект, что от впечатлений периода, когда происходила культурная «шлифовка» инженера, ничего не осталось. Над ними возобладал «новый старый» образ инженера, рисующий технического специалиста невзыскательным, работящим, а главное — неразговорчивым человеком. Подобное представление подкреплялось и русской культурой, в которой личному и частному традиционно отводится не первое место. Тем не менее можно констатировать, что многие инженеры, по крайней мере обиняками или между строк, дают знать о своих притязаниях на определенный уровень жизни. Их служебный рост шел рука об руку с «жилищной карьерой». Во-вторых, как ни удивительно, но эмигрировавшие специалисты также выступают в роли «молчаливых инженеров». Хоть они и жалуются на жизненные условия, но не выдвигают их на передний план, а, присоединяясь к коллегам-коммунистам, в первую очередь говорят о своей трудовой деятельности. Характерно, что даже в сознании Д.И. Малиованова, откровенно ценившего главным образом связанные с «культурностью» стороны советской жизни, глубоко запечатлелся образ инженера, не распространяющегося о своих личных делах, и, когда о них заходила речь во время интервью, он всегда просил выключить запись. В-третьих, наконец, нужно отметить, что именно эмигранты описывают годы второй пятилетки как период подлинной «разрядки», вопреки часто звучащим сегодня утверждениям, будто лозунг Сталина «Жить стало лучше, жить стало веселее» — чистой воды цинизм. Можно предположить, что фаза «культурности», по-видимому, произвела на критически настроенных инженеров наиболее устойчивое впечатление. Вместе с тем представление о молчаливом, не говорящем о личной жизни инженере пустило столь прочные корни, что подействовало и на них, невзирая на все попытки от него дистанцироваться.

Власть советского образа инженера даже над теми, кто хотел от него отмежеваться, прежде всего заметна в отношении к технике и эйфории по поводу индустриализации. Когда новым инженерам в годы первой пятилетки и во времена стахановцев стали внушать представление о науке как о неприемлемой «теории границ», уверяя, что не существует обязательных для всех технических стандартов, предельно допустимых норм нагрузки машин и применяемых одинаково во всех странах производственных технологий, большинство инженеров, включая критически настроенных «буржуазных» отпрысков, с готовностью восприняли эти лозунги как отражающие реальное положение дел. Лишь немногие считали «большевистские темпы», «производственный риск» и разговоры о «политичности техники» «спешкой», халтурой и дилетантизмом. И мужчины, и женщины явно были воодушевлены стремлением первыми в России создать новые промышленные отрасли и опытным путем найти новые технологии и убеждены в том, что старые, испытанные производственные методы, хоть русские, хоть иностранные, вполне можно игнорировать. Почти никто из них не возражал против мнения, будто их предшественники, старые инженеры, погрязли в устаревших теориях. Они не желали «быть незрелыми передатчиками изложенного в сотнях книг, достигнутого за многие годы прошлого», а хотели творить «новое и свое»{1690}. Идея о том, что необходимо сменить старое поколение инженеров, чтобы внедрять новую технику и развивать страну, с начала XX в. распространялась не в последнюю очередь благодаря литературным произведениям на соответствующую тематику и, таким образом, принадлежала к кругу всеобщих представлений, не зависевших от большевиков.

Индустриализацию «интенциональные» и «функциональные» инженеры рассматривали как процесс собственного становления в диалектическом развитии. В ходе этого процесса им надлежало пройти несколько ступеней; только преодоление кризиса вело к успеху. Метод «проб и ошибок» вполне отвечал такому подходу. Экспериментируя, ошибаясь, исправляя ошибки, инженеры брали барьер за барьером и в конце концов неизбежно достигали заветной цели.

В рамках подобной интерпретационной схемы любая неудача, авария, несчастный случай оказывались запланированными ступенями на пути к победе. Таким образом, даже взрыв был не трагедией, ведущей к фрустрации, а предвестником скорого и закономерного торжества. Только с этой диалектической точки зрения можно объяснить и понять советские мемуары, где описывается авария за аварией, однако общий уверенный тон не исчезает.

В тяжелых обстоятельствах, когда характерными для трудовых будней являлись не рутина и планомерность, а дефицит и аварии, инженеры выработали соответствующий этос. Быть советским инженером означало уметь справиться с любой ситуацией и всегда отыскать выход. Они стали мастерами импровизации, «ликвидации» последствий аварий и кризисного менеджмента. И гордились они не бесперебойным функционированием своей техники, а способностью, несмотря ни на какие трудности, при любых условиях обеспечивать работу производства и неизменно находить спасительное решение. Они не знали слов «нет» и «нельзя», встречая каждое новое задание с радостью и желанием выполнить его как можно скорее{1691}. Если эти инженеры все-таки чувствовали, что положение складывается опасное и чересчур тяжелое даже по меркам 1930-х гг., они возлагали ответственность за трудности на отдельных лиц. В данном смысле сообщения прессы, винившие во всех производственных проблемах те или иные тресты, некомпетентных директоров, партийных бюрократов или напряженную внутреннюю и международную обстановку, достигали нужного эффекта. За редкими исключениями, инженеры не видели повода искать другие объяснения помимо предлагаемых шаблонов.

Большевики удачно воспользовались всеобщей технической эйфорией, которая в период между двумя мировыми войнами царила не только в России, но и на Западе{1692}. Советский Союз сумел предстать Меккой для отечественных и зарубежных инженеров независимо от их политических взглядов. В первой трети XX в. во всем мире существовали непоколебимая вера в прогресс и глубокое убеждение, что правильные технические решения позволят решить и все прочие социальные и общественные проблемы. СССР с успехом изображал себя как страну, которая наиболее последовательно идет по пути инженерии (в том числе социальной), и за это ему аплодировали многие, не в последнюю очередь его собственные инженеры, как большевистски, так и критически настроенные. Дети старой технической интеллигенции еще сильнее, чем их отцы, чувствовали притягательную власть строек и заводов и проявляли еще больше прагматизма. Техника, машины, комбинаты были страстью по меньшей мере двух поколений. Часть из них при большевиках реализовывала свои технические мечты во всей полноте; часть «эмигрировала» в технику, ища здесь убежища от политики. Они считали себя «настоящими» инженерами и в глазах партии выглядели особенно ревностными участниками социалистического строительства. В результате бывшие «буржуйские» отпрыски становились кто инженером-стахановкой, кто техническим эмиссаром советского правительства в США, кто диспетчером в Донбассе. Таким образом, индустриализация представляется удачной попыткой операционализации социализма, которая предоставила возможность идентификации с ним даже инженерам, занимавшим нейтральную или враждебную позицию по отношению к советской власти.

* * *

Если культура — это «тот комплекс представлений», благодаря которому люди «различают важное и неважное, истинное и ложное, добро и зло, прекрасное и безобразное», то специфика культуры советских инженеров заключалась в том, что они считали созидательный труд важным, а личный комфорт неважным, безграничность своих технических возможностей — истинной, а старые ограничительные нормы — ложными, технику — добром, а природу — злом, большую стройку — прекрасной, а контору — безобразной. На вопрос Лорена Грэхема «Чему научил нас русский опыт в области науки и техники?»{1693} советские инженеры, правда, ответили бы, что и им вскоре отчасти пришлось признать: определенные ограничительные и превентивные меры и правила обязательны для всех и всегда, а не только при капитализме. Но вместе с тем они сказали бы, что отнюдь не считают советский технический эксперимент неудавшимся. С помощью метода «проб и ошибок» и кризисного менеджмента они разработали технологии и стратегии, позволившие им в конце концов создать промышленность, которой они до сих пор гордятся.

Далее они сказали бы, что для них служила идеалом американская техника. Конечно, величайшая уверенность советских инженеров в себе, твердое намерение после нескольких десятилетий зависимости взять индустрию своей страны в собственные руки и постоянно внушаемая им мысль об угрозе из-за рубежа приводили к тому, что зарубежные коллеги часто встречали с их стороны непонимание или недоверие. Однако при этом отчетливо видно, что безупречная организация американского производства вызывала у них некоторую зависть. Те, кто в рамках соглашения о технической помощи ездил в Соединенные Штаты, с восторгом рассказывали о существующих там возможностях. Они ясно давали понять, что считают уровень совершенства, задаваемый США, недостижимым для Советского Союза. Кажется, это тот редкий случай, когда дискурс, возникший с подачи властей, обрел самостоятельность. Разумеется, в какой-то степени он контролировался сверху, поскольку рассказы путешественников печатались в официальном органе — газете «За индустриализацию», и, тем не менее, все больше развивался в направлении фундаментальной критики советской хозяйственной системы. А это значит, что и накануне культурной революции, и в преддверии Большого террора инженеры начинали громко и безбоязненно порицать руководство партии в области экономики.

Фигура инженера в 1930-е гг. была отнюдь не чисто позитивной, а в высшей степени амбивалентной. Идеальному портрету советского инженера постоянно противопоставлялся образ вредителя и предателя, от которого официальная пропаганда никогда полностью не отказывалась, так что инженеры находились в состоянии перманентной неуверенности. В литературе и кино образ старого спеца, бюрократа или вредителя, даже превалировал. Инженер пользовался скверной репутацией еще со времен царизма, на чем большевики и построили свою антиинтеллигентскую пропаганду. При этом портрет инженера-врага не только воскрешался при любом удобном случае, но и переносился на молодое поколение. «Старого инженера» ославили канцелярской крысой, бесплодным теоретиком, не интересующимся ничем кроме собственной карьеры. Он сроду не бывал на стройке, не видел завода изнутри, не имел ничего общего с машинами и механизмами. Его мир составляли пыльные книги с бесконечными и бесполезными формулами и расчетами. По своей сущности он являлся продажным рвачом и карьеристом. Его отличительным признаком служила инженерная форма; маленький и сутулый или толстый и неуклюжий, он зачесывал поперек лысины несколько сальных прядок, носил закрученные усики и не мог видеть без очков. Он слишком много говорил, речь его изобиловала вставными словечками и изобличала его раболепие и хитрость.

Дилемма большевиков заключалась в том, что, несмотря на проповедуемую «диктатуру пролетариата», именно инженеры обладали необходимыми для строительства нового государства знаниями, умели находить нужные решения и соответственно получали материальные привилегии. Волны террора в эпоху культурной революции и в 1937-1938 гг. выполняли несколько функций. Они способствовали созданию (в 1929-1931 гг.) и утверждению (в 1937-1938 гг.) новой (технической) элиты. При этом они же препятствовали возникновению устойчивых руководящих слоев и структур, помогая держать общество в состоянии «текучести» и избегать «нормальности», как отмечает Ханна Арендт{1694}. Наконец, в их преддверии разжигались социальные конфликты, дабы создать у рабочих масс впечатление, во-первых, что в неудовлетворительных условиях их жизни виноват не кто иной, как инженеры, а во-вторых, что теперь-то они могут почувствовать себя на заводе настоящими хозяевами{1695}. Подобные настроения провоцировались и в конце 1920-х гг., и с 1935 г., когда развернулось стахановское движение, которое еще сильнее, чем культурная революция, внушало рабочим, что они могут обойтись без инженеров{1696}. Таким образом, инженерам предназначалась функция своеобразного «громоотвода»{1697}.

Инженер прекрасно подходил на роль козла отпущения, поскольку именно он руководил заводами, которые давали слишком мало товаров широкого потребления, производили недостаточно тракторов, чтобы свозить хлеб в амбары, выпускали негодные швейные машинки и безобразные сковородки. И по рассказам инженеров, и по газетным сообщениям видно, что как вредительство и саботаж расценивались главным образом обычные производственные неполадки и невыполнение плана. После первой фазы террора в 1928-1931 гг. инженеры потребовали: «Разрешите честно ошибаться»{1698}. И до второй волны они имели некоторую возможность «честно ошибаться», не подвергаясь за это уголовному преследованию. Но в принципе в 1930-е гг. считалось, что в любой проблеме всегда должен быть кто-то виноват{1699}. Любое явление официально рассматривалось как результат намеренных действий. Это относилось даже к природным катастрофам: вместо того чтобы предвидеть и предупреждать их, все сетовали на «коварного врага» — природу.

С тех пор как в 1933 г. вышел закон об ответственности за бракованную продукцию, инженеров снова могли привлекать к суду за производственные огрехи, не объявляя, правда, «вредителями» или «врагами народа». По сути, призрак лагеря или тюрьмы неотступно маячил перед инженером, составляя неотъемлемую часть его «профессионального риска». Этот риск повышался для тех, кого правительство посылало за границу: в 1937-1938 гг. многих из них подозревали в том, что они «шпионы» или «иностранные агенты».

Представленные здесь инженеры в большинстве своем до 1937 г. закрывали глаза на перманентные угрозы — преследование старой интеллигенции во время культурной революции, раскулачивание, голод, исключение из института, аресты — или «вытесняли» их. Они замечали террор, только когда он касался их самих либо их непосредственного Окружения. 1937-й год в этом отношении во многих мемуарах обозначает некий перелом. Многие инженеры-коммунисты, которые этот перелом увидели и пожелали отразить, изображали наркома Орджоникидзе своим покровителем, сделав из него символ «хороших лет», предшествовавших «грехопадению» СССР в 1937 году.

Наконец, рамки осмысления и преодоления террора наметил доклад Хрущева на XX съезде партии в 1956 г.{1700} Он рекомендовал считать преступниками отдельных лиц, вынося их тем самым за скобки общего советского опыта. С советского государства все обвинения таким образом снимались, его строй и основные принципы оставались в неприкосновенности. В целом же на теме террора по-прежнему лежало табу, поэтому людям трудно было найти адекватные слова, чтобы отобразить его. По воспоминаниям Л.И. Логинова видно, что он с благодарностью взял на вооружение предложенный Хрущевым прием: все случившееся с ним охарактеризовал как «беззаконие» и в результате обрел мир со «своим» Советским Союзом. Отныне пережитое не угрожало бросить тень на истины, в которые он верил. С одной стороны, признать террор отнюдь не экстраординарным явлением для многих инженеров означало забраковать собственную историю, объявить дело своей жизни проигранным. С другой стороны, их замкнутый мир, оплетенный коконом из глубоко усвоенных дискурсов и личных впечатлений, почти не давал возможности взглянуть на него извне.

Новые инженеры были продуктом системы, но и она, в свою очередь, была их творением. Они сформировались под воздействием лозунгов, образов и повествовательных шаблонов 1930-х гг. и твердо придерживались этих дискурсов, передавая их следующим поколениям и защищая от нападок. Покуда они обороняли свой мир, оставался незыблемым и фундамент, на котором стоял Советский Союз.

VIII. ПРИЛОЖЕНИЕ

Список сокращений

ВАИ Всесоюзная ассоциация инженеров

ВАРНИТСО Всесоюзная ассоциация работников науки и техники для содействия социалистическому строительству в СССР

ВК ВТО Всесоюзный комитет по высшему техническому образованию при ЦИК СССР

ВМБИТ Всесоюзное межсекционное бюро инженеров и техников ВЦСПС

ВПК Военно-промышленный комитет

ВОТИ Всесоюзное объединение точной индустрии

ВСИ Всероссийский союз инженеров

ВСНХ Высший совет народного хозяйства

втуз высшее техническое учебное заведение

ГОЭЛРО Государственная комиссия (план) по электрификации России

ДИТР Дом инженерно-технического работника

ЗР закрытый распределитель

(И)РТО (Императорское) Русское техническое общество

ИТР инженерно-технический работник

ИТС инженерно-техническая секция (при ВЦСПС или профсоюзном комитете)

КВТП Комитет по военно-технической помощи

КЕПС Комиссия по изучению естественных производительных сил России

КСУ Комиссия содействия ученым

КТМР Кружок технологов Московского района

МВТУ Московское высшее техническое училище им. Н.Э. Баумана

МИИТ Московский институт инженеров транспорта

МИЦМиЗ Московский институт цветных металлов и золота

НКВД Народный комиссариат внутренних дел

(О)ГПУ (Объединенное) Государственное политическое управление

ОСОАВИАХИМ Общество содействия обороне, авиационному и химическому строительству

РКИ Рабоче-крестьянская инспекция

ФЗУ фабрично-заводское училище

ЦАГИ Центральный аэрогидродинамический институт им. Н.Е. Жуковского

ЦЕКУБУ Центральная комиссия по улучшению быта ученых

Источники

Архивы

Государственный архив Российской Федерации (ГА РФ), Москва

Ф. 5515: Наркомтруд. Оп. 13: Женская инспекция.

Ф. 5548: ВМБИТ. Ф. 7952: История фабрик и заводов.

Ф. 8060: Всесоюзный комитет по высшему техническому образованию при ЦИК СССР.

Народный архив, Москва

Ф. 402: Бондаревский Дмитрий Иванович.

Российский государственный архив социально-политической истории (РГЛСПИ), Москва (ранее: Российский центр хранения и изучения документов новейшей истории, РЦХИДНИ)

Ф. 17: Коллекция документальных материалов об оппозиции.

Ф. 78: Калинин Михаил Иванович.

Ф. 85: Орджоникидзе Григорий Константинович. Ф. 355: Кржижановский Глеб Максимилианович.

Российский государственный архив экономики (РГЛЭ), Москва (ранее: Центральный государственный архив народного хозяйства, ЦГЛНХ)

Ф. 89: Банин Николай Федорович.

Ф. 94: Шубин Н. А.

Оп. 1. Д. 82: Полвека на транспорте, 1967.

Ф. 108: Малиновский Павел Петрович.

Ф. 137: Точинский Антоний Северинович.

Оп. 1. Д. 25: Воспоминания о Серго Орджоникидзе, 1966-1967.

Ф. 159: Кожевников Юлиан Николаевич.

Оп. 2. Д. 5: Цех моей молодости, 1953-1957.

Ф. 165: Флаксерман Юрий Николаевич.

Ф. 228: Угримов Борис Иванович.

Ф. 255: Коллекция документальных материалов деятелей приборостроения.

Оп. 1. Д. 5: Шевлягин В.Д. У истоков советского приборостроения (Воспоминания), 1966/1967.

Ф. 270: Серебровский Александр Павлович.

Ф. 271: Басков Борис Сократович.

Оп. 1. Д. 6: Воспоминания: Начало электрификации Советского Союза, 1959/1960.

Ф. 332: Коллекция документальных материалов видных деятелей металлургической промышленности.

Оп. 1. Д. 103: Гайлит А.А. Хроника одной жизни, почти полностью посвященной комсомолу, партии и алюминиевой промышленности, 1980.

Оп. 1. Д. 104-109: Стюнкель Борис Эрнестович.

Ф.341: Юркевич В. И.

Оп. 3. Д. 6: Юркевич Ольга. Воспоминания: Парижские дни, 1969.

Ф. 342: Документы деятелей сельского хозяйства.

Оп. 1. Д. 69: Белкова Евдокия Николаевна.

Ф. 372: Поздняк Никита Захарович.

Оп. 1. Д. 34: Воспоминания и записки инженера. От каховского батрака до диплома ученого, 1967.

Ф. 501: Лукьянов Павел Митрофанович.

Ф. 543: Стеклов Владимир Юрьевич.

Оп. 2. Д. 117: Отрывки из воспоминаний, 1960. Ф. 623: Шестовал В. М.

Оп. 1. Д. 40: Воспоминания о трудовой деятельности в «Автострое», строительство автомобильного завода в г. Горьком, б. г.

Ф. 641: Захарьевский Вячеслав Алексеевич.

Оп. 1. Д. 18: Воспоминания о Днепровской ГРЭС, 1961-1977. Ф. 691: Нейман Михаил Самойлович.

Оп. 1. Д. 38: Воспоминания: 45 лет, отданных радиоэлектронике, 1960-1975. Ф. 4394: ВАРНИТС О.Ф. 9455: Радченко Иван Иванович.

Ф. 9592: Коллекция документов видных деятелей энергетики.

Оп. 1. Д. 41: Колпакова А. И.

Оп. 1. Д. 248: Смирнов М.С. Воспоминания зам. министра энергетики, 1988.

Оп. 1. Д. 354: Кудряшов М.В. Развитие великого почина, б. г.

Оп. 1. Д. 350: Логинов Леонид Игнатьевич. Записки одного инженера, 1966/1967.

Оп. 1. Д. 353: Рязанов Федор Алексеевич.

Оп. 1. Д. 387: Лошак Борис Осипович. Воспоминания о работе на Дубровской ГРЭС. Мои воспоминания, 1968.

Оп. 1. Д. 404: Лаврененко Константин Дмитриевич. Так было / Исповедь энергетика / Электричество и люди. Документальное повествование, б. г.

Интервью

Ваньят Людмила Сергеевна (урожд. Криц). 27 февраля 1994 г., Москва.

Иваненко Таисия Александровна (урожд. Васильева). 3 октября 1993 г. и 17 апреля 2000 г., Санкт-Петербург.

Киеня Ирина. 15 марта 1994 г., Москва.

Киселев Сергей Семенович. 8 сентября 1997 г., Москва.

Малиованов Даниил Исаакович. 9 сентября 1997 г., Москва.

Поздняк Анна Исааковна. 8 октября 1997 г., Москва.

Розанов Герман Васильевич. 2 октября 1996 г., Москва.

Сазанов Владимир Михайлович. 30 сентября 1996 г., Москва.

Федорова Татьяна Викторовна. 10 марта 1994 г., Москва.

Газеты и журналы

Вестник инженеров и техников, Москва Гатчинская правда, Гатчина

За индустриализацию, Москва Индустрия, Москва

Инженерный труд, Москва Метростроевец, Москва

Новый мир, Москва Правда, Москва

Русский инженер, Берлин

Торгово-промышленная газета, Москва

Уральский рабочий, Свердловск

Фронт науки и техники, Москва

USSR im Bau, Moskau

Художественные произведения

Безыменский А.И. Выстрел. М.; Л., 1930.

Богданов А. [Малиновский А. А.] Инженер Мэнни. Гамбург, 1979.

Гарин-Михайловский Н.Г. Инженеры // Собр. соч. М., 1957. Т. 2.

Гладков Ф.В. Письма о Днепрострое: Очерки. М., 1931.

Гладков Ф.В. Энергия. М., 1933.

Ильин Я.Н. Большой конвейер. М., 1960.

Ильф И., Петров Е. Собр. соч.: В 5 т. М., 1994-1996.

Катаев В.П. Время, вперед! М., 1932.

Крымов Ю.С. Танкер «Дербент»; Инженер. М., 1957.

Леонов Л.М. Соть. М.; Л., 1930.

Патреев А.И. Инженеры: В 2 т. Горький, 1965-1966.

Погодин Н.Ф. Аристократы // Собр. соч.: В 4 т. М., 1972. Т. 1.

Погодин Н.Ф. Мой друг // Собр. соч.: В 4 т. М., 1972. Т. 1.

Погодин Н.Ф. Поэма о топоре // Собр. соч.: В 4 т. М., 1972. Т. 1.

Погодин Н.Ф. Темп // Собр. соч.: В 4 т. М., 1972. Т 1.

Рыбаков А. Страх. М., 1991.

Семенов С.А. Наталья Тарпова. М.; Л., 1928.

Erenburg I. G. Der zweite Tag. Berlin, 1958.

Gladkov F. V. Zement. Leipzig, 1975.

Il'in M. [Marsak I. Ja.] Erzahlung uber den Großen Plan. Moskau, 1930.

Karavaeva A. Das Sagewerk. Roman aus der russischen Gegenwart. Berlin, 1929.

Kellermann B. Der Tunnel. Berlin; Weimar, 1964.

Ostrovskij N. A. Wie der Stahl gehartet wurde. Leipzig, 1974.

Saginjan M. S. Das Wasserkraftwerk. Berlin, 1952.

Кинофильмы(в хронологическом порядке)

Взрыв. Одесса, 1926. Реж.: П. Сазонов (см.: Мачерет А.В. Советские художественные фильмы: Аннот. каталог: В 3 т. М., 1961. Т. 1. С. 128).

Цемент. ВУФКУ, Одесса, 1927. Реж.: В. Вильнер (фильм не сохранился, см.: Мачерет А.В. Советские художественные фильмы: Аннот. каталог: В 3 т. М., 1961. Т. 1. С. 233-234).

Инженер Елагин (Специалист). «Совкино», Л., 1928. Реж.: В. Фейнберг (фильм не сохранился, см.: Мачерет А.В. Советские художественные фильмы: Аннот. каталог: В 3 т. М., 1961. Т. 1. С. 266).

Турксиб. «Востоккино», 1929. Реж.: В. Турин (фильм находится в видеотеке автора).

Энтузиазм (Симфония Донбасса). Киев, 1930. Реж.: Д. Вертов (Госфильмофонд, Красногорск).

Златые горы. «Союзкино», Л., 1931. Реж.: С. Юткевич (Bundesarchiv — Filmarchiv, Berlin).

Дела и люди. «Союзкино», М., 1932. Реж.: А. Мачерет (Госфильмофонд, Красногорск).

Встречный. «Росфильм», Л., 1932. Реж.: Ф. Эрмлер, С. Юткевич (Bundesarchiv — Filmarchiv, Berlin).

Иван. «Украинфильм», Киев, 1932. Реж.: А. Довженко (см.: Мачерет А.В. Советские художественные фильмы: Аннот. каталог: В 3 т. М., 1961. Т. 2. С. 19).

Частная жизнь Петра Виноградова. Москинокомбинат, М., 1934. Реж.: А. Мачерет (фильм находится в видеотеке автора).

Четыре визита Самуэля Вульфа. «Межрабпомфильм», М., 1934. Реж.: А. Столпер (видеотека Киноцентра, Москва).

Новая родина. «Белгоскино», Минск, 1935. Реж.: Э. Аршанский (фильм не сохранился, см.: Мачерет А.В. Советские художественные фильмы: Аннот. каталог: В 3 т. М., 1961. Т. 2. С. 70).

Три товарища. «Ленфильм», Л., 1935. Реж.: С. Тимошенко (фильм находится в видеотеке автора).

Гибель сенсации. «Межрабпомфильм», М., 1935. Реж.: М. Доллер (см.: Мачерет А.В. Советские художественные фильмы: Аннот. каталог: В 3 т. М., 1961. Т. 2. С. 61).

Груня Корнакова. «Межрабпомфильм», М., 1936. Реж.: Н. Экк (см.: Мачерет А.В. Советские художественные фильмы: Аннот. каталог: В 3 т. М., 1961. Т. 2. С. 87).

Я люблю. «Украинфильм», Киев, 1936. Реж.: Л. Луков (см.: Мачерет А.В. Советские художественные фильмы: Аннот. каталог: В 3 т. М., 1961. Т. 2. С. 113-114).

Вратарь. «Ленфильм», Л., 1936. Реж.: С. Тимошенко (фильм находится в видеотеке автора).

Заключенные. «Мосфильм», М., 1936. Реж.: Е. Червяков (видеотека Киноцентра, Москва).

Шахтеры. «Ленфильм», Л., 1937. Реж.: С. Юткевич (фильм находится в видеотеке автора).

Большие крылья. «Ленфильм», Л., 1937. Реж.: М. Дубсон (фильм не сохранился, см.: Мачерет А.В. Советские художественные фильмы: Аннот. каталог: В 3 т. М., 1961. Т. 2. С. 121).

Комсомольск. «Ленфильм», Л., 1938. Реж.: С. Гераисмов (фильм находится в видеотеке автора).

Честь. «Мосфильм», М., 1938. Реж.: Е. Червяков (видеотека Киноцентра, Москва).

Ночь в сентябре. «Мосфильм», М., 1939. Реж.: Б. Барнет (см.: Мачерет А.В. Советские художественные фильмы: Аннот. каталог: В 3 т. М., 1961. Т. 2. С. 203).

Большая жизнь. 1-я серия. Киевская киностудия, Киев, 1939. Реж.: Л. Луков (фильм находится в видеотеке автора).

Великий гражданин. 2 серии. «Ленфильм», Л., 1937, 1939. Реж.: Ф. Эрмлер (фильм находится в видеотеке автора).

Высокая награда. «Союздетфильм», М., 1939. Реж.: Е. Шнейдер (Госфильмофонд, Красногорск).

Ошибка инженера Кочина. «Мосфильм», М., 1939. Реж.: А. Мачерет (фильм находится в видеотеке автора).

Шуми, городок. Киевская киностудия, Киев, 1939. Реж.: Н. Садкович (видеотека Киноцентра, Москва).

Светлый путь. «Мосфильм», М., 1940. Реж.: Г. Александров (фильм находится в видеотеке автора).

Другие источники

А.М. Горький и создание истории фабрик и заводов: Сб. документов / сост. Л.М. Зак, С.С. Зимина. М., 1959.

Араловец Н. Женский труд в промышленности СССР. М., 1954.

Бардин И.П. Жизнь инженера. М., 1938. Бардин И.П. Избранные труды. М., 1968. Т. 2. Бардин И.П. Рождение завода. Воспоминания инженера. Новосибирск, 1936.

Барнет Борис Васильевич: Материалы к ретроспективе фильмов / Музей кино (Москва). М., 1992.

Басков Б.С. Мемуары // Вопросы истории. 1966. № 3. С. 94-108.

Безбородов С.К. Вредители у станка. Л., 1930.

Богдан В.А. Мимикрия в СССР. Воспоминания инженера, 1935-1942 годы, Ростов-на-Дону. Франкфурт-на-Майне, 1982.

Богдан В.А. Студенты первой пятилетки. Буэнос-Айрес, 1973.

Большая сила. Опыт работы жен ИТР шахт Донбасса. Сталино, 1936v

Были горы Высокой. Рассказы рабочих Высокогорского железного рудника о старой и новой жизни. М., 1935.

Были земли Донецкой. Документы, новеллы, очерки. Донецк, 1967.

В ногу с мужьями. Харьков, 1936.

Винтер А.В. Моя жизнь// Виноградская С. Инженер нашей эпохи. М., 1934. С. 5-20.

Гвардия труда. Труды и дни коллектива Кировского (бывшего Путиловского) завода / сост. И. Быстров и др. Л., 1959.

Говорят строители социализма. Воспоминания участников социалистического строительства в СССР. М., 1959.

Горбатов А.В. Годы и войны. М., 1965.

Горький М. История фабрик и заводов // Собр. соч.: В 30 т. М., 1953. Т. 26. С. 141-146.

Горький М., Авербах Л., Фирин С. Беломорско-Балтийский канал имени Сталина. История строительства. М., 1934.

Грачев Л.П. Дорога от Волхова. Л., 1983.

Грум-Гржимайло В. Хочу быть полезным родине / под ред. В.П. Андреева, И.А. Гараевской и др. Екатеринбург, 1996.

Гугель Я.С. Воспоминания о Магнитке // Год восемнадцатый. 1935. Вып. 6. С. 318-349.

Десять лет города угля и металла: Сб. Сталинск, 1939.

Десять лет фабрики, 1930-1940. Киевская трикотажная фабрика им. Розы Люксембург. Киев, 1940.

Джапаридзе Е.А. Воспоминания о минувшем. М., 1994.

Джапаридзе Е.А. Этих лет нельзя забыть // Говорят строители социализма. Воспоминания участников социалистического строительства в СССР. М., 1959. С. 81-93.

Директивы ВКП(б) и постановления советского правительства о народном образовании: Сб. документов за 1917-1947 гг. М.; Л., 1947.

Дни и годы Метростроя. М., 1981.

Евгаров Ф. 30 лет борьбы и побед. Страницы из истории Горьковского автозавода. Горький, 1962.

Емельянов В.С. О времени, о товарищах, о себе. М., 1968.

Жены инженеров. Общественницы тяжелой промышленности. М., 1937.

Жены ИТР на стройке. Днепродзержинск, 1936.

Завьялов С. История Ижорского завода. М., 1934.

Из истории Магнитогорского металлургического комбината и города Магнитогорска, 1929-1941: Сб. документов и материалов. Челябинск, 1965.

Избранные сценарии советского кино: В 6 т. / сост. В. Кожевников и др. М., 1951.

Ильин Я.Н. Люди сталинградского тракторного завода им. Ф. Дзержинского. М., 1933.

Ильф И., Петров Е. Одноэтажная Америка // Собр. соч.: В 5 т. М., 1996. Т. 4.

История Московского автозавода им. И.А. Лихачева. М., 1966.

Каганович Л. Памятные записки рабочего, коммуниста-большевика, профсоюзного, партийного и советско-государственного работника. М., 1996.

Кадры тяжелой промышленности в цифрах. М., 1936.

Кожевникова Т.Б. Горы уходят в небо // Кожевникова Т. Б., Попович М.Л. Жизнь — вечный взлет. М., 1978. С. 7-150.

Комзин И.В. Я верю в мечту. М., 1973.

Косарев А. Рассказы строителей метро. М., 1935.

КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов Ц К.Т. 2: 1925-1953. М., 1953.

Кржижановский Г.М. Избранное. М., 1957.

Кржижановский Г.М. Моя жизнь. Куйбышев, 1937.

Кригер-Войновский Э.Б. Записки инженера. Воспоминания, впечатления, мысли о революции; Спроге Б.Э. Записки инженера // Всероссийская мемуарная библиотека. Сер. «Наше недавнее». Т. 4. М., 1999.

Крупская Н.К. Женщина страны Советов — равноправный гражданин. М., 1938.

Куменко С. Люди большой магистрали. М., 1938.

Лапицкая С. Быт рабочих Трехгорной мануфактуры. М., 1935.

Ленин В.И. Полное собрание сочинений. 5-е изд. М., 1958-1965.

Лицом к огню. Краткий очерк истории Днепропетровского металлургического завода им. Г.И. Петровского. Днепропетровск, 1962.

Люди боевой и трудовой славы / сост. Ю. Каменщик и др. Днепропетровск, 1968.

Люди и сталь. Рассказы знатных людей «Красного Октября». Сталинград, 1935.

Люди на Уралмаше. Свердловск, 1934.

Макаров Е. Уралмаш. Рассказы уралмашцев о своем заводе. Свердловск, 1958.

Мачерет А.В. Советские художественные фильмы: Аннот. каталог: В 3 т. М., 1961.

Мелуа А.И. Инженеры Санкт-Петербурга. Биографическая международная энциклопедия «Гуманистика». СПб.; М., 1996.

Молотов В.М. О подготовке новых специалистов. М.; Л., 1928.

Наша работа. Краматорский машиностроительный завод им. Орджоникидзе. Харьков, 1936.

Наше начало. Отчеты деятельности женактива ЮТМЗ и строительство. Никополь, 1936.

Новокраматорцы. Очерки по истории Новокраматорского ордена Ленина машиностроительного завода им. В.И. Ленина / под ред. А.Т. Шевченко и др. Донецк, 1968.

О лучших людях Луганского паровозостроительного завода: Сб. статей. Луганск, 1935.

Огонь Прометея. Очерки истории завода им. Дзержинского. Днепропетровск, 1969.

Озерский А.Я. Люди кузнецкие. М., 1957.

Патон Е.О. Воспоминания. Киев, 1962.

Первые женщины-инженеры / сост. 3. П. Богомазова, Т.Д. Каценеленбоген, Т.Н. Пузыревская. Л., 1967.

Письма И.В. Сталина В.М. Молотову, 1925-1936: Сб. документов / сост. Л. Кошелева и др. М., 1995.

План обеспечения народного хозяйства СССР кадрами специалистов (1929/30-1932/33). М., 1930.

Прежде и теперь. Рассказы рабочих, колхозников и трудовой интеллигенции о своей жизни при царизме и при Советской власти. М., 1938.

Рассказы о социалистическом мастерстве. Рассказы знатных людей нашей страны о своих трудовых подвигах на различных участках социалистического строительства. М., 1936.

Рожденный Октябрем. Калужскому электромеханическому заводу — 50 лет. Калуга, 1967.

Сделаем Россию электрической: Сборник воспоминаний участников комиссии ГОЭЛРО и строителей электростанций. М.; Л., 1961.

Серебровский А.П. На золотом фронте. М.; Л., 1936.

Славные традиции. К столетию завода «Красный пролетарий» им. А.И. Ефремова, 1857-1957: Сборник. М., 1957.

Славный путь: Сборник о Енакиевском металлургическом заводе. Донецк, 1959.

Смоленский М. Александра Сидоренко // Женщины на фронтах пятилетки: Литературно-художественный сборник. Л.; М., 1932. С. 41-45.

Собрание законов СССР. I: 1934-1937 / reprinted by Auxilibris Montaba-ur, West-Germany, n. d.

Старая и новая Даниловка. Рассказы рабочих фабрики им. Фрунзе записала бывшая работница М.С. Игнатьева. М., 1940.

Стахановцы Дзержинки. Харьков; Днепропетровск, 1936.

Строителиноваторы. Хабаровск, 1962.

Тайц Р.М. и др. Корабельщики Нарвской заставы: Очерк истории з-да им. А.А. Жданова. Л., 1967.

XIII [Тринадцатый] съезд РКП(б) 23-31 мая 1924 г.: Стеногр. отчет. М., 1924.

Федорова Т.В. Наверху — Москва. М, 1986.

Федорович В. История фабрики «Красный Перекоп», 1918-1933. М., 1935.

Федосеев А.П. Западня. Человек и социализм. Франкфурт-на-Майне, 1979 (1-е изд.: 1976).

Федосеев А.П. Сборник статей. Из серии «Социализм и диктатура. Причина и следствие». Франкфурт-на-Майне, 1971.

Филимонов Н.А. По новому руслу: Воспоминания. Л., 1967.

Флаксерман Ю.Н. В огне жизни и борьбы. Воспоминания старого коммуниста. 2-е изд., доп. М., 1987.

Франкфурт С.М. Рождение стали и человека. М., 1935.

Хетагурова В. На Дальний Восток // Новый мир. 1938. № 3. С. 189-204.

Чалых Е.Ф. Записки советского инженера. М., 1996.

Шарагин А. [Озеров Г. А.] Туполевская шарага. Франкфурт-на-Майне, 1971.

Шиц И.И. Дневник «великого перелома» (март 1928 — август 1931). Париж, 1991.

Щетинина А.И. На морях и за морями. Владивосток, 1974.

Эренбург И. Люди, годы, жизнь. Воспоминания: В 3 т. М, 1990.

An American Engineer in Stalin's Russia. The Memoirs of Zara Witkin, 1932-1934 / ed. M. Gelb. Berkeley; Los Angeles; Oxford, 1991.

Botschkin A. E. Mein ganzes Leben. Moskau, 1976.

Chruschtschow N. S. Geheimrede 25.2.1956 // Crusius R., Wilke M. Entstalinisierung. Der XX. Parteitag der KPdSU und seine Folgen. Frankfurt am

Main, 1977. S. 487-537.

Familienschutzgesetz der Sowjetunion vom 27. Juni 1936 // Zeitschrift for osteuropaisches Recht. 1936-1937. Nr. 3. S. 104-106.

Feuchtwanger L. Moskau 1937. Ein Reisebericht for meine Freunde. Mit Ausztigen aus Feuchtwangers KGB-Akte. Berlin, 1993.

Frankfurt S. M. Der Gigant in der Taiga. Aufzeichnungen des Direktors von Kuznezkstroj. Moskau, 1936.

Frankfurt S. M. Men and Steel. Notes of a Director of Soviet Industry. Moscow; Leningrad, 1935.

Gorjanowa N. Russische Passion. Studentin, Ingenieurin, Frau im Roten Aufbau.

Berlin; Leipzig, 1935.

In the Shadow of Revolution: Life Stories of Russian Women from 1917 to the Second World War / ed. S. Fitzpatrick, Yu. Slezkine. Princeton, 2000.

Intimacy and Terror. Soviet Diaries from the 1930s / ed. V. Garros, N. Korenevskaya, T. Lahusen. New York, 1995.

Jakowljew A. Ziel meines Lebens. Aufzeichnungen eines Konstrukteurs. Moskau, 1982.

Kerneck B. Die starke Seite Rußlands. Frauenportraits aus einem Land im Aufbruch. München, 1994.

Mehnert K. Der Sowjetmensch. Versuch eines Portrats nach 13 Reisen in die Sowjetunion, 1929-1959. Stuttgart, 1967.

Mehnert K. Rußlandfahrt, Herbst 1931 // Osteuropa. 1931-1932. S. 72-85.

Piroschkowa A. Erbauerin der Sowjetunion: «Ich liebe Farben und furchte mich

nicht vor Grellem» // Kerneck B. Die starke Seite Rußlands. Frauenportraits aus einem Land im Aufbruch. Mtinchen, 1994. S. 140-158.

Piroschkowa A. «Ich wtinsche Ihnen Heiterkeit». Erinnerungen an Babel. Berlin, 1993.

Prokofjew W. W. Techniker und Ingenieure in der UdSSR. Moskau, 1933.

Scott J. Behind the Urals. An American Worker in Russia's City of Steel / ed. S. Kotkin. Bloomington; Indianapolis, 1989.

Sinko E. Roman eines Romans. Moskauer Tagebuch / mit einem Vorwort von A. Kantorowicz. Koln, 1969.

Stalin J. W. Fragen des Leninismus. Moskau, 1947.

Stalin J. W. Werke / hg. vom Marx-Engels-Institut beim Parteivorstand der SED.

Berlin, 1950-1955.

Stalin J. W. Werke. Bd. 15: Geschichte der Kommunistischen Partei der Sowjetunion (Bolschewiki), Kurzer Lehrgang. Hamburg, 1971.

Tagebuch aus Moskau, 1931-1939 / hg. J. Hellbeck. Munchen, 1996.

Veblen T. The Engineers and the Price System. New York, 1921.

Дополнительная литература

Арнаутов Л.И. Повесть о великом инженере В.Г. Шухове. М., 1981.

Арнаутов Л.И. Прорыв в грядущее: страницы жизни Бонч-Бруевича. М, 1986.

Архивы России. Москва и Санкт-Петербург: Справочник-обозрение и библиографический указатель, русское издание / сост. В.П. Козлов, П. Гримстед. М., 1997.

Батарина А. Индустриализация страны — великий подвиг рабочего класса, всего советского народа. Днепропетровск, 1969.

Без ретуши: страницы советской истории в фотографиях, документах, воспоминаниях: В 2 т. / сост. М.П. Ирошников и др. Л., 1991.

Белькинд Л.Д. и др. История техники. М.; Л., 1956.

Биггарт Дж. Бухарин, «культурная революция» и истоки сталинизма// Отечественная история. 1994. № 2. С. 90-104.

Боголюбов А.Н. Иван Иванович Артоболевский, 1905-1977. М., 1982.

Боженов П.И. История русского инженера. СПб., 1998.

Борисов В.П. Сергей Аркадьевич Векшинский (1896-1974). М., 1988. В.Г. Шухов — выдающийся инженер и ученый. М., 1984.

Веселовская В.В. Документы ЦГАНХ о деятельности ВАРНИТСО 1927— 1937 гг. М., 1992: неопубл. дипломная работа.

Волкогонов Д. Сталин. Политический портрет: В 2 кн. М., 1996.

Гараевская И.А. Петр Пальчинский. Биография инженера на фоне войн и революций. М., 1996.

Генкина Э.Б. О ленинских методах вовлечения интеллигенции в социалистическое строительство // Вопросы истории. 1965. № 4. С. 21-42.

Гиндин И.Ф. Русская буржуазия в период капитализма, ее развитие и особенности // История СССР. 1963. № 2. С. 57-80; № 3. С. 37-60.

Голинков Д.Л. Крах вражеского подполья. Из истории борьбы с контрреволюцией в Советской России в 1917-1924 гг. М., 1971.

Горинов М.М. Советская история 1920-30-х годов: от мифов к реальности // Исторические исследования в России. Тенденции последних лет / под ред. Г.А. Бордюгова. М., 1996. С. 239-277.

Гумилевский Л. Русские инженеры. М, 1953.

Данилевский В.В. Творчество в технике ученых и изобретателей России // Вопросы истории отечественной науки: Общее собрание Академии наук СССР, посвященное истории отечественной науки, 5-11 января 1949 г. М.; Л., 1949. С. 545-563.

Даценко В.И. Воспоминания участников строительства Кузнецкого металлургического комбината как исторический источник // Источники по истории освоения Сибири в советский период: Сб. науч. тр. Новосибирск, 1988. С. 46-61.

Дмитриев С.С. Личные архивные фонды. Виды и значение их как исторических источников // Вопросы архивоведения. 1965. № 3. С. 35-48.

Дробижев В. 3. Роль рабочего класса СССР в формировании кадров социалистической промышленности (1917-1936) // История СССР. 1965. № 4. С. 55-75.

Дробижев В. 3., Новикова А.А. Умножим богатства наших архивов // Вопросы истории. 1962. № 12. С. 198-200.

Дэвис Р., Хлевнюк О.В. Вторая пятилетка: Механизм смены экономической политики // Отечественная история. 1994. № 3. С. 92-107.

Ерман Л.К. Интеллигенция в первой русской революции. М., 1966.

Ефетов Б.М. Ответственность принимаю на себя: из воспоминаний о Е.О. Патоне. Киев, 1984.

Жуков Ю. Люди 30-х годов. М., 1966.

Зак Л.М. ВАРНИТСО в годы второй пятилетки // Труды Московского историко-архивного института. М., 1960.

Зак Л.М. ВАРНИТСО. Создание и деятельность в 1927-1932 гг. // История СССР. 1959. № 6. С. 94-107.

Зензинов Н. А. Н.С. Стрелецкий — основоположник советской школы металлостроительства. М., 1984.

Иванов Ю.А. Вопросы источниковедческой критики: Воспоминания работников современной промышленности // Из истории рабочего класса в Кузбассе. Кемерово, 1966. С. 109-129.

Игнатович А.А. Конструктор космических кораблей С.П. Королев. М., 1980.

Казаков В. Сотвори себя: Документально-художественная повесть об авиационном конструкторе О.К. Антонове. Саратов, 1980.

Казневский В.П. Роберт Людвигович Бартини, 1897-1974. М., 1997.

Каменский М.О. Роберт Эдуардович Классон. М.; Л., 1963.

Катышев Г. И., Михеев В.П. Авиаконструктор Игорь Иванович Сикорский (1889-1972). М., 1989.

Катышев Г. И., Михеев В.П. Крылья Сикорского. М., 1992.

Ким М.П. Исторический опыт культурной революции в СССР // Вопросы истории. 1968. № 1. С. 109-122.

Ким М.П. и др. Советская интеллигенция. История формирования и роста, 1917-1965 гг. М., 1968.

Кислицын С.А. Шахтинское дело. Начало сталинских репрессий против научно-технической интеллигенции в СССР. Ростов н/Д., 1993.

Кислицын С.А. Эволюция и поражение большевистской элиты. Ростов н/Д., 1995.

Кобо X. Осмыслить культ Сталина. М., 1989.

Космодемьянский А.А. Константин Эдуардович Циолковский, 1857-1935. М., 1976.

Костырченко Г.В. Отечественная авиация в 1918-1925 годах // Вопросы истории. 1994. № 3. С. 170-173.

Котлова Т.Б. О роли ВАРНИТСО в формировании советской интеллигенции // Проблемы теории и истории изучения интеллигенции: поиск новых подходов. Иваново, 1994. С. 65-73.

Куманев В.А. 30-е годы в судьбах отечественной интеллигенции. М., 1991.

Куприянов В. И вечный старт…: рассказ о главном конструкторе ракетных двигателей А.М. Исаеве. М., 1988.

Лазарев Л. Коснувшийся неба. (Об А.А. Архангельском). М., 1983.

Лебина Н.Б. Повседневная жизнь советского города: нормы и аномалии, 1920-1930 годы. СПб., 1999.

Лебина Н.Б. Теневые стороны жизни советского города 20-30-х годов // Вопросы истории. 1994. № 2. С. 30-42.

Лейкина-Свирская В.Р. Интеллигенция в России во второй половине XIX века. М., 1971.

Лукашев А., Шаумян С, Щепров С. Мемуарная литература и историческая правда// Коммунист. 1959. № 11. С. 107-111.

Малкова Л.М. Журналы «ВАРНИТСО», «Фронт науки и техники» как источник изучения истории научно-технической интеллигенции (1928— 1933) // Проблемы теории и истории изучения интеллигенции: поиск новых подходов. Иваново, 1994. С. 59-64.

Мезенин Н.А. Металлург Грум-Гржимайло. М., 1977.

Митрофанова А.В. и др. Итоги и задачи изучения истории фабрик и заводов СССР // Вопросы истории. 1982. № 1. С. 3-17.

Московский А.С. Источниковедческий анализ мемуаров И.П. Бардина как исторического источника по изучению строительства Кузнецкого комбината (КМК) // Источники по истории освоения Сибири в советский период: Сб. науч. тр. Новосибирск, 1988. С. 23-43.

На корме времени. Интервью с ленинградцами 1930-х годов / сост. М. Витухновская и др. СПб., 2000.

Наумов В.П. Н.С. Хрущев и реабилитация жертв массовых репрессий // Вопросы истории. 1997. № 4. С. 19-35.

Наумов О.В. и др. Кадры руководителей, специалистов и обслуживающего персонала промышленных предприятий по данным профессиональной переписи 1918 года// История СССР. 1981. № 6. С. 92-108.

Новикова А.А. О государственном хранении личных архивов деятелей советского общества // Вопросы истории. 1971. № 8. С. 59-70.

Нормы и ценности повседневной жизни. Становление социалистического образа жизни в России, 1920-30-е годы / под ред. Т. Вихавайнена. СПб., 2000.

Озеров Ю.А. История и мемуары // История СССР. 1966. № 2. С. 236-237.

Осокина Е.А. За фасадом «сталинского изобилия». Распределение и рынок в снабжении населения в годы индустриализации, 1927-1941. М., 1998.

Осокина Е.А. Иерархия потребления. О жизни людей в условиях сталинского снабжения, 1928-1935 гг. М., 1993.

Осокина Е.А. Люди и власть в условиях кризиса снабжения, 1939— 1941 годы // Отечественная история. 1995. № 3. С. 16-32.

Очерки истории техники в России (1861-1917). М., 1975.,

Павел Аполлонович Велихов, ученый и человек / под ред. Н.А. Зензинова. М, 1994.

Паперный В. Культура Два. М., 1996.

Поздняев К.И. На стальной земле Магнитостроя: Книга о Борисе Ручьеве. М., 1982.

Пономарев А.Н. Конструктор С.В. Ильюшин. М., 1988.

Прокофьев В.И. Московское высшее техническое училище, 125 лет. М., 1955.

Рабочие и интеллигенция России в эпоху реформ и революции, 1861 — февраль 1917 / под ред. С.И. Потолова и др. СПб., 1997.

Развитие техники в СССР (1917-1977). М., 1978.

Рогачевская Л.С. История фабрик и заводов: Итоги и проблемы исследования // Вопросы истории. 1967. № 8. С. 155-163.

Рогачевская Л.С. Некоторые итоги изучения истории фабрик и заводов // Вопросы истории. 1963. № 3. С. 100-119.

Роговин В. Партия расстрелянных: В 2 т. М., 1997.

Роговин В. 1937. М., 1996.

Российские ученые и инженеры в эмиграции / под ред. В.П. Борисова и др. М., 1993.

Рябчиков Е.И. Становление ( А.Н. Туполев). М., 1978.

Саукке М.Б. Неизвестный Туполев. М., 1993.

Славентантор Д.Е. Человек, покорявший реки. Г.О. Графтио (1869-1949). Л., 1966.

Советское общество в воспоминаниях и дневниках: В 2 т. М., 1990.

Сталинское Политбюро в 30-е годы / под ред. О.В. Хлевнюка и др. М., 1995.

Старков Б.А. Дела и люди сталинского времени. СПб., 1995.

Стрельский Г.В. Мемуары как источник изучения истории Великого Октября на Украине. Киев, 1978.

Сувениров О.Ф. Военная коллегия Верховного суда СССР (1937-1939 гг.) // Вопросы истории. 1995. № 4. С. 137-146.

Театр ГУЛАГа: воспоминания, очерки / сост. М.М. Кораллов. М., 1995.

Туровская М. «Волга, Волга» и его время // Искусство кино. 1998. № 3. С. 59-64.

Ульяновская В.А. Формирование научной интеллигенции в СССР, 1917-1937. М., 1966.

Файнбойм И.Б. Борис Евгеньевич Веденеев / под ред. А.В. Винтера. М., 1956.

Файнбойм И.Б. Иван Гаврилович Александров. М., 1955.

Федюкин С.А. Борьба за перевоспитание старой технической интеллигенции в восстановительный период // История СССР. 1965. № 4. С. 106-120.

Федюкин С.А. Борьба с буржуазной идеологией в условиях перехода к НЭПу М., 1977.

Федюкин С.А. Великий Октябрь и интеллигенция. Из истории вовлечения старой интеллигенции в строительство социализма. М., 1972.

Федюкин С.А. Некоторые аспекты изучения истории советской интеллигенции // Вопросы истории. 1980. № 9. С. 17-31.

Федюкин С.А. Октябрьская революция и интеллигенция // История СССР. 1977. № 5. С. 69-88.

Федюкин С.А. Партия и интеллигенция. М., 1983.

Федюкин С.А. Советская власть и буржуазные специалисты. М., 1965.

Филиппов Н.Г. Научно-технические общества дореволюционной России // Вопросы истории. 1985. № 3. С. 31-45.

Флаксерман Ю.Н. Глеб Максимилианович Кржижановский. М., 1964.

Хавин А.Ф. Капитаны советской индустрии, 1926-1940 годы // Вопросы истории. 1966. № 5. С. 3-14.

Хлевнюк О.В. Политбюро. Механизмы политической власти в 1930-е годы. М., 1996.

Хлевнюк О.В. Сталин и Орджоникидзе. Конфликты в Политбюро в 30-е годы. М., 1993.

Хлевнюк О.В. 1937-й год: Противостояние. М., 1991.

Хлевнюк О.В. 1937-й: Сталин, НКВД и советское общество. М., 1992.

Хлевнюк О. В., Козлов В.А. Начинается с человека: человеческий фактор в социалистическом строительстве: итоги и уроки 30-х годов. М., 1988.

ЦГАНХ СССР: фонды личного происхождения. Путеводитель. М., 1987.

Чеканов А.А. Михаил Андреевич Шателен, 1866-1957. М., 1972.

Чернышев В.И. Из истории развития техники в первые годы советской власти (1917-1927). М., 1962.

Шателен М.А. Русские электротехники второй половины XIX века. М.; Л., 1949.

Шаттенберг С. Техника — политична. О новой, советской культуре инженера в 30-е годы // Нормы и ценности повседневной жизни. Становление социалистического образа жизни в России, 1920-1930-е годы / под ред. Т. Вихавайнена. СПб., 2000. С. 193-217.

Шошков Е.Н. Репрессированное Остехбюро. СПб., 1995.

Allen R. С. Film History. Theory and Practice. New York, 1985.

Anderson T. Why Stalinist Musicals? // Discourse. 1995. Vol. 17. P. 38-48.

Arendt H. Elemente und Ursprünge totalitarer Herrschaft. Munchen; Zurich, 1991.

Armytage W. H. G. A Social History of Engineering. London, 1961.

Azrael J. R. Managerial Power and Soviet Politics. Cambridge, Mass., 1966.

Bailes K. E. Alexej Gastev and the Soviet Controversy over Taylorism, 1918— 1924 // Soviet Studies. 1977. Vol. 29. No. 3. P. 373-394.

Bailes К.Е. Politics of Technology: Stalin and Technocratic Thinking among Soviet Engineers // American Historical Review. 1974. Vol. 79. No. 2. P. 445-469.

Bailes К.Е. Technology and Society under Lenin and Stalin. Origins of the Soviet Technical Intelligentsia, 1917-1941. Princeton, N.J., 1978.

Bailes К.Е. The American Connection: Ideology and the Transfer of American Technology to the Soviet Union, 1917-1941// Comparative Studies in Sociology and History. 1981. Vol. 23. P. 421-448.

Balzer H. D. Educating Engineers: Economic Politics and Technical Training in Tsarist Russia: Diss. University of Pennsylvania, 1980.

Balzer H. D. Engineers. The Rise and Decline of a Social Myth // Graham L. R. Science and the Soviet Social Order. Cambridge, Mass., 1990. P. 141-167.

Balzer H. D. The Engineering Profession in Tsarist Russia // Russia's Missing Middle Class. The Professions in Russian History / ed. H. D. Balzer. Armonk, N.Y.; London, 1996. P. 55-88.

Barber J. The Establishment of Intellectual Orthodoxy in the USSR, 1928-1934 // Past and Present. 1979. Vol. 83. P. 141-164.

Behring H. Fiktion und Wirklichkeit: Die Realitat des Films // Ge-schichtswerkstatt. 1989Jg. 17: Themenheft Film — Geschichte — Wirklichkeit. S.6-12.

Benvenuti F. Industry and Purge in the Donbass 1936-37 // Europe-Asia Studies. 1993. Vol. 45. No. 1. P. 57-78.

Bertaux D., Bertaux-Wiame I. Autobiographische Erinnerung und kollekti-ves Gedachtnis // Lebenserfahrung und kollektives Gedachtnis. Die Praxis der «Oral History» / hg. L. Niethammer. Frankfurt am Main, 1985. S. 146-165.

Beyrau D. Intelligenz und Dissenz. Die russischen Bildungsschichten in der Sowjetunion, 1917-1985. Gottingen, 1993.

Bilder schreiben Geschichte. Der Historiker im Kino / hg. M. Ferro. Berlin, 1991.

Blackwell W. L. The Beginnings of Russian Industrialization, 1800-1860. Princeton, N.J., 1968.

Bonnell V. E. Iconography of Power. Soviet Political Posters under Lenin and Stalin. Berkeley et al„ 1998.

Boym S. Common Places — Mythologies of Everyday Life in Russia. Cambridge, Mass., 1994.

Brooks J. Revolutionary Lives: Public Identities in Pravda during the 1920s // New Directions in Soviet History / ed. S. White. Cambridge et al, 1992. P. 27-40.

Brooks J. Russian Cinema and Public Discourse, 1900-1930 // Historical Journal of Film, Radio and Television. 1991. Vol. 11. P. 141-148.

Brooks J. Socialist Realism in «Pravda»: Read all about it! // Slavic Review. 1994. Vol. 53. No. 4. P. 973-991.

Brooks J. The Press and Its Message. Images of America in the 1920s and 1930s // Russia in the Era of NEP. Explorations in Soviet Society and Culture / ed. S. Fitzpatrick, A. Rabinovitch, R. Stites. Bloomington; Indianapolis, 1991. P. 231-252.

Busch R. Gladkov's Cement: The Making of a Soviet Classic // Slavic and East European Journal. 1978. Vol. 22. No. 3. P. 348-361.

Chartier R. Die unvollendete Vergangenheit. Geschichte und die Macht der Weltauslegung / aus dem Franz, von U. Raulff. Frankfurt am Main, 1992.

Chartier R. L'Histoire culturelle entre «linguistic turn» et retour au sujet // Wege zu einer neuen Kulturgeschichte / hg. H. Lehmann. Gottingen, 1995. S. 29-58.

Chlevnjuk O. V. Das Politburo. Mechanismen der Macht in der Sowjet-union der dreifiiger Jahre. Hamburg, 1998.

Cinnella E. Etat «proletarien» et science «bourgeoise»: Les specy pendant les premieres annees du pouvoir sovietique // Cahiers du monde russe et sovietique. 1991. Vol. 32. Nr. 4. P. 469-500.

Clark K. Engineers of Human Souls in an Age of Industrialization. Changing Cultural Models, 1929-1941 //Social Dimensions of Soviet Industrialization/ ed. W. G. Rosenberg, L. H. Siegelbaum. Bloomington; Indianapolis, 1993. P. 248-264.

Clark K. Little Heroes and Big Deeds: Literature Responds to the First Five Year Plan // Cultural Revolution in Russia, 1928-1931 / ed. S. Fitzpatrick. Indiana; Bloomington; London, 1978. P. 189-206.

Clark K. The Changing Image of Science and Technology in Soviet Literature // Science and the Soviet Social Order / ed. L. R. Graham. Harvard, 1990. P. 259-298.

Clark K. The Soviet Novel. History as Ritual. Chicago et al, 1985.

Clements В.Е. Bolshevik Women. Cambridge, 1997.

Colton T.J. Moscow. Governing the Socialist Metropolis. Cambridge, 1995.

Conquest R. The Great Terror. A Reassessment. New York; Oxford, 1990.

Conquest R. The Harvest of Sorrow. Soviet Collectivization and the Terror Famine. New York, 1986.

Cooper N. L. A Chapter in the History of Russian Autobiography: Childhood, Youth, and Maturity in Fonvizins «Chistoserdechnoe priznanie v delakh moikh i pomyshlenijakh» (A Sincere Avowal of my Deeds and Thoughts) // Slavic and East European Journal. 1996. Vol. 40. No. 4. P. 609-622.

Daniel U. «Kultur» und «Gesellschaft». Uberlegungen zum Gegenstandsbe-reich der Sozialgeschichte // Geschichte und Gesellschaft. 1993. Jg. 19. S. 69-99.

David-Fox M. What ist Cultural Revolution? // Russian Review. 1999. Vol. 58. No. 1. P. 181-201.

Davies S. Popular Opinion in Stalin's Russia. Terror, Propaganda, and Dissent, 1934-1941. Cambridge, 1997.

Der sowjetische Film, 1930-39, eine Dokumentation. 2 Bde. / hg. vom Verband des deutschen Filmclubs. Bad Ems, 1966.

DeWitt N. Education and Professional Employment in the USSR. Washington, 1961.

Die Jahre, weifi man nicht, wo man die heute hinsetzen soil. Faschismus Erfahrung im Ruhrgebiet / hg. L. Niethammer. Berlin; Bonn, 1986.

Die Sowjetunion im Zeichen des Stalinismus / hg. R. Maier, A. Peter. Koln, 1991.

Die Umwertung der sowjetischen Geschichte / hg. D. Geyer // Geschichte und Gesellschaft. Sonderheft 14. Gottingen, 1991.

Die ungewohnlichen Abenteuer des Dr. Marbuse im Lande der Bolschewiki. Das

Buch zur Filmreihe «Moskau-Berlin» / hg. O. Bulgakova. Berlin, 1995.

Dobrenko E. The Disaster of Middlebrow Taste, or, Who «Invented» Socialist Realism? // Socialist Realism without Shores / ed. T. Lahusen, E. Dobrenko. Durham; London, 1997. P. 135-164.

Dunham V. S. In Stalin's Time. Middleclass Values in Soviet Fiction. Cambridge, Mass., 1976.

Eakin P. J. Fictions in Autobiography. Studies in the Art of Self-Invention. Princeton, 1985.

Engineers as Writers. Growth of a Literature / ed. W. J. Miller. New York et al., 1953.

Enzensberger M. «We were born to turn a fairy tale into reality»: Grigorij Aleksandrov's «Svetlyj put'» // Stalinism and Soviet Cinema / ed. R. Taylor, D. Spring. London, 1993. P. 97-108.

Evans R. J. Fakten und Fiktionen. Uber die Grundlagen historischer Erkenntnis / aus dem Englischen von U. Speck. Frankfurt am Main, 1998.

Fainsod M. How Russia Is Ruled. Harvard, 1967.

Feature Films as History / ed. K. R. M. Short. London, 1981.

Ferro M. Der Film als «Gegenanalyse» der Gesellschaft // Schrift und Materie der Geschichte. Vorschlage zur systematischen Aneignung historischer Prozesse / hg. С Honegger. Frankfurt, 1977. S. 247-271.

Fitzpatrick S. Ascribing Class: The Construction of Social Identity in Soviet Russia //Journal of Modern History. 1993. Vol. 65. No. 4. P. 745-770.

Fitzpatrick S. Cultural Revolution as Class War // Fitzpatrick S. The Cultural Front. Power and Culture in Revolutionary Russia. Ithaca; London, 1992. P. 115-148.

Fitzpatrick S. Education and Social Mobility in the Soviet Union, 1921-1934. Cambridge; New York; Melbourne, 1979.

Fitzpatrick S. Everyday Stalinism. Ordinary Life in Extraordinary Times: Soviet Russia in the 1930s. Oxford, 1999.

Fitzpatrick S. Intelligentsia and Power. Client-Patron Relations in Stalin's Russia // Stalinismus vor dem zweiten Weltkrieg. Neue Wege der Forschung / hg. M. Hildermeier. Munchen, 1998. S. 35-54.

Fitzpatrick S. Lives under Fire. Autobiographical Narratives and Their Challenges in Stalin's Russia // De Russie et d'ailleurs. Feux croises sur l'histoi-re/dir. M. Godet. Paris, 1995. P. 225-232.

Fitzpatrick S. Signals from Below: Soviet Letters of Denunciation of the 1930s // Fitzpatrick S., Gellately R. Accusatory Practices. Denunciation in Modern European History, 1789-1989. Chicago, 1996. P. 85-120.

Fitzpatrick S. Stalin and the Making of a New Elite, 1928-1939 // Slavic Review. 1979. Vol. 38. P. 377-402.

Fitzpatrick S. Stalin's Peasants. Resistance and Survival in the Russian Village after Collectivization. Oxford, 1994.

Fitzpatrick S. Supplicants and Citizens: Public Letter-Writing in Soviet Russia in

the 1930s // Slavic Review. 1996. Vol. 55. No. 1. P. 78-105.

Fitzpatrick S. The Bolsheviks Dilemma: Class, Culture, and Politics in the Early Soviet Years // Slavic Review. 1988. Vol. 47. No. 4. P. 599-613.

Flor P. Die Sowjetunion im Zeichen der Weltwirtschaftskrise. Aufienhandel, Wirtschaftsbeziehungen und Industrialisierung, 1928-33. Berlin, 1995.

Foucault M.TechnologiendesSelbst//TechnologiendesSelbst/hg.H.-M.Luther et al. Frankfurt am Main, 1993. S. 24-62.

Geldern J., van. The Centre and the Periphery: Cultural and Social Geography in the Mass of the 1930s // New Directions in Soviet History / ed. S. White. Cambridge, 1992. P. 62-80.

Gershenkron A. Economic Backwardness in Historical Perspective. A Book of Essays. Cambridge, 1966.

Geschichte in Bildern. Von der Miniatur bis zum Film als historische Quelle / hg. I. Wilharm. Pfaffenweiler, 1995. Getty J. A. Samokritika Rituals in the Stalinist Central Committee, 1933-1938// The Russian Review. 1999. Vol. 58. No. 1. P. 49-70.

Ginzburg L. On Psychological Prose. Princeton, 1991.

Gouzevitch I., Gouzevitch D. Les contacts franco-russes dans le monde de l'enseignement superieur technique et de l'art de l'ingenieur // Cahiers du monde russe et sovietique. 1993. Vol. 34. Nr. 3. P. 345-368.

Graham L. R. Science and Philosophy in the Soviet Union. New York, 1966.

Graham L. R. Science and the Soviet Social Order. Cambridge, 1990.

Graham L. R. Science in Russia and the Soviet Union. A Short History. Cambridge, 1993.

Graham L. R. The Ghost of the Executed Engineer. Technology and the Fall of the Soviet Union. Cambridge, Mass.; London, 1993.

Graham L. R. The Soviet Academy of Sciences and the Communist Party, 1927-1932. Princeton, N.J., 1967.

Graham L. R. What Have We Learned about Science and Technology from the Russian Experience? Stanford, 1998.

Granick D. Der Rote Manager. Ein Blick hinter die Kulissen der russischen Wirtschaft. Dusseldorf, 1960.

Granick D. Soviet Metal-Fabricating and Economic Development. Practice vs. Policy. Madison et al., 1967.

Graziosi A. The Great Soviet Peasant War. Cambridge, 1996.

Graziosi A. «Visitors from the Other Times». Foreign Workers in the Prewar Piatiletki // Cahiers du monde russe et sovietique. 1988. Vol. 29. Nr. 2. P. 161 -180.

Greenwood J. T. The Designers: Their Design Bureaux and Aircraft // Russian Aviation and Air Power in the Twentieth Century / ed. R. Higham et al. London; Portland, 1998. P. 162-190.

Gunther H. Die kompensatorische Funktion der sozialistisch-realistischen Literatur der dreißiger Jahre // Stalinismus. Probleme der Sowjetgesellschaft zwischen Kollektivierung und Weltkrieg / hg. G. Erler, W. Sufi. Frankfurt am Main, 1982. S. 262-271

Gunther H. Education and Conversion: The Road to the New Man in the Totalitarian Bildungsroman // The Culture of the Stalin Period / ed. H. Gunther. London, 1990. P. 193-209.

Guroff G. The Legacy of Pre-Revolutionary Economic Education: St. Petersburg Polytechnic Institute // Russian Review. 1972. Vol. 31. P. 272-281.

Halbwachs M. Das Gedachtnis und seine sozialen Bedingungen. Berlin; Neuwied, 1966.

Halfin I. From Darkness to Light. Class, Consciousness, and Salvation in Revolutionary Russia. Pittsburgh, 2000.

Halfin I. From Darkness to Light: Student Communist Autobiography during NEP //Jahrbucher fur Geschichte Osteuropas. 1997. Jg. 45. H. 2. S. 210- 236.

Halfin I., Hellbeck J. Rethinking the Stalinist Subject: Stephen Kotkin's «Magnetic Mountain» and the State of Soviet Historical Studies // Jahrbucher fur Geschichte Osteuropas. 1996. Jg. 44. H. 3. S. 456-463.

Harris J. R. The Purging of Local Cliques in the Ural Regions, 1936-1937 // Stalinism. New Directions / ed. S. Fitzpatrick. London; New York, 2000. P. 262-285.

Hellbeck J. Fashioning the Stalinist Soul: The Diary of Stepan Podlubnyj (1931-1939) //Jahrbucher fur Geschichte Osteuropas. 1996. Jg. 44. H. 3. S. 344-373.

Hellbeck J. Self-Realization in the Stalinist System: Two Soviet Diaries of the 1930s // Stalinismus vor dem Zweiten Weltkrieg. Neue Wege der Forschung/hg. M. Hildermeier. Munchen, 1998. S. 275-290.

Hessler J. Cultured Trade: The Stalinist Turn towards Consumerism // Stalinism. New Directions / ed. S. Fitzpatrick. London; New York, 2000. P. 182-209.

Hetmeier M. Franzosische Arbeitermemoiren im 19. Jahrhundert. Zeugnisse einer anderen Kultur. Minister, 1996.

Hough J. F. The Soviet Prefects: The Local Party Organs in Industrial Decision-Making. Cambridge, Mass., 1969. How Life Writes the Book. Real Socialism and Socialist Realism in Stalin's Russia / ed. T. Lahusen. Ithaca; London, 1997.

Hunt L. Introduction: History, Culture, and Text // The New Cultural History / ed. L. Hunt. Berkeley et al, 1989. P. 1-22.

Hutton P. H. Die Geschichte der Mentalitaten. Eine andere Landkarte der Kulturgeschichte // Vom Umschreiben der Geschichte / hg. U. Raulff. Berlin, 1986. S. 103-131.

Jaeger F. Der Kulturbegriff im Werk Max Webers und seine Bedeutung fur eine moderne Kulturgeschichte // Geschichte und Gesellschaft. 1992. Jg. 18. S. 371-393.

Josephson R. R. Totalitarian Science and Technology. New Jersey, 1996.

Kahlenberg F. P. Spielfilm als historische Quelle? Das Beispiel «Andalusische Nachte» // Aus der Arbeit des Bundesarchiv: Beitrage zum Archivwesen, zur Quellenkunde und Zeitgeschichte. Boppard, 1977. S. 511-532.

Kenez P. Soviet Cinema in the Age of Stalin // Stalinism and Soviet Cinema / ed. R. Taylor, D. Spring. London, 1993. P. 54-68.

Kirstein T. Die Bedeutung von Durchfuhrungsentscheidungen in dem zentralistisch verfafiten Entscheidungssystem der Sowjetunion. Eine Analyse des stalinschen Entscheidungssystems am Beispiel des Aufbaus von Magnitogorsk (1928-1932). Berlin, 1984.

Kluge R. Der sowjetische Traum vom Fliegen. Analyseversuch eines gesellschaftlichen Phanomens. Munchen, 1997.

Kneen P. Soviet Scientists and the State. An Examination of the Social and Political Aspects of Science in the USSR. Birmingham, 1984.

Kocka J. Sozialgeschichte zwischen Strukturgeschichte und Erfahrungsgeschichte // Kocka J. Geschichte und Aufklarung, Aufsatze. Gottingen, 1989. S. 67-88.

Koenen G. Utopie der Sauberung. Was war der Kommunismus? Berlin, 1998.

Koenker D. P. Factory Tales: Narratives of Industrial Relations in the Transition to NEP // Russian Review. 1996. Vol. 55. No. 3. P. 384-411.

Kotkin S. Magnetic Mountain. Stalinism as Civilization. Berkeley, 1995.

Kotkin S. 1991 and the Russian Revolution: Sources, Conceptual Categories, Analytical Frameworks // The Journal of Modern History. 1998. Vol. 70. No. 2. P. 384-425.

Kuromiya H. Freedom and Terror in the Donbass. A Ukrainian-Russian Borderland, 1870s-1990s. Cambridge, 1998.

Kuromiya H. Soviet Memoirs as a Historical Source // A Researcher's Guide to Sources on Soviet Social History in the 1930s / ed. S. Fitzpatrick, L. Viola. Armonk, N.Y.; London, 1990. P. 233-254.

Kuromiya H. Stalin's Industrial Revolution. Politics and Workers, 1928-1932. Cambridge, Mass., 1988.

Lachmann R. Kultursemiotischer Prospekt // Memoria, Vergessen und Erinnern /hg. R. Lachmann, A. Haverkamp. Munchen, 1993. S. XVII-XXVII.

Lampert N. The Technical Intelligentsia and the Soviet State. New York, 1979.

Lampert N., Rittersporn G. T. Stalinism: Its Nature and Aftermath. Essays in Honour of Moshe Lewin. Armonk, N.Y., 1992.

Lary N. M. Dostoevsky and Soviet Film. Ithaca, 1986.

Leppmann W. Fedor Gladkov// Osteuropa. 1930-1931. S. 329-337.

Lewin M. The Making of the Soviet System: Essays in the Social History of Interwar Russia. New York, 1985.

Leyda J. KINO. A History of the Russian and Soviet Film. London, 1960.

Lohmann R. Der Stalinmythos. Studien zur Sozialgeschichte des Personenkults in der Sowjetunion (1929-1935). Minister, 1990.

Lorenz С Konstruktion der Vergangenheit. Eine Einfuhrung in die Geschichtstheorie. Koln u. a., 1997.

Maier R. Die Hausfrau als kul'turtreger im Sozialismus // Kultur im Stalinismus: Sowjetische Kultur und Kunst der 1930er bis l950er Jahre / hg. G.Gorzka. Bremen, 1994. S. 39-45.

Maier R. Die Stachanov-Bewegung 1935-1938. Der Stachanovismus als tragendes und verscharfendes Element der Stalinisierung der Sowjetischen Gesellschaft. Stuttgart, 1990.

Manning R. The Soviet Economic Crisis of 1936-1940 and the Great Purges // Stalinist Terror. New Perspectives / ed. J. A. Getty, R. Manning. Cambridge, 1993. P. 116-141.

Mayer W. Der Sowjetische Industrieroman // Osteuropa. 1954. S. 255-261.

McKay J. P. Pioneers for Profit. Foreign Entrepreneurship and Russian Industrialization, 1885-1913. Chicago; London, 1970.

McNeal R. H. Stalin. Man and Ruler. New York, 1988.

Morrissey S. Heralds of Revolution. Russian Students and the Mythologies of Radicalism. Oxford, 1998.

Neidhardt E «Kultur und Gesellschaft». Einige Anmerkungen zum Sonder-heft // Kultur und Gesellschaft / hg. E Neidhardt u. a. Opladen, 1986. S. 10-18.

Neufeldt I. Die Wissenschaftlich-technische Intelligenz in der Entwicklung der sowjetischen Gesellschaft. Die Auswirkung der theoretischen Umorientie-rung von einem egalitaren zu einem differenzierten Modell der sozialistischen Sozialstruktur auf die Ausbildung der wissenschaftlich-technischen Intelligenz der Sowjetunion (1925-1935). Berlin, 1979.

Nipperdey T. Die anthropologische Dimension der Geschichtswissen-schaft // Geschichte heute. Positionen, Tendenzen, Probleme / hg. G. Schulz. Gottingen, 1973. S. 225-255.

Nordlander D. J. Origins of a Gulag Capital: Magadan and Stalinist Control in the Early 1930s // Slavic Review. 1998. Vol. 57. No. 4. P 791-812.

O'Connor T E. The Engineer of Revolution. L. B. Krasin and the Bolsheviks, 1870-1926. Boulder; San Francisco; Oxford, 1992.

Panfilova A. M. The Status and Goals of Research into the History of Factories and Mills // Soviet Studies in History 1974. Vol. 1. P. 62-94.

Passerini L. Fascism in Popular Memory. The Cultural Experience of the Turin Working Class. Cambridge et al., 1987.

Past Imperfect. History According to the Movies / ed. M. С Carnes. New York, 1995.

Payne M. The Building of the Turkestano-Siberian Railroad and the Politics of Production during the Cultural Revolution, 1926-1931. Vol. 1: Diss. Chicago, 111., 1995.

Raphael L. Diskurse, Lebenswelten und Felder. Implizite Vorannahmen uber das soziale Handeln von Kulturproduzenten im 19. und 20. Jahrhundert // Kulturgeschichte Heute / hg. W. Hardtwig, H.-U. Wehler. Gottingen, 1996. S. 165-181.

Rassweiler A. D. The Generation of Power. The History of Dneprostroj. New York; Oxford, 1988.

Ratchford M. Circus of 1936: Ideology and Entertainment under the Big Top // Inside Soviet Film Satire. Laughter with a Lash / ed. A. Horton. Cambridge, 1993. P. 83-93.

Rieber A. The Rise of the Engineers in Russia // Cahiers du monde russe et sovietique. 1990. Vol. 31. Nr. 4. P. 539-568.

Rittersporn G. T Stalinist Simplifications and Soviet Complications. Social Tensions and Political Conflicts in the USSR, 1933-1953. Chur et al, 1991.

Rittersporn G. T The Omnipresent Conspiracy: On Soviet Imagery of Politics and Social Relations in the 1930s // Rittersporn G. T, Lampert N. Stalinism: Its Nature and Aftermath. Essays in Honour of Moshe Lewin. Armonk; New York, 1992. P. 101-120.

Rogger H. Amerikanizm and the Economic Development of Russia // Comparative Studies in Sociology and History. 1981. Vol. 23. P. 382-420.

Rosenberg W. G. Social and Cultural History of the Soviet Union: The Lenin and Stalin Years. New York; London, 1992.

Russia through Women's Eyes. Autobiographies from Tsarist Russia / ed. T W. Clyman, J. Vowles. New Haven, 1996.

Russian Aviation and Air Power in the Twentieth Century / ed. R. Higham et al. London; Portland, 1998.

Russian Housing in the Modern Age. Design and Social History / ed. W. С Brumfield, B. A. Ruble. Cambridge, 1993.

Sartorti R. «Weben ist das Glück furs ganze Land» // Stalinismus. Neue Forschungen und Konzepte / hg. S. Plaggenborg. Berlin, 1998. S. 267-292.

Schattenberg S. Die Frage nach den Tatern. Zur Neukonzeptionalisierung der Sowjetunionforschung am Beispiel von Ingenieuren der zwanziger und dreifiiger Jahre// Osteuropa. 2000. Jg. 6. S. 638-655.

Schattenberg S. Frauen bauen den Sozialismus. Ingenieurinnen in der Sowjetunion der dreißiger Jahre // Z — Zeitschrift fur Kultur- und Geisteswissen-schaften. 1995-1996. Jg. 10. S. 25-37.

Schattenberg S. «Uniformierte Schadlinge». Die alten technischen Spezia-listen und die Kulturrevolution in der Sowjetunion (1928-31) // Traverse. Zeitschrift fur Geschichte. Revue d'histoire. 2001. Jg. 8. H. 2. S. 85-95.

Schlogel K. Go East, oder Die zweite Entdeckung des Ostens. Berlin, 1995.

Schlogel K. Jenseits des Grofien Oktober. Das Laboratorium der Moderne. Petersburg 1909-1921. Berlin, 1988.

Schlogel K. Kommunalka — oder Kommunismus als Lebensform. Zu einer historischen Topographie der Sowjetunion // Historische Anthropologic, Kultur, Gesellschaft, Alltag. 1998. Jg. 6. H. 3. S. 329-346.

Schottler P. Sozialgeschichtliches Paradigma und historische Diskursanaly-se // Diskurstheorien und Literaturwissenschaft / hg. J. Fohrmann, H. Mtiller. Frankfurt am Main, 1988. S. 159-199.

Schottler P. Wer hat Angst vor dem «linguistic turn»? // Geschichte und Gesellschaft. 1997. Jg. 23. H. 1: Wege zur Kulturgeschichte. S. 134-151.

Schroder H.-H. Industrialisierung und Parteiburokratie in der Sowjetunion. Ein sozialgeschichtlicher Versuch iiber die Anfangsphase des Stalinismus (1928-1934) // Forschungen zur osteuropaischen Geschichte. Bd. 41. Berlin, 1988.

Schroder H.-H. Stalinismus «von unten»? Zur Diskussion um die gesell-schaftlichen Voraussetzungen politischer Herrschaft in der Phase der Vor-kriegsfunfjahrplane // Die Umwertung der sowjetischen Geschichte / hg. D. Geyer. Gottingen, 1991. S. 133-166.

Schultz K. S. Building the «Soviet Detroit»: The Construction of the Nizh-nij-Novgorod Automobile Factory, 1927-1932 // Slavic Review. 1990. Vol. 49. P. 200-212.

Schultz K. S. The American Factor in Soviet Industrialization, Fordism and the First Five-Year Plan, 1928-32: Diss. Ohio State University, 1992.

Schwiglewski K. Erzahlte Technik. Die literarische Selbstdarstellung des Ingenieurs seit dem 19. Jahrhundert. Koln; Weimar; Wien, 1995.

Self and Story in Russian History / ed. L. Engelstein, S. Sandler. Ithaca; New York, 2000.

Shearer D. R. Industry, State, and Society in Stalin's Russia, 1926-1934. Ithaca; London, 1996.

Sieder R. Sozialgeschichte auf dem Weg zu einer historischen Kulturwissen-schaft? // Geschichte und Gesellschaft. 1994. Jg. 20. H. 3. S. 445-468.

Siegelbaum L. H. Stachanovism and the Politics of Productivity in the USSR, 1935-1941. Cambridge, 1990.

Slater J. T. The Soviet Union // Slater J. T. Handbook of Soviet and East European Films and Filmmakers. New York et al., 1992. P. 1-68.

Social Dimensions of Soviet Industrialization / ed. W. G. Rosenberg, L. H. Siegelbaum. Bloomington; Indianapolis, 1993.

Socialist Realism without Shores / ed. T. Lahusen, E. Dobrenko. Durham; London 1997.

Solomon P., Jr. Criminal Justice and the Industrial Front // Social Dimensions of Soviet Industrialization / ed. W. G. Rosenberg, L. H. Siegelbaum. Bloomington; Indianapolis, 1993. P. 223-247.

Soziologie des Lebenslaufs / hg. M. Kohli. Darmstadt; Neuwied, 1978.

Spath M. Fach- und Standesvereinigungen russischer Ingenieure, 1900-1914. Forschungen zur osteuropaischen Geschichte / hg. H.-J. Torke. Berlin, 1984.

Stabile D. R. Veblen and the Political Economy of the Engineer: The Radical Thinker and Engineering Leaders Came to Technocratic Ideas at the Same Time // American Journal of Economy and Society 1986. Vol. 45. P. 41-52.

Stalinism and the Soviet Cinema / ed. R. Taylor, D. Spring. London; New York, 1993.

Stalinism. New Directions / ed. S. Fitzpatrick. London; New York, 2000.

Stalinismus. Neue Forschungen und Konzepte / hg. S. Plaggenborg. Berlin, 1998.

Stalinismus. Probleme der Sowjetgesellschaft zwischen Kollektivierung und Weltkrieg / hg. G. Erler, W. Sufi. Frankfurt am Main, 1982.

Stalinismus vor dem Zweiten Weltkrieg. Neue Wege der Forschung / hg. M. Hildermeier. Munchen, 1998.

Stalinist Terror. New Perspectives / ed. J. A. Getty, R. Manning. Cambridge, 1993.

Starobinski J. Der Stil der Autobiographic // Die Autobiographic Zu Form und Geschichte einer literarischen Gattung / hg. G. Niggl. Darmstadt, 1989. S. 200-213.

Starr F. S. Red and Hot. The Fate of Jazz in the Soviet Union, 1917-1980. Oxford, 1983.

Stites R. Revolutionary Dreams. Utopian Vision and Experimental Life in the Russian Revolution. New York, 1991.

Stites R. Russian Popular Culture. Entertainment and Society since 1900. Cambridge, 1994.

Sutton A. C. Western Technology and Soviet Economy Development, 1930-1945.

Stanford, 1971. Vol. 2. Taylor R. Ideology as Mass Entertainment: Boris Shumyatsky and Soviet Cinema in the 1930's // Inside the Film Factory. New Approaches to Russian and Soviet Cinema/ed. R. Taylor, I. Christie. London; New York, 1994. P. 194-216.

Taylor R. Singing on the Steppes for Stalin: Ivan Pyr'ev and the Kolkhoz Musical in Soviet Cinema// Slavic Review. 1999. Vol. 58. P. 143-159.

Taylor R. The Illusion of Happiness and the Happiness of Illusion: Grigorij Aleksandrov's The Circus // Slavic and East European Review 1996. Vol. 74. P. 601-620.

The Film Factory: Russian and Soviet Cinema in Documents, 1896-1939 / ed. R. Taylor, I. Christie. Cambridge, 1988.

The Historian and Film / ed. P. Smith. London; New York; Melbourne, 1978.

The Russian Intelligentsia / ed. R. Pipes. New York, 1961.

The Soviet Film Industry / ed. P. Babitsky, J. Rimberg. New York, 1955.

Thurston R. W. Fear and Belief in the USSR's «Great Terror»; Response to Arrest, 1935-1939 // Slavic Review. 1986. Vol. 45. P. 213-244.

Thurston R. W. Life and Terror in Stalin's Russia, 1934-1941. New Haven, 1996.

Thurston R. W. The Stakhanovite Movement: Background to the Great Terror on the Factories, 1935-1938 // Stalinist Terror. New Perspectives / ed. J. A. Getty, R. Manning. Cambridge, 1993. P. 142-160.

Timoshenko S. P. Engineering Education in Russia. New York; Toronto; London, 1959.

Timoshenko S. P. The Development of Engineering Education in Russia // Russian Review. 1956. Vol. 15. No. 3. P. 173-185.

Toews J. E. Intellectual History after the Linguistic Turn: The Autonomy of Meaning and the Irreducibility of Experience // American Historical Review 1987. Vol. 92. P. 879-907.

Tucker R. С Stalinism as Revolution from Above // Stalinism. Essays in Historical Interpretation. New York, 1977. P. 77-110.

Turovskaja M. Das Kino der totalitaren Epoche // Die ungewohnlichen Abenteuer des Dr. Marbuse im Lande der Bolschewiki. Das Buch zur Filmreihe «Moskau-Berlin» / hg. O. Bulgakova. Berlin, 1995. S. 235-243.

Turovskaja M. The 1930s and 1940s: Cinema in Context // Stalinism and Soviet Cinema / ed. R. Taylor, D. Spring. London; New York, 1993. P. 34-53.

Turovskaja M. The Strange Case of the Making of Volga, Volga // Inside Soviet Film Satire. Laughter with a Lash / ed. A. Horton. Cambridge, 1993. P. 77-93.

Ul'yanova G. Engineers in the Russian Empire // Professionen im modernen Osteuropa. Professions in Modern Eastern Europe / hg. С McClelland et al. Berlin, 1995. S. 335-366.

Vierhaus R. Die Rekonstruktion historischer Lebenswelten, Probleme moderner Kulturgeschichtsschreibung // Wege zu einer neuen Kulturgeschichte / hg. H. Lehmann. Gottingen, 1995. S. 7-28.

Viola L. Peasant Rebels under Stalin. Collectivization and the Culture of Peasant Resistance. New York; Oxford, 1996.

Volkov V. The Concept of kul'turnost': Notes on the Stalinist Civilizing Process // Stalinism. New Directions / ed. S. Fitzpatrick. London; New York, 2000. P. 210-230.

Wachtel A. B. The Battle for Childhood. Creation of a Russian Myth. Stanford, 1990.

Weiner D. R. Models of Nature. Ecology, Conservation, and Cultural Revolution in Soviet Russia. Bloomington; Indianapolis, 1988.

Werth N. Ein Staat gegen sein Volk. Gewalt, Unterdruckung und Terror in der Sowjetunion // Das Schwarzbuch des Kommunismus. Unterdruckung, Verbrechen und Terror / hg. S. Courtois et al. Zurich, 1998. S. 51-298.

Willeke S. Die Technokratiebewegung in Nordamerika und Deutschland zwischen den Weltkriegen: eine vergleichende Analyse. Frankfurt am Main u. a., 1995.

Winter H. Der Aussagewert von Selbstbiographien. Zum Status autobiographischer Urteile. Heidelberg, 1985.

Youngblood D.J. Soviet Cinema in the Silent Era, 1918-1935. Austin, 1991.

Youngblood D. J. The Fate of Soviet Popular Cinema during the Stalin Revolution // Russian Review. 1991. Vol. 50. No. 2. P. 148-162.

Zelnik R. Law and Disorder on the Narova River. The Kreenholm Strike of 1872. Berkeley, 1995.

Zelnik R. Russian Bebels: An Introduction to the Memoirs of the Russian Workers Semen Kanatchikov and Matvej Fisher. Part 2 // Russian Review. 1976. Vol. 35. No. 4. P. 417-447.

Краткие биографии 14 инженеров[19]

Богдан Валентина Алексеевна, урожд. Иванова (р. 1911, в последние годы жила в Англии). Родилась в буржуазной и религиозной семье в г. Кропоткин (быв. хут. Романовский, Краснодарский край); отец железнодорожник; четверо братьев и сестер. В 1929 окончила школу, в 1929-1934 училась в Краснодарском институте пищевой промышленности. В 1934-1935 ассистент на кафедре машиноведения, в 1935 инженер Ростовского комбайнового завода, в 1936-1942 конструктор, затем главный инженер Ростовского мукомольного комбината. В 1939 вступила в партию. В 1942 бежала на Запад. Воспоминания: «Студенты первой пятилетки», опубликованы в 1973 в Буэнос-Айресе; «Мимикрия в СССР. Воспоминания инженера, 1935-1942 годы, Ростов-на-Дону», вышли в 1986 во Франкфурте-на-Майне.

Ваньят Людмила Сергеевна, урожд. Криц (р. 1919). Отец инженер Китайско-Восточной железной дороги, мать педагог; одна сестра. Выросла неподалеку от границы с Китаем, в Чите, воспитывалась в соответствии с гуманистическими идеалами. В 1936 окончила школу, поступила в Московский институт инженеров транспорта. В 1937 ее отец был расстрелян. В 1940 бросила учебу. Воспоминания: интервью, данное автору в марте 1994 в Москве.

Гайлит Андрей Андреевич (р. 1905). Родился в интеллигентной латышской семье; отец техник, рано умер; мать медсестра; один брат. Безоблачное детство провел в Гатчине под Петербургом. В 1920 вступил в комсомол, был делегатом на пленуме Гатчинского укома, занимался комсомольской работой, в 1924 окончил школу в Петрограде. В 1924-1929 учился в Ленинградском технологическом институте, был членом студенческого совета, делегатом на съезде профсоюза работников химической промышленности, ездил во Францию. С 1928 работал в алюминиевой промышленности: в Волхове, в НИИ в Днепропетровске, в конце 1930-х гг. возглавил Волховский алюминиевый завод, сотрудничал с французскими фирмами; в 1938 стал жертвой кампании против инженеров, в 1951 был понижен в должности. Воспоминания: «Хроника одной жизни, почти полностью посвященной комсомолу, партии и алюминиевой промышленности» (1980), хранятся в РГАЭ (Ф. 332. Оп. 1.Д. 103).

Иваненко Таисия Александровна, урожд. Васильева (1913-2011). Отец инженер и директор Гатчинской электростанции; одна сестра. Детство было благополучное. В 1920-1928 училась в школе, затем 2 года на рабфаке. В 1930 ее как дочь «спеца» не приняли в институт; за год получила инженерное образование на частных курсах, организованных ее отцом и другими инженерами. С 1931 инженер в конструкторском бюро «Лакокраспроект», с 1935 конструктор в механико-математическом институте. Отец в 1937 был расстрелян. Воспоминания: интервью, данные автору в сентябре 1993 и марте 2000 в Петербурге.

Кожевникова Тамара Борисовна, урожд. Оденова (р. 1917). Отец врач из Кахетии; братьев и сестер нет; семья жила в Одессе, Батуми, Кюрдамире, Баку. Окончила школу-семилетку. В 1931 вступила в комсомол. В 1931 училась в нефтяном техникуме в Баку, в 1932 на подготовительных курсах Бакинского политехнического института, в 1933 в Московском энергетическом институте, в 1934-1940 в Московской военно-воздушной академии им. Жуковского. С 1940 инженер авиационной эскадрильи; прошла всю войну до Берлина. В 1942 вступила в партию. Воспоминания: «Горы уходят в небо», опубликованы в совместной с летчицей М.Л. Попович книге «Жизнь — вечный взлет» в 1978 в Москве.

Лаврененко Константин Дмитриевич (р. 1908). Родился в семье учителя сельской школы под Киевом; один брат. Окончил школу-семилетку, учился в профшколе при Днепропетровском металлургическом заводе, приобрел специальность слесаря-разметчика, был секретарем комитета комсомола. В 1931 окончил Киевский политехнический институт, работал на электростанции в Березниках, затем на других электростанциях. Его невеста была сослана и умерла в ссылке. В 1938 занял должность в Главном управлении энергетики, после войны стал заместителем министра энергетики и электрификации. Воспоминания: «Так было», «Исповедь энергетика», «Электричество и люди» — все с подзаголовком «Документальное повествование», написаны, по всей видимости, в 1980-е гг., хранятся в РГАЭ (Ф. 9592. Оп. 1. Д. 404).

Логинов Леонид Игнатьевич (р. 1902). Родился в г. Вязники Владимирской губ.; отец был торговым служащим и весьма начитанным атеистом, рано умер; мать работала надомницей и на фабрике; двое братьев. Окончил четыре класса школы, был рассыльным, подсобным рабочим на фабрике. В 1918 ушел в Красную армию; в 1919 вступил в партию; в 1923 демобилизовался. В 1924 учился на юридическом факультете Саратовского университета, был секретарем по студенческим делам, в 1925-1926 работал пропагандистом в деревне. В 1926-1929 учился в Ленинградском политехническом институте. С 1930 заместитель директора треста «Гослаборснабжение», ездил в командировки во Францию, Англию, в 1936-1937 в США. В 1938 исключен из партии, арестован, в 1945 вышел на свободу, в 1951 выслан из Москвы, в 1953 реабилитирован. Воспоминания: «Записки одного инженера» (1966-1967), хранятся в РГАЭ (Ф. 9592. Оп. 1. Д. 350).

Малиованов Даниил Исаакович (р. 1911). Родился в Елизаветграде (позднее Кировоград); отец бухгалтер, мать домохозяйка; братьев и сестер нет. В 1926 окончил школусемилетку, до 1929 учился в профтехучилище, вступил в комсомол и в партию. В 1929 учился на рабфаке, в 1930 как «профтысячник» был направлен на учебу в горный институт в Сталино, в 1935-1937 учился в аспирантуре. С 1937 работал на руководящих должностях в угольной промышленности, в том числе в Донбассе. Воспоминания: интервью, данное автору в сентябре 1997 в Москве.

Поздняк Никита Захарович (1906-1982). Родился в с. Агайманы (позднее Фрунзе) близ г. Каховка в Херсонской губ.; отец кровельщик и революционер; четверо братьев. В 12 лет остался круглым сиротой, окончил четыре класса школы. Участвовал в Гражданской войне, был в плену, бежал, двое его братьев погибли. В 1917-1924 батрачил, в 1924 вступил в комсомол, в 1925 был в трудовой школе для беспризорников, в 1926-1927 занимался комсомольской работой. В 1927 вступил в партию. В 1927-1929 учился на рабфаке, в 1929-1934 в Московской горной академии, затем в Московском институте цветных металлов и золота. Работал в Государственном институте проектирования предприятий цветной металлургии. Воспоминания: «Воспоминания и записки инженера. От Каховского батрака до диплома ученого» (1967), хранятся в РГАЭ (Ф. 372. Оп. 1. Д. 34).

Розанов Герман Васильевич (р. 1915, живет в Москве). Отец юрист, мать педагог, работала делопроизводителем; братьев и сестер нет. Получил семилетнее среднее образование — сначала занимался с домашними учителями, затем до 1929 посещал экспериментальную школу, вступил в комсомол. В 1929 его как сына служащего не приняли в институт. Работал учителем, учеником токаря на Уральской железной дороге. В 1931 поступил на вечернее отделение саратовского технического института, в 1932 продолжил учебу в Московском институте механизации сельского хозяйства им. Калинина. В 1933 был исключен из института, поступил на химический факультет МГУ В 1935 снова был исключен, но сумел восстановиться. Закончил учебу в 1938. С 1938 работал инженером на Саратовском авиационном заводе. В 1943 вступил в партию. Воспоминания: интервью, данное автору в сентябре 1996 в Москве.

Федорова Татьяна Викторовна (1915-2011). Родилась в Москве; брат и сестра; отец рано умер; в Гражданскую войну семья бежала на Дон; мать работала в больнице, зарабатывала мало. По возвращении в Москву Федорова окончила школу-семилетку, в 1925 вступила в пионеры, в 1931 в комсомол. В 1931-1932 училась в ФЗУ Начала работать такелажницей на заводе «Каучук», с 1932 работница, затем бригадир Метростроя; в 1937 вступила в партию. В 1937-1941 училась в Московском институте инженеров транспорта, с 1941 инженер Метростроя. Воспоминания: «Наверху — Москва», опубликованы в Москве в 1981 в сборнике «Дни и годы Метростроя» и отдельным изданием.

Федосеев Анатолий Павлович (р. 1902). Родился в Петербурге; отец инженер; брат и сестра. Провел беззаботное детство в провинции. Окончил школу в 1927. С 1928 по 1930 не мог поступить в институт, будучи сыном «спеца», перебивался случайными заработками. В 1930 вступил в комсомол. В 1931-1936 учился в Ленинградском электротехническом институте. С 1936 работал на ленинградском заводе «Светлана», занимался разработкой ламп и генераторов; в 1938-1940 был в командировке в США. В 1971 бежал на Запад. Воспоминания: «Западня. Человек и социализм», опубликованы в 1976 во Франкфурте-на-Майне.

Чалых Евгений Федорович (р. 1901). Родился в крестьянской семье в г. Перовск (Туркестан); родители неграмотные; братьев и сестер нет. В 1909-1915 посещал церковноприходскую школу, до 1919 — учительскую семинарию в Ташкенте; работал конторским служащим и учителем; в 1920 служил в армии, занимался ликбезом; в 1920-1922 учился на агронома в Томском университете; в 1922-1929 учился в Ленинградском политехническом институте. Работал в алюминиевой, угольной и электродной промышленности. В 1930 начальник цеха на заводе «Электроугли» в Кудиново, в 1933 переведен в Днепропетровск, в 1934 в Челябинск, в 1940 в Москву. Ездил в командировки во Францию и Германию, в 1936 — в США. В 1938 стал жертвой кампании против инженеров. Воспоминания: «Записки советского инженера, опубликованы в 1996 в Москве.

Яковлев Александр Сергеевич (1906-1989). Отец начальник транспортного отдела фирмы «Нобель» в Москве; брат и сестра. В 1914-1922 учился в гимназии; был авиаконструктором-любителем, в 1923 и 1924 его модели планеров участвовали в соревнованиях планеристов в Крыму; в 1924-1926 работал подсобным рабочим и мотористом на московском аэродроме. Член партии. В 1927-1931 учился в Московской военно-воздушной академии им. Жуковского. С 1931 инженер авиационного завода им. Менжинского, создал собственную конструкторскую группу, посещал авиационные заводы в Англии, Италии, Франции. С 1938 личный советник Сталина; в 1939 и 1940 в составе официальных правительственных делегаций посетил Германию; в 1940-1948 заместитель наркома авиационной промышленности. Воспоминания: «Цель жизни. Записки авиаконструктора», опубликованы в 1966 в Москве.

Комментарии

1

Молотов В.М. О подготовке новых специалистов. М.; Л., 1928. С. 62.

2

По поводу концепции нового человека, который сочетает физический труд с интеллектуальным развитием и классовым сознанием и тем самым осуществляет социалистическую утопию, см. также: Halfin I. From Darkness to Light. Class, Consciousness, and Salvation in Revolutionary Russia. Pittsburgh, 2000.

3

Емельянов В.С. О времени, о товарищах, о себе. М., 1968. С. 7.

4

О советском инженере // Правда. 1934. 30 марта.

5

КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. Кн. 2. М., 1953. С. 518.

6

Fitzpatrick S. Education and Social Mobility in the Soviet Union, 1921 — 1934. Cambridge; New York; Melbourne, 1979. P. 186; Bailes К.Е. Technology and Society under Lenin and Stalin. Origins of the Soviet Technical Intelligentsia, 1917-1941. Princeton, N.J., 1978. P. 200.

7

КПСС в резолюциях… Кн. 2. С. 404.

8

См. также: Schattenberg S. Frauen bauen den Sozialismus. Ingenieurinnen in der Sowjetunion der dreißiger Jahre // Z — Zeitschrift für Kultur- und Geisteswissenschaften. 1995-1996. Jg. 10. S. 25-37.

9

ГАРФ.Ф.5515.0п. 13.Д. 10.

10

Большая советская энциклопедия. Т. 25. М., 1932. Стб. 259-260.

11

Араловец Н. Женский труд в промышленности СССР М., 1954. С. 83.

12

Правда. 1928. 28 марта.

13

DeWitt N. Education and Professional Employment in the USSR. Washington, 1961; Azrael J. R. Managerial Power and Soviet Politics. Cambridge, Mass., 1966; Granick D. Soviet Metal-Fabricating and Economic Development. Practice vs. Policy. Madison et al., 1967; Graham L. R. The Soviet Academy of Sciences and the Communist Party, 1927-1932. Princeton, N.J., 1967.

14

Lampert N. The Technical Intelligentsia and the Soviet State. New York, 1979; Barber J. The Establishment of Intellectual Orthodoxy in the USSR, 1928- 1934 // Past and Present. 1979. Vol. 83. P. 141-164; Bailes К.Е. Technology and Society under Lenin and Stalin; Neufeldt I. Die Wissenschaftlich-technische Intelligenz in der Entwicklung der sowjetischen Gesellschaft. Die Auswirkung der theoretischen Umorientierung von einem egalitaren zu einem differenzierten Modell der sozialistischen Sozialstruktur auf die Ausbildung der wissenschaftlich-technischen Intelligenz der Sowjetunion (1925-1935). Berlin, 1979; Schro der H.-H. Industrialisierung und Parteiburokratie in der Sowjetunion. Ein sozialgeschichtlicher Versuch liber die Anfangsphase des Stalinismus (1928-1934) // Forschungen zur osteuropaischen Geschichte. Bd. 41. Berlin, 1988; Kuromiya H. Stalin's Industrial Revolution. Politics and Workers, 1928-1932. Cambridge, Mass., 1988. Эти работы появились, очевидно, как реакция на начинавшуюся в хрущевское время в Советском Союзе дискуссию о формировании технической элиты. Здесь историки сосредоточились прежде всего на доказательстве тезиса, что, с одной стороны, новые кадры были выходцами из рабочего класса, а с другой — советское правительство прилагало большие усилия, дабы вовлечь старых инженеров в процесс социалистического строительства. Ср.: Ким М.П. и др. Советская интеллигенция. История формирования и роста, 1917-1965 гг. М, 1968; Дробижев В.З. Роль рабочего класса СССР в формировании кадров социалистической промышленности (1917-1936) // История СССР. 1965. № 4. С. 55-75; Батарина А. Индустриализация страны — великий подвиг рабочего класса, всего советского народа. Днепропетровск, 1969; Федюкин С.А. Борьба за перевоспитание старой технической интеллигенции в восстановительный период // История СССР. 1965. № 4. С. 106-120; Генкина Э.Б. О ленинских методах вовлечения интеллигенции в социалистическое строительство // Вопросы истории. 1965. № 4. С. 21-42.

15

Fitzpatrick S. Education and Social Mobility in the Soviet Union; Idem. Stalin and the Making of a New Elite, 1928-1939 // Slavic Review. 1979. Vol. 38. P. 377-402.

16

Balzer H. D. Engineers. The Rise and Decline of a Social Myth // Gra ham L. R. Science and the Soviet Social Order. Cambridge, Mass., 1990. P. 141- 167; Beyrau D. Intelligenz und Dissenz. Die russischen Bildungsschichten in der Sowjetunion, 1917-1985. Gottingen, 1993.

17

См. об этом: Hough J. E The Soviet Prefects: The Local Party Organs in Industrial Decision-Making. Cambridge, Mass., 1969.

18

По поводу упрека, что структурная история пренебрегает «внутренней стороной», см.: Nipperdey T Die anthropologische Dimension der Geschichtswissenschaft // Geschichte heute. Positionen, Tendenzen, Probleme / hg. G. Schulz. Gottingen, 1973. S. 225-255.

19

См. также: Schlogel К. Kommunalka — oder Kommunismus als Lebensform. Zu einer historischen Topographie der Sowjetunion // Historische Anthropologic, Kultur, Gesellschaft, Alltag. 1998. Jg. 6. H. 3. S. 340; Sieder R. Sozialgeschichte auf dem Weg zu einer historischen Kulturwissenschaft? // Geschichte und Gesellschaft. 1994. Jg. 20. H. 3. S. 445-468; Hutton P. H. Die Geschichte der Mentalitaten. Eine andere Landkarte der Kulturgeschichte // Vom Umschreiben der Geschichte/hg. U. Raulff. Berlin, 1986. S. 103-131; Kocka J. Sozialgeschichte zwischen Strukturgeschichte und Erfahrungsgeschichte // Kocka J. Geschichte und Aufklarung, Aufsatze. Gottingen, 1989. S. 67-88.

20

По поводу обращения с историческими объектами в новой культурной истории см. прежде всего: Daniel U. «Kultur» und «Gesellschaft». Uberlegungen zum Gegenstandsbereich der Sozialgeschichte // Geschichte und Gesellschaft. 1993. Jg. 19. S. 72; Raphael L. Diskurse, Lebenswelten und Felder. Implizite Vorannahmen uber das soziale Handeln von Kulturproduzenten im 19. und 20. Jahrhundert // Kulturgeschichte Heute / hg. W. Hardtwig, H.-U. Wehler. Gottingen, 1996. S. 165-181.

21

Vierhaus R. Die Rekonstruktion historischer Lebenswelten, Probleme moderner Kulturgeschichtsschreibung // Wege zu einer neuen Kulturgeschichte/ hg. H. Lehmann. Gottingen, 1995. S. 14.

22

См. также: Jaeger F. Der Kulturbegriff im Werk Max Webers und seine Bedeutung fur eine moderne Kulturgeschichte // Geschichte und Gesellschaft. 1992. Jg. 18. S. 371-393; Hunt L. Introduction: History, Culture, and Text //The New Cultural History / ed. L. Hunt. Berkeley et al., 1989. P. 1-22.

23

Neidhardt F. «Kultur und Gesellschaft». Einige Anmerkungen zum Sonderheft // Kultur und Gesellschaft / hg. F Neidhardt u. a. Opladen, 1986. S. 11.

24

См. об этом: Foucault M. Technologien des Selbst // Technologien des Selbst / hg. H.-M. Luther et al. Frankfurt am Main, 1993. S. 24-62.

25

О повороте к историографии «снизу» см. также: Die Umwertung der sowjetischen Geschichte / hg. D. Geyer // Geschichte und Gesellschaft. Sonderheft 14. Gottingen, 1991.

26

Fitzpatrick S. Education and Social Mobility in the Soviet Union. P. 249.

27

Dunham V. S. In Stalin's Time. Middleclass Values in Soviet Fiction. Cambridge, Mass., 1976.

28

В то время как первые западные работы постсоветской эпохи использовали не только новые архивные материалы, но и взяли на вооружение новые подходы, первые новые российские работы о технической интеллигенции 1930-х гг. часто повторяли азы того, что давно придумали на Западе. См.: Кислицын С.А. Шахтинское дело. Начало сталинских репрессий против научно-технической интеллигенции в СССР. Ростов н/Д., 1993; Он же. Эволюция и поражение большевистской элиты. Ростов н/Д., 1995; Малкова Л.М. Журналы «ВАРНИТСО», «Фронт науки и техники» как источник изучения истории научно-технической интеллигенции (1928-1933) // Проблемы теории и истории изучения интеллигенции: поиск новых подходов. Иваново, 1994. С. 59-64; Горинов М.М. Советская история 1920-30-х годов: от мифов к реальности // Исторические исследования в России. Тенденции последних лет / под ред. Г.А. Бордюгова. М., 1996. С. 239-277; Без ретуши: страницы советской истории в фотографиях, документах, воспоминаниях: В 2 т. / сост. М.П. Ирошников и др. Л., 1991; Куманев В.А. 30-е годы в судьбах отечественной интеллигенции. М., 1991. Технических специалистов почтили изданием биографической энциклопедии инженеров Санкт-Петербурга, за которой должен последовать второй том об инженерах Москвы. Хотя книга впечатляет объемом, она создана по результатам на удивление плохо проведенных исследований и далеко не полна. См.: Мелуа А.И. Инженеры Санкт-Петербурга. Биографическая международная энциклопедия «Гуманистика». СПб.; М., 1996. На этом фоне следует особо выделить работы Олега Хлевнюка, дающие совершенно новое представление о функционировании высших партийных органов: Хлевнюк О.В. Сталин и Орджоникидзе. Конфликты в Политбюро в 30-е годы. М., 1993; Он же. Политбюро. Механизмы политической власти в 1930-е годы. М., 1996. Между тем и в России появились первые работы, посвященные повседневности и сосредоточивающие внимание на индивидууме: Осокина Е.А. Иерархия потребления. О жизни людей в условиях сталинского снабжения, 1928-1935 гг. М., 1993; Лебина Н.Б. Повседневная жизнь советского города: нормы и аномалии, 1920-1930 годы. СПб., 1999; Она же. Теневые стороны жизни советского города 20-30-х годов // Вопросы истории. 1994. № 2. С. 30-42. См. также: Нормы и ценности повседневной жизни. Становление социалистического образа жизни в России, 1920-30-е годы / под ред. Т. Вихавайнена. СПб., 2000.

29

Kotkin S. Magnetic Mountain. Stalinism as Civilization. Berkeley, 1995. P. 22. Работа Коткина стоит также в одном ряду с работами других авторов, которые рассматривали отдельные феномены советской истории, прощаясь тем самым с глобальными социально-историческими вопросами. Они пытались выйти за рамки идеологий и предрассудков и выявить сущность Советского государства в более мелких структурах. См.: Rassweiler A. D. The Generation of Power. The History of Dneprostroj. New York; Oxford, 1988; Schultz K. S. Building the «Soviet Detroit»: The Construction of the Nizhnij- Novgorod Automobile Factory, 1927-1932 // Slavic Review. 1990. Vol. 49. P. 200-212; Payne M. The Building of the Turkestano-Siberian Railroad and the Politics of Production during the Cultural Revolution, 1926-1931. Vol. 1: Diss. Chicago, 111., 1995; Maier R. Die Stachanov-Bewegung 1935-1938. Der Stachanovismus als tragendes und verscharfendes Element der Stalinisierung der Sowjetischen Gesellschaft. Stuttgart, 1990; Shearer D. R. Industry, State, and Society in Stalin's Russia, 1926-1934. Ithaca; London, 1996; Kuromiya H. Freedom and Terror in the Donbass. A Ukrainian-Russian Borderland, 1870s-1990s. Cambridge, 1998.

30

Halfin I., Hellbeck J. Rethinking the Stalinist Subject: Stephen Kotkin's «Magnetic Mountain» and the State of Soviet Historical Studies //Jahrbucher für Geschichte Osteuropas. 1996. Jg. 44. H. 3. S. 459.

31

Hellbeck J. Self-Realization in the Stalinist System: Two Soviet Diaries of the 1930s // Stalinismus vor dem Zweiten Weltkrieg. Neue Wege der Forschung / hg. M. Hildermeier. Munchen, 1998. S. 284; Idem. Fashioning the Stalinist Soul: The Diary of Stepan Podlubnyj (1931-1939) // Jahrbucher fur Geschichte Osteuropas. 1996. Jg. 44. H. 3. S. 371.

32

О недопустимости преуменьшения роли смысловых сфер и социальных практик см.: Chartier R. L'Histoire culturelle entre «linguistic turn» et retour au sujet // Wege zu einer neuen Kulturgeschichte. S. 43; Toews J. E. Intellectual History after the Linguistic Turn: The Autonomy of Meaning and the Irreducibility of Experience // American Historical Review. 1987. Vol. 92. P. 879-907.

33

Graham L. R. What Have We Learned about Science and Technology from the Russian Experience? Stanford, 1998.

34

Список всех профессий, представители которых сокращенно именовались «ИТР», см.: ГА Р Ф.Ф. 5548. Оп. 13. Д. 3. Л. 31-31 об.

35

Scott J. Behind the Urals. An American Worker in Russia's City of Steel / ed. S. Kotkin. Bloomington; Indianapolis, 1989; An American Engineer in Stalin's Russia. The Memoirs of Zara Witkin, 1932-1934 / ed. M. Gelb. Berkeley; Los Angeles; Oxford, 1991.

36

Graham L. R. The Ghost of the Executed Engineer. Technology and the Fall of the Soviet Union. Cambridge, Mass.; London, 1993.

37

Intimacy and Terror. Soviet Diaries from the 1930s / ed. V. Garros, N. Korenevskaya, T. Lahusen. New York, 1995.

38

Tagebuch aus Moskau, 1931-1939 / hg. J. Hellbeck. Munchen, 1996.

39

Kerneck В. Die starke Seite RuBlands. Frauenportraits aus einem Land im Aufbruch. Munchen, 1994; In the Shadow of Revolution: Life Stories of Russian Women from 1917 to the Second World War / ed. S. Fitzpatrick, Yu. Slezkine. Princeton, 2000.

40

Kuromiya H. Soviet Memoirs as a Historical Source // A Researcher's Guide to Sources on Soviet Social History in the 1930s / ed. S. Fitzpatrick, L. Viola. Armonk, N.Y.; London, 1990. P. 233-254; Halfin I. From Darkness to Light: Student Communist Autobiography during NEP // Jahrbucher fur Geschichte Osteuropas. 1997. Jg. 45. H. 2. S. 210-236; Fitzpatrick S. Lives under Fire. Autobiographical Narratives and Their Challenges in Stalin's Russia // De Russie et d'ailleurs. Feux croises sur l'histoire / dir. M. Godet. Paris, 1995. P. 225- 232; Hellbeck J. Self-Realization in the Stalinist System: Two Soviet Diaries of the 1930s // Stalinismus vor dem Zweiten Weltkrieg. Neue Wege der Forschung / hg. M. Hildermeier. Munchen, 1998. S. 275-290; Self and Story in Russian Histo ry / ed. L. Engelstein, S. Sandler. Ithaca; New York, 2000.

41

Лукашев А., Шаумян С, Щепров С. Мемуарная литература и историческая правда // Коммунист. 1959. № 11. С. 107-111; Черноморский М.Н. Мемуары как источник по истории советского общества // Вопросы истории. I960. № 12; Иванов Ю.А. Вопросы источниковедческой критики: Воспоминания работников современной промышленности // Из истории рабочего класса в Кузбассе. Кемерово, 1966. С. 109-129; Озеров Ю.А. История и мемуары // История СССР. 1966. № 2. С. 236-237; Ключник Л.И. О мемуарной литературе// Вопросы истории КПСС. 1966. № 2; Стрельский Г.В. Мемуары как источник изучения истории Великого Октября на Украине. Киев, 1978.

42

См.: Горький М. История фабрик и заводов // Собр. соч.: В 30 т. М., 1953. Т. 26. С. 141-146; А.М. Горький и создание истории фабрик и заводов: Сб. документов / сост. Л.М. Зак, С.С. Зимина. М., 1959; Рогачевская Л.С. Некоторые итоги изучения истории фабрик и заводов // Вопросы истории. 1963. № 3. С. 100-119; Она же. История фабрик и заводов: Итоги и проблемы исследования // Вопросы истории. 1967. № 8. С. 155-163; Panfilova A. M. The Status and Goals of Research into the History of Factories and Mills // Soviet Studies in History. 1974. Vol. 1. P. 62-94; Митрофанова А.В. и др. Итоги и задачи изучения истории фабрик и заводов СССР // Вопросы истории. 1982. № 1. С. 3-17. Собранные документы, интервью и рукописи в настоящее время хранятся в ГА РФ в Москве (Ф. 7952) и, сгруппированные по отраслям промышленности, описаны в 10 описях.

43

См., напр.: Ильин Я.Н. Люди сталинградского тракторного завода им. Ф. Дзержинского. М., 1933; Завьялов С. История Ижорского завода. М., 1934; Люди на Уралмаше. Свердловск, 1934; Были горы Высокой. Рассказы рабочих Высокогорского железного рудника о старой и новой жизни. М., 1935; Люди и сталь. Рассказы знатных людей «Красного Октября». Сталинград, 1935; Федорович В. История фабрики «Красный Перекоп», 1918-1933. М., 1935; О лучших людях Луганского паровозостроительного завода: Сб. статей. Луганск, 1935; Косарев А. Рассказы строителей метро. М., 1935; Лапицкая С. Быт рабочих Трехгорной мануфактуры. М., 1935; Стахановцы Дзержинки. Харьков; Днепропетровск, 1936; Наша работа. Краматорский машиностроительный завод им. Орджоникидзе. Харьков, 1936; Рассказы о социалистическом мастерстве. Рассказы знатных людей нашей страны о своих трудовых подвигах на различных участках социалистического строительства. М., 1936; Прежде и теперь. Рассказы рабочих, колхозников и трудовой интеллигенции о своей жизни при царизме и при Советской власти. М., 1938; Куменко С. Люди большой магистрали. М., 1938; Десять лет города угля и металла: Сб. Сталинск, 1939; Старая и новая Даниловка. Рассказы рабочих фабрики им. Фрунзе записала бывшая работница М.С. Игнатьева. М., 1940; Десять лет фабрики, 1930-1940. Киевская трикотажная фабрика им. Розы Люксембург. Киев, 1940.

44

Виноградская С. Инженер нашей эпохи. М., 1934; Франкфурт С.М. Рождение стали и человека. М., 1935; Frankfurt S. M. Der Gigant in der Taiga. Aufzeichnungen des Direktors von Kuznezkstroj. Moskau, 1936; Idem. Men and Steel. Notes of a Director of Soviet Industry. Moscow; Leningrad, 1935; Бар дин И.П. Рождение завода. Воспоминания инженера. Новосибирск, 1936; Он же. Жизнь инженера. М., 1938; Кржижановский Г.М. Моя жизнь. Куйбышев, 1937.

45

Озерский А.Я. Люди кузнецкие. М., 1957; Славные традиции. К столетию завода «Красный пролетарий» им. А.И. Ефремова, 1857-1957: Сборник. М., 1957; Макаров Е. Уралмаш. Рассказы уралмашцев о своем заводе. Свердловск, 1958; Славный путь: Сборник о Енакиевском металлургическом заводе. Донецк, 1959; Говорят строители социализма. Воспоминания участников социалистического строительства в СССР. М., 1959; Гвардия труда. Труды и дни коллектива Кировского (бывшего Путиловского) завода / сост. И. Быстров и др. Л., 1959; Евгаров Ф. 30 лет борьбы и побед. Страницы из истории Горько веко го автозавода. Горький, 1962; Строители-новаторы. Хабаровск, 1962; Лицом к огню. Краткий очерк истории Днепропетровского металлургического завода им. Г.И. Петровского. Днепропетровск, 1962; Из истории Магнитогорского металлургического комбината и города Магнитогорска, 1929-1941: Сб. документов и материалов. Челябинск, 1965; История Московского автозавода им. И.А. Лихачева. М., 1966; Тайц Р.М. и др. Корабельщики Нарвской заставы: Очерк истории з-да им. А.А. Жданова. Л., 1967; Были земли Донецкой. Документы, новеллы, очерки. Донецк, 1967; Люди боевой и трудовой славы / сост. Ю. Каменщик и др. Днепропетровск, 1968; Рожденный Октябрем. Калужскому электромеханическому заводу — 50 лет. Калуга, 1967; Новокраматорцы. Очерки по истории Новокраматорского ордена Ленина машиностроительного завода им. В.И. Ленина / под ред. А.Т. Шевченко и др. Донецк, 1968; Огонь Прометея. Очерки истории завода им. Дзержинского. Днепропетровск, 1969.

46

См., напр.: Файнбойм И.Б. Иван Гаврилович Александров. М., 1955; Он же. Борис Евгеньевич Веденеев / под ред. А.В. Винтера. М., 1956; Каменский М.О. Роберт Эдуардович Классон. М.; Л., 1963; Флаксерман Ю.Н. Глеб Максимилианович Кржижановский. М., 1964; Славентантор Д.Е. Человек, покорявший реки. Г.О. Графтио (1869-1949). Л., 1966; Чеканов А.А. Михаил Андреевич Шателен, 1866-1957. М., 1972.

47

Kuromiya H. Soviet Memoirs as a Historical Source. P. 234.

48

Ibid. P. 235.

49

Космодемьянский А.А. Константин Эдуардович Циолковский, 1857- 1935. M., 1976; Мезенин Н.А. Металлург Грум-Гржимайло. М., 1977; Рябчиков Е.И. Становление (А.Н. Туполев). М., 1978; Игнатович А.А. Конструктор космических кораблей С.П. Королев. М., 1980; Казаков В. Сотвори себя: Документально-художественная повесть об авиационном конструкторе О.К. Антонове. Саратов, 1980; Арнаутов Л.И. Повесть о великом инженере В.Г. Шухове. М., 1981; Поздняев К.И. На стальной земле Магнитостроя: Книга о Борисе Ручьеве. М., 1982; Боголюбов А.Н. Иван Иванович Артоболевский, 1905-1977. М., 1982; Лазарев Л. Коснувшийся неба. (Об А.А. Архангельском). М., 1983; В.Г. Шухов — выдающийся инженер и ученый. М., 1984; Ефетов Б.М. Ответственность принимаю на себя: из воспоминаний о Е.О. Патоне. Киев, 1984; Зензинов Н. А. Н.С. Стрелецкий — основоположник советской школы металлостроительства. М., 1984; Арнаутов Л.И. Прорыв в грядущее: страницы жизни Бонч-Бруевича. М., 1986; Пономарев А.Н. Конструктор С.В. Ильюшин. М., 1988; Куприянов В. И вечный старт…: рассказ о главном конструкторе ракетных двигателей А.М. Исаеве. М., 1988; Борисов В.П. Сергей Аркадьевич Векшинский (1896-1974). М., 1988.

50

Гараевская И.А. Петр Пальчинский. Биография инженера на фоне войн и революций. М., 1996; Грум-Гржимайло В. Хочу быть полезным родине / под ред. В.П. Андреева, И.А. Гараевской и др. Екатеринбург, 1996; Казневский В.П. Роберт Людвигович Бартини, 1897-1974. М., 1997. Новые критические голоса инженеров можно услышать также в кн.: Кригер-Войновский Э.Б. Записки инженера. Воспоминания, впечатления, мысли о революции; Спроге Б.Э. Записки инженера // Всероссийская мемуарная библиотека. Сер. «Наше недавнее». Т. 4. М., 1999.

51

Катышев Г. И., Михеев В.П. Авиаконструктор Игорь Иванович Сикорский (1889-1972). М., 1989; Они же. Крылья Сикорского. М., 1992; Российские ученые и инженеры в эмиграции / под ред. В.П. Борисова и др. М., 1993.

52

Саукке М.Б. Неизвестный Туполев. М., 1993.

53

См., напр.: Боженов П.И. История русского инженера. СПб., 1998.

54

На корме времени. Интервью с ленинградцами 1930-х годов / сост. М. Витухновская и др. СПб., 2000.

55

Kotkin S. Magnetic Mountain. Stalinism as Civilization. Berkeley, 1995. P. 373.

56

См. также: Eakin P. J. Fictions in Autobiography. Studies in the Art of Self- Invention. Princeton, 1985; Halbwachs M. Das Gedachtnis und seine sozialen Bedingungen. Berlin; Neuwied, 1966; Soziologie des Lebenslaufs / hg. M. Kohli. Darmstadt; Neuwied, 1978; Winter H. Der Aussagewert von Selbstbiographien. Zum Status autobiographischer Urteile. Heidelberg, 1985; Starobinski J. Der Stil der Autobiographie // Die Autobiographie. Zu Form und Geschichte einer literarischen Gattung/ hg. G. Niggl. Darmstadt, 1989. S. 200-213.

57

См. также: Bertaux D., Bertaux-Wiame I. Autobiographische Erinnerung und kollektives Gedachtnis // Lebenserfahrung und kollektives Gedachtnis. Die Praxis der «Oral History» / hg. L. Niethammer. Frankfurt am Main, 1985. S. 150; Hetmeier M. Franzosische Arbeitermemoiren im 19. Jahrhundert. Zeugnisse einer anderen Kultur. Munster, 1996. S. 38.

58

Hetmeier M. Franzosische Arbeitermemoiren im 19. Jahrhundert. S. 42. См. также: Passerini L. Fascism in Popular Memory. The Cultural Experience of the Turin Working Class. Cambridge et al, 1987.

59

См. об этом также: Evans R.J. Fakten und Fiktionen. Uber die Grundlagen historischer Erkenntnis / aus dem Englischen von U. Speck. Frankfurt am Main, 1998.

60

Барбара Эванс Клементе утверждает, например, что большевичкам, о которых она написала свое исследование, официальная интерпретация истории была навязана, но в то же время вынуждена признать, что эти женщины с очевидной радостью рассказывали о великих событиях и победах: Clements В.Е. Bolshevik Women. Cambridge, 1997. P. 304 f.

61

Московский А.С. Источниковедческий анализ мемуаров И.П. Бардина как исторического источника по изучению строительства Кузнецкого комбината (КМК) // Источники по истории освоения Сибири в советский период: Сб. науч. тр. Новосибирск, 1988. С. 42-43. См. также: Даценко В.И. Воспоминания участников строительства Кузнецкого металлургического комбината как исторический источник // Там же. С. 46-61.

62

См. об этом также: Московский А.С. Источниковедческий анализ мемуаров И.П. Бардина… С. 34.

63

См. также: Gunther H. Education and Conversion: The Road to the New Man in the Totalitarian Bildungsroman // The Culture of the Stalin Period / ed. H. Gunther. London, 1990. P. 193-209.

64

Morrissey S. Heralds of Revolution. Russian Students and the Mythologies of Radicalism. Oxford, 1998.

65

Halfin I. From Darkness to Light: Student Communist Autobiography during NEP. S. 212; Fitzpatrick S. Lives under Fire. P. 225.

66

Clark K. The Soviet Novel. History as Ritual. Chicago et al., 1985. P. 15 ff., 258.

67

См. также: Socialist Realism without Shores / ed. T. Lahusen, E. Dobrenko. Durham; London, 1997; How Life Writes the Book. Real Socialism and Socialist Realism in Stalin's Russia/ed. T. Lahusen. Ithaca; London, 1997.

68

Виноградская С. Инженер нашей эпохи. С. 45.

69

О коллективной памяти см. также: Lachmann R. Kultursemiotischer Prospekt // Метопа, Vergessen und Erinnern / hg. R. Lachmann, A. Haverkamp. Munchen, 1993. S. XVII-XXVII.

70

См.: Engineers as Writers. Growth of a Literature / ed. W. J. Miller. New York etal., 1953.

71

Эренбург И. Люди, годы, жизнь. Воспоминания: В 3 т. М., 1990. Т. 1. С. 47.

72

Дробижев В. 3., Новикова А.А. Умножим богатства наших архивов // Вопросы истории. 1962. № 12. С. 198.

73

Новикова А.А. О государственном хранении личных архивов деятелей советского общества // Вопросы истории. 1971. № 8. С. 64 и ел.

74

Дмитриев С.С. Личные архивные фонды. Виды и значение их как исторических источников // Вопросы архивоведения. 1965. № 3. С. 35-48.

75

Новикова А.А. О государственном хранении личных архивов деятелей советского общества. С. 67.

76

Дробижев В. 3., Новикова А.А. Умножим богатства наших архивов. С. 199.

77

В газетном зале РГАЭ больше нет старого путеводителя по личным архивам: ЦГАНХ СССР: фонды личного происхождения. Путеводитель. М., 1987. Новый готовится и в скором времени появится. Отобранные здесь фонды исследованы с помощью как старого, так и нового путеводителей; с последним автор смог ознакомиться в компьютере.

78

Архивы России. Москва и Санкт-Петербург: Справочник-обозрение и библиографический указатель, русское издание / сост. В.П. Козлов, П. Гримстед. М., 1997. С. 168.

79

Дробижев В. З., Новикова А.А. Умножим богатства наших архивов. С. 199.

80

В РГАЭ хранятся исключительно материалы поколения женщин-инженеров, которые учились до революции на Высших женских политехнических курсах, открывшихся в 1906 г., а после 1917 г. стали сотрудницами Ко миссии по электрификации ГОЭЛРО. Об этих инженерах см. также: Первые женщины-инженеры / сост. 3. П. Богомазова, Т.Д. Каценеленбоген, Т.Н. Пузыревская. Л., 1967.

81

За индустриализацию. 1930. 1 янв.

82

Логинов Л.И. Записки одного инженера, 1966/1967: РГА Э.Ф. 9592. Оп. 1. Д. 350. Л. 50.

83

Грачев Л.П. Дорога от Волхова. Л., 1983. С. 99.

84

Инженерный труд. 1929. № 1. С. 3-4.

85

К сожалению, в рамках данной работы нельзя подробнее остановиться на роли изобразительного искусства. О воздействии искусства плаката см. также: Bonnell V. Е. Iconography of Power. Soviet Political Posters under Lenin and Stalin. Berkeley et al, 1998.

86

Short K. R. M. Introduction // Feature Films as History / ed. K. R. M. Short. London, 1981. P. 31.

87

Ibid. P. 16.

88

Об использовании художественных фильмов как исторических источников см. также: Kahlenberg F P. Spielfilm als historische Quelle? Das Beispiel «Andalusische Nachte» // Aus der Arbeit des Bundesarchiv: Beitrage zum Archivwesen, zur Quellenkunde und Zeitgeschichte. Boppard, 1977. S. 511- 532; Allen R. С Film History. Theory and Practice. New York, 1985; Behring H. Fiktion und Wirklichkeit: Die Realitat des Films // Geschichtswerkstatt. 1989. Jg. 17: Themenheft Film — Geschichte — Wirklichkeit. S. 6-12; Past Imperfect. History According to the Movies / ed. M. C. Carnes. New York, 1995; Bilder schreiben Geschichte. Der Historiker im Kino / hg. M. Ferro. Berlin, 1991; Fer- ro M. Der Film als «Gegenanalyse» der Gesellschaft // Schrift und Materie der Geschichte. Vorschlage zur systematischen Aneignung historischer Prozesse / hg. С. Honegger. Frankfurt, 1977. S. 247-271; Geschichte in Bildern. Von der Miniaturbiszum Film als historische Quelle/hg. I. Wilharm. Pfaffenweiler, 1995; The Historian and Film / ed. P. Smith. London; New York; Melbourne, 1978.

89

См. о беседе В.И. Ленина с А.В. Луначарским в феврале 1922 г.: Ленин В.И. ПС С.Т. 44. С. 579.

90

XIII съезд РКП(б) 23-31 мая 1924 г.: Стеногр. отчет. М., 1924. С. 702- 703.

91

Stites R. Russian Popular Culture. Entertainment and Society since 1900. Cambridge, 1994. P. 85. См. также: Youngblood D.J. The Fate of Soviet Popular Cinema during the Stalin Revolution // Russian Review. 1991. Vol. 50. No. 2. P. 148-162; Slater J. T. The Soviet Union // Slater J. T Handbook of Soviet and East European Films and Filmmakers. New York et al, 1992. P. 1-68.

92

Правда. 1935. 11 янв.

93

Turovskaja M. Das Kino der totalitaren Epoche // Die ungewohnlichen Abenteuer des Dr. Marbuse im Lande der Bolschewiki. Das Buch zur Filmreihe «Moskau-Berlin» / hg. O. Bulgakova. Berlin, 1995. S. 235-243.

94

Kenez P. Soviet Cinema in the Age of Stalin // Stalinism and Soviet Cinema / ed. R. Taylor, D. Spring. London, 1993. P. 58, 63.

95

Инженерный труд. 1932. № 31-33. С. 741.

96

См. также: Leyda J. KINO. A History of the Russian and Soviet Film. London, 1960. P. 288.

97

О советской художественной кинематографии см. также: The Soviet Film Industry / ed. P. Babitsky, J. Rimberg. New York, 1955; Brooks J. Russian Cinema and Public Discourse, 1900-1930 // Historical Journal of Film, Radio and Television. 1991. Vol. 11. P. 141-148; Der sowjetische Film, 1930-39, eine Dokumentation. 2 Bde. / hg. vom Verband des deutschen Filmclubs. Bad Ems, 1966; Stalinism and Soviet Cinema; Stites R. Russian Popular Culture; The Film Factory: Russian and Soviet Cinema in Documents, 1896-1939 / ed. R. Taylor, I. Christie. Cambridge, 1988; Избранные сценарии советского кино: В 6 т. / сост. В. Кожевников и др. М., 1951.

98

Taylor R. Ideology as Mass Entertainment: Boris Shumyatsky and Soviet Cinema in the 1930's // Inside the Film Factory. New Approaches to Russian and Soviet Cinema / ed. R. Taylor, I. Christie. London; New York, 1994. P. 194-216.

99

Kenez P. Soviet Cinema in the Age of Stalin. P. 56.

100

О важном значении литературы как средства социального контроля см. также: Wachtel A. B. The Battle for Childhood. Creation of a Russian Myth. Stanford, 1990. P. 204; Dunham V. S. In Stalin's Time. Middleclass Values in Soviet Fiction. Cambridge, Mass., 1976. P. 22; Dobrenko E. The Disaster of Middlebrow Taste, or, Who «Invented» Socialist Realism? // Socialist Realism without Shores. P. 160.

101

Фронт науки и техники. 1934. № 3. С. 69.

102

Катерина Кларк указывала на важную роль инженеров и литературы в 1930-е гг., которая до сих пор слишком мало принималась во внимание: Clark К. Engineers of Human Souls in an Age of Industrialization. Changing Cultural Models, 1929-1941 // Social Dimensions of Soviet Industrializati on / ed. W. G. Rosenberg, L. H. Siegelbaum. Bloomington; Indianapolis, 1993. P. 248.

103

За индустриализацию. 1934. 17 авг.

104

См.: Динамов С. Идеология научной и технической интеллигенции // Новый мир. 1929. № 2. С. 196; Байчевский В. Техническая интеллигенция в научной литературе // Фронт науки и техники. 1931. № 4-5. С. 63; Боча-чер М.Н. Инженер Габрух // Инженерный труд. 1929. № 18. С. 532-534; № 21-22. С. 627.

105

За индустриализацию. 1931.19 авг.

106

См. также: Gunther H. Die kompensatorische Funktion der sozialistisch- realistischen Literatur der dreiBiger Jahre // Stalinismus. Probleme der Sowjetgesellschaft zwischen Kollektivierung und Weltkrieg/ hg. G. Erler, W. SuB. Frankfurt am Main, 1982. S. 262, 270.

107

Clark К. The Soviet Novel. P. 3 ft, 167.

108

Фронт науки и техники. 1934. № 5-6. С. 3.

109

Инженерный труд. 1929. № 4. С. 102.

110

См. также: Mayer W. Der Sowjetische Industrieroman // Osteuropa. 1954. S. 255-261.

111

Фронт науки и техники. 1934. № 12. С. 88.

112

Жуков Ю. Люди 30-х годов. М., 1966. С. 144.

113

Фронт науки и техники. 1934. № 12. С. 89.

114

Piroschkowa A. «Ich wunsche Ihnen Heiterkeit». Erinnerungen an Babel. Berlin, 1993. S. 49.

115

О литературном творчестве инженеров см. также: Schwiglewski К. Erzahlte Technik. Die literarische Selbstdarstellung des Ingenieurs seit dem 19. Jahrhundert. Koln; Weimar; Wien, 1995.

116

Литература о русских инженерах до 1917 и 1928 гг. не слишком обширна. См. прежде всего: Spath M. Fach- und Standesvereinigungen russischer Ingenieure, 1900-1914. Forschungen zur osteuropaischen Geschichte / hg. H.-J. Torke. Berlin, 1984; Balzer H. D. Educating Engineers: Economic Politics and Technical Training in Tsarist Russia: Diss. University of Pennsylvania, 1980; Idem. The Engineering Profession in Tsarist Russia // Russia's Missing Middle Class. The Professions in Russian History / ed. H. D. Balzer. Armonk, N.Y.; London, 1996. P. 55-88; Timoshenko S. P. Engineering Education in Russia. New York; Toronto; London, 1959; Idem. The Development of Engineering Education in Russia // Russian Review. 1956. Vol. 15. No. 3. P. 173-185; Guroff G. The Legacy of Pre-Revolutionary Economic Education: St. Petersburg Polytechnic Institute // Russian Review. 1972. Vol. 31. P. 272-281; Gouzevitch I., Gouzevitch D. Les contacts franco-russes dans le monde de l'enseignement superieur technique et de Tart de Pingenieur // Cahiers du monde russe et sovietique. 1993. Vol. 34. Nr. 3. P. 345-368; Rieber A. The Rise of the Engineers in Russia // Cahiers du monde russe et sovietique. 1990. Vol. 31. Nr. 4. P. 539-568; Лейкина-Свирская В.Р. Интеллигенция в России во второй половине XIX века. М., 1971; Гумилевский Л. Русские инженеры. М., 1953; Шателен М.А. Русские электротехники второй половины XIX века. М.; Л., 1949. В Советском Союзе история старых инженеров зачастую лишь бегло упоминалась в литературе по истории техники, см.: Белькинд Л.Д. и др. История техники. М.; Л., 1956; Очерки истории техники в России (1861-1917). М., 1975; Развитие техники в СССР (1917-1977). М., 1978; Данилевский В.В. Творчество в технике ученых и изобретателей России // Вопросы истории отечественной науки: Общее собрание Академии наук СССР, посвященное истории отечественной науки, 5-11 января 1949 г. М.; Л., 1949. С. 545-563; Чернышев В.И. Из истории развития техники в первые годы советской власти (1917-1927). М., 1962. Судьбой старой технической интеллигенции после 1917 г. занимался главным образом С.А. Федюкин: Федюкин С.А. Советская власть и буржуазные специалисты. М., 1965; Он же. Борьба за перевоспитание старой технической интеллигенции в восстановительный период // История СССР. 1965. № 4. С. 106-120; Он же. Великий Октябрь и интеллигенция. Из истории вовлечения старой интеллигенции в строительство социализма. М., 1972; Он же. Борьба с буржуазной идеологией в условиях перехода к НЭПу. М., 1977; Он же. Октябрьская революция и интеллигенция // История СССР. 1977. № 5. С. 69-88; Он же. Некоторые аспекты изучения истории советской интеллигенции // Вопросы истории. 1980. № 9. С. 17-31; Он же. Партия и интеллигенция. М., 1983. См. также: Филиппов Н.Г. Научно-технические общества дореволюционной России // Вопросы истории. 1985. № 3. С. 31-45; Ul'yanova G. Engineers in the Russian Empire // Professionen im modernen Osteuropa. Professions in Modern Eastern Europe / hg. С McClelland et al. Berlin, 1995. S. 335-366.

117

Armytage W. H. G. A Social History of Engineering. London, 1961. P. 283 f.; Прокофьев В.И. Московское высшее техническое училище, 125 лет. М., 1955. С. 5.

118

Timoshenko S. P. Engineering Education in Russia. P. 1.

119

Об отсталости России см. также: Gershenkron A. Economic Backwardness in Historical Perspective. A Book of Essays. Cambridge, 1966; Blackwell W. L. The Beginnings of Russian Industrialization, 1800-1860. Princeton, N.J., 1968; McKay J. P. Pioneers for Profit. Foreign Entrepreneurship and Russian Industrialization, 1885-1913. Chicago; London, 1970; Гиндин И.Ф. Русская буржуазия в период капитализма, ее развитие и особенности // История СССР. 1963. № 2. С. 57-80; № 3. С. 37-60.

120

Blackwell W. L. The Beginnings of Russian Industrialization. P. 374. См. также: Spath M. Fach- und Standesvereinigungen russischer Ingenieure. S. 343.

121

Balzer H. D. Educating Engineers. P. 453; Rieber A. The Rise of the Engineers in Russia. P. 563.

122

Bailes K. E. Technology and Society under Lenin and Stalin. P. 26.

123

Rieber A. The Rise of the Engineers in Russia. P. 545.

124

Bailes К.Е. Technology and Society under Lenin and Stalin. P. 30.

125

Graham L. R. Science in Russia and the Soviet Union. A Short History. Cambridge, 1993. P. 37; Rieber A. The Rise of the Engineers in Russia. P. 539.

126

Spath M. Fach- und Standesvereinigungen russischer Ingenieure. S. 344.

127

О первых русских женщинах-инженерах см.: Первые женщины-инженеры / сост. 3. П. Богомазова, Т.Д. Каценеленбоген, Т.Н. Пузыревская. Л., 1967. См. также: РГА Э.Ф. 342. Оп. 1. Д. 69. Л. 4. Институт был закрыт в 1924 г., поскольку с 1918 г. женщины могли учиться в любых высших учебных заведениях, см.: Бузинова-Дыбовская В.М. У истоков большой Волги // Сделаем Россию электрической: Сборник воспоминаний участников комиссии ГОЭЛРО и строителей электростанций. М; Л., 1961. С. 132.

128

Bailes К.Е. Technology and Society under Lenin and Stalin. P. 37; Spath M. Fach- und Standesvereinigungen russischer Ingenieure. S. 359,447.

129

Spath M. Fach- und Standesvereinigungen russischer Ingenieure. S. 449.

130

Schlogel K. Jenseits des Großen Oktober. Das Laboratorium der Moderne. Petersburg 1909-1921. Berlin, 1988. S. 106; Guroff G. The Legacy of Pre- Revolutionary Economic Education. P. 275; Лейкина-Свирская В.Р. Интеллигенция в России во второй половине XIX века. С. 113.

131

Rieber A. The Rise of the Engineers in Russia. P. 542.

132

Bailes К.Е. Technology and Society under Lenin and Stalin. P. 30,35.

133

Spath M. Fach- und Standesvereinigungen russischer Ingenieure. S. 353.

134

Ibid. S. 355.

135

Guroff G. The Legacy of Pre-Revolutionary Economic Education. P. 274 ff.

136

Armytage W. H. G. A Social History of Engineering. P. 284; Blackwell W. L. The Beginnings of Russian Industrialization. P. 354.

137

Угримов А.И. Мой путь и работа в ГОЭЛРО // Сделаем Россию электрической. С. 84.

138

РГА Э.Ф. 270. Оп. 1. Д. 2. Л. 1.

139

РГА Э.Ф. 89. Оп. 1. Д. 1. Л. 123-124,131.

140

Ul’yanova G. Engineers in the Russian Empire. S. 338. В начале XX в. только 8% учащихся получали стипендию, 13% обеспечивали себя сами, 51% пользовались финансовой помощью родственников. 60% имели не более 40 руб. См.: Bailes К.Е. Technology and Society under Lenin and Stalin. P. 30.

141

Spath M. Fach- und Standesvereinigungen russischer Ingenieure. S. 75.

142

Balzer H. D. Educating Engineers. P. 453. В 1897 г. была проведена перепись населения, установившая наличие во всей Российской империи 4 006 инженеров. Следует, правда, учитывать, что немало инженеров скрывалось в других категориях, например «служащие» и «чиновники», см.: Лейкина- Свирская В.Р. Интеллигенция в России во второй половине XIX века. С. 130. Бейлс называет на 1897 г. цифру 12 000 инженеров: Bailes К.Е. Technology and Society under Lenin and Stalin. P. 30. Ульянова говорит, что их общая численность с 1860 по 1917 г. составляла 30 420 чел.: Ul’yanova G. Engineers in the Russian Empire. S. 356.

143

Spath M. Fach- und Standesvereinigungen russischer Ingenieure. S. 258, 345 ff. Правда, Ульянова ставит под сомнение большие масштабы безработицы инженеров: Ul'yanova G. Engineers in the Russian Empire. S. 363 f.

144

Цит. по: Spath M. Fach- und Standesvereinigungen russischer Ingenieure. S. 279.

145

Шателен М.А. Русские электротехники второй половины XIX века. С. 336.

146

РГА Э.Ф. 9592. Оп. 1. Д. 5. Л. 8,13.

147

Народный архив. Ф. 402. Л. 29.

148

Лейкина-Свирская В.Р. Интеллигенция в России во второй половине XIX века. С. 120.

149

Schlogel К. Jenseits des Großen Oktober. S. 295.

150

Rieber A. The Rise of the Engineers in Russia. P. 540.

151

Timoshenko S. P. Engineering Education in Russia. P. 3 f.

152

Очерки истории техники в России. С. 20-21.

153

Там же. С. 239.

154

Там же. С. 122-123.

155

Чернышев В.И. Из истории развития техники в первые годы советской власти. С. 15; Очерки истории техники в России. С. 44.

156

Шателен М.А. Русские электротехники второй половины XIX века. С. 367.

157

Schlogel К. Jenseits des Großen Oktober. S. 294.

158

Ul'yanova G. Engineers in the Russian Empire. S. 358.

159

Spath M. Fach- und Standesvereinigungen russischer Ingenieure. S. 365 ff.

160

Ibid. S. 264 ff., 396.

161

РГАЭ. Ф. 94. On. 1. Д. 82. Л. 15.

162

Bailes К.Е. Technology and Society under Lenin and Stalin. P. 37.

163

Spath M. Fach- und Standesvereinigungen russischer Ingenieure. S. 314.

164

Ibid. S. 332.

165

Schlogel К. Jenseits des Groflen Oktober. S. 313.

166

Цит. по: Spath M. Fach- und Standesvereinigungen russischer Ingenieure. S. 337.

167

Цит. по: Balzer H. D. Educating Engineers. P. 441.

168

Манфред Шпет, напротив, предполагает, что большая часть инженеров интересовалась не столько общественными идеями, сколько материальными ценностями: Spath M. Fach- und Standesvereinigungen russischer Ingenieure. S. 339.

169

Timoshenko S. P. Engineering Education in Russia. P. 2-3.

170

Rieber A. The Rise of the Engineers in Russia. P. 552.

171

Ibid. P. 563.

172

Rieber A. The Rise of the Engineers in Russia. P. 563.

173

Ерман Л.К. Интеллигенция в первой русской революции. М, 1966. С. 87.

174

Прокофьев В.И. Московское высшее техническое училище. С. 100.

175

Spath M. Fach- und Standesvereinigungen russischer Ingenieure. S. 383.

176

Ibid. S. 186.

177

Зензинов Н.А. Кумир студенчества // Павел Аполлонович Велихов, ученый и человек / под ред. Н.А. Зензинова. М., 1994. С. 12; РГА Э.Ф. 94. Оп. 1.Д.82.Л.9.

178

Spath M. Fach- und Standesvereinigungen russischer Ingenieure. S. 357; РГА Э.Ф. 108. On. 1. Д. 93. Л. 26.

179

Гараевская И.А. Петр Пальчинский. Биография инженера на фоне войн и революций. М, 1996. С. 41.

180

Spath M. Fach- und Standesvereinigungen russischer Ingenieure. S. 196; Schlogel K. Jenseits des Großen Oktober. S. 299.

181

Spath M. Fach- und Standesvereinigungen russischer Ingenieure. S. 393 ff.

182

Гараевская И.А. Петр Пальчинский. С. 49.

183

Чернышев В.И. Из истории развития техники в первые годы советской власти. С. 21.

184

Graham L. R. Science in Russia and the Soviet Union. P. 160.

185

См.: Willeke S. Die Technokratiebewegung in Nordamerika und Deutschland zwischen den Weltkriegen: eine vergleichende Analyse. Frankfurt am Main u. a., 1995.

186

Гараевская И.А. Петр Пальчинский. С. 11 и сл.

187

Там же. С. 16 и ел.

188

Там же. С. 27-28, 45.

189

Graham L. R. The Ghost of the Executed Engineer. Technology and the Fall of the Soviet Union. Cambridge, Mass.; London, 1993. P. 10, 12.

190

Гараевская И.А. Петр Пальчинский. С. 17, 25.

191

Там же. С. 26 и сл.

192

Там же. С. 50 и сл.

193

Graham L. R. The Ghost of the Executed Engineer. P. 20.

194

Бардин И.П. Избранные труды. М., 1968. Т. 2. С. 7 и сл.

195

Там же. С. 26-27.

196

Там же. С. 41.

197

Бардин И.П. Избранные труды. Т. 2. С. 15.

198

См. также: O'Connor Т.Е. The Engineer of Revolution. L. В. Krasin and the Bolsheviks, 1870-1926. Boulder; San Francisco; Oxford, 1992.

199

Кржижановский Г.М. Моя жизнь. Куйбышев, 1937. С. 15 и сл.

200

Винтер А.В. Моя жизнь // Виноградская С. Инженер нашей эпохи. М- 1934. С. 12 и сл.

201

РГАЭ. Ф. 270. Оп. 1. Д. 2. Л. 1.

202

Spath M. Fach- und Standesvereinigungen russischer Ingenieure. S. 197 ff.

203

Винтер А.В. Моя жизнь. С. 16.

204

РГАЭ. Ф. 9455. Радченко И.И. Предисловие к оп. 1, без паг.

205

РГАЭ. Ф. 9592. Оп. 1. Д. 353. Л. 21 и сл.

206

Он стал инженером, но строил электростанции, см.: РГАЭ. Ф. 165. 0П.1.Д.15.Л.9.

207

Патреев А.И. Инженеры: В 2 т. Горький, 1965-1966. Т. 1. С. 694.

208

РГАСП И.Ф. 355. Оп. 1. Д. 106. Л. 3.

209

Гарин-Михайловский Н.Г. Инженеры // Собр. соч. М., 1957. Т.1. с. 247 и сл.

210

Там же. С. 314.

211

Там же. С. 320.

212

Там же. С. 320-321.

213

Там же. С. 323 и сл.

214

Там же. С. 330 и сл.

215

Там же. С. 250, 428, 435, 449.

216

Богданов А. [Малиновский А. А.] Инженер Мэнни. Гамбург, 1979. С. 17 и сл.

217

Там же. С. 76.

218

Там же. С. 69,120 и сл.

219

Там же. С. 95-96.

220

Там же. С. 37.

221

Kellermann В. Der Tunnel. Berlin; Weimar, 1964. S. 48 ff.

222

Ibid. S. 154,158, 203.

223

Ibid. S. 231, 277, 284.

224

Ibid. S. 287, 309, 316.

225

Ibid. S. 60.

226

Kellermann В. Der Tunnel. S. 63.

227

Ibid. S. 112.

228

Graham L. R. The Ghost of the Executed Engineer. P. 62.

229

Graham L. R. Science in Russia and the Soviet Union. A Short History. Cambridge, 1993. P. 82.

230

Ленин В.И. ПС С.Т. 36. С. 181.

231

Lampert N. The Technical Intelligentsia and the Soviet State. New York, 1979. P. 13.

232

Наумов О.В. и др. Кадры руководителей, специалистов и обслуживающего персонала промышленных предприятий по данным профессиональной переписи 1918 года // История СССР. 1981. № 6. С. 96; Прокофьев В.В. Техники и инженеры в СССР М., 1933. С. 4; Федюкин С.А. Великий Октябрь и интеллигенция. Из истории вовлечения старой интеллигенции в строительство социализма. М., 1972. С. 42.

233

Spath M. Fach- und Standesvereinigungen russischer Ingenieure, 1900-1914. Forschungen zur osteuropaischen Geschichte / hg. H.-J. Torke. Berlin, 1984. S. 294; Bailes К.Е. Technology and Society under Lenin and Stalin. Origins of the Soviet Technical Intelligentsia, 1917-1941. Princeton, N.J., 1978. P. 20 t, 45 ff.

234

Lampert N. The Technical Intelligentsia and the Soviet State. P. 14.

235

Beyrau D. Intelligenz und Dissenz. Die russischen Bildungsschichten in der Sowjetunion, 1917-1985. Gottingen, 1993. S. 27.

236

См. об этом: Ульяновская В.А. Формирование научной интеллигенции в СССР, 1917-1937. М., 1966. С. 49; Федюкин С.А. Великий Октябрь и интеллигенция. С. 65; Graham L. R. Science and the Soviet Social Order. Cambridge, 1990. P. 45 ff.

237

Bailes К.Е. Technology and Society under Lenin and Stalin. P. 55.

238

Чернышев В.И. Из истории развития техники в первые годы советской власти (1917-1927). М., 1962. С. 27.

239

Там же. С. 30, 34, 52, 63.

240

Шателен М.А. Русские электротехники второй половины XIX века. М.;Л., 1949. С. 369.

241

Чернышев В.И. Из истории развития техники в первые годы советской власти. С. 38; Шателен М.А. Русские электротехники второй половины XIX века. С. 347; Федюкин С.А. Великий Октябрь и интеллигенция. С. 105.

242

По поводу торжественного акта см: РГАЭ. Ф. 9592. Оп. 1. Д. 41. Док. Б.Л. 1; Док. Е.Л.5.

243

Guroff G. The Legacy of Pre-Revolutionary Economic Education: St. Petersburg Polytechnic Institute // Russian Review. 1972. Vol. 31. P. 280; Генкина Э.Б. О ленинских методах вовлечения интеллигенции в социалистическое строительство // Вопросы истории. 1965. № 3. С. 23.

244

Lampert N. The Technical Intelligentsia and the Soviet State. P. 16, 22.

245

Bailes К.Е. Technology and Society under Lenin and Stalin. P. 45 ff.

246

Ульяновская В.А. Формирование научной интеллигенции в СССР С. 64.

247

Федюкин С.А. Великий Октябрь и интеллигенция. С. 144 и сл.

248

Bailes К.Е. Technology and Society under Lenin and Stalin. P. 53.

249

Федюкин С.А. Борьба за перевоспитание старой технической интеллигенции в восстановительный период // История СССР. 1965. № 4. С. 109.

250

См. также: Guroff G. The Legacy of Pre-Revolutionary Economic Education. P. 279.

251

См. также: Bailes К.Е. Politics of Technology: Stalin and Technocratic thinking among Soviet Engineers // American Historical Review. 1974 Vol 79 Na 2. R 445-469.

252

Cinnella E. Etat «proletarien» et science «bourgeoise»: Les specy pendant les premieres annees du pouvoir sovietique // Cahiers du monde russe et sovietique. 1991. Vol. 32. Nr. 4. P. 481; Федюкин С.А. Великий Октябрь и интеллигенция. С. 106; Schlogel К. Jenseits des Großen Oktober. Das Laboratorium der Moderne. Petersburg 1909-1921. Berlin, 1988. S. 304.

253

Veblen T. The Engineers and the Price System. New York, 1921. P. 138.

254

См. также: Stabile D. R. Veblen and the Political Economy of the Engineer: The Radical Thinker and Engineering Leaders Came to Technocratic Ideas at the Same Time // American Journal of Economy and Society. 1986. Vol. 45. P. 41 ff.

255

Veblen T. The Engineers and the Price System. P. 54.

256

Graham L. R. Science in Russia and the Soviet Union. P. 160.

257

Bailes К.Е. Technology and Society under Lenin and Stalin. P. 107.

258

Ibid. P. 102.

259

Инженерный труд. 1929. № 2. С. 39.

260

Динамов С. Идеология научной и технической интеллигенции // Новый мир. 1929. № 2. С. 194-195.

261

Graham L. R. The Ghost of the Executed Engineer. Technology and the Fall of the Soviet Union. Cambridge, Mass.; London, 1993. P. 37.

262

См.: Fitzpatrick S. Stalin and the Making of a New Elite, 1928-1939 // Slavic Review. 1979. Vol. 38. P. 378 f.; Bailes К.Е. Technology and Society under Lenin and Stalin. P. 114.

263

Schroder H.-H. Industrialisierung und Parteiburokratie in der Sowjetunion. Ein sozialgeschichtlicher Versuch uber die Anfangsphase des Stalinismus (1928-1934) // Forschungen zur osteuropaischen Geschichte. Bd. 41. Berlin, 1988. S. 31 f.

264

Винтер А.В. Моя жизнь // Виноградская С. Инженер нашей эпохи. М., 1934. С. 19.

265

Федюкин С.А. Великий Октябрь и интеллигенция. С. 82; Fitzpat- rick S. The Bolsheviks Dilemma: Class, Culture, and Politics in the Early Soviet Years // Slavic Review. 1988. Vol. 47. No. 4. P 605; Bailes К.Е. Technology and Society under Lenin and Stalin. P. 52.

266

Bailes K. E. Technology and Society under Lenin and Stalin. P. 59; Ким М.П. и др. Советская интеллигенция. История формирования и роста, 1917-1965 гг. М., 1968. С. 27; Graham L. R. Science in Russia and the Soviet Union. P. 88.

267

О попытке с помощью специально подготовленных дискурсов урегулировать отношения между рабочими и красными директорами см.: Koenker D. P. Factory Tales: Narratives of Industrial Relations in the Transition to NEP // Russian Review. 1996. Vol. 55. No. 3. P. 384-411.

268

Федюкин С.А. Борьба за перевоспитание старой технической интеллигенции в восстановительный период. С. 113.

269

Федюкин С.А. Великий Октябрь и интеллигенция. С. 95.

270

Там же. С. 303; Beyrau D. Intelligenz und Dissenz. S. 30; Bailes К.Е. Technology and Society under Lenin and Stalin. P. 60-61; Cinnella E. Etat «proletarien» et science «bourgeoise». P. 485.

271

Голинков Д.Л. Крах вражеского подполья. Из истории борьбы с контр революцией в Советской России в 1917-1924 гг. М., 1971. С. 341 и сл.

272

Гараевская И.А. Петр Пальчинский. Биография инженера на фоне войн и революций. М., 1996. С. 135; Bailes К.Е. Technology and Society under Lenin and Stalin. P. 58; Cinnella E. Etat «proletarien» et science «bourgeoise». P. 479.

273

Гараевская И.А. Петр Пальчинский. С. 135 и сл.

274

Федюкин С.А. Великий Октябрь и интеллигенция. С. 314 и сл.; Он же. Борьба за перевоспитание старой технической интеллигенции в восстановительный период. С. 110.

275

Об истории ВАРНИТСО см. также: Зак Л.М. ВАРНИТСО. Создание и деятельность в 1927-1932 гг. // История СССР. 1959. № 6. С. 94-107; Она же. ВАРНИТСО в годы второй пятилетки // Труды Московского историко-архивного института. М., 1960; Веселовская В.В. Документы ЦГАНХ о деятельности ВАРНИТСО 1927-1937 гг. М., 1992: неопубл. дипломная работа.

276

РГАЭ.Ф.4394. Оп. 1.Д. 1.Л.5,11.

277

Там же. Д. 41. Л. 1 и сл.

278

Котлова Т.Б. О роли ВАРНИТСО в формировании советской интеллигенции // Проблемы теории и истории изучения интеллигенции: поиск новых подходов. Иваново, 1994. С. 65-73.

279

См. также: Малкова Л.М. Журналы «ВАРНИТСО», «Фронт науки и техники» как источник изучения истории научно-технической интеллигенции (1928-1933) // Проблемы теории и истории изучения интеллигенции: поиск новых подходов. Иваново, 1994. С. 59-64. ВАРНИТСО была распущена в 1937 г. в ходе репрессий против специалистов.

280

Малкова Л.М. Журналы «ВАРНИТСО», «Фронт науки и техники» как источник изучения истории научно-технической интеллигенции. С. 62; Котлова Т.Б. О роли ВАРНИТСО в формировании советской интеллигенции. С. 71.

281

РГАЭ. Ф. 4394. Оп. 1. Д. 92. Л. 124,155.

282

Инженерный труд. 1929. № 16. С. 485; ГА Р Ф.Ф. 5548. Оп. 8. Д. 50. Л. 1; Оп. 10. Д. 20. Л. 1-56; Оп. 12. Д. 27. Л. 2 и сл., 53; Д. 28. Л. 21; Оп. 14. Д. 14. Л. 16 и сл.

283

Угримов А.И. Мой путь и работа в ГОЭЛРО // Сделаем Россию электрической: Сборник воспоминаний участников комиссии ГОЭЛРО и строителей электростанций. М.; Л., 1961. С. 83 и сл.

284

Винтер А.В. Моя жизнь. С. 17.

285

Винтер А.В. От Шатуры до Днепрогэса // Сделаем Россию электрической. С. 32.

286

Чернышев В.И. Из истории развития техники в первые годы советской власти. С. 30, 34, 52, 63.

287

Там же. С. 36-37.

288

Графтио Г.О. Встречи // Сделаем Россию электрической. С. 29.

289

Ср.: РГАЭ. Ф. 641. Оп. 1. Д. 17. Л. 360 и сл.

290

Бардин И.П. Избранные труды. М., 1968. Т. 2. С. 42 и сл.; Веселовская В.В. Документы ЦГАНХ о деятельности ВАРНИТСО 1927-1937 гг. С. 1.

291

РГАЭ. Ф. 270. Оп. 1. Д. 2. Л. 1.

292

Гараевская И.А. Петр Пальчинский. С. 55, 94 и сл.

293

Там же. С. 97 и сл.

294

Graham L. R. The Ghost of the Executed Engineer. P. 29 f.

295

Гараевская И.А. Петр Пальчинский. С. 94, 98.

296

Там же. С. 95 и сл.

297

Graham L. R. The Ghost of the Executed Engineer. P. 29 f.

298

Graham L. R. Science and the Soviet Social Order. P. 149.

299

Гараевская И.А. Петр Пальчинский. С. 137.

300

Там же. С. 149 и сл.

301

Там же. С. 106, 117.

302

Там же. С. 105, 117 и сл.; Русский инженер (Берлин). 1921. № 4. С. 80.

303

Graham L. R. The Ghost of the Executed Engineer. P. 31.

304

Ibid. Р. 31 f.

305

Гараевская И.А. Петр Пальчинский. С. 135 и сл.

306

Graham L. R. The Ghost of the Executed Engineer. P. 39.

307

Гараевская И.А. Петр Пальчинский. С. 149; Graham L. R. Science in Russia and the Soviet Union. P. 162; Fitzpatrick S. The Bolsheviks Dilemma. P. 611.

308

Graham L. R. The Ghost of the Executed Engineer. P. 33.

309

Ibid. P. 52, 57.

310

Правда. 1928. 10 марта.

311

Прокофьев В.В. Техники и инженеры в СССР. М., 1933. С. 11.

312

Fitzpatrick S. Stalin and the Making of a New Elite, 1928-1939 // Slavic Review. 1979. Vol. 38. P. 379 f.

313

Правда. 1928. 18 мая, 6 июля.

314

За индустриализацию. 1928. 25 нояб., 8 дек.

315

Инженерный труд. 1930. № 21. С. 622 и сл.

316

Инженерный труд. 1930. № 3. С. 64.

317

За индустриализацию. 1930. 5, 11 нояб.

318

За индустриализацию. 1930. 8 дек.

319

См.: Инженерный труд. 1929. № 16. С. 465, 491; 1930. № 22-23. С. 667 и сл. ВМБИТ продолжало издавать журнал под названием «Вестник инженеров и техников»; дополнение «и техников» подчеркивало близость к техническим профессиям более низкого уровня и рабочим. После ликвидации «Инженерного труда» в 1935 г. «Вестник инженеров и техников» выходил в качестве органа ВМБИТ до прекращения своего существования в 1953 г.

320

Инженерный труд. 1928. № 8. С. 361.

321

Инженерный труд. 1928. № 3 марта (особое приложение).

322

РГАЭ. Ф. 4394. Оп. 1. Д. 41. Л. 12 (телеграмма Сталину).

323

За индустриализацию. 1930. 3 нояб.; Инженерный труд. 1930. № 22- 23. С. 669.

324

Инженерный труд. 1929. № 9. С. 257; 1931. № 1-2. С 1.

325

Инженерный труд. 1934. № 5. С. 130 и сл.

326

За индустриализацию. 1930. 22 дек.; Инженерный труд. 1930. № 24. С. 715.

327

За индустриализацию. 1930.11 нояб.

328

См.: РГАЭ. Ф. 543. Оп. 2. Д. 117. С. 3 и сл.

329

РГАЭ. Ф. 332. Оп. 1. Д. 104. Л. 10.

330

РГАЭ. Ф. 4394. Оп. 1. Д. 1. Л. 36.

331

Инженерный труд. 1929. № 10. С. 290.

332

Инженерный труд. 1930. № 22-23. С. 669 и сл.

333

Инженерный труд. 1928. № 7. С. 302; 1929. № 19. С. 500; № 20. С. 596.

334

ГА Р Ф.Ф. 5548. Оп. 7. Д. 52. Л. 7 и сл.

335

РГАЭ. Ф. 4394. Оп. 1. Д. 1. Л. 36; Ф. 332. Оп. 1. Д. 104. Л. 10.

336

Инженерный труд. 1929. № 2. С. 39.

337

Гараевская И.А. Петр Пальчинский. Биография инженера на фоне войн и революций. М., 1996. С. 152,157.

338

Там же. С. 154 и сл.

339

Правда. 1930. 1 дек.

340

Гараевская И.А. Петр Пальчинский. С. 169.

341

РГАСП И.Ф. 85. Оп. 27. Д. 30. Л. 2 и сл.

342

РГАСП И.Ф. 17. Оп. 71. Д. 28. Л. 15 и сл.

343

РГАСП И.Ф. 85. Оп. 27. Д. 89. Л. 1; Д. 30. Л. 1.

344

РГАЭ. Ф. 332. Оп. 1. Д. 104. Л. 11, 24.

345

РГАЭ. Ф. 228. Оп. 1. Д. 1. Л. 66.

346

Федюкин С.А. Великий Октябрь и интеллигенция. Из истории вовлечения старой интеллигенции в строительство социализма. М., 1972. С. 385.

347

Инженерный труд. 1929. № 4. С. 103.

348

Инженерный труд. 1929. № 18. С. 532.

349

Семенов С.А. Наталья Тарпова. М.; Л., 1928.

350

Инженерный труд. 1929. № 18. С. 535.

351

См. также: Mayer W. Der Sowjetische Industrieroman // Osteuropa. 1954- S. 255-261; Leppmann W. Fedor Gladkov // Osteuropa. 1930-1931. S. 329-337; Busch R. Gladkov's Cement: The Making of a Soviet Classic // Slavic and East European Journal. 1978. Vol. 22. No. 3. P. 348-361.

352

Gladkov F. V. Zement. Leipzig, 1975. S. 101.

353

Фронт науки и техники. 1931. № 4-5. С. 63.

354

Фронт науки и техники. 1931. № 4-5. С. 67.

355

Леонов Л.М. Соть. М.; Л., 1930. С. 73 и сл.

356

Там же. С. 99, 130, 177, 219, 224.

357

Безыменский А. Выстрел: Комедия в стихах. М; Л., 1930. С. 34.

358

Погодин Н.Ф. Темп // Собр. соч.: В 4 т. М, 1972. Т. 1.

359

Катаев В.П. Время, вперед! М., 1932. С. 297.

360

Цемент. ВУФКУ, Одесса, 1927. Реж.: В. Вильнер (фильм не сохранился, см.: Мачерет А.В. Советские художественные фильмы: Аннот. каталог: В 3 т. М., 1961. Т. 1. С. 233-234).

361

Инженер Елагин. «Совкино», Л., 1928. Реж.: В. Фейнберг (фильм не сохранился, см.: Мачерет А.В. Советские художественные фильмы: Аннот- каталог: В 3 т. М., 1961. Т. 1. С. 266).

362

Взрыв. Одесса, 1926. Реж.: П. Сазонов (см.: Мачерет А.В. Советские художественные фильмы: Аннот. каталог: В 3 т. М., 1961. Т. 1. С. 128).

363

Златые горы. «Союзкино», Л., 1931. Реж.: С. Юткевич (Bundesarchiv — Filmarchiv, Berlin).

364

См.: Fitzpatrick S. Cultural Revolution as Class War // Fitzpatrick S. The Cultural Front. Power and Culture in Revolutionary Russia. Ithaca; Lon don, 1992. Ch. 6; Ким М.П. Исторический опыт культурной революции в СССР // Вопросы истории. 1968. № 1. С. 109-122; Биггарт Дж. Бухарин, «культурная революция» и истоки сталинизма // Отечественная история. 1994. №2. С. 90-104.

365

См. об этом также: David-Fox M. What ist Cultural Revolution? // Russian Review. 1999. Vol. 58. No. 1. P. 181-201.

366

См. также: Schattenberg S. «Uniformierte Schadlinge». Die alten technischen Spezialisten und die Kulturrevolution in der Sowjetunion (1928-31) // Traverse. Zeitschrift for Geschichte. Revue d'histoire. 2001. Jg. 8. H. 2. S. 85-95.

367

ГАРФ. Ф. 5548. Оп. 7. Д. 71. Л. 5.

368

Инженерный труд. 1928. № 12. С. 531.

369

Инженерный труд. 1929. № 8. С. 7.

370

Инженерный труд. 1928. № 12. С. 531.

371

Инженерный труд. 1929. № 1. С. 3.

372

Новый мир. 1929. № 2. С. 193,198.

373

Инженерный труд. 1931. № 7. С. 157.

374

Инженерный труд. 1930. № 1. С. 24. 104

375

Инженерный труд. 1929. № 2. С. 42 и сл.

376

Инженерный труд. 1928. № 10. С. 440 и сл.

377

Инженерный труд. 1928. № 12. С. 534 и сл.; 1930. № 1. С. 23 и сл.; 1932. №8-9

378

Инженерный труд. 1929. №14. С. 418.

379

Инженерный труд

380

Инженерный труд № 8-9. С. 228.

381

Инженерный труд.

382

Инженерный труд. 1930. № 14. С. 76.

383

Инженерный труд. 1929. № 16. С. 488; № 17. С. 515; № 21-22; 1930 № 1.С. 23; №19-20. С. 606.

384

Инженерный труд. 1930. № 6. С. 175.

385

Инженерный труд. 1929. № 10. С. 297.

386

Инженерный труд. 1929. №21-22. С. 617.

387

Инженерный труд. 1929. № 24. С. 727.

388

Инженерный труд. 1929. №20. С. 591.

389

Инженерный труд. 1929. № 15. С. 445.

390

Инженерный труд. 1931. №7. С. 172 и сл.

391

Инженерный труд. 1929. № 9. С. 261. 108

392

Инженерный труд. 1929. № 21-22. С. 635.

393

Инженерный труд. 1929. № 21-22. С. 635.

394

Инженерный труд. 1930. № 1. С. 25.

395

Инженерный труд. 1930. № 7. С. 191.

396

Инженерный труд. 1930. № 3. С. 92.

397

Безбородов С.К. Вредители у станка. Л., 1930. С. 9. За эту ссылку я благодарю Томаса Хельда из Оснабрюка.

398

Инженерный труд. 1929. № 20. С. 596.

399

О значении детства в русских мемуарах см. также: Cooper N. L. A Chapter in the History of Russian Autobiography: Childhood, Youth, and Maturity in Fonvizins «Chistoserdechnoe priznanie v delakh moikh i pomyshlenijakh» (A Sincere Avowal of my Deeds and Thoughts) // Slavic and East European Journal. 1996. Vol. 40. No. 4. P. 609-622.

400

См. также: Brooks J. Revolutionary Lives: Public Identities in Pravda during the 1920s // New Directions in Soviet History / ed. S. White. Cambridge etal., 1992.P.37.

401

Логинов Л.И. Записки одного инженера, 1966/1967: РГАЭ. Ф. 9592. Оп. 1. Д. 350. Л. 1а.

402

Там же. Л. 2а.

403

Там же. Л. 2, 12.

404

Там же. Л. 1.

405

Логинов Л.И. Записки одного инженера. Л. 9 и сл.

406

Поздняк Н. З. Воспоминания и записки инженера. От каховского батрака до диплома ученого, 1967: РГАЭ. Ф. 372. Оп. 1. Д. 34. Предисл. без паг.

407

Там же. Л. 5 и сл., 60 и сл.

408

Там же. Л. 18(26).

409

Чалых Е.Ф. Записки советского инженера. М., 1996. С. 3.

410

Там же.

411

Там же. С. 6.

412

Чалых Е.Ф. Записки советского инженера. С. 8 и сл.

413

Федорова Т.В. Наверху — Москва. М., 1986. С. 5.

414

Там же. С. 6.

415

Кожевникова Т.Б. Горы уходят в небо // Кожевникова Т. Б., Попович М.Л. Жизнь — вечный взлет. М., 1978. С. 15.

416

Там же. С. 13 и сл.

417

Гайлит А.А. Хроника одной жизни, почти полностью посвященной комсомолу, партии и алюминиевой промышленности, 1980: РГАЭ. Ф. 332-Оп. 1.Д. 103. Л. 1 и сл.

418

Jakowljew A. Ziel meines Lebens. Aufzeichnungen eines Konstrukteurs. Moskau, 1982. S.11 ff.

419

Wachtel A. B. The Battle for Childhood. Creation of a Russian Myth. Stanford, 1990. P. 203.

420

Федосеев А.П. Западня. Человек и социализм. Франкфурт-на-Майне, 1979. С. 42.

421

Федосеев А.П. Западня. С. 11 и сл., 18.

422

Там же. С. 30.

423

Там же. С. 31.

424

Там же. С. 18 и сл.

425

Федосеев А.П. Западня. С. 25 и

426

Там же. С. 17.

427

Там же. С. 7.

428

Богдан В.А. Студенты первой пятилетки. Буэнос-Айрес, 1973. С. 69, 73-74, 225.

429

Богдан В.А. Мимикрия в СССР. Воспоминания инженера, 1935- 1942 годы, Ростов-на-Дону. Франкфурт-на-Майне, 1982. С. 34-35.

430

Богдан В.А. Мимикрия в СССР С. 130.

431

Там же. С 305.

432

Богдан В.А. Студенты первой пятилетки. С. 19,28,66,74; Она же. Мимикрия в СССР. С. 175.

433

Запись интервью с Л.С. Ваньят. 27 февраля 1994 г., Москва. С. 3.

434

Запись интервью с Т.А. Иваненко. 3 октября 1993 г., Санкт-Петербург. С. 3.

435

См. также: Гатчинская правда. 1983. 15 янв.

436

Запись интервью с Т.А. Иваненко. С. 1.

437

Запись интервью с Л.С. Ваньят. С. 1.

438

Лаврененко К.Д. Так было / Исповедь энергетика / Электричество и люди. Документальное повествование, 6. г.: РГАЭ. Ф. 9592. Оп. 1. Д. 404- Л.1.

439

Запись интервью с Г.В. Розановым. 2 октября 1996 г., Москва. С. 1.

440

Запись интервью с Д.И. Малиовановым. 9 сентября 1997 г., Москва. С. 1.

441

Смирнов М.С. Воспоминания зам. министра энергетики, 1988: РГАЭ. Ф.9592.0 п. 1. Д.248. Л. 1.

442

Логинов Л.И. Записки одного инженера, 1966/1967: РГАЭ. Ф. 9592. Оп. 1.Д.350.Л. 15.

443

Там же. Л. 16.

444

Там же. Л. 17.

445

Логинов Л.И. Записки одного инженера. Л. 18.

446

Поздняк Н. З. Воспоминания и записки инженера. От каховского батрака до диплома ученого, 1967: РГАЭ. Ф. 372. Оп. 1. Д. 34. Л. 28 (36).

447

Там же. Л. 64.

448

Поздняк Н.З. Воспоминания и записки инженера. Л. 24.

449

Там же. Л. 28, 55, 57.

450

Там же. Л. 55.

451

Там же. Л. 30, 39 и сл.

452

Поздняк Н.З. Воспоминания и записки инженера. Л. 63, 66.

453

Там же. Л. 67 (75).

454

Логинов Л.И. Записки одного инженера. Л. 18-19.

455

Там же. Л. 20.

456

Там же. Л. 24-25.

457

Там же. Л. 25.

458

Логинов Л.И. Записки одного инженера. Л. 28 и сл.

459

Поздняк Н.З. Воспоминания и записки инженера. Л. 68 (76).

460

Поздняк Н.З. Воспоминания и записки инженера. Л. 69 (78).

461

Там же. Л. 69 (78).

462

Там же. Л. 71 и сл.

463

Поздняк Н.З. Воспоминания и записки инженера. Л. 85 и сл.

464

Там же. Л. 106.

465

Там же. Л. 127 (138).

466

Там же. Л. 109.

467

Там же. Л. 114,122(133).

468

Там же. Л. 124(135).

469

Там же. Л. 140 и сл.

470

Там же. Л. 148.

471

Там же. Л. 150 (161).

472

Botschkin A. E. Mein ganzes Leben. Moskau, 1976. S. 8.

473

См. также: Clark К. The Soviet Novel. History as Ritual. Chicago et al. 1985.

474

Ostrovskij N. A. Wie der Stahl gehartet wurde. Leipzig, 1974.

475

Чалых Е.Ф. Записки советского инженера. М., 1996. С. И и сл.

476

Гайлит А.А. Хроника одной жизни, почти полностью посвященной комсомолу, партии и алюминиевой промышленности, 1980: РГАЭ. Ф. 332. Оп. 1. Д. 103. Л. 1 и сл.

477

Гайлит А.А. Хроника одной жизни… Л. 4.

478

Лаврененко К.Д. Так было / Исповедь энергетика / Электричество и люди. Документальное повествование, 6. г.: РГАЭ. Ф. 9592. Оп. 1. Д. 40. Л.1.

479

Федорова Т.В. Наверху — Москва. М, 1986. С. 9.

480

Дни и годы Метростроя. М., 1981. С. 143.

481

Федорова Т.В. Наверху — Москва. С. 11 и сл.

482

Дни и годы Метростроя. С. 144.

483

Там же. С. 146 и сл.

484

Там же. С. 145; Федорова Т.В. Наверху — Москва. С. 17, 33, 53.

485

Кожевникова Т.Б. Горы уходят в небо // Кожевникова Т. Б., Попович М.Л. Жизнь — вечный взлет. М, 1978. С. 19 и сл.

486

Запись интервью с Д.И. Малиовановым. 9 сентября 1997 г., Москва. С. 1.

487

Эренбург И. Собр. соч.: В 9 т. М, 1964. Т. 3. С. 175.

488

Богдан В.А. Студенты первой пятилетки. Буэнос-Айрес, 1973. С. 189 и сл., 209.

489

О коммунальной квартире как «месте разрушения буржуазных условий жизни» см. также: Schlogel К. Kommunalka — oder Kommunismus als Lebensform. Zu einer historischen Topographie der Sowjetunion // Historische Anthropologic, Kultur, Gesellschaft, Alltag. 1998. Jg. 6. H. 3. S. 332.

490

Федосеев А.П. Западня. Человек и социализм. Франкфурт-на-Майне, 1979. С. 37.

491

Там же. С. 38.

492

Запись интервью с Т.А. Иваненко. 3 октября 1993 г., Санкт-Петербург. С. 1.

493

Jakowljew A. Ziel meines Lebens. Aufzeichnungen eines Konstrukteurs. Moskau, 1982. S. 19 ff.

494

Запись интервью с Г.В. Розановым. 2 октября 1996 г., Москва. С. 1.

495

Запись интервью с Л.С. Ваньят. 27 февраля 1994 г., Москва. С. 1.

496

Mehnert К. Rußlandfahrt, Herbst 1931 // Osteuropa. 1931-1932. S. 77.

497

Нейман М.С. Воспоминания: 45 лет, отданных радиоэлектронике РГАЭ. Ф. 691. Оп. 1. Д. 38. Л. 26.

498

Там же. Л. 10.

499

Нейман М.С. Первое десятилетие работы (1926-1935): Воспоминания. М., 2005. С. 13.

500

Поздняк Н.З. Воспоминания и записки инженера. От каховского батрака до диплома ученого, 1967: РГАЭ. Ф. 372. Оп. 1. Д. 34. Л. 156.

501

Там же. Л. 151.

502

Там же. Л. 216.

503

Там же. Л. 217-218.

504

Чалых Е.Ф. Записки советского инженера. М., 1996. С. 12.

505

Там же. С. 13-14.

506

Логинов Л.И. Записки одного инженера, 1966/1967: РГАЭ. Ф. 9592. Оп. 1. Д. 350. Л. 33-34.

507

Гайлит А.А. Хроника одной жизни, почти полностью посвященной комсомолу, партии и алюминиевой промышленности, 1980: РГАЭ. Ф. 332- Оп. 1. Д. 103. Л. 4; Лаврененко К.Д. Так было / Исповедь энергетика / Электричество и люди. Документальное повествование, б. г.: РГАЭ. Ф. 9592- Оп. 1.Д.404.Л. 1.

508

Запись интервью с Д.И. Малиовановым. 9 сентября 1997 г., Москва. С. 1.

509

Дни и годы Метростроя. М., 1981. С. 149.

510

Jakowljew A. Ziel meines Lebens. Aufzeichnungen eines Konstrukteurs. Moskau, 1982. S. 27.

511

Ibid. S. 28 f.

512

Jakowljew A. Ziel meines Lebens. S. 43 ff., 57 ff., 65 f. 148

513

Jakowljew A. Ziel meines Lebens. S. 33 ff.

514

Кожевникова Т.Б. Горы уходят в небо // Кожевникова Т. Б., Попович М.Л. Жизнь — вечный взлет. М., 1978. С. 25-26.

515

Там же. С. 27-28.

516

Там же. С. 8 и сл., 28 и сл.

517

Кожевникова Т.Б. Горы уходят в небо. С. 28-29.

518

Fitzpatrick S. Education and Social Mobility in the Soviet Union, 1921-1934. Cambridge; New York; Melbourne, 1979. P. 184.

519

Кожевникова Т.Б. Горы уходят в небо. С. 29.

520

Запись интервью с Т.А. Иваненко. 3 октября 1993 г., Санкт-Петербург. с. 1.

521

Запись интервью с Л.С. Ваньят. 27 февраля 1994 г., Москва. С. 2. Речь, видимо, идет о форме железнодорожника.

522

ГАРФ. Ф. 8060. Оп. 3. Д. 367.

523

Инженерный труд. 1930. № 1. С. 40.

524

Инженерный труд. 1929. № 15. С. 448.

525

Инженерный труд. 1930. № 24. С. 725.

526

Там же.

527

Федосеев А.П. Западня. Человек и социализм. Франкфурт-на-Майне, 1979. С. 7.

528

Там же. С. 38.

529

Там же. С. 39.

530

Там же. С. 46.

531

Там же. С. 47.

532

Там же. С. 42.

533

Запись интервью с Г.В. Розановым. 2 октября 1996 г., Москва. С. 1.

534

Запись интервью с Т.А. Иваненко. С. 1.

535

Там же.

536

Богдан В.А. Студенты первой пятилетки. Буэнос-Айрес, 1973. С. 11 и сл.

537

За индустриализацию. 1931.10 авг. См. также: Fitzpatrick S. Education and Social Mobility in the Soviet Union. P. 216 f.; Neufeldt I. Die wissenschaftlich- technische Intelligenz in der Entwicklung der sowjetischen Gesellschaft. Die Auswirkung der theoretischen Umorientierung von einem egalitaren zu einem differenzierten Modell der sozialistischen Sozialstruktur auf die Ausbildung der wissenschaftlich-technischen Intelligenz der Sowjetunion (1925-1935). Berlin, 1979. S. 194.

538

Директивы ВКП(б) и постановления советского правительства о на родном образовании: Сб. документов за 1917-1947 гг. М.; Л., 1947. С. 89.

539

ГАРФ. Ф. 8060. Оп. 3. Д. 357,358.

540

Запись интервью с Л.С. Ваньят. С. 1.

541

Там же. С. 2.

542

Там же.

543

Федосеев А.П. Западня. С. 48.

544

Богдан В.А. Студенты первой пятилетки. С. 14.

545

Там же. С. 18.

546

Запись интервью с Т.А. Иваненко. С. 1.

547

Там же; Запись интервью с Л.С. Ваньят. С. 1; Богдан В.А. Мимикрия в СССР. Воспоминания инженера, 1935-1942 годы, Ростов-на-Дону, Франкфурт-на-Майне, 1982. С. 100.

548

Федосеев А.П. Западня. С. 43.

549

Запись интервью с Л.С. Ваньят. С. 4.

550

Богдан В.А. Студенты первой пятилетки. С. 17.

551

См.: Молотов В.М. О подготовке новых специалистов. М; Л., 1928. С. 23.

552

КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. М., 1953. Т. 2. С. 400-401.

553

Там же. С. 401, 517.

554

План обеспечения народного хозяйства СССР кадрами специалистов (1929/30-1932/33). М., 1930. С. 48-49.

555

КПСС в резолюциях… Т. 2. С. 400-401, 516-517.

556

Молотов В.М. О подготовке новых специалистов. С. 20.

557

Там же. С. 25.

558

КПСС в резолюциях… Т. 2. С. 517.

559

За индустриализацию. 1931. 14 апр.

560

Фронт науки и техники. 1934. № 1. С. 96.

561

Инженерный труд. 1930. № 3. С. 65.

562

За индустриализацию. 1931. 2 апр.

563

За индустриализацию. 1931.14 апр.

564

Там же.

565

ГАРФ. Ф. 8060. Оп. 1. Д. 3. Л. 6-7.

566

Bailes К.Е. Technology and Society under Lenin and Stalin. Origins of the Soviet Technical Intelligentsia, 1917-1941. Princeton, N.J., 1978. P. 226.

567

Фронт науки и техники. 1934. № 9. С. 91 и сл.

568

ГАРФ. Ф. 8060. Оп. 1. Д. 76. Л. 24.

569

Фронт науки и техники. 1934. № 5-6. С. 79 и сл.

570

За индустриализацию. 1935. 10 авг.

571

За индустриализацию. 1935. 1 сент.

572

Фронт науки и техники. 1934. № 5-6. С. 92 и сл.

573

Фронт науки и техники. 1934. № 1. С. 142.

574

Фронт науки и техники. 1934. № 1.

575

Fitzpatrick S. Education and Social Mobility in the Soviet Union. P. 210.

576

Lohmann R. Der Stalinmythos. Studien zur Sozialgeschichte des Personenkults in der Sowjetunion (1929-1935). Munster, 1990. S. 227.

577

Нам нужен инженер-организатор: Из доклада тов. Кагановича на IX съезде ВЛКСМ // Инженерный труд. 1931. № 1-2. С. 5.

578

О советском инженере // Правда. 1934. 30 марта.

579

Гугель Я.С. Воспоминания о Магнитке // Год восемнадцатый. 1935. Вып. 6. С. 329.

580

За индустриализацию. 1936.17 июня.

581

Bailes К.Е. Technology and Society under Lenin and Stalin. P. 223» Fitzpatrick S. Education and Social Mobility in the Soviet Union. P. 219.

582

ГАРФ. Ф. 8060. Оп. 1.Д. 1.

583

Bailes К.Е. Technology and Society under Lenin and Stalin. P. 186.

584

Кадры тяжелой промышленности в цифрах. М., 1936. С. 35.

585

За индустриализацию. 1936. 6 янв.

586

За индустриализацию. 1933. 3 янв.

587

Инженерный труд. 1931. № 7. С. 168-169.

588

Поздняк Н.З. Воспоминания и записки инженера. Л. 247.

589

Гайлит А.А. Хроника одной жизни… Л. 5.

590

Лаврененко К.Д. Так было. Л. 6.

591

Кожевникова Т.Б. Горы уходят в небо. С. 39, 51.

592

Там же. С. 36, 38.

593

Богдан В.А. Студенты первой пятилетки. С. 58, 61.

594

Поздняк Н.З. Воспоминания и записки инженера. Л. 267.

595

Там же. Л. 261, 266, 279, 304, 418, 441.

596

Запись интервью с Д.И. Малиовановым. С. 1-2.

597

Чалых Е.Ф. Записки советского инженера. С. 17-18.

598

Гайлит А.А. Хроника одной жизни… Л. 7-8.

599

Богдан В.А. Студенты первой пятилетки. С. 49, 53, 102, 167, 235.

600

Федосеев А.П. Западня. С. 49.

601

Федосеев А.П. Западня. С. 49.

602

Богдан В.А. Студенты первой пятилетки. С. 40,145.

603

Там же. С. 84.

604

Там же. С. 99.

605

Там же. С. 100.

606

Поздняк Н.З. Воспоминания и записки инженера. Л. 244, 251, 258.

607

Там же. Л. 294.

608

Там же. Л. 295.

609

Там же. Л. 294 и сл.

610

Там же. Л. 298-299.

611

Поздняк Н.З. Воспоминания и записки инженера. Л. 282.

612

Там же. Л. 284-285.

613

Там же. Л. 285.

614

Там же. Л. 262-263.

615

Там же. Л. 282.

616

Там же. Л. 319.

617

Там же. Л. 443.

618

Там же. Л. 299.

619

Там же. Л. 261 и сл.

620

Там же. Л. 298.

621

Там же. Л. 322 и сл.

622

Поздняк Н.З. Воспоминания и записки инженера. Л. 432.

623

Там же. Л. 433-434.

624

Там же. Л. 313-314.

625

Там же. Л. 330 и сл.

626

Там же. Л. 332 и сл., 342 и сл.

627

Там же. Л. 413 и сл.

628

Там же. Л. 300.

629

Богдан В.А. Студенты первой пятилетки. С. 40.

630

Запись интервью с Г.В. Розановым. С. 2.

631

Там же.

632

Там же. С. 2-3.

633

Гайлит А.А. Хроника одной жизни… Л. 5.

634

Лаврененко К.Д. Так было. Л. 2.

635

Запись интервью с Д.И. Малиовановым. С. 2.

636

Кожевникова Т.Б. Горы уходят в небо. С. 26.

637

Чалых Е.Ф. Записки советского инженера. С. 13,17.

638

Федосеев А.П. Западня. С. 49.

639

Запись интервью с Л.С. Ваньят. С. 3.

640

Поздняк Н.З. Воспоминания и записки инженера. Л. 321 и сл.

641

Там же. Л. 160, 174, 180, 260.

642

Там же. Л. 190 и сл., 204 и сл.

643

Богдан В.А. Студенты первой пятилетки. С. 35 и сл., 46, 96, 149.

644

Богдан В.А. Студенты первой пятилетки. С. 40.

645

Там же. С. 77-78.

646

Там же. С. 79, 81.

647

Там же. С. 200.

648

Botschkin A. E. Mein ganzes Leben. Moskau, 1976. S. 7.

649

Кожевникова Т.Б. Горы уходят в небо. С. 39.

650

Поздняк Н.З. Воспоминания и записки инженера. Л. 252.

651

Там же. Л. 253.

652

Федосеев А.П. Западня. С. 49.

653

Lohmann R. Der Stalinmythos. S. 128; ГАРФ. Ф. 8060. Оп. 1. Д. 1.

654

Кожевникова Т.Б. Горы уходят в небо. С. 29.

655

Там же. С. 31.

656

Чалых Е.Ф. Записки советского инженера. С. 14.

657

Гайлит А.А. Хроника одной жизни… Л. 5.

658

Поздняк Н.З. Воспоминания и записки инженера. Л. 283.

659

Логинов Л.И. Записки одного инженера. Л. 34.

660

Поздняк Н.З. Воспоминания и записки инженера. Л. 187.

661

Botschkin A. E. Mein ganzes Leben. S. 7.

662

Запись интервью с Д.И. Малиовановым. С. 1. 176

663

Кожевникова Т.Б. Горы уходят в небо. С. 29.

664

Там же. С. 30.

665

Богдан В.А. Студенты первой пятилетки. С. 20-21.

666

Там же. С. 28, 67.

667

там же. С. 206 и сл.

668

там же. С. 247.

669

Поздняк Н.З. Воспоминания и записки инженера. Л. 296.

670

Поздняк Н.З. Воспоминания и записки инженера. Л. 350 и сл.

671

Там же. Л. 350 и сл., 391.

672

Чалых Е.Ф. Записки советского инженера. С. 14, 18 и сл., 21.

673

Гайлит А.А. Хроника одной жизни… Л. 7 и сл.

674

Поздняк Н.З. Воспоминания и записки инженера. Л. 338 и сл., 441.

675

Запись интервью с Д.И. Малиовановым. С. 1-2.

676

Богдан В.А. Студенты первой пятилетки. С. 204, 235, 266.

677

Логинов Л.И. Записки одного инженера. Л. 34.

678

Лаврененко К.Д. Так было. Л. 1; Jakowljew A. Ziel meines Lebens. S. 67.

679

Федосеев А.П. Западня. С. 56.

680

Запись интервью с Г.В. Розановым. С. 2.

681

Запись телефонного разговора с Т.В. Федоровой. 10 марта 1994 г., Москва. С. 1; Кожевникова Т.Б. Горы уходят в небо. С. 53.

682

Запись интервью с Л.С. Ваньят. С. 3.

683

Поздняк Н.З. Воспоминания и записки инженера. Л. 477-478. 180

684

О коллективизации и раскулачивании см.: Fitzpatrick S. Stalin's Peas ants. Resistance and Survival in the Russian Village after Collectivization. Ox ford, 1994; Viola L. Peasant Rebels under Stalin. Collectivization and the Cul ture of Peasant Resistance. New York; Oxford, 1996; Graziosi A. The Great Soviet Peasant War. Cambridge, 1996; Koenen G. Utopie der Sauberung. Was war der Kommunismus. Berlin, 1998. S. 169.

685

См.: Conquest R. The Harvest of Sorrow Soviet Collectivization and the Terror Famine. New York, 1986. P. 146.

686

Botschkin A. E. Mein ganzes Leben. S. 7.

687

Грачев Л.П. Дорога от Волхова. Л., 1983. С. 57 и сл.

688

Там же. С. 61.

689

Там же. С. 60.

690

Gorjanowa N. Russische Passion. Studentin, Ingenieurin, Frau im Roten Aufbau. Berlin; Leipzig, 1935. S. 253.

691

Богдан В.А. Студенты первой пятилетки. С. 133.

692

Там же. С. 153 и сл.

693

Лаврененко К.Д. Так было. Л. 8.

694

Лаврененко К.Д. Так было. Л. 9.

695

Там же. Л. 12.

696

Лаврененко К.Д. Так было. Л. 11-12.

697

Fitzpatrick S. Education and Social Mobility in the Soviet Union. P. 240.

698

За индустриализацию. 1931. 24 июня.

699

За индустриализацию. 1931. 13 июля.

700

Инженерный труд. 1934. № 3. С. 74.

701

См. также: Schlogel К. Magnitogorsk — die Pyramiden des 20. Jahrhunderts // Schlogel K. Go East, oder Die zweite Entdeckung des Ostens. Berlin, 1995. S. 169-184.

702

Die USSR im Bau. 1932. Nr. 1 (без пап).

703

Гладков Ф.В. Письма о Днепрострое: Очерки. М., 1931. С. 104.

704

Энтузиазм. Симфония Донбасса. Киев, 1930 (Госфильмофонд, Красногорск).

705

За индустриализацию. 1930. 1 окт.

706

Гладков Ф.В. Письма о Днепрострое. С. 14.

707

Ильин М. Рассказ о великом плане // Избр. сочинения: В 3 т. М., 1962. т 1.С. 361.

708

Инженерный труд. 1930. № 4. С. 117.

709

Инженерный труд. 1929. № 12. С. 353-354.

710

КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. М., 1953. Т. 2. С. 404.

711

ГАРФ. ф. 5548. Оп. 8. Д. 67. Л. 6.

712

Инженерный труд. 1929. № 17. С. 497.

713

За индустриализацию. 1931. 8 мая, 29 июня.

714

За индустриализацию. 1931. 17 июля.

715

За индустриализацию. 1931. 29 нояб.

716

За индустриализацию. 1931. 2 апр.

717

Богдан В.А. Студенты первой пятилетки. Буэнос-Айрес, 1973. С. 225.

718

Франкфурт С.М. Рождение стали и человека. М., 1935. С. 28.

719

Лошак Б.О. Воспоминания о работе на Дубровской ГРЭС. Мои воспоминания, 1968: РГАЭ. Ф. 9592. Оп. 1. Д. 387. Л. 2-3.

720

ГАРФ. Ф. 7952. Оп. 5. Д. 315. Л. 41.

721

Там же.

722

Комзин И.В. Я верю в мечту. М., 1973. С. 16.

723

За индустриализацию. 1930. 27 дек.

724

Инженерный труд. 1929. № 19. С. 573.

725

Инженерный труд. 1929. № 14. С. 411-412.

726

Инженерный труд. 1929. № 16. С. 488.

727

Инженерный труд. 1929. № 14. С. 411.

728

РГАЭ. Ф. 5548. Оп. 8. Д. 67. Л. 6.

729

Инженерный труд. 1929. № 19. С. 573.

730

За индустриализацию. 1935. 29 июня.

731

Вестник инженеров и техников. 1937. № 8. С. 506.

732

За индустриализацию. 1937. 10 марта.

733

За индустриализацию. 1935. 29 июня.

734

ГАРФ. Ф. 5548. Оп. 13. Д. 3. Л. 44 и сл.

735

Инженерный труд. 1933. № 8. С. 250.

736

За индустриализацию. 1931. 8 мая.

737

За индустриализацию. 1931. 29 июня.

738

За индустриализацию. 1931.14 мая.

739

За индустриализацию. 1935. 8 марта.

740

Инженерный труд. 1931. № 10. С. 241

741

Инженерный труд. 1934. № 3. С. 72.

742

Инженерный труд. 1930. № 2. С. 36.

743

Инженерный труд. 1933. № 3. С. 77.

744

Инженерный труд. 1930. Mb 1. С. 36.

745

Инженерный труд. 1931. № 4. С. 79; 1935. № 3. С. 68; За индустриализацию. 1935. 8 марта.

746

За индустриализацию. 1935. 8 марта.

747

Инженерный труд. 1930. № 2. С. 36.

748

За индустриализацию. 1935. 8 марта.

749

Инженерный труд. 1932. № 27. С. 620.

750

Смоленский М. Александра Сидоренко // Женщины на фронтах пятилетки: Лит.-худож. сб. Л.; М., 1932. С. 41-45.

751

За индустриализацию. 1935. 8 марта; 1936. 2 апр.

752

Инженерный труд. 1930. № 2. С. 37.

753

Инженерный труд. 1934. № 3. С. 73.

754

ГАРФ. Ф. 5548. Оп. 12. Д. 28. Л. 1 и сл.

755

Инженерный труд. 1933. № 8. С. 250.

756

За индустриализацию. 1935. 26 июня.

757

Инженерный труд. 1930. № 19-20. С. 613.

758

Комсомольск. «Ленфильм», Л., 1938. Реж.: С. Герасимов (фильм находится в видеотеке автора).

759

Джапаридзе Е. Этих лет нельзя забыть // Говорят строители социализма: Воспоминания участников социалистического строительства в СССР. М, 1959. С. 82.

760

Kerneck В. Antonina Piroschkowa, Erbauerin der Sowjetunion: «Ich Hebe Farben und furchte mich nicht vor Grellem» // Kerneck B. Die starke Seite Rußlands. Frauenportraits aus einem Land im Aufbruch. Mtinchen, 1994. S. 148.

761

Логинов Л.И. Записки одного инженера, 1966/1967: РГАЭ. Ф. 9592. Оп. 1. Д. 350. Л. 36.

762

Логинов Л.И. Записки одного инженера. Л. 37.

763

Поздняк Н.З. Воспоминания и записки инженера. От каховского батрака до диплома ученого, 1967: РГАЭ. Ф. 372. Оп. 1. Д. 34. Л. 221.

764

Jakowljew A. Ziel meines Lebens. Aufzeichnungen eines Konstrukteurs. Moskau, 1982. S. 70.

765

Ibid. S. 71.

766

Чалых Е.Ф. Записки советского инженера. М, 1996. С. 24.

767

Там же. С. 25.

768

Там же.

769

Чалых Е.Ф. Записки советского инженера. С. 28.

770

Гайлит А.А. Хроника одной жизни, почти полностью посвященной комсомолу, партии и алюминиевой промышленности, 1980: РГАЭ. Ф. 332- Оп. 1.Д. 103. Л. 8-9.

771

Лаврененко К.Д. Так было / Исповедь энергетика / Электричество и люди. Документальное повествование, б. г.: РГАЭ. Ф. 9592. Оп. 1. Д. 404- Л. 7.

772

Там же. Л. 10.

773

Там же. Л. 12.

774

Там же. Л. 9.

775

Запись интервью с Д.И. Малиовановым. С. 2.

776

Там же. С. 3.

777

Запись интервью с Г.В. Розановым. С. 2.

778

Кожевникова Т.Б. Горы уходят в небо // Кожевникова Т. Б., Попович М.Л. Жизнь — вечный взлет. М, 1978. С. 54.

779

Там же. С. 61.

780

Там же. С. 60.

781

Федорова Т.В. Наверху — Москва. М., 1986. С. 35.

782

Метростроевец. 1979. 22 июля.

783

Богдан В.А. Мимикрия в СССР. Воспоминания инженера, 1935-1942 годы, Ростов-на-Дону. Франкфурт-на-Майне, 1982. С 8-9,16, 47.

784

Запись интервью с Т.А. Иваненко. С. 2.

785

Федосеев А.П. Западня. Человек и социализм. Франкфурт-на-Майне, 1979. С. 57.

786

Федосеев А.П. Западня. С. 59.

787

Богдан В.А. Мимикрия в СССР. С. 61-62.

788

Там же. С. 197, 202, 271, 290.

789

Там же. С 231-232.

790

Федосеев А.П. Западня. С 59.

791

Сталин И.В. Соч. Т. 13. С. 72-73.

792

За индустриализацию. 1931. 15 июля.

793

За индустриализацию. 1931.10 авг.

794

За индустриализацию. 1932. 26 апр.

795

Инженерный труд. 1932. № 34-36. С. 796.

796

Инженерный труд. 1930. № 2. С. 47.

797

За индустриализацию. 1933. 3 марта.

798

Ильин Я. Большой конвейер. М., 1960. С. 42.

799

Инженерный труд. 1933. № 1. С. 4; 1934. № 2. С. 42.

800

Инженерный труд. 1934. № 2. С. 42. Выделено в оригинале.

801

Шевлягин В.Д. У истоков советского приборостроения (Воспоминания), 1966/1967: РГАЭ. Ф. 255. Оп. 1. Д. 5. Л. 24.

802

Логинов Л.И. Записки одного инженера. Л. 61 и сл.

803

Там же. Л. 40 и сл.

804

Гайлит А.А. Хроника одной жизни… Л. 13, 19.

805

Поздняк Н.З. Воспоминания и записки инженера. Л. 340.

806

Там же.

807

Там же. Л. 355 и сл.

808

Там же. Л. 453 и сл.

809

Лаврененко К.Д. Так было. Л. 14-15.

810

Там же. Л. 16.

811

Jakowljew A. Ziel meines Lebens. S. 76.

812

Ibid. S. 85.

813

Ibid. S. 165 ff., 170 ff.

814

Федосеев А.П. Западня. С. 42.

815

Там же. С. 45.

816

Богдан В.А. Мимикрия в ССС Р.С. 164.

817

Там же. С 209.

818

Запись интервью с Г.В. Розановым. С. 4.

819

Инженерный труд. 1934. № 5. С. 157.

820

Инженерный труд. 1933. № 11. С. 334.

821

Катаев В. Время, вперед! М, 1932. С. 296.

822

Там же. С. 274.

823

Сталин И.В. Соч. Т. 13. С. 38.

824

Там же. С. 38-39.

825

Катаев В. Время, вперед! С. 79, 109, 121.

826

Там же. С. 364.

827

Гладков Ф. Энергия. М., 1933. С. 120.

828

Погодин Н. Собр. соч.: В 4 т. М., 1972. Т. 1. С. 160.

829

Гугель Я.С. Воспоминания о Магнитке // Год восемнадцатый. 1935. вып. 6. С 320, 339.

830

Frankfurt S. M. Der Gigant in der Taiga. Aufzeichnungen des Direktors Kuznezkstroj. Moskau, 1936. S. 44.

831

Виноградская С. Инженер нашей эпохи. М., 1934. С. 27.

832

Бардин И.П. Воспоминания // Избр. труды. М., 1968. Т. 2. c. 114-116

833

Там же. С. 194, 195.

834

Гайлит А.А. Хроника одной жизни, почти полностью посвященной комсомолу, партии и алюминиевой промышленности, 1980: РГАЭ. Ф. 332. Оп. 1.Д. 103.Л. 10.

835

Логинов Л.И. Записки одного инженера, 1966/1967: РГАЭ. Ф. 9592. Оп. 1. Д. 350. Л. 54.

836

Кржижановский Г.М. Избранное. М., 1957. С. 37-38.

837

См. также: Clark К. The Soviet Novel. History as Ritual. Chicago et al., 1985. P. 100.

838

Буданцев С. Днепровское строительство // Новый мир. 1928. Июль. С. 213.

839

Гладков Ф. Энергия. М., 1933. С. 73.

840

Там же. С. 42-43.

841

Frankfurt S. M. Der Gigant in der Taiga. S. 7 f.

842

За индустриализацию. 1930. 7 янв.; 1932. 10 окт.

843

Вестник инженеров и техников. 1937. № 8. С. 462.

844

За индустриализацию. 1930. 1 окт.

845

За индустриализацию. 1937. 8 марта.

846

Jakowljew A. Ziel meines Lebens. Aufzeichnungen eines Konstrukteurs. Moskau, 1982. S. III; Правда. 1934. 14 апр.

847

Погодин Н. Собр. соч. Т. 1. С. 56.

848

Три товарища. «Ленфильм», Л., 1935. Реж.: С. Тимошенко (фильм находится в видеотеке автора).

849

Турксиб. «Востоккино», 1929. Реж.: В. Турин (фильм находится в видеотеке автора).

850

Комсомольск. «Ленфильм», Л., 1938. Реж.: С. Герасимов (фильм находится в видеотеке автора); Ошибка инженера Кочина. «Мосфильм», М-» 1939. Реж.: А. Мачерет (фильм находится в видеотеке автора).

851

Botschkin A. E. Mein ganzes Leben. Moskau, 1976. S. 11.

852

Ibid. S. 10 f.

853

Франкфурт С.М. Рождение стали и человека. М., 1935. С. 261.

854

Виноградская С. Инженер нашей эпохи. С. 17-18.

855

Вестник инженеров и техников. 1937. № 9. С. 528.

856

Джапаридзе Е.А. Воспоминания о минувшем. М., 1994. С. 123.

857

Гладков Ф.В. Письма о Днепрострое: Очерки. М., 1931. С. 21. Ср. так же: Гугель Я.С. Воспоминания о Магнитке. С. 318.

858

Frankfurt S. M. Der Gigant in der Taiga.

859

Эренбург И. Собр. соч.: В 9 т. М., 1962-1967. Т. 3. С. 220.

860

См. также: Weiner D. R. Models of Nature. Ecology, Conservation, and Cultural Revolution in Soviet Russia. Bloomington, 1988. P. 104.

861

См. также: Geldern J., van. The Centre and the Periphery: Cultural and Social Geography in the Mass of the 1930s // New Directions in Soviet History / ed. S. White. Cambridge, 1992. P. 62-80.

862

См. также: Schultz K. S. Building the «Soviet Detroit»: The Construction of the Nizhnij-Novgorod Automobile Factory, 1927-1932 // Slavic Review. 1990. Vol. 49. P. 200-212.

863

Инженерный труд. 1930. № 18. С. 532; 1935. № 8. С. 207.

864

См. также: Kluge R. Der sowjetische Traum vom Fliegen. Analyseversuch eines gesellschaftlichen Phanomens. Munchen, 1997; Russian Aviation and Air Power in the Twentieth Century / ed. R. Higham et al. Portland, 1998.

865

Большие крылья. «Ленфильм», Ленинград, 1937. Реж.: М. Дубсон (см.: Мачерет А.В. Советские художественные фильмы. Т. 2; фильм не со хранился); Высокая награда. «Союздетфильм», М., 1939. Реж.: Е. Шнайдер (Госфильмофонд); Ошибка инженера Кочина.

866

Инженерный труд. 1931. № 6. С. 138.

867

Патреев А.И. Инженеры: В 2 т. Горький, 1965-1966. Т. 1. С. 157-158.

868

Светлый путь. «Мосфильм», М., 1940. Реж.: Г. Александров (фильм находится в видеотеке автора); Шуми, городок. Киевская киностудия, Киев, 1939. Реж.: Н. Садкович (Киноцентр, Москва).

869

Шестовал В.М. Воспоминания о трудовой деятельности в «Автострое», строительство автомобильного завода в г. Горьком, 6. г.: РГАЭ. Ф. 623. Оп. 1.Д.40.Л. 1.

870

Патреев А.И. Инженеры. Т. 2. С. 359.

871

Saginjan M. S. Das Wasserkraftwerk. Berlin, 1952. S. 221.

872

Смирнов М.С. Воспоминания зам. министра энергетики, 1988: РГАЭ. Ф. 9592. Оп. 1. Д. 248. Л. 57.

873

Лошак Б.О. Воспоминания о работе на Дубровской ГРЭС. Мои воспоминания, 1968: РГАЭ. Ф. 9592. Оп. 1. Д. 387. Л. 4.

874

Филимонов Н.А. По новому руслу: Воспоминания. Л., 1967. С. 112.

875

Гладков Ф. Энергия. С. 65, 68; Он же. Письма о Днепрострое. С. 39.

876

Федорова Т.В. Наверху — Москва. М., 1986. С. 45.

877

Дни и годы Метростроя. М., 1981. С. 144-145.

878

Федорова Т.В. Наверху — Москва. С. 5; Дни и годы Метростроя. С. 145.

879

Jakowljew A. Ziel meines Lebens. S. 16 f.

880

Кожевникова Т.Б. Горы уходят в небо // Кожевникова Т. Б., Попович М.Л. Жизнь — вечный взлет. М., 1978. С. 25.

881

Поздняк Н.З. Воспоминания и записки инженера. От каховского батрака до диплома ученого, 1967: РГАЭ. Ф. 372. Оп. 1. Д. 34. Л. 266.

882

Лаврененко К.Д. Так было / Исповедь энергетика / Электричество и люди. Документальное повествование, 6. г.: РГАЭ. Ф. 9592. Оп. 1. Д. 404. Л. 27.

883

Там же. Л. 10.

884

Saginjan M. S. Das Wasserkraftwerk. S. 459.

885

Емельянов В.С. О времени, о товарищах, о себе. М., 1968. С. 9.

886

Комзин И.В. Я верю в мечту. М., 1973. С. 18.

887

Шестовал В.М. Воспоминания о трудовой деятельности в «Автострое». Л. 8.

888

Там же. С. 22.

889

Емельянов В.С. О времени, о товарищах, о себе. С. 274.

890

Чалых Е.Ф. Записки советского инженера. С. 35.

891

Чалых Е.Ф. Записки советского инженера. С. 28, 29, 33.

892

Там же. С. 29, 33.

893

Логинов Л.И. Записки одного инженера. Л. 40 и сл.

894

Там же. Л. 57-58.

895

Там же. Л. 65-66.

896

Поздняк Н.З. Воспоминания и записки инженера. Л. 455 и сл.

897

Федосеев А.П. Западня. С. 57.

898

Там же.

899

Погодин Н. Собр. соч. Т. 1.

900

Четыре визита Самуэля Вульфа. «Межрабпомфильм», М., 1934. Реж.:А. Столпер (Киноцентр, Москва).

901

См.: Clark К. The Changing Image of Science in Soviet Literature // Science and the Soviet Social Order / ed. L. R. Graham. Harvard, 1990. P. 261.

902

См. также: Clark K. The Soviet Novel. P. 152.

903

За индустриализацию. 1931. 10 авг.

904

РГАЭ. Ф. 4394. Оп. 1. Д. 62. Л. 23.

905

За индустриализацию. 1931. 10 авг.

906

За индустриализацию. 1929. 5 июля.

907

См.: Youngblood D.J. Soviet Cinema in the Silent Era, 1918-1935. Austin, 1991. P. 228. Фильм «Встречный» был снят по заказу ЦК к 15-й годовщине Октябрьской революции и в 1933 г. признан образцом игрового кино. См. также: Turovskaja M. The 1930s and 1940s: Cinema in Context // Stalinism and Soviet Cinema / ed. R. Taylor, D. Spring. London; New York, 1993. P. 44.

908

Встречный. «Росфильм», Л., 1932. Реж.: Ф. Эрмлер, С. Юткевич (Bundesarchiv — Filmarchiv, Berlin).

909

Катаев В. Время, вперед! С. 174, 294.

910

Там же. С. 79, 109, 121.

911

Там же. С. 295-296.

912

Филимонов Н.А. По новому руслу. С. 132.

913

Там же.

914

Ильин Я. Большой конвейер. М., 1960. С. 38.

915

Там же. С. 39, 64.

916

Филимонов Н.А. По новому руслу. С. 133 и сл.; Захарьевский В.А. Воспоминания о Днепровской ГРЭС, 1961-1977: РГАЭ. Ф. 641. Оп. 1. Д. 18. Л. 229-230.

917

Бардин И.П. Воспоминания. С. 110.

918

Кугель Я.С. Воспоминания о Магнитке. С. 340; Джапаридзе Е. Этих лет нельзя забыть // Говорят строители социализма: Воспоминания участников социалистического строительства в СССР. М., 1959. С. 89; Бардин И.П. Воспоминания. С. 94, 100.

919

Инженерный труд. 1931. № 6. С. 152.

920

Чалых Е.Ф. Записки советского инженера. С. 27.

921

Гайлит А.А. Хроника одной жизни… Л. 13.

922

Федорова Т.В. Наверху — Москва. С. 34.

923

Логинов Л.И. Записки одного инженера. Л. 61.

924

Запись интервью с Д.И. Малиовановым. 9 сентября 1997 г., Москва. С. 2.

925

Шестовал В.М. Воспоминания о трудовой деятельности в «Автострое». Л. 8, 31.

926

Ильин Я. Большой конвейер. М., 1960. С. 43, 131, 161.

927

Патреев А.И. Инженеры. Т. 2. С. 644 и сл.

928

Емельянов В.С. О времени, о товарищах, о себе. С. 146.

929

Там же. С. 77.

930

За индустриализацию. 1933. 3 марта.

931

Инженерный труд. 1933. № 7. С. 198.

932

Там же.

933

Там же.

934

Solomon P., Jr. Criminal Justice and the Industrial Front // Social Dimensions of Soviet Industrialization / ed. W G. Rosenberg, L. H. Siegelbaum. Bloomington; Indianapolis, 1993. P. 225 f.

935

Басков Б.С. Воспоминания: Начало электрификации Советского Союза, 1959-1960: РГАЭ. Ф. 271. Оп. 1. Д. 6. Л. 17.

936

Чалых Е.Ф. Записки советского инженера. С. 35.

937

Поздняк Н.З. Воспоминания и записки инженера. Л. 418 и сл.

938

Там же. Л. 267-268.

939

Gorjanowa N. Russische Passion. Studentin, Ingenieurin, Frau im Roten Aufbau. Berlin; Leipzig, 1935. S. 232.

940

Богдан В.А. Мимикрия в СССР. Воспоминания инженера, 1935-1942 годы, Ростов-на-Дону. Франкфурт-на-Майне, 1982. С. 16, 20 и сл.

941

См. также: Shearer D. R. Industry, State, and Society in Stalin's Russia, 1926-1934. Ithaca; London, 1996; Kirstein T. Die Bedeutung von Durchfuhrungsentscheidungen in dem zentralistisch verfafiten Entscheidungssysteni der Sowjetunion. Eine Analyse des stalinschen Entscheidungssystems am Bei- spiel des Aufbaus von Magnitogorsk (1928-1932). Berlin, 1984; Франкфурт С. М. Рождение стали и человека. С. 17, 24.

942

См. также: Schlogel К. Go East. S. 179.

943

Die USSR im Bau. 1932. Nr. 4.

944

Эренбург И. Собр. соч. Т. 3. С. 290.

945

Захарьевский В.А. Воспоминания о Днепровской ГРЭ С.Л. 6 и сл., 37, 147; Ястребова В.Д. От Волхова к Днепрогэсу // Сделаем Россию электрической: Сборник воспоминаний участников комиссии ГОЭЛРО и строите лей электростанций. М.; Л., 1961. С. 325-333.

946

Гугель Я.С. Воспоминания о Магнитке. С. 338 и сл.; Джапаридзе Е. Этих лет нельзя забыть. С. 87.

947

За индустриализацию. 1933. 20 марта.

948

Инженерный труд. 1933. № 7. С. 218.

949

За индустриализацию. 1931.18апр.

950

За индустриализацию. 1934. 3 июня.

951

За индустриализацию. 1934. 8 июня.

952

Каганович Л. Памятные записки рабочего, коммуниста-большевика, профсоюзного, партийного и советско-государственного работника. М., 1996. С. 458.

953

За индустриализацию. 1933. 10 февр.

954

Патреев А.И. Инженеры. Т. 1. С. 369, 564.

955

Федорова Т.В. Наверху — Москва. С. 17, 37.

956

Jakowljew A. Ziel meines Lebens. S. 84.

957

Ibid. S. 85 ff.

958

Ibid. S. 86 f.

959

Чалых Е.Ф. Записки советского инженера. С. 43. 246

960

Чалых Е.Ф. Записки советского инженера. С. 56.

961

Там же. С. 46-47.

962

Там же. С. 48.

963

Там же. С. 49-50.

964

Запись интервью с Д.И. Малиовановым. С. 4.

965

Лаврененко К.Д. Так было. Л. 32.

966

Там же.

967

Поздняк Н.З. Воспоминания и записки инженера. Л. 374.

968

Там же. Л. 375.

969

Там же. Л. 376 и сл.

970

Там же. Л. 387 и сл.

971

Федосеев А.П. Западня. С. 58.

972

Кожевникова Т.Б. Горы уходят в небо. С. 56.

973

Инженерный труд. 1934. № 6. С. 191.

974

Эренбург И. Собр. соч. Т. 3. С. 156.

975

Бардин И.П. Воспоминания. С. 109-110, 118 и сл.; Франкфурт С.М. Рождение стали и человека. С. 41, 50, 55, 78, 222.

976

Гугель Я.С. Воспоминания о Магнитке. С. 327-328, 333.

977

Франкфурт С.М. Рождение стали и человека. С. 87.

978

См.: Clark К. Little Heros and Big Deeds: Literature Responds to the First Five Year Plan // Cultural Revolution in Russia, 1928-1931 / ed. S. Fitzpatrick. Indianapolis; Bloomington; London, 1978. P. 191.

979

Инженерный труд. 1932. № 28-29. С. 654.

980

За индустриализацию. 1934. 3 июня.

981

Инженерный труд. 1934. № 2. С. 43.

982

Гладков Ф. Энергия. С. 346, 440.

983

Saginjan M. S. Das Wasserkraftwerk. S. 236, 431 f.

984

Катаев В. Время, вперед! С. 326.

985

Безыменский А.И. Выстрел. М.; Л., 1930. С. 103 и сл.

986

Честь. «Мосфильм», М, 1938. Реж.: Е. Червяков (видеотека Киноцентра, Москва).

987

Большая жизнь. Киевская киностудия, Киев, 1939. Реж.: Л. Луков. 1-я серия (фильм находится в видеотеке автора).

988

Федорова Т.В. Наверху — Москва. С. 19.

989

Там же. С. 18,45-46.

990

Jakowljew A. Ziel meines Lebens. S. 110 f., 345.

991

Ibid. S. 76.

992

Гайлит А.А. Хроника одной жизни… Л. 42.

993

Там же. Л. 21 и сл., 44.

994

Там же. Л. 22, 34, 40.

995

Чалых Е.Ф. Записки советского инженера. С. 29.

996

Там же. С. 37-38.

997

Там же. С. 46.

998

Лаврененко К.Д. Так было. Л. 33.

999

Лаврененко К.Д. Так было. Л. 9, 29-30, 43-44.

1000

Запись интервью с Д.И. Малиовановым. С. 2.

1001

Богдан В.А. Мимикрия в СССР. С 97 и сл.

1002

Там же. С 32-33.

1003

Там же. С. 232 и сл.

1004

Богдан В.А. Мимикрия в СССР. С. 169-170. 258

1005

См. также: Schlogel К. RuMands amerikanischer Traum // Schlogel K. Go East, oder Die zweite Entdeckung des Ostens. Berlin, 1995. S. 185-200.

1006

См. также: Schultz K. S. The American Factor in Soviet Industrialization, Fordism and the First Five-Year Plan, 1928-32: Diss. Ohio State University, 1992- P. 45.

1007

Rogger H. Amerikanizm and the Economic Development of Russia // Comparative Studies in Sociology and History. 1981. Vol. 23. P. 390.

1008

Graziosi A. «Visitors from the Other Times». Foreign Workers in the Prewar Piatiletki // Cahiers du monde russe et sovietique. 1988. Vol. 29. Nr. 2. P. 161-180.

1009

Правда. 1928. 28 марта.

1010

Гугель Я.С. Воспоминания о Магнитке // Год восемнадцатый. 1935. Вып. 6. С. 332.

1011

Джапаридзе Е. Этих лет нельзя забыть // Говорят строители социализма: Воспоминания участников социалистического строительства в СССР. М., 1959. С. 83-89.

1012

Катаев В. Время, вперед! М., 1932. С. 418.

1013

Ленин В.И. ПС С.Т. 36. С. 550.

1014

Сталин И.В. Соч. Т. 6. С. 187-188.

1015

См. также: Brooks J. The Press and Its Message. Images of America in the 1920s and 1930s // Russia in the Era of NEP. Explorations in Soviet Society and Culture / ed. S. Fitzpatrick, A. Rabinovitch, R. Stites. Bloomington; Indianapolis 1991. P. 236.

1016

За индустриализацию. 1936. 28 июля, 21 дек.

1017

Ильф И., Петров Е. Собр. соч.: В 5 т. М., 1994-1996. Т. 4. С. 453.

1018

Там же. С. 78, 224-225.

1019

Там же. С. 453.

1020

Катаев В. Время, вперед! С. 105.

1021

Инженерный труд. 1929. № 21-22. С. 619.

1022

Хлевнюк О. В., Козлов В.А. Начинается с человека: человеческий фактор в социалистическом строительстве: итоги и уроки 30-х годов. М., 1988. С 76.

1023

Погодин Н. Собр. соч.: В 4 т. М., 1972. Т. 1. С. 141.

1024

За индустриализацию. 1929. 30 июля.

1025

Ильф И., Петров Е. Собр. соч. Т. 4. С. 79.

1026

Инженерный труд. 1933. № 31-32. С. 808.

1027

См.: Bailes К.Е. The American Connection: Ideology and the Transfer of American Technology to the Soviet Union, 1917-1941 // Comparative Studies in Sociology and History. 1981. Vol. 23. P. 433.

1028

См.: Ibid. P. 431.

1029

Инженерный труд. 1929. № 20. С. 610.

1030

Инженерный труд. 1928. № 12. С. 536.

1031

КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК М., 1953. Т. 2. С. 401, 517.

1032

За индустриализацию. 1928. 20 марта; Инженерный труд. 1929. № 21- 22. С. 686.

1033

Инженерный труд. 1930. № 2. С. 36-37.

1034

Инженерный труд. 1931. № 26-27. С. 623.

1035

Патреев А.И. Инженеры: В 2 т. Горький, 1965-1966. Т. 2. С. 597.

1036

См: Bailes К.Е. The American Connection. P. 428.

1037

Франкфурт С.М. Рождение стали и человека. М., 1935. С. 44.

1038

См. также: Bailes К.Е. The American Connection. P. 441.

1039

Инженерный труд. 1931. № 26-27. С. 623.

1040

Инженерный труд. 1931. № 4. С. 85-86; № 10. С. 245; № 30. С. 723.

1041

Погодин Н. Собр. соч. Т. 1. С. 51, 69 и сл., ИЗ.

1042

См. также: Leyda J. KINO. A History of the Russian and Soviet Film. London, 1960. P. 288.

1043

Bailes К.Е. The American Connection. P. 432.

1044

Дела и люди. «Союзкино», М., 1932. Реж.: А. Мачерет (Госфильмофонд, Красногорск).

1045

Ильин Я. Большой конвейер. М., 1960. С. 52, 90 и сл., 151 и сл.

1046

Там же. С. 356.

1047

См.: Bailes К.Е. The American Connection. P. 442 f.

1048

Инженерный труд. 1932. № 4-5; № 5. С. 190.

1049

За индустриализацию. 1932. 9 янв., 26 янв.

1050

Инженерный труд. 1931. № 4. С. 84-85.

1051

За индустриализацию. 1933. 12 янв.

1052

За индустриализацию. 1933. 26 февр.

1053

За индустриализацию. 1933. 27 февр., 1 марта.

1054

Инженерный труд. 1928. № 1.

1055

Die USSR im Bau. 1932. Nr. 4.

1056

За индустриализацию. 1935. 24 нояб.

1057

За индустриализацию. 1932. 1 февр.

1058

Инженерный труд. 1933. № 4. С. 101 и сл.

1059

За индустриализацию. 1933. 17 янв.

1060

Погодин Н. Собр. соч. Т. 1. С. 120,124 и сл., 139,158.

1061

Там же. С. 132.

1062

За индустриализацию. 1931. 29 нояб.

1063

Там же.

1064

Фронт науки и техники. 1934. № 8. С. 91.

1065

За индустриализацию. 1935. 24 нояб.

1066

Инженерный труд. 1932. № 1. С. 4 и сл.; № 34-36. С. 791.

1067

Инженерный труд. 1931. № 31-32. С. 738.

1068

Инженерный труд. 1931. № 31-32. С. 804; Фронт науки и техники. 1934. № 8. С. 106.

1069

Инженерный труд. 1932. № 23-24. С. 571.

1070

Катаев В. Время, вперед! С. 154 и сл., 406.

1071

Четыре визита Самуэля Вульфа. «Межрабпомфильм», М., 1934. Реж.: А. Столпер (видеотека Киноцентра, Москва).

1072

Brooks J. The Press and Its Message. P. 243, 247 f.

1073

За индустриализацию. 1935. 18 апр., 26 нояб., 27 нояб.; 1936. 29 июля.

1074

За индустриализацию. 1936. 8 авг.

1075

За индустриализацию. 1935. 6 июля, 11 июля; 1936. 21 нояб., 26 дек.

1076

За индустриализацию. 1935. 26 июля; 1936. 6 авг.

1077

За индустриализацию. 1935. 29 мая.

1078

За индустриализацию. 1935. 21 июня.

1079

За индустриализацию. 1935. 27 мая, 23 июня.

1080

За индустриализацию. 1935. 27 июня.

1081

За индустриализацию. 1935. 3 июля; 1936. 18 апр.

1082

За индустриализацию. 1936. 29 сент., 5 нояб.

1083

За индустриализацию. 1935. 30 июня.

1084

За индустриализацию. 1935.10 сент.

1085

За индустриализацию. 1935.14 июля.

1086

За индустриализацию. 1935. 14 авг.

1087

За индустриализацию. 1935. 21 июля.

1088

За индустриализацию. 1935. 14 мая, 21 июля.

1089

За индустриализацию. 1935. 1 сент.

1090

За индустриализацию. 1936. 28 марта.

1091

За индустриализацию. 1935. 2 июля.

1092

За индустриализацию. 1935. 26 февр.

1093

См.: Шателен М.А. Русские электротехники второй половины XIX века. М; Л., 1949; Очерки истории техники в России (1861-1917). М., 1975.

1094

О сотрудничестве с французами в алюминиевой промышленности см. также: Sutton А.С. Western Technology and Soviet Economy Development, 1930-1945. Stanford, 1971. Vol. 2. P. 57.

1095

Гайлит А.А. Хроника одной жизни, почти полностью посвященной комсомолу, партии и алюминиевой промышленности, 1980: РГАЭ. Ф. 332. Оп. 1. Д.103.Л.13-14.

1096

Гайлит А.А. Хроника одной жизни… Л. 15.

1097

Поздняк Н.З. Воспоминания и записки инженера. От каховского батрака до диплома ученого, 1967: РГАЭ. Ф. 372. Оп. 1. Д. 34. Л. 379.

1098

Там же. Л. 459 и сл.

1099

Лаврененко К.Д. Так было / Исповедь энергетика / Электричество и люди. Документальное повествование, б. г.: РГАЭ. Ф. 9592. Оп. 1 Д 404. Л. 10.

1100

Там же. Л. 55.

1101

Там же. Л. 38.

1102

Федорова Т.В. Наверху — Москва. М., 1986. С. 34.

1103

Кожевникова Т.Б. Горы уходят в небо // Кожевникова Т. Б., Попович М.Л. Жизнь — вечный взлет. М., 1978. С. 126.

1104

Логинов Л.И. Записки одного инженера, 1966/1967: РГАЭ. Ф. 9592. Оп. 1. Д. 350. Л. 47.

1105

Там же. Л. 41, 48.

1106

Там же. Л. 54 и сл.

1107

Там же. Л. 56-57.

1108

Ibid. S. 127 f.

1109

Ibid. S. 133,142.

1110

Ibid. S. 129,142.

1111

Чалых Е.Ф. Записки советского инженера. М., 1996. С. 21, 39-40.

1112

Чалых Е.Ф. Записки советского инженера. С. 31-32.

1113

Там же. С. 35-36.

1114

Там же. С. 48-49.

1115

Там же. С. 31.

1116

Jakowljew A. Ziel meines Lebens. S. 155.

1117

Ibid. S. 158.

1118

Ibid. S. 183 f., 225 ff.

1119

Ibid. S. 185 f.

1120

Jakowljew A. Ziel meines Lebens. S. 213, 232.

1121

За индустриализацию. 1935. 4 июня.

1122

Ильф И., Петров Е. Собр. соч. Т. 4. С. 7-8.

1123

Логинов Л.И. Записки одного инженера. Л. 69, 80.

1124

Федосеев А.П. Западня. Человек и социализм. Франкфурт-на-Майне, 1979. С. 66, 70 и сл.

1125

Чалых Е.Ф. Записки советского инженера. С. 61-62, 68.

1126

Логинов Л.И. Записки одного инженера. Л. 70.

1127

Федосеев А.П. Западня. С. 70.

1128

Чалых Е.Ф. Записки советского инженера. С. 67.

1129

Там же. С. 66.

1130

Басков Б.С. Воспоминания: Начало электрификации Советского Союза, 1959-1960: РГАЭ. Ф. 271. Оп. 1. Д. 6. Л. 10-11.

1131

Федосеев А.П. Западня. С. 67.

1132

Чалых Е.Ф. Записки советского инженера. С. 68.

1133

Федосеев А.П. Западня. С. 75-76.

1134

Логинов Л.И. Записки одного инженера. Л. 68-69.

1135

Там же. Л. 70 и сл.

1136

Логинов Л.И. Записки одного инженера. Л. 70, 72.

1137

Чалых Е.Ф. Записки советского инженера. С. 51.

1138

Там же. С. 62 и сл.

1139

Чалых Е.Ф. Записки советского инженера. С. 51.

1140

Там же. С. 63.

1141

Федосеев А.П. Западня. С. 68.

1142

Там же. С. 69.

1143

Там же. С. 65-66.

1144

там же. С. 69-70.

1145

См. также: Hessler J. Cultured Trade: The Stalinist Turn Towards Consumerism // Stalinism. New Directions / ed. S. Fitzpatrick. London; New York, 2000. P. 182-209; Volkov V. The Concept of kul'turnost': Notes on the Stalinist Civilizing Process // Ibid. P. 210-230.

1146

Stalin J. Fragen des Leninismus. Moskau, 1947. S. 604.

1147

Ibid. S. 422.

1148

Инженерный труд. 1935. № 1. С. 12.

1149

Stalin J. W. Werke. Bd. 15. Hamburg, 1971. S. 420.

1150

См. также: Fitzpatrick S. Everyday Stalinism. Ordinary Life in Extraordi nary Times: Soviet Russia in the 1930s. Oxford, 1999. P. 96.

1151

См.: Дэвис Р., Хлевнюк О.В. Вторая пятилетка: Механизм смены экономической политики // Отечественная история. 1994. № 3. С. 92-107.

1152

Инженерный труд. 1929. № 17. С. 500; 1932. № 22. С. 534; 1935. № 5. с.146-147.

1153

Инженерный труд. 1933. № 11. С. 331.

1154

За индустриализацию. 1930. 16 окт.

1155

За индустриализацию. 1935. 14 сент.

1156

За индустриализацию. 1935. 8 апр. (и следующие номера).

1157

КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. Т. 2. М, 1953. С. 687-688.

1158

За индустриализацию. 1931. 23 июля.

1159

За индустриализацию. 1931. 2 апр.

1160

Инженерный труд. 1934. № 1. С. 26.

1161

См.: Осокина Е.А. За фасадом «сталинского изобилия». Распределение и рынок в снабжении населения в годы индустриализации, 1927-1941. М, 1998. С. 104-105.

1162

Инженерный труд. 1931. № 25. С. 567 и сл. О создании закрытых магазинов см. также: Осокина Е.А. Иерархия потребления. О жизни людей в условиях сталинского снабжения, 1928-1935 гг. М, 1993.

1163

Фронт науки и техники. 1933. № 3. С. 41, 44.

1164

Осокина Е.А. За фасадом «сталинского изобилия». С. 105.

1165

За индустриализацию. 1933. 3, 18 февр.; Инженерный труд. 1934. № 2- С. 91; Вестник инженеров и техников. 1937. № 12. С. 709.

1166

За индустриализацию. 1931. 7 июля.

1167

Stalin J. Fragen des Leninismus. S. 406.

1168

КПСС в резолюциях… Т. 2. С 773.

1169

Там же. С. 687.

1170

РГАЭ. Ф. 5548. Оп. 16. Д. 10. Л. 10.

1171

Вестник инженеров и техников. 1937. № 12. С. 710.

1172

Вестник инженеров и техников. 1938. № 1. С 13.

1173

Инженерный труд. 1934. № 1. С. 20.

1174

РГАЭ. Ф. 5548. Оп. 16. Д. 10. Л. 25, 39.

1175

За индустриализацию. 1931. 2 апр. О ситуации со снабжением см. также: Осокина Е.А. Люди и власть в условиях кризиса снабжения, 1939- 1941 годы // Отечественная история. 1995. № 3. С. 16-32.

1176

За индустриализацию. 1935. 1 янв.

1177

Инженерный труд. 1931. № 25. С. 568.

1178

Инженерный труд. 1932. № 22. С. 532.

1179

За индустриализацию. 1931. 27 июля.

1180

Инженерный труд. 1934. № 2. С. 43.

1181

Инженерный труд. 1932. № 22. С. 532.

1182

За индустриализацию. 1931. 23 июля.

1183

Инженерный труд. 1931. № 25. С. 568.

1184

Там же.

1185

Инженерный труд. 1931. № 12. С. 300.

1186

Инженерный труд. 1932. № 13-14. С. 340-341.

1187

ГАРФ. Ф. 5548. Оп. 13. Д. 3. Л. 47.

1188

Инженерный труд. 1933. № 5. С. 153.

1189

Инженерный труд. 1932. № 13-14. С. 339.

1190

Инженерный труд. 1935. № 1. С. 29.

1191

За индустриализацию. 1936. 10 мая.

1192

Фронт науки и техники. 1933. № 3. С. 43.

1193

Инженерный труд. 1934. № 1. С. 26.

1194

ГАРФ. Ф. 5548. Оп. 13. Д. 3. Л. 47.

1195

Там же. Оп. 16. Д. 1.Л. 190.

1196

Инженерный труд. 1932. № 22. С. 519.

1197

Инженерный труд. 1934. № 1. С. 26.

1198

Инженерный труд. 1929. № 21-22. С. 646.

1199

Инженерный труд. 1932. № 22. С. 519.

1200

Инженерный труд. 1932. № 8-9. С. 205.

1201

Инженерный труд. 1934. № 1. С. 22. Об идеале новой квартиры см. также: Brumfield W. С. Building for Comfort and Profit. The New Apartment House // Russian Housing in the Modern Age. Design and Social History / cd - W. C. Brumfield, B. A. Ruble. Cambridge, 1993. P. 55-84.

1202

Инженерный труд. 1934. № 3. С. 72-73.

1203

Инженерный труд. 1935. № 5. С. 143.

1204

Инженерный труд. 1935. № 8. С. 205-206.

1205

Инженерный труд. 1934. № 1. С. 21-22.

1206

Инженерный труд. 1935. № 5. С. 143.

1207

Вестник инженеров и техников. 1938. № 1. С. 14.

1208

ГАРФ. Ф. 5548. Оп. 13. Д. 61. Л. 1-2.

1209

Инженерный труд. 1934. № 2. С. 43.

1210

Инженерный труд. 1932. № 31-32. С. 803.

1211

Инженерный труд. 1931. № 25. С. 569.

1212

За индустриализацию. 1931. 23 июля.

1213

Инженерный труд. 1932. № 13-14. С. 340.

1214

Инженерный труд. 1931. № 26-27. С. 629.

1215

За индустриализацию. 1935. 2 июня.

1216

ГАРФ. Ф. 5548. Оп. 7. Д. 72. Л. 14, 22.

1217

Инженерный труд. 1932. № 22. С. 519.

1218

Инженерный труд. 1932. № 8-9. С. 229.

1219

Инженерный труд. 1931. № 25. С. 577.

1220

Инженерный труд. 1932. № 31-32. С. 803.

1221

Инженерный труд. 1932. № 23-24. С. 569.

1222

ГА РФ. Ф.5548. Оп. 13. Д. 111. Л. 1.

1223

Там же. Оп. 16. Д. 1. Л. 7-8.

1224

Там же. Л. 186.

1225

Инженерный труд. 1932. № 19. С. 469.

1226

Инженерный труд. 1935. №10-30.

1227

Инженерный труд. 1931. № 26-27. С. 629; ГАРФ. Ф. 5548. Оп. 16. Д. 1. Л. 153.

1228

ГАРФ. Ф. 5548. Оп. 16. Д. 1. Л. 166.

1229

Инженерный труд. 1931. № 23-24. С. 547.

1230

Инженерный труд. 1931. № 25. С. 569.

1231

ГАРФ. Ф. 5548. Оп. 16. Д. 1. Л. 33.

1232

Инженерный труд. 1931. № 25. С. 569.

1233

ГАРФ. Ф. 5548. Оп. 13. Д. 3. Л. 47.

1234

Там же. Д. 61. Л. 7.

1235

За индустриализацию. 1931. 27 июля.

1236

За индустриализацию. 1933. 8 янв.

1237

ГАРФ. Ф. 5548. Оп. 13. Д. 61. Л. 7.

1238

Инженерный труд. 1935. № 8. С. 223.

1239

Инженерный труд. 1933. № 6. С. 185.

1240

За индустриализацию. 1933. 8 янв.

1241

ГАРФ. Ф. 5548. Оп. 16. Д. 1. Л. 38, 49-50, 153.

1242

Инженерный труд. 1931. № 25. С. 569-570.

1243

Инженерный труд. 1934. № 1. С. 23.

1244

Фронт науки и техники. 1933. № 3. С. 41-42.

1245

Инженерный труд. 1931. № 25. С. 569-570.

1246

Инженерный труд. 1931. № 21. С. 486-487; 1935. № 1. С. 28; Вестник инженеров и техников. 1937. № 5. С. 316.

1247

Инженерный труд. 1931. № 25. С. 569-570.

1248

За индустриализацию. 1931. 23 июля.

1249

Инженерный труд. 1931. № 26-27. С. 629.

1250

За индустриализацию. 1935. 6 июня.

1251

Инженерный труд. 1934. № 3. С. 73.

1252

Инженерный труд. 1931. № 19-20. С. 441; № 23-24. С. 547.

1253

Инженерный труд. 1931. № 28-29. С. 695.

1254

См. также: Fitzpatrick S. Everyday Stalinism. Ordinary Life in Extraordinary Times: Soviet Russia in the 1930s. Oxford, 1999. P. 80 f.

1255

Dunham V. S. In Stalin's Time. Middleclass Values in Soviet Fiction- Cambridge, Mass., 1976; Fitzpatrick S. Education and Social Mobility in the Soviet Union, 1921-1934. Cambridge; New York; Melbourne, 1979. P. 249.

1256

Boym S. Common Places — Mythologies of Everyday Life in Russia. Cambridge, Mass., 1994. P. 105.

1257

См.: Ibid. P. 105.

1258

См. также: Dunham V. S. In Stalin's Time. P. 22.

1259

Sinko E. Roman eines Romans. Moskauer Tagebuch / mit einem Vorwort von A. Kantorowicz. Koln, 1969. S. 271.

1260

Mehnert K. Der Sowjetmensch. Versuch eines Portrats nach 13 Reisen in die Sowjetunion, 1929-1959. Stuttgart, 1967. S. 73.

1261

Ibid. S. 74.

1262

Sinko E. Roman eines Romans. S. 140.

1263

См. также: Starr F. S. Red and Hot. The Fate of Jazz in the Soviet Union, 1917-1980. Oxford, 1983. P. 107; Stites R. Russian Popular Culture. Entertain ment and Society since 1900. Cambridge, 1994. P. 74.

1264

См. также: Rittersporn G. T Stalinist Simplifications and Soviet Complications. Social Tensions and Political Conflicts in the USSR, 1933-1953- Churetal., 1991. P. 323.

1265

Sinko E. Roman eines Romans. S. 305.

1266

Stalin J. W. Fragen des Leninismus. Moskau, 1947. S. 599.

1267

Ibid. S. 604.

1268

Sinko E. Roman eines Romans. S. 305.

1269

Инженерный труд. 1931. № 28-29. С. 700-701.

1270

Инженерный труд. 1932. № 22. С. 533.

1271

Вестник инженеров и техников. 1937. № 5. С. 315.

1272

Вестник инженеров и техников. 1937. № 5. С. 314, 386.

1273

Там же. С. 313 и сл.; Инженерный труд. 1934. № 1. С. 29.

1274

Инженерный труд. 1934. № 1. С. 25.

1275

Фронт науки и техники. 1934. № з. С. 60, 64, 67-68.

1276

Фронт науки и техники. 1934. № 9. С. 118

1277

РГАЭ. Ф. 4394. Оп. 1. Д. 124. Л. 3, 8.

1278

Инженерный труд. 1935. № 7. С. 193-194.

1279

За индустриализацию. 1936. 30 мая.

1280

Инженерный труд. 1934. № 1. С. 26.

1281

За индустриализацию. 1935. 3 апр.

1282

За индустриализацию. 1933. 8 янв.

1283

Инженерный труд. 1934. № 1. С. 29.

1284

За индустриализацию. 1935. 26 мая.

1285

За индустриализацию. 1935. 26 дек.; 1936. 18 янв., 10 мая.

1286

За индустриализацию. 1935. 10 мая.

1287

За индустриализацию. 1935. 22 июня.

1288

За индустриализацию. 1934.15 июля; 1935. 29 июня, 6 июля.

1289

За индустриализацию. 1935. 2 июня; 1936. 29 мая.

1290

За индустриализацию. 1935.10 мая.

1291

За индустриализацию. 1936. 8 июня.

1292

За индустриализацию. 1935. 24 июня.

1293

За индустриализацию. 1935. 29 июня.

1294

За индустриализацию. 1935. 11 дек.

1295

Там же.

1296

За индустриализацию. 1936. 9 июня.

1297

За индустриализацию. 1936. 26 апр.

1298

За индустриализацию. 1935. 20 июля.

1299

За индустриализацию. 1935. 27 июня.

1300

За индустриализацию. 1935. 26 июня.

1301

За индустриализацию. 1936. 29 июля.

1302

За индустриализацию. 1935. 24 июня.

1303

За индустриализацию. 1936. 10 сент.

1304

За индустриализацию. 1935. 28 июля; 1936. 10 сент.

1305

За индустриализацию. 1935. 5 июля.

1306

За индустриализацию. 1935. 29 июня, 6 сент.

1307

За индустриализацию. 1935. 31 дек.

1308

Постановление ЦИК и СНК СССР от 27 июня 1936 г. см.: За индустриализацию. 1936. 29 июня.

1309

См. также: Maier R. Die Hausfrau als kulturtreger im Sozialismus // Kultur im Stalinismus: Sowjetische Kultur und Kunst der 1930er bis 1950er Jahre / hg. G. Gorzka. Bremen, 1994. S. 39-45; Idem. «Die Frauen stellen die Halite der Bevolkerung unseres Landes». Stalins Besinnung auf das weibliche Geschlecht// Stalinismus. Neue Forschungen und Konzepte / hg. S. Plaggenborg. Berlin, 1998. S. 243-265; Fitzpatrick S. Everyday Stalinism. P. 156 ff.

1310

За индустриализацию. 1935.1 нояб.; 1936. 1 февр.

1311

За индустриализацию. 1935. 23 мая.

1312

За индустриализацию. 1935. 1 нояб.

1313

За индустриализацию. 1935. 24 мая.

1314

Хетагурова В. На Дальний Восток // Новый мир. 1938. № 3. С. 200—201-

1315

См. также дневник бывшей общественницы Галины Владимировны Штанге: Intimacy and Terror. Soviet Diaries from the 1930s / ed. V. Garros, N. Korenevskaya, T. Lahusen. New York, 1995. P. 167-217.

1316

За индустриализацию. 1936. 1 февр.

1317

Инженерный труд. 1935. № 8. С. 222.

1318

Правда. 1937. 8 марта.

1319

Хетагурова В. На Дальний Восток. С. 201-202.

1320

Растет и ширится движение жен инженеров и техников: Из речи тов. Орджоникидзе 1 февраля 1937 г. // Правда. 1937. 8 марта.

1321

Крупская Н.К. Женам шахтеров, 1933 // Крупская Н.К. Женщина страны Советов — равноправный гражданин. М., 1938. С. 86.

1322

Там же. С. 87.

1323

Хетагурова В. На Дальний Восток. С. 195 и сл.; Крупская Н.К. Ответ на письмо жен шахтеров, 12 сентября 1933 г. // Крупская Н.К. Женщина страны Советов — равноправный гражданин. С. 88-89.

1324

Крупская Н.К. Общественница социалистической стройки, 1937 // Крупская Н.К. Женщина страны Советов — равноправный гражданин. С. 155.

1325

Жены инженеров. Общественницы тяжелой промышленности. М, 1937. Гл. 3 (без паг.).

1326

Инженерный труд. 1935. № 8. С. 222.

1327

Жены ИТР на стройке. Днепродзержинск, 1936; Большая сила. Опыт работы жен ИТР шахт Донбасса. Сталино, 1936.

1328

Хетагурова В. На Дальний Восток. С. 195, 197.

1329

Наше начало. Отчеты деятельности женактива ЮТМЗ и строительство. Никополь, 1936. С. 15,19.

1330

Жены инженеров. Общественницы тяжелой промышленности. Гл. 8 (без паг.).

1331

Правда. 1937. 8 марта.

1332

За индустриализацию. 1936. 10 мая. Брошюры и альбомы о движении общественниц см.: Наше начало; Большая сила; В ногу с мужьями. Харьков, 1936.

1333

За индустриализацию. 1935. 28 мая.

1334

За индустриализацию. 1936. 27 апр.

1335

За индустриализацию. 1935. 2 дек.

1336

Цит. по: Turovskaja M. The 1930s and 1940s: Cinema in Context // Stalinism and Soviet Cinema / ed. R. Taylor, D. Spring. London; New York, 1993. P. 43.

1337

Sinko E. Roman eines Romans. S. 271.

1338

Веселые ребята. Москинокомбинат, М., 1934. Реж.: Г. Александров (фильм находится в видеотеке автора). О жанре советского мюзикла см. так же: Anderson Т. Why Stalinist Musicals? // Discourse. 1995. Vol. 17. P. 38-48; Taylor R. Singing on the Steppes for Stalin: Ivan Pyr'ev and the Kolkhoz Musical in Soviet Cinema // Slavic Review. 1999. Vol. 58. P. 143-159.

1339

Цирк. «Мосфильм», М., 1936. Реж.: Г. Александров (фильм находится в видеотеке автора). См. также: Ratchford M. Circus of 1936: Ideology and Entertainment under the Big Top // Inside Soviet Film Satire. Laughter with a Lash / ed. A. Horton. Cambridge, 1993. P. 83-93; Taylor R. The Illusion of Happiness and the Happiness of Illusion: Grigorij Aleksandrov's The Circus // Slavic and East European Review. 1996. Vol. 74. P. 601-620.

1340

Волга, Волга. «Мосфильм», М., 1938. Реж.: Г. Александров (фильм находится в видеотеке автора). См. также: Turovskaja M. The Strange Case of the Making of Volga, Volga // Inside Soviet Film Satire. P. 77-93; Туровская М. «Волга, Волга» и его время // Искусство кино. 1998. № 3. С. 59-64.

1341

Вратарь. «Ленфильм», Л., 1936. Реж.: С. Тимошенко (фильм находится в видеотеке автора).

1342

См. об этом также: Brooks J. Revolutionary Lives: Public Identities in Pravda during the 1920s // New Directions in Soviet History / ed. S. White. Cambridge et al. 1992. P. 32.

1343

Boym S. Common Places — Mythologies of Everyday Life in Russia. Cambridge, Mass., 1994. P. 2 ff.

1344

Емельянов В.С. О времени, о товарищах, о себе. М., 1968. С. 242.

1345

Виноградская С. Инженер нашей эпохи. М, 1934. С. 52, 55.

1346

Frankfurt S. M. Der Gigant in der Taiga. Aufzeichnungen des Direktors von Kuznezkstroj. Moskau, 1936. S. 249.

1347

Ibid. S. 253.

1348

Гладков Ф.В. Энергия. М., 1933. С. 72; Saginjan M. S. Das Wasserkraftwerk. Berlin, 1952. S. 305; Катаев В.П. Время, вперед! М., 1932. С. 9, 82, 429.

1349

Гугель Я.С. Воспоминания о Магнитке // Год восемнадцатый. 1935. Вып. 6. С. 320.

1350

Вестник инженеров и техников. 1938. № 10. С. 600.

1351

Федосеев А.П. Западня. Человек и социализм. Франкфурт-на-Майне, 1979. С. 55 и сл.

1352

Там же. С. 75 и сл.

1353

См. также: Театр ГУЛАГа: воспоминания, очерки / сост. М.М. Кораллов. М, 1995.

1354

Лаврененко К.Д. Так было / Исповедь энергетика / Электричество и люди. Документальное повествование, б. г.: РГАЭ. Ф. 9592. Оп. 1. Д. 404. Л. 19.

1355

Там же. Л. 29.

1356

Там же. Л. 33-34.

1357

Там же. Л. 48, 52.

1358

Гайлит А.А. Хроника одной жизни, почти полностью посвященной комсомолу, партии и алюминиевой промышленности, 1980: РГАЭ. Ф. 332. Оп. 1.Д. 103. Л. 6, 13-14.

1359

Там же. Л. 16, 33.

1360

Гайлит А.А. Хроника одной жизни… Л. 53 и сл.

1361

Чалых Е.Ф. Записки советского инженера. М., 1996. С. 24, 34.

1362

Там же. С. 38.

1363

Там же. С. 45.

1364

Там же. С. 46.

1365

Там же. С. 70.

1366

Там же. С. 71-72.

1367

Поздняк Н.З. Воспоминания и записки инженера. От каховского батрака до диплома ученого, 1967: РГАЭ. Ф. 372. Оп. 1. Д. 34. Л. 432.

1368

Интервью с А.И. Поздняк. 8 октября 1997 г., Москва.

1369

Поздняк Н.З. Воспоминания и записки инженера. Л. 459, 463; РГАЭ. Ф.372. Оп. 1.Д. 106.Л.З.

1370

Там же. Л. 409.

1371

Логинов Л.И. Записки одного инженера, 1966/1967: РГАЭ. Ф. 9592. Оп. 1. Д. 350. Л. 51-52.

1372

Там же. Л. 37.

1373

Там же. Л. 101-102.

1374

Jakowljew A. Ziel meines Lebens. Aufzeichnungen eines Konstrukteurs. Moskau, 1982. S. 196 f.

1375

Ibid. S. 168.

1376

Ibid. S. 234.

1377

Запись интервью с Д.И. Малиовановым. 9 сентября 1997 г., Москва. С.3.

1378

Там же. С. 3.

1379

Запись интервью с Д.И. Малиовановым. С. 4.

1380

Телефонный разговор с Т.В. Федоровой. 10 марта 1994 г., Москва.

1381

Запись интервью с Т.А. Иваненко. 3 октября 1993 г., Санкт-Петербург. С. 2.

1382

Кожевникова Т.Б. Горы уходят в небо // Кожевникова Т. Б., Попович М.Л. Жизнь — вечный взлет. М., 1978. С. 101.

1383

Запись интервью с Л.С. Ваньят. 27 февраля 1994 г., Москва. С. 2.

1384

Богдан В.А. Мимикрия в СССР. Воспоминания инженера, 1935- 1942 годы, Ростов-на-Дону. Франкфурт-на-Майне, 1982. С. 26.

1385

Ниже Богдан говорит о 132 квартирах.

1386

Богдан В.А. Мимикрия в СССР. С. 14-15, 18.

1387

Там же. С. 17 и сл.

1388

Там же. С. 23.

1389

Там же. С. 52, 237, 296

1390

Там же. С. 30.

1391

Там же.

1392

Богдан В.А. Мимикрия в СССР. С. 260-261.

1393

Там же. С. 67.

1394

Там же. С 48, 78, 91 и сл., 267 и сл.

1395

Там же. С 38 и сл., 59,122,152,156, 258-259.

1396

Там же. С. 53.

1397

Там же. С 122.

1398

См. также: Thurston R. W The Stakhanovite Movement: Background to the Great Terror on the Factories, 1935-1938 // Stalinist Terror. New Perspecti ves/ed. J. A. Getty, R. Manning. Cambridge, 1993. P. 142-160.

1399

См.: Maier R. Die Stachanov-Bewegung 1935-1938. Der Stachanovismus als tragendes und verscharfendes Element der Stalinisierung der Sowjetischen Gesellschaft. Stuttgart, 1990.

1400

Вестник инженеров и техников. 1938. № 7. С. 441-442.

1401

См.: Maier R. Die Stachanov-Bewegung 1935-1938. S. 61 ff.

1402

За индустриализацию. 1935. 16 сент.

1403

Там же.

1404

Вестник инженеров и техников. 1938. № 2. С. 75-76.

1405

РГАЭ. Ф. 8060. Оп. 1. Д. 70. Л. 4*.

1406

ГАРФ. Ф. 5548. Оп. 13. Д. 18. Л. И.

1407

Там же.

1408

За индустриализацию. 1935. 16 сент.; Вестник инженеров и техников- 1938. № 4. С. 195.

1409

Вестник инженеров и техников. 1938. № 7. С. 441.

1410

Вестник инженеров и техников. 1938. № 6. С. 325; № 7. С. 389 и сл.

1411

ГАРФ. Ф. 5548. Оп. 13. Д. 18. Л. 10.

1412

За индустриализацию. 1935.16 окт.

1413

За индустриализацию. 1936. 1 мая.

1414

РГАЭ. Ф. 8060. Он. 1. Д. 70. Л. 3 и сл.

1415

Вестник инженеров и техников. 1938. № 7. С. 441-442.

1416

Вестник инженеров и техников. 1937. № 2. С. 123-124.

1417

Вестник инженеров и техников. 1938. № 6. С. 324.

1418

ГАРФ. Ф. 5548. Оп. 14. Д. 5. Л. 12-13.

1419

За индустриализацию. 1935. 11 окт.

1420

За индустриализацию. 1935. 16 окт.

1421

За индустриализацию. 1935. 20 окт.

1422

За индустриализацию. 1935. 3,10,11, 15,18 окт.

1423

За индустриализацию. 1935. 3 окт.

1424

За индустриализацию. 1935. 20 окт., 18 дек.

1425

За индустриализацию. 1935. 10 окт.

1426

За индустриализацию. 1935. 21, 22 окт.

1427

Крымов Ю.С. Танкер «Дербент»; Инженер. М., 1957. С. 270.

1428

Там же. С. 273, 310.

1429

Барнет Борис Васильевич: Материалы к ретроспективе фильмов / Музей кино (Москва). М., 1992. С. 12-13; Ночь в сентябре. «Мосфильм», М., 1939. Реж.: Б. Барнет (см.: Мачерет А.В. Советские художественные фильмы: Аннот. каталог: В 3 т. М., 1961. Т. 2. С 203-204).

1430

Шахтеры. «Ленфильм», Л., 1937. Реж.: С. Юткевич (фильм находится в видеотеке автора).

1431

Большая жизнь. 1-я серия. Киевская киностудия, Киев, 1939. Реж.: Л. Луков (фильм находится в видеотеке автора).

1432

Честь. «Мосфильм», М., 1938. Реж.: Е. Червяков (видеотека Киноцентра, Москва).

1433

Грачев Л.П. Дорога от Волхова. Л., 1983. С. 108 и сл.

1434

Федорова Т.В. Наверху — Москва. М., 1986. С. 36.

1435

Там же. С. 67 и сл.; Дни и годы Метростроя. М., 1981. С. 149.

1436

Богдан В.А. Мимикрия в СССР. Воспоминания инженера, 1935-1942 годы, Ростов-на-Дону. Франкфурт-на-Майне, 1982. С. 183.

1437

Там же. С. 28-29.

1438

Там же. С. 208.

1439

Там же. С 270.

1440

Там же. С. 139 и сл.

1441

Там же. С. 213-214.

1442

Там же. С. 164.

1443

Богдан В.А. Мимикрия в СССР. С. 107-108, 117.

1444

Там же. С. 191-192.

1445

Чалых Е.Ф. Записки советского инженера. М., 1996. С. 60.

1446

См. также: Fitzpatrick S. Intelligentsia and Power. Client-Patron Relations in Stalin's Russia // Stalinismus vor dem zweiten Weltkrieg. Neue Wege der Forschung / hg. M. Hildermeier. Munchen, 1998. S. 35-54.

1447

См.: Хлевнюк О.В. Сталин и Орджоникидзе. Конфликты в Политбюро в 30-е годы. М., 1993. С. 89; Роговин В. 1937. М, 1996. С. 181.

1448

Вестник инженеров и техников. 1938. № 2. С. 74.

1449

Вестник инженеров и техников. 1937. № 4. С. 213.

1450

Крымов Ю.С. Танкер «Дербент»; Инженер. М., 1957. С. 306.

1451

Мачерет А.В. Советские художественные фильмы: Аннот. каталог: В 3 т. М., 1961. Т. 2. С. 204.

1452

Барнет Борис Васильевич: Материалы к ретроспективе фильмов / Музей кино (Москва). М., 1992. С. 13.

1453

Серебровский А.П. На золотом фронте. М.; Л., 1936. С. 374.

1454

Frankfurt S. M. Der Gigant in der Taiga. Aufzeichnungen des Direktors von Kuznezkstroj. Moskau, 1936. S. 261.

1455

Гугель Я.С. Воспоминания о Магнитке // Год восемнадцатый. 1935. Вып. 6. С. 347-348.

1456

Бардин И.П. Избранные труды. М, 1968. Т. 2. С. 145; Гугель Я.С. Воспоминания о Магнитке. С. 346.

1457

Серебровский А.П. На золотом фронте. С. 373; РГАЭ. Ф. 137 Оп. 1. Д. 25. Л. 16, 28; Ф. 501. Оп. 1. Д. 63. Л. 6.

1458

РГАЭ. Ф. 501. Оп. 1. Д. 63. Л. 8.

1459

Бардин И.П. Избранные труды. Т. 2. С. 145.

1460

Там же. С. 194.

1461

РГАЭ. Ф. 501. Оп. 1. Д. 63. Л. 3.

1462

Серебровский А.П. На золотом фронте. С. 371.

1463

Бардин И.П. Избранные труды. Т. 2. С. 147.

1464

РГАЭ. Ф. 501. Оп. 1. Д. 63. Л. 6.

1465

РГАЭ. Ф. 137. Оп. 1. Д. 25. Л. 8; Бардин И.П. Избранные труды. Т. 2. С 196.

1466

РГАЭ. Ф. 137. Оп. 1. Д. 25. Л. 4 и сл.; Ф. 501. Оп. 1. Д. 63. Л. 6 и сл.

1467

Емельянов В.С. О времени, о товарищах, о себе. М., 1968. С. 274; Гугель Я.С. Воспоминания о Магнитке. С. 349.

1468

РГАЭ. Ф. 501. Он. 1. Д. 63. Л. 8; Бардин И.П. Избранные труды. Т. 2- С. 200.

1469

РГАЭ. Ф. 501. Он. 1. Д. 63. Л. 4.

1470

Там же. Л. 3.

1471

РГАЭ. Ф. 137. Оп. 1. Д. 25. Л. 20 и сл.

1472

РГАЭ. Ф. 501. Оп. 1. Д. 63. Л. 5.

1473

Там же. Л. 6. См. также: Chlevnjuk О. V. Das Politburo. Mechanismen der Macht in der Sowjetunion der dreifüger Jahre. Hamburg, 1998. S. 237.

1474

Хлевнюк О.В. Сталин и Орджоникидзе. С. 34, 36.

1475

Там же. С. 38, 86-87.

1476

РГАСП И.Ф. 85. Оп. 28. Д. 30. Л. 1; Д. 78. Л. 1; Д. 374. Л. 1; Д. 402. Л. 1; Д. 404. Л. 1; Д. 471. Л. 1; Д. 710. Л. 1; Д. 724. Л. 1 и сл.; Д. 738. Л. 1 и сл.; Д. 746. Л. 1; Д. 747. Л. 1; Д. 761. Л. 1 и сл.; Д. 765. Л. 1 и сл.

1477

Гайлит А.А. Хроника одной жизни, почти полностью посвященной комсомолу, партии и алюминиевой промышленности, 1980: РГАЭ. Ф. 332. Оп. 1.Д. 103. Л. 36.

1478

Чалых Е.Ф. Записки советского инженера. М., 1996. С. 49-50.

1479

Логинов Л.И. Записки одного инженера, 1966/1967: РГАЭ. Ф. 9592 Оп. 1. Д. 350. Л. 62.

1480

Там же. Л. 92-93.

1481

Там же. Л. 66.

1482

Там же. Л. 50-51.

1483

Там же. Л. 79.

1484

Lampert N. The Technical Intelligentsia and the Soviet State. New York, 1979. P. 103.

1485

Хлевнюк О.В. Сталин и Орджоникидзе. Конфликты в Политбюро в 30-е годы. М., 1993. С. 86.

1486

За индустриализацию. 1936. 24 февр.

1487

Вестник инженеров и техников. 1937. № 5. С. 309.

1488

За индустриализацию. 1938. 26 авг.

1489

Вестник инженеров и техников. 1937. № 5. С. 308.

1490

См. также: Maier R. Die forcierte Industrialisierung // Die Sowjetunion im Zeichen des Stalinismus / hg. R. Maier, A. Peter. Koln, 1991. S. 83; Manning R. The Soviet Economic Crisis of 1936-1940 and the Great Purges // Stalinist Terror. New Perspectives / ed. A. Getty, R. Manning. Cambridge, 1993. P. 116— 141.

1491

За индустриализацию. 1936. 8 авг.

1492

РГАЭ. Ф. 9592. Оп. 1. Д. 353. Л. 51.

1493

См. также: Harris J. R. The Purging of Local Cliques in the Ural Regions, 1936-1937 // Stalinism. New Directions / ed. S. Fitzpatrick. London; New York, 2000. P. 262-285.

1494

За индустриализацию. 1937.1 марта.

1495

За индустриализацию. 1937.1 апр.

1496

За индустриализацию. 1937.1 марта.

1497

За индустриализацию. 1937. 9 марта.

1498

За индустриализацию. 1937. 21 мая.

1499

За индустриализацию. 1937. 28 мая.

1500

За индустриализацию. 1937. 5 июля. Филимонов в своих мемуарах не говорит о том, что был репрессирован. Но такой вывод напрашивается, поскольку он обходит молчанием свою деятельность в конце 1930-х гг. и продолжает рассказ уже о послевоенном времени. См.: Филимонов Н.А. По новому руслу: Воспоминания. Л, 1967. С. 234, 238.

1501

За индустриализацию. 1937. 5 апр.

1502

За индустриализацию. 1937. 1 апр.

1503

За индустриализацию. 1936. 24 апр., 14 июня.

1504

Chlevnjuk О. V. Das Politburo. Mechanismen der Macht in der Sowjetunion der dreiziger Jahre. Hamburg, 1998. S. 236.

1505

Вестник инженеров и техников. 1937. № 5. С. 309.

1506

См. также: Fitzpatrick S. Stalin and the Making of a New Elite, 1928- 1939 // Slavic Review. 1979. Vol. 38. P. 393; Lampert N. The Technical Intelligen tsia and the Soviet State. P. 58. X. Бэлзер до сих пор считает, что аресты во время Большого террора коснулись инженеров не как особой целевой группы, см.: Balzer H. D. Engineers. The Rise and Decline of a Social Myth // Graham L. R. Science and the Soviet Social Order. Cambridge, Mass., 1990. P. 141-167.

1507

Azrael J. R. Managerial Power and Soviet Politics. Cambridge, Mass., 1966. P. 100; Хлевнюк О.В. Сталин и Орджоникидзе. С. 89.

1508

Conquest R. The Great Terror. A Reassessment. New York; Oxford, 1990. P. 150.

1509

Хлевнюк О.В. Сталин и Орджоникидзе. С. 118.

1510

См. также: Benvenuti F. Industry and Purge in the Donbass 1936-37 // Europe-Asia Studies. 1993. Vol. 45. No. 1. P. 57-78.

1511

РГАСП И.Ф. 17. Оп. 71. Д. 62. Л. 51.

1512

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 71. Д. 46. Л. 18.

1513

Там же. Л. 10; Кудряшов М.В. Развитие великого почина, б. г.: РГАЭ. Ф.9592. Оп. 1. Д. 354. Л. 32.

1514

Вестник инженеров и техников. 1938. № 9. С. 525.

1515

Правда. 1937. 7 апр.

1516

О недостатках партийной работы и мерах ликвидации троцкистских и иных двурушников: Доклад тов. Сталина на Пленуме ЦК ВКП(б) 3 марта 1937 г. // За индустриализацию. 1937. 29 марта.

1517

Сорокин М. О бдительности инженера// Правда. 1937. 8 марта; Инженеры — большевики // Правда. 1937. 7 апр.

1518

Вестник инженеров и техников. 1938. № 12. С. 712-713.

1519

Вестник инженеров и техников. 1937. № 9. С. 521.

1520

Там же. С. 514, 519 и сл.

1521

Вестник инженеров и техников. 1937. № 5. С. 260-261; 1938. № 1. С. 10.

1522

ГА РФ. Ф. 5548. Оп. 17. Д. 19. Л. 1,12, 97.

1523

Вестник инженеров и техников. 1937. № 9. С. 525.

1524

Вестник инженеров и техников. 1937. № 3. С. 132.

1525

За индустриализацию. 1937.17 авг.

1526

Гибель сенсации. «Межрабпомфильм», М., 1935. Реж.: М. Доллер (см.. Мачерет А.В. Советские художественные фильмы: Аннот. каталог: В 3 т. М, 1961. Т. 2. С. 61).

1527

Я люблю. «Украинфильм», Киев, 1936. Реж.: Л. Луков (см.: Мачерет А.В. Советские художественные фильмы. Т. 2. С. 113-114).

1528

Груня Корнакова. «Межрабпомфильм», М., 1936. Реж.: Н. Экк (см.: Мачерет А.В. Советские художественные фильмы. Т. 2. С. 87-88).

1529

Заключенные. «Мосфильм», М., 1936. Реж.: Е. Червяков (видеотека Киноцентра, Москва). Фильм снят по пьесе Н.Ф. Погодина «Аристократы» (1934), см.: Погодин Н.Ф. Собр. соч.: В 4 т. М., 1972. Т. 1.

1530

Великий гражданин. 1-я серия. «Ленфильм», Л., 1937. Реж.: Ф. Эрмлер (фильм находится в видеотеке автора). См. также: Блейман М., Большинцов М., Эрмлер Ф. Великий гражданин (I и II серии) // Избранные сценарии советского кино: В 6 т. / сост. В. Кожевников и др. М., 1951. Т. 2. С. 367-480; Lary N. М. Ermler's Pure Art of the Party Line // Lary N. M. Dostoevsky and Soviet Film. Ithaca, 1986. P. 59-77.

1531

Шахтеры. «Ленфильм», Л., 1937. Реж.: С. Юткевич (фильм находится в видеотеке автора).

1532

Честь. «Мосфильм», М., 1938. Реж.: Е. Червяков (видеотека Киноцентра, Москва).

1533

Комсомольск. «Ленфильм», Л., 1938. Реж.: С. Герасимов (фильм находится в видеотеке автора).

1534

См. также: Leyda J. KINO. A History of the Russian and Soviet Film. London, 1960. P. 344.

1535

Великий гражданин. 2-я серия. «Ленфильм», Л., 1939. Реж.: Ф. Эрмлер (фильм находится в видеотеке автора).

1536

См.: Rittersporn G. Т. The Omnipresent Conspiracy: On Soviet Imagery of Politics and Social Relations in the 1930s // Rittersporn G. Т., Lampert N. Stalinism: Its Nature and Aftermath. Essays in Honour of Moshe Lewin. Armonk; New York, 1992. P. 101-120.

1537

См.: Kuromiya H. Soviet Memoirs as a Historical Source // A Researcher's Guide to Sources on Soviet Social History in the 1930s / ed. S. Fitzpatrick, L. Viola. Armonk, N.Y.; London, 1990. P. 241 ff.; Хлевнюк О.В. 1937-й: Сталин, НКВД и советское общество. М., 1992. С. 209. Историк Б.А. Старков еще и в 1995 г. говорит о «кулаках», «диверсантах» и безоговорочно придерживается мнения, что инженеры действительно занимались «вредительством», см.: Старков Б.А. Дела и люди сталинского времени. СПб., 1995. С. 33-34.

1538

См.: Шубин Н.А. Полвека на транспорте, 1967: РГАЭ. Ф. 94. Оп. 1. Д. 82. Л. 332; Народный архив. Ф. 402. Л. 100-101.

1539

См. об этом также: Halfin I. From Darkness to Light. Class, Consciousness, and Salvation in Revolutionary Russia. Pittsburgh, 2000. P. 294.

1540

См. также: Fitzpatrick S. Signals from Below: Soviet Letters of Denun ciation of the 1930s // Fitzpatrick S., Gellately R. Accusatory Practices. De nunciation in Modern European History, 1789-1989. Chicago, 1996. P. 85-120.

1541

РГАСПИ. Ф. 78. Оп. 1. Д. 592. Л. 30.

1542

РГАСПИ. Ф. 85. Оп. 29. Д. 710. Л. 6-7.

1543

Там же. Д. 743. Л. 1.

1544

ГАРФ. Ф. 5548. Оп. 17. Д. 52. Л. 276-277.

1545

РГАСПИ. Ф. 85. Оп. 29. Д. 738. Л. 9-10.

1546

ГАРФ. Ф. 5548. Оп. 17. Д. 53. Л. 1-125.

1547

Чалых Е.Ф. Записки советского инженера. М., 1996. С. 59.

1548

Богдан В.А. Мимикрия в СССР. Воспоминания инженера, 1935-1942 годы, Ростов-на-Дону. Франкфурт-на-Майне, 1982. С 188-189.

1549

Там же. С. 108 и сл.

1550

См.: Greenwood J. T. The Designers: Their Design Bureaux and Aircraft // Russian Aviation and Air Power in the Twentieth Century / ed. R. Higham et al. London; Portland, 1998. P. 162-190.

1551

Jakowljew A. Ziel meines Lebens. Aufzeichnungen eines Konstrukteurs. Moskau, 1982. S. 172.

1552

Ibid. S. 200.

1553

Шарагин А. [Озеров Г. А.] Туполевская шарага. Франкфурт-на-Майне, 1971. С. 14,23.

1554

Jakowljew A. Ziel meines Lebens. S. 202 f.

1555

Шарагин А. Туполевская шарага. С. 54, 59.

1556

Емельянов В.С. О времени, о товарищах, о себе. М., 1968. С. 333 и сл.

1557

Смирнов М.С. Воспоминания зам. министра энергетики, 1988: РГАЭ Ф. 9592. Он. 1. Д. 248. Л. 73-74.

1558

Запись интервью с Л.С. Ваньят. 27 февраля 1994 г., Москва. С. 3.

1559

Басков Б.С. Мемуары // Вопросы истории. 1966. № 3. С. 94-108; Он Же. Оглядываясь на победоносный путь // Сделаем Россию электрической: Сборник воспоминаний участников комиссии ГОЭЛРО и строителей электростанций. М; Л., 1961. С. 140-151; РГАЭ. Ф. 271. Оп. 1. Д. 31. Л. 20.

1560

Угримов А.И. Мой путь и работа в ГОЭЛРО // Сделаем Россию электрической; РГАЭ. Ф. 228. Л. 66.

1561

См.: Сделаем Россию электрической.

1562

Стеклов В.Ю. Отрывки из воспоминаний, 1960: РГАЭ. Ф. 543. Оп. 2 Д. 117. Л. 51 и сл.

1563

Грачев Л.П. Дорога от Волхова. Л., 1983. С. 119 и сл.

1564

Интервью с И. Киеней. 15 марта 1994 г., Москва.

1565

Запись интервью с Г.В. Розановым. 2 октября 1996 г., Москва. С. 4.

1566

Запись интервью с С.С. Киселевым. 8 сентября 1997 г., Москва. С. 2.

1567

Федосеев А.П. Западня. Человек и социализм. Франкфурт-на-Майне, 1979. С. 60-61.

1568

Второе интервью с Т.А. Иваненко. 17 апреля 2000 г., Санкт-Петербург

1569

Jakowljew A. Ziel meines Lebens. Aufzeichnungen eines Konstrukteurs. Moskau, 1982. S. 106 f.

1570

Ibid. S. 158.

1571

Запись интервью с Д.И. Малиовановым. 9 сентября 1997 г., Москва. С. 2.

1572

Чалых Е.Ф. Записки советского инженера. М., 1996. С. 61.

1573

Лаврененко К.Д. Так было / Исповедь энергетика / Электричество и люди. Документальное повествование, б. г.: РГАЭ. Ф. 9592. Оп. 1. Д. 404. Л. 30.

1574

Гайлит А.А. Хроника одной жизни, почти полностью посвященной комсомолу, партии и алюминиевой промышленности, 1980: РГАЭ. Ф. 332. Оп. 1.Д. 103. Л. 44.

1575

Стеклов В.Ю. Отрывки из воспоминаний. Л. 53-54.

1576

Александр Семенович Немов был арестован 13 мая 1937 г. и расстрелян 26 ноября 1937 г. См. "http://lists.memo.ru/d24/f220.htm"

1577

Логинов Л.И. Записки одного инженера, 1966/1967: РГАЭ. Ф. 9592. Оп. 1. Д. 350. Л. 83.

1578

Там же.

1579

Там же.

1580

Логинов Л.И. Записки одного инженера. Л. 106.

1581

Интервью с А.И. Поздняк. 8 октября 1997 г., Москва.

1582

Поздняк Н.З. Воспоминания и записки инженера. От каховского батрака до диплома ученого, 1967: РГАЭ. Ф. 372. Оп. 1. Д. 34. Л. 30-31.

1583

Гайлит А.А. Хроника одной жизни… Л. 44-45.

1584

Там же. Л. 45-46.

1585

См. также: Thurston R. W. Fear and Belief in the USSR's «Great Terror»; Response to Arrest, 1935-1939 // Slavic Review. 1986. Vol. 45. P. 213-244.

1586

Второе интервью с Т.А. Иваненко.

1587

Имя отца «Криц Сергей Ильич» находится в списке с пометкой «категория 1», что обозначает «расстрелять», подписанным Сталиным 5 мая 1938 г. АП Р.Ф. Оп. 24. Д. 415. Л. 4; "http://stalin.memo.ru/regions/rp49_33.htm" Об аресте бывших работников КВЖД см. также: Chlevnjuk О. V. Das Politburo. Mechanismen der Macht in der Sowjetunion der dreißiger Jahre. Hamburg, 1998. S. 277.

1588

Запись интервью с Л.С. Ваньят. 27 февраля 1994 г., Москва. С. 2-3.

1589

Запись интервью с Л.С. Ваньят. С. 2-3.

1590

Чалых Е.Ф. Записки советского инженера. С. 60.

1591

Лаврененко К.Д. Так было. Л. 35-36.

1592

Там же. Л. 36.

1593

Гайлит А.А. Хроника одной жизни… Л. 49.

1594

Там же. Л. 51.

1595

Там же. Л. 52.

1596

Богдан В.А. Мимикрия в СССР. Воспоминания инженера, 1935- 1942 годы, Ростов-на-Дону. Франкфурт-на-Майне, 1982. С. 122-123.

1597

Там же. С. 123-124.

1598

Логинов Л.И. Записки одного инженера. Л. 81.

1599

Там же. Л. 75, 81 и сл.

1600

Там же. Л. 89.

1601

Логинов Л.И. Записки одного инженера. Л. 91.

1602

Там же. Л. 89-90.

1603

Там же. Л. 104.

1604

Там же. Л. 105.

1605

Там же. Л. 107.

1606

Там же. Л. 118, 148.

1607

Там же. Л. 107.

1608

Логинов Л.И. Записки одного инженера. Л. 2.

1609

Там же. Л. 99.

1610

Там же. Л. 114.

1611

См. также: Сувениров О.Ф. Военная коллегия Верховного суда СССР (1937-1939 гг.) // Вопросы истории. 1995. № 4. С. 137-146.

1612

Логинов Л.И. Записки одного инженера. Л. 110-111.

1613

Там же. Л. 113.

1614

Там же. Л. 112.

1615

Там же. Л. 114-115.

1616

См. также: Nordlander D. J. Origins of a Gulag Capital: Magadan and Stalinist Control in the Early 1930s // Slavic Review. 1998. Vol. 57. No. 4. P. 791-812.

1617

Логинов Л.И. Записки одного инженера. Л. 117, 120.

1618

Логинов Л.И. Записки одного инженера. Л. 119 и сл. В эпоху «оттепели» вышли мемуары Горбатова, пользовавшиеся большим вниманием читателей. См.: Горбатов А.В. Годы и войны. М., 1965 (о встрече с Логиновым он рассказывает на с. 124 и сл.).

1619

Логинов Л.И. Записки одного инженера. Л. 128.

1620

Там же. Л. 121 и сл.

1621

Там же. Л. 109.

1622

Там же.

1623

Горбатов А.В. Годы и войны. С. 152-153.

1624

Вестник инженеров и техников. 1938. № 2. С. 70-71.

1625

Там же. С. 71-72.

1626

Вестник инженеров и техников. 1938. № 6. С. 383.

1627

Хлевнюк О.В. 1937-й год: Противостояние. М., 1991. С. 43; Роговин В. 1937. М., 1996. С. 255 и сл.

1628

Хлевнюк О.В. 1937-й год: Противостояние. С. 57.

1629

См. также: Turovskaja M. Das Kino der totalitaren Epoche // Die ungewohnlichen Abenteuer des Dr. Marbuse im Lande der Bolschewiki. Das Buch zur Filmreihe «Moskau-Berlin» / hg. O. Bulgakova. Berlin, 1995. S. 235-243.

1630

Высокая награда. «Союздетфильм», ML, 1939. Реж.: Е. Шнейдер (Госфильмофонд, Красногорск).

1631

Ошибка инженера Кочина. «Мосфильм», М., 1939. Реж.: А. Мачерет (фильм находится в видеотеке автора).

1632

Rittersporn G. Т. Stalinist Simplifications and Soviet Complications. Social Tensions and Political Conflicts in the USSR, 1933-1953. Chur et al, 1991. P. 322.

1633

Вестник инженеров и техников. 1938. № 12. С. 711-712.

1634

Вестник инженеров и техников. 1938. № 10. С. 593.

1635

Вестник инженеров и техников. 1938. № 10. С. 657.

1636

Там же. С. 599.

1637

Ошибка инженера Кочина.

1638

Большая жизнь. 1-я серия. Киевская киностудия, Киев, 1939. Реж.: Л. Луков (фильм находится в видеотеке автора).

1639

Шуми, городок. Киевская киностудия, Киев, 1939. Реж.: Н. Садкович (видеотека Киноцентра, Москва).

1640

См. также: Enzensberger M. «We were born to turn a fairy tale into reality»: Grigorij Aleksandrov's «Svetlyj put'» // Stalinism and Soviet Cinema / ed. R. Taylor, D. Spring. London, 1993. P. 97-108; Sartorti R. «Weben ist das Gliick furs ganze Land» // Stalinismus. Neue Forschungen und Konzepte / hg. S. Plaggenborg. Berlin, 1998. S. 267-292.

1641

Светлый путь. «Мосфильм», М., 1940. Реж.: Г. Александров (фильм находится в видеотеке автора).

1642

Телефонный разговор с Т.В. Федоровой. 10 марта 1994 г., Москва.

1643

Федорова Т.В. Наверху — Москва. М., 1986. С. 32.

1644

См. примечание редактора выше, на с. 344.

1645

Федорова Т.В. Наверху — Москва. С. 94, 144, 211; Дни и годы Метростроя. М., 1981. С. 150.

1646

Кожевникова Т.Б. Горы уходят в небо // Кожевникова Т. Б., Попович М.Л. Жизнь — вечный взлет. М., 1978. С. 34.

1647

Там же. С. 68 и сл., 145-146.

1648

Чалых Е.Ф. Записки советского инженера. М., 1996. С. 34.

1649

Чалых Е.Ф. Записки советского инженера. С. 71.

1650

Там же. С. 77, 88 и сл., 136.

1651

Там же. С. 135.

1652

Гайлит А.А. Хроника одной жизни, почти полностью посвященной комсомолу, партии и алюминиевой промышленности, 1980: РГАЭ. Ф. 332. Оп. 1.Д. 103. Л. 53.

1653

Там же. Л. 116 и сл., 153, 173, 336.

1654

Там же. Л. 341.

1655

Там же. Л. 116, 127.

1656

Там же. Л. 9.

1657

Поздняк Н.З. Воспоминания и записки инженера. От каховского батрака до диплома ученого, 1967: РГАЭ. Ф. 372. Оп. 1.Д. 34. Л. 10.

1658

Поздняк Н.З. Воспоминания и записки инженера. Л. 437.

1659

Там же. Л. 1 и сл.

1660

Логинов Л.И. Записки одного инженера, 1966/1967: РГАЭ. Ф. 9592. Оп. 1. Д.350 Л. 136.

1661

Там же. Л. 130.

1662

Логинов Л.И. Записки одного инженера. Л. 130 и сл., 140, 145.

1663

Там же. Л. 2.

1664

Лаврененко К.Д. Так было / Исповедь энергетика / Электричество и люди. Документальное повествование, б. г.: РГАЭ. Ф. 9592. Оп. 1. Д. 404. Л. 45 и сл.

1665

Лаврененко К.Д. Так было. Л. 44-45.

1666

Запись интервью с Д.И. Малиовановым. 9 сентября 1997 г., Москва. С. 5 и сл.

1667

Jakowljew A. Ziel meines Lebens. Aufzeichnungen eines Konstrukteurs. Moskau, 1982. S. 193.

1668

Ibid. S. 345.

1669

Ibid. S. 479 ff.

1670

Ibid. S. 600.

1671

Федосеев А.П. Западня. Человек и социализм. Франкфурт-на-Майне, 1979. С. 60.

1672

Там же. С. 61.

1673

Федосеев А.П. Западня. С. 85, 95,99, 106, 115 и сл., 124-125.

1674

Федосеев А.П. Сборник статей. Из серии «Социализм и диктатура. Причина и следствие». Франкфурт-на-Майне, 1971. С. 269.

1675

Федосеев А.П. Западня. С. 196, 209.

1676

Богдан В.А. Мимикрия в СССР. Воспоминания инженера, 1935- 1942 годы, Ростов-на-Дону. Франкфурт-на-Майне, 1982. С 197, 216, 290.

1677

Там же. С 231-232.

1678

Там же. С 304, 322. Повествование Богдан на этом обрывается; она не описывает ни обстоятельств своего бегства, ни жизни после него. Сейчас она живет в Англии, но на вопрос о том, как сложилась ее дальнейшая судьба, не ответила.

1679

Запись интервью с Л.С. Ваньят. 27 февраля 1994 г., Москва. С. 2.

1680

Там же. С. 3.

1681

Запись интервью с Л.С. Ваньят. С. 3-4.

1682

Запись интервью с Т.А. Иваненко. 3 октября 1993 г., Санкт-Петербург. С. 2-3.

1683

Запись интервью с Г.В. Розановым. 2 октября 1996 г., Москва. С. 4.

1684

Там же. С. 3.

1685

Вестник инженеров и техников. 1937. № 9. С. 523-524.

1686

Вестник инженеров и техников. 1937. № 10. С. 572.

1687

Гугель Я.С. Воспоминания о Магнитке // Год восемнадцатый. 1935. Вып. 6. С. 320.

1688

DeWitt N. Education and Professional Employment in the USSR. Washington, 1961. P. 654; ГАРФ. Ф. 5515. Оп. 13. Д. 10.

1689

Богдан В.А. Мимикрия в СССР. Воспоминания инженера, 1935-1942 годы, Ростов-на-Дону. Франкфурт-на-Майне, 1982. С. 6.

1690

Лаврененко К.Д. Так было / Исповедь энергетика / Электричество и люди. Документальное повествование, б. г.: РГАЭ. Ф. 9592. Оп. 1. Д. 404. Л. 7.

1691

Кожевников Ю.Н. Цех моей молодости, 1953-1957: РГАЭ. Ф. 159. Оп. 2. Д. 5. Л. 28.

1692

См. также: Willeke S. Die Technokratiebewegung in Nordamerika und Deutschland zwischen den Weltkriegen: eine vergleichende Analyse. Frankfurt am Main u. a., 1995.

1693

Graham L. R. What Have We Learned about Science and Technology from the Russian Experience? Stanford, 1998.

1694

Arendt H. Elemente und Ursprunge totalitarer Herrschaft. Munchen; Zurich, 1991. S. 610 ft, 631 ff.

1695

См. также: Clark K. The Changing Image of Science and Technology in Soviet Literature // Science and the Soviet Social Order / ed. L. R. Graham. Harvard, 1990. P. 261.

1696

См.: Rittersporn G. T The Omnipresent Conspiracy: On Soviet Imagery of Politics and Social Relations in the 1930s // Rittersporn G. T, Lampert N. Stalinism: Its Nature and Aftermath. Essays in Honour of Moshe Lewin. Armonk; New York, 1992. P 102.

1697

См. также: Роговин В. 1937. M., 1996. С. 244.

1698

РГАЭ. Ф. 4394. Оп. 1. Д. 92. Л. 33-34.

1699

См.: Rittersporn G. Т. The Omnipresent Conspiracy. P. 110.

1700

Chruschtschow N. S. Geheimrede 25.2.1956 // Crusius R., Wilke M. Entstalinisierung. Der XX. Parteitag der KPdSU und seine Folgen. Frankfurt am Main, 1977. S. 487-537. По вопросу датировки периода «сталинских извращений» см. также: Werth N. Ein Staat gegen sein Volk. Gewalt, Unterdruckung und Terror in der Sowjetunion // Das Schwarzbuch des Kommunismus. Unter druckung, Verbrechen und Terror / hg. S. Courtois et al. Zurich, 1998. S. 281; Наумов В.П. Н.С. Хрущев и реабилитация жертв массовых репрессий // Вопросы истории. 1997. № 4. С. 19-35.

Примечания

1

Техникум — специальное учебное заведение, в котором на протяжении трех лет обучались техники среднего уровня квалификации. Техникумы породила возросшая потребность в кадрах для индустриализации: первые из них были основаны Наркоматом просвещения в 1929 г., в 1930 г. их насчитывалось уже 320 по всему Советскому Союзу, а в 1936 г. число техникумов снизилось до 224. Данные взяты из кн.: Кадры тяжелой промышленности в цифрах. М., 1936. С. 47-51. Рабочий факультет (рабфак) — учреждение, призванное за два года подготовить рабочих, крестьян и их детей, не имевших достаточного школьного образования, к обучению в вузе. Рабфаки были созданы в 1919 г. и ликвидированы в конце 1930-х гг., поскольку предполагалось, что за истекший период каждый гражданин СССР получил возможности для необходимого систематического школьного образования.

2

Понятия «мемуары», «автобиография» и «воспоминания» используются как синонимы. «Мемуары» и «воспоминания» — общеупотребительные русские термины, адекватные «Memoiren» и «Erinnerungen», тогда как «автобиография» означает не «Autobiographic» (исключительно собственную биографию), a «Lebenslauf», описание жизненного пути. Обычное различие между автобиографиями как личным, частным свидетельством и мемуарами как хроникой общих политических событий в советском контексте неприменимо: в соответствии с этой схемой все записки советских людей окажутся «мемуарами»; там никто не писал о своей жизни вне связи с крупными событиями эпохи.

3

Проводя интервью, я не следовала жесткой схеме: мне казалось более важным, чтобы опрашиваемые свободно и без помех рассказывали историю своей жизни так, как считают нужным. Если они обходили молчанием интересовавшие меня темы, я задавала уточняющие вопросы, но не настаивала на подробных ответах. О преимуществах и проблемах устной истории см. так же: Niethammer L. Einleitung // Die Jahre, weifi man nicht, wo man die heute hinsetzen soil. Faschismus Erfahrung im Ruhrgebiet / hg. L. Niethammer. Berlin; Bonn, 1986.

4

Яковлев сам написал последнее предисловие к изданию 1987 г., которое он посвятил «55-й годовщине Победы советского народа в Великой Отечественной войне». Хотя это издание вышло уже во времена гласности, никаких переоценок он не произвел. См.: Яковлев А.С. Цель жизни. Записки авиаконструктора, 6-е изд., доп. М., 2000.

5

Даты жизни инженеров приводятся по немецкому изданию книги, вышедшему в 2002 г. — Прим. ред.

6

Balzer H. D. Educating Engineers. P. 135. Вслед за РТО возникли в 1878 г. Политехническое общество (ПО), в 1884 г. — Общество технологов (ОТ), в 1896 г. — Собрание инженеров путей сообщения (СИПС), в 1904 г. — Всероссийский союз инженеров и техников (ВСИИТ), а в 1908 г. — Кружок технологов Московского района (КТМР). Это названия лишь некоторых организаций. ПО было основано при «Техноложке», ОТ при МВТУ, СИПС при Институте инженеров путей сообщения в качестве организаций взаимопомощи, чтобы, в частности, создать сетевую структуру, которая помогала бы студентам и выпускникам, оказавшимся в стесненных обстоятельствах, а также в поиске практических занятий и работы. В то же время они всегда ставили целью и содействие науке и технике, организацию докладов, издание собственного журнала, объединение инженеров и фабрикантов. См.: Spath M. Fach- und Standesvereinigungen russischer Ingenieure. S. 101 ff., 142 ff., 159 ff., 168 ft, 182,196.

7

Идею тейлоризма разработал в конце XIX в. американский инженер Фредерик Тейлор (1856-1915). Он хотел на основе точно сегментированных, оптимизированных, хронометрированных, нормированных и оцененных в денежном выражении движений руки в течение рабочей операции рационализировать производство, увеличить его продукцию и повысить заработную плату рабочих. Если поначалу большевики отвергали тейлоризм как эксплуатацию рабочих, то после революции Ленин увидел в нем рецепт, позволяющий извлечь из почти совершенно захиревшей промышленности максимально возможный результат. В 1920 г. профсоюзный активист, революционер и поэт Алексей Гастев создал при ВЦСПС Центральный институт труда, занимавшийся научной организацией труда (НОТ) и ставший центром советского тейлоризма. Хотя в СССР всеми силами старались содействовать внедрению новой техники, ее не рассматривали как предпосылку тейлоризма. От тейлоризма вскоре осталось только обращенное к рабочим требование работать в аккордном темпе. Институт Гастева подготовил миллион рабочих, в том числе, самое главное, будущих стахановцев, прежде чем его директор в 1938 г. был репрессирован и погиб. См.: Bailes К.Е. Alexej Gastev and the Soviet Controversy over Taylorism, 1918-1924 // Soviet Studies. 1977. Vol. 29. No. 3. P. 373 ff.; Ленин В.И. ПСС. т. 36. С. 141; Engineers as Writers. Growth of a Literature / ed. W.J. Miller. New York et al., 1953. P. 157.

8

Советский значок инженера был официально введен только в 1959 г. См.: Филимонов Н.А. По новому руслу: Воспоминания. Л., 1967. С. 15.

9

Его внутренняя позиция очень сильно напоминает противоречивость сознания рабочего Степана Подлубного, недовольного тем, что он еще не понимает правильно новую политику. См.: Tagebuch aus Moskau, 1931-1939 / hg. J. Hellbeck. Munchen, 1996.

10

В этой статье, появившейся в «Правде» 2 марта 1930 г., Сталин объявил, что коллективизация до сих пор протекала успешно, но некоторым коллективизаторам достигнутые результаты вскружили голову, они потеря ли «чувство меры» и «способность понимания действительности» и начали стараться прыгнуть выше головы. Подчеркивая «добровольность колхозного движения», Сталин заметил: «Нельзя насаждать колхозы силой. Это было бы глупо и реакционно». См.: Сталин И.В. Сочинения. М., 1949. Т. 12. С. 191-199.

11

В советской экономике в 1920-1930-е гг. была создана система государственных трестов, объединявших под своим началом ряд предприятий той или иной отрасли. Тресты подчинялись «главкам» — главным управлениям, в свою очередь, подчиненным наркоматам. «Гослаборснабжение», трест по производству и сбыту лабораторного оборудования, находился в ведении Наркомата тяжелой промышленности и управлял предприятиями, производившими лабораторную посуду, измерительные приборы и пр. После реструктуризации 1931 г. он стал называться «Всесоюзное объединение точной индустрии» (ВОТИ). В это же время в него вошли заводы, выпускавшие бортовую аппаратуру для самолетов, например автопилоты. После реорганизации народного хозяйства в 1938 г. отдел Логинова был передан Наркомату оборонной промышленности.

12

Каупер — аппарат для подогрева воздуха, вдуваемого в доменную печь.

13

Судя по имени, он к тому же еврей. Этот персонаж свидетельствует о подспудно существовавшем в СССР 1930-х гг. антисемитизме, хотя советская власть любила вставать в позу освободительницы и благодетельницы всех евреев. Фигура Вульфа, как она выведена в фильме, вполне могла бы служить для национал-социалистов типичным образчиком представителя «мирового еврейского финансового капитала».

14

Jakowljew A. Ziel meines Lebens. Aufzeichnungen eines Konstrukteurs. Moskau, 1982. S. 120, 129. Джулио Дуэ (1869-1930) — итальянский генерал, ставший известным благодаря своей книге «Господство в воздухе» (1921), в которой изложил теорию, что атаки с воздуха имеют решающее значение для победы в войне.

15

«Нормандию» спроектировал эмигрировавший в 1920-е гг. русский инженер-кораблестроитель Владимир Иванович Юркевич (1885-1964), который жил в Париже и Брюсселе и нашел место инженера на одной из французских верфей. См.: Юркевич О. Воспоминания: парижские дни. Нью-Йорк, 1969: РГАЭ. Ф. 341. Оп. 3. Д. 6. Л. 1 и сл.

16

Так у автора. По нашим сведениям, Т.В. Федорова не была замужем, имела только одну приемную дочь. См.: Хозяйка подземного царства // Московский комсомолец. 2008. 29 июня. URL: http://www.mk.ru/editions/daily/ article/2008/06/29/34114-hozyayka-podzemnogo-tsarstva.html (05.04.2011). — Прим. ред.

17

Как ни странно, Сара Дэвис в своей книге практически не касается конфликтов между рабочими и инженерами, сосредоточившись в основном на скептическом отношении рабочих к стахановским методам. См.: Davies S. Popular Opinion in Stalin's Russia. Terror, Propaganda, and Dissent, 1934-1941. Cambridge, 1997. P. 32 f.

18

Так, А.С. Точинский пишет: «Я вам должен сказать, что в 1937 году я был арестован. И когда мне говорили, что Серго покончил жизнь само убийством, я не мог этому поверить, потому что я был в кабинете у него в тот момент, когда было получено сообщение о самоубийстве Гамарника, и из его уст я слышал оценку человека, который не мог пережить то, что на него надвинулось, и кончил жизнь самоубийством». (Правда, Я.Б. Гамарник умер после Орджоникидзе; возможно, речь идет о В.В. Ломинадзе.) По словам Точинского, вдова Орджоникидзе Зинаида Гавриловна поведала ему в 1952 г., что, найдя мужа мертвым, сразу позвонила Сталину, а генсек заявил, что это она довела Серго до самоубийства. См.: РГАЭ. Ф. 501. Оп. 1. Д. 63. Л. 5-6. В художественном романе А. Рыбакова «Страх» наркома убивает посланец Сталина. См.: Рыбаков А. Страх. М., 1991. С. 358-359.

19

Даты жизни инженеров приводятся по немецкому изданию книги, вышедшему в 2002 г. — Прим. ред.

Content

Сюзанна Шаттенберг
ИНЖЕНЕРЫ СТАЛИНА
Жизнь между техникой и террором в 1930-е годы

ПРЕДИСЛОВИЕ

I. ВВЕДЕНИЕ

1. Постановка вопроса

2. Источники

а) Мемуары: конъюнктура и проблематика

б) Инженеры в роли летописцев

в) Инженерная печать

г) Литературные и кинематографические источники

II. СТАРЫЙ ИНЖЕНЕР

1. Развитие профессионального сословия

а) Инженер и дореволюционное общество

б) Технократия против революции

в) Биографии до 1917 г.

г) Инженер в литературе до 1917 г.

2. Старая элита и новая власть

а) Общая мечта об индустриализированной России

б) Технократические иллюзии

в) Унификация инженерных союзов

г) Карьеры инженеров после 1917 г.

3. Уничтожение старой технической интеллигенции

а) Шахтинское дело и Промпартия

б) Судьбы инженеров во время показательных процессов

в) Старый инженер в литературе и кино

г) Культурная революция

III. РОЖДЕНИЕ НОВОГО ИНЖЕНЕРА

1. Детство

а) Детство рабочего: бедность и эксплуатация

б) Буржуазное детство: без забот и тревог

в) Прагматики

2. На переломе

а) Как закалялась сталь

6) Комсомол как приключение

в) Угроза существованию

3. Образование

а) Выдвижение детей рабочих

б) Трудная дорога детей «буржуев» к высшему образованию

в) «Инженер нового типа»

г) Покорение нового мира

д) Испытание

IV. «КРИЗИСНЫЕ МЕНЕДЖЕРЫ» И МАСТЕРА ИМПРОВИЗАЦИИ

1. Распределение кадров

а) «На практику!»

б) Инженеры-производственники

в) Конфликт поколений

2. На производстве

а) Индустриализация как война

б) Борьба с природой

в) Метод «проб и ошибок»

г) Производственный риск

д) Производственный брак

е) Нехватка всего на свете

ж) Аварии

3. «Догнать и перегнать Америку»

а) Американизм

б) Зарубежные контакты

V. МАТЕРИАЛЬНОЕ СНАБЖЕНИЕ И РАЗВЛЕЧЕНИЯ

1. Привилегии для элиты

а) Оплата труда

б) Проблемы снабжения

в) Жилищный вопрос

г) Путевки

2. «Культурность»

а) Организация досуга

б) Инженеры-спортсмены

в) «Вещи должны радовать глаз»

г) Движение общественниц

д) Кино в эпоху «культурности»

3. Семейная жизнь и «жилищная карьера»

VI. ТЕРРОР

1. Стахановцы

2. Серго Орджоникидзе — покровитель инженеров

3. Козлы отпущения

а) Арестная конъюнктура

б) Примат большевизма

4. Дискурс о вредителях

5. Преследования и аресты

а) Террор как запретная тема

б) Криминализация неполадок на производстве

в) «Утрата бдительности»

г) Бессловесность

д) В тюрьме и в лагере

VII. ПОСЛЕСЛОВИЕ

1. В конце долгого десятилетия

а) Прекращение террора

б) Инженера открывают заново

в) Эпилог

2. Резюме

VIII. ПРИЛОЖЕНИЕ

Список сокращений

Источники

Краткие биографии 14 инженеров

Комментарии

Примечания