Феликс Николаевич Медведев

Сильные женщины. Их боялись мужчины

СИЛЬНЕЕ СИЛЬНЫХ

Вместо предисловия

Любовные отношения между мужчиной и женщиной, возможно, — это самое святое, что родилось на Земле миллионы лет назад. С тьмой веков, с тысячелетиями эти отношения трансформировались — мужчину стали привлекать в женщине не только ее телесная красота, но и ее ум, прагматичные поступки… Все чаще и чаще женщины оказывались на пьедестале — в семье, в делах. Символом сильной, властной женщины стали Нефертити, Жанна д’Арк, Жозефина Богарне, русские императрицы, английские королевы, советские женщины-министры Полина Жемчужина, Мария Ковригина, Екатерина Фурцева. И, конечно же, Валентина Терешкова.

Одним словом, мужественная половина человечества потихоньку как бы оттесняется, а женщины все чаще выходят на первый план и становятся победительницами. Вообще в ученом мире есть соображение, что в каком-то там будущем мужчины обретут статус «слабого пола». Конечно, это сомнительно, но в каждой шутке есть доля истины.

За годы своей журналистской работы я встречался с огромным количеством ярких персон. Общался, брал интервью, записывал их голоса на диктофон, со многими подружился. И неожиданно для себя стал замечать разницу в характерах, в поступках мужчин и женщин, в их способности обобщать события, анализировать, принимать правильные решения… Среди моих собеседников попадались и слабые джентльмены, и своенравные, умеющие себя защитить дамы.

И мне пришла в голову неожиданная идея — составить книгу, героями которой стали бы представительницы слабого пола… Те, которые СИЛЬНЕЕ сильных. Что называется, коня на скаку остановят, в горящую избу войдут.

Время стремительно катится в глубины технократических революций. Что будет со всеми нами? А вдруг слабый пол, словно на футбольном поле, станет «забивать» все больше голов в ворота пола сильного?

Одним словом, из длинной череды своих собеседниц я выбрал героинь, которые, как мне кажется, ярко и успешно проявили себя в политике, в искусстве, в бизнесе… И, конечно, в любви. Среди них Майя Плисецкая, Лидия Русланова, Галина Вишневская, Мадонна, Мадлен Олбрайт, Капитолина Васильева-Сталина, Элина Быстрицкая, Мирей Матье, Катрин Денев…

Хочу заметить, что эта книга составлена в основном из газетных публикаций «нулевых», миллениумных годов. Время было переломное, скользкое, жаркое. Выпрыгнувшая, словно черт из табакерки, «желтая» пресса, которую содержали новые хозяева жизни, олигархи, богачи, обслуживала самую нижнюю читательскую нишу. Ту, которой надо было подавать только перченые блюда: утехи звезд, разводы, скандалы, темные дела бандитской братии, приватизировавшей Россию.

Мне как журналисту работы было невпроворот. Но я в своих публикациях старался не опускаться и брал еженедельные интервью только у самых ярких своих современников — артистов, политиков, спортсменов, зарубежных деятелей культуры — тех, кто были интересны мне.

Наработанное в то время лежало в моем архиве много лет. И вот сейчас я решил собрать тогдашние публикации в единую книгу. Осмысливая ее содержание, я проставил даты встреч со своими героинями. Получилось даже любопытно: читатель сегодня может вспомнить о жизненных перипетиях недалекого прошлого знаменитых современниц и сравнить их с ними же сегодняшними. Мне, например, кажется, что никто из них не сдался перед трудностями новой эпохи, а многие за эти годы еще сильнее проявили свои таланты, творческие и деловые возможности. Значит, выбрав из сотен других именно эти имена, я не ошибся.

ЗАЛЕЗЕШЬ В ГОЛОВУ АГУЗАРОВОЙ — ОБОЖЖЕШЬСЯ

То, что любой роковый концерт — это прежде всего физиология, я ощущал и раньше. Но, несмотря на то, что невозможно понять рвано-синкопические тексты, что «оровая» какофония дюжины электроинструментов беспощадно бьет прямо по мозгам и что все кругом ревет и стонет, точно «Днипр широкий», рок — это состояние души меломана. А душа все-таки выше физиологии, а потому сильнее. Вначале было слово? Не уверен, вначале было до, потом ре, потом ми… Звуки-лестнички будущей музыкальной азбуки. Стас Намин, например, считает, что к рок-культуре принадлежат Иисус Христос, Пушкин и тем более Велимир Хлебников. Рок — это не музыка и не слово — это мировоззрение, это стиль жизни.

Об этом я размышлял, и эти эмоции переживал на концерте королевы российского рок-н-ролла — несравненной и несравнимой Жанны Агузаровой в одном известном ночном клубе. Когда я, представившись обозревателем популярного еженедельника, сказал, что хочу выловить в этих стенах некую труднодоступную особу по имени Найнтин Найтнис, которая редкой кометой пролетает над Москвой, то меня не только хорошо поняли, но и не взяли входные двести рублей. На сэкономленные деньги под две сторублевые кружки пива я внимал Жанне Агузаровой, чувствуя себя изгоем в толпе неистовых ее поклонников и поклонниц, многие из которых держали в руках не рюмки и бокалы, а букеты цветов.

Певица и впрямь в Москве не частый гость. Почти сто дней провела она с концертами в Америке, Германии и Израиле, потом улетела в длительное турне по России.

Неискушенному могло в тот вечер показаться, что Жанна вела себя манерно, даже бесцеремонно: стоявшего у бордюра мужчину попросила поправить ее брючину; меняя прикиды, спрашивала, не заметили ли слушатели ее лысую голову; заставила зал хором поздравлять Аллу Пугачеву с днем ее рождения; долго демонстрировала левое запястье, комментируя, что повредила его, упав в оркестровую яму, да еще на стулья ножками вверх. Одним словом, вела себя как Жанна Агузарова. Недаром, когда всуе упоминают имя Агузаровой, то крутят у виска пальцем, дескать, девушка того, чокнутая. А еще говорят, что наркоманка. А еще, что сидела. В Бутырках, за подделку документов. А еще, что с появлением Земфиры карьера Агузаровой пойдет вниз. Не может же быть на эстрадном небосклоне двух звезд почти одинаковой силы. В общем, мороки много с Агузаровой, как и раньше, когда начинала в 83-м году, когда пела в группе «Браво», когда упорхнула в Америку, неведомо за чем, когда вернулась и, спев с родной группой пару песен, снова ее покинула.

Об Агузаровой как-то неожиданно и провокативно заговорили снова совсем недавно. В связи с именем певицы из Башкирии Земфиры, устраивающей по городам и весям огромной державы свои триумфальные «бемсы». На них ходит цвет столичной музтусовки, и даже сама А.Б.П. Спецы по роковой части уловили в песнях Земфиры раннюю Агузарову. Особенно в хите «Созрела». У них много общего. Когда-то Жанна выпорхнула перед народом из тьмы и света, заявив, что она и есть последняя надежда людей. Нечто похожее интонационно изрекает и положившая публику на лопатки Земфира Рамазанова.

Общаться с Жанной Ивонной Андерс Агузаровой нелегко. Она то мелко хохочет, то говорит что-то себе под нос, то даже на самые примитивные вопросы отвечает, мудрствуя лукаво про вечность, любовь и воздух, насыщенный волшебством. Но люди понимают и терпеливо благодарствуют за возможность общения с королевой рок-н-ролла. Терпел и я. Понимая, что передо мной небесная гостья.

— Вы пребываете на территории Бога, где-то возле священных чертогов. Как там?

— Господь — это наша вера, сила и убежище.

— Вы сказали, что упали с подмостков где-то в Алма-Ате. Вы испугались?

— Нет, когда-то я падала с еще большей высоты.

Наверное, Жанна имела в виду свою собственную карьеру. С сожалением и горечью можно констатировать, что великая надежда советского, российского, а быть может, и мирового рока и едва ли не самая блистательная певица сломалась на самом взлете. Ее странное поведение не могло оставить равнодушными ближайших сподвижников и друзей. И, несмотря на титул — фактически официальный — бронзово-третьей певицы страны (после Пугачевой и Ротару), Жанна все более чувствовала себя ущемленной. Ее претензии становятся невыполнимыми — от сумм гонораров до марки подаваемого авто. В 1990 году, совершенно неожиданно бросив и «Браво», и все-все остальное — друзей, родных, любимый город, страну, поклонников, — она уезжает в США, где практически заново пытается начать карьеру.

В этом спонтанном отъезде есть одна загадка, о которой шумели в кулуарах. Будто Алла Пугачева, которая внешне благоволила к блистательной певице и которую Жанна искренне считала своим кумиром, уговорила доверчивую небожительницу уехать из России. Дескать, там, в Америке, тебя оценят no-настоящему. А подтекст этой комедии был совсем иным: езжай-езжай, как бы нам не было бы здесь тесновато.

Когда же, не достигнув мадонновских высот, Жанна вернулась в Москву, это было в 1996 году, ее пьедестал не то чтобы был занят, но лишний раз подтвердилась народная мудрость: с глаз долой, из сердца вон. Поклонники, конечно, Агузарову не забывали, но подросло новое поколение любителей современной музыки, и Агузарова была для многих из них лишь легендой. Показать же нечто эдакое голливудское «рашен-прима» не смогла. И пошли концерты, новые скандалы с родной группой, вызывающие поступки, еще более, чем прежде, экзотические заявления перед прессой.

— В какой стране вам легче дышится, где вы чувствуете себя наиболее свободной?

— Я гражданин мира, мне близки и интересны культуры и люди всех стран, расположенных на территории земного шара.

— Что такое для вас женская сущность, ваше красивое тело — оно тоже вернется на Небеса?

— Несомненно…

— Что такое для вас текущая жизнь, повседневные заботы? Устраивает ли вас телевидение, какие книги вы покупаете?

— Я от всего абстрагировалась и в этом мутном потоке не купаюсь. Абсолютно не слушаю радио, абсолютно не смотрю телевизор, не читаю газет. Я живу в собственном мире.

Жанна Агузарова родилась 7 июля 1967 года в Сибири. Впервые выступила на школьном смотре художественной самодеятельности, соединив в песенку знакомые английские слова. В Москве с 16 лет. Окончила музыкальное училище имени Ипполитова-Иванова. Была признана лучшей певицей в 1986–1988 годах, а также (по опросу журнала «ОМ») 1996 года. С выступлениями побывала во многих странах мира. Особый фурор произвела в Северной Корее, где, как известно, срывала бурные аплодисменты любимая Ким Ир Сеном А.Б.П. При разных обстоятельствах побывала в тюрьме, в психбольнице. По заключению некоторых музыкальных критиков, входит в десятку лучших певиц России XX века.

Жанна чудачка во всем. Иногда можно подумать, что она придуривается. Но тогда она придуривается с самого рождения. Если бы она не стала певицей, ее планидой была бы мода. Одно время она жила в глухом сибирском селении Колывань. Там уж, наверное, понятия не имели об изысках в одежде. Так, девочка ходила с ведром за водой, опоясанная широким блестящим ремнем, изготовленным ею из подручного в избе материала. А на груди красовался кожаный кошелечек. Однажды, выступая в самодеятельности, так принарядилась, что директору школы врубили строгий выговор.

Мне рассказывали, что в одном из перелетов во время гастролей «Браво» Агузарова едва не шагнула в небо, создав почти аварийную ситуацию. Стюардессам влетело по первое число. Жанне же просто захотелось полетать. А на земле ей не понравилось: в городе мало афиш с ее именем, а их должно быть не менее двух тысяч…

— Жанна, вас трудно иногда понять. Вы сами-mo себя понимаете?

— Я еще не проявилась, я еще не состоялась. Во мне много граней.

— Вы стали художницей, какие картины вы пишете? Кем вы будете в следующий раз?

— Актрисой буду. А картины пишу, угодные Богу.

— Вы так стильно одеваетесь…

— Этот пояс, видите? Какой он яркий и удобный. В нем тепло.

— Вы по-прежнему космическая? Каково ваше настроение?

— Мое желание, чтобы вы, слушая меня, улыбались. А ваши флюиды я чувствую. Небо шлет мне сигналы.

Возможно, возможно… Во всяком случае, голосом Бог ее не обделил. Поет Жанна легко, без всякой натуги, и как только возьмет ноты повыше, туши свет — иерихонская труба. Чистейший звук извлекается из недр ее легких. Уникальный дар песневещания. И чувствуешь первородность, отсутствие ученой занудливости. Хотя, конечно, на школе держится все искусство (даже готовящаяся к продаже в Нью-Йорке «примитивная мазня» — с точки зрения обывателя — Казимира Малевича, за которую русские наследницы из Ульяновска получат несколько «лимонов» долларов). Мировая культура — это и традиция, и новизна.

Это как раз то, что делает на сцене Жанна Агузарова. Даже (а может быть, особенно) когда она поет примитивно-шлягерного из 70-х годов «Черного кота» или эшпаевско-евтушенковский «А снег идет» — элегию эстрады брежневской поры. Жанна поражает всем и по-прежнему. Павел Кузин, барабанщик из «Браво», сказал, что самый сильный шок с ним случился, когда он, познакомившись с певицей, услышал, как она поет. «Я едва не свалился со стула за барабанами. Никогда прежде живьем мне не доводилось слышать такого сильного голоса». А вот фрагмент моего длинного расспроса мэтра рок-музыки Бориса Гребенщикова:

— Конечно же, вам ближе те, кто ближе , — особи своей группы крови… Как вы воспринимаете нынче Жанну Агузарову, ведь с ней продолжает что-то происходить?

— Никак не воспринимаю. Я давно ее не видел. А влезать в ее голову не решаюсь. Трудно понять, о чем она думает на самом деле. Ее поступки эксцентричны. Но главное, как она в них себя чувствует. Мне она запомнилась той давнишней, какой она была 15 лет назад. Если я с ней встречусь, мы будем говорить, как говорили тогда.

— А какой вы ее помните?

— Абсолютно нормальной девушкой с очень сильной хваткой к музыке.

— Долго ли, по-вашему, талантливый человек должен пребывать в своем уме? Может быть, для Жанны пришел рубежный час?

— Такой же вопрос можно поставить по отношению к людям и неталантливым.

— Но бездари нас мало интересуют.

— Тогда надо говорить о талантливых, не обращая внимания, сходят они с колес или нет. Пока человек творит, он творец. Залезать к нему в голову — можно обжечься.

Слушая Агузарову, чувствуешь этот «обжиг». 2000

МАРИНА ЛАДЫНИНА — БОГАТАЯ НЕВЕСТА ОБЕЗДОЛЕННОМ ДЕРЖАВЫ

Ее дебют в кино состоялся в 1931 году у режиссера Юрия Желябужского. Последний раз она вышла на съемочную площадку «Мосфильма» в 1954-м.

На дворе — 2000-й, Марина Ладынина, слава Господу, жива. Но ее актерская судьба трагична: отдать кино полжизни — и быть от него отторгнутой, отъятой, как отрезанный ломоть.

Блистать на экране, быть кумиром целой страны, радовать поклонников своим талантом, творческими удачами — а потом стать забытой, поверженной, списанной во всегда считавшийся побочным дитятей московской киносцены второразрядный Театр киноактера, когда даже и там ей не предложили ни одной достойной роли. Ездить с концертами по городам и весям, напоминать о себе и подзарабатывать к пенсии для мало-мальски достойного существования. Получить аж пять (!) Сталинских премий и кучу орденов и медалей, которые прикалывали к груди длани кремлевских небожителей, и с обидой размышлять над тем, почему ее дар не востребуется новыми поколениями режиссеров.

Полжизни быть любимой самим Иваном Пырьевым, красавцем-мужчиной, одареннейшим мастером, полухозяином советского кинематографа, и беззаботно жить под голубым пологом их семейно-подрядного экрана. И полжизни оставаться одной, без близкого человека, без понимающих тебя друзей, ушедших, увы, навсегда из этого мира.

…Обитает сегодня народная артистка Советского Союза в маленькой двухкомнатной квартире в высотном доме на Котельнической набережной. Вчерашний символ советского киноискусства живет довольно скромно. Ни дорогих вещей, ни помпезной мебели. Рояль, книги, стол, диван, два кресла. На стене фотографии — Марина Алексеевна с родителями и с сестрами; с мужем Иваном Пырьевым и их сыном Андреем, ныне кинорежиссером; красавица Марина в юности с любимым котом на коленях. Улыбающаяся, светящаяся, беззаботная. Как раз в то время начиналась ее творческая карьера.

Детство Ладыниной прошло в Сибири, в самой глухоманной ее части. Родилась она 24 июня 1908 года в селе Назарове Енисейской губернии. Отец, состоявший на действительной государственной службе в Благовещенске, женился на сибирячке, абсолютно неграмотной женщине, уборщице из местного госпиталя. Во время Гражданской войны отец был вынужден привезти к себе на родину под Смоленск всю семью: четырех дочерей и сына. Село, в котором прошла другая часть детства Марины, называлось Скотинино, а фамилия у ее жителей была одна — Коровины… Когда на Смоленщине начался голод, отец вновь переправил семейство в Сибирь.

Какое-то время Ладынины жили в Елабуге, на берегу Камы. Знала бы тогда Марина, что ее тезка, великая поэтесса Марина Цветаева, стихи которой актриса будет читать со сцены под занавес артистической карьеры, уйдет из жизни именно в этом захудалом городке. Ладынины жили бедно, дети с завистью наблюдали, как за огромным забором веселилась барская семья: там играли в крокет, пили на веранде чай, ухаживали за цветами. Однажды хозяйка богатого особняка предложила девочке принять участие в очередной домашней затее. В веселом спектаклике Марине досталась роль Весны. Ее обрядили в специально сшитое ярко-солнечное облачение. Девочка была на седьмом небе, и, быть может, тогда она впервые представила себя настоящей актрисой. Она и впрямь размечталась о будущей весне всего человечества, которую к тому времени обещали какие-то говорливые большевики в Москве и Петрограде.

Революция подоспела и в Елабугу, и Марина Алексеевна до сих пор помнит, как громили богачей, вышвыривая из окна ненужные буржуинские вещи: старинные шкафы, книги, рояли. А еще через несколько лет приехавшая в Москву на учебу Марина Ладынина будет играть для той власти, которая поставила целью уничтожить всех богачей на земле. В том числе и тех, кто когда-то обрядил ее в Весну. Будущие «богатые невесты», непосредственные, задорные, с романтическим восторгом в очах, воспетые входившей в славу актрисой, станут символом новой жизни. И именно за эту осанку, за создание серии кинообразов безмятежной образцовой советской девушки Ладынина получит доступ к символам сталинского благополучия.

Впрочем, уже в преклонном возрасте Марина Алексеевна призналась, что ордена и медали она надевала только на официальные приемы, когда это требовалось в присылаемом с фельдъегерем приглашении. В партии актриса не состояла. В одном из своих редких интервью она заявила, что признает только партию человечности. Что ж, наверное, справедливо. И надо заметить, что нежелание состоять в большевистском ордене было довольно смелым поступком для знаменитой актрисы, видной активистки культуры. Впрочем, за двоих работал на систему и состоял на партийном учете муж Ладыниной — кинорежиссер Иван Александрович Пырьев.

Это был самобытнейший человек, сильная, как сейчас бы сказали, крутая натура. Диктатор на съемочной площадке, полностью подчинявший своей воле (и произволу) актеров, в каком бы звании они ни были, решительный азартный режиссер, неуправляемый, почти неукротимый в любви мужчина. О мужской крутизне Ивана Александровича молва ходила по всей Москве. Особенно после 53-го. Сталина, которому он подчинялся, в живых не было, а хрущевская «оттепель» содействовала всяческой, в том числе и любовно-адюльтерской, свободе. Тем более что «Вечерняя Москва» перестала сообщать имена разведенных горожан. Иван Пырьев влюбляется, и новый его роман завершается «неравным браком»: покинув Марину Ладынину, с которой он прожил двадцать лет, патриарх Пырьев женится на молоденькой актрисе Лионелле Скирде.

Да, Марина Алексеевна долго терпела взрывной характер мужа, но на людях они старались не ссориться, и киносъемки, как правило, проходили по-домашнему мирно. Правда, однажды режиссер Пырьев накричал на подчиненную актрису Ладынину прямо во время работы. Растерявшаяся женщина, смутно соображая, что же делать, как сомнамбула, пошла к выходу через огромный павильон. Все оторопели. Больше такого поведения по отношению к жене Пырьев себе не позволял. Зато позже позволил по отношению к другому актеру. На съемках фильма «Свет далекой звезды», в котором уже снималась молодая жена режиссера Лионелла Пырьева, Иван Александрович, войдя в раж, прямо в мегафон покрыл матом известного артиста. Время либерализации снова кончалось, у власти были Брежнев и Суслов, и отосланная в Кремль «телега» решила судьбу матерого мэтра советской кинематографии. После фельетона в «Известиях» Пырьева исключают из партии (потом, правда, восстановят) и снимают с поста главы Союза кинематографистов. Такого давления не вынес даже железный организм закаленного в идеологических боях суверена. В начале 1968-го Пырьев умирает от остановки сердца во время сна.

Здесь нужно заметить, что звездные пары в советском искусстве, как ни странно (ведь родственные связи на службе не приветствовались), были приметой времени. Таких ярких пар, какие горели тогда на творческом Олимпе, нынче не сыщешь: Григорий Александров и Любовь Орлова, Михаил Ромм и Вера Кузьмина, Сергей Герасимов и Тамара Макарова, Сергей Бондарчук и Ирина Скобцева. Фильмы, созданные Иваном Пырьевым для любимого товарища Сталина, для любимого советского кинозрителя и для любимой жены Марины Ладыниной: «Богатая невеста», 1938 год, 34,2 млн. зрителей; «Трактористы», 1940 год, 37 млн. зрителей; «Любимая девушка», 1941 год, 28 млн. зрителей; «Свинарка и пастух», 1941 год, 36 млн. зрителей; «Секретарь райкома», 1942 год, 24 млн. зрителей; «В шесть часов вечера после войны», 1942 год, 26 млн. зрителей; «Сказание о Земле сибирской», 1947 год, 33,8 млн. зрителей; «Кубанские казаки», 1950 год, 40,6 млн. зрителей; «Испытание верности», 1953 год, 31,9 млн. зрителей.

(Для сравнения замечу: если нынешний прокат новинки синема набирает сто тысяч зрителей, то считается, что работа проделана не зря. А наполняемость залов числом в один миллион доступна только таким шедевральным лентам, как «Сибирский цирюльник».)

Поскольку знаменитая в прошлом актриса живет сегодня уединенно и замкнуто, важны любые свидетельства из ее уст. Вот некоторые, принципиальные для ее биографии. Еще студенткой Ладынина была «законтрактована» Художественным театром. Первую свою роль на сцене она получила в пьесе Горького «26 и одна». Станиславский сам проводил репетиции и сам же вызвал Ладынину «на ковер». Юная лицедейка тряслась от страха.

— Ко мне вышла секретарь и говорит: «Извините, мы вынуждены вас немного задержать, у нас перегорели пробки». А мне хотелось, чтобы их никогда не починили, — так я боялась этой встречи… Константин Сергеевич сидел на небольшом диванчике за овальным столом. Он задержал мою руку, когда мы здоровались, и сказал: «Теплая рука, еще, значит, не умерла от страха. Меня все боятся, а я очень добрый человек. Начинаем знакомство, вы ходите по комнате, пока я не скажу: «Довольно». Это оказалось не так просто. Я хожу, хожу и наконец слышу: «Довольно, садитесь. Недостатки свои знаете? При вашем росте и фигуре у вас чересчур длинные руки». С тех пор я навсегда поняла, почему мне было некуда девать руки на сцене. Он спросил, что делаю в театре? Я ответила, что играю травести. «Странно, — сказал Константин Сергеевич, — вы женщина и должны играть взрослые женские роли». Вдруг спросил: «Помните, как в «Вишневом саде» Аня уговаривает, успокаивает маму? Если вы хотите успокоить человека, что вы должны сделать? Вы должны плакать вместе с ним, и тогда он вам поверит…»

В другой раз Марина Алексеевна заявила: «Раньше, по молодости, я считала отсутствие тщеславия достоинством. Теперь же считаю отсутствие у актера тщеславия — недостатком».

А вот ответ на вопрос о человеческом одиночестве, о том, как она, актриса, чувствует себя без друзей (таких, как Борис Андреев), рано ушедших из жизни:

— Стараюсь не позволять себе этого понятия — «одиночество». Да, я одна, но чересчур большая роскошь — чувствовать себя одинокой, будучи и вправду таковой. Да и одиночество бывает разное. Худшее — если вдвоем или даже в большой группе людей, а все равно одна. А если ты одинока просто потому, что одна, — это, так сказать, нормальное одиночество.

Многие из знаменитых комедий снимались в военное время. Обстоятельства тех съемок были суровы: студия не отапливалась, снимали под проливным дождем. На съемках «Свинарки и пастуха» порой ночами приходилось сидеть в бомбоубежищах, у всех были причины для слез. Но Пырьев говорил: «Не плакать, черт вас побери! Вы солдаты, это ваш фронт, и вы должны играть так, чтобы не было заметно ни ваших слез, ни вашего плохого настроения».

Несколько раз я разговаривал с Мариной Ладыниной по телефону и всякий раз ловил себя на ощущении, что этот человек почти весь в прошлом. Ей были чужды и мои звонки, и мои расспросы. Для нее неприемлемо многое из того, что творится за окном: люди в Кремле, нынешние вертлявые кумиры, цены в магазинах на молоко и хлеб, газетная трескотня. Наверное, о многом сожалеет богиня советского экрана. О том, что снималась практически только у одного режиссера — Ивана Пырьева — ив «сельскохозяйственных фильмах», среди кур, свиней и тракторов. О том, что до настоящей классики она так и не дошла, а мечтала о Дездемоне, Марии Стюарт или Нине из «Маскарада». Жалеет, что, поддавшись на уговоры мужа, покинула МХАТ. И я не решился спросить, не глядя в глаза собеседнице, возможно, о самом главном: понимала ли актриса, кому служит ее талант, какие фиговые портьеры прикрывает она своей беззащитной и безоглядной улыбкой. И я могу только догадываться, что по-женски тонкой своей натурой, внутренней цельностью понимала. Но сделать, а тем более изменить ничего не могла. Аморальность власти, торжество самого разнузданного на земле террора Ладынина особенно остро почувствовала, когда в 1946 году впервые выехала за рубеж, на Каннский фестиваль. Заграница, Франция, ее потрясла. Она ощутила, как вероломно исковерканы ее идеалы, как нагло идеализируют они с Пырьевым казарменное счастье советской женщины в духовно опустелой стране. Но было, наверное, уже поздно.

Долгий век проживает на этой земле Марина Ладынина, героиня советских музыкальных комедий, которые сегодня, спустя много лет после их выхода на экраны, опять хочется смотреть.

1999

ЕЛЬЦИН — НАПЫЩЕННЫЙ ЭКСЦЕНТРИЧНЫЙ СУБЪЕКТ…

Железная Мадлен Олбрайт представила москвичам свои мемуары

Что и говорить, нечасто в Москву залетают с частными визитами такие важные птицы, как Мадлен Олбрайт, бывший госсекретарь США в годы президентства Билла Клинтона. Еще недавно она была влиятельной персоной, во многом определявшей пунктиры взаимоотношений крупнейших мировых держав, искусным дипломатом, на коем поприще традиционно считается мужское доминирование.

Когда она появилась в зале книжного магазина, где проводилась ее пресс-конференция, журналисты мгновенно подались вперед, будто повинуясь магической силе ее ауры и доверчивой улыбки. Повод для встречи — российский дебют только что вышедшей книги мемуаров «Госпожа госсекретарь», толстенного тома ценой в триста целковых. Десятки телекамер и фотообъективов впились в хорошо сохранившуюся, хотя далеко не первой молодости даму, существо слабого пола, но явно с мужским характером, от слов и действий, а точнее от хуков и апперкотов которого еще недавно зависели судьбы мира.

Когда объявили, что припозднившаяся госпожа Олбрайт ответит только на несколько вопросов заждавшихся журналистов, в этом увиделся некий подвох то ли организаторов, то ли сопровождающих ее лиц, ибо расспросить госсекретаря периода нахождения у власти Клинтона и Ельцина хотелось о многом, а никаких индивидуальных интервью гостья давать не собиралась. Неужели, подумалось, столь дальняя дорога Мадлен Олбрайт так дешево стоит? Мои сомнения усилились, когда автор мемуаров стала «чисто конкретно» откровенно тенденциозно указывать пальцем то на одного, то на другого репортера, приглашая его к вопросу. Это были западные журналисты, которые явно не собирались ставить свою союзницу в неловкое положение каким-либо острым вопросом. Не был обойден вниманием, по-видимому, и «свой» представитель арабского журкорпуса, которого и впрямь интересовала довольно обтекаемая тема о гипотетических ошибках ее госсекретарства. Да и то с устаревшим перфектом. После четвертого вопроса, когда стало ясно, что пресс-конференцию вот-вот оборвут, я рванулся было в атаку с довольно скользким вопросом о ее реакции на политико-дипломатические выходки Бориса Ельцина, свидетелем которых она была. Но мероприятие внезапно завершилось: его организаторы резко прервали общение высокой гостьи с собравшимися на презентацию ее книги и, видимо, чувствуя неловкость ситуации, объявили, что все желающие, а точнее купившие книгу госпожи Олбрайт, получат драгоценные автографы. Что ж, спасибо, как говорится, и на этом. Подумалось: «Может быть, в трудную минуту жизни я задвину автограф сподвижницы Билла Клинтона и доброй знакомой нашего президента какому-нибудь коллекционеру долларов эдак за двести, чтобы к тому времени быть готовым приобрести новый «букхит» по-русски не менее деловой и уверенной в себе преемницы Олбрайт Кондолизы Райс, которая наверняка сразу же после новых выборов в США засядет и за свои штудии о войне и мире.

А пока несколько цитат о Ельцине и Путине глазами и пером неугомонной Мадлен.

«В начале двухтысячного года я стала первым высокопоставленным американским чиновником, который встретился с Путиным… Он говорил с холодной настойчивостью, но стал горячиться, когда разговор зашел о Чечне. В этом регионе, решительно утверждал он, власть захватили бандиты, которые грабят, похищают людей, торгуют наркотиками, изготовляют фальшивые деньги. Они замыслили организовать террористическое государство. Поэтому, сказал Путин, не пробуйте вытеснять Россию из этого региона, иначе получите еще один Иран или Афганистан…»

Слушая Путина, Олбрайт составляла о нем свое личное мнение. Она знала, что он гордится отцом, который служил в армии и участвовал в войне с фашизмом, что юный будущий президент мечтал о работе в КГБ. Он любил Россию и был очень обескуражен той пропастью, в которую она скатилась. При этом Путин поглядывал на переводчика «своими невыразительными серо-голубыми глазами». Он говорил, что любит китайскую кухню и забавно пользуется палочками во время еды, он долгое время занимался дзюдо, но все это просто экзотические штучки. «Это не наш менталитет. Российский склад ума куда более близок к европейскому, и Россия решительно должна стать частью Запада».

В следующую встречу, сопровождая Клинтона в Москву, автор мемуаров не только увидела обновленный Кремль, в котором стояли старые царские троны, декорированные горностаем, но и сама поразила всех своим нарядом. Три ее брошки отображали трех обезьян в позах «не слышу зла, не говорю зла, не вижу зла». Ельцина она восприняла как напыщенного эксцентричного субъекта, который говорил так, будто бы все, что происходило на этот раз в Кремле, касалось его лично. Путин же, заключает госсекретарь США, напротив, мыслил ясно, был откровенно радушен и невозмутим. Ельцин бравировал своей дружбой с Клинтоном, а Путина прежде всего интересовало решение сугубо деловых вопросов.

Пожаловавшись на московские пробки, залетная гостья любителей политбиографий с присущим ей шармом упорхнула в аэропорт, оставив читателей один на один с ушедшей в Лету эпохой, гвоздем которой стал сексуальный роман Билла и Моники… Да веселые были времена. Есть что вспомнить…

Как отмечают биографы, возможно, мир не узнал бы о Мадлен Олбрайт, если бы ранним январским утром 1982 года ее муж Джо, собираясь на работу, как бы между прочим не произнес: «Я люблю другую».

Мир, которым жила Мадлен, рухнул. И тут на волне страшной обиды, попранного чувства справедливости и стремления доказать, что она самая-самая, на свет появилась госпожа Олбрайт, о которой заговорил весь мир.

Четвертое место в американской политической иерархии — после президента, вице-президента и спикера палаты представителей, нижней палаты Конгресса! Это не шутка!

О многом говорит и такой факт: Мадлен захотелось изучить русский язык, близкий к ее родному чешскому. Следуя своей привычке все доводить до конца, Мадлен Олбрайт овладела русским в совершенстве. Много позже, когда она стала представителем США при ООН, произошел такой случай. Российский представитель Юлий Воронцов выступал с каким-то важным заявлением, как вдруг заметил, что Олбрайт сняла наушники с синхронным переводом. «Разве вам не интересно, что я говорю?» — удивился Воронцов. «Я вас внимательно слушаю», — ответила Олбрайт по-русски.

Мадлен окончила аспирантуру и получила степень магистра политологии за работу «Советская дипломатия: профиль элиты». Она продолжала работать над докторской диссертацией, посвященной роли прессы в период «пражской весны».

— Поэтому-то я и считаю, что у женщины должен быть выбор, — говорит Мадлен Олбрайт, очевидно, имея в виду выбор между семейными неурядицами и карьерой.

2004

АВАНТЮРНАЯ КРАСАВИЦА ОЛЬГА КАБО

— В самом начале разговора хочу спросить о вашем учителе по ВГИКу Сергее Федоровиче Бондарчуке. Бондарчук считался деятелем официозным, государственным, работавшим в угоду власти и идеологии. Каким видится сегодня ваш мэтр и учитель?

— Могу ответить словами Горького: «Какой талант, какая глыба, какой матерый человечище…» Знаете, Феликс, когда я говорю о Сергее Федоровиче, мне хочется встать. На всю жизнь я запомню его уроки актерского мастерства. Когда он входил, то заполнял собой всю нашу аудиторию, нес в себе такую энергетику, так полно выкладывался перед студентами, что мы теряли дар речи. Он был настолько надо мной, что я, сковываясь, ничего не могла делать, ни о чем не могла думать. Сергей Федорович взял меня на свой курс практически без экзаменов, он поверил в меня сразу, с первого тура, и, мне кажется, мы понимали друг друга все четыре года учебы: видимо, я была одной из любимых его студенток. На дипломном спектакле я сыграла Раневскую в «Вишневом саде», репетировали мы очень много. Бондарчук приучил нас к тому, что театр и кино — это большая работа, что лентяям и духом, и телом в искусстве делать нечего. Он считал, что ты должен быть полным хозяином роли, начиная от текста и заканчивая всеми сценическими движениями и даже трюками. Он считал, что актер — понятие синтетическое, что он должен уметь делать все и никогда не говорить «нет». Именно поэтому я и стала совершать свои, простите, подвиги, прыгать с пятнадцатого этажа, пытаться лететь в космос, и мое членство в Ассоциации каскадеров, наверное, было заложено еще во ВГИКе, на уроках Бондарчука.

Супруга великого режиссера — актриса Ирина Константиновна Скобцева — также преподавала у нас. Об этой семейной паре много в свое время говорили и писали, и я видела, как они удивительно дополняли друг друга. Если он весь был напор, страсть и движение, то она была сдержанная, интеллигентная, и мы учились у нее манерам поведения в обществе, тому, как должны общаться между собой мужчина и женщина. Когда я смотрю нынче какой-то фильм, то вижу все белые нитки — актеры не умеют общаться друг с другом, мужчины не умеют носить фрак, женщина путается в шлейфе, зажимается кринолинами — и я уже не верю.

Простите за столь обстоятельный ответ на ваш вопрос о моих учителях, но я им буду вечно благодарна. Они подарили мне ощущение праздника в этой профессии и желание победить.

— Тогда в продолжение этой темы. А как, по-вашему, должны общаться между собой мужчина и женщина?

— Женщина, на мой взгляд, должна быть уверенной в себе, иметь чувство собственного достоинства. Она имеет право быть личностью, самореализовываться. Конечно, для многих это понятие выражается в семейных отношениях, в детях, в воспитании. Я безумно люблю свою дочь и понимаю, что предназначение каждой женщины прежде всего быть матерью, но при этом считаю, что творческое самовыражение наиболее адекватно натуре женщины. Любая женщина — прежде всего актриса — ив жизни, и дома, и на сцене. Нет более женской профессии, нежели профессия актрисы. И я страшно довольна, когда моя дочь обращается ко мне: «Мама, ты будешь сегодня играть в спектакле, а я хочу прийти в зал и кричать тебе «Браво, браво». Я считаю, что с детьми надо вести себя как со взрослыми, стараться быть с ними наравне, не сюсюкать. Я, например, свои встречи с дочерью даже режиссирую, придумываю, готовлюсь к ним заранее. Мы куда-то с ней идем, гуляем, общаемся, и она мне как подруга. Я хочу, чтобы она стала личностью. Мои родители принимали меня такой, какой я была. Вообще я очень домашний человек. Я люблю вечно что-то убирать, готовить, делать перестановки, устраивать праздники. Да, у меня есть профессия, от которой я никогда не откажусь, но, когда семья радуется моим успехам, это главное в моей жизни.

— Известно, что Марина Цветаева считала, что профессия актера вторична. Ведь прежде всего — автор пьесы, сценарист, драматург, режиссер, костюмер, гример… На каком месте в этом ряду актер?

— Возможно, Цветаева в чем-то и права, но в театре, когда ты живешь в течение трех часов на сцене, тебя уже никто не остановит и ты можешь ни на кого не оглядываться: либо ты летишь куда-то высоко-высоко, либо ты точно с обрезанными крыльями. А если это так, ты не должен выходить на сцену.

В кино другое. Там и впрямь артист далеко не полностью принадлежит себе, он принадлежит сценаристу, режиссеру, партнеру, композитору, оператору. И лишь примерно на двадцать процентов это он сам. Но я стараюсь эти проценты отработать сполна, как могу отработать только я. В этом, наверное, и состоит самодостаточность актерской профессии.

— В личной жизни вы тоже счастливы?

— (Будто бы готовая к такому моему вопросу, немного смутившись.) Извините. Я не люблю никого впускать в личную жизнь. Скажу лишь, что, по-моему, семейная жизнь, отношения между мужем и женой — это философия. Два человека должны уметь понимать друг друга, уступать друг другу и принимать друг друга такими, какие они есть. Кто-то очень мудро резюмировал: «Дело не в том, чтобы супруги смотрели друг на друга, а чтобы они смотрели в одну сторону». Когда они смотрят в одну сторону, тогда они идут по жизни нога в ногу. И еще, две личности в одной семье — это сложно. Одна из двух всегда недобро конкурирует.

Как-то меня пригласили в телепередачу «Женские истории». Я ответила Оксане Пушкиной, что не считаю себя героиней этой передачи, что мне нечего рассказать телезрителям, нечем их заинтересовать по части личной жизни. Вот о работе, о кино и театре, о папе, о маме, о дочке — пожалуйста. Это ведь тоже личное. Ведущая сначала как бы засомневалась, но потом сказала: «Что же, попробуем». Телегруппа приехала ко мне домой, и четыре битых часа загоняли мне под ногти иголки, «пытаясь» расколоть на личную тему. В результате ничего у них не вышло, я молчала, как партизан. А через несколько дней раздается звонок и меня извещают, что передача состоится, и она будет очень возвышенной: как говорится, семья и школа. Это-то меня и устраивало.

— В народе говорят, не родись красивой, а родись счастливой. Видит бог, вы родились не просто красивой, а ослепительно красивой.

— Отношусь к своей внешности достаточно спокойно. Ведь красота — это не только и даже не столько пропорциональные черты лица, большие глаза и шикарные волосы — все это заслуга мамы с папой, заслуга природы. Красота женщины идет изнутри, ее красота в доброте, в благородстве, в том, чтобы согревать дом, мужчину, семью. Холодность, статуарность не по мне. Мраморное изваяние тоже бывает красивым, но не у всех оно вызывает эмоции. Так что я абсолютно счастлива — я люблю дарить людям нежность, ощущение комфорта и спокойствия.

— Обывательский вопрос. Недавняя история с одной известной певицей, когда муж-джигит в пылу ревности разбил нос своей суженой? Это как, по-вашему?

— Да, я не считаю, что милые бранятся — только тешатся. Мужчина мужчине рознь. Если его физическая сила зашкаливает и он считает единственным аргументом ударить слабое существо, он для меня не мужчина. Но в этой истории есть другое — я бы не хотела, чтобы, если бы, не дай Бог, я оказалась в подобной ситуации, меня жалели, я бы не стала эту тему обсуждать в прессе и эпатировать публику.

— Хотите поговорить об эмансипации — коня на скаку остановит, в горящую избу войдет?

— Нет, я имею в виду, что женщина должна быть загадкой. А жареное на потребу публики не по мне.

— Время, к сожалению, диктует свои правила поведения…

— Да, сейчас любой прохожий считает за право знать, что у тебя на душе. Раньше такого не было. Еще не так давно, я уж не говорю о XIX веке, к внутренней сокрытой жизни индивидуума относились с пиететом. А сейчас любой далеко не самый талантливый корреспондент считает возможным изложить мое видение жизни «дома и мира» таким, каким это видится ему. Я не запрещаю, пиши, только на меня не ссылайся, ибо я этого всего не говорила.

— Любовь Орлова всегда оберегала личную жизнь с Григорием Александровым от чужих глаз. Но потом все экзотические ее подробности стали известны.

— Но при этом ей удалось остаться человеком-загадкой, актрисой-легендой.

— Вы, случайно, не консерватор, Ольга Кабо?!

— Что ж, консерватизм не самое худшее свойство человеческой натуры. Да, я консерватор. И в этом, наверное, наше советское воспитание. Оно, конечно же, коснулось и меня. Я даже стихи читала Леониду Брежневу на двадцать каком-то съезде партии. И, будучи пионеркой, старалась быть в первых рядах счастливого детства. Конечно, нынче это веселит, но, увы, из песни слова не выкинешь.

— Стихи-то помните?

— Еще бы!

Я от всех детей хочу

Пожелать с любовью

Леониду Ильичу

Доброго здоровья.

Подарить букет цветов

Цвета огневого

И обнять от всей души,

Как отца родного.

— Браво, браво, Ольга, вы и впрямь не робкого десятка. Давайте, однако, вспомним ваши мужские подвиги. Рассказывайте, не боялись прыгать с какого-то там ужасного этажа?

— Это было на съемках фильма «Крестоносец». Но прыгала я еще до рождения ребенка. Тогда я была другая. Сейчас бы, наверное, не прыгнула, берегу себя для доченьки. Не такая уж я авантюристка, я и ремнем пристегиваюсь, когда еду на машине, и шестидесяти километров держусь, не нарушаю. Но мои друзья знают, что до того, как стать матерью, правила дорожного движения для меня не существовали. Я в открытую пользовалась своим обаянием, и мне ничего не стоило уговорить любого гаишника простить мне дорожные шалости. В то время я доказывала себе, что все могу. Вот мне режиссер «Крестоносца» и заявил решительно, что я должна прыгнуть. И я решилась. Прыгала с четвертого этажа. Три раза. Самым страшным был второй прыжок. Поначалу ты не знаешь, что тебя ждет внизу, просто манит неизвестность. Хочется попробовать, испытать себя в необычной ситуации. Поэтому первый шаг делается легко. Даже очень. Я оделась, загримировалась, вместе с коллегой-партнером Александром Иншаковым мы встали на край окна, взялись за руки. Я спрашиваю как бы в последний раз, хотя не хотелось выглядеть трусихой: «А это не опасно?» Саша говорит: «Да что ты, нет, конечно, только хорошенько сгруппируйся». И вот мы летим. Секунды… Вроде бы мгновение, но оно так растянулось, я столько успела за эти секунды передумать, что будто настал конец света.

Второй дубль мне дался с трудом, меня чуть ли не выталкивали. Внизу лежали подстраховочные коробки, и мне казалось, что я пролечу мимо них. Но, слава богу, что называется, пронесло. Я стала героиней, меня носили на руках. И теперь, если у меня в жизни возникнут проблемы, каскадеры — мои верные друзья, они помогут.

— О чем все-таки думали, когда летели вниз?

— Об одном думала — только бы не лицо.

— Ну а руки-ноги разве не жалко?

— Конечно, летишь — не знаешь, что там внизу, чего ты можешь, неровен час, лишиться, но я думала о лице.

— После нашего разговора хочется еще раз посмотреть «Крестоносца», теперь уже зная, о чем в самом деле вы думали, спасаясь от выдуманных сценаристом врагов… Вся наша жизнь состоит из контрастов, то вниз падаешь, то вверх летишь. Вот и с вами так же случилось. Вы догадываетесь, о чем я хочу спросить.

— О несвершившемся полете в космос. Да, существовал проект Юрия Кары по книге Чингиза Айтматова «Тавро Кассандры». И меня пригласили на роль покорительницы безвоздушного пространства, то бишь космонавтики. Многие известные актеры эстрады и кино хотели попытать счастья. Но этому предшествовали самые настоящие космонавтские испытания, проходившие в Центре подготовки космонавтов. И никто не выдержал нагрузок, кроме меня и Володи Стеклова. Что только с нами ни делали: подвешивали вниз головой, крутили на центрифугах, все тело опутывали какими-то датчиками, приборами… Помню такой эпизод. Во время очередной нагрузки мне надо было, отвечая на вопросы испытывавших меня, нажимать на какие-то кнопки — проверялась реакция организма на неординарные ощущения. Скажем, «да» — надо нажимать левую кнопку, «нет» — правую. И вот во время проверки я увидела свое отображение на камере, это ужас — лицо было распластано, изуродовано, было ощущение, что с тебя сняли кожу, текли одновременно и слезы, и слюни, и сопли. Но ты должна нажимать и нажимать. И я все выдержала.

— А во имя чего такие муки? Вам хотя бы заплатили?

— К сожалению, проект заморожен. Если бы я полетела в космос, в принципе можно было уже не работать, ибо резко бы подскочил уровень моей популярности, конечно, хотелось и тут быть первой актрисой, полетевшей в космос. А испытания и впрямь серьезная штука. Самое главное было, собственно, не здоровье как таковое, а функциональность вестибулярного аппарата. Со мной и с Володей общались светила медицины, крупные ученые. И я нынче имею документ, что мой организм готов к полету в космос. Но после разрушения станции «Мир» все мои творческие планы, связанные с покорением околовоздушного пространства, рухнули.

— Искренне вам сочувствую. Напоследок хочу задать уже ставший риторическим вопрос из известной песни: «Почему же нельзя быть красивой такой?» Так можно или нельзя?

— Мне лично кажется, что, с одной стороны, красота притягивает, а с другой — отторгает. У каждого мужчины внутри сидят комплексы, и многие чувствуют, что на ту или иную женщину он и претендовать не может. По крайней мере, им так кажется. Наверное, поэтому для таких несмелых представителей сильного пола красивая женщина не может быть «красивой такой». Они считают, что шансов завладеть ею у них нет. Остается только повторять слова ставшей хитом песенки.

— Ладно, последнее: чтобы быть красивой, женщине надо еще и много спать. Вам удается высыпаться при таком активном образе жизни?

— Ой, вы знаете, постоянный недосып, прямо-таки хронический. Тут сошлось все: съемки в кино, игра в театре, учеба в МГУ, не дай бог, приболевший ребенок, домашние заботы и, что называется… ах да, о личной жизни мы уже говорили. Так что без будильника могу проспать целые сутки.

2002

ВОРОНА ПО ИМЕНИ ЛИНДА

Если честно, я не думал, что поймаю в сети удивительную птицу по имени Линда. Мне говорили, что эта сумасшедшая девушка умеет общаться только сама с собой. Что разговаривать с людьми, особенно с журналистами, ей очень трудно. Если она и снисходит до собеседования, то бормочет что-то непонятное в духе нескладных причитаний. Поэтому для общения с ней, дескать, надо иметь железные нервы и выдержку. Но все же, подготовленный к всяким неожиданностям, я вошел в «клетку» с «тигровороном» — совершенно пустую комнату-подмосток в одном из старинных двухэтажных строений среди таганских переулков. Передо мной и впрямь сидел нахохлившийся, въежившийся в себя человечек, с повязкой на голове и перебинтованными марлей кистями рук. Мне показалось, что птица со мной не поздоровалась, а только наклонила клюв.

— Скажите, Линда — это ваша фамилия, имя, псевдоним или символ? Как вас называть?

— Так и называть — Линда.

— И это все? Вы родились Линдой?

— Да, я родилась Линдой.

— А кто вы по крови?

— По национальности? Я еврейка, родилась в городе Кентау, это Нижний Казахстан. Это даже не город, а небольшой поселок, заброшенный между степью и горами. Удивительно, с одной стороны степь, песок, с другой — горы. Места же на самом деле волшебные, дикие. И мне там очень нравилось. Потому что не было рядом никакой цивилизации. В Кентау ссылались люди, в основном это были греки. И вот среди их культуры я и выросла.

— Значит, вы греческая еврейка?

— Почему греческая, просто еврейка, мои бабушка и дедушка были сосланы туда Сталиным на рудники. А потом там родились и мои родители.

— Наверное, ваше детство было нелегким? Ведь вы жили среди людей с изломанной биографией?

— Наверное, в боли и через боль человек совершенствуется и развивается дальше. И человек как бы заново рождается с верой, с духовным началом, и это очень здорово. И ради такого стоит переживать боль. А в общем-то, все в жизни уравновешивается. Я, например, впервые села в автобус в двенадцатилетнем возрасте, а до этого вокруг меня были только ишаки. Зато позже я познакомилась с суперцивилизацией, со столицами мира, с людьми-гениями.

— Не раздражает ли вас огромный город: трамваи, метро, суета, милиция на каждом шагу?

— Да нет, наверное, не раздражает. Просто жизнь у людей здесь совершенно другая, люди другие. Поначалу и впрямь мне было непросто, пока я не встретила людей, близких мне по духу, которые меня понимали и которых понимала я.

— Я слышал, что ваш папа — богатый человек. И что он помогал вам делать карьеру.

— Мой папа и впрямь финансист. Он человек очень строгих нравов, и теми ценностями, которые во мне воспитали папа с мамой, я очень дорожу. Для меня самое важное — это моя семья. И сейчас так же, и так будет всегда.

— Вы замужем?

— Нет, я не замужем, но у меня есть близкий человек, у него другая профессия.

— Когда вы впервые появились в Москве?

— Это было девять лет назад. До этого мы жили в Челябинске, в Самаре, в Тольятти, нигде не останавливались на долгое время. Москва меня поразила, здесь огромное количество людей, ведь в моем родном Кентау все жители знали друг друга в лицо, вместе отмечали греческие, китайские, еврейские, русские праздники. Очень люблю в памяти возвращаться в свое маленькое местечко. Я помню все запахи, которые тогда впитала. Приехав в Москву, я познакомилась с удивительным человеком — Юрием Гальпериным, музыкальным режиссером театра «Эрмитаж». Со знакомства с ним и началась моя карьера. Именно он дал мне возможность почувствовать сцену и определенный образ жизни, который я стала вести и к которому стремилась. Я поступила в Гнесинское училище, окончила его и как бы параллельно стала входить в мир музыки. Хотя я еще очень люблю рисовать. Но я не продолжила стезю своих родителей и не стала юристом, за что какое-то время на меня очень обижался отец. Но потом он смирился, поняв, что я не поверну назад и что мой удел пение, сцена, люди, искусство.

Певица Линда, впервые вышедшая на большую сцену около 6 лет назад, все еще считается едва ли не самым прикольным и вызывающе экстравагантным персонажем нашей эстрады. От ее мелодий и манеры их воспроизведения в восторге не только пятнадцатилетние подростки, но и те, кто уже немало слышал в своей жизни необычного и яркого, появившегося на российских подмостках после перестройки. Каждый ее альбом, а их было, кажется, четыре, не похож не только на любой предыдущий, но и на все, что поется вокруг.

Вообще о Линде ходят самые невероятные слухи: то кому-то она кажется японским мальчиком, а сам же «оригинал» якобы умер от наркотиков; то будто бы у Линды есть двойник, выходящий за нее на сцену Но самым распространенным слухом, конечно же, является байка о том, будто бы Мадонна в одной из своих песен присвоила себе «вороньи» аллюзии российской исполнительницы. Якобы международные агенты американской звезды никогда не дремлют, выискивая для Мадонны по всему свету прикольные ноу-хау. Вот будто бы и ущипнули от Линды. В своем музыкальном поп-эстрадном кругу Линда считается самой загадочной и непредсказуемой певицей, способной на самые неожиданные выходки, хотя, по признанию ее педагога в Гнесинском училище Владимира Хачатурова, Линда — это чистейший человек и эта чистота и возвышенность чувствуются в ее музыке. Таких, как она, запачкать невозможно, считает он. Училась Линда усердно, выдерживая все нагрузки. И вот из андерсеновского неказистого утенка она превратилась в прекрасного лебедя. А я бы сказал: лебедя, обернувшегося вороной, чтобы стать еще прекрасней и заманчивей. Недаром суперхит «Ворона» взял все мыслимые и немыслимые рекордные продажи, сумасшедшие гастроли, мировое паблисити, трансконтинентальные контракты. Один из них, предложенный американской компанией BMG, воплощающийся в реалию уже два года, считается самым удачным коммерческим проектом российского шоу-бизнеса.

— Вы стали звездой эстрады несколько лет назад. И ваша слава, Линда, появилась мгновенно и была ошеломляющей. Что больше всего поразило вас за эти последние годы? Глухое местечко между Казахстаном и Китаем для вас, наверное, уже как сон?

— Возможно, одним из самых удивительных эпизодов было выступление в Киеве, когда я пела «Ворону». Передо мной на огромном поле было почти полмиллиона человек. Это что-то невероятное, когда ты видишь перед собой такое количество людей. Ты даже не видишь их фигуры, а перед тобой огромное, уходящее в бесконечность, гудящее полотно. Это был мой и моей группы сольный концерт, и я, такая маленькая, ощущала себя каким-то мизерным существом. И вот в определенный момент, когда я повторяла: «Я ворона, я ворона…» — неисчислимая толпа почему-то сорвалась и нас просто снесло. Казалось, еще мгновение — и меня не будет. Нам помогли солдаты, которые охраняли сцену. Их было очень много, и они буквально на руках унесли меня и музыкантов. И спрятали в подвале помещения, где мы находились. И мы там долго сидели. И мне было очень страшно. Концерт я так и не закончила. После этого случая, как я слышала, такие массовые выступления запретили.

— Да, Линда, это, конечно, апофеоз. И думается мне, что более яркого успеха достичь трудно.

— Ну, конечно, количество публики — это важный показатель, это всегда хорошо. Но для меня важнее, чтобы меня понял и почувствовал каждый из зрителей в отдельности.

— Странный, Линда, вопрос: что такое все-таки для вас музыка?

— Музыка, это когда ты чувствуешь человека и понимаешь его. Ведь музыка не требует языка, она язык души и разума.

— А каков регистр вашего голоса с профессиональной точки зрения? Помню, когда в Москву много лет назад приезжала Има Сумак, то все меломаны сходили с ума от ее четырех октав.

— Полагаю, меццо-сопрано.

— Как возник образ знаменитой «вороны»? Кому этот символ пришел в голову: вам, продюсеру или команде? И почему ворона?

— Ну вообще названий к альбому было много, и до самого последнего момента мы не могли определиться. Но потом на стыке дискуссий о различных философиях нам показалось, что птица ворона ассоциирует связь между миром живых и миром запредельным. То есть на жизнь людей я поглядела глазами птицы, а именно ворона очень ярко к этому подходит. Я бы даже сказала, не ворона, а ворон, считающийся самой мудрой птицей.

— К тому же ворона — это символ благополучия и успеха?

— Да, да, это символ солнца, хорошего урожая, веры в завтрашний день. Нам это было близко и понятно, и мы оттолкнулись от этого символа.

— И впрямь, вы так почти физически осязаемо воплотили сущность этой мифической, хотя и дворовой птицы, что, извините, породнились с ней.

— Может быть, это и так. Вероятно, какую-то параллельность я ощущаю.

— Вы наверняка человек верующий? Во всяком случае, мне кажется, что вы пытаетесь постичь религию.

— Конечно, единственная ценность на земле, которая нужна человеку, — религия, вера. И неважно, какая религия, у всех религий одни и те же корни, хотя различна форма выражения.

— Вы верите в реинкарнацию? Любопытно, кем вы себя представляете в прошлой вашей жизни или вы не думали об этом?

— Нет, об этом не думала. Не знаю, почему.

— А читали ли вы книжку «Жизнь после смерти» Моуди? Вы верите в тот самый черный тоннель, за которым человек улетает и в никуда, и в вечность, за которым ему так хорошо?

— Конечно, эта тема мне интересна и Моуди я читала. У меня возникло много вопросов, и ответов на них я не нашла, мне думается, искать их можно всю жизнь. Я люблю такие состояния, когда в тебе происходит духовный, ценностный переворот на 180 градусов. А в то, что существует жизнь после смерти, я верю, потому что есть только два настоящих события, которые истинны: рождение и смерть, а то, что происходит между ними, — это, наверное, обретение какой-то истинности. Поэтому я все время и говорю, и пою о том, что есть форма истины, а есть форма заблуждения. Заблуждений миллиард, а истина одна. И еще, мне кажется, что чем ты старше становишься, тем меньше чувствуешь в себе уверенности в каких-то вещах. Чем больше ты познаешь, тем меньше уверенности, и будто ты вообще ничего не понимаешь. Со мной это бывает постоянно. И я люблю такие ощущения.

— Линда, как вы переносите новолуние, которое будет как раз сегодня?

— Люблю эти изменения. И полнолуния, и новолуния. Они такие яркие. Промежуточные явления я ощущаю быстропроходящими. А вот такие вспышки люблю.

— Предпоследний ваш альбом посвящен тибетским мотивам. Вслед за Борисом Гребенщиковым, который сроднился с Тибетом, вы пытаетесь что-то выкристаллизовать для себя из самобытной восточной культуры?

— Гребенщиков здесь ни при чем. У меня всегда был свой интерес к этнической музыке, к восточной философии и истории. Просто название альбома получилось красивое — «Песни тибетских лам». Что касается кристаллов истины, то мне кажется, человек приобретает мудрость, когда становится взрослым. Я сейчас еще только познаю мир и ищу свой путь духовного развития. Эти поиски помогают мне в творчестве.

— Простите, Линда, что означает маленькая татуировка на вашем плечике? Или это просто баловство?

— Ну почему баловство? Это солнце, символ удачи, и мне нравится этот рисунок на моем плече. Я сделала его лет семь назад.

— О вас ходят всякие невероятные легенды. От того, что вы не выносите папиросного дыма, до того, что вы едва ли не ушли на тот свет от передозировки наркотиков.

— Это все бредни. А запах дыма я и впрямь не переношу, и мне становится плохо, когда в зале курят. Я всегда предупреждаю об этом, и публика меня понимает.

— Вы любите фотографироваться?

— Я люблю фотографировать. Это одно из моих увлечений. Фотоаппаратом я как бы снимаю своего рода картину, эмоцию, застывшую во времени, которое нельзя вернуть. Очень люблю снимать небо, в разных тонах, вычурные движения облаков — все это определенная стихия и это похоже на музыку.

— Линда, не могу обойтись без лобового гражданского вопроса. Что такое для вас Россия? Вы патриотка?

— Меня раздражает, что нас все ругают и ругают, и я верю, что Россия поднимется немножко. Россия сама по себе очень мощная, ее и поднимать не надо. У нее мощные корни, из которых все вырастет. Я считаю, что Россия самая лучшая.

Закончив общение, Линда заторопилась на ночной прямой эфир. Я, удовлетворенный вроде бы своей победой, поднялся со стула, спрыгнул с некоего помоста и пошел к выходу. Время позднее, в помещении — ни души. Но у самой двери я натолкнулся на огромный мотоцикл, и мгновенно мелькнула мысль, что именно на нем моя собеседница умчится сейчас в ночную Москву. Это могло входить в ее понимание сути огромного мегаполиса (Чулпан Хаматова, говорят, носится по Москве на роликовых коньках) и скорости жизни. Уже спускаясь по переулку вниз к высотке, я обернулся и увидел, что Линда шагает по асфальту рядом с высоким молодым человеком. Ну вот, подумал я, в который раз Линда обманула ближнего, попытавшегося распознать ее сущность. Не надо, дескать, ничего круто го, необычного, сверхъестественного. Все в жизни просто, как первый и последний шаг по земле. Не сумев побороть любопытство, я через минуту обернулся снова, но Линды уже не было. И в эту же секунду прямо надо мной прошелестела какая-то странная птица. Мне показалось, что она поглядела мне прямо в глаза, и я на всякий случай трижды перекрестился.

1999

МАДОННЕ МУЖЬЯ НЕ НУЖНЫ

Ее проклял Ватикан. Ее ненавидят матери 14-летних нимфеток, но зато обожествляют гомосексуалисты. В детстве ей залепляли рот пластырем, чтобы только она молчала. Она жестока и честолюбива, и если для пиара надо стать проституткой, станет проституткой, надо монахиней — станет ею. Она разрушила все каноны в мире шоу-бизнеса и стала самой высокооплачиваемой певицей на Земле. Ее упрекают в дешевой торговле сексом, но она сама заявляет, что может любить двадцать четыре часа в сутки, и добавляет, что и петь, и танцевать те же двадцать четыре часа. Она сводит с ума президентов и премьеров, которые принимают ее немедленно. В Японии после гастролей ее признали вторым по популярности лицом после императора. Она борется со СПИДом и признается, что у нее несчетное количество любовников. Она считает, что по-настоящему парня можно узнать только тогда, когда попросишь его надеть презерватив. Однажды в магазине у нее не хватило наличных денег на покупку и она вынула из сумочки упаковку модных кондомов. Продавец взял товар и с автографом певицы выставил его за многократно увеличенную цену Она считает, что жить будет вечно и что сама решит, что делать с таким понятием, как жизнь. У нее миллионы поклонников, и миллионы людей ее ненавидят. Но она завоевала весь мир. Говорят, что она сочинила такой анекдот. У входа в церковь вывешено объявление: «Если ты устал от грехов, заходи сюда». А рядом губной помадой выведено: «А если не устал, звони по телефону…» Это телефон Мадонны.

Великая, неповторимая, богиня, идол, дьяволица.

Мне давно хотелось взять интервью у Мадонны. Эксклюзивное, только для меня. Но все не получалось. Мало ли журналистов, мечтающих о такой встрече. Прилетаю в Нью-Йорк, звоню коллеге-репортеру и узнаю: Мадонна в турне по Латинской Америке. В 1992 году в Риме уже мчался в дом, где в ее честь шел большой прием. Как назло наш консул, с которым была договоренность о помощи, внезапно заболел, и я остался с носом. И тогда я подключился к экзотическому проекту — запустить Мадонну в космос на нашей российской ракете. В те дни у меня было веселое настроение — сама Мадонна, сама гора шла к Магомету, то бишь ко мне. Пиаровский проект собиралась финансировать самая экзотическая фракция нашей Госдумы. Но снова не срослось, не добрали пяти миллионов до четырехсот. И, плюнув на свой вызов Мадонне, я поплелся к… Ольге Аросевой. Благо ни консул не нужен, ни миллионов не надо. Живет рядом с редакцией, через дорогу, — приятная, интеллигентная беседа обеспечена.

Но червоточина сидела в моей репортерской душе, и я решил, составив наши прямодушные советско-российские вопросы, попросить английского коллегу-журналиста при случае подловить рожавшую в Лондоне диву и уговорить ответить на них. Боясь, чтобы решительная мамаша не послала подальше моего друга, вопросы я сочинил вполне корректные, выдержанные. Затея удалась, и спустя полгода (!) я получил материал для удовлетворения своего честолюбия. Из 17 полученных ответов печатаю девять, интервью вышло довольно большим. Осталось поблагодарить корреспондента Би-би-си Ричарда К. и переводчика Петра Спиркина за содействие в организации и подготовке публикации.

— Известно, что ваш отец был строгих пуританских нравов, он не изменял жене, не смотрел похабные американские кинофильмы. В противоположность отцу вы — человек, свободный от всяких условностей. Выходит, что отец не смог вас воспитать по своим педагогическим канонам?

— Это неверно, я во многом выросла из облика и поведения отца, которого я любила и долго старалась быть на него похожей. Но это было не так просто, ибо действительно у него были свои жесткие принципы, жить по которым он мог только сам. К примеру, он был убежден, что невеста до самого брака, до первой супружеской ночи, должна быть невинной. Отец считал, что мир был бы чище и лучше, если бы на свете было больше девственниц. Наверное, мать досталась ему именно такой. Я была третьим ребенком в семье и думаю, что моего старшего брата Энтони мать зачала после первой брачной ночи. Правда, от знакомства с Мадонной-Луизой, моей будущей матерью, до женитьбы прошло всего лишь три месяца. Думаю, что отец успел воспитать маму, свою невесту, в благочестии и верности суженому.

— Но нравы за последнее десятилетие стали более разнузданными. Каково, по-вашему, будущее института брака?

— Видя вокруг себя брачные пары, я точно вижу своего отца в союзе с мамой. Я до сих пор не знаю, что такое брак, — хорошо это или плохо. Для меня важно только желание мужчины: и в браке, и в жизни, и в постели. Хотя сама я тоже люблю быть независимой и диктовать. Да, я была замужем за Шоном Пенном и мы быстро разошлись, расстались, но я не жалею, что была его женой. Он хороший парень.

— И все-таки еще раз повторите историю вашего имени, которое олицетворяет святость. Как вам живется с этим именем, вам, осуждаемой многими людьми, награждаемой грубыми прозвищами…

— Так звали мою мать, она умерла от рака, когда мне было пять лет. Именем матери назвали и меня. Но могли ли подумать отец или бабушка, что с этим именем я стану знаменитой и что имя, как пишут в газетах, даст мне славу и богатство. Разве можно было такое предвидеть? Это неправда, что я выгодно пользуюсь своим именем. Но я же не могла его поменять. И зачем? Да, от имени, считается, зависит судьба человека, и в моем имени заложена жизненная программа. Вот и вышло, что Мадонна — то ли это мое имя, то ли имя Богоматери — помогла мне сделать карьеру.

— Недавно ученые открыли, что по пупку человека можно определить его судьбу, его темперамент. Вы не раз высказывались на тему вашего пупка. Выходит, вы не зря придавали ему какое-то мистическое и физиологическое значение?

— Вы правы. Недаром многие носят в пупках дорогие камни, алмазы, бриллианты. Свой пупок я узнаю из сотен и тысяч других. Мой пупок совершенен. Стоит мне залезть в него пальцем, потрогать, пораздражать, как по всему телу пробегает какая-то горячая дрожь. Возможно, такое случается не со всеми, может быть, пупок индикатор нашей сексуальности.

— В Америке вы сделали феноменальную карьеру. Американцы отличаются от англичан, это во многом другие люди. Хуже или лучше — не в этом дело, но другие. Когда-то вы ругали Англию, ее нравы, ее законы. А теперь? Ведь именно в Лондоне вы стали матерью.

— Вы и правы, и не правы. Ужасное настроение было у меня, когда в Англии я снималась в «Шанхайском сюрпризе». С той поры прошло десять лет. В газетах меня поливали, я ловила на себе язвительные взгляды. В Америке люди более открыты, более естественны. Англичане сами в себе. Им трудно бывает понять меня, мою пылкость, мою раскованность, манеру моего общения с людьми. Я хохочу, а они с ужасом бегут от меня. Но я полюбила Англию, привыкла к Лондону Временами я чувствую здесь сильный прилив вдохновения. Английское пиво «Гиннес» бесподобно, и я люблю его пить в кабачках с друзьями.

— У великой танцовщицы Айседоры Дункан, влияние которой на вас чувствуется в фильме «Правда или смелость», были твердые эстетические убеждения, касающиеся духовного и в особенности физического развития личности. Есть ли у вас подобные принципы и каковы они?

— Мои эстетические взгляды — это сама моя жизнь. То, что я делаю на сцене, то, что звучит на моих дисках, то, что вы видите в моих клипах. Да, Дункан почти первая обнажила перед зрителем свое тело, свои ноги, свои плечи. Провокационные сцены возмущали публику, а особенно невыдержанные покидали зал. Мне это тоже знакомо. Но я хочу спросить вас, человека другой эпохи, раздражает ли вас мое искусство? Мое тело, мои ноги, мой голос. Изадора — это поколение моей прабабушки, а вы — поколение Мадонны. Что же вас больше всего устраивает: когда я ясна, понятна, когда я строго одета или когда мои песни и танцы, мое поведение перед вами вас раздражает, раздваивает ваше сознание и вы теряетесь, как вам себя вести: аплодировать или бежать подальше из этого зала?

— Когда убили принцессу Диану, вы возмущались, что журналисты вам тоже не дают покоя, преследуя повсюду, и бывают минуты, когда вы готовы их растерзать. Если так происходит и сегодня, вы довольны или нет своим нынешним положением по-прежнему ярко сверкающей звезды, актрисы и человека в ярком свете юпитеров?

— Не думайте, что я изменилась и не хочу больше внимания людей, интереса прессы. Я еще долго буду вам надоедать. Но знаю и цену ответственности человека на сцене, перед которым неистовствуют десятки и сотни тысяч поклонников. Эта ответственность истощает, изнашивает, убивает, изматывает душу и тело. Это со стороны кажется, что все легко. Ты легко поешь, ты легко танцуешь, но это не так. Я ведь не птица из райского сада. Быть перед людьми на сцене — это тяжелая работа, когда на тебя выплескиваются мегатонны людской энергии и ты принимаешь на себя или черную, или светлую ауру. Ты можешь в эти минуты все — убить, убиться или вознестись, точно Бог на небо. Ты и впрямь на сцене точно Бог. А о Диане я скорблю до сих пор.

— В одной из своих книг вы подробно описываете, почему вы такая, какая вы есть, бунтарская и независимая. Этот протест якобы из вашего детства — протест против отца, приведшего в дом после смерти вашей матери мачеху, против самой мачехи и даже против ваших старших братьев, которые, как вам казалось, вас унижали. Вам так надоело стирать пеленки, что вы поклялись, что у вас никогда не будет детей. Возможно, нынешние памперсы не сделали бы вас такой злопамятной. Но слов вы не сдержали и родили ребенка. Почему?

— Ну, вышло, как и у всех людей, обычным способом, нового мы ничего не придумали. Просто с годами я все больше думала о ребенке и родила его от Карлоса Леона. Я ни одной секунды не пожалела об этом. Узнала, что такое любовь не в книжном, придуманном смысле. Не знаю, до Лурдес любила ли я кого-нибудь по-настоящему, когда весь растворяешься в любви. Свою дочь я люблю по-настоящему и сильно. Человек должен кого-то любить — мать, мужа, любовника, друга. Без любви нельзя. Но любовь к Лурдес это настоящее чувство, которое я испытала впервые в жизни.

— Ваше самое памятное воспоминание из детства, связанное с сексом?

— Забираться в кровать к родителям и спать между ними.

2000

АКСИНЬЯ НА ВСЕ ВРЕМЕНА. ЭЛИНА БЫСТРИЦКАЯ

Элина Быстрицкая не скрывает своего возраста, она родилась 4 апреля 1928 года в Киеве в семье военного врача. Увенчана высшими актерскими званиями: народная артистка СССР, народная артистка Грузии, народная артистка Азербайджана… В Малом театре, где она служит с 1958 года, Быстрицкая сыграла самые знаковые роли. Художественные фильмы с участием Элины Быстрицкой — классика российского кинематографа.

Поначалу Элина Авраамовна назначила мне встречу на даче, пошутив при этом, что надо бы заняться огородом. Но поездка за город не получилась, и мы встретились в гримерной Малого театра в антракте спектакля «Горе от ума».

— Говорят, что Нонна Мордюкова, будто бы тоже претендовавшая на роль Аксиньи в «Тихом Доне», однажды при встрече с вами бросила: «У-y, проклятая! Сыграла все-таки…». Вы, наверное, обиделись на Нонну Викторовну?

— Нет, не обиделась. Да и как можно было обижаться. Я знала, что она тоже хотела сыграть Аксинью. И это было нормально. Многие хотели участвовать в этом фильме, но свой выбор режиссер должен быть остановить, конечно же, на ком-то одном. И то, что выбрали именно меня (как мне потом рассказали), — решило мнение автора «Тихого Дона» Михаила Шолохова. Сергей Герасимов резюмировал: «Все решил Шолохов, кто же с ним будет спорить». Но справедливости ради могу заметить, что Мордюкова даже не была в числе тех, кто пытался стать претенденткой на роль Аксиньи. В то время роли просто так не давались, надо было выиграть своеобразный конкурс, пройти отборочный тур. Так вот, Нонне Викторовне даже не было дано пробы. Значит, по всей вероятности, режиссер метил на эту роль другую актрису.

— В этом эмоциональном выплеске виден характер Нонны Викторовны, но в театральной среде говорят, что характер и у вас непростой, что вы нередко обижаетесь на кого-то или обижаете сами.

— Нет, я не обижаюсь. Для того чтобы меня обидеть, надо захотеть меня обидеть. Но в кругу, в котором я живу, случаются неожиданные проявления, которые заставляют задуматься. За все время, что я работаю в театре, быть может, да, действительно, с тремя-четырьмя актерами я предпочитала не общаться. Согласитесь, что это немного.

— Готовясь к разговору с вами, я почитал интервью, которые вы давали журналистам…

— …И чего только ни пишут обо мне.

— Совершенно верно, чего только ни пишут. И скажу честно, я был просто потрясен тем, что узнал. Пользуясь возможностью, мне хотелось бы уточнить кое-какие коллизии в вашей творческой и жизненной биографии. Например, подтвердите или опровергните слухи о ваших отношениях с Михаилом Шолоховым, который будто бы в 1962 году — уже после того, как вы после участия в «Тихом Доне» стали всесоюзно известной, — перестал с вами общаться.

— Что вы, что вы, я так уважала Михаила Александровича, память о нем для меня святое. За всю жизнь я с ним общалась три раза. Всего. Первый раз мы ехали в одном поезде. Меня с Глебовым, который играл Мелихова, пригласили в вагон, где были Герасимов и Шолохов. И, проезжая мимо какой-то станции, я попросила писателя познакомить меня с Аксиньей, которую я сыграла в фильме. При этом добавила: «Аксинья старая, но еще жива. На каком хуторе она живет? Я хочу с ней поговорить».

Вы бы посмотрели, как он взглянул на меня: сначала оторопел, потом я заметила, как в его глазах забегали чертики, и он ответил: «Глупенькая, я же это выдумал». Я чуть не расплакалась, поняв, в какое неудобное положение поставила и Шолохова, и себя.

Второй раз встретилась с Шолоховым, когда он принимал готовый фильм. Он появился, заняв место ближе к экрану. Показ проходил в Малом зале киностудии. Будто какого-то приговора, все ждали мнения Михаила Александровича о нашей работе. Он много курил — вся пепельница была наполнена окурками.

Показ закончился, наступила пауза, и Шолохов обернулся к нам. Было видно, что до этого он плакал. И как-то хрипловато, приглушенно Шолохов сказал: «Ваш фильм идет в дышловой упряжке с моим романом».

И третье общение с Шолоховым было в Питере в дни работы какого-то писательского симпозиума. Я снималась тогда в фильме «Все остается людям», позвонила Шолохову в гостиницу, а у него в номере, как я поняла, веселье. Он радостно сказал: «Ну, конечно же, приходи». И я пришла. В большом номере были распахнуты двери, уставшие гости сидели за столами. Увидев заплывшие глаза Михаила Александровича, я прямо сказала: «Что вы делаете с писателем Шолоховым!» — «Замолчи! — резко оборвал Шолохов. — Ты что думаешь, я не знаю, что выше «Тихого Дона» я ничего не написал?»

(Мне показалось, что Элина Авраамовна сомневается в точности брошенного Шолоховым слова: «выше» или «кроме». На мой взгляд, решительно принципиальная разница, но последнее слово, конечно, и последняя истина — в памяти Быстрицкой.)

— Сума сойти, неужели сам Шолохов это сказал вам, молодой актрисе, в присутствии, пусть и полупьяных, своих коллег!

— Да, он это сказал. Я расплакалась, потому что вдруг поняла, что стоит за этим признанием. Ведь Шолохова гнобили много лет. И следствием этого стало то, что он превратился в пьяницу. Что ж, мы знаем, что и Маяковский не просто так застрелился… У нас как-то принято, что неординарного человека оценивают после смерти. Мне это осознавать очень горько.

— Элина Авраамовна, очень интересно то, что я услышал. Вот что значит узнать правду из первых уст. Но я хотел бы продолжить это «эксклюзивное расследование»: что за размолвка произошла у вас с Игорем Ильинским? Будто бы между вами пробежала какая-то кошка.

— Нет, там не кошка пробежала, а, простите, женщина. И здесь-то я была виноватой… Вы знаете, я такая правдолюбка, люблю, чтобы все было по правде. А дело было так: у нас в театре вышел спектакль «Мадам Бовари», в котором была занята актриса Еремеева, жена Ильинского. И я почему-то бросила ему упрек: «Игорь Владимирович, ну как вы могли отдать роль мадам Бовари актрисе с такой фигурой?». Вы представляете, такое заявить мужу актрисы? Ильинский оторопел. Не дав ему опомниться, я продолжала натиск: «Давайте я ее сыграю». И Игорь Владимирович невозмутимо парировал: «Ну, зачем же сразу мадам Бовари, давайте что-нибудь другое…». Сказал как-то приглушенно, и только спустя время я поняла, что натворила… И не то чтобы я была глупая, я была простой советской комсомолкой-правдорубкой. После этого Ильинский стал меня, как говорится, сживать со света, уничтожать.

Так что мои многолетние антракты в театре — это результат моего, как вы сказали, тяжелого характера. Кстати, в результате инцидента с Ильинским со мной приключился такой эпизод. Я сыграла роль в пьесе Островского «Без вины виноватые», и работа, как мне показалось, получилась удачной. «Надо бы ее записать для показа по телевидению», — подумала я. И пошла к тогдашнему председателю Гостелерадио Лапину. Пошла, зная, что Ильинский предпринимал кое-какие ходы, чтобы записи со мной не было.

Лапин меня принял и, выслушав, сказал: «Что же вы, товарищ Быстрицкая, скромнее надо быть, нескромно сниматься на фоне портрета Ермоловой». Я говорю: «Простите, пожалуйста, у нас выход на сцену через Ермоловское фойе, иначе на сцену не пройдешь. И каждый раз волей-неволей приходится стоять под портретом Ермоловой. А эта актриса — наша святыня».

Лапина мой ответ не удовлетворил. Нервно выслушав меня, он настоял: «И все же это нескромно».

И тут я обращаю внимание, что за спиной Лапина портрет Ленина. И говорю ему: «А ведь вы сидите на фоне портрета Ленина. Это тоже нескромно?». Лапин не нашелся, что ответить, но, по-видимому, тут же дал команду «не впускать к нему Быстрицкую».

— А сталкивались ли вы с тем, что вас кто-то не узнавал или не знал вовсе?

— Вы знаете, и смешно, и грустно: чтобы пройти на дачу, постовому охраннику, молоденькому милиционеру, мне всякий раз нужно было показывать пропуск. Как-то я его спросила: «Вы что, меня не знаете?» Постовой растерянно ответил: «Знаю, но порядок есть порядок».

Вне всякого сомнения, Э. Быстрицкая — одна из самых красивых актрис и женщин России, которую в свое время приглашали сниматься западные продюсеры. Но, как считают психологи, «обслуживать» свою красоту женщинам бывает нелегко, и они волей-неволей страдают. Биографы Быстрицкой приводят такие эпизоды в ее жизненной и творческой судьбе. В стенах театрального института Быстрицкая считалась и лучшей ученицей, и одной из первых красавиц. За ней пытались ухаживать многие студенты, но найти отклик в ее душе и сердце практически никому не удавалось: Быстрицкая в общении с юношами не позволяла себе никаких вольностей. Не все ее сверстники понимали, что в свои 20 лет она уже многое повидала и пережила. Говорят, своих ухажеров Элина осаживала банальным способом — с помощью пощечин. На последнем курсе института эту «награду» получили сразу три студента.

Один из эпизодов получил широкую огласку и привел к драматическому исходу. 21 января 1953 года, в день траурной даты со дня смерти Ленина, в Киевском институте театрального искусства студенты выступали с поэтическими виршами, посвященными Ленину. Быстрицкая читала сказку о Ленине Натальи Забилы. И тут некий второкурсник незаметно подкрался к ней и, шутя, свистнул ей из пищалки в ухо. В ответ парень получил увесистую оплеуху. Вышел скандал, «мелкому хулиганству» Быстрицкой дали ход. Ее вызвали в ректорат и потребовали написать заявление о переводе в другой вуз. Быстрицкая ответила: «Если вывесят приказ о моем отчислении, то вы меня найдете в Днепре». Начальство знало, что студентка не шутит, с нее станется. Тогда было решено ее судьбу переложить на плечи комсомольской организации. Но собрание по делу Быстрицкой из-за смерти Сталина пришлось отложить, его назначили на середину марта.

Всем мерещились происки врагов народа и заговоры империалистов. Атмосфера на собрании была гнетущей, Быстрицкой инкриминировали черт знает что. Одни говорили: «Враг не дремлет», другие вспомнили, что она отказалась танцевать со студентом Икс, потому что от него «деревней пахнет». Элина потом уточнила, что такое было, но она всего лишь не хотела танцевать с неопрятным человеком. Подавляющим числом голосов было принято решение — студентку Быстрицкую исключить из комсомола и просить дирекцию отчислить из института. Для нее это был тяжелейший удар, весь остаток ночи она лежала, не смыкая глаз, и думала о самоубийстве.

— Элина Авраамовна, кажется, ваш отец был резко против того, чтобы вы стали актрисой…

— Да, мой отец, военный врач, был человеком немногословным, характер у него был непростой. И когда я поехала сдавать документы в театральный, он поехал со мной, чтобы поговорить с ректором. «Объясните, пожалуйста, моей глупой дочери, что ей в вашем институте делать нечего», — сказал он ректору Ткаченко. И моя мечта о поступлении в театральный вуз отодвинулась на два года. При своем мнении отец оставался до того момента, пока не увидел меня на театральном дебюте в спектакле «Таня» по Арбузову.

— От дебюта — к вершине. Сыгранная вами роль Аксиньи в «Тихом Доне», простите за пафос, вознесла вас на олимп советского кинематографа. Герасимовско-шолоховский «Тихий Дон» с Быстрицкой — Аксиньей стал визитной карточкой отечественного кино. Честно говоря, я не вижу Нонну Мордюкову или, скажем, Руфину Нифонтову в роли любимой женщины лихого казака Григория Мелехова (актера Глебова). Я говорю это к тому — и говорю, наверное, банально, — что вы одна из самых красивых женщин XX века. Как вы относитесь к своей красоте?

— Ну, что тут скажешь — ведь моей заслуги в этом никакой. Все от Бога, от родителей…

— Так и вертится на языке выпавшая из какой-то песни сентенция: «Не родись красивой, а родись счастливой». Вы счастливы?

— Я, безусловно, счастлива, безусловно! Я достигла многого, о чем мечтала. Я стала актрисой, я попала в свой любимый Малый театр, я служу ему уже много лет, я хотела сыграть Аксинью — я ее сыграла… Мне грех на что-то жаловаться… (замолчала, задумалась. — Ф.М. ), единственное, конечно, у меня нет детей… Ну, что ж, я не чувствую себя по этой причине несчастной…

2002

ОН ЛАСКОВО НАЗЫВАЛ ЕЕ «МАМКОЙ-РОДИНКОЙ»

О горькой судьбе жены Василия Сталина Капитолины Васильевой

Все меньше и меньше остается среди нас тех, кто жил в первой половине тяжелого XX века — «века-волкодава», как сказал Мандельштам, — века двух мировых войн, социализма и СССР, Сталина и «сталинщины». Многие из тех, кто могут свидетельствовать об этом времени, больны и прикованы к дому Они живут только своим прошлым. Для одних — счастливым, для других — трагическим. Для Капитолины Георгиевны Васильевой, известной советской спортсменки, гражданской жены Василия Сталина, пережитое ею время активной общественной и личной жизни было и тем и другим одновременно.

Возможно, поэтому ее скупые воспоминания, ее свидетельства отрывочны, противоречивы и очень личностны. Ей, полуслепому, больному человеку, прикованному к кровати, нелегко общаться с людьми, и прежде всего с журналистами, жаждущими спустя более чем полвека узнать о людях и событиях, к которым была причастна Капитолина Васильева.

— Кому это нужно сегодня, — говорит она, — прошло столько лет, многие очевидцы в могиле. О Сталине пишут что хотят, больше врут.

— Но любое свидетельство, поведанное такими людьми, как вы, приближает к правде. Пусть к вашей, быть может, субъективной…

— Нынче все другое. Хоть я и дожила до этого другого, глаза бы на него не смотрели. Да и что толку, что дожила: пришли ко мне с телевидения, из программы «Кремль, 9», три часа вели съемку, ведущий расспрашивал, задавал вопросы, а показали совсем мало. Значит, то, что я знаю, никому не надо.

…В течение почти двух месяцев я тревожил подругу сына «вождя народов» просьбой поведать житейско-личные истории о кремлевских «небожителях». Какие интересные мемуары могла бы надиктовать Капитолина Георгиевна! Но, увы, ее время, считает она, ушло безвозвратно. Зачем тревожить могилы и память? Но Васильева не права: прошлое предопределяет будущее… Можно сказать еще точнее: без прошлого нет будущего.

Капитолина Васильева, известная спортсменка, стала женой сына Сталина примерно в конце 40-х годов. Почему примерно? Потому, что Василий Иосифович не обращал внимания на юридические «мелочи» в матримониальных делах, и два брака из трех не были зарегистрированы в загсе. Просто два молодых человека вдруг стали жить одной семьей. Жили они в известном москвичам особняке на Гоголевском бульваре, 7. Как вспоминают те, кто побывал внутри дома, это был прекрасный отреставрированный особняк с двумя приемными залами, кабинетом, бильярдной, кинозалом, спальней, адъютантской… Естественно, что весь интерьер был довольно стильно приведен в порядок мастерами — поражала дорогая мебель, изысканные ткани, редкие породы дерева. Но, как говорится, не в «мебелях» дело.

Капитолина Георгиевна не раз упоминала, что нежности в отношениях с мужем хватило на несколько месяцев. Больная для нее тема — слабость Василия Иосифовича к спиртному. Вот и в разговорах со мной Капитолина Георгиевна тоже не сдержалась:

— Ну как можно было с этим бороться?! Хотя я много здоровья отдала, чтобы избавить его от рюмки. Но сил не хватало. Я выискивала опытных врачей-наркологов, но все безрезультатно. Борьба за Василия оказалась мне не под силу. Пьяные оргии мужа отвращали меня от него, хотя, конечно же, когда он не пил, был нормальным человеком, добрым, внимательным, любящим.

Об искреннем отношении Капитолины Георгиевны к Василию Сталину свидетельствуют и другие. «Капитолину Васильеву вспоминаю с благодарностью, — говорит Александр Бурдонский, сын В. Сталина от первого брака, — да мы и теперь поддерживаем связи. Она была единственной в то время, кто по-человечески пытался помочь отцу».

Надо заметить, что Капитолина Георгиевна была очень известной в стране спортсменкой. Помню, мальчишкой, в конце сороковых годов сам увлекавшийся разными видами спорта, я то и дело слышал по радио о спортивных достижениях некой Васильевой. То она в очередной раз становилась чемпионкой и рекордсменкой Советского Союза, то побеждала в заплыве по Москве-реке, участвовала в зарубежных соревнованиях. А 19-кратное чемпионство по плаванию, мне кажется, и поныне не превзойдено ни в одном из видов спорта. Одним словом, Василий Сталин выбрал себе в жены достойную женщину, красивую, сильную, волевую.

— Пьянство — это особый разговор, — говорила мне собеседница, — но Василий был хорошим человеком. Во многом правильным. И летчицкое ремесло освоил не хуже других, и смелым был, и другом хорошим, детей любил… А безгрешных людей нет. А он еще и сыном Сталина был. Это непросто — быть сыном Сталина. Да и Светлана Аллилуева тоже далеко не безгрешна. Сколько о ней наговорено людьми, сколько она сама на себя наговорила в книгах, в интервью. А люди «жареного» только и ждут.

Вот и моего Василия наказали несправедливо: арестовали, осудили, в жестокую тюрьму отправили, где он, бедный, все восемь лет и отсидел. До слез мне было его жалко.

Мне тоже было очень жаль «рядового» арестанта Василия Сталина, когда я читал его письма из Владимирского централа (ставшие гласными благодаря стараниям юриста и публициста А. Сухомлинова), адресованные дорогой супруге Капитолине.

«Нахожусь: город Владимир (Владимирская тюрьма). По приезде обратиться надо к начальнику тюрьмы или его заместителю. Это письмо предъявить, и оно сослужит службу пропуска. Короче, меня вызовут. Добираться из Москвы можно: 1. Автобусом — 5 часов езды. 2. Поездом — 6 часов езды. 3. Автомашиной — 3–3,5 часа езды. Хорошо бы тебе приехать вместе со Светланой. Но если она не сможет… приезжай одна, не оттягивай приезд из-за нее. Захвати для меня денег. Без денег здесь туго. Купи сигарет «Ароматные» (пачек 100), и спички, и сахару… Ни с кем, даже с родными, пока не говори ни о чем… Сначала нужно повидаться. Жду, Василь. 9 января 1956 г.»

«Мамка милая! Первая ласточка… все же долетела. Жаль, что Линушка (Лина — дочь К. Васильевой от первого брака, удочеренная В. Сталиным. — Ф.М. ) не написала ни строчки… Хотя ты далеко, но с письмом как будто приблизилась и находишься рядом. Не думал, что листок бумаги может так взволновать. Ты не представляешь, как приятно в этом «дворце» получить даже такое небольшое… теплое посланьице!.. Твое письмо лучше всяких лекарств, и раз оно греет меня — мне сам черт не страшен!.. Крепко всех целую. Твой Василь».

«Мамка-родинка! То, чего я боялся, произошло. Простудилась не только ты, так что это не автобус. Проклятая конура… Ты обязательно должна отлежаться. Это не шутка — здоровье. Сколько тебе ни говорил — ты бравируешь этим… Если мы на разных «полюсах» начнем хворать, то, кроме «аклюзии», ничего не получится…

Настроение у меня отвратительное, но твердость духа моего может тебя не беспокоить. Отец часто говорил: «Для того чтобы из железа получилась сталь, его надо бить». Сильный человек должен стать сильней от такой передряги, а слюнтяй расклеится… Мне очень трудно, вернее тяжело, но расклеиваться не собираюсь… Купи, пожалуйста, очки. Черт бы его побрал, этот паршивый городок, — нет даже оптической мастерской. С глазом у меня плохо…

Роднуля ты моя, береги себя… Хоть для меня береги. Жду, скучаю. Крепко тебя целую. Твой Василь. Расцелуй Линушку».

«3.4.1956. Милая ты моя! Соскучился я здорово… Родинка! Надо твердо договориться о свиданиях. Я понимаю, что не все зависит, конечно, от тебя: может быть, тебе приезжать в субботу после работы?.. Мамка, ты пишешь, что ученики твои не приносят тебе радости. Дорогая моя! Учить — дело нелегкое и подчас очень неблагодарное… Трудись, дорогая, время даст и тебе радостные минуты победы и удовлетворения… Прочитал о заслуженных тренерах. Как помнишь, мы много об этом говорили. Дело правильное и очень полезное. Мамка! Как у тебя с этим званием? Ведь кто-кто, а ты должна попасть в первую десятку… Только не психуй и не нервничай, если вздумают обойти. Конечно, обидно, ты заслужила больше других… Перетерпи и надейся на лучшее… Любимая ты моя! Жду. Очень жду. Крепко обнимаю и целую. Твой Василь».

Даже в отрывках приведенные письма, как мне кажется, производят впечатление своим человеческим «нутром», психологической приземленностью. Еще вчера Василий Сталин — что называется, первый парень, первый жених страны, плейбой-гуляка, безостановочный поддавала-балагур, человек, для которого не было ничего невозможного от Кремля до самых до окраин, нынче — арестант-сиделец, каких по великой стране в ту пору были миллионы, и совсем другой даже в отношениях с самой близкой ему женщиной: ласковый, предупредительный, внимательный, просящий… Да, ему сочувствуешь, его жалко. Но вот ведь характер — в письме он настаивает на том, чтобы жена-пловчиха добивалась звания «заслуженный тренер», — во все времена это было самое высшее и почетное звание для спортсмена. А кто, в сущности, лишил ее, Капитолину Васильеву, другого идентичного звания, как не он сам?

К. Васильева свидетельствует: «…C момента знакомства с Василием начался закат моей спортивной карьеры. Василий лишил меня звания «Заслуженный мастер спорта», чего я не могла ему простить. Он приревновал меня к спорту. Мне позвонили из Спорткомитета и сообщили, что мое удостоверение ЗМС давно лежит в сейфе, надо забрать. Я обрадовалась несказанно! Ответила, что завтра зайду. Василий переспросил, кто звонил. Я рассказала. Он тут же попросил адъютанта соединить его с председателем Спорткомитета и сказал тому, чтобы звания мне не присуждали. «Покончено со спортом», — вынес мне приговор. Я побежала в свою комнату, притащила все свои медали и швырнула ему в лицо: «На, подавись тем, что тебе не принадлежит!». Да, отношения «королевы спорта» и «наследного принца» ровными не назовешь. В них все — от любви до ненависти, от интимных воркований до непристойных выражений в адрес друг друга. Действительно, «каждая семья несчастлива по-своему». А счастлива?

— Да, я была с Василием счастлива. Любила его. Сочувствовала ему. А иначе, как другие его жены, не ездила бы к нему в тюрьму, когда он там оказался. Не выполняла бы его просьб. Я считаю, что в любой ситуации человек должен быть милосердным.

Если же посмотреть со стороны, Василий Сталин был добродушным, широким малым. Его чувство к своей «родинке» Капитолине были, наверное, искренними, глубокими. Чего греха таить, далеко не каждый мужчина, берущий в жены женщину с ребенком, становится приемышу почти родным отцом. В данном случае многие свидетельства говорят о том, что Василий оказался здесь на высоте: он принял и полюбил дочь Васильевой от другого брака — Лину. Почти в каждом письме из Владимирского централа он вспоминает свою приемную дочь не ради этикета, а воистину по-отцовски интересуясь ее учебой, здоровьем, ее взрослением. Через маму он учит дочь, как надо правильно жить. Принятая в «царскую семью» на равных, Лина, наверное, гордилась и родной мамой, и ставшим родным отцом. Обо всем этом мне очень хотелось поговорить с ней при единственной нашей встрече, но Лина торопилась к маме, которую она навещала каждый день.

— Она без меня не может, — сказала Лина, — возраст и болезни делают ее почти беспомощной.

Вот и писатель Станислав Грибанов, написавший книгу «Хроника времен Василия Сталина», сказал мне о благородной дочерней миссии Лины: «Она, талантливый ученый, разрывается между наукой и помощью маме. Каждый день приезжает к ней на Сокол, помогает ей, выхаживает».

Судьба «повязала» Капитолину Георгиевну и Василия Иосифовича еще и тем, о чем, на моей памяти, говорила в свое время вся Москва, — плавательным бассейном на территории тогдашнего Центрального аэродрома. Васильеву считали той, для кого «Василий Сталин целый бассейн построил». Вот как об этом говорит сам «строитель», отвечая на вопросы следователей 9–11 мая 1953 года. Поведение В. Сталина на допросах, которые вели высокие чины КГБ и, в частности, расстрелянный позже вместе с Берией Л. Влодзимирский, было довольно странным. Вроде бы его не мучили, не пытали, но он взял на себя весьма серьезные обвинения. Неужели сам себя оговорил?

Вопрос следователя: На предыдущих допросах вы сказали, что в бытность вначале заместителем, а затем командующим ВВС Московского военного округа допускали незаконное расходование государственных средств. Правильны ли ваши показания?

Ответ: Да, правильны. Действительно, с 1947 по 1952 год я, занимая пост командующего ВВС Московского военного округа, допускал разбазаривание денежных средств, чем нанес большой материальный ущерб Советскому государству. Я не отрицаю, что ряд моих незаконных распоряжений и действий можно квалифицировать как преступления.

…В ноябре 1951 года я задумал и начал осуществлять строительство пятидесятиметрового водного бассейна на территории Центрального аэродрома, на что было израсходовано несколько миллионов рублей… значительная часть этих средств по моему распоряжению была растрачена на излишне роскошную внутреннюю и внешнюю отделку здания и на приобретение дорогостоящей обстановки, которая была специально заказана в Германии.

Вопрос: Какой необходимостью вызывалось строительство этого водного бассейна?

Ответ: Необходимости строить водный бассейн для военнослужащих ВВС МВО, безусловно, не было… Считаю необходимым пояснить, что, приступая к строительству бассейна для плавания, я исходил из того, что в Москве нет ни одного пятидесятиметрового водного бассейна для проведения Олимпийских соревнований.

Вопрос: Явно неубедительное объяснение. Какое отношение имели ВВС МВО к спортивным сооружениям?

Ответ: Бесспорно, я занимался не своим делом и никто, конечно, мне не поручал строить водный бассейн. Одной из побудительных причин к этому явилась мастер спорта по плаванию моя сожительница Васильева Капитолина, которая подбивала меня на сооружение водного бассейна, и, желая угодить ей, а также рассчитывая популяризировать себя сооружением бассейна, я поставил перед собой задачу осуществить эту затею.

В этих показаниях налицо прямое предательство близкой женщины. Но, повторяю, многое не ясно до сих пор. Есть мнение, что эти допросы — фальшивка, заказанная заплечным дел мастерам с самого верха — Маленковым, Хрущевым. И если это так, то для чего? Чтобы дискредитировать сына Сталина, который много знал. А за дискредитацией шло бы физическое устранение назойливого сынка ушедшего в иной мир диктатора. Но практически все «кукловоды» и участники драматических и кровавых событий сталинской эпохи давно уже сами замолчали навеки. И даже такие потенциальные свидетели, как моя героиня Капитолина Васильева, возможно, чудом остались в живых. Кстати, здесь уместно поставить точку в отношении приговора, вынесенного В.И. Сталину неправедным следствием и судом. Его приемная дочь Лина передала мне документ, в котором черным по белому написано, что 20 сентября 1999 года на заседании Военной коллегии Верховного Суда РФ под председательством генерал-полковника H.A. Петухова (защитником выступил заслуженный юрист России полковник юстиции запаса А. Сухомлинов) в отношении осужденного Сталина был вынесен вердикт: «… считать освобожденным от наказания». А точнее — от тех наказаний, которые ему вынесли на секретном заседании той же Военной коллегии ВС РФ 2 сентября 1955 года. Можно считать, что Василий Сталин сполна заплатил по счетам своего отца и пал жертвой его величия по стандартному обвинению тех лет, сочиненному специально НКВД для «врагов народа».

О Василии Сталине — «наследном принце», сыне вождя-тирана, о горькой судьбе его гражданской жены Капитолины Васильевой до недавних пор практически не было в печати ни слова. И только несколько лет назад одна за другой стали выходить книги, в которых целые главы посвящены этой паре. Читать их горько. А говорить с человеком, пережившим ужасы того «счастливого» времени, слышать взволнованный, будто бы надтреснутый голос — еще горше.

— С обыском к нам пришли 27 апреля 53-го, — вспоминает вдова Василия Сталина. — Били по стенам, искали тайники, потом все опечатали, даже чемоданчик моей мамы. С ее вещами, с вышитым полотенцем, она очень красиво вышивала… Васю увели…

Вместе с ним будто бы уводили, уносили, утаскивали и ее любовь к человеку, который сломал не только свою жизнь, но и ее. И была она одной из немногих, кто провожал сына Сталина в последний путь на захолустном казанском кладбище 19 марта 1962 года. Похоронили его безо всяких воинских, да и иных почестей. Но знаменательная его биография слилась с биографией человека, который до сих пор живет именем того, кто называл ее своей «мамкой-родинкой».

2004

ВЕЛИКАЯ РЫЖАЯ БЕСТИЯ. АЛЛА ПУГАЧЕВА

Я помню ее тоненькой тугой веточкой, но уже тогда не гнувшейся под пронизывающей заполярной метелью. С гитарой в худых полудетских ручонках. Припухшие мочки ушей еще свободны от сережек. По командировке ЦК комсомола с радиостанцией «Юность» мы облетаем с концертами нефтяной Север. Нас шестеро: журналист, певица, поэт, художник, композитор. Старшая — комсомольский менеджер Лариса Павловна Куликова. Меня назначили поэтом. Я должен был сочинять для композитора стихи, тот — писать музыку, а Алла должна была исполнять свежеиспеченные песни. Я старался: «За Ямалом Ледовитый океан,/ Над Ямалом небосвод от вьюги пьян,/ Под Ямалом мы, геологи, нашли черную кровь земли…». Композитор пыхтел, но в памяти остались лишь песни самой Аллы. Видимо, уже тогда проявлялся характер, самодостаточность, свой пугачевский взгляд на все в этой жизни. А может, это было предощущение великой судьбы.

Алла была среди нас звездой. Она только что спела по радио «Робота», и он сделал ее всесоюзно известной среди молодежи. Да, уже тогда, в Тюмени, в Салехарде, в Нарьян-Маре, в Лабытнангах, в глуши у черта на куличках, был ее несомненный успех. Но ощущения бестии еще не было. А впрочем, был в нашей группке молодой поэт Дима Костюрин, безнадежно в нее влюбленный. Будто из-за нее, из-за Аллы, он тронулся разумом и уже позже, в Москве, успев выпустить книгу стихов, выбросился из окна. В той поездке мы пели его грустную песню о чужой жене: «Две рюмки до края, и обе до дна, уходит, уходит чужая жена». Не знаю, о ком эта песня, Алла тогда еще не была замужем. Но когда сегодня я вспоминаю те пронзительные слова, хочется плакать. Однажды нас позвал к себе в гости домой великий полярный исследователь, «отец» тюменской нефти, легендарный Юрий Георгиевич Эрвье. Сидя в уютной квартире, мы «представлялись» как могли: Алла — «роботом», Дима — чужой женой, я — стихами о своей первой женщине. Сентиментальный Эрвье и в самом деле расплакался. И я запомнил, как Алла, по-мужски, по-«бестийски», успокоила его: «Перестаньте, ведь это все о вас…» Ион подтвердил: «Да, обо мне». И мы снова выпили за него и за нас. Выпили на равных, девочки и мальчики. Девочкой была только Алла.

И на другой день, когда надо было на дребезжащем вертолете лететь на очередную точку, чтобы петь и плясать перед геологами, Алла тоже летела со всеми. Напуганный страшными рассказами о падающих камнем вниз железных птицах и четырехчасовым перелетом, я отказался от визита на Новую Землю. Мне с ужасом представлялась черная ледяная пропасть Ледовитого океана. Пугачева полетела. Потому что ничего не боялась.

От той, теперь уже кажущейся фантастически далекой и романтической экскурсии на Крайний Север, осталась только газетная публикация в какой-то местной тундровой газетенке с перечислением наших имен и заслуг перед добытчиками и искателями будущего Ходорковского богатства.

Но осталась Алла. Вернувшись в Москву из поездки, через какое-то время я позвонил Пугачевой. Не застал. Потом позвонил еще. В отъезде. Еще. Будет через десять дней. Больше не домогался. А через год и сам за хранение знаменитого солженицынского письма Съезду писателей уволенный из газеты, где тогда работал и уже почуявший гэбистское дыхание в спину, уехал за Урал, от греха подальше. И понемногу стал забывать о той конопатой, безгрудой, с ногами иксиком рыжеволосой певице по имени Алла Пугачева. Но забыть себя она не давала. Новые песни, шумные победы на фестивалях, статьи, сплетни о личной жизни. Тоненькая девочка вырастала в зверька, в бестию. Однажды она устроила истерику в Доме литераторов, сорвав с носа администратора очки и шмякнув их об пол за то, что та не узнала уже узнаваемую певицу. Но именно Пугачева заставила заевшихся госчиновников Минкульта уважать и себя, и всю нашу эстраду, платившим гроши тогдашним звездам даже за стадионные аншлаги. Она выбила тогда ставку 75 рэ за «сольник». И Пугачевой стали не только восхищаться, но и видеть в ее лице, в ее «бестийской» хватке защитницу.

Году, наверное, в 75-м после одного концерта в том же ЦДЛ, воспользовавшись случаем, в перерыве я зашел к ней за кулисы. Думал, напомню о полете на севера, перемолвимся — договоримся о встрече. Но Алла или вправду, или сделала вид, что меня не узнала. Я немного стушевался и откатил от звезды, полагая, что тот давний комсомольский чес выветрился из ее биографии. Ведь она уже и впрямь взлетела под небеса, превращаясь в живую легенду. И многое при этом было не для моего пусть и полуинтеллигентского обоняния и слуха. Ведь все шло в кассу: фанатство бешеных поклонниц, ночами дежуривших у ее квартир, полное молчание о ней на Западе, ее просто там не знали, драка с Джуной в доме на улице Горького, любовь Брежнева, потом Ким Ир Сена, мешки гастрольных рублей, позже прогоревшие у «Властилины», слухи о пластических операциях и клинической смерти, соперничество с Ротару, наконец, 15-е место на ЕвроТВ и оправдание провала. Все работало на ее имидж, сама же она уже не отличала победы от поражения. Пугачева заставила себя полюбить. Внушить, что она «самая-самая». Единственная, неповторимая. С первых полос газет, с телеэкрана, голосами диджеев и домашнепрописных ораторов отовсюду: Алла, Алла Борисовна, наша Пугачева. Композитор Ханок выпустил о певице целую книгу, назвав ее стихийным бедствием, «пу-га-чев-щи-ной». А буквально на днях в одной газете он же, по-видимому, смертельно на Пугачеву обиженный, обозвал ее «стареющей теткой», всем надоевшей.

Да и я вижу: Пугачеву любят и ненавидят, ставят на пьедестал и вываливают в грязи, ее именем клянутся и проклинают: «Возьми тебя, Пугачиха…» Бестия! Зверь! Но Филипп Киркоров исповедовался мне о том, как надо любить женщину и как не стыдно быть подкаблучником у великой Аллы. Приносить ей кофе в постель и по тридцать раз в день звонить ей по телефону. Она сломала двухметрового гренадера. Но она же и вознесла его к звездам.

Эдита Пьеха, и впрямь сама легенда, история советской и европейской эстрады, гордая, воспитанная, промолвила мне на кухоньке на Крылатских холмах: «Я искренне, подчеркиваю, искренне, восхищаюсь Пугачевой». Михаил Горбачев, когда я брал у него интервью, это было на излете девяностых годов, неожиданно резюмировал, что Пугачева — это вечная перестройка в искусстве. Ему виднее, он, наверное, не хотел вспоминать, как уже в его перестроечную бытность газеты писали об очередном буйстве «хабалистой московской звезды» в одной из ленинградских гостиниц. Но это мелочь, незначительное для нее происшествие.

А так и впрямь всю жизнь, с той первой уже мемориальной командировки в какие-то там Лабытнанги, Пугачева была первой. Мало кто знает, что «гиннессовый» абсолютный рекорд по продаже пластинок и дисков принадлежит не «Битлз», не Элтону Джону с его синглом о Диане, а советско-российской певице Алле Пугачевой — платиново-золото-серебряная весомость почти в триста миллионов экземпляров. Бестия! Чудо!

Впрочем, мой американский друг, издатель русского «Калейдоскопа» Альфред Тульчинский, ворчал: «Ну почему великая, не пойму? У вас должно быть десять — двадцать Пугачевых, чтобы был выбор, чтобы было с кем сравнивать». Может быть, и прав желчный оппонент. Настоящий вкус рождается, когда есть рынок, свобода выбора. Но что поделаешь, если на всю огромную Россию Алла Пугачева по-прежнему одна. Единственная. Неповторимая. Всеобожаемая. Великая рыжая бестия. Свидетелем и крохотным соучастником начала вселенской славы которой мне довелось быть.

2000

КАТРИН ДЕНЕВ: «Я НИКОМУ НЕ ПРИНАДЛЕЖУ»

Стакан виски — и все кругом пустяк

Иногда она выпивает стаканчик-другой виски, и это помогает избавиться от застенчивости, проросшей в ней с самого детства. Она становится веселой и легкой, и все вокруг кажется пустяком, а проблемы решаемыми. Но Денев не алкоголичка, она берет себя в руки и вовремя останавливается. Тогда, когда захочет сама. И снова не пьет месяцами.

Когда актриса приезжала в Москву, ее, конечно же, угостили русской водкой. Никита Михалков зазвал Денев в роскошный ресторан и, выставив перед ней свою «Комдивскую», начальственно предложил: «Попробуй, моя — лучшая из всех водок». Катрин, интеллигентно пригубив рюмку, чуть сморщилась, отпила половину, а на закуску вместо подсовываемого ей грибочка попросила какого-то рассола из эстрагона. Все засмеялись, а когда гостья захотела увезти с собой в Париж парочку бутылок этого замечательно «минерального» напитка, все сидящие за столом чуть не свалились под него от хохота.

— Я знала, что вы, русские, — романтики и ваше веселье не обходится без водки, — перевел для не понимающих по-французски госкиновский толмач.

Прическа Марианны — национальное достояние

Катрин Денев при ее врожденной застенчивости, нежелании быть на виду приходится постоянно держать себя в узде, контролировать свои эмоции, поступки, бытовые решения. А при том, что для французов кумир — это больше чем кумир (это страсть, доходящая до болезненного исступления), легендарной актрисе подчас приходится туго. Психологически уникальной демонстрацией всего этого стала история с белокурыми волосами Денев, которые составляли один из неотъемлемых компонентов ее магии. Она не расставалась с ними никогда, ни при каких обстоятельствах. Кстати, блондинкой Денев стала в память о своей сестре Франсуазе, погибшей в автокатастрофе.

В 1992 году режиссер Варнье пригласил Денев сняться в многосерийной саге о колониальных временах «Индокитай». Парикмахер, начавший готовить актрису к роли, не поставив ее в известность, слегка укоротил шевелюру. Цирюльник явно не ведал, что творил. Денев страшно расстроилась и хотела, расторгнув контракт, улететь во Францию. Ее с трудом уговорили довести работу до конца. Она послушалась, но, как только закончились съемки, устремилась в парикмахерскую, откуда через час вышла изменившейся до неузнаваемости. Короткая под мальчика стрижка сломала ее образ, знакомый каждому французу. Что тут началось! Пресса пустилась во все тяжкие — просто так, без серьезной причины такие, как Катрин Денев, не меняют привычного образа. Что произошло? В чем причина неожиданного поступка? Где, наконец, эти бесценные локоны? Пошли слухи, что белокурая с рыжинкой грива продавалась из-под полы за бешеные деньги. Маленькими прядками, в золоченых коробочках. И чуть ли не с приложением сертификата от самой владелицы. Неистовые поклонники разложили по полочкам мотивы личной драмы, послужившей поводом для изменения внешности: траур по ушедшей любви; желание все начать сначала; помутнение рассудка на почве какого-то психологического надлома.

Наиболее радикальные мнения были таковы: Денев совершила чуть ли не государственное преступление, ибо отныне она, символ Французской республики, культовая Марианна, будет не узнаваема своим народом. Вопрос был вынесен на всенародное обсуждение — правильно ли поступила любимая актриса? Национальное собрание Франции уже готово было подключиться к установлению истины и чуть не назначило референдум.

Хозяйка белокурых волос была вынуждена сделать заявление: мастер, постригший ее, положил волосы в конверт и вручил их лично ей, Катрин Денев. Она же, прилетев домой, сожгла пряди в камине на даче. Почему она это сделала? Оказалось, что еще с юности Катрин мечтала о мальчишеской стрижке, но взрослые не разрешали это делать. Когда-то же надо было попробовать. Вот она и решилась.

Роли прилегают к Катрин, как платье от Сен-Лорана

Если Норму Бэйкер, будущую Мэрилин Монро, на выборочный просмотр привела ее тетка-монтажница одной из лос-анджелесских студий, юную Брижит Бардо с вопросом, не хотела бы она позировать для обложки журнала, остановила на улице сотрудница крупного еженедельника, то Катрин Денев затащила в студию сестра, не решавшаяся отправиться туда в одиночку. Куда туда? Да на улицу Судьбы. Потому что для любой из этих актрис походы на пробные показы или публикация еще никому не известного, но прелестного лица на обложке — это подарок Небес, редкостный выигрыш в лотерею. А если бы сестричка Катрин сама не рвалась в кинозвезды? Что было бы тогда? Гордилась бы Франция своей самой талантливой, самой элегантной, самой неприступной. Своим белокурым надломом. Неизвестно. Но от судьбы не уйти. И в 1959 году Катрин Денев, шестнадцати лет от роду, уже дебютировала в своем первом фильме. Каком? Да это и значения не имеет, так же, как, впрочем, не имели никаких художественно-киношных достоинств все первые четыре или пять фильмиков с участием будущей знаменитости, которые показывали, чтобы хоть как-то оправдать расходы, на окраинах Парижа.

В мире кино успех, как правило, не приходит в одиночку. Конечно, можно (но трудно) представить, скажем, Инну Чурикову без режиссера Глеба Панфилова или Любовь Орлову без Григория Александрова. Даже сумасбродная Мэрилин, выходя замуж за драматурга Артура Миллера, предвосхищала совместную творческую стезю, понимая, что талантливые сценарии на дороге не валяются. Настоящей карьерой Катрин Денев обязана режиссеру Роже Вадиму (кстати, одному из мужей Марины Влади), создавшему для нее фильм «Порок и добродетель», и Жаку Деми, сотворившему настоящий шедевр — «Шербурские зонтики». Первый фильм в меньшей степени, но второй в полной мере стал для Денев началом блестящей кинокарьеры. Сюжет фильма был социально близок советскому зрителю: он поведывал о маленькой продавщице зонтиков, разлучившейся с любимым, призванным в армию, и предостаточно крутился в наших кинотеатрах, чтобы имя новой звезды французского синема застыло на наших устах. Роже Вадим сумел соединить актрису и образ героини Женевьевы в одно целое. Роль прилегала к Катрин, как вечернее платье, сшитое у Ив Сен-Лорана. Оно не сковывало ни физических, ни душевных движений, не заставляло отвлекаться на думы о морщинках, швах. В этой роли Катрин Денев оно не тянуло нигде.

А следующий фильм для Денев — «Девушки из Рошфора» — укрепил бесценность таланта актрисы с удлиненным худощавым классическим овалом лица для французского и европейского искусства. А когда облик первой актрисы Франции был избран символом революции — Марианной — и две тысячи бронзовых копий установлены во всех мэриях Четвертой республики, обожание Катрин Денев, белокурого чуда, стало потребностью всех французов. Угодить целой нации? Это ли не чудо. Но как можно ублажить миллионы, как можно нравиться сразу всем? И Катрин Денев покорила не только свою родную страну, но и весь мир.

Если вас желают миллионы, как принадлежать одному?

Американцев Денев соблазнила своим французским шармом, скандинавов — застенчивостью, русских — цельностью натуры, а самих французов (вот удивительно и противоречиво — ведь символ!) — американской красотой. И всех — внутренней культурой, изящным темпераментом, тонкостью чувств. Она не позволила себе ни малейшей безвкусицы; никогда не говорила с искусственным надрывом, со слезами в голосе; не продавалась за съемку у плиты в модном переднике. Никогда, или почти никогда, ее любовные связи не становились лакомой добычей репортеров. У нее нет ни пресс-атташе, ни телохранителей, а рекламирует Денев только свои духи. Она сама придумала их рецепт, форму флакона и дизайн упаковки. Стоят духи «Катрин Денев» 165 долларов, объем 31,1 грамма.

Если Грета Гарбо всю жизнь бежала от людей, а Брижит Бардо, наоборот, к людям и животным, то Катрин Денев не понимает ни того, ни другого. В ее рассуждениях на эту тему, записанных самолично Франсуазой Саган, знаменитейшей писательницей, напросившейся на интервью, много глубокого, своеобразного: «Если вас желают миллионы, как можно разрешить себе принадлежать только одному мужчине? Вот мы с вами в неравном положении: вы задаете вопросы, а я чувствую себя предметом изучения — несправедливый расклад… Да и потом, чем я могу быть вам интересна, ведь мы мало знакомы?» Одному российскому репортеру она заявила, что «красота — это самая ненужная вещь», с другим журналистом рассуждала о том, «что жить в тоске нельзя». А своим близким, сестре, друзьям повторяет, что «время — самый страшный враг всего». Все наблюдения философски точны и по-человечески глубоки. Конечно, многое в афоризмах идет от нее, как от женщины: мысли о течении Леты, о чувствах, о личных тайнах. Ее поле боя и впрямь чувства, а не подмостки. Сцена — это только съемочная площадка, декор, на фоне которого Катрин Денев выражает свою женскую и актерскую сущность. Когда однажды ее спросили, могла бы она стать драматической актрисой, отдаться театру, она ответила: «Не смогла бы. Я боюсь мнения людей, которые здесь же, в зале, обсуждают или осуждают меня. Я боюсь услышать или прочитать о себе неприятное».

Катрин Денев не умеет рассказывать анекдоты, не любит смеяться. Ей все равно, чем занимаются ее друзья, откуда они, известны они или нет. Она считает, что денежные отношения среди людей — это отношения с позиции силы. Деньги для нее ничего не значат. Ей давно уже надоело заниматься счетами, вести дела, думать о быте. Да, великая актриса не может устоять против соблазна приобрести что-то красивое, забывая при этом о стоимости вещи. Особенно она слаба к вещам старинным: к фарфору, к уютным безделушкам давних эпох. Ведь она не любит серые будни, каждодневную смену одних и тех же дел. Она все чего-то ждет — чуда, свершения, необыкновенности — чтобы сорваться и улететь. Пусть даже на Луну.

Об отношениях с собственным сыном Денев, не пребывавшая в официальных браках, не любит много говорить, но не оправдывается, что отношения давно испорчены и стали холодными: «Сын пошел своей дорогой, а я своей». Вообще для Денев говорить о личной жизни — тягость, но не повинность. «Несчастье более естественное состояние, чем грусть, — считает она. — Когда я счастлива, я боюсь, потому что потом мне придется за это расплачиваться». Однажды, когда к ней неожиданно пришло счастье, она бросила курить. Правда, наши Татьяна Догилева и Олег Меньшиков, работавшие год назад с французской актрисой в Болгарии, в фильме того же режиссера Варнье, снявшего Денев в «Индокитае», заметили, что во время съемок актриса много курит. Причем признает только «Филип Моррис Супер Лайт Слимз», белые, тонкие и очень длинные сигаретки. Даже когда было нужно выкурить в кадре, ей подавали именно это любимое курево. Конечно, в Болгарии таких элитных сигарет не нашлось, и Денев отдала реквизиторам свою собственную пачку.

Непознаваемая, таинственная, великая

Сергей Бодров-младший, также снимавшийся в компании с французской Марианной, поведал смешную, но знаковую для знаменитой актрисы историю:

— В первый съемочный день с Катрин Денев я лежал в обмороке, а она должна была меня бить по щекам, трясти: «Саша, очнись, очнись!» Первый дубль: «Саша, очнись, очнись!» Второй и наконец третий: «Саша, очнись, в конце концов! Это же я, Катрин Денев».

Этот непроизвольный выдох «Это я, Катрин Денев» можно было поставить эпиграфом ко всей ее величественной и гордой судьбе. Она стала чуть ли не фетишем даже для таких киномонстров, как знаменитый Бунюэль. Ей предлагал сниматься «кроваво-чудовищный» Хичкок. Однажды для какой-то роли она решила набрать пару килограммов сверх своего устоявшегося веса. Узнав об этом отклонении от канонизированного тела кумира, зрители завозмущались, запротестовали: «Как можно — это же она, Катрин Денев!»

На протяжении многих лет ее лицо, ее волосы (вновь отращенные), ее голос, ее фигура, ее походка составляют некую таинственно-мистическую историю Красоты. Здесь снова, как и в случае с Гретой Гарбо, Марлен Дитрих или нашим Олегом Меньшиковым, можно говорить о тайне искусства, о тайне таланта. Те, кто общался с Катрин Денев, свидетельствуют, что в ней обнаруживаются все новые нескончаемые дверцы в новые и новые эмоции и ты начинаешь себя тешить тем, что вот-вот откроешь их. Потом ты ловишь себя на мысли, что путаешь Денев с ее героинями — порочными красотками, ведущими двойную жизнь. Но никому не дано, по-видимому, узнать, какова Катрин на самом деле. Именно поэтому она великая актриса. В непознанном лежит будущее. А значит, вечность.

2003

ОНА ПЕЛА ЦЕЛЫЙ ВЕК. ИЗАБЕЛЛА ЮРЬЕВА

Смерть Изабеллы Юрьевой — это не просто физическая кончина человека. Это уникальный геронтологический факт, достойный Книги рекордов Гиннесса, — великая певица прожила жизнь, объяв три века!!! Родилась она в октябре 1899 года, прожила весь XX век и умерла в начале XXI. Неслыханное событие! Изабелла Юрьева и впрямь пережила и помнила гигантские события и подробности целого столетия. Она была свидетельницей трех революций (не считая революций-бунтов 91-го и 93-го годов), пять войн, включая чеченскую. Она выступала на фронтах Гражданской войны, была самым популярным шансонье 30–50-х годов и любимой певицей советских воинов, рвавшихся с победой к Берлину. Она пела в Кремле, Сталин любил слушать пластинку с песней «Саша». Правда, как вспоминала позднее гостья кремлевских покоев, вождь народов, как правило, не дослушивал концертов исполнителей до конца и покидал аудиторию. Радостью всей жизни великой певицы было искусство, пение, музыка. До конца дней она профессионально, тонко подходила к оценке своего творчества и однажды, когда ее спросили о современных исполнителях романсов, ответила: «Романсы сегодня, к сожалению, поют все кому не лень».

Коренная москвичка, она любила столицу как великая ее дочь. Жила она в старинном уголочке Москвы, в районе Трехпрудного, но всегда с трепетом вспоминала Столешников переулок поры своей юности: «Это был аристократический район. По Столешникову неспешно прогуливались красивые дамы в роскошных туалетах и пахнувшие духами. Здесь было много магазинов: ювелирный — Прокопенко, музыкальный — Прозоровского, магазинчик Хаммера, где продавались карандаши. А из соблазнительной кондитерской каждые 10 минут выходил разносчик с полным подносом разнообразных пирожков и пирожных. Особенно я любила воздушный эклер с заварным кремом. А еще Москва славилась лихачами-извозчиками. Я уже была известной, и, когда выходила из дома, ко мне подъезжал извозчик, предлагая свои услуги: «Садись, Изабелла, эх прокачу! С твоей легкой руки, я знаю, у меня весь день будут клиенты».

Последние десятилетия она жила одна в старой квартире и ее быт скрашивали иногородние студентки, которым она давала крышу, и Изабелла Юрьева жаловалась: «Воруют, берут последнее, а куда мне деваться?»

О красавице певице до конца своих дней помнили влюбленные в нее ухажеры, поклонники ее непревзойденного дара, которые повторяли перед аудиторией знаменитейшие романсы Изабеллы Юрьевой: «Только раз бывают в жизни встречи», «Саша», «Счастливая ночь», любители цыганского романса. А вот чиновники всегда оставались Иванами, не помнящими родства. Когда перед 100-летием певицы я хотел встретиться с нею, то ни в одном культурном ведомстве Москвы не могли найти ее телефона. Ее имя не числилось даже в картотеках Министерства культуры. Но в сердцах миллионов «рядовых» поклонников ее творчества она останется навсегда. Подвиг ее жизни и таланта — в золотых скрижалях русской культуры.

2005

«РОДИНУ НАМ ДАЕТ БОГ»

Галина Вишневская там и здесь

Один из престижных районов Парижа. Улица Жоржа Манделл. Высокая металлическая ограда, за которой обитают миллионеры, банкиры, знаменитости. Ворота в дом, где на втором этаже живут Галина Вишневская и Мстислав Ростропович, распахнуты настежь. Ни замков, ни звонков, ни псов на цепи. Консьержки я тоже не обнаружил. «Смелые, однако, люди живут здесь», — подумал я.

— Это Левицкий — «Екатерина Вторая». Это Елизавета, очень известный портрет, может быть, рисовал Антропов. Но под вопросом. Это Петр I Моора, царь позировал художнику. Представляете? Ведь монархов чаще всего рисовали по памяти. Это портрет государя Николая II работы Серова, жаль, что руки как бы не дописаны, но в этой незавершенности своя прелесть. А этот фарфор императорского завода, редкий, в особенности статуэтки. Мебель собиралась по разным странам: Аргентина, США, Англия. В основном на аукционах.

— Какие красивые шторы! — Из Зимнего дворца! Редчайшие! Дорожу ими очень. Раз в три года своими руками стираю, никому не доверяю эту прелесть. Там, наверху, Репин. Это Иванов — этюды к «Явлению Христа народу». Правда, потрясающие?! Это Боровиковский, женский портрет, рядом мадам Бестужева. А это, взгляните, Алексеев. Ну, Венецианова вы, конечно, узнали. Это…

Это ее русский дом, здесь все из России. Когда Брежнев лишил гражданства знаменитых музыкантов, они стали искать постоянный приют. До этого ничего не покупали, жилье снимали.

— А это «палех» заказной?

— Да, сделано еще в России. Подарок Славы. Я — в разных ролях. Художнику дали мои фотографии, имени моего не сказали, чтобы не портить ему карьеры. Как нас тогда называли в газетах: «идейные перерожденцы», антисоветчики, предатели родины?.. О лишении нас гражданства мы узнали в Париже, сидя у телевизора. Шаляпина, кстати, о подобной новости предварительно известили.

Чувство, которое я испытала в тот день, это чувство унижения, глубочайшего оскорбления человеческого достоинства. Люди, стоявшие тогда у власти, позволившие себе так поступить с нами, были просто аморальны, ничтожны, нравственно ущербны. Родину дает нам Бог, мы принадлежим к русской культуре, мы русские люди по крови, по традициям, истории. Мы принадлежим народу, так же, как народ принадлежит нам. Отнять все это или подарить — просто невозможно. Но вы знаете, я не испытала ощущения, что у меня отняли родину. Это ощущение не пришло ко мне и позднее. Но вот то, что меня человечески унизили, это незабываемо, непростительно. Поэтому поехать в Россию после того, как тебя вытолкнули из дома, да еще и плюнули вслед, и с большим удовольствием не однажды плевали, я не считаю для себя возможным.

Но, знаете, моя душа во мне. Свой народ я люблю, никогда от него не отрекалась и не отрекусь. Несмотря на то, что со мной так подло поступили, я была русская, русской и останусь. Да я и не хочу быть другой, я горжусь тем, что принадлежу к великому народу, с этим чувством жила, с этим чувством и буду жить столько, сколько угодно Богу…

Мне захотелось встретиться с Галиной Павловной Вишневской после того, как уже в Париже я прочитал ее книгу «Галина. История жизни». Начал читать и всю ночь напролет не сомкнул глаз, не мог отложить ее в сторону. Эта книга — одно из самых впечатляющих свидетельств современника о нашем времени. Рассказанная просто, безыскусно, искренне, честно, история жизни и творчества выдающейся певицы современности потрясает. Прочитав книгу, я пришел к Галине Вишневской уже не только как к великой актрисе, а как к человеку уникальной трагической судьбы…

— Мне давно хотелось рассказать о том, что произошло со мной, о моей жизни. И вдруг как-то разом, было это году в восьмидесятом, стали все говорить: «Ты должна написать книгу. В твоей жизни столько интересного!» И я решилась: найду-ка я человека, который написал бы книгу за меня. От моего имени. Мне и в голову не приходило, что сама смогу это сделать. Я писем-то писать не терпела. Договорилась с одной эмигранткой. Но когда она сделала первые страницы, где каждая фраза, сказанная как-то не так, не по-моему, меня безумно раздражала, мы обе поняли, что у нас ничего из совместной работы не получится. Но что же делать с наговоренным уже материалом? Я сидела перед пустым белым листом бумаги и думала. С чего начинать? Как начинать? Ручка словно обжигала. Несколько дней просидела как в забытьи, прежде чем вывела первые строчки. О самом начале: «Яркий солнечный день… Я бегу по зеленому изумрудному лугу — мне неполных четыре года — и с размаха вслед за мальчишками прыгаю с крутого берега в речку… В памяти навсегда остался мутно-зеленый цвет воды, я стою на дне, сжимая и разжимая ладошки вытянутых на поверхность рук, вероятно, чтобы ухватиться за что-то… Мои руки увидели с берега взрослые и вытащили меня. Я, наверное, не успела испугаться, но помню, что отлупила меня мать как следует. А я ревела и не понимала, почему меня ругают, а мальчишек — нет. Почему им можно нырять, а мне нельзя? Как это так — я не умею плавать? Раз они умеют — значит, и я умею! Вероятно, тогда я впервые пыталась отстаивать свое человеческое достоинство и право на свободу действий… И пошло, и пошло… Первой читательницей стала Таня Максимова, моя подруга, жена писателя Владимира Максимова. Она залпом прочитала от руки написанные страницы. «Только не останавливайся, пиши!» — сказала она уверенно. «А потом, — спрашиваю, — что делать будем?» — «А потом возьмешь машинистку, она тебе все перепечатает, ты пройдешься по тексту и многое увидишь по-другому». Слава о моих литературных опытах еще не знал. Таня не сдержала слова и показала написанное своему мужу. Я сгорала от стыда. И вдруг Владимир Емельянович, прославленный писатель, редактор журнала «Континент», прочитавший горы рукописей, мне звонит: «Начал читать и не мог оторваться…» Эти слова были мне подарком и поддержкой. Так родилась книга.

Книга Галины Вишневской впервые вышла в Америке на английском языке в 1984 году. Потом сразу же в Англии и во Франции. Четвертое издание вышло по-русски. Сейчас книгу перевели на пятнадцать языков. Она получила несколько литературных премий. Стала бестселлером.

— Книгу я писала не для советского читателя. Мне и в голову не приходило, что при моей жизни она будет опубликована в России. Поэтому я писала с расчетом, и это чувствуется в книге, на западного читателя. И если «Галину…» будут издавать в России, то переделывать ее я не буду, пусть все остается так, как было. Я не хочу подделывать ее под советского читателя.

Когда писала, держала себя в узде. Вы думаете, я обо всем написала? Нет, далеко не обо всем. Я пришла в театр в 1952 году, кто был перед нами? Козловский, Лемешев, Максакова, Давыдова, Шпиллер, Ханаев, Пирогов, Рейзен, Михайлов… Боже мой, кого там только не было! Мы, молодые, от них многое взяли, и прежде всего честное отношение к искусству.

Когда же нас постепенно стали гнуть, как меня, кто-то уволился, кто-то уехал, кто-то на пенсию ушел. Вот я здесь и оказалась. Театр обезглавлен, убрали режиссера, Бориса Покровского, просто выжили его из театра. А кто его выжил? Да середняк воинствующий. Выжить такого режиссера, уникальную личность, единственную сегодня в мировом оперном искусстве!.. Выставили. Я не знаю такого, как Покровский, и чтобы так с ним рассчитаться и как ненужного отбросить от театра?! Вот вам и результат! Что еще нужно? Рождественский не работает, в таких условиях такому большому артисту, как он, работать невозможно. Светланов? Тоже не могут наладить с ним отношения. Вероятно, создают условия такие. Я пишу о Светланове в своей книге, мы начинали вместе. Были у него разные периоды. Большой мастер с богатейшим жизненным опытом, он мог бы принести огромную пользу театру. Ростропович? Вот такие люди могут спасти искусство, без них ничего не получится: на пустом месте плоды не растут.

— Какой, по-вашему, театральный коллектив является сегодня ведущим в мире?

— Коллектива я не вижу. Нигде. Разница лишь в подборе солистов, где-то более удачный подбор, где-то менее удачный. Где-то звезд больше, где-то меньше. Кстати, звезды не всегда ярко блестят. Вы, наверное, это тоже понимаете? Так вот, театра-ансамбля я не вижу. Не знаю такого. В том смысле, в каком мы понимали в свое время ансамбль. Как мы понимали ансамбль Большого театра? В слиянии, в порыве… Сегодня нет выдающихся солистов-личностей. Голоса есть, но личностей единицы.

— Вы тесно общаетесь с мировой культурой. Какие имена, по-вашему, символизируют уровень нынешнего музыкального искусства?

— По-настоящему крупных — не так уж много. Певцы Доминго, Паваротти, дирижеры Джулини, Караян, недавно, к сожалению, умерший… Знаете, если же сравнивать советское искусство, то условный мировой стандарт значительно выше. Даже сам стандарт, он другого уровня, чем в Большом театре, где нет больших личностей.

А вообще мне кажется, что мир сейчас переживает не то чтобы застой в искусстве, и особенно в оперном искусстве, нет, но все как будто ждут каких-то внутренних потрясений. Что-то должно произойти, чтобы все сдвинулось.

Здесь, на Западе, у искусства совсем иные возможности. Хотя бы потому, что артисты могут зарабатывать большие деньги, они свободны во всем. И они знают: пока молод, надо зарабатывать себе на жизнь.

— То есть здесь умеют ценить талант?

— Да, конечно, о чем речь? Проработав пятнадцать — двадцать лет, артист обеспечивает себя, свою семью, детей на все дальнейшее время. Выдающемуся артисту не до ансамбля, ибо все вертится вокруг него.

У нас — другое дело: денег не платят, бытовые условия артистов ужасные, многие — на грани нищеты. Я еще сама помню, что высшая ставка в Большом театре была 550 рублей. Это за норму: шесть спектаклей. Но норму мы не пели, мы считали, что платят нам несоразмерно нашему труду. Несправедливо. Певица второго и третьего плана получала 300 рублей, а примадонна 550 рублей. Я пою, допустим, Аиду, а она поет Жрицу в «Аиде». Я тащу весь спектакль на себе, она выходит — три минуты поет, а разница в зарплате 50 процентов. Это раздражало, возмущало. Артисты не хотят работать. Особенно первые, особенно «первачи». Когда они имеют положение, известность, они могут на сторону куда-то поехать зарабатывать. А молодой еще тянется, поэтому «первач» поет один спектакль в месяц, а молодой, которому хочется как можно чаще выходить на сцену, доходит до потолка и перестает петь. Ведь как случилось с Атлантовым?.. Мне сказали, что он ушел из театра. В мое время так нельзя было. А если можно было, еще тогда бы все разбежались.

— А раньше могла у вас возникнуть мысль навсегда уехать?

— Из России? Никогда.

— Значит, все решили обстоятельства?

— Абсолютно. В одну секунду все было решено. Слава пришел и говорит: «Пиши заявление, уезжаем отсюда на два года, пусть забудут, что мы существуем».

— Мне приходилось слышать такое суждение: Галина Павловна Вишневская во всем давит на Ростроповича и все, дескать, от нее зависит. Это правда, что вы настояли на отъезде?

— Да, это я настояла на отъезде, он бы никогда не уехал, его бы сгноили…

— У Мстислава Леопольдовича другой характер…

— Другой, другой… Вот и сейчас он решает в феврале поехать с оркестром в Москву и Ленинград, его попросили. Я считаю, что он не должен ехать, это оскорбительно для такого артиста ехать вот так. Как будто ничего и не произошло.

— Гражданство, насколько мне известно, вам не вернули?

— Нет. Ну хоть бы сказали: «Извините, так случилось. Был у нас такой маразматик Брежнев, который подписал указ о вашем отъезде». Так нет, ни словечка не говорят. Пусть Ростропович едет, а я не поеду.

— А какое у вас гражданство?

— Никакого. Мы — люди мира. Мы без гражданства.

— И как долго можно жить без гражданства?

— А сколько хочешь. Плати налоги — и все. Вот мы и платим налоги в каждой стране отдельно. Где играем, там и платим.

— Что бы вы, Галина Павловна, отсюда, из Парижа, прожив на Западе много лет, сказали сегодня о русской женщине? О ее судьбе, положении в обществе?

Моя собеседница горько рассмеялась.

— Русская женщина — выносливая лошадь. Ни одна женщина в мире не согласилась бы так жить, как живут наши русские женщины. Бесконечное терпение и выносливость, тащить на себе все и при этом, если надо, все забывать, все прощать. Вот что такое русская женщина! Я иногда смотрю телевидение Москвы и Ленинграда. Боже мой, какие они измученные, издерганные, кровью сердце обливается. Как же можно так довести женщину?! Мужчины, черт возьми, и вы за это ответственны, что ваши женщины в таком виде пребывают! Самая тяжелая работа — на женщинах, самая грязная — на женщинах. Семья, эти чудовищные очереди! Как бедных русских женщин на все хватает! Диву даешься — почему они еще живы? А виноваты мужчины! Прежде всего.

— А что такое женщина здесь, на Западе?

— Здесь? Знаете, как они качают свои права, как боятся их мужчины! Посмотрите на улицах. Дело не только в тряпках, как одета женщина, нет, глаза другие, походка другая, какая уверенность! Особенно в Америке, там женщина — огромная сила.

— Что нужно сделать, чтобы наша женщина стала иной, чтобы она действительно почувствовала себя женщиной?

— Дать ей жить! Да вы что, Феликс, не знаете, что нужно сделать, чтобы ваша жена была счастливой? Знаете! Так вот, это надо всем. Дайте ей свободу, отнимите у нее унижение стоять в очередях. Когда сюда переезжают женщины из СССР, они не знают, куда девать время. В магазин зашла, потратив полчаса, принесла все и приготовила обед за несколько минут. В ее распоряжении всякие домашние машины, агрегаты. У нас же вся жизнь тупая, все в беготне, в доставаловке. В Большом театре я, кстати, никогда не пользовалась никакими привилегиями, принципиально не пользовалась, никогда не ходила с черного хода в Елисеевский магазин, где артисты под праздник концерты всегда дают. У меня домработница сейчас гостит, приехала на два месяца из Москвы, я ей на полгода визу сделала. Галина Павловна, говорит, что делать, как жить будем дальше? Когда она пошла в парижские магазины, с ней была истерика. До сих пор опомниться не может, ведь вся ее жизнь прошла в очередях. Это же ужас! За что русский человек должен так страдать, во имя чего, какая у него цель?!

— Любопытно, а каковы были ваши первые заграничные впечатления?

— Они связаны с гастролями в Праге. У меня там начался роман с Ростроповичем, я вообще ничего не видела — через четыре дня мы поженились. А в 1958 году выехала в Англию, в 1960-м — в Америку… Но знаете, какая вещь, на меня Запад не производил такого сумасшедшего впечатления. Может быть, потому что я, артистка, осознавала ответственность встречи с публикой и мне было ни до чего. Я никогда не собиралась уезжать из Советского Союза. Я вся была в работе, здесь был мой театр, он давал мне жизнь.

— Лучшая пора вашей жизни, Галина Павловна? Я не ошибусь, если…

— Не ошибетесь. Конечно, Большой театр…

— А в этой лучшей поре кто вам особенно дорог?

— Если не брать моего мужа, с которым мы прожили тридцать пять лет, это Мелик-Пашаев и Покровский. Именно они — в самых счастливых годах моей работы. Я помню всегда это и чту.

— Вы многого достигли, вы признаны лучшей певицей мира, а жалеете ли о чем-нибудь, что не сделали?

— Безусловно! Я многого не сделала. Даже в Большом театре. Репертуар из года в год — один тот же. Невозможно было пробить новую оперу, а как я мечтала спеть Медею, что-то Керубини, оперу Верди… Да многое…

— А здесь, на Западе, вы не осуществили свои мечты?

— А что здесь? Я ведь сюда приехала, проработав на сцене Большого театра тридцать лет. Включаться в новую упряжку и работать с такой отдачей, как требуют здесь, очень трудно. Я спела на Эдинбургском фестивале в «Макбете» Верди новую для меня роль. Было десять спектаклей. С удовольствием работала.

Но вдруг поняла, почувствовала, что работать такую партию в десяти спектаклях в месяц я уже не имею права. Я и не привыкла работать так много в театре. В Большом такую партию я пела бы раз в месяц, раз в месяц в «Евгении Онегине» и еще спела бы в «Тоске». Это нормально — я бы выдержала. Но десять спектаклей «Макбета»?! Я поняла, что это очень опасно.

Я сделала здесь очень интересные записи. Полную запись «Екатерины Измайловой» в первой редакции Шостаковича. Записала пластинку-альбом:

Глинка, Даргомыжский, Мусоргский, Бородин, Чайковский — всего сорок пять романсов. Да вообще много всего.

Последняя моя запись двухлетней давности «Война и мир» Прокофьева, в первой ее редакции. В свое время это было рассчитано на два вечера. Записала «Бориса Годунова», будет еще и фильм. За «Войну и мир» получила Гран-при, что наполнило меня гордостью, потому что я записала эту вещь через тринадцать лет после первой пластинки. Первый раз с Мелик-Пашаевым в 1958-м, тогда меня удостоили Гран-при. И вот через тридцать лет снова Гран-при. Я была счастлива! Сейчас я пою меньше, это нормально, сорок пять лет на профессиональной сцене — срок большой. И в будущем буду что-нибудь делать. Но уже так, спокойно. Пора себя и пощадить.

— Что пишут о вас на Западе?

— Пресса прекрасная. Грех жаловаться.

— Какая-нибудь книга о вас написана?

— Нет, книги нет.

— Что вы можете сказать в сравнительном смысле о западной культуре и нашей, русской?

— Вы знаете, это разные качества. Общая культура на Западе выше, а не специальное искусство. Россия столько лет была закрытой, а люди должны пользоваться цивилизацией, видеть, что сотворил человек не только в своей стране. Для артиста это необходимо в первую очередь. Прежде чем прийти в театр, артист уже должен много знать. Должен быть культурным. У нас же этого нет.

— А что вы вообще думаете о семидесяти двух годах, прожитых вашей родиной после революции?

— Вы знаете, я не настолько политически грамотна, чтобы делать какие-то выводы. Но одно могу вам сказать, прожив там сорок семь лет и зная систему, — не то, что хотел Ленин, не то, о чем мечтали большевики, а то, что получилось, — я считаю большим несчастьем, что прожила в такой стране. У меня нет больших надежд на то, что у вас возможны действительно большие перемены. Перемены внутри власти. Я убеждена: для того, чтобы произошли действительно радикальные большие изменения, нужна вторая партия. Изменения сейчас мне кажутся невозможными, вы трогаете одну ниточку, она тянет за собой такие страшные проблемы, что аппарат не может не сопротивляться. А это миллионы номенклатуры, да еще миллионы жен и детей номенклатуры… Конечно, гласность — невиданная вещь, но благодарить статистику за открытое признание того, что в стране угроблены десятки миллионов людей до войны, и падать благодарственно в ноги за то, что это открыли? Так что ли? Ведь мы хотим чего-то другого взамен этого. Покаяния всенародного! Хватит Сталина в гробу трясти. Почему бы Коммунистической партии, которая у власти семьдесят два года, не принести покаяния перед всем народом. Цари выходили на народ, кланялись: простите, люди добрые… Народ русский прощает, Бог велит нам прощать даже своих врагов. И народ простит. И это будет очищением души народа и правительства. Хватит врать друг другу. Валить все то на Бухарина, то на Сталина, то Бухарин хороший, то Троцкий хороший. Да они мертвецы, а вы попробуйте с живыми людьми разобраться, виновными во многих преступлениях. Ведь их еще много. Так и с эмигрантами: как только закрыл глаза, ушел в иной мир, начинаются восхваления. Фимиам без меры, без такта. А почему с живыми-то не разговаривали?! Или ждут, пока мы все помрем здесь? Прах Шаляпина перетащили, чего его таскать-то было?! Жену, кстати, в могиле оставили, забросили. Это же безнравственно, это чудовищно.

Сначала угробят людей таких, как Тарковский, к примеру, а потом: великий, не отдадим. Вспоминаю, как он страдал, что его сына не выпускали. Ведь мы дружили с ним близко. Как он умолял, требовал, просил, что только ни делал, но мальчика к нему не выпускали. Я сама видела, как во время телевизионного интервью он просто заплакал. И обратился к людям: «Помогите увидеть сына. Если я его не увижу, я умру». Я уверена, что переживания, связанные с той ситуацией, в которой он оказался, в конечном итоге привели его к смерти. А теперь — публикации, статьи, книги. Даже товарищ Ермаш написал огромную статью в «Советской культуре». Вы знаете, как только умер Тарковский, буквально через два часа позвонили из посольства, это рассказывала мне его жена Лариса, и предложили самолет, деньги, чтобы устроить Тарковскому всенародные похороны. Это с него, с мертвого, сдирают славу, как с мертвых солдат на поле боя сапоги. И так не только с Тарковским поступают. Как будто специально ждут смерти.

— Такие невеселые мысли пришли к вам именно здесь?

— Да, здесь.

— Когда вы увидели эту жизнь?

— Нет, не когда увидела, а когда пожила здесь пятнадцать лет. У людей в Советском Союзе мозги забиты ненужным каким-то хламом, они не успевают даже мыслить, потому что вся энергия уходит на какую-то возню: все чего-то надо достать, достучаться до какого-то чиновника, разобраться с доносом на тебя, и в этом ты копошишься. И жизнь уходит. Скажите, ну разве это не так?

Когда же я оказалась здесь, вдруг такая суета спала, исчезла, растворилась, и я стала другим человеком. Повторяюсь, я с ужасом смотрю на то, что происходит в стране, точнее, на то, как живут там люди. Довести такую страну до состояния, чтобы не было мыла?! В мирное время. Мне рассказывала одна артистка из Ленинграда, что в школах вши появились. Я неделю спать не могла после ее рассказа. И это в Ленинграде?! Да, наверное, не только там. Почему же такое происходит? Бедный Горбачев! Какое наследство ему досталось. И что с этим можно сделать?

— А какое в вас сейчас чувство: боль, злость, сострадание?

— Никакой злости. Боль, я страдаю за этих людей, за детей, за несчастных женщин. И как же можно не страдать?!

— У вас родственники в СССР остались?

— Нет.

— Кто, по-вашему, олицетворяет сопротивление режиму, сталинскому ли, брежневскому, у нас в стране?

— Таких — единицы, их все знают. Солженицын, который грудью, танком шел, хоть дави его, он будет стоять на месте и отстаивать свое. Тарковский, естественно, Пастернак, Ахматова, столько лет страдавшая, но оставшаяся гордой, непреклонной.

— Замечательные стихи посвятила вам Анна Ахматова: «Женский голос, как ветер несется…»

— Но я с ней не была знакома. Стихотворение это она написала под впечатлением моего исполнения «Бразильской бахианы» 19 декабря 1961 года.

— А как вы узнали о том, что великая Ахматова посвятила вам стихи?

— Узнала только после ее смерти. Стихи она написала в больнице, мое пение слушала по радио.

— Вы видитесь с Солженицыным?

— С Солженицыным я не часто встречаюсь, он с семьей живет в Вермонте, в стороне от наших дорог. Последний раз я его видела, когда закончила книгу. Перед сдачей в издательство попросила прочесть. Ужасно при этом волновалась. Ждала приговора, оценки, совета — не знаю чего. И вот приходит от него письмо: книга понравилась. Самое ценное в ней, пишет Александр Исаевич, это «искренность и интонация голоса… Я читаю вашу книгу и слышу ваш голос». Для меня оценка Солженицына очень дорога. Последний раз я встречалась с ним шесть лет назад. Хотя по телефону говорим регулярно. У нас с ним хорошие отношения. Его сын Игнат живет в Лондоне, ему исполнилось семнадцать лет, очень талантливый, Слава с ним иногда занимается, Игнат — настоящий пианист. Это радует.

— Как возникла идея приютить на даче Солженицына?

— Муж сказал мне: «Александру Исаевичу надо помочь». Дом стоял свободный, в нем Солженицын и поселился с семьей. Потом остряки шутили, что у нас на даче сторож живет — Нобелевский лауреат. Жил он у нас на даче четыре с половиной года. Там и двое детей его родились…

— Галина Павловна, а ваш знаменитый муж не пишет книгу?

— Нет, ему некогда. И я считаю это преступлением, что он не пишет. Ведь он один из немногих, в России — Рихтер, скажем, а здесь — Ростропович из тех, которые знали Прокофьева. С Сергеем Сергеевичем он дружил еще с юности. О Шостаковиче обязан написать! Ведь до сих пор о Шостаковиче книги нет.

— А книга Соломона Волкова?

— Волков? Вы знаете, эта книга до неприличия искажает облик великого, величайшего композитора XX века. Как же не стыдно было Волкову издавать такое?! Это же собрание анекдотов, вложенное в уста великого человека, — безобразие! Анекдоты, о которых знала вся Москва. Особенно круг музыкальный. Мы все их слышали. Это нечестно. Деньги все-таки пахнут.

— Что вы думаете о судьбе его сына Максима Шостаковича? У нас о нем разное говорят, что он уехал, дескать, за отцовскими деньгами…

— Ну что вы! Он и в России был богатым человеком. Какой длинный рубль? Сын Шостаковича получал огромные авторские. Среди интеллигенции России он был одним из самых богатых людей. Уехал он совсем по другим причинам.

— Даете ли вы благотворительные концерты?

— Я — нет, а Слава довольно часто. В пользу больных, в пользу детей, стариков, в защиту животных. По всему миру он дает в год порядка двадцати бесплатных концертов.

— Вы знакомы со здешними звездами? С Брижит Бардо, например, с Мариной Влади?

— Бардо? Я ее не знаю, а Марина Влади как раз вчера была у нас дома.

— А политические деятели входят в круг ваших знакомых?

— Конечно, мы много раз бывали в Белом доме, общались с Рейганом, Картером, а с Бушем знакомы с той поры, когда он был еще вице-президентом.

— В Париже вы живете постоянно?

— Нет, мы не живем на одном месте, в Париже это любимая моя квартира. Есть у нас квартира в Нью-Йорке, в Вашингтоне, в Лозанне, в Англии…

— Каково расписание вашей жизни на ближайшее время?

— Отсюда мы летим в Швецию, приглашены на церемонию вручения Нобелевских премий, оттуда в Голландию, потом будем в Лондоне, вернемся сюда на два дня и уедем в Лозанну, там встретим Новый год и 8 января будем в Вашингтоне — там оркестр у Славы. В феврале или в конце января едем в Японию. У Ростроповича — турне, я поеду вместе с ним. Из Токио он поедет в Москву, а я полечу в Париж.

— Как жаль, что не в Москву…

— Нет, не могу ехать, это выше моих сил. Мне стыдно, что русские люди так со мной поступили.

— Вы довольны своими детьми?

— Да, у нас два внука, Иван и Сергей, шести и трех лет. Это дети моей младшей дочери. А старшая дочь сейчас не замужем, живет в Нью-Йорке, она виолончелистка, преподает в высшей музыкальной школе.

— Как вы относитесь к Алле Пугачевой?

— Никогда ее не слышала, никогда. Ни в России, ни здесь. Так что извините за такое упущение.

— Какое качество в человеке вы цените больше всего?

— Честность. Моя бабушка учила меня двум заповедям: не врать и не воровать.

— Вы знаете, я сейчас подумал, что вашей книгой «Галина…» вы как бы выговорились, и вам стало легче. Не так ли?

— Абсолютно верно. У меня была потребность рассказать о наболевшем, о своей сложной и нелегкой жизни. Я должна была это сделать. И это помогло мне жить дальше.

1989

С Галиной Вишневской я разговаривал в начале октября 1989 года. «Вы первый из советских журналистов, кому я даю интервью», — сказала она тогда. С той поры многое изменилось. Двум выдающимся музыкантам нашего времени вернули гражданство. Справедливость, как говорится, восторжествовала. Галина Вишневская и Мстислав Ростропович приехали на родину. На родину, «которую нам дает Бог». На родину, которую никто не может отнять. 1992

ГРУЗИНСКИЙ СОЛОВЕЙ СТАЛ СОЛОВЬЕМ МОСКОВСКИМ. ТАМАРА ГВЕРДЦИТЕЛИ

С детских лет девочку Тамрико, родившуюся на свет в тбилисской семье, считали музыкальным чудом, феноменом. Ее мама вспоминала потом, что она была обычным шаловливым ребенком, как и все, любила сладкое и прятала под подушку конфеты «Мишка на Севере». Необычным было лишь то, что Тамрико начала петь раньше, чем говорить. Ее дебют на телевидении состоялся в три года — в прямой трансляции вместе с двухлетним братишкой она исполнила популярную тогда песенку «Топ, топ, топает малыш…» Детям аккомпанировала мама, музыкант. Все взрослые чувствовали, что девочка станет настоящей звездой, ее талант был налицо: профессионально складывая ручки, она так громко и со страстью выводила песню, что на детской шейке напрягались жилки. Природа одарила ее красивым, сильным, вибрирующим голосом. А в четыре года она сама стала подбирать мелодии на фортепиано. Мне мешали только мои пальцы, поэтому я «все лишние» зажимала в кулачок, и вначале играла только одним пальцем.

Сегодня Тамара Гвердцители известна всему миру И миру не важно, что она — народная артистка Грузии, ведь нет званий: народная артистка Великобритании или Соединенных Штатов Америки, ее голос, как чудо, воспринимали меломаны многих стран мира. На свою родину в Грузию она привозила творческие трофеи как лауреат многих международных конкурсов. Пять лет Гвердцители работала и пела в Париже, жила в Америке, много раз выступала в Канаде и Израиле. Она считает себя грузинкой, когда-то прописанной в Советском Союзе, а ныне гражданкой мира.

— Нынче, Тамара, ваша жизнь разложена по гастролям, концертам, творческим дорогам, вы меняете столицу на столицу и ваша жизнь — сплошные перелеты, переезды. У вас миллионы поклонников, вам завидуют, вас ревнуют. Но мне кажется, что на ваших хрупких плечах лежит исключительная судьба, ведь вы «вундеркинд», а судьбы талантливых детей часто бывают трагичными. Слава богу, что ваш талант вас не «задавил». Вы несете его легко и с достоинством. И впереди, как мне кажется, вас уже ничего не страшит.

— Да, конечно, я слишком рано начала петь, и, возможно по желанию взрослых, слишком рано выступила перед слушателями на сцене и на экране. Я с детства почувствовала, что музыка это большая ответственность. Меня держит на этой земле неистребимая причастность к музыке. И если бы меня спросили, с чем бы я не могла расстаться в этой жизни, я бы, наверное, ответила, что, конечно, с папой и мамой, с сыном, с близкими мне людьми, и, конечно же, с музыкой. Она переполняет меня, я и впрямь иногда не знаю, что мне с ней «делать». Но без музыки наша жизнь была бы далеко не полной. После вас, журналистов, писателей, остаются статьи, книги. А после нас, музыкантов, остаются диски, пластинки, записи, хотя и они в полной мере не могут передать всех ощущений и состояний, которыми живет музыкант.

— Тамара, мне кажется, что вы как никто другой почувствовали, что такое слава. Помните, у Ахматовой про Пушкина: «Кто знает, что такое слава? Какой ценой купил он право, возможность или благодать над всем так дерзко и лукаво шутить, таинственно молчать и ногу ножкой называть?..»

— О восприятии славы столько написано и говорено. И такие при этом называются имена, что, ей богу, стесняюсь говорить о какой-то своей славе. Я только понимаю, что слава, известность — это профессиональный талант, это ремесло, которое не даст художнику погибнуть. Свое физическое состояние я ощущаю как постоянный труд, движение, энергию, поиск, сомнение, страсть. Мне некогда было заниматься ничем, даже болеть, кроме музыки. И в состоянии постоянного творческого напряжения я получала какие-то награды и звания, которые, возможно, и важны, но я старалась и их не замечать. Это я говорю о личном, но время меняет наше восприятие всего, чем мы живем.

Сегодня и музыка стала предметом шоу-бизнеса. Поэтому я растеряна, ведь шоу-бизнес это далеко не всегда серьезно и ответственно. Мои педагоги считали, что у меня серьезное классическое будущее, во многом они оказались правы, но нынче бывают моменты, когда я мучаюсь, выступая на сцене вслед за каким-нибудь безголосым певцом.

— Звучит банально, но ведь известно, что бездари не мучаются, вытягивая из себя мелодию, слово или швыряя краски на холст. Но, слушая вас, мне кажется, что вы и впрямь мучаетесь не от полноты выражения своего естества, своего таланта, а от чего-то нереализованного, того, что вы могли бы показать. Наверное, это и есть стремление к совершенству.

Не совершенство ли — выступать на одной из самых престижных площадок мира, парижском зале «Олимпия»? Как это вам удалось? Ведь до вас, как я знаю, в этом зале мало кто пел из наших.

— Да, это случилось много лет назад, и я оказалась единственной иностранкой, участвующей в концерте зала «Олимпия». Рядом со мной французские песни исполняли французские звезды. Конечно, я страшно волновалась, но все удалось, и тот вечер я теперь вспоминаю как что-то сказочное. Ведь «Олимпия» — это зал великой Эдит Пиаф, где она царствовала и блистала. Мне повезло, я познакомилась с ее другом и самым близким человеком Жоржем Мустаки.

— Удивительно, но этот легендарный мужчина, при огромной разнице в возрасте ставший любовником уже немолодой Пиаф, как раз сейчас приехал в Россию и выступает в Москве.

— Да, я знаю об этом, ведь мы с ним подружились, и он рассказывал мне о своей молодости, о тех счастливых годах, которые он провел рядом с Эдит Пиаф. Это были звездные часы его жизни, и в рассказах Жоржа я будто бы чувствовала аромат той далекой эпохи. Рассказывая о любви к великой певице и женщине, он будто бы молодел на целых сорок лет. Но Жорж красавец и сегодня, он талантливый человек и верный друг.

— По-вашему, Эдит Пиаф трагическая личность?

— Да, конечно, ее судьба драматична, иначе не было бы тех песен, которые она пела. В них была драма ее судьбы, ее любовь к Франции, к простым людям, к любимому человеку.

— После выступления в Париже ведь вас стали в прессе называть «Русская Эдит Пиаф».

— Журналисты и музыкальные критики любят красивые слова, но я стараюсь не замечать этих метафор, ведь дело не в них.

— А как вам Патрисия Каас, которая вроде бы продолжает традиции Эдит Пиаф и Мирей Матье?

— Не совсем так. Эти три певицы во многом отличны друг от друга. Быть может, единственное, что их объединяет, это то, что они из простых семей. Что касается Патрисии Каас, то, когда она появилась и спела у нас в России, она мне очень понравилась, пришлась по вкусу, а сейчас, если честно сказать, ее пение меня меньше согревает, чем раньше.

— Ну вот, мы снова говорим о том, что не просто остаться на высоте, на своем Олимпе.

— И здесь дело, наверное, только в личности. Ведь, как я полагаю, с певицей уровня Каас работает целая армия профессионалов, от продюсеров до визажистов, и они не должны «ронять» своего кумира. Значит, что-то ломается внутри самого художника.

— А разве талант может «сужаться», а личность уменьшаться?

— Наверное, все-таки да. Мы привыкли ждать от наших кумиров, от тех, кого мы любим, новых, как еще недавно твердили, «творческих достижений». Но далеко не все могут бесконечно радовать своих поклонников. Талант — это взрыв, а потом остаются только воспоминания, ностальгия, память. Вот почему Эдит Пиаф или, скажем, наша Клавдия Ивановна Шульженко, я уж не говорю о великих артистках прошлых поколений, таких как Вяльцева, Левицкая, Юрьева, «растянули» себя во времени и достались уже новому веку. Все они были личностями.

— Вам повезло, ведь вы знакомы и дружите с одним из самых ярких современных музыкантов мира Мишелем Леграном. Это радость и счастье проводить часы общения с композитором, которого боготворит вся Франция.

— Что касается Леграна, конечно, это мое большое везение, что я заслужила его внимание. Так вышло, что среди сотен кассет, которые он получает со всего мира, ему особенно пришлись по душе мои записи.

Звезда Мишеля Леграна взошла на музыкальном небосклоне Франции и Европы в шестидесятых годах, когда он получил все высшие титулы и признание миллионов меломанов за музыку к фильму «Шербурские зонтики». Мишель Легран — это живой кумир, под музыку которого влюблялось, целовалось и мечтало о будущем не одно поколение. Но вот музой великого композитора становится мало кому известная во Франции российская певица. Ее выход в черном длинном платье, подчеркивавшем ее стройную фигуру, ее очаровательная улыбка и тончайшая грация, казалось, омолодили Леграна на тридцать лет. Композитор влюбился в красивую женщину и талантливую музыкантшу. Они знакомы уже десять лет, но до сих пор он не может произнести эту сложную грузинскую фамилию — Гвердцители. И при встречах восклицает: «Моя божественная Тамара!»

— Мой агент послал кассету в Париж безо всякой надежды, просто так, на авось. Но Фортуна, видимо, тогда была рядом, и я получила приглашение, трудно вымолвить, работать в Париже. Утренние встречи в студии Леграна, разговоры с ним, прогулки по Парижу, игра с великим композитором на рояли в четыре руки — мы импровизировали под джаз, блюз его знаменитую мелодию — это все как будто из сказки. Потом я пела на сцене, и публика была довольна.

— Да-да, я слышал, что не только публика, но и сам маэстро восклицал: «Запомните это имя — Тамара!»

— Как здесь не оглянуться назад в ту закрытую страну, в которой мы жили и из которой так трудно было вырваться даже в творческую поездку, ведь еще до знакомства с Леграном я пыталась выехать во Францию. Тогда отправкой занимался Госконцерт, и у меня был даже контракт с частной компанией. И каждый раз были слезы и мольбы, чтобы мне сделали визу, чтобы не соврали французам, что я больна и что мадам Гвердцители не хочет ехать во Францию. Так что мой случай с кассетой, дошедшей до Леграна, — это фантастика.

— … Фантастика, ставшая счастливой реальностью. Ну да ладно, «Олимпия », «Карнеги Холл », где вы также блистала совместный концерт с Мишелем Леграном в зале «Украина» в Киеве, подмостки Варшавы, Рима, Торонто… А что у вас с нашим Кремлевским дворцом, куда нынче не рвется только ленивый? Вот и на днях Евгений Евтушенко (хотя он, как известно у не музыкант), но и он собрал полный зал. Осталось только позвать «утонченную» столичную публику на концерт Алены Апиной или «Блестящих »?

— Нет, я не рвусь в Кремлевский дворец. За Евтушенко, которого я уважаю, я рада. Его успех подтверждает, что он грандиозный поэт и человек. Но я как музыкант туда не стремлюсь, хотя у меня есть приглашения от продюсеров, режиссеров, которые говорят: «Пора, Тамара, пора, ведь там все были». А мне как-то не хочется, просто я не совсем себя там вижу. Конечно, можно вместе с оркестром и двумя объединенными смешанными хорами сделать наплыв на публику и выступить, но… я пока обхожусь без Кремлевского дворца. Кстати, там тоже, наверное, запретили вносить в зал мобильные телефоны, как в Концертном зале «Россия», иначе выступать просто невыносимо. Не хочу хаять нашу публику, но по мне знамение времени — мобильные аппараты — пусть остаются в гардеробах.

Мы беседовали с Тамарой Гвердцители в ресторане под названием «Ампир» возле площади Маяковского. Было четыре часа дня, отобедавшие «бизнес-ланчисты» покидали зал. Немного навязчиво играла музыка, Тамара сказала, что вечерами здесь выступает неплохой оркестр. Передо мной сидела красивая сероглазая женщина с роскошными черными волосами, ослепительной искренней улыбкой. Она говорила с неисчезнувшим до конца грузинским акцентом.

— Вы по-прежнему живете между Москвой и Тбилиси? Тбилисская публика вас наверняка ревнует к Москве?

— Так вышло, что по семейным и социальным обстоятельствам я стала гражданкой России и понемногу вжилась в Москву, но Грузия, Тбилиси, конечно же, мой дом родной, который все поймет и простит. Когда я приезжаю на родину, я всегда вижу добрые глаза моих поклонников и поклонниц. Говорить о полных залах и аншлагах мне как-то неловко. Меня они просто вдохновляют и делают счастливой.

Единственное, что сегодня меня раздражает, так это то, что в прошлом году ввели визовый режим. Для меня это был шок, этот режим хуже, чем Берлинская стена, в наших отношениях. И для поездки в Грузию теперь нужна виза.

— Я читал, что трехлетней девочкой вы очень любили сладости, особенно конфеты «Мишка на Севере». Простите за комплименту но по нынешней вашей стати я могу сделать вывод, что вы разлюбили этих самых мишек.

Тамара улыбается и пытается оправдаться:

— Женский вокал — это тяжелая ноша. Мороженое я не ем с восьми лет. Я была в ужасе, когда педагог мне заявил: «Да, другие девочки могут есть мороженое, а ты нет». Это меня убило, но это меня и спасло, потому что «железная» закалка моего голоса произошла до восьми лет. Но и сегодня самое страшное для меня слово «Ангина, ангина, ангина…»

2004

ИРИНА РОДНИНА: «СПОРТ ПОМОГ МНЕ ВЫСТОЯТЬ И ВЫЖИТЬ»

«Железная леди» спорта не сдается превратностям судьбы

— Без всякой лести, Ирина, хочу сказать вам, что я восхищен вами, вашей судьбой, вашими спортивными и жизненными подвигами. По долгу службы я часто общаюсь со звездами, истинными и преходящими, но скажу вам абсолютно искренне: вы самая, самая настоящая звезда XX века. Наш разговор я хочу посвятить памяти моей мамы, которая очень любила смотреть по телевизору ваши выступления.

— Спасибо. У меня регулярно случаются смешные ситуации на эту тему Как-то на приеме ко мне подошли двое молодых красивых мужчин. Я, как любая женщина, встрепенулась при виде таких красавцев, тем более что они были во фраках, а они извещают меня, что их бабушка очень болела за мои успехи. Они меня, конечно, не хотели обидеть, упомянув о моих заслугах в спорте давно прошедших лет.

— Но обидеть вас нелегко. Ведь вас недаром называют «железной леди» фигурного катания.

— Называли. Наверное, потому, что у меня были всегда стабильные результаты. Конечно, были травмы и всякие сложности, я меняла партнеров и тренеров. Но спортивные результаты оставались стабильными. Вот меня и прозвали «железной леди».

— А не потому ли, что, как я слышал, у вас крутой, сложный характер. Ведь понятие «железной леди» пошло от Маргарет Тэтчер, сильного, по-мужски волевого политика Великобритании.

— Я считаю, что у наших российских мужчин комплекс — они боятся сильных женщин. Им больше нравятся слабые женщины и дуры. Наверное, так сложилось исторически — мужчины гибли в войнах, в репрессиях, катастрофах, и женщины, волей-неволей, много брали на себя… Вы знаете, я всегда возмущаюсь, почему, если человек в искусстве, он считается талантливым, одаренным, а в спорте человек достигает успехов только из-за характера. Почему мы боимся сказать о спортсменах — что это люди одаренные? Может быть, потому, что в нашей стране спорт был всегда после погоды. Когда-то в Ленинграде одному известному тренеру хотели присвоить звание Героя Социалистического Труда. Я слышала, что и мне хотели присвоить это звание. Но партия и правительство ответствовали, что спорт — это увлечение, а не профессия. А я считаю, что мой талант был в том, что я любила кататься на льду и всегда хотела побеждать. С пяти лет.

— Совершенно с вами согласен. Спорт — конечно же, это и талант, и трудолюбие. А в фигурном катании это еще и опасно, неверное движение, и спортсмен может стать калекой.

— На днях я слушала Сличенко и Брегвадзе, да простят меня их поклонники, но я подумала, какое счастье, что в спорте нельзя кататься всю жизнь. В этом наше преимущество — спорт удел молодых. Как в поэзии. Поэт — значит молодой.

— Да, Артюр Рембо в восемнадцать лет уже бросил писать стихи и остался гением в мировой поэзии. А в спорте есть гении? Вот вы великая спортсменка? А вы гений?

— Нет, конечно.

— Но Ольгу Корбут считают гениальной гимнасткой… А Шумахер, по-вашему, гений?

— Гений — это очень страшное слово. Гением был Ньютон и те люди, которые что-то кардинально меняют в человечестве… Пусть уж лучше меня называют «железной леди», если это кому-то нравится. Наша советская система и впрямь сделала из меня идола, но в жизни я не такая. Когда я оказалась в Америке, я была для американцев представителем Советского Союза, которым пугали. Меня воспринимали с опаской. Одно дело, когда я там выступала на льду, другое дело, когда я стала с американцами работать, и мне пришлось защищать не только свои достижения в спорте, но и защищать свою страну. Я ведь оказалась одна из немногих тренеров, которых допустили к работе в сборной Америки. Я была первой, кто приехал туда по частному контракту, т. е. опять-таки сама пробивала себе дорогу.

— Оглядывая вашу карьеру, можно сделать выводу что советская система вас и подняла, и сделала из вас идола, но и во многом погубила?

— Не знаю, не знаю. Я не думаю над этим. Потому что я удовлетворена своей судьбой в спорте, я сделала все, что могла. А неудовлетворенных людей много, и их неудовлетворенность делает их больными. Не хочу ни в кого кидать камни, но я как-то встретила Юрия Власова, который, как известно, после поражения на помосте пытался вернуться в спорт, но стал… депутатом. Но мне показалось, что этого великого спортсмена будто прострелили насквозь. Я видела прибитыми Белоусову с Протопоповым. И думаю — не дай Бог это пережить. Да, я имела поражения в жизни, в личной судьбе, но не в спорте. И эти личные утраты мне давались легче, потому что я знала, что спорт меня защитит. И то, что я сделала как спортсменка, уже ничто не перечеркнет.

— Ваши успехи в фигурном катании, пожалуй, уже недостижимы, их невозможно повторить: трехкратное олимпийское чемпионство, десять раз вы были чемпионкой мира и одиннадцать чемпионкой Европы. И здесь я хочу еще раз вернуться к вашему сильному характеру. Простите, Ирина, но все же почему так драматично сложилась ваша личная жизнь?

— Так вот и сложилась. Как сказали мне мои дети, я все время не за тех выходила замуж.

— А «не виновен ли» во всем этот ваш мужской сильный характер?

— Не думаю. Я знаю многих слабых женщин, у которых тоже не сложилась судьба. Наверное, это все-таки разные вещи. Одна моя приятельница, американка, морализаторствовала, что над отношениями с людьми, с мужчинами надо работать. Меня это резануло, я тогда только приехала в Штаты, и мне казалось, таким было наше воспитание, что любовь, чувства — это главное, как бы от нас независящее, и как над этим можно работать? Права ли она или не права, но нас и впрямь не учили работать над чувствами, ну и потом, если честно, я считаю, что во многом виновата сама. Я много делала не так. И за это теперь расплачиваюсь. Например, мне не надо было выходить замуж за Зайцева. Да, конечно, мы были удачливой, красивой парой на льду, но в жизни оказалось все не так. Но у меня есть оправдания, почему я за него вышла. Моя близкая подруга Оксана Пушкина меня раньше не понимала, но потом сама стала сталкиваться в жизни с подобным. С чем? Я помню, когда в восемнадцать лет была уже очень известным человеком и, конечно же, находила время встречаться с молодыми людьми, как-то один из них однажды бросил: «Ой, я теперь расскажу, что встречаюсь с самой Родниной…» И у меня по этому поводу начался комплекс, я стала бояться, что мужчины со мной не потому, что я это я, а потому что я известная женщина. И я стала себя оберегать от этого. Не сразу. Вначале я сделала много ошибок, мне было очень больно. И я стала защищаться. Что касается Зайцева, то мне казалось, что он был вроде бы мне преданным, он прошел со мной всякие сложности в спорте, мне казалось, что он меня любил и был со мной искренним. Но, видно, этого недостаточно, ведь люди бывают счастливы, когда чувства обоюдны. А умом нельзя сделать счастливым брак. Когда мы закончили с Зайцевым совместные выступления, вдруг резко стало ясно — мы с ним разные люди, и нас не объединял даже ребенок.

— Я слышал легенду о том, что когда-то ваш тренер Станислав Жук организовал ваше с Улановым свидание с министром обороны Советского Союза Гречко. Поскольку вы выступали под эгидой ЦСКА. И что этот визит был организован специально: советской власти было бы более приемлемо, если бы вы с Улановым стали мужем и женой. Якобы Гречко хотел «купить» ваш брак ключами от готовенькой квартиры.

— О каких ключах вы говорите? Не совсем так. Да, квартиру, в которой я живу и сегодня, мне действительно подарил министр обороны, но мой партнер Уланов здесь ни при чем. Это случилось в 76-м году, после Олимпийских игр. И с этой квартирой я намучилась, потому что депутатская комиссия меня не пропускала, им казалось, что для одной у меня будет слишком много жилплощади. Ведь в тот момент я не была еще замужем за Зайцевым, который не имел московской прописки и прописаться мог, только женившись на москвичке.

— Какими были ваши гонорары в то время? Чтобы не унижаться, вы наверняка могли вступить в кооператив.

— Какие гонорары, что вы? Фигурное катание было любительским видом спорта. Это сегодня спортсмены зарабатывают хорошие деньги, и не потому, что не стало советской системы и появилась страна Россия, а потому, что фигурное катание стало в мире профессиональным видом спорта. А тогда мы жили на обычные стипендии. Помню, что иностранных журналистов тогда интересовало больше, когда я закончу свою карьеру, а советских — сколько я зарабатываю. Я всегда стеснялась отвечать, что государство обеспечивает меня только стипендией. Один крупный инженер мне как-то, возмущаясь, сказал, что как это он, инженер, получает меньше, чем я. И я совершенно спокойно ему ответила, что инженеров у нас десятки и сотни тысяч. Помню, как один министр меня тоже «укорял», дескать, у меня стипендия, как у него зарплата. А я ему ответила: «Вас меняют, простите, через каждые полгода, а меня пока никто не может сменить. Вот когда снимут — тогда посмотрим». Помню и разговор с Гречко, когда он спросил, сколько мы получаем за чемпионаты мира и какие у нас премиальные за чемпионаты Европы, и после названной мной суммы с ним, бедным, стало плохо. И он сказал: «Мы, деточка, все поменяем». Но, к сожалению, он не успел все поменять, ибо ушел из жизни.

— А сейчас-то фигуристы наверняка богато живут?

— Нет, не совсем так. Хотя деньги они получают нормальные. Но эти деньги нужно ох как зарабатывать. Когда стали платить высокие гонорары, конкуренция резко усилилась и добиваться успехов стало труднее. Почему у нас лучшие спортсмены и тренеры уезжают в Америку? Потому что Америка на сегодня имеет самый лучший рынок фигурного катания.

— Вы не жалеете, что десять лет назад уехали в Соединенные Штаты? А если бы вы не уехали, что бы было с вами здесь?

— Не хочу гадать, если бы, не если бы. Что произошло — не изменишь. Но в тот момент у меня на родине работы не было. Вот вы называете меня великой, но недаром говорят: нет пророков в своем отечестве. Как много раз я в этом убеждалась. Чего стоило и стоит только наше спортивное министерство. А то министерство, в котором я работала после ухода со льда, я называла самым страшным, министерством скоропортящегося продукта, ведь ни одно ведомство не располагало такими «свежими и молодыми продуктами» в лице юных рекордсменов. Как-то один старший тренер мне сказал, что при нем трехкратных олимпийцев больше не будет. Я отвечаю: «Конечно, не будет, потому что это недостижимо». Но он имел в виду другое, чем я, — ведь трехкратный чемпион — это целых двенадцать лет жизни, а за двенадцать лет даже самый неоперившийся молодой человек превращается в личность, им уже не покомандуешь. Он уже знает себе цену. Как-то в то время мне один иностранец сказал по-английски, я тогда еще не знала английский: «Вы так независимы». Что ж, быть может, в моей независимости и мой железный, как вы говорите, характер. Я знала, что я делаю, я безумно любила спорт и шла к цели как никто другой. Через все!

— Я не успел заглянуть в Книгу рекордов Гиннесса, но наверняка в ней есть ваше имя?

— Трижды.

— Не удостаивал ли вас своим вниманием наш дорогой Леонид Ильич?

— Цветы от него вручались. Но рандеву не было. Как известно, Брежнев встречался только с шахматистом Карповым и с боксером Мухаммедом Али, наверное, потому, что шахматы, как тогда считалось, делали определенную политику.

— Ирина, не секрет, что женщины-спортсменки ломают свое здоровье, ведь спорт — опасное занятие…

— А все в жизни опасно. Вы идете по дороге, и на вас падает кирпич, а то и под машину можно угодить. Не бояться же всю жизнь. А я, наверное, чувствовала, на что иду, отдавая всю себя спорту. С детства я была болезненным ребенком, как и многие дети после войны, но мне грех жаловаться, мне помогли добиться успехов и мой характер, и мой тренер Жук, который был сильным человеком. И еще во мне силен инстинкт выживания.

— Как я понимаю, вы сейчас живете меж двух континентов? В России у вас, как мы выяснили, квартира, подаренная министром обороны, а что в Америке?

— У меня там, в Лос-Анджелесе, дочка. И в день, когда Америка была атакована, я вся испереживалась, потому что связь оборвалась. Я связалась со своим бывшим мужем, который живет в Канаде, а он связался с дочкой. И только тогда я немного успокоилась. Кстати, любопытный факт, она учится в одной элитной школе, и в этой школе по методике нет телевизоров (и я считаю это правильно, ибо в ТВ много всякого гадостного), и о трагедии моя дочь узнала значительно позже.

— И вы по-прежнему разрываетесь, живя между двумя домами?

— Да, разрываюсь в самом прямом смысле, мы с мужем делим ребенка, делим имущество, а эти процессы в России и в Америке различны. Конечно, моя жизнь и мое сердце больше здесь, старший сын Саша живет в Москве.

— А сейчас вы замужем?

— Нет. Я философски склоняюсь к тому, что мне, наверное, муж и не нужен. У меня есть работа, я надеюсь осуществить свою горячую мечту о ледовом дворце. Есть определенный достаток, круг друзей — мужа мне не надо. Ведь между людьми могут быть просто замечательные неофициальные отношения… Кстати, нам надо заканчивать, за мной пришла Оксана.

…Мы беседовали в изумительном салоне красоты фирмы «Долорес». Я глянул вниз со второго этажа офиса. Оксана Пушкина махала нам рукой. И я с сожалением попрощался с Ириной Родниной, великой моей современницей, непревзойденной спортсменкой, умным человеком, «железной леди» мирового спорта.

2001

МАРИНЕ ВЛАДИ РОССИЯ БОЛЬШЕ НЕ НУЖНА?

И снова Высоцкий! Очередные даты, мемуарные публикации… И хотя рождаются новые кумиры, интерес к Владимиру Высоцкому не угасает. Друзей Высоцкого разбросало по свету, ушел из жизни его отец Семен Владимирович. Лету не остановишь. По слухам, изменилась и сама Марина Влади. Ее больше не тянет в Россию… Почему?

…Ранним субботним утром четырнадцатого марта 1991 года французская актриса Марина Влади, приехавшая в Ленинград на съемки фильма, проснулась в номере гостиницы оттого, что горло схватили спазмы — она задыхалась. Подняла голову и обомлела: в комнату из-под двери зловеще вползал дым, и гостья мгновенно поняла, что начался пожар. Не растерявшись, она побежала в ванную и под сильной струей холодной воды намочила простыни и полотенца. Заложив ими дверные щели, Марина схватила трубку: «Портье? Портье!» «Наша гостиница горит», — услышала она растерянный голос и всерьез поняла, что надо спасаться. Самой. Она распахнула окно, мигом вскочила на подоконник: площадь перед гостиницей «Ленинград» наполнялась пожарными машинами, люди суетились, кричали, точно в горячечном бреду Марина увидела, что какой-то пожарный пытается развернуть раздвижную лестницу именно в ее сторону До нее доносились крики: «Смотрите, вон она, Марина Влади». Но растянуть спасительную лестницу до подоконника Марины пожарный не смог, что-то заклинило в ее уключинах. И Марина приняла единственно правильное, хотя и смертельно рискованное решение: она должна прыгнуть прямо в люльку лестницы. С высоты седьмого этажа на уровень примерно шестого. Влади старалась не смотреть по сторонам, все вокруг было ужасно, люди выпрыгивали из окон прямо на тротуар. Выбора не оставалось, в ожидании помощи она стояла уже двадцать минут. Точный прыжок на метровую площадку лестницы, которую мертвой хваткой держал молодой человек в каске, спас ей жизнь.

Все вещи известной актрисы сгорели в огне. Погибли и те письма от Владимира Высоцкого, которые она всегда после его смерти возила с собой. В этих письмах он писал о своей любви. Из Ленинграда в Париж Влади улетала с маленькой сумочкой, в которой сиротливо лежали только ключи от машины и квартиры. В руках она сжимала три розы, подаренные друзьями в аэропорту. Больше Марина Влади в Россию не приезжала, но причиной этому стал не страшный пожар в Ленинграде и не испуг, трансформировавшийся в синдром. Она все больше разочаровывалась в том, что происходило на родине ее предков. Впереди был августовский путч, кровавые события осени 93-го года, уход из жизни ее верных друзей, поглощаемая Летой живая память о ее муже, великом современнике, актере и барде Владимире Высоцком. И даже если чрезвычайные обстоятельства заставляли Марину лететь в Москву, то пребывание в отечестве тяготило ее душу и она старалась как можно скорее вернуться во Францию. Где она родилась 10 мая 1938 года. Где она звалась французской актрисой русского происхождения. Где ее знали и любили.

Но ее знали, любили, обожествляли и в России. Наверное, еще горячее и страстнее, чем во Франции. По двум причинам: вся страна, миллионы людей по несколько раз смотрели фильм «Колдунья» — экранизацию повести Александра Куприна «Олеся», в котором юная, сумасшедше соблазнительная шестнадцатилетняя Марина Полякова играла главную роль (1955 год), а через десять-двенадцать лет снова вся страна, миллионы людей узнают, что Владимир Высоцкий, становившийся к тому времени едва ли не самым популярным после Брежнева человеком в Советском Союзе, актер Театра на Таганке, менестрель с гитарой в руках, станет мужем любимой актрисы. На глазах у всей страны рождался миф о полузапретной невыездной любви двух красивых молодых идолов, и им сочувствовали, за них переживали, им желали счастья. Едва ли не первая пара богемной Европы превратилась в нечто культовое, божественное, мистически притягивающее. Всем, конечно же, хотелось, чтобы победила любовь, а не козни КГБ, ограждающие инструкции идеологического отдела ЦК ретивые стражи шереметьевской таможни. Между Парижем и Москвой разворачивалась удивительная сага любви Марины и Володи, за которой с пристрастием следили телефонистки международной связи, почтальоны, друзья и родственники новоявленных Ромео и Джульетты. Мне кажется, что эта советско-французская лав стори еще не нашла ни ихнего Мопассана, ни нашей Дашковой. А зря. Знаменитая книга Влади «Владимир, или Прерванный полет», написанная вскоре после смерти Высоцкого, не говоря уж о множестве бесстрастных синопсисов его жизни и гибели, не вобрала в себя всего драматизма и чувственности отношений двух героев. Ведь даже судьба популярной актрисы, то, что связывало ее с Россией, волнует и завораживает.

Вся жизнь — театр

Дед Марины по линии матери был генералом Белой армии. Он настолько сильно любил театр, что подумывал оставить службу и стать актером. Ее мать происхождением из шведского рода Энвальдов, один из которых приехал в Россию еще при Петре Великом, другим именитым предком актрисы был адмирал Балтийского флота. Прабабушка татарка — дочь муллы. Генетическая закваска страстной и романтической натуры Марины имеет свои генеалогические корни. Этакая татаро-российско-скандинавско-французская гремучая смесь. Как замечено, смешение кровей дает неожиданные результаты: Всевышний будто бы экспериментирует над своей глиной.

В семье пра-Поляковых, бабушки и дедушки, растет двенадцать детей, шесть мальчиков и шесть девочек. Самая старшая и любимая дочь генерала стала матерью Марины. Она обожала танцы, в семье сохранилась фотография, где она вальсирует в Смольном перед царем и царицей. В девятнадцатом году на одном из отчаливших из огненной Одессы пароходов она бежит от большевиков и находит пристанище в Югославии. Двадцатилетняя красавица стала играть в любительском театре.

Отец Марины — Владимир Поляков, летчик Русской армии, в пятнадцатом году поступил добровольцем во французскую армию. Он тоже не чурался муз и с удовольствием окончил консерваторию. Талант певца привел его в Парижскую русскую оперу, коллектив которой собирался гастролировать в Югославии. Так сошлись пути отца и матери будущей актрисы. «Вся моя жизнь, — вспоминает Влади, — это театр. Когда мне было два с половиной года, мои родители и сестра Милица играли маленькие спектакли, в которых меня ставили на стол и я, как могла, пела и плясала… А много позже участвовала в пьесах моего первого мужа Робера Оссеина». Уже взрослым лицедеем Марина искала себя в инсценировках Шекспира, Габриэля Гарсиа Маркеса, Чехова. Театром она занималась вплоть до замужества с Владимиром Высоцким, двенадцатилетний роман с которым и стал ее собственной сценой. За невидимыми (а зачастую и прозрачными) занавесами шло бурное, увлекательное, воистину драматическое действо, достоинства и провалы которого мы разбираем до сих пор. Впрочем, век близится к концу, уходят со сцены его герои, нарождаются новые поколения, которым нужен уже иной театр, и кажется, что личные и творческие судьбы Владимира Высоцкого и Марины Влади стали меньше интересовать. Но это только кажется: история всегда современна, и я уверен, что жизнь и того и другого долго еще будет волновать любителей муз. Ибо в ней так много яркого, искреннего, так много своего времени, так много подлинных чувств и страсти, так много таланта, что наблюдаемая нами и сочиняемая на глазах помидорно-кровавая, кухонно-рыночная сказка семейно-певческих отношений Пугачевой и Киркорова кажется пошлым бутафорским фарсом.

Ей больно видеть нищих детей

С Россией Марину Влади связывает не только Высоцкий. Ее не забывали театральные режиссеры и киносценаристы, она снялась в нескольких наших фильмах. Во Франции лет восемь назад вышел ее роман «Путешествие Сергея Ивановича» на афганскую тему. Эта история о чистом и светлом юноше, который из своей маленькой деревни попадает на войну. Ее приглашают на юбилеи и всяческие премьеры, связанные и с Высоцким, и с ней самой. Говорят, что не так давно, два года назад, она собиралась посетить Москву в связи со своим 60-летием. Ей обещали мировое концертное турне по России, Америке, Израилю. Но Влади, а с ней и других участников поездки «кинул» некий импресарио по фамилии Курцер. Еще одно разочарование, связанное с Россией. В свое время, и когда-то об этом чуть ли не шептались, ее последний муж — известный врач-онколог Леон Шварценберг — пытался вылечить от рака Андрея Тарковского, и последние месяцы жизни великий режиссер прожил в доме Марины. Именно Леон помог сыну Тарковского Андрею, не видевшему дотоле отца целых четыре года, приехать во Францию. Ее поместье в часе езды от Парижа — в местечке Мезон-Лаффит — куплено Мариной в пятнадцать лет на первый большой киногонорар. Правда, недавно Влади продала это поместье. Матери и сестры уже нет в живых, а дети — Петр и Игорь от брака с Оссеином и Владимир от брака с летчиком Жаном Бруйе — не хотят там жить. Один из них вообще уехал далеко от матери — в Америку — и где-то на границе между Парагваем и Бразилией разводит коров. Влади долго сопротивлялась мысли расстаться с домом, с которым много было связано, но жизнь так архаично не может топтаться на месте. Актриса снова связалась с театром, который, конечно же, находится в Париже, и переехала в столицу Франции. Поначалу об этом мало кто знал, все держалось в тайне. Сейчас об этом рассказывает и сама Марина. Докучающие ей русские журналисты с грустью выслушивают и многое другое, о чем вдова Высоцкого и наш общий кумир размышляет также с грустью:

— После ленинградского пожара не было повода приезжать в Петербург и Москву. Прожив несколько дней в Одессе по случаю съемок в фильме, где когда-то мы с Владимиром переживали счастливые дни, я увидела, как рушится этот красивый легендарный город. В местном музее отсыревшие рукописи Пушкина и Блока девчонки-библиотекарши высушивают утюгами. Это немыслимо, на глазах обрывается связь времен. Давно я не видела новых русских фильмов ни Кончаловского, ни Михалкова. Последнее, что я здесь посмотрела, «Такси-блюз…», так себе.

Мне больно смотреть, как нищенствуют люди на улицах. Для меня это крах всего общества. Я не могу смотреть на девчонок и мальчишек, которые занимаются проституцией. Все, против чего я борюсь во Франции, процветает в России.

Марина Влади против всяческих музеев Высоцкого. Единственное, что она хочет, чтобы не искажали память о близком ей человеке, об их взаимоотношениях. Марина бодрится и на вопросы о том, дескать, что Высоцкий потихоньку уходит из памяти, обидевшись, парирует, что это неправда, что он незабываем. К сожалению, Влади не права: последние опросы по части интереса молодежи к кумирам прошлых десятилетий показали, что имя Высоцкого многим не известно. Отношения Влади с родственниками Высоцкого, с его матерью Ниной Максимовной и сыном Никитой, по-прежнему теплыми не назовешь. И все из-за той давней уже правды о Владимире Семеновиче, рассказанной ею в «Прерванном полете…» О том, что кумир миллионов пил, катал рулетку в Лас-Вегасе и Монте-Карло, что он был наркоманом. Все эти игры в чистенького сыночка и папочку сегодня кажутся просто смешными. Нас уже не шокирует ни смерть от СПИДа Рудольфа Нуриева, ни безбрачно-«отказная» дочь Майи Плисецкой, ни «голубизна» знаменитых певцов и политиков, ни духовно-бесшлагбаумные мемуары об Андрее Миронове, Юрии Любимове, Любови Орловой…

А любовь к отеческим гробам? Марина Влади (кстати, эту сценически киношную фамилию она придумала себе в память об отце Владимире) старается ни о чем в жизни не жалеть. Ни об отказе от съемок в многосерийном фильме об Анжелике, который бы сделал ее богатой и еще более популярной; ни о том, что из более чем 80 фильмов, в которых она снималась, лишь десяток достоин серьезного внимания; ни о членстве во французской компартии, в которой она, правда, пробыла лишь три недели; ни об ограбленных дачах под Москвой и под Парижем… Она жалеет лишь о том, что не смогла спасти любимого человека, ибо в этот момент ее не было в Москве. Она уверена, что Высоцкий и сегодня убийственно актуален, что будущие поколения признают в нем своего. И она скупает украденные когда-то свои письма к нему — драгоценные меты чувств к самому дорогому ей человеку. Она не раз говорила о том, что самые счастливые моменты ее жизни связаны с Высоцким. Да, жизни трагичной, но безумно интересной, насыщенной. Владимир много дал этой женщине в понимании России и мира, а она дала ему возможность этот мир увидеть.

Так ставит ли наполовину по крови «басурманка», наполовину русская Марина Влади (Полякова) крест на России? Приедет ли она к нам? И в какой роли, с какой целью, с каким настроем? Неужели Ваганьковское кладбище больше не потревожит нога красавицы-россиянки, колдуньи, приворожившей пол-России своей наивностью, искренностью, мягким, с европейским акцентом голосом и длинными русыми волосами? Неужели и впрямь вслед за Мстиславом Ростроповичем, разочаровавшимся в нашей доморощенной публике, Иосифом Бродским, который так и не успел (или не захотел) хоть на денек посетить родные пенаты, за Рудольфом Нуриевым, ставшим мировой звездой и гордостью Франции, или за многими иными, кто до сих пор сомневается, взглянуть (или не взглянуть) хотя бы одним глазком на бедную свою родину, к нам больше не приедет Марина Влади? Горько, обидно, больно. 2003

ЕЛЕНА ОБРАЗЦОВА: «ВСЕ ЭТИ ФУРШЕТЫ — СMEPТНАЯ МУКА»

Когда последний раз я был в Большом театре? Не припомнить. И не стыдно идти на интервью с самой Еленой Образцовой, оперной суперзвездой, признанной во всем мире певицей, чьего появления ждут элитные сцены, чью ручку целуют короли и президенты, чьей дружбы домогаются небожители? Но когда я торопливо вышагивал вдоль Патриарших прудов, в голову пришла спасительная догадка: «А может быть, Елена Васильевна не читает газет? Тогда мы квиты».

Ветхий подъезд старинного особняка, кодовый замок, гулкая межэтажная тишина. На разговор мне отпущено сорок минут. Маловато, конечно, но ведь я застал певицу перед очередным отъездом в аэропорт после очередного приезда в Москву. Выглядит прима роскошно: улыбка ослепительная, речь торопливо-деловая, манеры одновременно шальной городской девчонки и деревенской хохотуньи, то есть без жеманства, без искусственности, без позы. Сидим на кухне… Мировая богема…

— Ну что вы, какая мировая богема? Я не приемлю пустой светской жизни. И не веду ее. Толчея возле фуршетных столов, в прокуренных коридорах, в суетливой болтовне меня раздражает. Я даже по телевизору не могу этого видеть. Вручение друг другу каких-то там премий, наград, орденов… Трата драгоценного времени, смертная скука.

— А что вы предпочитаете?

— Прогулку по дачному саду, чтение книги на кухне, знакомство с новой музыкой.

— Вы больше любите дачу или город?

— Я городская жительница, но муж больше времени проводит на даче, вот я и разрываюсь.

— Простите, Елена Васильевна, а мужу вас не сменился? Жизнь и впрямь суетливая, за всем и не уследишь.

— Нет, не сменился, люблю своего Жюрайтиса (смеется). Уж полжизни с ним, если не больше. Сейчас он в Египте, улетел с Большим театром (через два месяца после беседы с Еленой Васильевной дирижер Большого театра Альгис Жюрайтис скончался в Москве. — Ф.М. ).

— Как вы познакомились?

— В Большом и познакомились. Он работает в нем уже сорок лет, а я чуть поменьше. Поначалу были партнерами, испытывали симпатии друг к другу. А потом как-то в один день вышло, получилась любовь, стали мужем и женой.

— У вас по нынешним временам богатейший для богемы опыт существования с одним мужем. Любопытно, меняется ли человек за столько лет нелегкой совместной жизни?

— Думается, человек с молодости уже неизменен. Так и Альгис, каким был сложным, тяжелым, быстрым, реактивным, таким и остался. С ним нелегко, но я люблю его по-прежнему — он тонкий человек, душа у него тонкая.

— Скажите, почему в последнее время о вас мало слышно, вы не даете интервью, вас трудно застать в Москве? Или вы в непрерывном мировом турне?

— Отчасти так. Прилетаю в Москву, и здесь то звонок по телефону, то в дверь. Так и мечусь. Я и впрямь много в последние годы гастролирую. И по свету, и по России. Недавно была в Магадане, Могилеве, Минске, на Украине. Словно наверстываю упущенное, знаете, как раньше было, — больше трех месяцев гастролировать ни-ни. А нынче свобода, только отвечай на приглашения.

— Прекрасно, что приглашают, зовут.

— Я сейчас в моде, просто разрываюсь. Как в молодые годы. Только что спела «Сестру Анжелику» Пуччини в Венеции, еду в Испанию петь в «Трубадуре», потом там же «Адриену Лекуврер», потом в Баку на «Кармен», потом с той же «Кармен» в Токио, потом повтор — снова Испания и Токио, потом на «Бориса Годунова» в Бразилию, в Макао на «Бал-маскарад»… Короче, все расписано на много месяцев и даже лет вперед.

— В Баку с Гейдаром Алиевым виделись? Он вроде бы меломан.

— Как же, конечно, встречались. С большим удовольствием я пела там «Кармен». Алиев принял нас у себя во дворце, я была счастлива. Он очень интеллигентный, культурный человек.

— Вы избалованы вниманием сановных персон?

— Не совсем. Вот раньше я это ощущала. Меня любили, ценили, ко мне было какое-то особое отношение, я была счастлива. А сейчас… Наше правительство будто бы не замечает. Ни с кем я не встречаюсь и особого внимания к себе не испытываю. Правда, думаю, что такое отношение не только ко мне, но и ко всем, кто занят в классическом искусстве. Сейчас в моде девочки, которые исполняют современную попсовую музыку.

— Не грозит ли серьезному оперному искусству нашествие всего этого звона, грохота, сумбура? Ваш слушатель не растает?

— Это исключено. Мой зритель навечно со мной. Карьеру с ним мы начинали делать вместе. Те молодые девчушки, которые бегали на мои спектакли с цветами и сидели в первых рядах, нынче… чего уж там, вместе старимся, а кто был постарше, сегодня уже старушки. Но и они верны. Это очень трогательно. До слез. Эта любовь на всю жизнь, я очень им благодарна за верность. И разве могут они полюбить попсу, ведь они воспитывались на классической музыке и умрут под нее. А то, что нынче иная в моде музыка, что же, это естественно, и не надо видеть в этом трагедии. Ведь и среди модернового искусства есть хорошие артисты, исполнители, которые доставляют удовольствие уже иной части публики.

Другое дело, что это трагедия для будущих поколений. Как же можно прожить без Чайковского, Штрауса, Римского-Корсакова, Пуччини, Рахманинова… Считаю, что отсутствие регулирования в деле музыкальной культуры — большая ошибка правительства.

— Зато у нас нынче все подряд великие, гениальные. Не кажется ли вам, что подлинная значимость таланта девальвируется?

— Это болезнь века. И, конечно же, нашего времени. С такими определениями надо быть осторожней. Зачем же тиражировать гениев, ведь их — единицы. Вот в Кремле награждали очередных заслуженных, сказали: «Здесь находятся лучшие люди России». Мне кажется, так говорить нельзя. Режет слух, возникают сомнения. Лучшие люди? Двадцать-тридцать человек. А остальные — худшие, выходит?

— Каковы теперешние отношения с родным вашим театром — Большим? На эту тему всякое говорят.

— Да, пою я очень мало. В этом сезоне спела лишь «Аиду» и два «Бала-маскарада». Не могу сказать, что у меня на Большой театр нет времени, но, как бы это сказать, не так уж ласково зовут. Может, не заинтересованы? И опять же, не только ко мне такое прохладное отношение. Замечательная певица Маквала Касрашвили, и та дает два-три спектакля в году, это очень грустно. Конечно, свой театр мы любим и готовы петь там за три копейки. Но любовь должна быть взаимной… Не знаю… Если честно, вообще не могу понять, что происходит в Большом. В опере, во всяком случае, все плохо, все рецензии плохие. Конечно, молодежь надо привлекать, но растить-то ее надо на традициях. А в театре этого понять не хотят. Вот вы заговорили о Большом театре, и мне стало ужасно грустно.

— С Гергиевым у вас более теплые отношения. Да и Мариинка не менее прославленная сцена.

— Да, Гергиев меня очень любит, приглашает, радует. Недавно была с ним в «Ла Скала», в Венеции, сейчас он зовет меня в «Войну и мир», хочет поставить и в «Ла Скала», и в «Метрополитен-опера», в 2000 году. А сейчас новые с ним гастроли, буду петь «Кармен» уже без гипса.

— Господи, а что случилось, Глена Васильевна?

— На сцене Мариинки тенор меня уронил, сломала руку, четвертый акт допевала со сломанной рукой, под наркозом. Что делать, когда-то Мазурок сломал ногу, а недавно какой-то драматический актер чуть ли не испустил дух, упав в оркестровую яму…

— Сочувствую вам, и, слава богу, все обошлось. Скажите, это правда, что вы единственная из наших советских певицу удостоившаяся чести попасть в золотую книгу «Метрополитен-опера»?

— Возможно, коль вы об этом слышали. Но я и в самом деле уже много лет пою на этой, едва ли не самой престижной сцене мира. Так же много лет, как и на сцене «Ла Скала».

— В вашем музыкальном мире бушуют такие же страсти, как и в остальном общежитии. Ревность, зависть, подсиживание, доносы… Каковы ваши отношения с Галиной Вишневской после того, что она написала о вас в своей книге «Галина»?

— Встречались неоднократно: здрасьте — до свидания. Особого желания общаться с нею у меня нет. Что касается ее книги, что ж, возможно, что ею двигала творческая ревность, ведь я сделала очень большую карьеру. А, может быть, в часы отчаянья после отъезда из Советского Союза она озлобилась и на меня, и на многих, многих. Ведь вы читали книгу, сами знаете. Но горя большого я не чувствовала, что мы разошлись. Хотя сначала переживала, ведь я Вишневскую очень любила.

— Как человека или как певицу?

— Больше как человека. Вообще она была хорошая тетка (искренне смеется), хорошая женщина, открытая, никогда не выставлялась, не хотела казаться лучше, чем на самом деле, и эта открытость меня, молоденькую девчонку, очень подкупала. Я ее любила, и когда мы поссорились, то есть я с ней не ссорилась, разошлись после книги, у меня был просто шок. Но не осталось во мне ни злобы к ней, ни чувства мести, тем более…

— Это хорошее качество в вас, Елена Васильевна.

— А зачем быть злой и мстительной? Ведь Бог есть, и он все видит. Я верующий человек. Мне кажется, что наша душа не умирает. Умирает только наша шкурка. Поэтому над душой надо трудиться, совершенствовать ее по силе возможности.

— Вы ведь тоже когда-то написали книгу, и она стала бестселлером?

— До сих пор у меня просят эту книгу, но ничего не осталось. Издать бы ее снова, но сегодня так трудно что-то делать без помощи других, и не знаешь уж, чего у кого просить. Книгу помогала писать журналистка, искусствовед Рена Шейко, царство ей небесное, умерла молодой. Целый год она ходила за мной и со мной. Она писала обо мне, а я в это же время вспоминала свою жизнь… Есть замысел продолжить книгу. Пишу я быстро, но только под вдохновенье.

— Елена Васильевна, в ваших друзьях числятся почти все первые голоса мира: Паваротти, Каррерас, Монсеррат Кабалье, Гяуров… Вы многое знаете об их жизни. Скажите, это правда, что Паваротти требует за свои выступления сумасшедшие гонорары, что он не выходит на сцену, если ему не платят полмиллиона долларов?

— Паваротти тенор, а тенора — особый народ, они и впрямь получают самые высокие гонорары. Теноров очень мало, а хороших еще меньше. Плюс к этому Паваротти обладает необычайным даром обаяния: он единственный из теноров может собрать стадион. И этому есть объяснение. Когда-то в нью-йоркском центральном парке он начал давать концерты на открытом воздухе, и американцы валом валили послушать великого итальянца. Сейчас готовится какое-то умопомрачительное шоу Паваротти и… не удивляйтесь… Майкла Джексона. Представляете, какими деньгами здесь пахнет? Но лично я к такому шоу отношусь отрицательно.

— Если не секрету каковы же ваши гонорары?

— Это действительно секрет, потому что я нахожусь во власти менеджера. А пенсия моя совершенно не секретная — 490 рублей.

— Но почему такая маленькая пенсия, ведь вы народная артистка Советского Союза.

— …лауреат Ленинской премии, Герой Соцтруда…

— Поразительно, слов нет. Я знаю, что поп-звезды находятся во власти изворотливых менеджеров, а раньше вы были под крышей Госконцерта…

— …которому я дала прибыль не менее чем в миллион долларов. Был в моей биографии такой казусный случай. Когда-то хорошо ко мне относившийся тогдашний министр культуры Петр Демичев подарил в пожизненное пользование рояль «Стейнвей». Но все меняется, сменился и министр культуры. Новый — по фамилии Захаров — приказал отобрать у меня подарок прежнего министра. Пришли дяди и, как это было после революции, экспроприировали презентованный рояль. Вот какие были порядки: я дала этому государству миллион долларов, на эти деньги «стейнвеями» можно было уставить дорогу от Патриарших прудов до Кремля… Тогда со мной и случился нервный криз, пропал голос, пошатнулось здоровье. Было просто обидно. Я написала Раисе Максимовне, ответ жду до сих пор…

— Да… Я забыл спросить вас, как все начиналось, как вы попали в Большой театр?

— Студенткой третьего курса Ленинградской консерватории я участвовала в конкурсе имени Глинки и получила первую премию. Пришло письмо из Москвы от Лисициана с приглашением работать в Большом театре. Я не поверила, решила, что надо мной подшутили. И не ответила. Павел Герасимович снова написал мне: «Ждем, приезжай, приходи в Большой театр». Поехала, предварительно выучив партию Марины Мнишек в «Борисе Годунове». Пришла на пробу. В зале все знаменитости: Архипова, Анджапаридзе, Вишневская, Лисициан, Петров, Авдеева, Леонова. Попросили спеть сцену судилища из «Аиды». В паре со мной сам Зураб Анджапаридзе. «Я с тобой хачу спеть», — ласково сказал он. А Зураб был для меня богом. Вышла на сцену, тростиночка, вся дрожу, трясусь от страха, но так увлеклась, что забыла про прослушивание и пела Анджапаридзе как своему любимому. Он мне и говорит на ушко во время действия: «Дэвушка, павернись в зал, ничего нэ слышно»… Так меня взяли в Большой театр. Сдала я экстерном в консерватории сразу за два года, и началась совершенно сумасшедшая жизнь.

— Цена которой сегодня — награды, вселенская слава, высокие гонорары…

— Вы знаете, самое дорогое для меня, наверное, не это. Когда в каком-нибудь Могилеве или Магадане — везде, везде, где я пою, — люди встают, чтобы меня приветствовать, — это самое дорогое. В эти минуты я понимаю, что я нужна людям. И хочется петь и жить.

— Вы постоянно летаете в разные концы света, не боитесь самолетов?

— Ничего не боюсь. Я фаталистка. Как Боженька захочет, так и будет.

1998

ЛИДИЯ ФЕДОСЕЕВА-ШУКШИНА: «У МЕНЯ СИЛЬНОЕ ЧУТЬЕ… НА ЖИЗНЬ…»

Этой встречи я ждал давно. Осенью 98-го позвонил Лидии Николаевне с просьбой об интервью. Актриса довольно резко ответила отказом, но разрешила иногда напоминать ей о себе. Я звонил. Надеялся. Последний раз побеспокоил Федосееву-Шукшину в августе 2002 года. «Встретимся в начале декабря», — поставила она точку. Свое слово народная артистка России сдержала. И, конечно же, чуть ли не с порога я попросил Лидию Николаевну объяснить причину столь экстравагантного поведения.

— Вы наверняка слышали, что одно время я была в дружеских отношениях с Бари Алибасовым, человеком очень интересным, неординарным, тусовочным, компанейским. Бари хлебом не корми — лишь бы повертеться в обществе, пообщаться с друзьями, дать интервью. Одним словом, быть на виду. И хотя мне это не нравилось, нередко я выходила в свет вместе с ним — на разные презентации, концерты, юбилеи. Об этих наших выходах вовсю писали газеты и журналы. И вот тогда же, четыре года назад, пресс-секретарь Бари Людмила вручила мне кипу этих публикаций. Просматривая их, я обомлела: откуда что взято, почему о моих отношениях с Алибасовым написано столько всякой чуши. Просмотрела и свои интервью и тоже пришла в ужас — чего только не писали обо мне, о моих мужьях и моих детях. Я была так потрясена, что дала слово с журналистами больше не встречаться. Держалась четыре года, и вот я прерываю свое молчание. Но все равно с той поры на все эти пустые светские тусовки меня не затащишь.

— Но я слышал, что от суеты мирской вы якобы ушли в монастырь.

— Это не так. Да, действительно я стала ближе к Богу, и посещения монастырей, общение с истинно верующими православными христианами, обретение духовника, архимандрита Свято-Николо-Шатомского монастыря отца Никона, перевернули мою жизнь. Я не хочу больше сниматься в пустых телепередачах, хотя меня постоянно туда зовут разные «Домино» и «Стирки», не хочу заниматься словоблудием. На это у меня не бывает благословения. Мой духовник, отец Никон, дает мне возможность задумываться и над более серьезными вещами. Недавно я попросила его благословения на участие в пьесе о последних днях жизни Екатерины Великой. Поведала о сюжете пьесы и о самой сильной, на мой взгляд, последней ее сцене. На глазах Екатерины, рассказывала я, умирает ее молодой любовник, и императрица, склонившись над ним, причитает: «Мой ангел, не умирай». «Как можно женщине называть ангелом своего любовника?» — возмутился духовник и не благословил мне участвовать в постановке.

— Сейчас идет пост, значит, вы соблюдаете и этот церковный ритуал, Лидия Николаевна?

— Стараюсь соблюдать. Я благодарна Господу, что он привел меня в монастырь к отцу Никону. Это стало чудом в моей жизни.

— Но неужели вы забросили актерскую работу?! Вас и впрямь давно не видно.

— Нет, перерыва в съемках у меня практически не бывает. Просто нынешний зритель смешной и наивный. «Чего это вас давно не видать», — спрашивают меня. А имеют-то они в виду, что я не появляюсь в ТУ-развлекательных шоу-передачах. На самом же деле моя творческая жизнь продолжается. Недавно я была в Америке, снималась в очень интересной работе у Родиона Нахапетова. Я в восторге. Готовится целый сериал, и сейчас идет озвучка. Фильм сделан по заказу ОРТ. А перед зрителями в клубах я стала выступать редко. И если соглашаюсь на встречу, то только за гонорар, за бесплатно нынче только птички поют. Да и то всякий раз преодолеваю себя, когда просят рассказать о чем-то запретном, интимном, малоизвестном из моей личной жизни.

— Вы сказали, что знакомство с монахом — отцом Никоном — для вас стало чудом. Но, простите за двусмысленность, в вашей жизни всегда присутствовали только неординарные, удивительные мужья, друзья, коллеги. Вам везло на ярких мужчин.

— Спасибо, не могу с этим не согласиться: мне действительно везло с теми, с кем я была счастлива. Все мои мужья — умные, талантливые, интересные. Но знаете, в чем секрет? В том, что все они любили Василия Шукшина, были помешаны на его таланте. А меня не обманешь. Я сразу чувствую, искренне ли человек относится к Шукшину или только подыгрывает мне. Вообще у меня сильное чутье, и Василий Макарович нередко говорил: «Ну чего там чувствует твоя интуиция?»

— После смерти Шукшина вы вышли замуж за Михаила Аграновича, и об этом тогда сплетничали, чего это она вышла за еврея. При чем здесь Шукшин?

— С Мишей Аграновичем, талантливым оператором, умным, интересным человеком, мы жили в гражданском браке. Он моложе меня на восемь лет. Мы сошлись во многом именно на его отношении к Шукшину. Он собирал все его публикации, знал его творчество, Шукшин был для него кумиром. И я почувствовала в нем очень близкого по духу человека. Он так любил слушать, когда я вспоминала Василия Макаровича. Иногда даже думала: «Как же можно терпеть женщину, которая только и рассказывает о своем муже?» А я купалась в этих воспоминаниях, словно душа Васи была возле нас. Мы прожили с Мишей одиннадцать лет. Мои дети вспоминают его с любовью. Недавно столкнулись на «Кинотавре», и моя внучка Анечка, дочь Маши и его доченька были там неразлучны.

— Ну хорошо, а с Алибасовым неужели вас тоже соединил Шукшин?

— С Шукшина-то все с ним и началось. Но не верьте сплетням, Бари не был моим мужем. Хорошим другом, да! У нас и сейчас прекрасные отношения. Так вот Бари не раз говорил, что когда он читает Шукшина, то себя видит в Василии Макаровиче. «Я не писатель, — признавался Бари, — но мне кажется, что все шукшинское написал я. Для меня Шукшин как брат родной». Надо сказать, что Бари необыкновенный человек: выразительный, талантливый генератор творческих и деловых идей.

Лидия Николаевна показывает мне ту самую квартиру, которую получила семья Шукшиных в 1972 году, то есть за год с небольшим до смерти писателя. Нынче на фасаде дома номер пять по улице Бочкова, что недалеко от метро «ВДНХ», висит мемориальная доска.

— Что сохранилось с той поры, когда он умер? И как досталась вам эта квартира?

— Почти все так, как было при нем, особенно его рабочий кабинет. Здесь много книг; несмотря на как бы простецкий вид, Василий Макарович был образованнейшим человеком. Где бы он ни бывал, везде покупал книги. И я помогала ему выискивать самое необходимое. Помню, что, когда он задумал написать роман о Степане Разине и снять фильм, как фанатично искал материал о народном герое, об эпохе царя Алексея Михайловича. Как он был рад, когда я привезла ему из Ленинграда три тома книги «Крестьянская война в России». А здесь, на этой полке, стоят фотокопии книг, которые купить в те времена было невозможно. Например, стихи Николая Гумилева.

Квартира эта досталась нам нелегко. До нее у Васи был двухкомнатный кооператив в районе Свиблова. Жили, как говорится, не тужили. Но когда появились дети, я стала подвигать мужа с хлопотами о новом жилье. Василий Макарович пошел к директору Киностудии имени Горького, где он тогда числился как актер и режиссер. Как-то вместе со своим оператором В. Гинзбургом он оказался в кабинете у министра культуры Демичева — пошли к нему испрашивать разрешения на экранизацию фильма о Разине. Министр спросил, как, дескать, дела. Шукшин по скромности ответил, что все в порядке. Тогда оператор встрял в разговор и добавил: «Не все, Петр Нилович, Шукшин не хочет беспокоить вас своей квартирной проблемой». Демичев дал указание написать письмо в Моссовет с просьбой помочь. Нам стали предлагать варианты, но все было не то. Тогда я сама позвонила референту Демичева и сказала, что мне кажется, нам намекают на взятку. Но давать взятки мы не умеем. Да и не знаем, кому ее совать. И вот, наконец, предлагают посмотреть ту самую четырехкомнатную квартиру. В ней тогда еще жила семья какого-то крупного директора закрытого авиазавода. Я пришла, помню, 8 марта 1972 года на смотрины, как раз в праздник. Посмотрела, звоню Васе, он был на съемках, и ору в трубку: «Вась, какая добрая семья, которую мы сменим, — у них на столе клубника и помидоры». Подумалось мне тогда, какие же мы бедные, если я распустила слюни на самые обычные овощи. А Вася спрашивает: «Квартира-то как? Понравилась?» А я снова: «Клубника на столе». Потом приехал, посмотрел жилплощадь, очень она ему пришлась по душе. Но некогда было, сунул мне деньги и бросил: «Купи самое нужное, подушки, одеяло, матрацы, будем въезжать». И снова умчался на съемки. Ну а потом уже наслаждался — ходил руки в боки, довольный, что теперь у него будет отдельный кабинет. И баловался, кричал на всю квартиру: «Хэлло, Лида, ты меня слышишь?» И я почувствовала, что забродили в нем соки, вот-вот, как из клюквы, брызнет. Такое было приподнятое настроение.

Переехали мы сюда 11 сентября 1972 года. Напротив кинотеатра «Космос» в храме Тихвинской Божьей Матери окрестили девочек. Вася ждал нас дома, но все равно боялся, что кто-то из студии Горького будет в церкви, ведь он состоял в коммунистах.

— Легенда гласит, что Шукшин, которого вы впервые увидели во ВГИКе в статусе комсорга, вам не понравился. И якобы спустя несколько лет, когда вы вместе ехали на съемки какого-то фильма, он ночью пришел в ваше купе и вы поняли друг друга?

— Да, примерно так. Мы ехали в Судак в поезде, и вместе со мной в купе ехали операторы картины. Шукшин пришел к нам в гости, принес с собой бутылку вина. Я потихоньку наблюдала за Василием: глаза у него зеленые, веселые и хулиганистые. Компания оказалась приятной, и я запела «Калину красную». А он подхватил, он тоже любил петь. А когда все уснули, он пришел ко мне, сел на краешек полки и попросил рассказать о себе. И почти всю ночь я рассказывала ему о своей жизни. Позже он напишет об этом рассказ «Степка». Может быть, помните, там есть глухонемая девушка? Он даже фильм по этому сюжету поставил, где в главной роли Леня Куравлев. А случай тот из моей ленинградской жизни. Жила я в коммуналке с родителями, в другой комнате жила глухонемая девочка. Мать ее была гулящая, и я ее расспрашивала, слышала ли она, когда мать приводила мужчин. Потом девочка вышла замуж, родила ребенка, который кричал ночами, и она, глухонемая, уже по приобретенной привычке просыпалась от вибрации (это я ей стучала в стенку, мол, ребенок проснулся). С этой девочкой я и сама чуть было не выучила язык глухонемых. Да так, что потом призналась в любви к Шукшину на пальцах.

— А сейчас можете показать на пальцах «Я тебя люблю»?

— Кому показывать? Вам, что ли? Да мы и с Васей особенно-то о любви не говорили. Ну раз пять за всю нашу совместную жизнь, скромные были, считали, что дело не в словах. А во ВГИКе он и вправду мне не нравился, тем более что я в комсомоле не состояла. Не могу сказать, что и в той поездке он очень уж мне приглянулся. Я была непьющей, а он на всех остановках бегал за вином.

— Наверное, больная для вас тема — пьющий Шукшин. Говорят, что и умер-то он от алкоголя.

— Насчет смерти — особый разговор. А насчет алкоголя — что было, то и было. Но при мне он лет семь не пил вовсе. По этому поводу года полтора назад я повздорила с Нонной Мордюковой, в книжке которой «Не плачь, казачка…» одна из главок так и начинается: «Шукшин умер от водки». Прочитав такое, я захлебнулась от лжи. И вот, оказавшись в компании Ирины Скобцевой, Инны Макаровой и Нонны Мордюковой, я при всех сказала, что огорчена клеветой Нонны Викторовны на Васю. Мордюкова на меня: «Ах ты, плебейка…» У меня в глазах слезы, я готова была тарелкой запустить в обидчицу, но не посмела. «Да читала ли ты книгу?! — кричала Мордюкова. — Я сама ее писала, и там такого нет». Я прибежала домой, в остервенении разыскала на полке книгу и звоню Мордюковой. «Нона Викторовна, — говорю, — читаю вам текст». Она бросила мне: «Разберусь, кто это написал». Мне же было интересно, как это она разберется. На следующее утро — звонок: «Лида, на коленях стою, прости…» Надо же, такое разве можно представить, чтобы Мордюкова перед кем-то на коленях стояла. «Рыдаю, — говорит, — и плачу, что тебя оскорбила. Но ты вчера геройски себя вела, если бы мне такое сказали, я бы самоваром запустила». Услышав такую покаянную речь, я чуть было не заплакала. Ее голос и надрыв до сих пор в ушах стоит.

— Понимаю вас, вы самоотверженно вступились за честь и память любимого человека. Но, знаете, без обиды, мне кажется все-таки, что вы с Василием Макаровичем были очень разные. Не ошибаюсь?

— Абсолютно разные! Совершенно!

— Ну и что у так во многом и не сошлись? Не стали, как говорится, «мужем и женой — «одной сатаной»?

— Вообще-то характер у меня бойцовский, я была из племени ленинградской шпаны. Мне еще в детстве наговаривали соседки: «На панель пойдет». Не в смысле той панели, упаси Бог, а в смысле нищей стану, оборванкой. Или в тюрьму сяду. Коммунальный быт научил меня стоять за себя, и я, не задумываясь, могла пустить в ход кулаки. Но Васе я во многом покорилась, стала смиренной.

— Приходилось ли Василия Макаровича кулаками дубасить?

— Я? Кулаками? Ну что вы! Не могла.

— А он-то поднимал руку?

— Один раз. Только один. Но довольно сильно, так что я в обморок упала.

— По чьей вине возникла ссора? Наверняка он был пьяный?

— Наверное, все же я была больше виновата: что-то мне не понравилось, и я налетела на него коршуном. Дети были маленькие и не помнят, как я на полу распласталась. Да и Вася потом ничего не помнил, так он говорил.

— Мне кажется, что свое творчество он питал из реальных событий. Значит, в его рассказах, романах и сценариях часть и вашей жизни. Ему как цепкому художнику все шло в руку, в дело, точно лыко в строку.

— Это точно. Перечитывая сегодня его книги, я и вправду узнаю многое из того, что было с нами. Помню такой эпизод. Вася лежал в больнице, и я в одиночестве позвонила поболтать Жанне Болотовой и Коле Губенко — мы с ними дружили, учились вместе. Жанна из дипломатической семьи, и жили они побогаче нас с Васей. Вот она и говорит: «Лидка, такие в Гуме норковые шубы продаются. Тебе нужна именно такая шуба. Пусть Вася сделает тебе подарок за «Калину красную». «Да в больнице он», — говорю Жанне. — «Езжай и уговаривай». Поехала. Вася был вроде бы в хорошем настроении, и я решила признаться ему в своем желании. Надо сказать, что я весьма скромна в своих женских потребностях. Хотя бы потому, что особых денег на дорогие покупки не было. Первые три года нашей жизни я носила всего-то пару ситцевых платьев, одно — на мне, другое — в стирке. Ни он, ни я не гнались за роскошью. «Сколько же стоит эта шуба?» — заговорщически спрашивает муж. — «Жанна говорит, что две тысячи». Вася почти в ужасе: «Сколько?» Этот эпизод вошел потом в рассказ под названием «Ночью в бойлерной». Встает с постели, возбужденный, прихорашивается. «Поехали». — «Куда?» — «К телеграфу, там в сберкассе у меня деньги». Звоню Жанне: как же сбежать из больницы. А она: «Иди к врачу, разрешит — все-таки Шукшин». Хочу сказать, что о такой дорогой шубе тогда я и мечтать не могла. Это сейчас на каждом втором прохожем что-то особое. Сначала поехали в ГУМ, посмотрели, выбрали, примерили — все хорошо. Попросили на полчаса отложить товар. Поехали, сняли деньги, мы с Жанной — снова в шубную секцию. А Вася в машине остался. Приношу покупку, расцеловала мужа, а ему не терпится посмотреть на нее, развернуть. Гляжу, а он уголочек от упаковки освободил и чего-то там копошится. «Чего ты все выдергиваешь», — говорю. А Вася в ответ: «Брак тебе подсунули. Выдираю белые волоски из норки». «Какой брак? — говорю. — Много ты понимаешь, наоборот: чем больше у норки белых ворсинок, тем она качественнее». Приехала, надела, чувствую, что шуба Васе тоже по мозгам ударила. Впечатлила. Радовался он, как ребенок: «Ну да ладно, может, ты еще чего-то там приметила?» Я удивилась, но не растерялась и говорю: «Накидка подходящая продается». А он: «Так чего не купила, надо было и ее брать». Вынимает деньги: «Иди, покупай. На генеральшу будешь похожа». Я смеюсь, что я и так жена генерала, литературного. Надо сказать, я всегда забывала, что я актриса. Невысоко себя ставила. Вот жена писателя — это да. И тут Вася, совсем уж разойдясь, вдруг размышлять стал: «Ну теперь и мне надо дубленку купить». А по тем временам, если дубленка на плечах — значит мужик не хухры-мухры. Снова звоню Жанне, а она в ответ: «Мы тут Коке (Коле, значит) дубленку купили, но он ее два раза надел и другую хочет». Я вцепилась: привози, примерим на Васю. Вася приезжает снова со съемок, примеряет. Обнова сидит на нем идеально, таким он красивым смотрелся, элегантным, все перед зеркалом крутился. Потом эти жесты он перенесет в «Калину красную», когда в халате играл в сцене «Бардельеро». Но меня потрясла фраза, которую он тогда произнес: «Достоевский не пророк». Я эту фразу записала, но смысла ее до конца понять не могу и сейчас.

— Да, вкусный эпизод. Действительно, будто бы готовый сюжетец для веселого рассказа. А расскажите, Лидия Николаевна, как однажды вам, беременной, пришлось на себе тащить на пятый этаж пьяного мужа — лифт не работал.

— Не хочу об этом. Ладно уж… А вот о другом — и смех и грех — могу рассказать. Как раз недавно я о том эпизоде Маше поведала. Жили мы тогда в Свиблове, и Вася пошел с Машей, которая была еще маленькой, прогуляться. Возвращается домой один, я в недоумении спрашиваю, где же Маша. А он: «Разве она не дома?» Я: «Как дома?! Ты же с коляской пошел гулять». Он мигом слетает вниз, оказывается: зашел в пивнушку, там друзья, и за пивом забыл про дочь. Бежим как угорелые, а ножки у него кривенькие, шаг широкий, сзади несусь я, беременная Олей, бежим по тротуару, все разлетаются в сторону. Сумасшедшая картина. Подбежали, коляска на месте, Маша спит. Он выхватывает ее из коляски, поднимает, целует. Вот тут я готова была убить легкомысленного папашу Но он не дал мне коляску и тем же широким шагом поспешил домой. Маше рассказываю: «Недавно в Свиблове была, проезжала то самое место и воспоминания нахлынули. А пивнушка все на том же месте».

— Мне кажется, что Василий Макарович был настолько яркой и самобытной личностью, что к нему тянулись люди абсолютно противоположного ему свойства. До сих пор непонятен роман приземленного и «свойского» Шукшина и Беллы Ахмадулиной — утонченной поэтессы из знатной семьи, да еще и мусульманских кровей.

— Белла тогда была чудной, прелестной девушкой. Как-то я спросила у Васи о романе с ней, и он ответил, что особых отношений не было, близки они были короткое время, пока шли съемки фильма «Живет такой парень», где Шукшин дал Ахмадулиной испытать свои артистические способности. Я спросила, снимали ли они какую-то жилплощадь, и он сказал, что нет, жили под столом. Я переспросила: «Как это, под столом?» «Да напивались и под стол лезли, — сказал Вася, — болтали о литературе, о поэзии». Так что если и был роман, то, видимо, быстрый и неглубокий. Не смогли они найти общего языка. Слишком разные были, Белла водила его по московским тусовкам, как медведя.

Вообще я должна заметить, что Шукшин из тех мужественных мужей, которые не выбалтывают семейных тайн, подробностей отношений с женщинами. Да и вообще он не любил придумывать, врать, был прямым, честным человеком. Мне, к примеру, регулярно звонят из Музея Высоцкого: «Придите, расскажите об отношениях Шукшина и Высоцкого». Но о чем вспоминать? Вася мне никогда о Высоцком не говорил. Я знаю, что они вместе пили, какое-то время общались, что Вася пробовал его на роль в фильме «Живет такой парень», но неудачно. После смерти Василия Макаровича только однажды у меня была встреча с Владимиром Семеновичем, когда в общих гостях он спел песню «На смерть Шукшина».

— Как же вы сумели пережить первые годы после расставания с мужем, отцом ваших детей и таким ярким человеком, каким был Шукшин? Он умер, вы остались одна, не растерялись, не запаниковали?

— Для меня, конечно, этот уход был трагичен. Вот тогда я и в самом деле подумывала о монастыре. Правда, истинную эту причину я поняла только недавно: меня тянуло в монастырь, потому что хотелось уйти от людей. Я хотела уйти не во славу Божию, не знаю — случится ли еще что-то в моей жизни, и я пойду на такое самопожертвование, но нынче я больше понимаю, почему люди покидают людей. Уходят от них в схиму, отдаляясь, полностью отдавая себя Господу. У меня было иное — я никого не могла видеть. А это чувство самое тяжелое. Как говорится, всякое дыхание да хвалит Господа. А тут я осталась без самого близкого человека. Было страшно. Сережа Никоненко, мой друг, предлагал сняться у него в ленте, умолял меня, но я отказывалась. Не могла, в конце концов, согласилась и снялась в «Трын-траве».

О том, как на съемках фильма Бондарчука «Они сражались за Родину» умер Василий Шукшин, вот так, в лоб, расспрашивать вдову я не решился. Я помню эти сумасшедшие похороны — проводы в Доме кино на Васильевской и на Новодевичьем кладбище. Таких похорон, как тогда говорили люди постарше, Москва не видела со времен похорон Маяковского. Велик и непомерен был эмоциональный накал людей, пришедших проститься с уже вошедшим в бессмертный статус писателем и режиссером. Тысячи людей обвили Дом кино, кого только из «избранных» там не было. Мистическому и истерическому прощанию с Шукшиным придали слухи о его якобы насильственной смерти. Поговаривали, что власти по-настоящему боялись Шукшина. Чего стоит тот факт, что столько сил и времени он отдал пробиванию своего бунтарского фильма о Степане Разине. И вроде бы не запрещали, но и ставили всякие препоны к осуществлению авторского замысла. Поговаривали, что даже Сергей Герасимов, учитель Шукшина и главная творческая единица «Мосфильма», уже ревновал к ученику и не вступился за Разина. Смерть Шукшина загадочная. Так и осталось много вопросов от той беды. Даже очевидцы, свидетели, такие, как актер, друг Шукшина, Бурков, унесли какие-то тайны гибели Шукшина в могилу. Бурков до гробовой доски отказывался от всяких публичных рассказов о последнем дне жизни Шукшина, и если его принуждали появляться на очередных «поминках», то напивался и не приходил. В 1988 году я оказался в одной зарубежной поездке с Сергеем Бондарчуком. Гуляя по Вашингтону (вместе с Серго Микояном и журналистом Кобышем), мы говорили о Москве, и я решил выведать у Сергея Федоровича тайну смерти Шукшина. Не помню подробностей, но Бондарчук намекнул, что, возможно, его отравили. Официальный диагноз — сердечная недостаточность. Ведь перед съемками Шукшина обследовали в самой Кремлевской больнице, но ничего «перебойного» не нашли. Кто-то распространил слух, что в каюту, где жил Шукшин, в тот роковой вечер пустили «инфарктный» газ, не оставляющий следов подлинной причины смерти человека. По намекам нынешней прессы, от газо— и ядоотравления подобным образом избавились уже от достаточного количества неугодных кому-то персон. Кстати, для того чтобы любимого народом актера и писателя похоронили на престижном кладбище Новодевичьего монастыря, родным и близким пришлось дойти до Косыгина. Решал Брежнев, но в это время его не было в Москве.

— Не могу забыть, как осенью в 1964 году мы пошли с Васей на Новодевичье кладбище, на могилу Есенина. Он очень любил этого поэта и решил поклониться его праху. Но удивительно, мы не знали, что Есенин похоронен на Ваганьковском. Ходим между могилами, ищем Есенина. Дошли до погостов Гоголя, Чехова, Булгакова, Вася задумался: а где же Есенин? Ведь, наверное, предположил он, лежать ему рядом с классиками. У кого-то спросили. Нас просветили, что Есенин похоронен на Ваганьковском. Выходим с кладбища, Вася молчит. И вдруг заговорил глухо, смиренно: «Случится что со мной, не похоронят меня здесь». А я без всякой побочной мысли брякнула: «Нет, Вася, я похороню». А он: «Ну, смотри». Как у меня вырвались такие страшные пророческие слова, не знаю. Видно, Господу нужно было вложить их в мои уста. А могила его находится на аллее с писателями-классиками… 2002

АНАСТАСИЯ ВОЛОЧКОВА: «Я НЕ ХОЧУ ОЩУЩАТЬ ПРЕДЕЛОВ СВОИХ ВОЗМОЖНОСТЕЙ»

Ну и тяжелые же дубовые двери в подъездах Большого театра. Заняв выжидательную позицию в «предбаннике» пятнадцатого подъезда, я превратился в швейцара без диплома: мимо меня то и дело эоловымы пушинками порхали юные балеринки, которые не могли сладить с пружинами трехметровой махины, и я был вынужден придерживать вход перед каждой новой феей. Хороши девчата, думал я, но мне не до них: уже полчаса я ожидал явления «самой талантливой молодой балерины Европы». Да, да, таким титулом одарена Анастасия Волочкова, солистка балета Большого театра, так и хочется сказать, Союза ССР. Но Союза давно уже нет, а Большой театр вместе с какими-то там… ракетами все еще существует. Правда, ни в области балета, ни в области ракет мы уже не впереди планеты всей. И молодую балерину эта ситуация очень волнует, весь свой талант вместе с уже завоеванными титулами и творческими победами она хочет отдать делу возрождения престижа отечественного балета. А пока Анастасия, имеющая прописку в Петербурге, уже три года работающая в Москве и какое-то время, как, надеюсь, многим известно, жившая в Лондоне, квартирует в Первопрестольной. Анастасия не замужем, пока, естественно, бездетна и в свои двадцать пять является лицом и гордостью русского балета XXI века. Красоту и талант она отдает на сцене бесчисленным поклонникам. И ей неважно, на какой сцене она танцует. Настя показалась мне серьезной, несколько загнанной обстоятельствами особой: она грациозно пригласила меня в буфет и, не снимая роскошной шубы и не выпуская мобильника из тонких ручек, бросила:

— Ваши вопросы, я безумно занята, времени в обрез.

Приготовившись поначалу к обстоятельному разговору, я было хотел возмутиться, но зеленые глаза красавицы-блондинки и ее воспаленный взор умиротворили меня, и я вместо пятнадцати отведенных ею несерьезных минут разговорил Одиллию-Одетту на целых сорок пять. Сидя на краешке буфетного стула, локоть в локоть, глаза в глаза, мобильник в мобильник. «Успокойся, — сказал я себе, — будь счастлив, что провел время с одной из самых красивых и талантливых девушек Европы. Не каждому журналисту так везет».

— Анастасия, мне кажется, что мужчины вас просто носят на руках. Не так ли?

— Да, это так, они носят меня на руках. И это счастье, и это не может наскучить, потому что внимание людей, зрителей приятно, его не может быть много. Я очень ценю красоту ухаживания за женщиной. Я счастлива.

— Но ваше счастье, наверное, небезгранично. Почему вы живете не в своей квартире, а, хотя и «мариоттовском», общежитии? То есть, простите, роскошном отеле «Мариотт» на Тверской улице.

— Это место стало для меня родным домом. Дело в том, что когда Юрий Григорович вернул меня в Большой театр, то в Москве мне и впрямь негде было жить — ни квартиры, ни комнаты, ни угла. И менеджер отеля «Мариотт» предложил мне номер сразу на много месяцев. Меня окружили вниманием и заботой, оберегают мой покой, и я ни о чем не беспокоюсь. В отеле есть сауна, бассейн, все необходимые мне услуги. Такое внимание ко мне я никогда не забуду.

— Любопытно, как вы, балерина, тонкое духовное и физическое создание, ощущаете свою отъединенность от остального человечества? Вы наверняка живете с ощущением своей неординарности?

— Вы ошибаетесь, я не ощущаю неординарности, я просто живу своей жизнью и делаю то, что должна делать подаренным мне Богом талантом. И пусть люди, поклонники искусства, зрители, выделяют меня на фоне, как вы выразились, остального человечества. Я этим не хочу заниматься.

— Но мне кажется, что без ощущения своей исключительности и особой миссии на земле художник не сможет многого добиться.

— А я считаю, что каждый человек уникален, в каждом заложена искра таланта. И мы должны сами развивать в себе лучшие качества, пытаясь создать нечто. Это касается не только искусства театра, это относится ко всем профессиям и ремеслам. Вот почему я хочу быть уверенной в себе и свои способности и успехи на сцене отдаю людям. Возможно еще, что мне и очень везло — я встречала высоких профессионалов, великих мастеров, которые повлияли на мою творческую судьбу.

— Вы, наверное, имеете в виду и Галину Сергеевну Уланову?

— И ее тоже. Мне и впрямь посчастливилось с ней встретиться, когда она однажды, можно сказать, совершенно случайно заглянув в репетиционный зал Мариинского театра, где я готовила партию в «Баядерке», провела со мной много времени. И этой встречи было достаточно, чтобы вспоминать о ней всю дальнейшую жизнь. Уланова для меня творческий идеал, она великая личность. Но судьба свела меня и с Владимиром Васильевым, Екатериной Максимовой, Натальей Бессмертновой, Натальей Дудинской, с которыми посчастливилось работать. Из рук Юрия Григоровича, сыгравшего в моей судьбе решающую роль, я получала дорогие сердцу награды, золотые медали на конкурсах балета. Юрий Николаевич нашел в себе волю и решимость вернуть меня в коллектив Большого театра, когда я по определенным обстоятельствам покинула его.

— Кстати, ходили слухи о том, что вы навсегда уехали в Лондон, что вы бросили Москву и Петербург с их театрами, которые вас взрастили. Где вы сегодня хотите больше работать, танцевать, где ваш зритель?

— Да, обо мне много писали в газетах и многое искажено. Отвечу кратко: я буду жить там, где меня хотят видеть.

— О том же самом, наверное, думал Рудольф Нуриев, оставшись в Лондоне во время гастролей ленинградского балета в 1961 году. Вы скорбели о его кончине?

— Уход из жизни любого человека — трагедия. Но я не думаю, что смерть великого танцовщика была потрясением для России. Потому что так много взращенных Россией мастеров искусства, великих профессионалов ею же были изгнаны. Как мне кажется, России от этого ни жарко, ни холодно.

— Простите, Анастасия, мне кажется, что вы примеряете в чем-то свою судьбу к судьбе Нуриева.

— Да, вы правы, это так. Просто у меня свой случай, своя позиция. Я считаю, что в искусстве, в балете не должно быть своих и чужих. Великое искусство принадлежит всему человечеству. И я, конечно же, не считаю себя чужой в России.

— И все-таки я чувствую, что в вас говорит уязвленное честолюбие, что вы хотите доказать (не знаю, правда, кому), что зря с вами так поступили, спровоцировав ваш отъезд за границу.

— Никому и ничего я не буду доказывать. Я хочу лишь танцевать, играть, показывать свое умение жить в искусстве. Зачем тратить энергию на тех, кто не понимает профессионального человека. Меня радуют только мои зрители, мои поклонники. Для них я и живу. Они делают меня счастливой.

— Я слышал, Анастасия, мнение ваших оппонентов о том, что вы не хотите или не можете полностью отдаваться классическому балету и что параллельно с выступлениями на прославленных сценах в спектаклях вы участвуете в разного рода современных и модных шоу-программах. Даже в показах мод.

— Да, я не скрываю этого. Но почему я должна на чем-то зацикливаться и до упоения заниматься одним и тем же. К сожалению, репертуар Большого скуден и танцевать в «Лебедином озере» всю оставшуюся творческую часть своей жизни просто скучно и для меня невозможно. Поэтому я нашла иные виды воплощения моих возможностей, но не променяла классику на злободневность. Мои сольные концерты при этом собирают четырех пятитысячные залы.

Если кто-то из балета может сделать подобное, флаг ему в руки. Свои разнообразные творческие возможности я доказываю делом. И если честно, мне все равно, что обо мне говорят. Я дорожу мнением лишь узкого круга профессионалов, моих друзей и коллег.

Хочу при этом добавить, что на сцене Мариинского и Большого театров я сыграла почти все ведущие партии в более чем двадцати спектаклях. Причем я танцевала с ведущими российскими балеринами и с лучшими партнерами. И то, что Григорович ставил условием моего возвращения в Большой театр участие в «Лебедином озере», говорит само за себя — значит он мне доверил едва ли не самую классическую партию русского балета.

— Скажите, Анастасия, правда ли, что балетное искусство — это прежде всего выражение сексуальности мужчины и женщины?

— Не знаю, может быть, кто-то и смотрит на балет с этой точки зрения. Для меня же балет — это моя жизнь. В любом случае вначале проявляется женщина, а если в этой женщине есть страсть, то она проявится и на сцене. Понятие сексуальности, наверное, присутствует, но оно сегодня очень изуродовано. По мне же все в природе сексуально и красиво. Даже бутон цветка видится сексуальным, потому что он красив и изящен. Взоры людей притягивает все прекрасное. А прекрасное пронизано эротикой. Как, впрочем, и вся наша жизнь.

— Я не специалист в области балета, но помню, как, впервые увидев Майю Плисецкую в «Кармен-сюите», почти физически почувствовал исходящую со сцены страсть. Тогда Плисецкая мне увиделась и почувствовалась очень сексуальной.

— Скорее всего, это можно назвать именно страстью. Выражение этой страсти привело в восторг и меня, когда я также впервые увидела «Кармен-сюиту» в исполнении великой артистки. Плисецкая умеет передать эту страсть другим людям со сцены. Главное в балете, чтобы зритель не почувствовал пошлости, а страсть и даже некоторый эротизм — это норма для балета. Впрочем, испорченные люди все видят испорченным взором.

— Мне всегда казалось, что Уланова как балерина менее эмоциональна и страстна, нежели Плисецкая. Или я ошибаюсь?

— Ошибаетесь, да еще как. Галина Сергеевна отличалась не только непревзойденной техникой исполнения движений, танца, а совершенством, глубиной своей души, внутреннего мира. В ее образах и глубина, и страсть, и мастерство. А вообще каждая балерина танцует и играет по-своему. И было бы неинтересно, если бы все танцевали и выражали свои чувства одинаково. Вот и я не придаю большого значения тому, сколько я свертела пируэтиков и накрутила фуэте, мне важно, как зритель в целом принял образ, который я воплотила на сцене. Ушел ли он со спектакля более просветленным и добрым.

— Как долог век балерины? Майя Плисецкая, наверное, побила все рекорды пребывания на сцене?

— Сорок лет — вот возраст, когда балерина должна покинуть сцену. Я считаю, что балет — искусство молодых и нужно вовремя уйти. Лучше даже раньше, чем позже. Чтобы зритель запомнил тебя молодой и красивой. Чтобы не смотрели на тебя с сожалением и сочувствием.

А что касается Майи Михайловны, то это женщина-уникум. Ее невозможно осуждать за что-либо. Она гениальна, такие рождаются раз в сто лет. Более красивых рук, чем руки Плисецкой, природа не создавала. Она восхищает меня всем своим творчеством, умением быть в центре внимания многих людей, своей мудростью. Я благодарна Плисецкой и за то, что из ее рук получила право исполнения бессмертной «Кармен-сюиты» на музыку ее мужа — композитора Родиона Щедрина. И самое главное: и сегодня Плисецкая на сцене не танцует — она творит.

— Анастасия, я с трудом добился интервью с вами. Ваш пресс-секретарь все переносил и переносил нашу встречу. Вы и впрямь такой трудоголик или это были звездные капризы?

— Я и впрямь очень много работаю. Пока я молода и пока есть силы, я хочу по максимуму использовать свои возможности. Мой рабочий график может показаться непосильным. Я перелетаю из страны в страну, перехожу со сцены на сцену. Не стану вас утомлять перечислением своих спектаклей, концертов и сольных вечеров, в которых я участвовала в последнее время. Мой график расписан на много месяцев вперед.

— Мы сидим в буфете, я вижу вокруг много вкусных яств и напитков. Вы не хотели бы что-нибудь перекусить или выпить? Естественно, я вас угощаю.

— Ну что вы, спасибо. Я очень мало ем. Бывает, за целый рабочий день выпью только стакан чая. Моя профессия требует отказа от многих удовольствий. А в театральном буфете, если честно, я никогда не питаюсь. Я вообще не придаю никакого значения еде.

— А что вам дарят мужчины? Вы наверняка завалены коробками с дорогими конфетами?

— Дарят все. Красивые украшения, изящные сувениры. Дарят… сольные концерты. А под этот Новый год любимый человек так украсил мое жилище, что я заранее ощутила настоящий праздник. Мне даже показалось, что он уже прошел. Хотя он был еще впереди.

Балерина уже несколько раз порывалась прервать интервью. Тем более что вовсю звонил ее мобильный телефон, но я, чередуя серьезные вопросы с легкомысленными, останавливал ее порывы.

— Еще пару-тройку интересующих меня вопросов. Скажите, каким вам видится будущее Большого театра, где нынче вы явная прима?

— Сложно сказать. В театре очень невелик репертуар, за любое участие в спектаклях идет яростная борьба. Мне кажется, выход можно найти только через совместные усилия талантливых артистов.

— А наш министр культуры господин Швыдкой, который любит быть заводилой на телевизионных посиделках, может спасти положение?

— Думаю, что от него мало что зависит. Главное, наверное, желание труппы, сплоченность коллектива.

— А тридцать лет назад коллектив был?

— 30 лет назад в Большом работали великие актеры Лиепа, Васильев, Лавровский, Максимова, Павлова, Гордеев. А нынче, если честно, мы только пользуемся маркой БТ.

— Когда-то известная певица мне жаловалась, что в Большом поют за три копейки…

— Знаете, я в Большом не за три копейки выступаю. И не за миллион долларов. Для меня важна эта сцена, важно само творчество. Деньги можно заработать по-другому.

— Вы ощущаете, что вы «самая талантливая молодая балерина Европы»?

— Нет, не ощущаю. Балет это не спорт. Для меня главное — любовь зрителя. И еще я не хочу ощущать пределов, ограничений.

1999

«ДАМА С ЛОРНЕТОМ» ВЕРНУЛАСЬ НА РОДИНУ. ЗИНАИДА ГИППИУС

Несомненно, Зинаида Николаевна Гиппиус — одна из самых ярких женщин России. Талантливых, сильных. Непримиримых, ни при каких обстоятельствах не сдававшихся. Ненавидя советскую власть, она метала грома и молнии в сторону большевиков, Ленина… Из мужа своего Дмитрия Мережковского, писателя, философа, мыслителя, «лепила» человека с большой буквы. Ни разу не сдавшись жесточайшим обстоятельствам судьбы, Гиппиус ушла из жизни победительницей!

…«Вертушка» главного редактора «Огонька» вертелась без устали… Цензура, то бишь Главное управление по охране государственных тайн в печати, ставила «вето» на публикацию стихотворений Зинаиды Гиппиус. Главный редактор Виталий Коротич был бессилен. А мне было обидно, что из рубрики «Русская муза XX века», которую я помогал делать Е.А. Евтушенко, «слетала» принципиальнейшая для полноты антологии публикация. Чтобы спасти положение, Евтушенко срочно приехал в редакцию и оседлал аппарат чрезвычайной связи. В очередной раз я оказался свидетелем, как известный поэт «лежал на амбразуре», обзванивая отделы и секторы ЦК КПСС. Он убеждал людей, ответственных за идеологию, дать разрешение на публикацию стихов опальной поэтессы. На другом конце провода, по-видимому, всячески возражали: антисоветчица, декадентка, покинула Родину, не приняла революцию… Евтушенко уверял, что, во-первых, ее уже нет в живых, во-вторых, она талантливая поэтесса, в-третьих, журнал хочет опубликовать всего одно самое лучшее стихотворение раннего периода, наконец, в-четвертых, во врезке будет дана оценка творчества Зинаиды Гиппиус, данная А.М. Горьким. Главное же — без стихов Зинаиды Гиппиус полно и объективно судить о русской поэзии читатель не сможет. Ведь рано или поздно имя ее будет возвращено…

И ходатай добился своего! Впервые за многие десятилетия стихи Зинаиды Гиппиус появились в советской печати. Гласность преодолела еще один нешуточный идеологический барьер.

Валерий Брюсов так писал о своей современнице: «Как сильный, самостоятельный поэт, сумевший рассказать нам свою душу, как выдающийся мастер стиха, Гиппиус должна навсегда остаться в истории нашей литературы. Вместе с Каролиной Павловой и Миррой Лохвицкой Гиппиус принадлежит к числу немногих женщин-поэтов (заметьте, поэтов, а не поэтесс! — Ф.М. ), которыми мы можем гордиться». Брюсов полагал, что в некоторых стихах Гиппиус достигала «чисто тютчевской прозорливости».

Мариэтта Шагинян говорила мне, что считала Гиппиус одной из умнейших и талантливейших женщин, с какими ей доводилось встречаться на протяжении долгой своей жизни. В книге «Человек и время» Мариэтта Сергеевна сообщает, что часы, проведенные в гостиной Гиппиус, были драгоценными часами общения, одной из величайших ее духовных потребностей. «Современники помнят только конец, — пишет Шагинян, — бегство за рубеж, подлые и пошлые выступления против социалистической Родины, сварливые старческие писанья…» Но не надо забывать, что творчество Гиппиус высоко ценили Г.В. Плеханов, A.A. Блок, А. Белый.

Первая книга стихов Гиппиус, а точнее, как она называла ее, «Собрание стихов», вышла в книгоиздательстве «Скорпион» в 1904 году. Тиражом 1200 экземпляров.

«Стихи мои я в первый раз выпускаю отдельной книгой, и мне почти жаль, что я это делаю. Не потому, что их написано за пятнадцать лет слишком много для книги, и не потому, что считаю мою книгу хуже всех без счета издающихся стихотворных сборников; нет, я думаю — она и хуже, и лучше многих; но мне жаль создавать нечто совершенно бесцельное и никому не нужное. Собрание, книга стихов в данное время есть самая бесцельная, ненужная вещь….» Заметьте, какой характер, какая натура, в пору творческой зрелости (к тому времени Гиппиус уже выпустила три книги прозы) как критично и к себе, и к почитателям поэзии, и ко времени она относится.

Тем не менее, именно эта «ненужная вещь» получила достойную оценку современников. После «Собрания стихов» Гиппиус выпустила в России еще два сборника. Интенсивнее она занималась беллетристикой, литературной критикой. Стихи, по собственному заключению, писала только тогда, когда не могла не писать. Литературу любила нежно и ревниво, но никогда не «обожествляла». «Ведь не человек для нее, а она для человека», справедливо заметила желчная, язвительная умница.

А жизнь Гиппиус, жены Дмитрия Мережковского, с которым она не расставалась пятьдесят два года, заканчивалась почти трагически. В дряхлости, в одиночестве, в бедности, вдали от любимой России… Если и был последний взмах ее руки знаком проклятия в нашу сторону, так пусть извинят меня «неистовые ревнители» твердости духа, противники очищения и покаяния, давайте отпустим ей этот грех!.. Ведь мы сегодня сечем сами себя за прошлое двумя руками. Во всяком случае, авторы и составители вышедшего в издательстве «Советская энциклопедия» первого тома роскошнейшего биографического словаря «Русские писатели, 1800–1917» отнеслись к судьбе «дамы с лорнетом» (С. Есенин) так, как она того заслуживает: поместив о ней содержательную и объективную статью и подробную библиографию.

1991

АННА БАБАЕВА: ТАНЕЦ МАЛЕНЬКИХ ТЕРЬЕРОВ

О ней говорят как о профессионале высокого класса. Ее питомцев знатоки-ценители узнают мгновенно — по красоте, характеру, темпераменту: «Это терьерчик Бабаевой», — слышит она вослед. Питомцы Анны получили двести наград на международных конкурсах и выставках. Она изъездила с ними весь свет. И везде побеждала — в Париже, в Риме, в Берлине, в Канаде, в Америке… На Западе содержание йоркширского терьера, элитной породы собачек, как правило, удел не бедных людей. Терьер требует многого, если не всего: любви, ласки, понимания, калорийной пищи, умения быть с ним на равных. Иные экземпляры стоят пять, восемь тысяч долларов. Но для Анны, жизнь которой вот уже много лет принадлежит крохотным беззащитным существам, деньги не главное. Главное — страсть, привязанность, родное чувство к этим отпрыскам братьев наших меньших.

Анна Бабаева, человек увлеченный, темпераментный, когда-то в юности занималась балетом. В квартире же, как и многие, держала собачку. Два пристрастия уживались в ней вроде бы на равных. Все же увлечение собаками победило, но Анна не думала, что оно займет всю ее жизнь. С мужем расстались раньше, единственный сын взрослел, и ему уже меньше требовалось материнской заботы. И Анна решает заняться любимым делом — выводить йоркширских терьеров. Об их происхождении мало исторических сведений, а различные гипотезы противоречивы. Их предки были выведены для охоты на крыс и мелких животных. Жители Йоркшира, ирландской провинции, быстро оценили достоинства нового и очень красивого животного за его забавную изысканность внешности и веселый характер.

Еще в 60-х годах по Москве ходили слухи, что известная балерина Ольга Лепешинская и Сергей Образцов привезли из английских гастролей в качестве сувениров малюсеньких собачек. Посмотреть на них к ним приходили друзья, любители животных. Но дальше квартир прославленных советских артистов терьеры не прописывались. И только благодаря проснувшемуся в Бабаевой глубокому интересу к собаководству наследники ирландской породы обрели гражданство у нас в стране.

Причем поразительно, в первом же помете у питомцев Анны родился чемпион, который выигрывал призы в течение пяти лет. Именно на Ластике начавшая дело московская «собачница» познала вкус профессионального успеха. Классная собака, родившаяся сильной и красивой, стала для Анны своеобразным лейблом, эхом суждений о ней и ее работе. А ведь победа зовет, стимулирует, в человеке просыпается азарт, который и движет всем остальным в жизни. Так было и с Анной.

— Люди привыкли к тому, что спорт, фигурное катание, футбол, регби, — размышляет Анна, — приводят болельщиков в экстаз. Это так. Победный гол, забитый нашим форвардом Евсеевым, ошеломил многих. Но мало кто из русских был свидетелем нашего российского триумфа — победы на всемирной выставке-чемпионате в Италии одной из моих воспитанниц, когда она вместе со мной, а я с ней поднялись на пьедестал почета. Пятнадцать тысяч зрителей как резаные орали на трибунах. Казалось, вот-вот стадион рухнет.

Какие же нужны усилия, воля и талант, чтобы из ничего, из наперстка (а именно таковыми рождаются терьерчики) сотворить чудо цивилизации XXI века. Но Анна Бабаева это чудо творит. Ее питомцы, «мальчики» и «девочки», живущие во многих странах, делают русский язык интернациональным. Ведь хозяева с гордостью представляют: «Этот терьер родился в России. В Москве».

— Пример Анны Бабаевой иллюстрирует мысль о том, что русские люди, известные своими открытиями в науке и культуре, достигали высших результатов в тех областях, которые в силу разных причин в России или мало развивались, или вовсе тормозились, — рассказывает президент Международной федерации собаководства, эксперт по всем породам собак Е. Ерусалимский. — Пример с Йорками. Начав с ничего, Анна за короткий срок вышла на международный уровень. Ее таланты разведенца, грумера и хэндлера сегодня общепризнанны.

Да, неделю в месяц Анна проводит за границей. Встречается с будущими покупателями, занимается вязкой собак, изучает жизнь и быт своих подопечных, когда-то отданных в хорошие руки. Ее щенки продаются удачно, потому что требования мастера своего дела к ним очень высоки. Их генетика, внешний вид, психика и повадки — все на самом высоком собачьем уровне.

Анна говорит о собаках, как о людях, я улыбаюсь, и она комментирует:

— Не смейтесь, мои терьеры, как люди, они многое понимают, они со мной разговаривают почти по-человечьи. Мои йорки не любят оставаться в одиночестве. Для них это трагедия. Они понимают много слов, которые я произношу. При Ластике, например, я с собеседником не могу употреблять фразу «смотри, какая прелестная девочка», потому что Ластик тут же «ответит», конечно, не словами, а лаем: «И я ее страстно люблю». И этот маленький сексуальный маньяк начинает искать подружку по всем закоулкам квартиры.

Сын Анны Дима рос и воспитывался вместе с дорогими для Анны существами. И он, в этом мама уверена, не может обидеть ни собаку, ни человека. Тех, кто слабее его.

Когда я позвонил известному актеру, любителю терьеров Владимиру Машкову и назвал имя Анны, он сказал, что эта красивая женщина делает нашу жизнь красивой и доброй.

…И пусть Большой театр остался без балерины Анны Бабаевой, но ее темпераментный, изящный и нелегкий танец вокруг маленьких терьеров — это ее судьба и счастье.

2003

ГУРЧЕНКО НА КАЧЕЛЯХ ЖИЗНИ

Ее жизнь и творческая биография до монотонности качелеобразна: то вверх, то вниз, то замирание сердца от страха, то восторженный выплеск набора высоты. То психологическая и физическая несовместимость с чередой бойфрендов и мужей в молодости (Кваша, Кобзон, Фадеев…), то узнавание секретов продления чувственного удовольствия в забальзаковском возрасте.

Ж-з-рр — скрип несмазанной уключины, и шестилетняя девочка через силу вынуждена смотреть на казнь в оккупированном фашистами Харькове; ж-з-рр — легкий взмыв под облака, и провинциальная девушка видит свою фамилию в списках прошедших конкурс во ВГИК («такого счастья не может быть»); ж-з-рр — Людмиле Гурченко достается роль Леночки в «Карнавальной ночи», которая делает еще вчера не известного никому прелестного человечка едва ли не самой популярной актрисой «важнейшего из искусств». И вот так всю жизнь, точно по часам, по графику, по заведенному кем-то мотору.

Людмила Гурченко — наша искренняя радость, вздох облегчения. Мы и сегодня, объевшиеся, кажется, всеми «старыми и новыми песнями о главном», не можем без ее искрометных опереточно-эстрадных шансонов. Гурченко будто бы часть нашей жизни, прописанная в каждой семье, с фотографией на комоде или на стенке.

Впрочем, снова скрипят качели ж-з-рр — и потребители многотиражной прессы смакуют подробности квартирного развода-раздела-раздора промеж именитой мамы и ее доченьки. Пересуды и суды с адвокатами и обвинителями поддают пиара в бурчащий котел гурченковской славы.

С другой же, опять взлетной, стороны посмотреть: везет любимице нашей — человека хорошего повстречала и любовь между ними верная. Во всех интервью Людмила Марковна называет имя Сергея Сенина, мужа и продюсера. Она счастлива, что теперь у нее есть плечо, на которое она может опереться. Удивительное заявление: «Впервые в жизни я могу подчиняться его глазам, словам, советам. Если чувствую, что Сергей не доволен тем, что я делаю, немедленно стараюсь исправиться!»

Кумиры, кто их поймет. Примадонна, красавица, Божье создание, монумент — и всю жизнь не на кого было опереться. Да тот же знаменитый певец и предприниматель кого хочешь поддержит, если захочет. По молодости, значит, или не мог, или не хотел. Вот и выходит, где оно, бабье счастье, и когда оно приходит, и сколько его дожидаться. Впрочем, меня всегда поражала искренность Людмилы Гурченко, ее распахнутость, ее точные и небанальные резюме к разным жизненным обстоятельствам. Она открыта, поэтому ей можно верить.

— В двадцать лет, когда зашумела веселая картина, — рассказывает Гурченко, — мне сказали впервые: жаль, что родилась я не в той стране. Потом я слышала неоднократно, и это меня сильно ранило. Что значит «не в той стране»? Но со временем я поняла, что, родись я в другой стране, моя судьба была бы иной и сложилась бы совсем по-другому… Будучи за границей, я вдруг однажды поняла: там жить нельзя, а здесь невозможно. Но невозможно я живу всю жизнь. И всю жизнь терплю.

Качели-качели… Ж-з-рр… Она считает, что на свете очень мало умных людей и поэтому редко с кем находит общий язык. Страшно не любит приспосабливаться. Она отказалась играть в грымовском «Муму» барыню, страдающую от одиночества и озабоченную ожиданием глухонемого Герасима, чтобы удовлетворить свою страсть, потому что надо было приспосабливаться к не свойственной актрисе роли… Она держит себя и свой гардероб в изысканной привязке к модным веяниям и в последнее время сдружилась с Валентином Юдашкиным, ей кажется, что его наряды — это ее. При этом она может купить какую-нибудь турецкую вещицу и сама ее перешить. И тут уже Юдашкин подтверждает портняжный талант Людмилы Марковны. Она вообще считает, что в ней погибла гениальная домашняя хозяйка…

Злословы утверждают, что Гурченко жадоба и тряпичница — ее гардероб полон старых помоечных вещей. Но на самом деле актриса таким образом не расстается с прошлым, потому что любит его. И периодически вытаскивает его, свое прошлое, на свет, чтобы жить дальше. Заявляя при этом странную вещь: «Я всю жизнь живу не сегодняшним днем, а завтрашним». Заметьте, не вчерашним, а завтрашним. Мне видится здесь тонкий психологический прием — женщина хочет всегда быть молодой и вечной. Погоня за красотой тормозит гены старения.

2000

ЭДИТА ПЬЕХА: «МЫ С ПУГАЧЕВОЙ РАЗНОГО ЗАСОЛА»

— Я вынуждена разрываться между тремя домами: этим, петербургским и дачей. Точнее, маленьким домиком в садоводческом товариществе. Вещи разбросаны между местами обитания, и мне трудно. Тем более я такая рассеянная. Я приучила себя к тому, что любая вещь должна лежать на том месте, куда я ее положила. А тут как быть? Я везде гостья. — Эдита Станиславовна, а жаркое-то, простите, вы умеете готовить? Опускаетесь с небес на землю?

Крылатские холмы пронизывает невесть откуда налетевший ураган. Окна поют песни. С восьмого этажа огромного дома видно чуть ли не пол-Москвы.

Мы сидим с Эдитой Пьехой на кухне. Тепло и уютно.

Вот-вот должен прийти на обед ее муж, и певица занята готовкой: на сковороде жарится мясо. Заварила кофе.

— Ну что вы… Конечно, умею. Правда, каждый день — это уж слишком. Вот и с этим куском я наверняка потерплю фиаско. Придется моему Владимиру Петровичу обойтись его любимой вареной кукурузой. Голь на выдумки хитра… Как у меня в песне: «Кашу мы из топора запросто можем сварить».

— Мясо-то, надеюсь, не из Петербурга везли? Кстати, где оно мягче, вкуснее? Крылатское — элитный район, рядом с вами квартира президента. И снабжение небось лучше?

— Мягкое, хорошее мясо надо выбирать на рынке. А времени у меня мало. Вот и достается мне последний кусок в соседнем супермаркете «Ежик».

— И вот так, без помощницы?

— Есть у меня домохозяйка Вера, она со мной уже тридцать лет. И мы считаем ее членом семьи — полжизни вместе. К тому же Вера из бывших моих поклонниц. Правда, воспитанию так и не поддается. Алла Борисовна как-то смогла перековать свою бывшую поклонницу Люсю в хорошую домоправительницу. А мне это, к сожалению, не удалось.

— Ваша творческая карьера началась рано, вы быстро стали звездой, и вам, наверное, было не до черной домашней работы.

— Вроде того, но вообще-то я считаю, что человек должен уметь хорошо делать хотя бы одно дело. И я умею петь. Правда, могу похвастаться, что моя дочь Илона — мастер на все руки: артистка, менеджер, ведущая на телевидении, певица, музыкант, полиглот. Да еще и успевает обслуживать двух мужчин — муженька и сыночка.

— Я слышал, что ваш муж — сановный человек, в Кремле работает?

— Сейчас да, хотя сказано громко. Тридцать лет он пребывал в Ставропольском крае, был лектором-международником, работал на ТВ. Его хорошо знают и, что мне приятно, любят в тех краях. А потом его заметил Филатов Сергей Александрович, в ту пору глава Администрации Президента, и позвал в Москву своим помощником. Сейчас Владимир Петрович координирует представительство Президента России в южных краях. Скоро мы будем отмечать пятилетие нашего союза, который, кстати, стал возможен еще и потому, что муж очень любит искусство. И когда-то мечтал посвятить себя музыке. Наша встреча как бы возродила в нем нереализованный талант, и когда после кремлевских бдений он приходит домой, садится за инструмент и творит для меня музыку — это праздник. Тем более что его песни публика тепло принимает.

— Значит, темы семейных разговоров — музыка и политика?

— Знаете, по мне лучше религия, нежели политика. Политика — вредное дело. Смотрите, что творится в Югославии. Милошевич поднял против себя полмира. Кровь, беженцы, чужеземство.

— Вы сказали — чужеземство. А ведь ваша судьба — это тоже скитания, жизнь в разных странах.

— Да, мою мать, польку, и отца, уроженца Силезии, занесло во Францию, где я и родилась в тридцать седьмом году. Девять лет я прожила во Франции, девять — в Польше и вот уже сорок четыре — в России. Семья моя познала много горя, пережила войну, фашистские бомбежки. Особенно старательно немцы бомбили север Франции, департамент Па-де-Кале, угольный район, где мой отец работал на шахте. Потом я видела войну в Афганистане, когда ездила к нашим солдатам с концертами, но я помню еще ту, Вторую мировую войну.

— Невероятно. Я уверен, что нынешнее поколение, зная о вас, слушая ваши песни, не ведает всего этого. Нелегкая у вас судьба…

— Будучи девочкой, ребенком, я помогала вытаскивать из-под развалин разрушенных домов раненых или уже мертвых людей. В четыре года я потеряла папу, в семь лет — брата. У меня сохранилась фамильная книжка, пожелтевшая, потрепанная. Грустная книга. В ней все — дата регистрации брака папы и мамы, рождение брата, мое рождение, смерть отца, смерть брата. Мама умерла в шестьдесят шесть лет, папа — в тридцать семь, брат — в семнадцать. Мало кто знает, что на сцену я выхожу с маминым обручальным кольцом.

Оказавшись в Польше, я окончила школу и, победив в конкурсе на право учебы в СССР, приехала в Ленинград. И навсегда осталась в России. Вся моя жизнь связана с музыкой, я с детства пела в церковных и школьных хорах, а в Ленинграде, познакомившись с Александром Броневицким, директором ансамбля «Дружба», стала профессиональной певицей. Двадцать лет Броневицкий был моим мужем, и наша дочь свела наши судьбы в одну.

Пьеха поднялась со стула, подошла к плите, перевернула жаркое.

— Нет, что-то тут не то. Слишком жесткое. Сейчас надо добавить чуточку воды.

В это время раздался звонок в дверь. «Это он», — и пошла открывать замок. В кухню вошел представительный, импозантный мужчина. Мы познакомились.

— Вы знаете, многое страшно вспоминать. Иногда забудешь, что было вчера, а детство, Франция, мама, брат — как перед глазами. Нищета, голод. Яблоки я впервые попробовала в девять лет. Мясо не пробовала до десяти — оно полагалось отчиму. У меня иногда спрашивают: почему ты не ешь мяса? А я к нему просто не привыкла, обхожусь без него, моя поджелудочная железа не приучилась вырабатывать соответствующие ферменты. Я вообще мало ем.

— Недаром говорят, нет худа без добра и нет добра без худа. Зато у вас даже сегодня (это, я полагаю, вам говорят регулярно) стройная фигура.

— Отчасти, возможно, и от этого. Но, с другой стороны, я и впрямь забочусь о себе: ем что полезно, двигаюсь, гуляю на воздухе по семь километров. Сохранять себя — это, знаете ли, тоже работа, труд. Я артистка и должна быть всегда в форме. Молва приписывает мне всякого рода насилия над организмом, говорят, что я постоянно делаю пластические операции. Чушь. Труд, держание себя в руках, отдых. А вообще, в жизни все от хорошего настроения.

— Эдита Станиславовна, так вы француженка?

— Нет, я родилась во Франции. Я полька. Фамилия мамы — Каролевская, фамилия отца — Пьеха. Фамилия, говорящая сама за себя, магнатская. Известны Сапьехи, Сапеги… Каждый человек должен знать свои корни.

— Кстати, теперь я понимаю, почему в свое время в вашей творческой биографии были сложности — из-за акцента.

— Первые мои песни звучали по-польски и по-французски. Потом я училась русскому языку и дикции у логопедов при университете. И акцент практически исчез.

— Но мне кажется, именно он и дал вашим песням, вашему исполнению уникальность, поразительную узнаваемость. Не так ли?

— И так, и не так. Меня узнают и по тембру. Сажусь, к примеру, в такси. Говорю: «Здравствуйте», шофер не смотрит в мою сторону, но вдруг восклицает: «Неужели Пьеха?!» А ведь я произнесла всего одно, самое расхожее слово, которое, простите, точно и правильно произношу. Что касается биографии, то да, вы правы — в свое время я из-за этого пострадала. Шлейф иностранки тащится за мной по сию пору. Мне долго не разрешали записывать песни на радио, считалось, что я коверкаю русскую речь. Меня называли кабацкой певицей. Мне долго не присваивали звания народной артистки и дали его только в восемьдесят восьмом году. Церемония на Площади звезд, посвященная моему имени, прошла не к юбилею, что было бы естественно, а только после того, как мои поклонники потребовали открыть «звезду Пьехи». Не хочется жаловаться, но я чувствую на себе какое-то клеймо, прокаженность. А знаете, откуда это идет? Это же партийная идеология, фальшивая, опасная. Иностранка, полька — значит не наша. Но разве не русские песни я пела под пулями в Афганистане, после землетрясения в Перу, разве не советское искусство славила на Кубе, где мое имя сверхпопулярно? В одной только Германии, Восточной и Западной, я была с гастролями тридцать раз. Иногда задумаешься, и обидно.

— А вас во Франции знают?

— Тут особая история. В самом главном эстрадном зале Европы — «Олимпия» — я выступала дважды. В 1965 году вместе с Московским мюзик-холлом и в 1969 году в составе Ленинградского мюзик-холла Броневицкого. Всего я провела в этой стране восемьдесят четыре дня. Пресса была хорошая, доброжелательная — ведь я пела на французском языке. Знаменитый директор «Олимпии» Бруно Катакрикс очень благоволил ко мне и мечтал о моих сольных концертах. Такой чести удостаивались немногие. Но, к сожалению, мой благодетель и друг неожиданно скончался.

— Этот гениальный продюсер многих прославил, многим сделал судьбу. Достаточно назвать имена Азнавура, Бреля, Монтана. Он помог стать великой и вашей тезке Эдит Пиаф. Вы не успели с ней познакомиться?

— Нет, хотя имя певицы я впервые услышала уже в СССР, купив ее пластинку. Но Пиаф не совсем моя героиня. Мой идеал — Клавдия Ивановна Шульженко, которой я поклонялась, которую боготворила. Я долго добивалась у нее аудиенции, посылала цветы. Когда я увидела ее впервые, она меня поразила, она выделялась чем-то непостижимо особенным буквально от всех. На ней были нежно-голубое пальто, белоснежная изящная шляпа, как сказали бы во Франции, комильфо, то есть что надо! Это было в Кишиневе, где Шульженко выступала с концертом. Мы познакомились, она сказала, что я стану известной артисткой, только вот не надо носить платья выше колен. А я носила, ноги мои удались, и почему же я должна была их прятать?! Мы пошутили, Клавдия Ивановна, по-видимому, была чуть консервативна. Если бы она нынче увидела, скажем, Машу Распутину, она упала бы в обморок. Я люблю ее до сих пор и не изменяю своему идеалу. Ей, женщине и певице. Певице и женщине. Она была артисткой с большой буквы. Каждая ее песня — спектакль. Через много лет она посетила мой концерт в зале «Россия» в Москве. Будучи больной, она поднялась на сцену с большим букетом гвоздик — для меня. Я плакала от счастья.

— Вы правы, Эдита Станиславовна, нынешние звезды, как говорят, совсем другого разлива …

— К сожалению, у молодых не хватает культуры, воспитания. Знаете, как меня муштровали по культурной, этической части и во французской, и в польской школах? Как в армии молодых новобранцев. Я с детства постаралась усвоить, что можно, а что нельзя. Например, здороваться можно всегда. Но ведь сегодня не здороваются. Идут тебе навстречу наши молодые «звезды» и тебя будто не замечают. И я приветствую их сама. Вижу: перевоспитываются…

— Мне кажется, что вашему долголетию на сцене и впрямь удивляются иные нынешние певицы. Есть чем восхищаться: сорок два года на эстраде! Это не шутка. Уверен, что ваши бывшие поклонницы, ставшие знаменитыми, стесняются нынче признаться вам в искренних чувствах.

— Чужая душа — потемки. Когда человек становится независимым, свободным, а тем более богатым, он может делать все что хочет и вести себя без каких-либо условностей. Но я уважаю многих. Искренне ценю Пугачеву… хотя мы с ней разного засола.

— На днях Пугачевой будет пятьдесят лет. Не слишком ли часто ее величают великой?

— Видите ли, каждый артист великий для своей публики. Здесь все просто. И нет такого артиста, который был бы велик для миллионов людей. Когда я бываю в плохом настроении, мой директор, умная женщина Софья Семеновна, успокаивает: «Вы, Дита, не солнышко, всех не обогреете».

— В свое время, я уверен, вы обогрели и впрямь миллионы людей, ваших поклонников. Без вас нельзя представить нашу эстраду. Впрочем, почему в прошедшем времени, я уверен, вас и сейчас с удовольствием слушают люди разных поколений.

— Спасибо. Но сейчас сложные для меня времена. Я радуюсь за тех, кто вписался в нынешний шоу-бизнес. Себя же к таким счастливчикам не отношу. Я осталась советской артисткой, не умеющей зарабатывать большие деньги, и живу от концерта до концерта… Да и воры меня полюбили. Надеются разбогатеть. И теперь, если заводятся какие-то деньжата, я предлагаю их дочери, она строит под Москвой домик, а пока снимает квартиру. Говорю, бери, а то все равно исчезнут. Так что шоу-бизнес — это для головастых. А я человек эмоциональный. Для раскрутки нынче нужны реклама, платья, наряды. Одним словом, деньги. Знаете, когда-то давно-давно меня одевал уже тогда профессиональный модельер Слава Зайцев. Чтобы сшить у него платье, мне надо было дать шестьдесят концертов, получив за каждый по сорок семь рублей. По тем временам это были большие деньги, а значит, мое платье дорого стоило.

— Наряды от Юдашкина не по карману?

— Мне импонирует его стиль. Когда-нибудь, быть может, я обращусь и к нему, а сейчас лучше помогу дочери достраивать свой дом — это важнее.

И великая моя современница, несравненная, блистательная, неповторимая Эдита Пьеха, измучившись над жестким куском родимой кулинарии, поставила на стол два початка вареной кукурузы. Афродита стала кормить своего Зевса. И пусть продуваются ветрами Крылатские холмы. Здесь, на кухне богини, тепло и уютно.

1998

ZEMФИРОМАНИЯ

Мама ей говорила: «Земфира, я лучше, чем моя мама, а ты должна быть лучше, чем я». Эта гениально-убедительная формула вселила в девочку уверенность, почти фанатизм в достижении цели.

— Лет с четырнадцати меня родители не опекали вообще. Я считаю, что свободный полет есть гуд.

Впервые о новоявленной звезде я услышал от Алены Свиридовой месяцев восемь тому назад. В интервью она заметила: «Появилась и стала популярной Земфира, считаю, что она достойна высоких похвал… Земфира самодостаточна, как личность. Она пишет сама, а это много».

— Только за два месяца я дала сто интервью. «Сверхновая покоряет эстрадное пространство». «Земфироистерия крутит младым поколением».

Лихая все-таки страна Россия. И впрямь, словно гоголевская тройка, разрезает воздух, и лишь пыль из-под копыт, и мчится, сама не зная куда. Уменьшая рождаемость, покоряя Чечню, путая карты мировому финансовому порядку, за полгода из ничего рождая президентов и звезд.

Вот и Земфира, новенькая чернобровенькая уфимка. Хоть и далекенькая, но удаленькая. А что Уфа — те же магазины, что и в Москве, где все можно купить. Сама призналась, что в Москве ее уже любят больше, чем в Уфе. И больше любят, и больше людей любит: собирая олимпийские залы, певица бьет по приевшимся авторитетам.

Откуда она возникла и как? Все версии сходятся на одной: кассета с ее песнями попала в руки «мумий-троллевцу» Илье Лагутенко, он показал ее «максидромному» Лене Бурлакову, и два высоких профессионала своего дела сошлись в едином порыве: она достойна, чтобы о ней знали все. Причем ответственно себя перепроверили: прослушав первую кассету, попросили прислать еще одну — прислала, послушали — ощущение чуда не проходило, но затребовали третью — для верности, а потом отбили телеграмму: «Приезжай с группой делать альбом». Все, кто знает музыкальный мир, скажут, что такое случается не каждый день. И не каждый год. Интриги, зависть и подставы, точно ржавчина, проели тело шоу-бизнеса. Не дай бог ошибешься в выборе фаворита — прощай, карьера.

— Считаю свою жизнь очень благополучной… Жить для того, чтобы придумывать гадости, — мне это непонятно.

Молодости свойствен максимализм, и двадцатилетним кажется, что позади полжизни и все, что было, запутано и неинтересно. Земфира благодарна прошлой уфимской биографии и уверена в завтрашнем триумфальном дне.

Ее первый альбом писали в Москве, сводили в Лондоне, раскупали повсюду, где любят музыку и песни. Успех был ошеломительный. Земфира побила все рекорды продаж последнего времени, опередив самых-самых признанно-элитных. Музмен Андрей Бухарин почти категоричен: «Я понимаю, что талант такой безусловной силы не мог прийти только из провинции. В первом ее альбоме уже было все: настоящий голос, умение петь, своя интонация, пронзительные искренние тексты и мелодии — из четырнадцати песен любая могла стать хитом. Земфира все пишет сама, может играть на гитаре, клавишах, программировать барабаны, знает азы звукорежиссуры и к тому же в своей мужской группе безусловный лидер. Ситуация, признайтесь, явно нестандартная».

Отец Земфиры — учитель, мама — врач. В пять лет она уже тянула гаммы. Ее заметили и взяли в хор солисткой.

— У меня тогда, как оказалось, была уже интонация, а она приходит, когда учишься уверенно попадать в ноты.

По воспоминаниям старших, свою первую песню — слова, мелодию, аранжировку — она написала в семь лет. Вундеркинд? Да нет, просто талантливый ребенок. Замеченный и отмеченный кем надо: мамой, педагогом, каким-нибудь конкурсом. С ранними сверхталантами всегда морока: выбрасывающаяся из окна поэтесса Ника Турбина, выпустившая книгу в восемь лет, сгоревшая в пожаре вдохновения восемнадцатилетняя художница Надя Рушева, сорвавший голос Робертино Лоретти. Правда, не исключено, что Земфиру в сторону от зацикленности увел спорт. Она увлеклась баскетболом и одно время даже возглавляла сборную юниорскую России. Вот ведь в тысячный раз: талант в одиночку не ходит.

А о том, что призвание и судьба — все-таки музыка, песни, говорит тот факт, что в училище искусств девочка поступила едва ли не случайно. Просто проходила мимо, прочитала объявление, расписание экзаменов, пришла — и ее с ходу взяли на второй курс. Помните, Алла Борисовна, уже будучи звездой, осиливала какое-то там культурное заведение. А тут легко и без напряга. Комплимент и уфимским педагогам: понимают в талантах. Но для таких рвущихся к звездам, как Земфира, просторов России всегда маловато, им подавай Москву. Вот и Москва поддалась певице. Не прошло и полгода, и зажглась звезда. Москва приняла Земфиру по полной форме: аншлагами концертных залов, добротными студиями, неослабевающим вниманием журналистов, тьмой поклонников. Ну и, конечно, «закадровым» текстом: слухами, сплетнями, выдумками. О деньгах, о том, что они нужны для дела, для дисков, записей, она говорит регулярно. И умела их зарабатывать всегда. Мечтая о Москве, о свидании с тенью своего любимца Виктора Цоя, Земфира пела под гитару в уфимских переходах. Говорят о болезнях певицы, о некоем свойстве ее натуры к резким поступкам и выпадам. О том, что ей трудно угодить. О том, что все в ее группе наркоманы, взламывающие двери, разбивающие окна.

— А откуда меня знают? Обалдеть можно. Как журналист может узнать человека за полчаса разговора? Даже если мы будем говорить обо всем в моей жизни, как можно меня понять вот так, с наскоку?! Вот и болтают… Какая разница, какое ухо у меня болит, левое или правое?! У всех что-то наверняка болит. Все кругом больные… И уже пошло: глухая певица.

…Кассетную версию ее первого диска я купил в вокзальном киоске. Конечно, даже не понимающему в музыке станет ясно, что записано нечто необычное. Вроде бы даже не музыка, а что-то другое: шаманские наговоры-навывания под рвано-занудливые местами синкопы. Кажется, вот-вот певица вырвется из этого усыпляюще-раздражающего ритма, и ты вслушиваешься в слова, а они тоже какие-то рваные, панковые. Ее в школе учили: импровизация наказуема. А в песнях никаких канонов — сплошное вдохновение-настроение.

— Знаете, мне никогда не придет в голову считать свои соринки стихами. Да и вообще, чем проще относишься к своему творчеству, тем лучше. Больше толка выйдет.

Меня поразил текст на неприглядной бумажной вкладке кассеты. Такого, пожалуй, не встречалось. И стоит ради полноты Земфириного образа привести этот текст полностью, как он есть: «Спасибо семье: маме, папе, Рамулю, Наташе, Артуру, Артему; музыкантам: Сереже, Рене, Вадиму, Пафе, Олегу; друзьям: Сереге, Лене, Наташе, Металлике, Владу, Сержу, Солуяну, диктору, Петровичу, больнице № 13 города Уфа, Кате, Валере, Юле, училищу искусств города Уфа, Институту искусств города Уфа, радиостанции «Европа + Уфа», Илье, Леониду, Вике, Лене, Паше, Ане, Юре, Анжеле и городам Уфа — Москва — Лондон, специальное спасибо — Ладе, Аркадию». Мы, конечно же, не знаем всех этих Рамулей и Солуянов, но благодарность и открытость молодой певицы приятно трогает: на столь длинное объяснение в любви способны далеко не все, любовь эту получившие.

— Так вышло, что я перескочила собственную историю пути к успеху на сцене. Есть группы, идущие к успеху годами, а у меня вышло моментально. Хлоп — и я в лучшей студии России. Я просто ошалела: мне поставили четыре микрофона и сказали: «Пой, что сама захочешь».

Она и впрямь ворвалась в музыкальную тусовку, где, несмотря на возникающие время от времени свежие ветры, многое как бы расставлено по ранжиру, разложено по полочкам и нишам. Государственно-державная А.Б.П. с примкнувшим к ней Филей, неприкасаемые, блюдущие клановые традиции и огрызающиеся, если кто-то на них посягает; прошлые советско-брежневско-политбюровские кумиры — Ротару, Кобзон, Понаровская; особняком стоящий Леонтьев, который продолжает очаровывать все новые поколения своих поклонников; Долина, Аллегрова, Распутина, Апина — это длинный ряд, не буду перечислять; замыкающая череду примерно в пятьдесят фаворитов эстрады все еще юная, но бронзовеющая на глазах Алсу, собирающаяся, как на днях стало известно, на конкурс «Евровидение». Так как же с Земфирой? Все вроде бы занято, и тесновато малость в престижном ряду. Но только не для уфимской «хулиганки». Она сметет все титулы, завоюет сердца, у нее сейчас самое время «матереть». Специалисты, правда, считают, что Земфира должна занять вроде бы пустующее несколько лет место несравненной Жанны Агузаровой, на которую, кстати, она похожа и голосом, и харизмой. Мне же видится иное: занимать чье-то место всегда плохо, не самодостаточно. Земфира — это и есть место. Никого еще не сравнивали на сцене с вихрем, пожаром и ветром, с тайной вечерей и азиатской погоней, с заговором и приговором. Земфира резка, угловата, взрывоопасна, скандальна. ТВ скоро одарит зрителей ее новым клипом: в поисках то ли ушедшей, то ли не пришедшей любви певица запросто разгуливает по крышам дорогих авто, высматривая в бензиново-туннельном угаре свою судьбу. Сорок машин участвовало в съемках. Дороговато обходится новая звезда ее продюсерам. Но, как теперь говорят, надо обладать искусством требовать жертв. И Земфира и требует, и приносит. И снова не без эпатажа. Недавно она перенесла сложную операцию. Ей пришла в голову идея: досконально заснять весь процесс проникновения тонких хирургических инструментов в ушную раковину, чтобы затем использовать съемки в новом клипе. Что ж, «изящные» планы, возможно, еще больше привлекут внимание к новой эстрадной персоне. Земфира уже доказала, что во имя искусства, во имя своего «счастливого ремесла» она может жертвовать. — В Краснодаре у меня поднялась высокая температура, а перед концом выступления стало вообще фигово. Но выхода не было: зал ждал. Когда я ушла со сцены, температура у меня была сорок один градус. Меня — в реанимацию.

Земфира теперь знает, как жестоки законы бизнеса. Умри, но пой. Точнее, сначала спой, потом хоть умри. Иногда кажется, не женское это дело — колесить по огромной стране, надрывая голосовые связки, ночуя в не всегда люксовых гостиницах. Но Земфира «пашет». Раскрученная тысячами газет, диджеями всех «серебряных дождей», обольстившая легион любителей песни, она должна петь. Отступать некуда. Позади Уфа. Где и любят, но где уже и не ждут. Птичка вылетела из гнезда в свободный полет. Ей всего двадцать два. А впереди — целое тысячелетие. Новое, неизведанное, таинственное. Оно начинается с голоса Земфиры. 2000

ТРИ БОГИНИ. ЭДИТ ПИАФ. МИРЕЙ МАТЬЕ. ПАТРИСИЯ КААС

Копаться в биографиях знаменитых французских певиц — все равно что писать детектив, проводить прокурорское расследование. Те же сопоставления фактов, очные ставки, свидетельства очевидцев. Но вот что поразительно: чем больше совпадений в их жизненных колеях, тем дальше отстоят они друг от друга. Недаром Патрисия Каас чувствует себя отдаленной от Пиаф, «не находя себя в ее голосе», а Мирей Матье, несмотря на ранг официального символа Франции (ее образ, исполненный в бронзе и граните, красовался во всех мэриях страны), все же ревнует к поистине бессмертной уже славе «парижского соловья».

…Нищета плодит гениев. Куда от этого денешься: и Эдит, и Мирей, и Патрисия родились в бедных многодетных семействах. Отцы клепали малюток, мамаши стирали пеленки, и ни о каких гаммах не могло быть и речи. Какие там гаммы, когда одна из девочек только в пятнадцать лет впервые смогла помыться в ванне, другая часть детства провела в захудалом притоне, куда ее сбагрил отец на воспитание мамочке-бандерше, а у третьей лишь в девятом классе появилась мелочь на леденцы. Все трое из провинции, все брали Париж штурмом, и все победили. Фортуну, музыкальных критиков, публику, Бруно Катакрикса — гениального продюсера, «Олимпию», саму Францию.

И все три богини, вылезшие из нищеты, олицетворяют сегодня почти целый век национальной французской песни. Это примерно как если бы (конечно, всякие сравнения хромают) мы соединили в одну линию жизни судьбы Руслановой, Шульженко и Пугачевой. С той лишь разницей, что шансон — он и есть шансон, то есть песня о любовной удаче или размолвке, о разлуке, о печали, о самой себе. Русские же, советские певицы не могли все время петь только о себе, им надо было петь о партии, о Сталине, о коммунизме, о колхозе. Как говорят в Одессе, — это две большие разницы.

А между тем одна из последних пластинок Каас называется «В моей плоти». Название страстное, чувственное и, наверное, искреннее. Так вот, все песни знаковой троицы откровения любви, хвала любимому, желания влюбленной. Во всех чувствуется «уединенное», отъединение от мира под крылом чувственного опьянения. Мы знаем имена героев — реальные, выдуманные, иллюзорные, живые. «В моей плоти ты только один, и ты только мой». Но вот удивительно — У Мирей Матье и Патрисии Каас нет детей, а у Эдит Пиаф в молодости вроде бы случайно родилась девочка Марсель, которая вскоре умерла от менингита.

Каас за тридцать, и, тем не менее, в последний приезд в Москву она заявила, что хотеть ребенка — одно дело, а иметь его — другое. «У меня нет на это времени», — безапелляционно закрыла тему эротичная на сцене певица. С Мирей же Матье вообще неясно — в свои пятьдесят два она ни разу не была в официальном (по крайней мере) браке, ничего не известно о существовании у нее ребенка. Сей жареный факт журналисты и обыватели муссируют уже много лет, и сплетням и домыслам есть все основания. Но Мирей, тем не менее, начисто отвергая все бредни о лесбиянстве, о сожительстве с любимой младшей сестрой, об абсолютной фригидности, заявляет, что она совершенно нормальная женщина. При этом она подчеркивает, что вся ее жизнь — это пение и семья. Правда, есть здесь одна загадка. Но о ней чуть ниже…

«Все, что я вижу, — это прекрасный сон», — Мирей разводит руками, приглашая присутствующих еще и еще раз взглянуть в окно. Внизу шумит Арбат, вдали виден шпиль университета. Поздний июньский вечер 1987 года. Художник Илья Глазунов принимает у себя в мастерской приехавшую на гастроли в Советский Союз великую Мирей. Среди счастливчиков, которые получили приглашение, оказался и я. Общение с очаровательной певицей, чей лик и голос известны всему миру, — это, конечно же, радость, везение. Обаятельная, добродушная, открытая, она еще в Париже просила устроителей гастролей привести ее в этот дом. Вместе с Матье ее неизменные спутники — импресарио Джонни Старк и сестра Матильда. Здесь же французские телевизионщики, снимающие каждый шаг пребывания гордости Франции в горбачевской России.

«Все, что я вижу: иконы, картины, предметы старины, — это чудо, выражающее душу России», — восклицает гостья.

Илья Сергеевич, извинившись перед гостями, приглашает певицу к мольберту — он задумал сделать ее портрет. И на наших глазах, мазок за мазком, штрих за штрихом — уверенные движения рук — абрис, контуры глаз, выразительные губы, шапка черных волос, закрывающих лоб, — рождается портрет певицы. Не прошло и получаса, как художник углем и пастелью запечатлел образ этой легендарной женщины. Автор делает дарственную надпись и вручает картину «подлиннику». А в «довесок» к своему творению художник дарит француженке старинный русский самовар и икону. Мирей в восторге, она бросается на шею хозяину дома, целует его. Все в прекрасном расположении духа, все тянутся к столу, чтобы выпить за Мирей Матье.

Конечно же, я в тот вечер не растерялся и под диктофон сумел взять у певицы интервью. Среди прочих серьезных по тем еще идеологизированным временам я задал и несколько вроде бы легковесных, шутливых вопросов. Один из них был такой: «Вы молодая и красивая («Мерси, мерси»). У вас есть все: слава, богатство, друзья. И все-таки скажите, что еще вам бы хотелось иметь в этой жизни?» Мирей засмеялась и ответила: «Иметь все — это слишком много. Но того, что у меня нет, я не нашла до сих пор. Найду ли?»

Тогда я не мог понять значения этих слов, я понял это позднее. Но тот радушный вечер в обществе изящной французской женщины никогда не забуду. И ее слова: «Этот русский сон мне будет долго сниться…» Много прошло с той поры. Сколько снов улетело. Целая страна превратилась в фантом. Но Мирей Матье так и не нашла, чего искала.

…Его звали Джонни Старк, того самого импресарио, который бывал с нею повсюду. Именно он подарил миру талант певицы, услышав ее однажды на Авиньонском фестивале песни. Мирей тогда было пятнадцать лет, и она работала на местной фабрике. Вкус у Старка ювелирный, на талант у него особый нюх. Именно он нашел Ива Монтана и подарил ему крылья. И вот с тех пор Мирей не расстается с Джонни. Вся жизнь ее прошла под его бдительным, заботливым оком. Наставника, старшего друга, отца родного… Кого еще? Загадка. Но почему же красивая женщина ни разу не была замужем? Тайная, великая, благодарная любовь к человеку, открывшему ее? Она — фабричная девчонка, певшая (по-нашему) в художественной самодеятельности, превратившаяся в мировую звезду. Он — высокий, солидный талантливый мужчина. «Мужик, — сказала бы Пиаф, — ему и карты в руки». Он придумал ее имидж — копну густых волос на голове, закрытые платья, сдержанные манеры. Кто он? Только ли друг и благодетель? Даже желтая парижская пресса теряется в догадках. Когда в 1989 году Старк умер от рака, Мирей чуть не погибла: она потеряла голос, впала в депрессию, жизнь будто бы уходила из этого хрупкого, маленького тела. Она оставила сцену. Франция была в панике. Казалось, еще один «парижский соловей» умолкает навсегда. Но воля и желание петь о любви перебороли больную плоть. Через несколько лет Мирей Матье снова предстала перед публикой. И ее, возрожденную, москвичи увидели на сцене Кремлевского театра летом 1997 года.

* * *

…Маленькая Эдит не знала предела в любовной страсти. Она меняла мужчин столь часто, как это казалось ей необходимым. С самого детства ей была близка блатная среда, сутенеры, воры, шулера, наркоманы. В ее понятии именно обладающий всеми этими достоинствами считался настоящим мужиком. И с этими «настоящими» она зачастую имела не только дружеские отношения. Эдит в пятнадцать лет ушла из семьи, забрав на свое попечение младшую сестру Симону, которая, как повелело провидение, не отходила от нее ни на шаг до самой смерти. Удивительно, но Мирей Матье и ее сестра Матильда так же неразлучны друг с другом до сих пор. Неужели и эта привязанность до самого гроба?

Многие мужчины не воспринимали Эдит как женщину. Они ухмылялись: и ростом не вышла, метр с кепкой, и женские прелести на выходном. Пиаф и впрямь «вымахала» в высоту на полтора метра. Матье лишь на немного обогнала свою великую предшественницу. Да и Каас не каланча. Вроде бы можно посмеяться — притягиваю за уши, но ведь, правда, — столько совпадений.

Эдит спала с возлюбленными где попало и при ком попало. Особых этических манер там не ночевало. Во всяком случае, своей Симоны она не стеснялась. Вот так от «нестеснения» и от одного рабочего паренька, которого Эдит и впрямь полюбила с первого взгляда, и родилась несчастная Марселина.

Правда, Пиаф зря просиживала юбку в районе пляс Пигаль. Она надеялась, что ее голос когда-нибудь понравится забредшему сюда на красный огонек внимательному импресарио.

…И вот однажды в промозглый осенний день спаситель пришел на пляс Пигаль. Послушав, как поет девчонка, он подошел к ней, представился и сказал: «Ты сошла с ума. Так можно сорвать связки». Спасителя звали Луи Лепле. Он вдохнул в нее силы, уверенность, поставил голос. И он был первым близким ей мужчиной, с которым Эдит не спала. Луи слыл гомосексуалистом. Биографы Пиаф утверждают, что между ними была самая чистая и самая бескорыстная дружба на свете. Луи верил: девчонка станет великой певицей, ведь такого голоса он доселе не слышал. Он сделал Пиаф карьеру, отвез ее на радио, познакомил с нужными людьми, всячески опекал. Но рок есть рок.

Через год Луи погибает в пьяной драке, и всю вину за убийство валят на беззащитную девушку-певичку. В газетах той поры ее так и называли «Убийца метр с кепкой». Подозрение висело на Пиаф до конца ее дней.

О любовных связях Пиаф с мужчинами написаны романы, поставлены пьесы. И откуда только в ней, маленькой, полуслепой, была такая чувственность, такое обаяние, которое неотразимо действовало на мужчин? Мне кажется, что она, в отличие от Мирей, брала раскованностью, свойскостью, теплотой. Последнюю свою любовь Пиаф встретила за год до смерти, в феврале 1962 года, когда уже лежала в больнице. Возле оказался молодой человек в водолазке и черных брюках. Он не сводил с нее глаз. Его звали Тео Сирапо, он был грек. Имя переводилось «Я тебя люблю». Ей — сорок семь, ему — двадцать. Они обвенчались в русской церкви, он был православным.

Коко Шанель подарила Пиаф подвенечное платье. Парочка была еще та — маленькая невеста и почти двухметровый жених. Журналисты допытывались, что они будут делать и будут ли делать детей? Мягкий, бесхарактерный Тео отвечал: «Как решит моя жена».

* * *

В судьбах трех шансонеток есть одна довольно драматичная общность, я бы сказал, преемственность. Это когда не срабатывает библейская истина о том, что нет пророка в своем отечестве. То есть он, конечно, есть, но, что называется, пророк временный. Да, всеобщее поклонение было (на похороны Пиаф пришел и впрямь весь Париж), но любимица парижан, «народная артистка» немало времени провела за океаном, в пресловутой и далеко не во всем обожаемой французами Америке. Что тянуло ее туда? Возможность заработать, выпустить пластинку, пообщаться с голливудскими «настоящими» звездами? С Синатрой, например, с Мэрилин Монро? Пиаф хотела остаться покорительницей и американских меломанов. Хотя это нелегко: известно, что янки считают свои вкусы патриотически-неизменными.

Отношения Мирей Матье с соотечественниками, мягко говоря, прохладные. Да, бюсты в мэриях, но это официально, а сердцем, душой, памятью они уже с другими кумирами. И Мирей обижена. Она купила жилье в Лос-Анджелесе и годами не появляется на родине. Ее уже стали забывать, новые поколения тинейджеров предпочитают техно и рэп. Это все равно что наши мальчишки и девчонки спросили бы у родителей: «А что, Майя Плисецкая — это испанская балерина?»

Многие французы считают, что она предала родину. Мирей отвечает: «Сначала научитесь меня любить».

Первый диск еще полупровинциальной Патрисии Каас «Мадемуазель поет блюз», принесший ей два миллиона долларов, покорил и Европу, и США. С тех пор она мечтает чаще и чаще представать перед американской публикой. Она и живет на «западный» манер. Флиртует с кумирами. Все говорили о романе с Аленом Делоном. Меняет имидж, гардероб, переносясь из эпохи в эпоху. Она не выступала в Париже целых четыре года. «США — страна большая, и я хочу там петь и жить», — заявила Каас в Москве в сентябре 1987 года.

Нас всегда тянет к большому и чистому. Быть пророком — значит самому быть и большим, и чистым. Умным, справедливым, всепрощающим. Но и герои не всегда правы. Даже Александр Матросов, во имя Родины закрывший своим телом амбразуру дзота, может быть, ошибался: стоило ли губить свою молодую жизнь, ведь Родина его почти забыла? Хотя что плоть — ведь она временна на этой земле. Есть вещи посильнее томления тела. Мне кажется, что это уже трагически начинала понимать Эдит Пиаф. Выразить любовь и ненависть можно только голосом. Песней. Надрывом. Перекатывающимся аффрикативом эр-р-р. Вот и три легендарные шансонетки нашего времени перекатываются в новое тысячелетие. Эдит, Мирей, Патрисия… Это уже музыка.

1999

БЛЕФ ВО ИМЯ ТРИУМФА. ЛЮБОВЬ ОРЛОВА

Природу и породу не проведешь. Помните: «Натура — дура, судьба — индейка, а жизнь — копейка». Сказано как в яблочко. За все приходится расплачиваться: за черное-белое, за доброе-злое.

Весной семьдесят шестого в фойе Дома литераторов одна немолодая дама, от которой исходил густой, чуть ли не довоенный запах пудры «ТЖ», предложила мне, собирателю автографов, приобрести три письма актрисы Любови Орловой к своему мужу кинорежиссеру Григорию Александрову. Я был удивлен. Орлова умерла лишь год назад, и в моем тогдашнем представлении вся ее жизнь и творческая судьба принадлежали, что называется, народу, партии, музеям. Смерть Любови Петровны так потрясла массы, что поговаривали, будто бы вот-вот в доме на Бронной, где она жила в последнее время, откроется музей-квартира народной артистки Советского Союза. Но нет, «судьба (все-таки) — индейка». Приобретая интимные послания символа отечественного киноискусства, я потворствовал агонии памяти о казавшейся вечно живой и вечно любимой Любови Орловой. Но вечного ничего нет, все — тлен, даже пирамиды фараонов потихоньку, от тысячелетия к тысячелетию, усыхают. А тут человек. Женщина. Актриса. Все так субтильно, призрачно, хрупко.

Всю жизнь Любовь Орлова утаивала свою биографию. Никто в точности не знает, когда она появилась на свет. В феврале или в январе? В 1902-м или 1903-м? Есть свидетельства, что при паспортизации в тридцатом году она скостила себе пять, а то и десять лет. Разночтения упираются в другой поразительный факт, который также скрывался народной любимицей долгие годы. Сохранилась книжечка сочинений Льва Толстого с надписью «Любочке. Л. Толстой». Даты нет. Только в хрущевские времена доверчивые советские зрители стали узнавать, что, оказывается, Любовь Петровна из тех самых Орловых, дворян, хозяев земли русской, и что Гришка Орлов, екатерининский птенец, — ее прапрапрапращур. И что по другой линии, по материнской, она родственница великого писателя. Вот почему он и подарил пышнорусой, сказочно красивой девчурке свои сочинения.

Но ведь Толстой скончался в 1910 году. Значит, Любочка никак не могла родиться в 1911-м или в 1912-м. Следовательно, она появилась на свет не как указано в ее документах, в том же 1912-м, а на несколько лет раньше. Ведь Лев Николаевич дарил книжку уже умеющему читать человеку? Вопросы, загадки…

Она не боялась Сталина, и, когда из Кремля звонили или присылали приглашения на очередные киношные посиделки, Любовь Петровна сказывалась больной. И шел один Александров. Есть легенда, что терпение Сталина подходило к концу, несмотря на любимые им фильмы с участием Орловой — «Веселые ребята», «Волга-Волга», «Цирк».

Долгие творческие годы она вводила в заблуждение советского зрителя. По-черному, уверенно, самозабвенно, пряча нутро, родословную, подлинный кураж. Ей бы воссоздавать образы графинь, императриц, салонных красавиц, а любимый Гриша, домашний режиссер, подсовывал по-деревенски хохотливых Дуняш и Стрелок. И она лезла из кожи, но лепила образы героинь, которые были близки и вождю, и самому народу Всю свою жизнь Орлова пыталась обмануть природу, женское естество. Мне чуть ли не с детства запомнились домашние сплетни о косметическом ее омоложении, об операции на лице. Орлова панически боялась старости, течения Леты. И прятала возраст как только могла: хирургическим вмешательством, массажами, западной косметикой, гримом, диетами, физупражнениями, нерожанием детей, умеренной близостью с мужчинами. (Если бы Любовь Петровна знала, что будущие, то есть нынешние сексологи будут считать, что чем чаще женщина занимается любовью, тем дольше проживет и тем свежее будет выглядеть!) Почти все сорок два года совместной жизни с Григорием Александровым она играла с ним в домашние прятки. Окружение наворачивало легенды об их удивительных, чуть ли не средневековых романтических отношениях. Всю жизнь на «вы», всю жизнь посылание друг другу любовных записочек и писем, телефонные перезвоны, телеграммные признания. Временами они будто бы проваливались в преисподнюю, исчезая буквально от всех: и родных, и друзей. Но кое-кто знал, что Люба и Гриша никуда не исчезли, они дома — в московской квартире или на даче во Внукове. Просто они закрылись на все замки, занавесили окна, отключили телефон, отпустили прислугу. Чем они занимались в одиночестве — никто не знал. Одни говорили, что предаются медитациям; другие — что курят опиум и возвращаются в безумно счастливую молодость; третьи утверждали, что пишут какой-то немыслимо тайный роман-сценарий, в котором Любочка превзойдет и Мэри Пикфорд, и Мэрилин Монро; и, конечно же, якобы занимались любовью, и только ею. А впрочем, есть и свидетельства, что парочка просто покидала не по-советски пышно благоустроенное гнездышко и поселялась на неделю-другую в «Метрополе» или в «Советской». И отдыхали, потешаясь над публикой.

Орлову считали самой сексуальной актрисой. «Поставленные» Александровым оголенное бедро или округлую коленку Любови Орловой зрители с замиранием сердца и пульса принимали за эталон обольщения. До настоящих возможностей эротического антуража Орлова просто не дожила, несмотря на все старания и ухищрения увековечить красоту молодости.

Она пыталась обмануть смерть. Летом семьдесят четвертого года внезапно ее положили в больницу и через какое-то время сделали операцию. Возможно, она догадывалась, чем хворала, но при этом уверенно, с легким смешком показывала близким камешки, якобы вынутые из почек. Но смерть ее настигла. Умирать страшно не хотелось, а хотелось еще раз выйти на сцену в родном театре имени Моссовета. Уже на Новодевичьем кладбище Григорий Александров пытался обмануть (уже за свою Любочку) пришедших проститься: он не велел показывать лицо Орловой. Крышку гроба не открывали. Он-то понимал, что смерть отомстила своей погонщице: в гробу лежала ветхая желтая старуха.

Вскоре и сам он обманул свою Любовь. Сначала завел пассию, из поклонниц, а вскоре женился на хоть и давно знакомой, но так же давно злой и жадной бабе. Она-то все и прибрала к рукам: квартиру, дачу, наследство, архив. Все, что осталось от ненавистной ей Любки, — на помойку. Так вот и достались мне эпистолярно-любовные признания неразделимой пары. Хотя все же разделимой. Она же, эта баба, и разделила. Ушедший вскоре в мир иной догонять любимую супругу Григорий Васильевич Александров был закопан на другом клочке кладбища, вдали от Любочкиной могилы.

За все на этой земле надо платить: за кокетство — потерей естественности, за память — забвением, за жизнь — смертью. Впрочем, что касается Любови Орловой, то в ее судьбе слилось и то и другое: и вечность, и тлен, и блеф, и триумф.

1999

ТО ВЗЛЕТ. ТО ПОСАДКА. ЛИДИЯ РУСЛАНОВА

Сколь бы прискорбно и вызывающе это ни звучало, ни в одной, пожалуй, стране мира не случается такой пропасти в человеческих судьбах между счастьем и горем, между раем и адом, как бывает это у нас. В пугающе массовых масштабах (единичные эпизоды, конечно же, случаются в любом обществе) воплотилась у нас бодрая песенная формула: «То взлет, то посадка». Чтобы жизнь не казалась человеку медом, его надо окунуть в дерьмо. Пусть до скончания дней своих не забывает он запаха параши и ощущает на лице тяжесть вертухаева удара.

Особенно ярко и по-шекспировски образно это высветилось в судьбе Лидии Андреевны Руслановой. Из океана всепоклонения и любви, из радости творческого самовыражения и песенной стихии, из роскоши и уюта элитной обители в Лаврушинском переулке, из императрицкого «сексодрома» Екатерины II (атласно-бархатного, 6 × 6, купленного за две тысячи рублей на аукционе) — в ледяной ужас сибирского этапа, в клопиные камеры, в смертную жуть самой страшной энкавэдэшной тюрьмы — Владимирского централа, в безысходность и мрак. И все это буднично, по-сталински, по-советски.

Но тут, что называется, не на ту напали. Лидия Русланова была такой сильной волевой натурой, что запах параши не стал для нее запахом «по гроб жизни». Выйдя из тюрьмы, она начисто вычеркнула из памяти и обоняния страшные лагерные годы. Навечно. Навсегда. Будто бы их и не было. И вплоть до смерти осенью 1973 года великая певица жила без оглядки на прошлое полной творческой жизнью. Только перестала коллекционировать свои любимые бриллианты, потеряв к ним всякий интерес. Ничего не скажешь: мощный характер, решительная натура, способная преодолеть любые невзгоды.

В ней, дочери сложившего голову на сопках Маньчжурии Андрея Лейкина и бедной крестьянки Татьяны из приволжской деревни, уже в самом раннем возрасте проявлялась человеческая и музыкальная неординарность. Лида всегда с наслаждением слушала шарманщиков, зарабатывавших на хлеб своими нехитрыми песнями. Однажды она не могла оторваться от рулад смуглолицей девушки, остановившейся во дворе возле богатого дома, чтобы своим пением вызвать из покоев барыню. Особенно проникновенно она исполняла известную народную песню «Сухой я корочкой питалась». Забыв про заботы в доме, про все на свете, Лида слушала певунью вместе с такими же, как она, бедняжками. Ей казалось, что она парит в небе, а вокруг летают ангелы. Спустившись после концерта на землю, девочка, не задумываясь ни о чем, бросила в шляпу шарманщика три копейки — все свое богатство.

— Сама голодная, — потом вспоминала Лидия Андреевна, — я «отвалила» три копейки за красивую песню, за радость, которую подарила мне незнакомая певичка.

Щедростью русской натуры, способностью к искренней благодарности отмечен весь земной путь Лидии Руслановой. В годы Великой Отечественной войны уже знаменитейшая певица Русланова передаст Советской Армии средства на две батареи «катюш». На гвардейских минометах красовалась надпись: «Подарок заслуженной артистки РСФСР Лидии Руслановой». К этим материальным подаркам можно прибавить 1120 концертов в частях действующей армии, которыми любимая певица одарила тысячи и тысячи бойцов.

Настоящим апофеозом ее песенной «карьеры», служения народу и победе был концерт на ступенях поверженного рейхстага. «Всем казалось, что дыхание могучей Родины осенило нас в тот чудесный, незабываемый майский вечер 1945 года», — вспоминал позднее один из очевидцев.

К осени 1948 года Лидия Андреевна Русланова была едва ли не самой популярной артисткой нашей эстрады. Не народной, а «всенародной», как шутила она. Ведь официально-министерского звания народной она так и не удостоилась. 27 сентября следователь-исполнитель Коптев прибыл по адресу Лаврушинский переулок, дом 17, квартира 29, где проживала артистка, чтобы по приказу министра госбезопасности Союза ССР и главного военного прокурора произвести обыск и арестовать Русланову. За что? За какие преступления? В народе об этом еще до недавних пор ходили легенды: за то, что была женой генерала Крюкова, друга впавшего в опалу маршала Жукова; за то, что, дескать, содействовала генералу в вывозе трофейных ценностей для личных нужд, за то, что якобы однажды не сдержалась и надерзила самому Сталину, за то, что… Как недавно стало известно, в этих слухах почти все верно. И вправду — бросила тирану в лицо: «А что это все о вас да о вас говорят, будто других генералов на войне не было». И вправду — на мужнины деньги и на свои концертные скупала в Германии и в Москве дорогие вещи, антикварные реликвии, бесценные полотна русских мастеров кисти. Кто бывал в ее доме, выходили с больными головами — блеск и роскошь воспаляли воображение, зависть отравляла душу. Она и впрямь призналась следователю в своей особой всепожирающей страсти к коллекционированию дорогих камней. Что было, то было. И добавляла: «На свои покупала, не на ворованные». Русланова и вправду, расставшись с третьим мужем, эстрадником Михаилом Гаркави, и выйдя замуж за генерала Крюкова, давнего сослуживца маршала Жукова, подписала себе приговор. Когда Сталин стал заметать под гребенку всех приближенных к «богу войны», Крюков был одним из самых крупных орешков. А муж и жена — одна сатана: и «всенародная» пошла по этапу.

Жуткая, страшная судьба. Но Лидия Андреевна так не считала: и генерала своего любила до конца, и не жалела о потерянном. В войну все пели о боевых подругах. Русланова и впрямь была боевой подругой не только своему мужу-военному, но и миллионам простых солдат, рвавшихся к победе. Ее песни, особенно «Валенки», «По долинам и по взгорьям», «Ай да Волга, матушка-река», «Партизан Железняк», «Катюша», «Синий платочек» (щедро подаренный для эксклюзивного исполнения Клавдии Шульженко), а также задорные частушки проникали в каждое сердце и душу и наполняли их гордостью за свою Родину, за свой язык, за свои песни. Здесь равных Руслановой, наверное, не найти.

В воспоминаниях о Леониде Осиповиче Утесове есть характерный эпизод. Как-то Лидия Андреевна, придя в гости к своему почтенному коллеге по эстраде, услышала от него смиренную жалобу на то, что он получает слишком много писем от своих поклонников. Русланова не стала переспрашивать сколько, но заметила, что раз в месяц ей приносят по огромному мешку. «Какое письмо ни откроешь, — говорила не то с грустью, не то с гордостью Лидия Андреевна, — и в каждом просьба прислать денег — кому на дачу, кому на корову, кому на костюм». Эпизод вроде бы смешной, но он подтверждает «всенародную» любовь к артистке и веру в ее неограниченные возможности.

А между тем есть свидетельство о том, что Федор Шаляпин и вправду, услышав однажды голос молодой Руслановой на грампластинке, сказал Горькому: «Что это за русская баба с каким-то необычайным сердешным голосом? Я даже плакал, слушая ее». Шаляпин учуял в голосе неизвестной ему певицы огромную силу. Он не ошибся. Приемная дочь Руслановой М. Крюкова, на руках которой скончалась великая певица, поведала, что Мария Владимировна Миронова однажды назвала Русланову «Шаляпиным в юбке». А Шаляпины не умирают.

2000

ЛАЙМА ВАЙКУЛЕ НЕ НОСИТ «СМЕРТЬ ЗВЕРЕЙ»

Шумное и пестрое закулисье концертного зала «Россия». Ненароком здесь можно столкнуться с любой шоу-звездой. В этих эмпирейских чертогах пир горой: Александр Градский, точно испанский гранд со сладкоголосой гитарой в руках, прямо в коридоре берет высокие ноты; улыбающиеся Магомаев с Синявской — неразлучная пара нашего музыкального эстрадного бомонда, оба в роскошных нарядах, раскланивающиеся направо и налево; Александр Малинин, как всегда немного высокомерный и жеманный, отсылает какого-то интервьюера к своему директору; зато безумно нынче популярный Максим Галкин на ходу перед сценой демократично объясняет какому-то своему поклоннику, что Путин за пародии на него не в обиде.

А вот и моя героиня. Я узнал ее сразу по оригинальной прическе, хотя она стояла в самом конце длинного коридора рядом со своей гримерной и с кем-то оживленно болтала. Лайма назначила мне встречу именно здесь перед своим выступлением на какой-то закрытой вечеринке, с неизменной потом выпивкой-фуршетом аж на тыщу персон. Это значит, что Лайму «заказали». Заказали для отдохновения сотрудников богатой структуры. Что же, мало что изменилось за последние пятнадцать лет на этом фронте: те же торжественно-юбилярные мероприятия с артистами, те же накрытые столы, те же торжественные речи. Разница, наверное, в том, что явно достойные большего, нежели в эпоху фурцевско-демичевского минкультурья, наши мастера вокала и разговорного жанра получают нынче вполне приемлемые гонорары в зеленых банкнотах. Ну да ладно, это так, к слову…

Прислонившись к дверному косяку, Лайма оживленно разговаривает с Ириной Родниной. Я терпеливо жду. Но вот дамы распрощались, и Вайкуле пригласила меня в свою гримерную.

— Если не секрет, о чем был столь долгий разговор с известной фигуристкой?

— О чем? О жизни, о том о сем. Мы давно знакомы. Ирину можно назвать одним словом — она личность. Да, спортсменка, но чем бы она ни занималась — она личность. И этим мне интересна.

— Но вы же не коллекционируете личности, это скорее моя прерогатива как журналиста, о чем можно беседовать с неличностью? Вот я к вам и пришел, потому что вы личность.

— Спасибо, может быть, поэтому мы с Ириной так и близки. Во всяком случае нам всегда приятно встречаться и всегда есть о чем поговорить. Она талантлива как человек.

— Любопытно, кто наиболее харизматичен, ярок в вашем наверняка обширном контингенте друзей и поклонников? Если не секрет, конечно?

— Я бы так ответила: все они достаточно крепкие люди. Был у нас в группе музыкант, потрясающий барабанщик. Нынче он живет в Америке. Однажды мы пошли с ним купаться и вдруг поднялся страшный ураган, над нами бились большие волны. И ему о камни поранило всю спину, прямо в кровь, она превратилась чуть ли не в месиво. Но он добрался до берега, и хотя ему было смертельно плохо, он повторял мне: «Вот теперь я чувствую, что такое жизнь». Как охарактеризовать такого человека? Но таким он был всегда, и этим он мне интересен. Когда человеку хорошо, он не может ощутить опасность, не может понять, что такое плохо. Когда тебе хорошо, ты не думаешь о сердце. Его у тебя как бы нет.

Мой друг режиссер Леня Трушкин, он совсем другой, очень эмоциональный, сегодня он будет говорить, что надо делать так-то и так-то, а через день он будет уверять, что делать все надо иначе, у него все на эмоциях, на сиюминутных ощущениях. Но мне с ним тоже интересно.

— А какие у вас сегодня отношения с Раймондом Паулсом, с ним вы наверняка чуть ли не родные?

— Паулс, конечно, личность. Он по знаку Козерог, значит, уравновешенный человек и, несомненно, очень талантливый. С виду всегда холодный, но за этой холодностью — очень огненная личность. Паулс прекрасен. Он и его жена Лана приятная для меня компания. Я рада, что недавно вышла новая его пластинка с 18 песнями.

— Скажите, по-вашему, талант уходит или нет?

— Талант перерастает в опыт. Иногда на этом опыте мы и проходим. Я не думаю, что с возрастом человек становится менее талантлив. И Раймонд не меняется. Быть может, в Москве кому-то кажется, что о нем мало что слышно, но в Риге «очень даже есть», как сказали бы в Одессе. Он занят и театрами, и детьми, и инструментальной музыкой…

— Когда-то давным-давно после написанной Паулсом и исполненной Пугачевой песни о маэстро вдруг заговорили об их романе. Как вы вообще относитесь к молве?

— Людям, наверное, приятно думать о хорошем, о любви людей, ими любимых. Это одно, а другое — люди любят посплетничать, позлословить.

— Сегодня я узнал любопытную деталь из жизни Аллы Борисовны: коллектив одной газеты, которая уже несколько пет не оставляет без своего «желтого» внимания знаменитое семейство, приехал на ее дачу в Бережках и устроил там субботник. Растроганные Алла с Филиппом, которые случайно оказались дома, вышли к бывшим своим обидчикам и, поблагодарив их за бескорыстный труд, даже предложили отметить массовку шампанским. Вопрос: вы так же терпимы?

— Я давно знаю Аллу и скажу, что многое зависит от ее настроения. Но о себе я думаю, что я не такая же терпимая, как она. Я бываю вспыльчивой, это признак моего знака. Но стараюсь с этим бороться.

— Вот и нынче я обратил внимание, что до вашего выхода на сцену вы целых полтора часа ожидаете своей очереди, ничего практически не делая. Почему так? Ведь вы уже в гриме.

— Для меня это нормальное явление, на свой концерт я приезжаю задолго. Сначала я думала, что я сумасшедшая. Режиссеры мне говорили: «О, Лайма, это которая любит репетировать», а я даже после концерта не могу сразу уйти, выбежать, собраться, на это мне нужно время. Но как-то я пошла на спектакль, где играла Людмила Гурченко, и где-то через полчаса зашла к ней в гримерную и увидела ее еще полностью «разложенной», она только собиралась снимать грим, и я подумала: «Боже мой, оказывается, я не одинока». Для меня сцена — это очень серьезно.

— А сейчас этот предстоящий выход в сборной «солянке » для вас работа или творчество?

— Конечно, это работа. Но я не отношусь к ней халтурно, спустя рукава. Ведь и в эти три песни, которые я буду петь, вложен труд, и я не позволю ни себе, ни своим ребятам-танцовщикам и музыкантам халтурить, они тоже приходят заранее, чтобы малость прийти в себя, поскучать перед выходом к публике.

— Вот сейчас я сижу рядом с вами и вижу, что вы очень красивая эффектная женщина. Не совсем прав Есенин: лицом к лицу лицо увидать можно. Как вы реагируете на комплименты мужчин?

— А комплиментов никогда не бывает много. Это лучше, чем если о тебе скажут плохо.

— У вас тонкий вкус, скажите, как вам нравится то, что делает на сцене Мадонна, и то, как она выглядит?

— Мне она нравится как человек, находящийся на сцене. Она, безусловно, талантлива и в свой талант вложила много труда. А вообще я считаю: неважно, кто ты — хоть дворник, важно — талантливый ты дворник или нет.

— Вы много ездите по свету. Когда возвращаетесь обратно, каковы ваши чувства, эмоции?

— Куда бы ни ездила, всегда хочется домой. Приезжаю в Москву, в один из любимых моих городов, и говорю себе: Москва — это уже почти дома, это ближе к дому. И радуюсь. Но дома, в Риге, все родное, в том числе и мои собаки.

— Да, я слышал, что вы фанатично любите животных. Эдакая наша Брижит Бардо. Не было желания познакомиться с великой француженкой?

— Конечно бы, хотелось, я восхищаюсь этой женщиной. И смеюсь — ББ это мое будущее. Я понимаю, что защита животных — это великое дело, которое может творить человек. В душе я тоже принадлежу к партии зеленых и очень хочу вступить в нее, если она у нас существует по-настоящему. Как-то я увидела фотографию, на которой были запечатлены убитые охотниками котики. И подумала, как же можно так истреблять беззащитных животных. Я бы даже дала свои деньги тем, кто убивает, но чтобы они больше не убивали.

— Натуральные шубы вы, конечно, не носите?

— Нет, не ношу. Единственная моя вещь из кожи — это обувь. Даже сумку я приобрела в фирме «Луи Витон». Она из искусственного материала. Вы знаете, с появлением у меня первой же собаки я полюбила все живое. Однажды в Питере я присутствовала на показе мод, выходили девочки в шубах, играла музыка, но мне она казалась похоронной. С той поры натуральные шубы меня не интересуют.

— Мне рассказывали, что вы не просто любите свою собаку, но что она для вас буквально все, вы за нее и жизнь готовы отдать. Не слишком ли это сильно сказано?

— Знаете, это вызвано окружающей злостью. Человек — злое существо, когда я вспоминаю тех котиков, у меня сжимается сердце, и когда думаю о своей собаке — то же самое. Люди — негодяи и такие безжалостные! При детях они могут убивать бездомных собак и кошек. Кажется, дальше некуда. Мне нравится телепередача «Планета животных», и там однажды сказали, что на Земле несколько миллионов видов живности и что человек только один из этих миллионов. Так зачем же он задается.

— Но дети же не такие?..

— Да, они добрые, но, если в семье выбрасывают на улицу кошку или собаку и ребенок это видит, он нормальным уже вырасти не может. Потому что, к сожалению, в каждом ребенке есть немного садизма, но не следует этот садизм культивировать.

— Я вижу, что эта тема для вас больна и бесконечна. Скажите о другом. Например, как складывается ваш такой своеобразный репертуар? Из чего получается хит?

— Ничего специального я не делаю. Просто появляются новые песни, переживаются какие-то события, хит предугадать трудно. Но когда он получается, я рада. Мне приятно, что хитом стала песня о Пикадилли. Знаете, ты меняешься и хочется, чтобы менялись хиты. Но я не хочу, чтобы хит был простым и доступным. Это легко сделать, но сегодня мне это уже не интересно. С песней «Прощай, вокзал», ставшей хитовой, вышло просто. Как-то Лев Лещенко попросил меня ее спеть, и мое исполнение стало как бы вторым возвращением песни. И «Лунный камень», так вышло, стал сегодня моей песней, моим хитом.

— И вам, наверное, хотелось бы в каждом концерте открывать ноу-хау?

— Публика не принимает новые песни. Но это уже проблема публики. К сожалению, она так устроена, ей нравится только то, что она уже знает.

— Каковы ваши отношения с поэтом-песенником Ильей Резником? Известно, что вы поссорились. Не помирились?

— Нет, никаких отношений, все в прошлом. Но я не переживаю, ведь в каждом плохом можно отыскать что-то хорошее. Был бы Резник, не было бы ни «Аккомпаниатора», ни «Пикадилли» и других стихов, которые мне приятно произносить.

— В истории с оплатой за тексты господина Резника вы себя считаете правой?

— Конечно, Резник был изначально не прав. Этот как раз тот случай, когда жадность фраера сгубила.

— Когда-то вы, сверхпопулярная певица, работали в ресторане. Вас нынче не смущает то время?

— Однажды, когда мне надоело ездить на гастроли (это было много лет назад), я пошла работать в ночной клуб, что стало для меня прекрасной школой. Если бы ее имели все, то нынче под фонограмму пело бы намного меньше людей.

— Мужчины побаиваются сильных женщин. Мне кажется, вы сильная.

— А мне почему-то кажется, что все мы сильные, просто кто-то может плакать при других, а кто-то нет. И кажется сильным. Но боль мы все ощущаем одинаково. Человека можно обидеть настолько, насколько он обижается. Ваша сила в том и состоит, насколько вы можете до себя не допустить кого-то или что-то… А насчет мужчин, зачем мне такой, который любит слабых женщин?! Такой мне не нужен.

— Возле вас сейчас сильный человек, я имею в виду вашего мужа и друга Андрея.

— Да, сильный, если он может меня терпеть так долго.

— И у него не было желания уйти от вас?

— Нет, это я точно знаю.

— Выходит, что он дан вам сверху, небесами?

— Ну если бы это не было прямо оттуда, зачем было венчаться в церкви.

— Другого на его месте вы не видите?

— Есть хорошая фраза: «Никогда не говори «никогда».

— А вообще из известных мужчин кто вас еще привлекает?

— По ролям, по таланту меня привлекает Николсон.

— Говорят, что он бабник, юбочник.

— Меня это не касается, мне важен его образ.

— Вы домашний человек?

— Нет, я не хозяйка, но люблю, чтобы в доме был уют.

— Кто же вам его создает?

— Моя сестра.

— Вы человек сильный, и многие знают, что вы пережили почти безысходную болезнь, когда уже почти переступили за черный полог. Но спаслись. Как переносили то страшное время ваш друг Андрей и ваша мама?

— Мой друг еще раз показал свою силу. А мама об этом даже не знала. Зачем ей было знать такие вещи? Она узнала о том, что я почти умирала, через два года. И то не от меня.

— Вы и впрямь, Лайма, сильный человек. Я вами восхищен. Может быть, и за это вас любят и другие. Я слышал, что ваши поклонники совершенно официально, на законных основаниях, подарили вам кусочек лунной поверхности. Что вы собираетесь там делать?

— (Задумалась.) Я бы хотела, чтобы там пребывали души всех животных, убитых злыми людьми.

2001

ТАТЬЯНА ДОРОНИНА НА ТРОПЕ ВОЙНЫ

С этой замечательной актрисой, несравненно обаятельной женщиной, секс-символом советского кинематографа и театра, по которой в свое время вздыхали легионы поклонников, ох как не хотелось вести серьезный разговор ни о разделе МХАТовской труппы, ни о тяжелой нынешней жизни, ни о политике. О любви, которой все возрасты покорны, и только о ней! Ну хорошо, так и быть, об опыте любви человека, много перечувствовавшего и на сцене, и в жизни. Но вот ведь и впрямь не знаем мы иногда, как наше слово отзовется. О любви мы поговорили, но начали совсем о другом. И виною тому было неосторожно оброненное мною слово.

— С одной стороны, Московский Художественный театр целых сто лет был гордостью русской сцены, и мы ходили туда, как на праздник. С другой стороны, скандальный раздел труппы…

— Что значит «скандальный», давайте уточним.

— Простите, Татьяна Васильевна, я хотел сказать просто раздел труппы…

— Конечно, оговорились вы не случайно. Далеко не впервые это слово используется по отношению к истории МХАТа и муссируется безотносительно к самому факту. А между тем раздел труппы произошел по желанию Олега Николаевича Ефремова и по решению правительства. Так что давайте все называть своими именами: одиннадцать лет назад в один из «прекрасных» дней половину труппы МХАТа не впустили на работу в здание в Камергерском переулке. А по существу, часть коллектива была как бы отторжена, отвергнута, выгнана. Вот с этого давайте и начнем.

— Мне не хотелось бы вспоминать о тех драматических временах, тем более что об этом много писали в газетах.

— Писали, как правило, ложь, и мне эта ложь надоела.

— Хорошо, по какой причине актеры не были допущены в здание театра, где они до этого долго работали?

— Так стало угодно Олегу Николаевичу. А дальше и произошло то, что некоторым образом изменило мою жизнь: отторгнутая главрежем труппа выбрала меня своим художественным руководителем, и мы стали работать в театре под названием МХАТ имени Горького и работаем в этом здании на Тверском бульваре вот уже 11 лет. За это время коллектив создал репертуар из 43 спектаклей. Авторами постановок были талантливые интересные режиссеры: Покровский, Виктюк, Данченко, Борисов, Морозов. Благодаря им и Господу Богу мы стали в Москве одним из самых посещаемых театров.

— Тем не менее я чувствую, что вы переживаете до сих пор из-за того, что тогда произошло. Для вас это и нынче кровавая рана?

— Ну кровавую рану мы сообща залечили, мы пережили унижение отторжения, нашей ненужности. И сейчас думаем только о работе, о своем зрителе.

— Скажите, Татьяна Васильевна, почему вы все-таки не появились на сцене старого МХАТа в исторический день 100-летия театра? Ведь вас ждали не только сотни гостей Ефремова, но и миллионы телезрителей, следивших за юбилеем по ТВ.

— Когда вас выгоняют и не хотят видеть, разве у вас возникнет желание приходить и произносить какие-то дежурные неискренние слова, завуалированную ложь? Вряд ли. Тем не менее, ведущие актеры нашего театра были отправлены на торжества и исполнили долг вежливости. Как могли, так и исполнили.

— И вас не задели сообщения прессы, что будто бы к Ефремову пожаловала лучшая, более достойная часть столичного театрального и художественного истеблишмента, а к Дорониной пришли гости «второго» сорта?

— «Вторым» сортом вы считаете вице-премьера, министра культуры, заместителя мэра Москвы? По-видимому, для некоторых не верхушкой истеблишмента являются и Президент России, и Патриарх Московский и Всея Руси, которые прислали нам свои поздравления?

— Татьяна Васильевна, давайте не будем продолжать эту тему. Тем более что у меня к вам масса и других вопросов. Хотите, я вас развеселю. Я слышал, что однажды, когда возводимое по решению Президиума ЦК КПСС сооружение нового здания МХАТа подходило к концу, на стройку неожиданно нагрянула министр культуры Екатерина Фурцева. Остановившись у главного входа в театр, подняла голову и недовольно спросила: «А это еще что за (простите меня, Татьяна Васильевна, но это прямой жаргон Екатерины Алексеевны) сиськи и ляжки?» «Это кронштейны, поддерживающие фонари над парадным входом, выполненные в виде порхающих амурчиков», — объяснил архитектор. «Убрать!» — дала указание министр. Вот почему теперь мы созерцаем те самые кронштейны, только уже в виде большой буквы «Г», очень напоминающие… виселицы. Да и вообще вы, наверное, слышали, что это здание зовут то тюрьмой, то Бастилией? Как вам здесь работается, какова в помещении аура?

— Своеобразная архитектура этого здания кому-то нравится, кому-то нет. А что касается ауры, то ее-то мы сами и создаем. И аура для зрителя весьма благоприятная. Если он нас любит и постоянно к нам приходит. Вот и сегодня почти аншлаг.

— Недавно под названием «Почти дневник» издана книга ваших мемуаров. В этой же почетной серии «Мой XX век» буквально перед вами опубликованы мемуары великой Брижит Бардо, мемуары скандальные, наделавшие во Франции много шума. А все из-за того, что актриса слишком уж вольно и откровенно описала жизнь со своими прошлыми мужьями. Ваша книга иная — мягкая, нежная, добрая. Вы тоже упоминаете имена своих прошлых и тогда уже известных, а нынче и вовсе знаменитых партнеров по жизни. Скажите, что вас удерживало от раскрытия более интимных тайн и личной, и творческой судьбы, ведь нынче такого рода откровения в цене и в моде?

— Между мною и Брижит Бардо огромная и, я бы сказала, принципиальная разница. Бардо — кинозвезда, она входит в орбиту индустрии звезд. Со своими законами и понятиями, в которые как непременные атрибуты входят скандалы, разоблачения, шум в прессе, одним словом, мишура, сопровождающая шоу-бизнес. Мишура, которую я не приемлю.

— А разве вы не считаете себя кинозвездой?

— Нет, ни в коем случае. Я просто актриса.

— Но у нас в России вы не менее популярны, чем Бардо во Франции.

— Что ж, если так, то это просто доказывает, что я неплохая актриса.

— Тем не менее, Татьяна Васильевна, не могу не воспользоваться возможностью спросить вас, как вы сегодня воспринимаете личность одного из ваших прошлых мужей Олега Басилашвили, имя которого как творческого и общественного деятеля у всех на слуху?

— Олег Валерьянович был и остается замечательным, большим, серьезным актером. С одинаковым успехом он работает и в театре, и в кино. Басилашвили ко всему относится серьезно, строго. А что касается политических его взглядов, на которые вы, вероятно, намекаете, то ведь близких людей, как правило, выбирают не по политическим критериям, а по каким-то иным. Во всяком случае, было бы смешно, если бы я относилась к ним именно так.

— По-видимому, это касается и Эдварда Радзинского, драматурга, а ныне популярного ученого-телеведущего, который когда-то написал для вас сценарий к фильму «Еще раз про любовь», во многом определившему вашу творческую индивидуальность. Именно тогда все мужчины Советского Союза сходили сума по Дорониной.

— Что же, Радзинский чрезвычайно одаренный и очень умный, я бы сказала, блестящий человек, но истина в том, что его сегодняшние пристрастия, его сегодняшняя жизнь меня не касаются. Мы расстались с ним очень давно.

— Кстати, а как вы сами считаете, какая была наиболее звездная роль, выпавшая вам в театре или в кино, которой вы и сегодня можете гордиться?

— Как правило, самые дорогие работы — это те, которые творишь сейчас. Мне не хотелось бы ссылаться на прошлое и говорить о Большом драматическом театре в Ленинграде или Театре имени Маяковского в Москве, или о фильмах, где я играла. Я ведь и нынче ставлю спектакли и играю в них, и публика с интересом их посещает. Поэтому считаю, что сегодняшние мои работы не компрометируют те, которые когда-то тоже любила публика, зритель.

— Хотя вы стараетесь стойко держаться, влача воз руководителя большого коллектива, но я знаю, что вы переживаете за ситуацию в искусстве, в театре. Что и говорить, далеко в прошлом времена, когда билетик в любимый театр был на вес золота, а звание народного артиста означало почти памятник при жизни.

— Я в данном случае переживаю за общую ситуацию в стране. Раньше не было проблем поздно вечером после спектакля пройтись по ночной Москве, не было проблем и с деньгами на билеты, даже для пенсионера.

— Раздел МХАТовской труппы произошел во времена перестройки. Вы, наверное, вините в этом и Горбачева?

— Не задумывалась. Во всяком случае, в том, что мы не имеем сегодня лишнего рубля, виноват и Горбачев тоже.

— Скажите, есть ли сегодня в нашем искусстве человек, которого можно поставить рядом с вашим великим учителем Георгием Товстоноговым?

— По репертуару, по интерпретации наших классиков — Чехова, Грибоедова, Горького и Шолохова — нет ни одного. Товстоноговы появляются крайне редко, это был гениальный режиссер, чудо. И мне, конечно же, повезло, что я жила с ним в одно время.

— Вам не кажется, что Горький и Шолохов нынче устаревают?

— Нет, мне видится сознательное отстранение читателя и зрителя от наследия этих великих классиков отечественной литературы.

Татьяна Доронина, художественный руководитель крупнейшего столичного театра, народная артистка СССР, слывет человеком с нелегким характером, своенравным, с собственными непоколебимыми убеждениями, быть может, в чем-то оставшимися от прошлой нашей морали, принципов, эстетических критериев. Поначалу наша беседа проходила несколько напряженно, я бы сказал, официально-сдержанно. Татьяна Васильевна курила, и я старался не задевать острых моментов нашего нелегкого бытия, не задавал каверзных вопросов. В конце концов, я так и не понял, нашли ли мы с ней общий язык, смог ли я растопить холодок то ли ее настроения, то ли недоверия к незнакомому собеседнику, то ли общего состояния ее внутреннего мира. Правда, прочитав послесловие к ее мемуарам, написанное искусствоведом, я кое-что все-таки понял: ее сомнения в себе, неуверенность сохранились со времен молодости. Правда, поверхностное знакомство с Дорониной оставляет впечатление скорее противоположное. Ее закрытость можно принять за надменность, необщительность — за каприз, сосредоточенность посчитать индивидуализмом… Она отгораживается от расспросов и новых знакомств, от похвал, высказанных в лицо, от обсуждений и публичных встреч — от всего, что составляет внешнюю привлекательность актерской профессии.

— Татьяна Васильевна, как у вас по части юмора, без которого нынче трудно воспринимать жизнь? Вы помните остроумную пародию на вас Валентина Гафта: «Как клубника в сметане — Доронина Таня. Ты такую другую поди поищи. У нее в сочетанье тончайшие грани, будто малость «Шанели» накапали в щи».

— Что тут скажешь, очень милая пародия, нежная, и я хорошо к ней отношусь.

— Перед встречей с вами я разговаривал со знакомыми артистами вашего театра, и все хором говорят одно: «Доронина может без устали вкалывать в театре, репетируя с утра до вечера, что ее лучшее настроение — рабочее». А как же личная жизнь, Татьяна Васильевна, отдых, путешествия, увлечения?

— Спрашивать о личной жизни актрисы на седьмом десятке лет несколько рискованно. Об этом говорить смешно, это не тема. Я человек другого поколения, а сегодня и в морали другие законы. Я никогда не ставила себе задачи нравиться мужчинам. Может быть, поэтому и нравилась. Давать же советы нет смысла, нынешняя молодежь, нынешние влюбленные живут по иным моральным правилам, нежели те, которым обучали нас. Нас обучали нравственности, а сегодня обучают безнравственности. И преодолеть эту тенденцию достаточно тяжело и потому обидно, ибо тенденция эта бесперспективна. Я уверена, что, к сожалению, многим нынешним молодым, когда они будут в состоянии анализировать прожитую жизнь, будет тяжело от ощущения греха.

— Весьма, наверное, греховной была и Мэрилин Монро, которую сравнивают с вами. Я имею в виду женские черты, сексуальность. Вам наверняка об этом говорили?

— Сопоставлять меня с Монро так же странно, как и с Брижит Бардо. Мэрилин — любимая звезда американского кинематографа. Нет, я с нею не сопрягаюсь. Да и не хочу.

— В этом вы, по-видимому, правы, ибо мужчинам, простите, виднее. И все-таки — вы сегодня любите? Я имею в виду, конечно же, мужчину.

— Я уже упомянула о своем возрасте.

— Для женщины, как вы знаете, возраста не существует. Тем более для такой, как вы.

— Спасибо, конечно, но все же на этот вопрос я могу не отвечать.

— Тогда я спрошу иначе? Вы можете полюбить?

— Нет.

— Так категорично. Вы полагаете, что все отлюблено и все чувства в прошлом: «Не жалею, не зову, не плачу…»?

— Я считаю, что всему свое время. Каждый возраст имеет свои преимущества, и нет ничего смешнее влюбленных пожилых дам, которые, влюбившись, необыкновенно глупеют и становятся забавными для общества. Этакими общественными игрушками и поводом для анекдотов. Зачем же таким образом портить свою биографию? Не хочу.

— Дорогая, несравненная Татьяна Васильевна, вопросов больше нет.

2000

ГАЛИНА ВОЛЧЕК: ЧИСТЫЕ ТРУДЫ НА ЧИСТЫХ ПРУДАХ

— Дорогая Галина Борисовна, я слышал о том, да собственно и видел, что в ваш театр ходит народ не бедный, а тот, что пообеспеченней, побогемней. Это правда? И хорошо это или плохо?

— Разный ходит народ. Но я думаю, что обеспеченный зритель это не главный наш зритель. Исконным зрителем «Современника» всегда была техническая интеллигенция, студенты. Мне приятно видеть, как и сегодня молодеет наш зрительный зал, и я думаю, что он молодеет не случайно и на наши спектакли приходят не случайные молодые люди. Это внуки тех, кто когда-то стоял в очередях за билетами еще в тот ефремовский «Современник», но тот зритель не мог быть богатым в ТОЙ нашей стране. Другое дело, что и раньше, и сейчас «потребителями» нашего театра были потребители дефицита. Помните, когда книжки покупали с красивыми корешками, чтобы образовать из них «интеллектуальную» стенку. Что же, действительно вечерами вокруг театра стоят дорогие машины, зал вмещает 800 человек, а двор наш небольшой. Мне кажется, что цены мы держим нормальные, но, как и в советские времена, возле театра крутятся спекулянты, которых я всегда ненавидела.

— Выходит, что вы театр не дефицита, а театр рынка. Не обижаетесь?

— А что же тут обижаться? Мы и впрямь «дети рынка», а может быть, уже и «бабушки рынка». Это нормально, мы живем современными реалиями.

— Вас считают волевой, сильной женщиной, и я добавлю — успешной, ведь вы победили этот рынок, вы востребуемы?

— Я бы сказала, что я вместе со своим театром как бы еще в пути, мы пока еще ничего не преодолели. Ведь каждый день может что-то произойти. Мне помогают друзья, спонсоры, но этого мало. Пока государство поддерживает театр, он на плаву. Но если подпитка прекратится, то для театра это будет трагедия, ошибается тот, кто думает, что можно прожить только на дружеских отношениях. Ведь спонсор это временное понятие.

— Вы как-то не среагировали на мой неоднозначный комплименту что вы сильная женщина.

— Я всякая. От природы я, по-видимому, человек не сильный, даже слабый. Но обстоятельства, жизнь, профессия актера и в особенности режиссера в какие-то моменты заставляли меня быть сильной.

— А то, что вы много лет были рядом с таким великим человеком и актером, как Евгений Евстигнеев, это сделало вас сильнее?

— Сильнее? Нет. Я думаю, что рядом со мной сильнее стал он. Близость с ним меня сделала, быть может, мудрее, но только не сильнее.

— А то, что у вас талантливый сын, которого уже знает вся страна, это делает вас увереннее и сильнее?

— Этот ваш вопрос не вызывает во мне внутреннего отклика. Ведь на все, что касается моего сына, я реагирую кожей, сердцем. Какая мать не будет счастлива и горда за своего сына? Тем более что мой сын — мой близкий друг. И я не понимаю, сильнее ли я от того, что мой сын талантлив и знаменит, просто он мое счастье, моя внутренняя гордость. Но сильнее от того, что Денис Евстигнеев мой сын, я не стала.

Я разговариваю с Галиной Борисовной Волчек, легендарной моей современницей, выдающейся женщиной XX века, талантливой актрисой, неординарным режиссером. Без ее имени непредставим современный театр. Если вникнуть в ее биографию, то становится ясно, что эта женщина и впрямь очень сильный человек. Знаковые вешки ее личной и творческой биографии это подтверждают: творческая близость с великим Ефремовым, от которого 30 лет назад она приняла на свои женские плечи целый театр, жизнь и развод с гениальным актером Евгением Евстигнеевым, блистательные гастроли еще в глубоко советские времена в Америке, небольшие, но засевшие в памяти нескольких поколений роли в театре и кино, создание уникального театрального коллектива из едва ли не самых первых актеров страны (Гафт, Неелова, Ахеджакова, Толмачева, Филатов, Глузский), рождение и воспитание сына Дениса, который стал талантливым режиссером, и, наконец, мировая слава — театр «Современник» во главе с Волчек — ведущий театр страны.

С Волчек досужие разговоры не проходят, с ней на пустяковые мелкие темы не поговорить. Если рассуждать о театре, о ее режиссерской судьбе, то сразу по потолку, по самой высокой планке. Но что делать, хоть наш театр в последние годы и поднял свой престиж и иные залы публика набивает сполна, но далеко не всех читателей интересуют дотошные подробности театральной кухни. Вот почему в разговоре с Галиной Борисовной мне пришлось лавировать между серьезными проблемами современного театрального искусства и вопросами, которые, конечно же, в первую очередь интересуют публику, то есть подробности личной жизни…

— Галина Борисовна, недавно мне пришлось беседовать с Александром Ширвиндтом, выдающимся нашим курильщиком трубки, на табачные темы. Ширвиндт и трубка — понятия неразделимые. Но вы-то что, все смолите и смолите, от сигареты прикуриваете сигарету. Вы тоже неисправимый курильщик?.

— А что делать? Случился грех когда-то по молодости, а сейчас с этим бороться гораздо труднее.

— Сейчас лето, самая горячая пора для абитуриентов. По-прежнему молодые люди рвутся в актеры. А с каким качеством вы бы не советовали поступать в театр?

— Конечно, при отсутствии таланта. Это ясно, как божий день.

— Я слышал, что мы переживаем времена перепроизводства актеров, что после театральных вузов многие не могут найти себе работу, как вы на это смотрите?

— Знаете, об этом я слышу уже не первый десяток лет. Переизбыток, перепроизводство, ведь проблема не в количестве голов, а в таланте артиста.

— То есть переизбытка талантливых актеров быть не может?

— Конечно, талант редок.

— Оглянемся назад, скажем, в 1961 год. Если мне не изменяет память, пятеро весьма одаренных актеров, я могу их перечислить по памяти: Ефремов, Евстигнеев, Кваша, Табаков и вы — создали совершенно революционный по тем временам театр «Современник». Это был случай или закономерность?

— В случайности я не верю, все решает закономерность. Вот и тогда с нами был Олег Ефремов, который сумел создать из нас разных нечто целое. Ему говорили: «С кем ты делаешь свой театр, с ними?» Тогда нас называли «шептальными» реалистами, очень сильно ругали, критиковали в прессе. Наверное, это кому-то было выгодно — нас не замечать.

— Еще бы, ведь вы, на ходу впрыгнув в ефремовский вагон, создавали новый театр, который, как мне кажется, был уже не совсем советским.

— Да, это так. Это почти уже общее место, и, конечно же, и Олегу Николаевичу повезло в том, что он начинал с определенными людьми, и нам повезло, что мы заимели такого учителя, который знал, куда нас вести.

— Говорят, что воспоминания это как бы немного поминки, и сегодня грустно говорить о молодом «Современнике », как бывает грустно вспоминать свою молодость…

— Да нет, поминок не хотелось бы. Потому что люди, которые признавали и признают наш театр, любят его и сегодня и понимают, что послеефремовский «Современник» вышел как бы из намоленных стен. Остались внутренние традиции, коды взаимопонимания, человеческие чувства.

— Нынешний «Современник» некоторые считают театром почти государственным, державным, которому благоволит Двор. Да и впрямь, к вам нередко захаживает Наина Иосифовна, каждое ее посещение охотно расписывает пресса.

— Почему же эти люди, которые называют «Современник» государственным театром, не говорят, как мне было «легко», когда я беспартийной руководила театром, никакой Двор мне не помогал. Никакой мы не государственный театр, просто кого-то мы раздражаем, вызываем агрессию, злость, зависть. Я с большой теплотой отношусь к Наине Иосифовне, она этого достойна, она очень славный человек, и я об этом не раз говорила. Я не могу без благодарности относиться к людям, и это касается не только Ельцина и близких ему людей или же Горбачева, или же Степашина, которые регулярно посещают наш театр, но и ко многим другим. Ведь были времена, когда на спектаклях пустовала правительственная ложа, и этот факт можно было понимать двояко — как это? Из правительственной ложи смотреть спектакль, который поставила не член КПСС? Я могу вспомнить и то время, когда нас не пускали за рубеж, не награждали, мы не участвовали в официальных декадах, праздниках искусства… Мы были как будто на обочине, нас как бы не замечали. Отношение к «Современнику» стало меняться в годы перестройки. Но когда мы поставили спектакли, говоря пафосно, идущие в ногу со временем, такие, как, скажем, «Крутой маршрут», то некоторые снова были недовольны, мы снова вызывали агрессию. Но я уверена, по причине того, что в театре был всегда аншлаг. Нет, мы не государственный театр, мы театр нашей публики, нашего зрителя, который нам верен всегда.

Быть может, иные думают, что и я, и актеры театра имеют какие-то блага от государства. Я могу их успокоить, что, скажем, я в своем положении и возрасте до сих пор не имею никаких благ: у меня нет дачи, а квартиру я получила давным-давно, в 77-м году, когда еще не было в помине ни семьи, ни Ельцина. Как раз наоборот, в том, что я обрела собственную жилплощадь, мне «помогла» Америка. В 1978 году я уехала на работу в Штаты, и у меня было там все вроде бы хорошо. И здесь, убоявшись, что я останусь на Западе, телефонным звонком сообщили, что мне дают квартиру. Конечно, это была ужасная, постыдная логика людей, которые жили своей моралью и принципами. Они верили, что благами: квартирой, званием — можно купить.

Галина Борисовна Волчек (р. 1933) российская актриса, режиссер, народная артистка СССР (1989). С 1956 года в московском (ефремовском) театре «Современник», с 1972 года — главный режиссер, с 1989 года — художественный руководитель театра «Современник», лауреат Государственной премии СССР (1967). Постановки: «Двое на качелях», «Обыкновенная история», «Эшелон», «Крутой маршрут», «Вишневый сад», «Три товарища» и многие другие… Как актриса снялась в нескольких ставших культовыми советских кинолентах, таких, скажем, как «Осенний марафон». Была замужем за Евгением Евстигнеевым, мать актера и режиссера Дениса Евстигнеева. Несколько лет назад театр «Современник» под руководством Волчек триумфально выступил в Америке со спектаклем «Вишневый сад». Вся американская театральная пресса назвала Галину Волчек и ведущих актеров театра одной из лучших мировых трупп. В обывательском представлении Галина Волчек «отказалась» от личной жизни, что дало основания считать ее «синим чулком» и «железной леди» одновременно. У Галины Волчек на все жизненные и творческие обстоятельства свои твердые и, быть может, в чем-то «упертые» убеждения и принципы. Мне показалось, что она, к примеру, принимает тех журналистов, которые принимают ее, и, наверное, она права, ведь с человеком, который тебя понимает, вести диалог и легче, и полезнее. При этом Галину Борисовну нелегко взять лестью, помпезным спичем, она рассказала мне забавную и в чем-то драматическую историю о человеке, который, зная ее долгие годы, написал о ней целую книгу. Когда она прочитала этот опус, то обомлела — бывает же такое, столько времени провели вместе, и этот биограф ее совсем не понял. Ее жизнь и творческая судьба были отнюдь не столь безоблачными и оптимистичными, как в книге. «Я не дала «добро» на издание этой книги», — резюмировала Галина Борисовна. Я знаю, что сейчас одна журналистка, театровед заканчивает еще одну книгу о режиссере и человеке Галине Волчек. И я уверен, что и этот труд будет подвергнут дотошному и строптивому анализу и оценке. О характере моей героини говорит и ее отношение к творческим возможностям собственного сына. Она, конечно же, принимает и денисовскую «Лимиту», оглушительно прошедшую на экранах, и нашумевшую «Маму» с Нонной Мордюковой, и сейчас шествующую по кинотеатрам ленту «Займемся любовью». Вопреки мнению, что мамы не могут быть объективными по отношению к своим детям, она строго оценивает работы Дениса Евстигнеева и говорит, что не ожидала от него в последнем фильме несовременного и немодного нынче лиризма. Она переживает и по поводу насилия, крови, убийств, гуляющих по нашим экранам. Считает, что сначала в сознание людей вживляли, точно в искусственный организм, гены социалистического оптимизма. А потом на бедного зрителя обрушили убийственную чернуху Это только кажется, что крайности сближают людские судьбы и эпохи, на самом деле крайности — это болезнь. Родителям детей, которые впиваются в кровавый экран, педагог Волчек советует подумать об их душевном здоровье и защищать их от тех ужасов, которые наводнили телевидение.

— Галина Борисовна, ваша жизнь мне видится очень насыщенной и богатой, ведь профессия театрального режиссера предполагает общение с талантливыми личностями, яркие впечатления, поездки по миру… Осветите хотя бы одно из самых ярких впечатлений недавнего времени.

— У любого человека наберется богатый багаж впечатлений. Но мне, конечно, помогает моя профессия. Театр это даже не одна жизнь и не только моя, это жизнь сотен людей, каждый из которых отдельная планета. Не знаю, как ответить, меня удивить нелегко, но одна история меня и впрямь потрясла — это история француженки из Сопротивления, которая полюбила советского офицера и после победы уехала с ним в Саратов. Она родила ему двоих детей, и он, конечно же, ее бросил — слишком уж различны были менталитеты. Возвращаться во Францию она не решилась, профессию на чужбине не приобрела и пятьдесят лет проработала телятницей в колхозе. Когда я узнала об этой «Жизели», я решила поехать и найти ее. То, что я увидела, меня ошеломило. Я увидела беззубую пожилую женщину, которая в тулупе пела песенки коровам, ее убогую квартирку, ее голый быт. Это была даже не хрущевка, а крошечное помещение на первом этаже, барак. Про Париж скотница «Жизель» рассказывала смешно и забавно, а мне было не до смеха, мне хотелось плакать. В ее судьбе я увидела ужас сталинизма, русский дух, победу, унижение и великую волю к жизни. Вот о ней поставить бы спектакль или снять фильм!

Прощаясь с Галиной Борисовной Волчек, я осмелился попросить о двух вещах: о контрамарке на первый спектакль в новом сезоне и протекции для интервью с двумя примами «Современника» Лией Ахеджаковой и Мариной Нееловой, которые, как известно, журналистам крайне редко дают интервью. Получил интеллигентный, но решительный отворот-поворот: «Контрамарки обещать не могу, название спектакля держу в секрете, чтобы не сглазить. Мало ли что случится с режиссером, с каким-то актером, ведь наша жизнь такова, что мы должны быть готовы даже к апокалипсису. Что касается интервью, то я давно уже решила, что никаким сводничеством с актерами «Современника» не занимаюсь».

2000

ОНА ВСЕГДА ВЫЛА ЛИДЕРОМ. МАРИНА КОРОТАЕВА

О Марине Коротаевой и Ювелирном доме «Петр Привалов» в среде столичной богемы ходят легенды. Вот одна из них: знаменитый модельер Елена Супрун и ювелиры «Петра Привалова» представили совместную коллекцию одежды и ювелирных украшений. «Приваловцы» предложили украшения из серебра и золота с уральскими самоцветами: аквамарином, аметистом, хризопразом, розовым кварцем, зеленым авантюрином, горным хрусталем, красным и черным кораллами, гранатами и бриллиантами. Центральный элемент коллекции «Петра Привалова» — колье-ошейник из массивных связок граната или нежно-зеленого авантюрина — символизировал вампиризм и ненасытность современной леди. Украшение в виде длинных бус из мелких красных кораллов предлагает мужчине рискнуть «привязать» женщину к себе. Цены на украшения от трехсот до пяти тысяч долларов.

— В последние годы женщина в бизнесе стала обычным понятием. И все же — business-lady — это как-то эпатирует, я бы сказал, даже раздражает. Эмансипированная женщина! Не каждый мужчина и сегодня ее воспринимает серьезно. Как вы вошли в бизнес? Наверное, для хрупкого и нежного существа, каким является женщина, это еще и опасно?

— Самая большая опасность у меня была в то время, когда меня серьезно (вы правы) никто не воспринимал. А сейчас многие понимают, что наш Ювелирный дом «Петр Привалов» занял в своем деле свою нишу. И в этой нише мы твердо стоим. И с нами уже ничего не сделать, потому что после драки кулаками не машут. Мы победили. Так что, извините, может быть, и ничего, что я стала «женщиной в бизнесе».

— Но мне кажется, что ювелирный рынок прежде всего рынок мужской.

— Да, до недавних пор был абсолютно мужским.

— А есть ли в нем сегодня женщины, кроме вас?

— Разве что только в качестве директоров магазинов. Как, скажем, Ольга Аверина, очень интересная женщина, сумевшая наладить сильное производство со своими заводами, шахтами, добычей материала с самого начала. Но она себя не очень популяризует, работая в основном в «массовке». Кроме Ольги в нашем деле главенствуют мужчины.

— Я заметил, что вы регулярно или даете интервью, или разрешаете журналистам писать о вас в глянцевых журналах. Фотоиллюстрации, сопровождающие публикации о Ювелирном доме «Петр Привалов», поражают красотой, почти роскошью: читатель видит вашу семью, ваших предков, ваш роскошный дом, уникальное убранство внутреннего интерьера. Что движет этим? Вам, конечно же, льстит именитая родословная вашей семьи? Или же вы просто хотите, чтобы люди больше знали о вашем бизнесе?

— Дело не в моем происхождении и не в моей семье. Я считаю, что у меня есть в этой жизни определенная миссия, которую я должна выполнить. Мне обидно, что кроме имени Фаберже, да еще, пожалуй, Хлебникова, из российских ювелиров в мире мало кого знают. А ведь сколько было уникальных русских ювелиров в XIX и XX веках! Так почему же сегодня русская ювелирная школа воспринимается только в связи с именем Фаберже, эмалями и пасхальными яйцами?! Конечно, все эти имиджевые классические понятия стали достоянием музеев и ретро-выставок, но русское ювелирное искусство значительно шире и многообразнее, а о нем мало пишут и говорят в широкой прессе. Мастерство российских ювелиров уникально. Чего стоит легендарный «русский Левша», подковавший блоху, но в других странах и о нем имеют лишь отдаленное представление. И мы, русские, знаем об уникальном умельце в основном по рассказу писателя Лескова. А этих левшей в России было немало. Их и сегодня много, и как хочется поломать сложившиеся стереотипы. Недаром великий Картье, многие ведущие ювелиры мира, французы, англичане, немцы отправляли в Россию вещи для того, чтобы в московских, петербургских или тульских мастерских они проходили последнюю доработку. Особенно это касалось наложения эмали, секреты которого мы с трудом восстанавливаем сегодня. Как говорится, обидно за державу, и мне очень хочется, чтобы имена всех мастеров, достойных памяти потомков, стали известны.

Наш Дом много работает с современными дизайнерами. Вы, например, слышали такое имя: Елена Сухова? Возможно и нет, но когда ее представляют на Западе, у людей захватывает дыхание. Так совершенно ее мастерство. А редкостный мастер Сафронов создает только кутюрные коллекции. В отличие от промышленных бездумных наборов «ювелирки», у этого мастера все изделия неповторимы. Но сегодня на рынке идет острая борьба за место под солнцем, все подчинено чистогану, деньгам. И не все наши мастера умеют создавать себе пиар, доводя свои коллекции до состояния коммерческих. Поверьте моему слову, если сегодня в крупных компаниях у нас работают в основном азиатские дизайнеры, то очень скоро это будут российские специалисты. Я уверена, что и здесь мы будем «впереди планеты всей». Я очень хочу гордиться своей Россией, ее непревзойденными умельцами и ее талантами.

Рассказывает отец моей героини:

— Художественные наклонности в Марине проявлялись с детства, чуть ли не с детского сада. Она прилично рисовала, лепила, даже писала маслом. До сих пор у меня на даче висят ее хорошие акварели.

Позже ее художественный вкус проявился и в оформлении интерьера своей квартиры. Она оформила ее в стиле модерн, по ее собственным эскизам мастера оформили двери, лепнину, светильники. Все вышло довольно красиво. Я бы сказал уникально. Этот стиль, ее любимый, сегодня называется ар нуво. Все детали интерьера комнат Марины тщательно подбираются — от старинного столика, переделанного в умывальник, до бронзового светильника. А буфет украшает ваза желтого стекла и соусница из сервиза братьев Корниловых. Но главной достопримечательностью я считаю терракотовую лампу 1902 года, в ней под светильником притаилась загадочная Сильфида. Над лампой картина московской художницы Люси Попенко, явно навеянная работами Густава Климта. Фонарь, который Марина отыскала в Париже, доживает свой век в ее доме. Хотя в ее квартире на Самотеке с черным тонетовским столиком соседствуют диваны из IKEA, стиль прекрасной эпохи еще и потому прекрасен, что в помыслах Марины он допускает едва ли не любое соседство.

Сначала Марина занималась лаковой живописью, но постепенно пришла к ювелирным вещам, наиболее остро отражающим индивидуальность, уникальность изделий, ведь художественный промысел, он весь очень индивидуальный.

Мне кажется, что у Марины остро проявляется необходимое нынче в бизнесе ощущение рынка. Новым русским нужно что-то броское, брызжущее, если бриллианты, то размером с перепелиное яйцо, не меньше. А если он еще и оправлен, то это как раз и нужно современному нуворишу. Конечно, дорогие вещи прежде всего для тех, кто имеет возможность их приобрести у Марины.

Я бы даже сказал, что чувство рынка у нее как бы от Бога, если не считать, конечно, что много лет мы жили за границей, где весь быт и вся жизнь неотделимы от рынка, от конкурентности, от стремления выжить, остаться на плаву.

Марина всегда слыла лидером. Еще в советские времена, учась в институте, потом работая в Америке, она старалась общественно себя проявить, быть впереди других. Ее жизнь всегда била ключом, ее волновали разные увлечения, то коньки, то верховая езда, то иностранные языки. Ее интересовали непонятные ей вещи, еще девочкой она спрашивала меня, чем я занимаюсь. Я в шутку отвечал, что я делаю деньги, поскольку был связан с «Внешторгом». Не удовлетворившись этим ответом, она спросила, где же я их печатаю, но потом поняла, что в моем ответе заложен другой смысл.

Конечно же, я, как и все мы, кто постарше, — продукт советской эпохи, хотя я, готовясь к работе за границей, получил коммерческое образование. Так вот, я был зашорен постоянными «это нельзя», «это запрещено» и так далее. В моей голове не могли возникнуть мысли, какие возникали у дочери, и я поражался, как она до каких-то вещей даже на уровне бытовых доходила сама. Она умела вписываться в потребности жизни, схватывая многие вещи удивительно легко, и я бы сказал, легально мысля. Это «нельзя» для нее не существовало.

Меня иногда спрашивают, как я воспитывал свою дочь, учил ли я ее, как легче выжить, как лучше устроиться. Образно выражаясь, я как бы поднимал ее ружье, а куда и по каким целям стрелять, она решала сама.

Сегодня женщины все чаще занимают руководящие позиции в бизнесе. Думая о Марине и видя, как, ко всему прочему, она заботится о своих детях, я как бы сравниваю ее поведение с поведением самок животных, ведь не секрет, что они более жизнеспособны, свободны и смелы. В них меньше ощущения запрета, зашоренности, и мне кажется, что именно такие женщины, как Марина, все больше и больше будут главенствовать и в бизнесе, и в политике. Плохо это или хорошо, но для таких, как она, главное — их дело, их работа. Я мог бы пошутить, что ее хобби — это рождение детей, их у нее сегодня трое, но, может быть, четвертый, пятый и шестой ребенок появится на свет, и это, повторяю, как хобби ее женской сущности. По расходу физических сил Марины, вкладываемых в ее дело, эти силы можно сравнить с работой в шахте. А по вложению души в своих детей — это хобби. Может быть, я нечетко выразился, и добавлю, что я рассуждаю не о профессионализме, а об отдаче любимому делу, человеческой любви. Сами по себе деньги для Марины не существуют. Для нее деньги это только средство чего-то достичь. И их, конечно, всегда не хватает. Не хочу гневить Бога, но, быть может, единственное, чего не хватает в ее нынешней жизненной ситуации, это денег. Иногда она заговаривает на эту тему, мечтая, что, если бы их было достаточно, она бы такое сотворила! По натуре честолюбивый человек, она обладает определенными амбициями, и это хорошо. И, быть может, самой естественной ее амбицией стало ее чувство ощущения наследственности, родовой традиции, чувство локтя прошлых поколений. Марина всю жизнь прожила в центре Москвы, она училась в той же школе, в которой учился ее дядя, а позже и я. Потом в бывшей 281-й школе в Уланском переулке, которая стала потом английской спецшколой, учился и ее сын… По-моему, главное в жизни — стабильность, ощущение твердой почвы под ногами.

Марина Коротаева:

— Мне много раз представлялась возможность уехать из России, остаться на Западе, но каждый раз я возвращаюсь в Москву, потому что уверена, что Россия встанет на ноги и я смогу в полной мере заниматься здесь своим делом. Вот почему я чувствую свою особую миссию в той профессии, которую я выбрала. И у меня нет никакого желания нагнетать свою известность, простите, выпендриться. Все мои помыслы отдаются традиции, наследованию славы моих предков, и прежде всего Петра Привалова.

— Многие, наверное, не знают сегодня, что за нерусской фамилией того или иного мастера стоит русское происхождение. И, наоборот, приехавший из Европы умелец становился известным именно в России и всю свою жизнь связывал с этой страной.

— Тот же Карл Фаберже, он ведь русский мастер. У нас было много мастеров со шведскими, французскими, немецкими фамилиями. Это как бы пришлые люди, но они делали славу России.

— Лет десять тому назад в Нью-Йорке редактор и хозяин журнала «Форбс» с гордостью показывал мне собранную им самую крупную в мире коллекцию изделий Фаберже. Выходит, что он собрал ее не в России, а за границей, на лондонских и нью-йоркских аукционах. Обидно…

— Что же делать, и впрямь многие редкости Фаберже становились предметами торгов на «Кристи» и «Сотбис». Не секрет, что за прошлые десятилетия из Советского Союза были вывезены за границу уникальные произведения искусства. Что было, то было.

— Вы занимаетесь только новыми вещами или продаете и вещи антикварные?

— Нет, антиквариатом мы не занимаемся. Но я считаю, мы создаем редкостные современные изделия из золота, серебра и драгоценных камней. Да, мы используем при этом старые технологии, сохраняем традиции, но вещи, конечно же, принадлежат нашему времени.

— А потребителе покупатели больше тяготеют к старым вещам или к новым?

— На вкус и цвет товарищей нет. Одни любят антикварные украшения и носят только их, другие отдают предпочтение украшениям, созданным сегодня. Я заметила, что большинство все-таки предпочитают новые, возможно потому, что старые вещи, по их понятиям, несут в себе некую чужую энергетику прежних хозяев. Хотя, как известно, многие любят коллекционировать изделия прошлых мастеров.

— Получается, что вещи, которые изготавливает «Дом Привалова», с годами, с десятилетиями станут антиквариатом? Как я понимаю, весь ваш «товар» — штучный, неповторимый?

— Здесь есть спорный момент. В России или в Америке антиквариатом становятся вещи, изготовленные двадцать или тридцать лет назад. А вот во Франции даже начало двадцатого века во многом еще не антиквариат. Так что боюсь, к тому моменту, когда наши изделия станут антиквариатом, меня уже не будет на свете. Но я уверена, что «приваловские» раритеты намного раньше окажутся в музеях.

— Ваша работа, мастерство ваших умельцев, это все для наших милых дам, для тех, кто любит и ценит красоту. В свое время, как вы наверняка знаете, одной из таких стильных дам считалась в Москве Лиля Брик. А кто сегодня, на ваш взгляд, может оценить то, что вы делаете?

— Без сомнения, первой приходит мне в голову имя Ирины Понаровской, которая является эталоном для многих в среде богемы. Главное ее качество то, что она с достоинством умеет носить современные украшения.

— А жены банкиров, новых русских, молодые дамы, которые выходят замуж за олигархов, — они наверняка первые ваши клиенты?

— Если честно, нашими услугами пользуются прежде всего светские персонажи, узнаваемые и знаменитые. Хотя, скажем, Ирина Хакамада не носит ничего вызывающего и обращающего на себя внимание. Конечно, богатые дамы любят красивые украшения, но имен большинства из них я даже не знаю, хотя они и посещают наши бутики.

— Есть ли чувство прекрасного у современной московской элиты?

— Конечно, есть. Русские женщины всегда славились своим вкусом, своей красотой. Конечно, если вы, скажем, придете на какой-нибудь прием в Италии, то вы там тоже встретите красивых женщин, римские или миланские тусовки напоминают московскую светскую жизнь, и, конечно же, на красивых женщинах всегда дорогие украшения. Но я бы сказала, что русские женщины в этих неофициальных конкурсах красоты всегда выигрывают, не уступая ни француженкам, ни итальянкам, ни американкам. Я отношу это за счет того, что наши женщины любят лелеять свою красоту, следить за ней, стремятся хорошо одеваться, носить красивые современные одежды. Быть может, я скажу почти шокирующую вещь, но, по-моему, наши московские красавицы намного серьезнее относятся к себе, нежели голливудские звезды.

— Вы жили в разных странах в Европе, в Америке, вы ощущали, что русские женщины повсюду пользуются успехом. Не приходила ли вам в голову при встрече с какой-нибудь нашей красавицей такая мысль: «Как ей не хватает украшения из бутика «Петра Привалова»?

— Я всегда думаю, что наши женщины самые красивые. Когда я увидела, например, Клаудиу Шиффер в компании с моделями из разных стран, в том числе и рядом с русскими, то лишний раз убедилась, простите меня за навязчивость, что русские девушки выглядят намного лучше.

— Но ведь Шиффер считается эталоном красоты, и в нашем обывательском представлении лучше ее нет.

— Ну что вы?! Наши девочки, работающие на подиумах в разных столицах мира, просто потрясающие, они истинные королевы красоты. А Шиффер, что же, она уже сходит, и неизвестно, кто займет ее место. Мне бы хотелось, чтобы это была русская красавица. Конечно, на мой взгляд, итальянки очень красивы, недаром и Софи Лорен, и Клаудиа Кардинале, и Джина Лоллобриджида считаются эталонами женственности, но у представительниц северных наций красота с возрастом не проходит, она становится как бы другой, приобретая особую тонкость и чувственность.

— Вас наверняка спрашивают о ваших клиентах и клиентках?

— О них я предпочитаю не говорить, ведь в нашем кругу очень сильная конкуренция, скажу лишь, что те, кто приходит к нам, чтобы сделать себя еще привлекательнее, они все прекрасны по-своему. Так же как золотая жемчужина отличается от розовой или белой вовсе не красотой, а цветом, краской, оттенком, и только — но любая жемчужина прекрасна и неповторима. Такую же неповторимость, «эксклюзивность» мы видим в каждой нашей клиентке.

— Знаменитая поэтесса Белла Ахмадулина с самых юных лет вызывала восторг у московской поэтической богемы своей одухотворенной красотой, которая сохранилась в ее облике и сегодня. Я слышал, что она бывает у вас в гостях. Если не секрет, что привлекает ее в ваших музеях-ателье?

— Да, она бывает у нас. Белла приходит или одна, или со своим мужем Борисом Мессерером. Она очень любит крупные камни, она носит крупные кольца и делает это со смыслом, потому что броские по величине вещи ей идут. Тем более что сейчас это является веянием моды. И мне лестно, что знаменитый поэт двадцатого века и прекрасная женщина выглядит современно-стильной в чем-то благодаря и мастерам нашей фирмы.

— Вы говорите о моде на крупные украшения… Я, конечно, дилетант в этом вопросе, но можно ли рассуждать о различиях женских ручек у представительниц разных народов?

— Как ни странно, вы почти попали в точку: у девушек последнего поколения очень длинные, тонкие и красивые пальцы. Нам встречался даже четырнадцатый размер. Если учесть, что общепринятый средний размер «17», то четырнадцатый — величайшая редкость. И, конечно же, украшения на такие пальчики делаются исключительно на заказ.

— Скажите, а подбирается ли нынче украшение, скажем, под цвет глаз женщины или это не фактор для выбора драгоценностей?

— Многие кинозвезды и вправду подбирают себе украшения под цвет глаз. Я помню совершенно чудную фотографию Орнеллы Мутти в потрясающих украшениях из бирюзы, точь-в-точь такого же цвета, как ее глаза. Я была потрясена, эта обложка какого-то журнала так и стоит у меня перед глазами.

— Как известно, Галина Брежнева была страстной покупательницей бриллиантов. Но, говорят, что, имея в своем ювелирном гардеробе абсолютно все, она при этом выглядела безвкусно. Каков ваш комментарий?

— Ну, Галина Леонидовна, это особый разговор. Ее возможности, ее отношение к тогдашней моде, ее положение в обществе, ее отношение к мужчинам и многое другое, быть может, не имеет прямого касательства того тонкого предмета, о котором мы рассуждаем. Говорят, что в молодости Галина была красивой женщиной, но жизнь и судьба изменили не только ее духовный мир, но и внешний вид. Будем считать, что она просто коллекционировала ювелирные украшения. Что ж, каждый человек имеет на это право, если у него есть такие возможности. Я знаю и о том, что многие люди собирают бриллианты для лечения, ведь каждый камень имеет в себе определенные химические элементы. Конечно, эти же элементы при случае принимаем вовнутрь в виде таблеток, и если камень находится у тебя на шее, то его лечебные возможности принимаются организмом. Я замечала и другое — люди просто перебирают камни в ладонях, и им становится легче, они чувствуют себя комфортнее. Ведь каждый камень несет в себе какой-то магический смысл, с этим можно соглашаться и не соглашаться, об этом можно знать и не знать, но каждый человек, как мне кажется, может ощутить магическое влияние кусочков живой и вечной природы. Я верю в то, что каждому знаку Зодиака соответствует определенный камень, я проверяла это на себе. Вообще хочу сказать, что сейчас наступила эра камней. И женщины, которые хотят быть еще красивее и прекраснее, должны об этом знать.

— Вы утверждаете, что сейчас наступила эра камней, но, оглядываясь назад, я вспоминаю, как на пальцах многих женщин, особенно послебальзаковского возраста, красовались красные камни в золотой оправе.

— Да, самой отличительной чертой советских женщин были кольца с красными искусственными камнями. Они продавались тогда повсюду. В магазинах ювелирных изделий, на рынках, в антикварных магазинах. В последнее время такие камни никто не носит, их не встретишь даже на пожилых дамах. Отношение к красоте очень изменилось. Вообще понятие женской красоты переменчивое понятие, красавица пушкинской эпохи и красавица, простите, начала XXI века резко отличаются друг от друга. Именно потому, что изменилась прикладная красота. Одно дело — дебелая полная дама, прелести которой подчеркиваются особо, другое дело — худенькие, молоденькие, очень красивые женщины, которые могут оставаться привлекательны для мужчин до своих пятидесяти лет, — их красота оттеняется совсем другими вещами. Ведь ювелирные украшения не могут восприниматься в отрыве от личности, от образа, от персонажа, которые их носят. Я считаю, что женщины, которые себя не любят, они и не носят украшений, а женщины, которые себя любят, даже будучи минималистками, все равно каким-то образом подчеркивают сильные стороны своей фигуры, своего внешнего облика, своих манер, даже своего психологического состояния. Или скрывают свои слабые стороны.

— Марина, каким вы видите будущее вашего дела, ювелирного дела в России? Можете ли вы предположить, как будет развиваться дальше ювелирное искусство, ремесло изготовления драгоценностей, от чего зависит его развитие?

— Я считаю, что успех или неуспех моего дела ни от чего не зависит. Ни от дефолта, ни от землетрясений, ни от политической конъюнктуры, ни от наступления евро на доллар… Я люблю свое дело, у меня есть опыт работы, я верю в лучшее…

— Неужели так все просто?

— Да, я оптимист. И во сне, и наяву я вижу большой «Дом Петра Привалова», и это имя будет звучать в мире так же громко, как уже сейчас оно звучит в России. А может быть, даже и громче. Ведь если вы произносите имя Эрнест, то вы знаете, о ком идет речь, если вы произносите имя Картье, то вы тоже знаете цену этому имени. Если вы произносите «Петр Привалов», то многие уже понимают, что значит это имя в России. И без всякого преувеличения я думаю, что лет через пятнадцать значимость нашей фирмы будут понимать все.

— Но, наверное, все-таки успех вашего предприятия будет зависеть от того, что дальше будет происходить в России?

— Россия — страна удивительная, но, как я говорила, в нашем «приваловском деле» есть своя определенная и стабильная ниша, мы уже не очень сильно зависим от того, что произойдет в России. Есть такое хорошее русское выражение: «На Бога надейся, а сам не плошай». Вот мы и надеемся и стараемся не плошать. Изо всех сил мы стараемся соответствовать, превосходить, перегонять.

2001

ДЖУНА ДАВИТАШВИЛИ: «МОЙ СЫН ВЕЧЕН, ИБО СМЕРТИ НЕТ»

Джуна есть привет нам от Бога, и мы не вполне можем это понять, но тем не менее мы можем вполне этому довериться.

Белла Ахмадулина

Я собираюсь снова родить Вахо

В этом старинном доме на Арбате, где живет Джуна Давиташвили, я не был с тех страшных дней, когда она хоронила своего единственного, любимого сына Вахо. Думалось, ей сейчас ни до кого, не хотелось вторгаться со своими мелкими земными делами в ее великую материнскую скорбь. Но подумалось и другое — святые надежды преодолевают самую безнадежную печаль. И я переступил порог гостеприимного приюта. Да, вроде бы здесь было не так суетно и шумно, как раньше. На самых видных местах — портреты Вахо. Но светился экран компьютера, хотя казалось, что сиротливо стояли аппараты, излечивающие людей. Не радовали даже живые цветы. Неужели погасла та негасимая лампада, которая освещала всей Москве эту известную обитель?

Но, наверное, мне это только показалось, ибо в тот же вечер в гости к Джуне пришли именитые люди (писатель, дипломат, член Конституционного суда, немецкий журналист, издатель, друг легендарной Ванги из Болгарии), каждый из которых имел к Джуне свою заботу. И мне уже подумалось, что мощная натура, глубинная целительская аура не может пребывать в бездействии, что Джуна по-прежнему должна быть рядом с нуждающимися в ее помощи, душевной теплоте.

— Со дня гибели сына прошло больше года, — начала, будто бы причитая, Джуна, — но я словно умерла вместе с ним. Живу как во сне, лунатиком блуждаю по дому. Не могу ни осмыслить, ни понять, почему моего сына нет со мной. Меня спрашивают, как вышло, что я не спасла его. А как можно было спасти Вахо, если машина, в которой он погиб, спасая чужую жизнь, превратилась в кусок металла?

Но в представлении миллионов людей она всегда выглядела и впрямь чуть ли не полубогом. А вот сына не уберегла.

— Вахо был добрейшим человеком, никому не сделал ничего плохого. Он был моей правой рукой во всех делах. Он был моей жизнью. Он заботился обо мне, подчас забывая себя. Если я задерживалась в мастерской, он звонил по телефону: «Мама, я волнуюсь, — говорил он, — тебе пора спать, приходи».

Вахо и сам рисовал, писал стихи, увлекался музыкой. Он был мужественным мужчиной, занимался спортом, имел зеленый пояс по карате, накачивал мускулы штангой, гантелями. Занимая пост вице-президента академии «Джуна», он был прекрасным администратором, менеджером. Он помогал внедрять мои приборы. Мы торопились, надо было дореставрировать здание академии. Все получилось, сейчас идет перепланировка помещений, и я надеюсь, что скоро недужные люди снова смогут прийти ко мне. Кажется, можно радоваться, но без сына радости нет.

…Конечно, молодость есть молодость, и я была довольна, что возле сына всегда красовались девушки. Я уверена, они искренне к нему относились. Правда, эта тема для меня болезненна — быть может, я была не совсем права в том, что когда-то поторопила Вахо с женитьбой. Мне очень хотелось внуков, и под моим воздействием он женился слишком рано. Он сам выбрал хорошую, красивую девушку. Было сватовство, прекрасная свадьба, все как надо. Но, видимо, Вахо был еще слишком молод для семейных отношений. Он не мог сполна оценить прелесть брачных уз, взаимную любовь друг к другу. Так вышло, что мальчик рос без отца, он не знал отцовской ласки. Мы переехали в Москву неожиданно, в одночасье, по приказу свыше, и Вахо перенес со мной все невзгоды и сложности нового обустройства. Я была для него и отцом, и матерью. После смерти сына я особенно сожалею, что из брака ничего не вышло. С великой радостью я нянчила бы сейчас внуков. Однажды, когда в очередной раз мы заговорили о женитьбе, Вахо наивно, по-детски сказал: «Мама, ты еще такая молодая, я женюсь, когда ты состаришься». А я тоже нашлась и уже по-женски, быть может немного кокетливо, ответила: «А я стареть, сынок, не собираюсь».

Я слышала, в Москве говорят, будто бы я собираюсь снова родить Вахо. Что тут сказать? В день похорон я покончила с собой. Близкие и друзья спасли меня от смерти ради сына, чтобы рано или поздно он был снова со мной. Мне надо думать о том, чтобы я была молодой, здоровой и сильной. Теперь я должна добиться еще большего в изучении проблем бессмертия. Мои силы должны утроиться, удесятериться.

…Когда вскрыли крышку гроба

— Последний раз 22 июля 2001 года мы отмечали наш общий с сыном день рождения, и Вахо неожиданно заявил, что больше справлять день рождения он не будет. Я ответила: «Если тебе не хочется, я тебе буду справлять». А позже на замечание друга семьи и президента фонда «Джуна» Романа Семеновича, не укоротить ли ему свои волосы, ответил, что больше он стричься не будет. За неделю до трагедии Вахо пришел ко мне в мастерскую и на ухо шепнул, что скоро его не станет. Что он имел в виду, не знаю, но случилось так, как он предчувствовал. В ту страшную ночь автокатастрофы он позвонил мне и спросил: «Мама, что купить тебе покушать?» Я ответила: «Купи, сынок, мою любимую форель». Это был последний разговор с сыном. Эти слова так и звучат в моих ушах. И еще я просыпаюсь от гулкого, будто бы из-под земли, звона падающей штанги, соприкоснувшихся гантелей. Мне все кажется, что Вахо продолжает жить в этом доме.

Когда сын умер, мне весь свет стал не мил, и я не совсем понимала, что вокруг происходит. Придя в себя через какое-то время, я подумала, что Вахо, похороненный на Ваганьковском кладбище, лежит слишком далеко от храма, от людей. Как бы на отшибе. И спустя три месяца после смерти я решила перезахоронить сына. Когда производили эксгумацию и вскрыли крышку гроба, мы с Романом Семеновичем были поражены: двухметровая глубина теплой земли совершенно не тронула тленом тела моего мальчика. Будто бы он умер только вчера. Нет, будто бы он не умирал вовсе, а заснул. Красивый, ладный, молодой. И это было необъяснимым чудом.

Адам появится в России

— У меня есть мечта: так хочется, чтобы матери, потерявшие своих сыновей, имели надежду на их возвращение. Я слежу за событиями в науке, читаю газеты, смотрю телепрограммы, вхожу в Интернет и всякий раз понимаю, что наука не стоит на месте. А почему бы в России не появиться первому вновь рожденному Адаму? В России, на родине великих научных открытий.

О фантастических возможностях Джуны-целительницы мы продолжаем (уже задним числом, вдогонку) узнавать и сегодня.

Вот потрясающее свидетельство бывшего зампредсовмина, председателя Госплана Н.К. Байбакова, обнародованное в недавно вышедшей книге «От Сталина до Ельцина».

«Имея положительные отзывы от множества пациентов Джуны и лично убедившись в ее уникальных способностях и знаниях древней медицины, я решил привлечь научные организации, прежде всего медицинские, к изучению ее феноменального дара и метода… Как-то в подмосковном доме отдыха «Сосны» (1980 г.) я встретил Аркадия Райкина с женой. Оба выглядели больными стариками, я с трудом их узнал, настолько они изменились. Аркадий Исаакович сказал мне, что был тяжело болен, пролежал с инфарктом в больнице три месяца, а его супруга Рома перенесла инсульт, в результате чего лишилась речи. Врачи, как ни бились, так и не смогли ей помочь. Узнав, что я знаком с Джуной, Райкин обрадовался и попросил меня, чтобы я помог встретиться с нею. «Мне известно, скольких безнадежных больных излечила Джуна», — с ноткой восхищения говорил мне Аркадий Исаакович.

И на следующий день Джуна в сопровождении моего сына Сергея приехала в «Сосны». Райкины были обрадованы и оперативностью, и неожиданной встречей с человеком, владеющим чудодейственным даром. Джуна осталась в «Соснах» с Райкиными и лечила их три месяца… Прошло 40 минут с начала сеанса, но Джуна от Райкиных не выходила, что меня несколько беспокоило, — ведь обычно ее сеанс с пациентом длился не более 10–15 минут. Я постучал в дверь и вошел в номер. Аркадий Райкин, я тут же увидел это, совершенно преобразился. Он выпрямился, расправил плечи и казался выше, лицо его порозовело и светилось радостью. Он произнес, положив руки на грудь: «Я не чувствую своего сердца и готов лететь в космос».

Между тем Джуна заканчивала сеанс с Ромой, у которой вскоре (Джуна провела с ней несколько сеансов) восстановилась речь. Рома произносила слова и словно не верила, что она говорит.

Кстати, здесь уместно заметить, что по прошествии лет (по свидетельству журналиста Саттарова) снимается завеса секретности со ставшей притчей во языцех загадки, почему советские вожди жили на целых 15 лет дольше среднего российского мужика. Выясняется, что и вправду Джуна несколько раз вытаскивала генсека Брежнева буквально из могилы. Злые языки называли ее «Распутиным в юбке» и по аналогии с последними годами царствования Николая Второго предсказали падение Брежнева, коль при «царе» появился чудотворец. Когда же Кремлем в начале 80-х по существу уже командовал Андропов, он прекратил деятельность целительницы в «заповеднике долгожителей». Джуну «отлепили» от Леонида Ильича. И поразительно: ровно через два месяца (как когда-то после убийства Распутина от престола отрекся последний наш император) Брежнев скончался.

Ученые считают, что от прикосновения рук Джуны зарубцовываются раны, отступают болезни и под воздействием полей, происхождение которых остается загадкой, человек, как правило, полностью выздоравливает. Под этим принципиальным признанием подписались в свое время академики А. Александров, В. Амбарцумян, М. Басов, Е. Велихов, Д. Гвишиани, В. Котельников, Б. Рыбаков, Р. Петров, Л. Фадеев, Б. Патон, С. Микулицкий и др. Всех трудно назвать…

И саркома отступила

— Что мне помогло пройти весь этот трудный путь? — размышляет Джуна. — Друзья, единомышленники и, конечно же, мой сын Вахо. Я всегда помню притчу о том, как один старик, отправившись в путешествие через горы, взял с собой в трудную дорогу… маленького ребенка. Для чего? Для того чтобы ради ребенка и рядом с ним одолеть перевал. В своем восхождении рядом с собой я постоянно ощущала своего ангела-хранителя — моего сына.

Джуна замолкает, и глаза ее наполняются слезами.

– Джуна, далеко не все знают о том, что ты уже спасала своего сына от гибели.

— Да, когда Вахо было семь лет, он упал с высокого дерева, и вскоре врачи обнаружили у него злокачественную опухоль кости — саркому. Вахо лежал в Филатовской больнице, и вместе с врачами три месяца днем и ночью я боролась за жизнь сына. И саркома отступила. Но своей методикой, внутренними резервами я спасла не только родное дитя. В последние два года, еще при жизни Вахо, на его глазах я лечила мальчика Тимура, у которого хирурги удалили селезенку, но я сумела вырастить ее до первоначальных размеров. Мальчику Коле, которому было 20 дней, когда его привезли ко мне (сейчас ему 15 лет, и он живет с родителями в соседнем подъезде), я вырастила и развила зародившуюся почку. Помогла остаться на этой земле и одному крупному чиновнику из МВД. Всякий раз я стараюсь совершить — пусть это звучит высокопарно — хотя бы маленькое чудо. Ведь человек верит только необычному.

Засыпая, мы должны проснуться

– А как, по-твоему, может ли человек надеяться на бессмертие?

— Вечен Бог. Меня волнует не проблема бессмертия, а проблема долгожительства. Мои опыты могут существенно помочь в случае необходимости активно воздействовать на деление или на устойчивость зародышевых клеток к вирусному поражению, препятствовать процессам клеточного старения. Проблем здесь много, но я уверена, что мои опыты позволят внести большой вклад в проблему продления жизни и здоровья человека. Особенно с точки зрения оптимизации генома и защиты клеток от вирусных и различных токсических факторов.

Я полна оптимизма. Я понимаю теперь матерей, готовых отдать свою жизнь, но вернуть из небытия погибшего ребенка. Мое материнское сердце, с одной стороны, чуткое и эгоистическое по отношению только к родному сыну, с другой — оно не может не откликнуться на все «трещины мира». Для чего рожать ребенка, если суждено пережить его, похоронив в молодом возрасте? Болезни, войны, преступность отнимают у матерей их самое дорогое — единственных чад. Страшно вымолвить — на целый миллион уменьшается число россиян каждый год. Я считаю, когда уходит из жизни молодой человек, — это трагедия для всего народа. Для чего же тогда существуют мои приборы, которые омолаживают пациента на пять и более лет?! Обидно и больно.

«Засыпая, мы должны проснуться» — этот мой афоризм вбирает все человеческие помыслы. Проснуться, да, прежде всего физически, но проснуться не один, а сотни тысяч раз, вновь и вновь открывая себя заново, стремясь к жизни, к новому дню, полному радости, исполнимых желаний.

Прошедший год был самым тяжелым в жизни Джуны. Это был год мучительных испытаний, но она нашла в себе силы и мужество понять, что должна жить и дальше ради встречи с сыном. Да, она задавала себе вопрос: родить сына — это значит родить себя заново? И отвечала: да, родить себя заново. И Джуна, уверовав в будущее земной науки, готовится к новой жизни. Осмыслив прежнюю. Пережив трагедию.

2002

СЕСТРЫ ЗАЙЦЕВЫ ПОКОРИЛИ ЛАС-ВЕГАС

Разве мог я подумать, посещая шумные тусовки столичной богемы в одном из самых крутых ночных заведений Москвы, что клуб этот вместе с казино-рестораном принадлежит хрупким красоткам-близняшкам Татьяне и Елене Зайцевым, еще не так давно покорявшим меломанов своим удивительным пением. Но мы уже привыкли к тому, что искусство и бизнес в новой России (как, впрочем, и повсюду в мире) — это единое целое. Вкладываться в Алсу, Никаса Сафронова, «На-на», в новый фильм Никиты Сергеевича или, наоборот, на доходы от расходов на них бурить нефть, открывать новые рестораны — значит уметь вертеться, пребывая на гребне делового успеха.

Только вот сестры Зайцевы не из-за чистогана ввязались в нелегкое дело. Тем более что хозяйство ведет муж Татьяны Николай Николаевич, Ник — русский американец в третьем поколении, полноватый, сдержанный, уверенный в себе господин, который мне так и заявил: «Все ради Тани с Леной, которых я очень люблю».

Судьба сестер Зайцевых по-своему драматична и экзотична. В одночасье ворвавшись в нашу эстраду, они покорили телерадиоконцертную аудиторию. И тут же параллельно им, юным, красивым, беззащитным, пришлось тягаться, точно солженицынскому теленку с дубом, с безжалостной карательной системой советской державы, а проще с КГБ. И все из-за того, что Елена ответила на ухаживания влюбившегося в нее немецкого дипломата, что в Советском Союзе было равносильно самоубийству. Только Елена не испугалась и, чтобы окончательно не задохнуться в петле, уехала из страны. А спустя несколько лет и Татьяна связала свою судьбу с гражданином Северо-Американских Соединенных Штатов.

Когда они позвали меня для интервью в своих развеселых чертогах, то говорили вместе, не перебивая, а естественно и тонко дополняя друг друга. Лена все время курила, а Таня угощалась сладким: халвой, пастилой, шоколадом, которые, зная слабости своей хозяйки, все ставил и ставил на стол услужливый официант.

– Скажите, петь вы начали дуэтом?

Татьяна: Это произошло, наверное, еще в утробе матери, потому что, когда нам исполнился год и когда дети еще не говорят, мы в унисон уже что-то мурлыкали.

Елена: Правда, мама, увидев наши ручки, когда мы появились на свет, — а она у нас была певицей и пианисткой, — воскликнула: «Девочки будут пианистками, у них такие изящные пальчики!» Но мы не оправдали ее надежд.

Татьяна: Мы окончили музыкальную школу по классу фортепьяно, но настолько его невзлюбили, что, да простит нас маменька, которой уже нет на свете, как только ее не стало с нами, мы сразу продали все три любимых ее инструмента.

Елена: Это было в Острогорске под Воронежем. Мы же воронежские. В Острогорске стояла военная дивизия. И папа был служивым.

Татьяна: Мы были такими красивыми, хорошенькими, что нами восхищалась вся дивизия. Однажды мама пришла с репетиции и поразилась тому, что мы стояли в окружении взвода солдат. С первой нашей эстрады — табуретки — мы тянули солдатам в два голоса: «Пой, солдат, пой, ждет девушка твоя…». Пели мы на каком-то странном исковерканном языке, но мама заметила, насколько правильно, мелодично мы голосили. Без нот, без аранжировки. В два голоса. С тех пор, когда вокруг нас люди, мы поем для них.

– А мама не ожидала, что вас будет двое?

Татьяна: К сожалению, первый мальчик у нее родился мертвым, и ей запретили иметь детей. Но она настолько желала ребенка, что до девяти месяцев не ходила к врачу, стараясь обмануть и его, и себя. И я родилась первая. Теперь всякий раз, когда я спорю с сестрой, я командирски заявляю: «Я родилась первая и проторила тебе дорогу в жизнь». С той поры мы с Леной прошли через огонь и воду…

Елена: Как трудно было пробиваться в те времена! Был необходим не только талант, нужны были связи, знакомства, умение поддакивать людям, от которых ты зависела, мужество отказаться от наглых намеков тупых администраторов. Один, не хочу называть его имени, так и заявлял: «Не будете со мной спать, ничего у вас не выйдет». Спасало нас то, что мы были всегда вместе и нас побаивались. Мы останавливали любые поползновения.

– Даже Комитета государственной безопасности?

Татьяна: Героиня здесь Лена. Она была потрясающе интересной девушкой, перед ней не мог устоять ни один мужчина. Не устоял и немецкий дипломат, впервые увидев Лену на концерте.

Елена: Что я тогда, 17-летняя, понимала. Но то, что говорили мне люди с Лубянки, повергало в шок.

Татьяна: От общения с чекистами у нас поднималось давление. Нам казалось, что мы сходим с ума.

Елена: Мне говорили, что этот немец опасный для Советского государства и что за ним надо следить. Но следили за нами, когда мы устраивали свидания на Ваганьковском кладбище.

Татьяна: Я тогда была комсоргом Росконцерта (позже меня уволили). Они хотели, чтобы я повлияла на сестру, увещевая: «У вас впереди прекрасная карьера. Вы талантливый дуэт. Зачем Елене связывать свою жизнь с иностранцем? Ей что, мало хороших русских мужчин…»

Елена: Но я боролась за свою судьбу и даже переехала к Отто в дипломатическую квартиру. Я понимала, что гэбистам была нужна не я, а мой будущий муж. Он и впрямь стал мне мужем, когда я уехала с ним в Германию.

– Горячая безоглядная любовь?

Елена: Позже я поняла, что с моей стороны любви не было. Он был старше меня на 20 лет. Женатый, при двух детях. Расстались мы через три года, а я в Германии прожила еще 7 лет. А потом познакомилась с одним голландцем и уехала к нему.

Татьяна: А каково мне было одной в Москве без сестры?! Моя жизнь была сущим адом. Мне запретили любой выезд за границу. Я была для властей сестрой предательницы Родины. Жила без работы, без средств к существованию. Тогда я только что родила сына Алешу и кормила его грудью. Когда Лена попробовала для свидания со мной прилететь в Шереметьево, то ее даже не выпустили из самолета и под конвоем провожали в туалет. На следующий день у меня на нервной почве пропало молоко, мне казалось, что больше никогда я не увижу родную сестру.

…Творческая карьера сестер Зайцевых сложилась как бы сама собой. Будто бы сам Господь Бог решил все за них. Заканчивая десятый класс, они наткнулись на газетное объявление о музыкальной студии в Москве. Девочки рискнули поехать в Москву и пойти по музыкальной части. «Будь что будет! — решили они, — провалимся, так с музыкой». Они даже не предупредили родителей о своем отъезде, просто поехали к тетке в Москву. Пришли в студию и заявили: «Хотим петь, вы нас только послушайте!» И вот собралась комиссия. Музыкальные светила, известные артисты, педагоги. Неоперившиеся дебютантки с ходу запели под рояль. Точно дома, для мамы и папы: «Отзовись, отзовись, хоть звонком, хоть письмом, где же ты, где же ты, человек с рюкзаком…» Допели песню до конца. Впились в зал и не верят своим глазам: все рыдают. Зайцевы растерялись и не могут понять, почему же эти люди плачут. Пауза показалась вечностью, пока экзаменаторы вытирали слезы. Потом кто-то спросил: «А откуда вы?» Девочки хором: «Из-под Воронежа». Решение высокой комиссии было ошеломляющим: «Вы приняты, приезжайте на учебу». Когда Лена с Таней во всем признались маме, она не поверила и сама еще раз вместе с ними поехала в Москву, чтобы убедиться в том, что случившееся с любимыми дочерьми не сон.

Татьяна: Конечно, мы брали тем, что стали первыми близнецами на эстраде. Наш дуэт вызывал умиление и восторг. Нас любили Маслюков и Кролл. К нам был очень внимателен Иосиф Кобзон. Когда мы приняли участие в конкурсе советской песни в Сочи, он очень за нас волновался, приходил за кулисы, успокаивал. Спрашивал, что мы будем петь. Корил нас за внешний вид: «Отпустите юбки, зашейте разрез, — поварчивал он, — лично мне это нравится, но в зале сидят Пьеха и Великанова». Иосиф Давыдович беззлобно пошутил. А на конкурсе мы сорвали такие аплодисменты, что жюри встало. Успех был огромным. Такое не забывается.

Елена: Но не забывается и другое. За тот же внешний вид нас признавали профнепригодными. Когда решался вопрос о высшей ставке нам, 18-летним девчонкам, то мнения были резко противоположными. Большинство было за нас, но кто-то встал и сказал: «Посмотрите на их внешний вид. Их можно слушать только с закрытыми глазами. Поют-то они по-русски, а внешность у них иностранная». Это мыто, донские казачки по папе, — иностранки. Эталоном русскости были тогда Валентина Толкунова и Майя Кристалинская. Алла Пугачева, пытавшаяся ввести на эстраде какое-то ноу-хау, боролась за новизну не на жизнь, а на смерть. И она брала зал с первой ноты, выходила на сцену такая маленькая, никакая. Но пела потрясающе. Ее толкали, растаптывали. Мы, глядя на нее, боролись за себя.

– А как же вы с вашим казацким менталитетом рискнули попасть в голландско-европейский калашный ряд?

Лена: Вы знаете, и вправду я долго не могла привыкнуть к иностранным нравам и порядкам.

Татьяна: Я зареклась, что ни за что не выйду замуж за иностранца. Только вот вышла. И мной иностранец живет здесь, в Москве.

– Как же такое случилось?

Таня: Уже при Горбачеве я стала ездить в Голландию. И вот однажды Елена повела меня к ясновидящей. И она мне сказала: «Вижу тебя с мужчиной где-то далеко-далеко. А в руках у него мешок денег». И я стала ждать этого богатого принца. Но шли годы, а принц не появлялся. И вот однажды в Москве, когда у нас с Леной не было в кармане ни гроша, кто-то предложил нам заработать, поучаствовать в ночной развлекательной программе. А заодно, советовали нам, просите у хозяина деньги наперед. И вот здесь, в этом заведении, где мы с вами сидим, я встретила свою судьбу. После концерта мы получили от хозяина гонорар. Такие гордые, недоступные, мы же Стрельцы, деньги взяли. Потом оказалось, что я приглянулась хозяину. И вскоре после одного из выступлений он подошел ко мне, взял мою руку и сделал предложение. Я согласилась. Вот и весь мой зарок — не выходить замуж за иностранца. А мешок с деньгами — это казино, мешок с фишками.

Елена: А потом началась Америка. Ник своим тонким чутьем и деловой хваткой понял, что мы с Таней можем сделать в Америке карьеру и заработать денег. Год, целый год мы готовились к выступлению в Лас-Вегасе. Изнурительные репетиции, вживание в американский менталитет, усиленное изучение английского дали свой результат. Вместе с набранным нами в России ансамблем из 60 человек в крупнейших залах Лас-Вегаса мы дали около ста аншлаговых вечеров. Кажется, никому из русских такого в Штатах не удавалось. На днях в Москву прилетал Джек Николсон, и его принимал сам Путин. На наших же вечерах в зале сидели суперзвезды Голливуда: Майкл Дуглас, Чак Норрис, многие видные американцы. С Чаком Норрисом, который дружил с Ником, мы теперь тесно связаны.

Подтверждаю. Я видел эти сказочные концерты на видеопленке: лазерное пиршество, оригинальные наряды исполнителей, яркие лица артистов, удивительная слаженность ансамбля, убаюкивающе-лирические ритмы. А главное — сестры Зайцевы! Из казацко-воронежских «простушек» они превратились в шикарных голливудских звезд. Американская пресса захлебывалась от восторга. Вот и выходит, что жизнь и судьба все ставят на свои места, как бы ты ни крутился и ни предполагал. Так и живут на свете, так и поют на свете две сестрички-певички, две белокурые красавицы, две судьбы в одной — счастливые, гордые, талантливые, верящие в то, что и счастье, и горести на этом свете людям дарует Бог. Хотя за свое место в жизни надо бороться.

Татьяна: Хотите напоследок смешной прикольчик о нас с Леной? Когда моему Алешке было два года и сестра гостила у меня в Москве, он подбежал к Лене и со слезами на глазах испуганно спросил: «Мам, а где моя мама?» В этом эпизоде вся наша с Леной счастливая судьба.

ЛЮБОВЬ И НЕНАВИСТЬ МАЙИ ПЛИСЕЦКОЙ

Ее мама рассказывала композитору Пахмутовой: «Майя такой родилась, в два-три года у нее танцевали даже пальчики». Это точно: Плисецкая слушает музыку и изображает ее телом. Только одна Анна Павлова достигала такого художественного воплощения, граничащего с волшебством, когда Жизнь и Смерть, Тело и Дух в неразрывном сплетении воспевали их единство, считал блистательный ученик Дягилева Серж Лифарь.

На старой диктофонной пленке сохранилась запись моей беседы с Сергеем Образцовым, было это году в восьмидесятом. Не знаю, почему я решил спросить его, кукольника, о балерине. И получил неожиданный ответ, который нынче, когда, слава богу, Плисецкая с нами, весьма актуален и звучит злободневно:

— Сказать о Плисецкой, что она великолепная балерина, значит, сказать мало, почти ничего. Плисецкая — законченное произведение искусства, которое мы должны ценить, как ценим мрамор Фидия или Микеланджело. А знаете, что страшно: в каждом ее движении, в лебединых извивах рук и тела, в блеске вдохновенного взгляда — и ангел, и дьявол. Я верю в чудо, я верю в магию небес — поэтому и соединяю несоединимое.

Говорят, что подобная, как у Плисецкой, комбинация физических данных и духовного начала встречается раз в сто лет.

Балерина родом из еврейской семьи. Ее дедушка держал в начале века стоматологическую клинику. Еще недавно на двери, за которой он эскулапничал, висела весьма характерная табличка: «Зубной врач Михаил Мессерер. Студенты и солдаты бесплатно». Каково?! Впечатляет! Все дети в этой семье, а их было одиннадцать, посвятили себя искусству. Суламифь и Асаф ушли в балет. Оба стали звездами Большого театра, выдающимися педагогами. Мама Майи Рахиль Рабыла в свое время была соперницей легендарной Веры Холодной. Ее папа — дипломат.

Снова свидетельствует современник. Тетя Майи Михайловны, звезда немого кино, художница Анеля Судакевич , в свои 94 года рассказывала мне следующее:

— Отец Майи был очень интересным человеком огромной энергии. И почему-то он выбрал себе странную командировку на экзотический остров Шпицберген, и Маечка еще девочкой полетела с отцом. Ее первые детские впечатления связаны с суровым и, наверное, красивым краем. Когда же дипломат Плисецкий вернулся в Москву, его тут же арестовали. Тогда это было обычным делом. Его детей Майю и Алика мы, то есть я и мой муж Асаф Мессерер, взяли себе на воспитание. Майю определили в школу Большого театра. Так началась биография великой балерины. Почему великой? Потому что…

Впрочем, вот как об этом рассуждает режиссер Феликс Слидовкер, снявший о балете неисчислимое количество документальных фильмов. Одно время я был с ним знаком, и сам слышал его потрясающие истории о работе над фильмом про Плисецкую:

Балет — это ежедневная добровольная каторга. Если балетный человек не позанимается три дня — беда.

Если семь дней — катастрофа. Каждый день, как «Отче наш», — класс. Потом репетиция. Потом спектакль. Каждый день одно и то же — монотонно, тяжело, неотвратимо. Но сколько бы я ни снимал Майю, в какой бы ситуации ее ни видел — она ни разу не была некрасивой, усталой. У нее никогда ничего не болит. После тяжелейшей съемки она вошла в гримерную, переоделась, вышла, и мы упали. Богиня, газель, красивая, свежая, молодая! После 14 часов тяжелой работы. И мимоходом бросила: «Да это я к Косыгину на день рождения…» Да, она всегда в форме, всегда собранна, внимательна не только к себе, к другим. Она всегда на высшем уровне. И требует этого уровня от других. Костюмер должен быть красивым. Гример хорошо пахнуть. Это не капризы примадонны. Она не знает полумер.

Теперь понятно, почему Плисецкая — великая? Плисецкая мыслит образами. Ее высказывания — готовые афоризмы, в них и мудрость, и страсть. Характерец у Майи Михайловны еще тот. Она всегда говорит то, что думает. Таких не любят. Таких боятся. Таких ненавидят. Не было начальника, которому бы она не говорила правду в глаза. Не было уборщицы, в разговоре с которой она повысила бы голос. Любовь Плисецкой и ненависть Плисецкой равнозначимы. Она испепеляет. Одной из причин ее предолгого уже пребывания за рубежами нашей родины стали отношения в Большом театре. Вот прямая речь великой непримиримой одному корреспонденту:

«С Большим театром не может быть никаких контактов. Тридцать лет мы были под игом Григоровича. Сейчас таких «Григоровичей» два — Васильев и Гордеев.

Оба клялись, что не будут ставить спектакли, и оба в первый же день свои клятвы нарушили. Поведение Гордеева вообще ни в какие ворота не лезет — непристойность какая-то! Образец того, как не должен вести себя человек. Такое же и его творчество. Композитор Свиридов запретил свою вещь в постановке Гордеева. «Этот ужас не может быть на мою музыку», — сказал он».

Согласитесь, не каждый решится вот так — по авторитетам, по кумирам, по на-чаль-ни-кам. Для Плисецкой нет бога, кроме Бога. (Впрочем, сам не слышал, но другие говорят о хуле: великая-то того, может и матом покрыть.) Что ж, если так — значит характер, мощь. Риск не упасть в глазах других. Помню, году в 87-м в «Огоньке» была напечатана статья Андрея Караулова «Плисецкие миллионы». По тем временам страшная правда о финансовых взаимоотношениях между балериной и министерством культуры. Публикация произвела шок среди миллионов читателей. Плисецкая давала стране миллионно-долларовую прибыль, а взамен великой балерине позволялось брать в свои командировки… кипятильник и рыбные консервы. Плисецкая взорвалась. И этот взрыв кончился разрывом. Майя Михайловна с той поры проживает в Испании и в Германии, а в Россию наведывается лишь на конкурсы «Майя» и по каким-то чрезвычайным обстоятельствам.

— Она очень дружит с моим Борей (художником Борисом Мессерером. — Ф.М. ) и Беллой (его женой, поэтессой Беллой Ахмадулиной. — Ф.М. ), — с теплотой рассказывала Анеля Алексеевна, — пришла Маечка и ко мне в гости. Подарила духи, приятно.

Помню, как в семидесятых годах Плисецкая показала в Доме литераторов свое «Болеро». Зал был ошеломлен. Лично я ничего более эротичного в своей жизни не видел. В те закрыто-сусловские времена такая откровенность казалась почти фантастикой, вызовом. Специалисты утверждают, что «Болеро» — это самое сложное из всего, что танцует Майя: почти двадцать минут она стоит на высоких полупальцах. Немыслимое, нечеловеческое мастерство.

В стране победившего социализма, где «секса не было», Плисецкая «откровенно» демонстрировала красоту человеческого тела и его «основной инстинкт». Плисецкая и впрямь необыкновенно сексуальна, что всегда трогает настоящего мужчину. Но однажды один «настоящий полковник» из Саранска прислал в «Огонек» такое письмо «Друзья по партии! Мы живем в трудное для страны время… молодежь портится… и в эти тяжелые для страны годины вы послабляете и теряете партийную бдительность и вручаете в руки сексуального маньяка мощный рупор политического воспитания трудящихся, который в своих преступных целях раздевает народных артистов догола, а также депутатку Верховного Совета Майю Плисецкую. Преступный элемент заставил ее в экстазе кататься по полу со своей сексуальной неудовлетворенностью». Паноптикум! Но и это еще не все. Однажды крупный партийный чин вызвал в ЦК автора фильма о Плисецкой. Между ними состоялся такой обмен любезностями: «У вас танцуют голые, а Ева ни в чем не одета». — «Ты только посмотри, у нее, у Евы, все видно. А у него, м-де висит до колен». — «Так это же, товарищ, Адам и Ева, они вообще голые ходили. Хотите, я их в пиджак одену». — «Только не надо мне тут объяснять. Я тоже хожу в Большой театр и знаю, что у них же есть такие штучки — п-нку прикрывают». — «Вы не ходите, вас водят на «Лебединое озеро» — там действительно прикрывают. Но, по-моему (с гримасой), тоже не до конца». Любопытно, как бы это все прокомментировал сегодня г-н Зюганов? О дружбе Пьера Кардена и Майи Плисецкой давно уже ходят легенды. Познакомившись более четверти века назад, эти два великих художника XX века не расстаются, гениально дополняя друг друга. Седовласый законодатель мировой моды не устает повторять, как он восхищается Майей: «Майя выглядела бы великолепной даже обнаженной», — шокировал он публику в январе 98-го года на представлении в зале «Россия» под названием «Мода и танец — Пьер Карден и Майя Плисецкая». Специально для балерины Карден сочиняет уникальные одеяния. Вот одно из них: мерцающее серо-серебристое широкое платье с широкими рукавами, «опутанное» едва заметными проводками, сходившимися в ее руках. Руки беспрестанно движутся, манипулируя мигающими огоньками, а такие же огоньки пробегают по всему платью. Карден всегда говорит, что определяет манеры и поведение человека. Вот и этот созданный им авангардный костюм предполагает «вечное движение» — а не то «огонь» погаснет. Модельеры считают, что лучшего для Плисецкой придумать нельзя. Именно мэтр из Парижа создал неповторимые костюмы ко многим ее балетам — «Анне Карениной», «Чайке», «Даме с собачкой», телефильму «Фантазия» по тургеневским «Вешним водам». Остается добавить, что и Карден, и Плисецкая — кавалеры ордена Почетного легиона, обладатели множества международных титулов и наград.

О любви и дружбе между Плисецкой и композитором Родионом Щедриным также пристрастно судачат уже более сорока лет. Ровно столько, сколько являются мужем и женой балерина и композитор. Два таланта, два полюса, две планеты. Их любовь — другим наука. М.П.: «Я живу ради него, так же как он — ради меня. Это необыкновенный человек с необыкновенным отношением ко мне. Сорок лет он со мной, и с каждым годом он становится все лучше и лучше. Иногда я говорю себе, что так не бывает. А оказывается, бывает. Но, может быть, только один раз на свете». Р.Щ.: «Наши отношения мне кажутся идеальными. Мы во всем помогаем друг другу. Однажды меня спросили, не мешает ли мне, что иногда меня воспринимают лишь в качестве мужа Майи Плисецкой. Я ответил, что не ощущал такой ситуации. Впрочем, был такой случай. Один очумелый балетоман все требовал, чтобы Майя Михайловна подписала ему фотографию, а ее не было в Москве, и я так рассердился, что расписался на ней: «Муж Майи Плисецкой». Он был шокирован, но потом, видно, решил, что, может, для коллекционера в этом есть своя прелесть». М.П.: «У него на Западе ситуация не проста. Эмигрировавшие из России мелкие завистники создали ему жуткий имидж советского чиновника от искусства. Ему поставили в вину, что он был председателем правления Союза композиторов РСФСР. Щедрин не был членом партии, и он согласился на эту должность лишь потому, что его попросил больной замученный Шостакович. Дело доходит до того, что эти завистники приходят и говорят: «Не играйте Щедрина. Нам нужна не музыка, а политика». Я, конечно, переживаю. Я знаю Щедрина как никто, это кристальной честности человек. Его жизнь чиста как стеклышко». К этому можно добавить, что познакомила Плисецкую с Щедриным легендарная Лиля Брик, подруга Маяковского, хозяйка самого знаменитого во все советские времена (Брик умерла в 1987 году) модного салона. Об их любви можно красиво сказать, что боги как бы раскинули над ними волшебный шатер, заслоняющий их от тревог и старости. Любовь и самопожертвование друг для друга создали им ореол верности и вечности между мужчиной и женщиной.

В январе 1998 года душевный покой великой балерины был нарушен публикациями в западной и российской прессе о том, что якобы в Израиле объявился плод тайной любви Майи Михайловны и некоего сотрудника КГБ, сопровождавшего балерину в поездках по свету. История эта, пока не закончившаяся, конечно, выглядит в высшей степени шокирующе, почти неправдоподобно. Балерина открещивается от «дочери», утверждая, что она никогда не рожала и не могла родить и в 1976 году, о чем доставила в соответствующую инстанцию медицинскую справку. Как говорится, тайна сия велика есть, и пусть в ней разбираются заинтересованные стороны. Мне кажется, что нынешняя пресса не может обходиться без такого рода открытий. Тем более когда это касается такой личности, как Майя Плисецкая. Некую навязчивую параллель я вижу здесь в другом: вся творческая жизнь одной из самых блистательных балерин XX века — загадка. Библейская печать. Тайна, которую вряд ли удастся когда-нибудь расшифровать и понять. Сверхчеловеческое доступно лишь богам. А мы, смертные, можем только восхищаться. И гордиться тем, что живем в одном веке с Майей Плисецкой.

2000

АЛЛА ДЕМИДОВА: «В ТЕАТРЕ И КИНО Я ИГРАЮ ВОЛЕВЫХ ЖЕНЩИН»

Она медленно развернула преподнесенную мною большую желтую розу, опустила ее в вазу, устроилась в кресле и, по-школьницки внутренне собравшись, точно на экзамене, дала понять, что готова к ответам. Спокойная, уверенная, умиротворенная. Тонкая, субтильная, с впалыми худыми щечками. И я еще раз подумал о том, откуда же в ней жизнь, характер, воля — она всегда мне казалась невесомым, почти воздушным существом, самой изящной (и в художническом, конечно, смысле) актрисой нашего тяжеловесного мельпоменова ведомства. В ее голове роятся яркие мысли, она пишет книги, она знает наизусть уйму стихотворных текстов, она дружит с такими же, как сама, умными людьми. В последнее время Алла Демидова, ведя уединенный образ жизни, редко принимает журналистов и больше пребывает за границами Отечества. Ходят слухи, что она чуть ли не разуверилась в ремесле и смысле всей своей жизни — театре. Впрочем, давно замечено, что одиночество, уход в себя и впрямь удел разочаровавшихся и разлюбивших.

В моем человеческом и эстетическом восприятии Алла Демидова всегда ассоциировалась с тремя метами — с любимовско-таганковской (брехто-вознесенской) поэзией, Владимиром Высоцким, с которым она состояла в особой дружбе, и с… эсеркой, непримиримой оппоненткой вождя большевиков в борьбе за власть Марией Спиридоновой, которую она блестяще сыграла когда-то в «Шестом июле».

– Ваша Мария Спиридонова видится мне в облике убиенной Галины Старовойтовой, такой же страстной, несокрушимой идеепоклонницы. Конечно, хотелось бы поговорить с вами о высоких изящных материях, но…

— Что ж, опасные на дворе времена, еще один серьезный сигнал. Женщина, погибшая за политику. Что касается знаменитой эсерки, то это верно — в театре и в кино я играю волевых женщин, неукротимые натуры. Зато в жизни, в быту я, знаете ли, молчалива, спокойна, неконфликтна. Но эти мои черты неинтересны в средствах искусства. Потому что лирических героинь много. Впрочем, быть может, я ошибаюсь и в том и в другом.

– Вы неконфликтны, но покинули родной театр, которому отдали тридцать лет. Почему же так вышло?

— Ответ и прост, и труден: родителей из дома не выселяют, а в самом споре между Любимовым и Губенко, между одной частью труппы и другой, нельзя занимать одну сторону и считать ее правой. Поэтому я как бы над схваткой. И я решила резко отойти от всего вчерашнего, и если вы спросите, что там, на Таганке, сегодня играют, я не отвечу. Я не посещала театр уже почти четыре года.

– Вы все всем простили?

— Ну что вы, такую высокую миссию — прощать или осуждать я на себя не возлагаю. И ни на кого не обижаюсь. Во мне нет чувства обиды, точнее, оно у меня как бы атрофировано. Конечно, я не каменная и все вижу, все помню и анализирую уже вдогонку О Таганке я много писала и сейчас пытаюсь на основе дневников сделать целую книгу, поэтому все больше понимаю, что же там происходило и как мы жили в те баснословные года. Понимаю и другое — я многого не видела, не замечала, не чувствовала недобрых взглядов в мою сторону А они были. Что же, думаю я нынче, люди, которые грешили против меня, они прежде всего грешили против себя, против своей души. Когда человек совершает плохой поступок, он совершает его прежде всего по отношению к себе. Это закон жизни, диалектика энергетического бумеранга. Сегодня весьма поверхностно освещается в печати конфликт Любимов — Эфрос — Губенко. Да и трудно его освещать на малой газетной площади. Хочется написать и об этом, но я решила, что пока не время.

И тут я почуял чье-то пушисто-рычащее прикосновение к моей опущенной руке. Инстинктивно отдернутое движение заметила собеседница:

— Осторожнее, этот рыжий кот может укусить. Десять лет назад мы подобрали его почти с помойки, с улицы, и в его памяти живут звериные инстинкты: «Меня не троньте, я — это мое».

– Это звучит как: «Не троньте мою Таганку, это мое».

— Почему же? Трогайте. Только не утоните. И будьте справедливыми. И точными. Я думаю, что Театр драмы и комедии на Таганке, в который рвались, как на исповедь, тысячи и тысячи зрителей, стал переживать кризис уже в середине 70-х. Но его, по-видимому, не замечали. А со смертью Высоцкого под судьбою Таганки была подведена очень резкая черта. Началась трагедия: уехал Любимов, пришел Эфрос, умер Эфрос, театр возглавил Губенко (только ради того, чтобы сохранить место для Любимова).

Юрий Петрович же долго не возвращался в родной дом (точнее, его не возвращали), потом он приехал, и тут вышел конфликт с временщиком, разделение труппы, «пожар, и кровь, и гибельный конец» — и все это внешнее как бы заслонило начавшееся умирание прекрасного театра. Но, знаете ли, Юрий Петрович, слава богу, жив-здоров, и пока он будет живым-здоровым, с театром может быть всякое…

– Честно говоря, не думал уже в стомильонный раз тревожить прах Владимира Семеновича, но коль вы его упомянули и поскольку вы очень хорошо его знали, ответьте — что же все-таки такое Высоцкий сегодня: холодный памятник на Страстном бульваре или наш, конца XX века, живой современник?

— К сожалению, я замечаю, что все меньше людей помнят о нем. Как-то по телевидению я видела уличные опросы молодых людей о Высоцком, и показатель не радует: большинство попавших в кадр не слышало и не знает о нем или слышало когда-то, но забыло. В связи с юбилеем его пытались как-то раскрутить заново, но с тех пор он снова ушел в забвение.

– А почему, как вы думаете?

— И у нас, и на Западе появилось слишком много имен, подверженных раскрутке, тиражированию. И эти новые звезды поддерживает молодежь. Сегодня моду на искусство, на эстраду диктует улица, тусовки. Что же касается лично меня, то, конечно, Володя часть моей жизни и останется в ней навсегда. Из моей души, из души целого поколения людей его не выкинешь. И, мне думается, что он снова вернется. Такое в истории театра, литературы уже было. Вот сейчас я читаю о современниках Пушкина, и что же, один грамотный, образованный пишет другому: «Да, Пушкин хороший поэт, но неглубокий. Кстати, не слышали, говорят, его жена вышла замуж за Баратынского?» Вот вам штрих из нашего золотого века. Как бы двойной фокус, оптический обман, слухи. Многие современники Толстого и Достоевского не понимали этих великих писателей. Для оценки красоты, таланта нужно время. Еще раз вернусь к Высоцкому. Да, книг о нем понаписано много. И что же? Все однобоки, тенденциозны. Книга Марины Влади искренна, она нигде не лжет. Но она описала его только с одной стороны, которая была ей хорошо знакома. Я создала портрет Высоцкого-актера, конечно же, ограничивая себя. Кто-то с ним выпивал, кто-то встречал его на Дальнем Востоке… Вот сколько Высоцких.

– Я слышал о том, будто бы однажды в Париже перед спектаклем он был в таком состоянии, что не мог играть Гамлета, но благодаря фантастическим приемам физиотерапии, массажа, использования чудесного воздействия на организм финской сауны его вывели из нерабочего состояния и он вышел на сцену как огурчик. И спас славу и честь советского Министерства культуры. Было такое или нет?

— Было, но в Марселе, и не то, о чем вы говорите. Заканчивались наши гастроли, и Володя сорвался. Исчез вовсе. Да так, что его с трудом нашли. Из Парижа прилетела Марина. Дала ему снотворное. Вечером он должен был играть Гамлета. И мы уже репетировали на тот случай, если бы он не доиграл спектакль — все могло быть, даже самое трагическое. Закулисное помещение было крошечным, и единственную гримерку дали мне. И вот Володя между сценами прибегал в эту комнатушку, и его рвало кусками крови. Именно кусками, сгустками. Марина, плача, в ореоле своих пышных длинных волос, сидела рядом и все это наблюдала. И Высоцкий играл в тот вечер гениально.

– Несмотря на…

— Именно «благодаря» этим страшным кровавым кускам. Он играл как бы на краю пропасти. Из последних человеческих сил. И понимал это. Такого Гамлета больше не было. Даже перед «последней» Володиной смертью.

– Смерть, на краю пропасти, кровь… Сегодня эти слова особенно касаются искусства. Кажется, рядом с вами в этом доме заживо сгорела талантливая актриса Елена Майорова.

— Не совсем точно, она жила в доме возле служебного входа в театр Моссовета. Уже объятая пламенем, она вбежала в служебный вход театра, и дежурившие старушки, закрутив ее в ковер, вызвали «скорую помощь». Кошмарный случай.

– Вы живете в доме с историей. Главная улица Москвы, сколько здесь сгорело судеб, какие личности ушли в небытие. Вы любопытствовали, кто, скажем, до вас занимал эту прекрасную квартиру? Привидения, фантомы не мучают?

— Конечно, интересовалась: один из сталинских дипломатов, посол. А за стенкой вот уж и впрямь фантом — любовница одного из самых жутких персонажей XX века. Даже вымолвить страшно.

– Никогда не забуду, как десять лет назад в зале «Россия» вы впервые публично читали «Реквием» Анны Ахматовой, трагический документ той эпохи.

— Да, зал был полон. Мы тогда решили собрать деньги на реставрацию храма у Никитских ворот, где венчался Пушкин. Мы — это Спиваков, Володя Васильев, другие. И решили организовать премьеру премьер. Впервые, кажется, тогда публично произнесли само слово «благотворительность». Как много утекло с той поры.

– Алла Сергеевна, не боитесь суда будущего над вашим творчеством? Как не боялась его Ахматова или тот же Высоцкий?

— Если откровенно, то я особенно-то и не ощущаю себя в искусстве. Так что чего мне бояться? По молодости лет мне ужасно хотелось играть, я плакала, когда не давали роли, не утверждали в фильме. С годами голод проходил, я помудрела и поняла, что есть-таки человеческая судьба. И характер. Вот и дается этому характеру шанс. И этот шанс можно использовать, а можно и пропустить. И я подумала про себя: характер у меня сильный и, если судьба что-нибудь подкинет, я непременно воспользуюсь. Не упущу. И с тех пор ничего не боюсь. Я ушла из Таганки, организовала свой театр, много пробыла за границей. Я работала на износ. И устала. Устала ездить, устала входить в чужую реальность, в чужую душу. Ведь себя я никогда не играла. И я решила все бросить, бросить театр. И с этим решением мне стало как-то спокойнее. Отказалась этим летом от всех гастролей, правда, ситуация совпала с обострением болезни. Со мной случаются рецидивы закостенелого недуга. Быть может, отчасти поэтому я и стала фаталисткой. И вдруг Анатолий Васильев обращается ко мне с просьбой выручить его в спектакле «Дон Гуан», который он должен отвезти во Францию. И я с ходу ввожусь сейчас в роль — не хватило у меня сил отказаться. Так что 5 декабря уезжаю снова на месяц в Париж.

– Что такое для вас Париж? Наверное, банальный уже «праздник, который всегда с тобой»?

— Вы знаете, раньше я растягивала все приглашения: месячное — на два, трехмесячное — на четыре. А сейчас вот поеду и, наверное, буду рваться скорее в Москву. С возрастом нас тянет домой. В свою нору.

– Кстати, еще одна недавняя потеря — Жан Марэ. Вы ведь были знакомы?

— Когда он умер, я была в Швейцарии, и меня также попросили рассказать о нем. Мы познакомились, когда однажды после нашего таганковского спектакля, это было много лет назад, он зашел к нам за кулисы. Мне тогда показалось, что он не похож на актера. В нем не было почти никакой актерской аффектации — ведь за кулисами комплименты всегда более завышены. А тут все было естественно, в норме. Марэ был Человеком. Добрым, теплым.

– Алла Сергеевна, хочу спросить у вас: какой вам видится великая Марина Цветаева, стихи которой вы любите читать со сцены?

— О, коротко не скажешь! Цветаева завораживает, она почти мистически вводит читателя в свой мир. Вот у кого было и впрямь трагическое мироощущение. Ну и, конечно, ее поэзия — авангард, мощный, сильный.

– Кстати, Марина Ивановна любила, как ни странно, всяческие украшения, бусы, кольца. Простите, я заметил, что на вашей руке нет обручального кольца. Вы не замужем?

— Замужем, и много-много лет. Мы живем втроем, отец мужа, которому 94 года, и он еще наш секретарь по телефону. На улицу уже давно не выходит, не хочет. У меня есть мама, ей 85 лет, она живет отдельно. И даже еще работает. В университете. Ничего не поделаешь, привычка работать, не быть в тягость. Другое, то самое поколение. Увы.

– Как-то в одном интервью вы обмолвились, что можете, бросив театр, вовсе не работать. А как же жить в наше тяжелое время?

— А я в жизни очень аскетична. Мы с мужем поженились рано и лет, наверное, десять мыкались по углам и чужим квартирам. И ничего, я привыкла.

– В каком все-таки театре мира вам бы захотелось нынче отыграть сезончик?

— Увы, уже ни в каком.

– Скажите, вас не раздражает нынешняя попсовая суета в искусстве, в эстраде, да и в театре тоже? Например, размиллионнотиражированная народная любимица Алла Борисовна со своим «зайкой» Филиппом?

— Да вроде бы не раздражает. Пугачева — талантливая яркая певица. И потом, у нас нет института, театра звезд. А он необходим.

– Я смотрю по стенам вашей обители и повсюду узнаю работы художника Анатолия Слепышева. Вы любите его творчество?

— Да, люблю его и ценю. Он настоящий живописец, настоящий!

– Чуть не забыл — ведь вы по диплому политэконом. Растолкуйте, вылезем из дефолтов и «перешивок » неплатежей?

— Шутите. Рассказать вам, какая я эконом? На экзамене профессор, отчаявшись получить от меня серьезные знания, в сердцах спрашивает: «Сколько, по-вашему, яиц несет курица в течение дня?» Я подумала и ответила: «Десять». — «Почему же десять?» — вопрошает профессор. «А потому что в магазинах яйца продают по десятку». Вот так. Тем не менее я окончила МГУ и спала с лица в ожидании назначения. Моя предприимчивая мама, узнав, что скоро меня отправят в Ивановскую область, тайком от меня послала мою фотографию, на которой я выглядела 15-летним несмышленышем, вопросительно-открыто смотрящим в будущее. И на обороте приписала: «И вы хотите, чтобы этот цыпленок стал главбухом на вашей фабрике?» Незамедлительно пришел ответ: «Не хотим». И я стала актрисой.

Прощаясь, в передней я обратил внимание на какие-то живописные водяные разводы на потолке квартиры народной артистки России.

— Еще один фантом, то ли протекло у соседей , то ли Матисс нарисовал. Мне советуют ничего не предпринимать. Так изящнее.

1998

ЭЛЕН И АЛЕКСАНДР

Щемящую историю последней любви и страшной смерти Александра Федоровича Керенского мне когда-то поведал один польский журналист. Разинув рот, искренне сопереживая, я слушал собеседника и почти не верил ему «Талантливо придумал», — позавидовал я.

Правда, отголоски той давней истории доходили до меня в Америке еще пятнадцать лет тому назад. Керенского помнили многие эмигранты. Намекала на какую-то странную любовную сагу своего престарелого друга и писательница Нина Николаевна Берберова, когда я посещал ее домик на территории Принстонского университета.

…Ее звали Лена, Алена, по-американски Элен. Родилась она в Маньчжурии в семье русских эмигрантов и, перебравшись в Америку, еще с большей силой полюбила Россию. Она выбрала профессию политолога, профессию мужскую, но и характер у нее был сильный, волевой, независимый. Училась в Колумбийском университете, зачеты сдавала самому Збигневу Бжезинскому. Помните такого ярого, с польским синдромом, ненавистника советского строя — государственного секретаря Соединенных Штатов при президенте Картере?

Элен была еще и талантливой шахматисткой, дважды она сыграла вничью с Бобби Фишером, выходила в финал крупнейших турниров.

Об Александре Керенском знает каждый советско-российский школьник: как же, это тот, который сбежал в юбке из Зимнего дворца в 17-м году Кстати, сам беглец до конца дней опровергал унижавшую его байку.

Во главе Временного правительства он встал в июне 17-го года, а в сентябре именно он, Керенский, провозгласил Россию республикой. Но уже 7 ноября Керенский лишается власти. Он бежит из Петрограда и сорок дней, как незадолго до этого Ленин, скрывается в лесах недалеко от финской границы. Большевики охотятся за ним и провозглашают, что «всякое пособничество Керенскому будет караться как тяжкое государственное преступление». Александр Федорович, наивно полагая, что красная власть вот-вот рухнет, в ответ шлет большевикам свою анафему: «С гордостью может поднять голову Николай II. Поистине никогда в его время не совершалось таких ужасов. Опричники Малюты Скуратова — и их превзошли опричники Льва Троцкого. Шайка безумцев, проходимцев и предателей душит свободу. Опомнитесь. Вернитесь к народу. Это говорю я — Керенский…»

Но гнев тщетен. В июне 18-го в форме сербского офицера Керенский навсегда покидает Россию. Живет во Франции, редакторствует, пишет мемуары. После прихода фашистов уезжает в Америку. А кому он здесь нужен? И бывший правитель огромной державы живет в бедности, заброшенный даже собственными сыновьями. А в письмах и вдогонку, когда шел по улице, слышит один и тот же упрек: «Почему не арестовал Ленина, мог же. История тебе этого не простит никогда».

И вот уже перед смертью Господь посылает ему, девяностолетнему старику, еще одно тяжелое и сладостное испытание — любовь. Сильнейшее, непреодолимое чувство…

Элен — политологиня из Колумбийского — давно мечтала познакомиться с бывшим легендарным российским премьером. Это было бы ее эмблемой, некой выделяющей метой. После долгих поисков, телефонных переговоров она находит одного из сыновей Александра Федоровича и уговаривает его дать адрес лондонского дома для престарелых, куда старца пристроили наследнички.

Элен сразу же влюбляется в старика. Влюбляется по уши, «…всеми чувствами, всеми пятью». Да, девяностолетний седой человек, но не развалина, не маразматик, он крепок, мужествен, умен. О политике с ним можно говорить ночами напролет, и она тоже спросит его: «Но почему же все-таки ты не убил Ленина?»

Аленушке нет и сорока, и отставной патриарх мировой политики с вибрирующими еще эндрогенами в крови намертво влюбляется в красивую соблазнительную бальзаковскую женщину. Душевную, милосердную, по-дочернему заботливую. Она уверяет, что спасет его, что умирать рановато и что поврежденная при падении нога еще послужит. Только вот надо поскорее покинуть это скорбное заведение, надо лететь в Нью-Йорк. Лететь, но на что? У него ничего не осталось: ни денег, ни ценностей, ни сбережений. Разве что архив, бумаги, но кому они нужны и цена им грош-копейка. Архив? Бумаги? Прагматичный комбинаторский ум Элен мгновенно извлекает спасительный эндшпиль: продать архив бывшего премьера России на аукционе. Продать втемную, не вскрывая пакетов, завлечь потаенным, не использованным с самого 17-го года. И одно условие — вскрыть покупку только после смерти хозяина.

И что же? Комбинация блестяще удалась: один из самых престижных американских университетов решается на приобретение архива Керенского. Но ставит тоже всего лишь одно условие: выплату ста тысяч долларов частями, в течение нескольких лет.

Элен вывозит Керенского в Нью-Йорк, где он снимает квартиру за пятьсот долларов в месяц. Деньги нужны на лекарства, консультации у окулиста. Деньги нужны на жизнь и быт влюбленного человека: подарки, шампанское, дорогие духи. Он еще сильнее любит свою спасительницу, он ждет ее прихода, он узнает ее по шагам, по голосу, по телефонному звонку. Он даже ревнует. Да еще как! Как в молодости, мальчишкой, самоубийственно. Он запрещает ей встречи с другими, он устраивает допросы, он повышает голос. Но она терпит его стариковские «керенские» выходки, она успокаивает его как может: «Очнись, опомнись, ведь я люблю только тебя. Ты же видишь это». — «Поклянись!» — «Клянусь». И сам он клянется в своей любви к Элен. К Элен и к России — Родине.

Но и старость не вечна. Даже при любви к России. И он уже начинал путать: где Аленушка, а где Россия. Он соединил их в одно целое, неделимое. И снова горевал, что не прикончил своего симбирского однокашника еще тогда, в гимназии, а уж в семнадцатом-то подавно. И сожалел, что ругал Романовых с трибуны 4-й Российской думы. Плакался, бился в истерике, просил оставить его одного, настаивал на официальном брачном договоре, молил о прощении, писал возвышенные стихи. И уставши от любви и от всего, Керенский решил умереть. Элен успокаивает: «Ты еще сильный, ты встанешь на ноги, ты будешь еще долго жить».

Но воля покидает его. Точнее наоборот, воля смертельно, сатанински овладевает его умом и плотью: да, он уйдет из этой жизни. Решено. Но как? И Керенский умоляет Элен принести ему яду или впрыснуть в вену лошадиную дозу люминала. Она, конечно, отказывается, но потом, чтобы обмануть его бдительность, соглашается. Надеясь, что слабость, депрессия не поставят ему мат, не загонят в угол. И снова противоборство, просьбы о героине, упреки в измене, любовь до последнего мига и потусторонняя отрешенность.

Элен устает, но перед Богом совесть ее чиста. Стоящий одной ногой в могиле, опустошенный старик выгоняет вон свою спасительницу, свою любовь. И она уходит. С Керенским борются уже только врачи, они привязывают его к кровати. Смерть, которую он умоляет прийти, не приходит. Он звал ее несколько месяцев. И наконец она пришла.

…Я был на его могиле. Все просто и скупо. Крест, надпись на камне: «Александр Федорович Керенский». Он унес с собой две любви. К Элен и к России.

Главная героиня этого эскиза, конечно, Элен. Неожиданная, сильная, решительная. Влюбиться в великого старика, дать ему надежду на бессмертие, но… увы…

2011

В 70–90-е годы литературно-драматическим вещанием Центрального телевидения заведовал известный телевизионный деятель Валерий Каландадзе. Именно при нем завоевали огромную популярность телепередачи «Вокруг смеха», творческие вечера известных артистов и писателей, впервые на экране появились А. Пугачева, М. Жванецкий, М. Задорнов, А. Розенбаум и многие другие. Активное участие в рождении новых форм общения с телезрителями принимала его жена Галина Яковлевна Каландадзе-Баскова, человек с творческим вкусом и интуицией, окончившая ленинградский художественный вуз. Именно в их гостеприимном доме, на кухне, за разговорами, полемикой, спорами, знакомились друг с другом будущие мэтры нашей нынешней эстрады. Со многими Галина Яковлевна подружилась в те далекие годы. В ее памяти сохранилось множество событий как давно минувших дней, так и событий недавнего прошлого. Представляю две зарисовки-новеллы Галины Каландадзе-Басковой.

КАК ЗОЛУШКА ПОПАЛА В ЭЛИТУ

Почти голливудская история взлета Ксении Мишоновой, последней любви Андрея Разбаша

— Однажды мой сын Вадим познакомился с девочкой Леной. Довольно быстро у них сложились близкие отношения. И он привел ее в нашу квартиру, представить маме свою будущую жену Лена пришла не одна, а с подругой Ксенией. Оказалось, что они обе из подмосковного Сергиева Посада, обе мечтали стать журналистками и поступали тогда на журфак МГУ.

Свадьбу сыграли в ресторане «Золотое кольцо» в Загорске. Свидетелем моего сына в загсе был режиссер с телевидения Вадим Коротков, свидетельницей со стороны невесты стала, конечно, Ксения. Что ж, молодая компания, все друг с другом передружились. Девочки же мечтали о телевизионной карьере. По настоянию родителей Ксения не стала жить в общежитии университета, дескать, пьянки-гулянки, будет не до учебы. А ездить каждый день домой, полтора часа туда, полтора обратно, страшно не хотелось. Снимать квартиру для дочери родителям было накладно, отец — отставной военный летчик, да еще и пьющий, мать — директор райбиблиотеки, какая там особая зарплата! Надо сказать, что от матери Ксения взяла красивые глаза и стройную фигуру От отца ей достались неуклюжий нос и неровные зубы.

К тому времени (это был 1991 год) я была уже вдовой, муж Валерий умер от тяжелой болезни. Я жила одна в двухкомнатной квартире на тогдашнем Калининском проспекте. Мне стало жалко симпатичную, неглупую девчонку, подругу невестки, и я позвала ее к себе жить: «Приходи ко мне, не помешаешь. Вдвоем веселее. Только подметай пол в квартире да посуду иногда на кухне мой». Она обрадовалась. Родители стали передавать дочери какие-то продукты, но еду готовила я. Жила у меня Ксения практически бесплатно, не брала я с нее ни копейки.

Девочкой она оказалась неглупой, я бы сказала, цепкой провинциалкой, все наматывающей себе на ус.

После первого курса учебы Ксении нужна была практика, найти которую по тогдашним меркам было непросто. И вот я беру свою подопечную за ручку, веду ее в радиокомитет на ул. Качалова к своему хорошему знакомому (конечно, все мои знакомства шли через мужа) Егору Шишковскому, сыну известного телеобозревателя Всеволода Шишковского. Егор работал ведущим на популярнейшей радиостанции «Юность». Внемля моей просьбе, он привечает Ксению и дает ей возможность пройти практику. Потом я вновь обратилась к нему с просьбой приучить девочку к эфиру, дать ей возможность брать интервью. Одним словом, ставить ее на творческие рельсы. Всякий раз Егор шел мне навстречу.

Я учила Ксюшу, как надо вести себя в творческом коллективе, как общаться с начальством, говорила, что нужно быть всегда приветливой и благодарной. А главное — уметь слушать других, впитывать в себя нужное для профессии. Кроме внешней привлекательности Ксения казалась мне довольно грамотной, любознательной. Вот так начиналась журналистская стезя Ксении Мишоновой.

При переходе на второй курс у нее возникли сложности, ее отчислили из университета. Сказались ее необязательность, лентяйство. Но на радио, где она была уже почти своей, она об этом начальству не доложила и продолжала числиться там студенткой. К тому времени с помощью Егора Шишковского, который уехал к родителям в Лондон, дебютантка уже начала выходить в эфир.

– А ты не подшучивала при этом, дескать, как там, в «Юности», мужчины? Никого себе не присмотрела?

— Конечно, мы разговаривали на эту тему. Ей очень нравился Шишковский, но он оказался «голубым». Он и в Лондон-то уехал, по-видимому, сблизившись там с каким-то «напарником» из такой же команды. Но «подружкой» Ксении он так и остался, она даже в Лондон к нему летала. По-видимому, в благодарность за то, что главный редактор «Юности» Павлов по просьбе Егора назначил его богиню на довольно заметную должность, Ксения стала командовать эфиром. Однажды она пригласила в студию Садовничего, ректора МГУ. После удачно проведенной передачи, воспользовавшись моментом, она поведала ему о своем отчислении из МГУ Ксению вновь зачислили на учебу, хотя и на вечернее отделение.

На очередное интервью Ксюша решила зазвать Влада Листьева из «Взгляда», самой популярной тогда телепередачи. Влад слыл сверхзанятым мэтром, и она долго ждала своего часа, когда он выкроил время для визита на «Юность». Передача с Листьевым понравилась слушателям, начальству и самому Владу, который позвал ее на работу во «Взгляд».

– Ну, прямо-таки все идет как по маслу. Ходили слухи, что Ксения была любовницей вскоре трагически ушедшего из жизни телеведущего.

— Лично мне она об этом не говорила, но слухи на этот счет ходили. Хочу, кстати, вспомнить эпизоды, я бы сказала, совершенствования внешнего облика Ксении, потому что они произошли не без моей личной помощи. Свой нос картошкой она поправила умелыми руками моего друга, известного пластического хирурга Виссарионова. Я же прожужжала все уши насчет выправления ее неровных зубов, портивших анфас девушки. Тем более что ей уже светил телевизионный эфир. Правда, такая операция стоила по тем временам больших денег. «У меня их нет», — жаловалась Ксюша. И вот через какое-то время она объявилась у меня дома с новыми ровненькими зубками и правильным прикусом. Прямо-таки Джина Лоллобриджида засияла в моей квартирке. «Боже, — говорю, — где же ты нашла такие деньги?!» «Мне помог Дима Киселев, — с гордостью ответила она. — Дал мне 10 тысяч долларов».

– Так, выходит, я прав, такие деньги просто так не даются.

— Ну, это не мое дело, на такую красотку после новых преобразований на лице любой бы позарился. В коридорах «Останкино» шушукались и о ее отношениях с Леней Парфеновым, который позвал ее потом в свою передачу. И о дружбе с Сенкевичем-младшим, большим человеком на НТВ, сейчас он в «Газпроме». От одного из своих коллег она даже родила дочку Зою. Что касается денег, то Ксения сама мне как-то сказала, что Киселев и Сенкевич помогли ей вроде бы какими-то кредитами, нужными для замены надоевшей «пятерки» на дорогую импортную машину. Она уже мечтала и о большем — о престижной квартире в пределах Садового кольца.

– Да, любопытная история, действительно на твоих глазах вчерашняя Золушка превратилась в светскую львицу…

— Ты знаешь, если честно, мне стали надоедать ее гламурные выходки. То придет и нарочито бросит: «Чего дома сидите, пойдем в суши-бар. А это же недешево. Сидим за столом, надо рассчитываться. «У меня нет рублей, только доллары, — «опускает» она официантку. Та говорит: «Мы доллары не принимаем». «Ну так пойдите, разменяйте», — наступает Ксения. Официантка в ответ: «Мы не меняем, мы только приносим клиентам еду. Пойдите в обменный пункт и разменяйте». Нехотя, ворча, встала и пошла.

Портилась она прямо на глазах. Может быть, ей казалось, что, наступая на всех и вся, угождая своей нахрапистой натуре, она живет правильно.

– Но ты ведь учила ее жизни, манерам, каким-то женским правилам общения с мужчинами. Сами-то вы не ругались, не ссорились? Или она брала хитростью, зачем ей с тобой ссориться?

— Вроде бы так, но однажды я сильно на нее обиделась. Она была уже там, наверху, под крылышком у Разбаша, которого она, кстати, пыталась отнять у некоей «взглядовской» Татьяны, родившей ему ребенка. Но тогда у нее ничего не вышло. Поняв, что он положил глаз на Ксению, эта Татьяна буквально «съела» соперницу, и ей пришлось из «Взгляда» уйти. Но уйти удачно — к Парфенову. В общем, я попросила Ксению об одной услуге, не такой уж серьезной. Думала, что при ее близких отношениях с людьми высокого ранга она мне поможет. Но не тут-то было! Ксения даже не позвонила, не объяснилась. Позвонила она примерно через полгода, но не затем, чтобы извиниться, а похвалилась хорошей жизнью, дескать, ее мечты сбываются — машина, квартира, благополучие — все у нее есть. Про роман с Разбашем, который и дал ей всю эту красивую жизнь, она не сказала. Об их отношениях я узнала от своей невестки Лены Писаревой. Останкинские коридоры, они такие громкие, там все сразу становится известно.

– Кстати, твоя невестка тоже сделала карьеру — это она с актером Дюжевым ведет нынче передачу «Русский взгляд» на третьем канале?

— Да, это она. Когда-то я помогла ей внедриться в телевидение, и она там удержалась, поднялась. Мой сын Вадим с ней расстался, у них есть сын, мой внук. Лена вышла замуж за нынешнего директора «Московии» Писарева, родила от него двоих детей. А он ее бросил.

– Выходит, что и вторая Золушка, твоя подопечная, стала если не принцессой, как Ксения, то заметной теледивой. Легкая, видать, у тебя рука, я давно это понял. Когда-то ты и меня, еще в конце 70-х гобое, вывела на телеэкран с моим первым телевизионным интервью.

— 7 августа 2006 года мне позвонила Лена и сказала страшную новость: «У Ксении на руках умер Андрей Разбаш. Все телевидение в шоке». И пошло-поехало, в теленовостях, в газетах, по радио в те дни говорили о судьбе Разбаша и его последней любви — Ксении Мишоновой. Она стала настоящей гламурной звездой. Это ведь так драматично-красиво, легендно — принять последний вздох любимого. И хотя в браке они не состояли, все называли ее гражданской женой авторитетного телебосса Разбаша. Говорили, что и огромное его состояние, которое оценивалось якобы в десятки миллионов долларов, досталось Ксении. Вряд ли, конечно. Да это и не мое дело — считать чужие деньги, ведь Ксения отбила Разбаша у Альбины Листьевой, законной его жены.

– После смерти Разбаша вы не звонили друг другу?

— Нет, ни она мне, ни я ей не звонили. Я ей уже не нужна, да и она для меня вчерашний день. Мне бы вырастить семерых внуков, которые сейчас занимают всю мою жизнь.

СИЛЬНАЯ СЛАБАЯ РИММА

Про Римму Казакову можно сказать: «Сильная женщина в своей слабости и слабая в своей силе». Ее жизнь вся состояла из таких парадоксов.

Мы с Риммой познакомились в 1979 году во Пскове на Пушкинских праздниках. Она возглавляла группу писателей, а мой муж Валерий Каландадзе, заместитель главного редактора литдрамы Центрального телевидения, был ответствен за мероприятие, транслировавшееся по телевизору.

На праздник помимо советских писателей приехали гости из дружественных стран. Местные власти не скупились по части банкетов, все пили много и весело. И я оказалась свидетельницей одной из слабостей Риммы — она каждый вечер много пила. Но наутро, взбив волосы, подкрасив губы, с блеском выступала на трибуне. Все видели ее красивой, уверенной в себе.

У Риммы очень непростая судьба. Окончив исторический факультет Ленинградского университета, уехала на Дальний Восток преподавать историю в военном училище. Там начала писать стихи. Первые строчки были напечатаны в местных газетах, а потом в Москве. Ее заметили. Константин Симонов пригласил в столицу. Первая любовь осталась на востоке. В ее сборнике «Лирика» есть такая строчка: «Прощай, мой юный лейтенант…».

В личной жизни Римме, можно сказать, не везло. Вот опять парадокс. Да, слабая женщина. Влюблялась, страдала, готова была буквально на все, но когда понимала, что ей лгут, резала по живому. В этом была ее сила, которую она проявила в отношениях с Даниилом Граниным, известным писателем, авторитетным человеком. Он долго ей обещал, что они будут вместе, клялся в любви, но оказалось ложью, и когда Римма поняла это, сама разорвала с ним отношения. Брак с Георгием Радовым тоже был несчастливым: несмотря на то, что она родила сына, они расстались по ее инициативе. Римма не простила мужу пьянства.

В 1978 году ее избирают секретарем Союза писателей по идеологии. Она успешно трудится на этом поприще, но не сложились отношения с секретарем парторганизации Союза писателей Верченко, и она находит в себе силы покинуть эту должность. Чтобы решиться на такой шаг в то время, нужно было быть очень сильным человеком. Следующим ее мужем стал молодой врач. Римма снова влюбилась и была счастлива. Но когда через некоторое время узнала об изменах мужа, приняла резкое решение — расстаться и с ним.

Хочу сказать, что мы с Риммой дружили много лет, до самого ее конца, поэтому я знаю самые драматические моменты ее жизни. Думаю, самой сильной ее болью была болезнь сына Егора.

Талантливый молодой человек окончил Литературный институт, издавался, подавал надежды. Егор был ее радостью и гордостью, и вдруг страшный диагноз — наркомания. Что пережила тогда Римма, мало кто знает. Не раз доходило до того, что Егор хватал нож и шел с ним на мать, требуя у нее денег на очередную «дозу». Однажды это случилось при мне. И я поняла, в каком аду пребывает моя подруга. Что только она не предпринимала, чтобы излечить сына. Но никто не мог помочь вылечить Егора. Казалось, что ничего уже сделать нельзя. Но Римма все-таки нашла врача, который сумел вылечить Егора. Это было ее победой. При этом она нашла в себе силы не держать свою беду в себе, а говорить о ней людям, чтобы молодые люди знали, что можно излечиться от этой болезни.

Волю и мужество проявила Римма, когда стал разваливаться Союз писателей. Ее противостояние с Сергеем Михалковым и его сподвижниками, которые выгнали Союз писателей Москвы из дома Ростовых на Поварской улице, было по-настоящему мужским. Она никого не боялась. Могла обратиться в любую инстанцию. Ей все говорили: не связывайся. Ты борешься с ветряными мельницами. Но она не могла молчать… Она вообще не умела прогибаться. Наверное, поэтому у нее не было ни одной Госпремии, ни дачи. Только квартира в писательском доме. Римма не могла оставаться в стороне от происходящего в стране. В 2000 году она выступала против возвращения сталинского гимна. Потом подписала открытое письмо против возможного третьего срока Путина. «Я регулярно читаю газеты и залезаю в Интернет», — заявила она в одном из последних интервью.

Римма Казакова скончалась внезапно в подмосковном санатории в мае 2008 года. Ей было 76 лет. На гражданской панихиде пришедшие проститься с поэтессой вспоминали чаще других ее строки: «Вспоминай меня без грусти, ненаглядный мой»…

Но я, как человек близко ее знавший, не могу без грусти ни говорить о ней, ни думать. Перечитываю сборники стихов, которые она мне дарила:

Я похожа на землю,

что была в запустенье веками.

Небеса очень туго,

очень трудно ко мне привыкали.

Меня ливнями било.

Меня солнцем насквозь прожигало.

Время тяжестью всей,

словно войско,

по мне прошагало.

Но за то, что я в небо

тянулась упрямо и верно,

полюбили меня и дожди,

и бродячие ветры.

…Я иду и не гнусь,

Надо мной мое прежнее небо!

Я пою и смеюсь,

где иные беспомощно немы.

Я иду и не гнусь —

Подо мной мои прежние травы!

Ничего не боюсь.

Мне на это подарено право…

Стихотворение это написано еще в 1960 году, но как точно в нем обозначен ее сильный характер. Действительно вся ее жизнь и судьба личная и творческая в этой строчке: «Я иду и не гнусь…»

2011

Content

Феликс Николаевич Медведев
Сильные женщины. Их боялись мужчины

СИЛЬНЕЕ СИЛЬНЫХ Вместо предисловия

ЗАЛЕЗЕШЬ В ГОЛОВУ АГУЗАРОВОЙ — ОБОЖЖЕШЬСЯ

МАРИНА ЛАДЫНИНА — БОГАТАЯ НЕВЕСТА ОБЕЗДОЛЕННОМ ДЕРЖАВЫ

ЕЛЬЦИН — НАПЫЩЕННЫЙ ЭКСЦЕНТРИЧНЫЙ СУБЪЕКТ…

АВАНТЮРНАЯ КРАСАВИЦА ОЛЬГА КАБО

ВОРОНА ПО ИМЕНИ ЛИНДА

МАДОННЕ МУЖЬЯ НЕ НУЖНЫ

АКСИНЬЯ НА ВСЕ ВРЕМЕНА. ЭЛИНА БЫСТРИЦКАЯ

ОН ЛАСКОВО НАЗЫВАЛ ЕЕ «МАМКОЙ-РОДИНКОЙ»

ВЕЛИКАЯ РЫЖАЯ БЕСТИЯ. АЛЛА ПУГАЧЕВА

КАТРИН ДЕНЕВ: «Я НИКОМУ НЕ ПРИНАДЛЕЖУ»

ОНА ПЕЛА ЦЕЛЫЙ ВЕК. ИЗАБЕЛЛА ЮРЬЕВА

«РОДИНУ НАМ ДАЕТ БОГ»

ГРУЗИНСКИЙ СОЛОВЕЙ СТАЛ СОЛОВЬЕМ МОСКОВСКИМ. ТАМАРА ГВЕРДЦИТЕЛИ

ИРИНА РОДНИНА: «СПОРТ ПОМОГ МНЕ ВЫСТОЯТЬ И ВЫЖИТЬ»

МАРИНЕ ВЛАДИ РОССИЯ БОЛЬШЕ НЕ НУЖНА?

ЕЛЕНА ОБРАЗЦОВА: «ВСЕ ЭТИ ФУРШЕТЫ — СMEPТНАЯ МУКА»

ЛИДИЯ ФЕДОСЕЕВА-ШУКШИНА: «У МЕНЯ СИЛЬНОЕ ЧУТЬЕ… НА ЖИЗНЬ…»

АНАСТАСИЯ ВОЛОЧКОВА: «Я НЕ ХОЧУ ОЩУЩАТЬ ПРЕДЕЛОВ СВОИХ ВОЗМОЖНОСТЕЙ»

«ДАМА С ЛОРНЕТОМ» ВЕРНУЛАСЬ НА РОДИНУ. ЗИНАИДА ГИППИУС

АННА БАБАЕВА: ТАНЕЦ МАЛЕНЬКИХ ТЕРЬЕРОВ

ГУРЧЕНКО НА КАЧЕЛЯХ ЖИЗНИ

ЭДИТА ПЬЕХА: «МЫ С ПУГАЧЕВОЙ РАЗНОГО ЗАСОЛА»

ZEMФИРОМАНИЯ

ТРИ БОГИНИ. ЭДИТ ПИАФ. МИРЕЙ МАТЬЕ. ПАТРИСИЯ КААС

БЛЕФ ВО ИМЯ ТРИУМФА. ЛЮБОВЬ ОРЛОВА

ТО ВЗЛЕТ. ТО ПОСАДКА. ЛИДИЯ РУСЛАНОВА

ЛАЙМА ВАЙКУЛЕ НЕ НОСИТ «СМЕРТЬ ЗВЕРЕЙ»

ТАТЬЯНА ДОРОНИНА НА ТРОПЕ ВОЙНЫ

ГАЛИНА ВОЛЧЕК: ЧИСТЫЕ ТРУДЫ НА ЧИСТЫХ ПРУДАХ

ОНА ВСЕГДА ВЫЛА ЛИДЕРОМ. МАРИНА КОРОТАЕВА

ДЖУНА ДАВИТАШВИЛИ: «МОЙ СЫН ВЕЧЕН, ИБО СМЕРТИ НЕТ»

СЕСТРЫ ЗАЙЦЕВЫ ПОКОРИЛИ ЛАС-ВЕГАС

ЛЮБОВЬ И НЕНАВИСТЬ МАЙИ ПЛИСЕЦКОЙ

АЛЛА ДЕМИДОВА: «В ТЕАТРЕ И КИНО Я ИГРАЮ ВОЛЕВЫХ ЖЕНЩИН»

ЭЛЕН И АЛЕКСАНДР

КАК ЗОЛУШКА ПОПАЛА В ЭЛИТУ

СИЛЬНАЯ СЛАБАЯ РИММА