Ким Сын Ок

Сеул, зима 1964 года [неофициальный перевод]

Ким Сынъ-Ок

Сеул, зима 1964-го

Если бы вы были в Сеуле зимой 1964 года, то точно знали, что с наступлением ночи на улицах появляются передвижные палатки с кальмарами, жареными воробьями и тремя видами водки. Холодный ветер раздувал балдахины этих передвижных палаток, пробирал до костей прохожих и заставлял их пропустить рюмку другую для согрева, которую вам любезно наливал в мерцающем свете фонаря дядька в старой армейской куртке. В одной из таких пивнушек встретились случайно трое мужчин: я, Ан в очках в высокой оправе, похожий на студента, и человек неопределенной внешности, по которой можно было определить лишь то, что он низкого достатка, лет тридцати пяти.

Мы разговаривали со студентом, я узнал, что его зовут Ан, ему 25 лет, а специальность у него такая, что я как человек никогда не видевший университет и представить не мог, что такая существует. А от меня он узнал, что мне тоже 25 лет, я родом из пригорода, пытался поступать в военное училище, но провалился и был призван в пехоту, воевал с японцами, а сейчас работаю в районном управлении военными делами.

После рассказов о себе темы для бесед закончились. Мы молча наливали друг другу и пили, когда я взял в руки дочерна прожаренного воробья и понял, что у меня появилась тема для беседы. Я мысленно поблагодарил воробья.

— Брат[1] Ан, тебе нравятся мухи?

— Я как-то не думал об этом. А тебе что — нравятся?

— Да, — уверенно ответил я. — Потому что они умеют летать. Даже не поэтому, а потому что я могу их поймать — поймать того, кто летает. Ты когда-нибудь ловил что-нибудь летающее?

— Погоди-ка. — он смотрел сквозь очки на меня, будто я был где-то далеко. — Нет, не приходилось. Только мух.

Днем была на удивление теплая погода, дороги растаяли и заполнились грязью, которая с приходом ночи замерзла повсюду, и на подошве обуви тоже. Мои туфли из бычьей кожи пропускали поднимающийся от земли холод. Такие палатки — это, скорее, места в которые заглядывают по пути домой, мало кто приходит сюда, чтобы пообщаться. Ан был одним из этих редких людей, подумал я, постучав ногами по полу, чтобы окончательно не задубеть.

— Брат Ким, а ты любишь фантазировать? — обратился ко мне Ан.

— Люблю-не люблю. — как-то неопределенно с улыбкой ответил я.

Воспоминания бывают разными — приятными, плохими, но они есть. Поэтому нельзя однозначно ответить. Плохие воспоминания вызывают грусть, хорошие — безудержный смех.

— Я провалился на вступительном экзамене в военное училище, и некоторое время делил съемную комнату с таким же как я — непоступившим. Я тогда впервые приехал в Сеул. Моя мечта стать генералом разбилась и я очнулся в суровой реальности. Реальность становилась всё ощутимее с каждым моментом. Не мне тебе говорить, что чем выше взлетаешь за мечтой, тем больнее падаешь. Тогда мне было интересно наблюдать за набитыми под завязку автобусами. Мы быстро завтракали и со всех ног бежали на автобусную остановку на горе Миари. Знаешь, что было самым интересным для меня, приехавшего в первый раз из деревни в город? Было интересно смотреть, как ночью зажигаются окна в многоэтажках, точнее на фигурки людей в этих окнах. А в набитом автобусе к тебе могла запросто прислониться красивая девушка. Иногда я трогал её кисти, или мог положить свою ладонь ей на ногу. Однажды я целый день пересаживался с одного автобуса на другой. Хотя в итоге я так устал, что меня даже стошнило…”

— Это ты к чему?

— Я хотел рассказать о своей любви фантазировать. Послушай. Так вот, мы с другом, как какие-то карманники, протискивались каждое утро в автобусы, подыскивали молоденькую сидящую девушку и становились напротив. Я хватаюсь одной рукой за поручень, опираюсь и как бы безразличным взглядом опускаюсь ей все ниже и ниже по животу. Постепенно глаза привыкают к качке и я уже вижу как опускается и поднимается низ её живота.

— Поднимается и опускается? Из-за дыхания?

— Конечно. Она же живая. Хотя сейчас не об этом… Я не знаю, но в то утро, каждый раз, когда я смотрел на тихие движения её живота, в моей душе было так светло и спокойно. Я люблю это движение до умопомрачения.

— Да, эротические фантазии! — сказал Ан тоном шестнадцатилетнего подростка.

Я разозлился. Это всё равно, что если бы я вед на радио познавательное шоу и спросил о самом удивительном в мире, кто-то может ответить, что это рассвет в мае, или… а для меня самое удивительное — это движение внизу живота девушки, сказал бы я.

— Нет, это не эротические фантазии, — нарочито жёстко ответил я. — Это правда.

— А разве правда не может быть эротической?

— Не знаю. Может быть, и может.

— Но это движение живота вверх-вниз — это не фантазии. Ким, ты не фантазируешь, ты вспоминаешь.

И мы снова погрузились в молчание, смотря в свои рюмки.

«Сукин сын, пусть по-твоему это не мечты», думал я, когда он снова заговорил.

— Я так подумал, и пришел к выводу, что это «вверх-вниз» — это одна из форм твоих мечтаний.

— Да? — обрадовался я. — Это несомненно мечты. Я люблю низ живота женщин. А ты, Ан, какие фантазии нравятся тебе?

— Не какие-то конкретно фантазии. Просто фантазировать. Просто. Например, демонстрация…

— Демонстрация??? Поэтому-то в Сеуле так много демонстраций…

— Сеул — это рассадник зависти. Разве нет?

— Не знаю. — стараясь прочистить горло, ответил я.

Наш диалог опять остановился. На этот раз пауза была длиннее. Мы сидели и молча пили. Я грустно подумал, что пора уже отправляться домой. Я перебирал, что сказать: «ну, в другой раз поговорим» или «было приятно пообщаться», и вдруг Ан, выпив очередную рюмку, взял меня за руку.

— Ты не думаешь, что мы сейчас соврали?

— Нет, — устало сказал я, — Может быть ты, брат Ан, и врал, но я — нет.

— Просто мне кажется, что мы врали друг другу, — продолжал настаивать он, смотря на меня сквозь очки уже красными глазами, — Когда я встречаю человека своего возраста, я, почему-то, всегда хочу поговорить о фантазиях. Но беседа никогда не длится больше пяти минут.

Мне одновременно казалось, что я понимаю и не понимаю его.

— Поговорим о чем-нибудь другом, — предложил он.

Я хотел сделать приятное собеседнику, да и мой хмель тоже требовал выговориться. Поэтому я начал:

— Напротив базара Пёнхва стоят в ряд фонари, восьмой в восточном направлении не горит. — увидев удивленние, я начал с новой силой, — А в универмаге Хвасин на шестом этаже светятся только три окна.

И тут удивиться пришлось мне, потому что лица Ана озарилось какой-то странной радостью.

Он скороговоркой подхватил:

— На автобусной остановке Западные Вотора стояло 32 человека, из них 17 женщин, 5 детей, 21 парень и 6 стариков.

— Когда это было?

— Сегодня вечером в 7.15.

— А… — как-то неопределенно ответил я.

А он как заведенный продолжал:

— В переулке около Тансонса[2] в первом мусорном баке лежало 2 обертки от шоколада.

— А это когда?

— 14 числа в 8 часов вечера.

— У орехового дерева напротив больницы Красного Креста сломана одна ветка.

— На перекрестке в Ыльджиро есть пивнушка без вывесок, где работают пять девушек по имени Миджа. И зовут их по тому, как давно они работают: Старшая Миджа, Вторая Миджа, Третья Миджа, Четвертая Миджа и Младшая Миджа.

— Но это кроме тебя, брат Ким, знают и другие. Ведь не ты один ходил в эту пивнушку.

— Ах, вот оно что. Я как-то об этом не подумал. Тогда так, я однажды переспал со Старшей Миджой, и она на следующее утро купила мне у уличной торговки трусы. И эта Старшая Миджа хранит деньги в пустых бутылках из под водки в монетах по 100 вон.

— Вот это считается. Это абсолютно твой, Ким, секрет.

Мы постепенно начали друг друга уважать. Если начинали говорить одновременно, то долго уступали очередь, пока кто-то не соглашался продолжить.

Теперь была его очередь говорить:

— Пока я сегодня вечером в 7.15 смотрел на троллейбус, шедший от Западных Ворот, я увидел 5 раз, как брызнули искры.

— Ты, Ан, сегодня просто прописался на Западных Воротах.

— Ну так получилось…

— В здании Ёнбо есть туалет, ниже ручки двери сантиметра на 2 есть следы царапин.

Он засмеялся во весь голос.

— Это ты сам и поцарапал?

Мне оставалось только покачать в подтверждение головой.

— Как догадался?

— Я тоже так иногда делаю, — ответил он. — Но как-то мне не по себе от этих воспоминаний. Может, о таком надо просто молчать? Сделаешь что-либо подобное, а потом какое-то неприятное ощущение.

«А я часто таким занимаюсь, и мне нравится» — хотел сказать я, но вдруг вспомнил обо всем, и появилось чувство отвращения. Поэтому я промолчал и одобрительно кивнул головой.

Но в этот момент я подумал, что его слова получасовой давности (о демонстрациях) явно указывали на то, что этот очкарик из богатой семьи. Странно, что об этом я подумал только сейчас.

— Брат Ан, ты ведь из богатой семьи? В магистратуре сейчас мало кто может себе позволить учиться. — сказал я.

— Ну с тридцатью миллионами, которые имеет наша семья на недвижимости, можно называться и богатыми. Хотя это деньги моего отца. Да, я на самом деле в магистратуре учусь, если не веришь — вот студенческий.

С этими словами он вынул портмоне из кармана.

— Да не нужен мне твой студенческий. Зачем такому богатенькому сынку сидеть холодной ночью в палатке и общаться с таким как я…

— Это… — начал он возбужденно, — но сначала я хочу спросить тебя кое о чем, Ким. Почему ты не идешь домой в этот поздний час?

— Не то, чтобы это было моей привычкой. Просто у такого бедняка как я не часто появляется лишняя копейка в кармане, чтобы выйти на улицу.

— А почему именно ночью на улицу?

— Это лучше, чем сидеть уперевшись лицом в стену в комнате в своем хасуке[3].

— На улице, ты чувствуешь себя богаче?

— Богаче в чем?

— В жизни, наверное. Когда я выхожу по ночам из дома и гуляю, я освобождаюсь от сдерживающих меня днем оков. Может, это я только чувствую, я не знаю. А ты, брат Ким, ты этого не чувствуешь?

— Может быть…

— Я абстрагируюсь от мира, и как бы наблюдаю за ним со стороны. Разве не так?

— Может быть…

— Все вещи, которые окружали и соприкасались со мной днем, с наступлением ночи обнажаются. Но разве это не бессмысленно — наблюдать за этими вещами.

— Смысл? Есть ли в этом смысл? Я не считаю кирпичи в стене с каким-то определенным смыслом…

— Да?… Бессмысленно… Нет, возможно, смысл есть, только я пока его не осознал. Может, и ты, Ким, еще не осознал. Но не надо думать об этом.

— Как-то всё запутанно. Это твой ответ, Ан? Ты как-то меня загрузил, спросив про смысл.

— Да? Ну, извини. У меня что-то поднимается в душе, когда я выхожу на ночные улицы. — сказал он понизив голос, — Ким, мы, хоть и шли разными путями, но пересеклись. Даже если наша встреча напрасна, это не твоя и не моя вина. — продолжал он возбуждаясь, — Пойдем, куда потеплее пропустим еще по стаканчику. Я сегодня буду ночевать в мотеле. Если я гуляю, то никогда не возвращаюсь домой. Я, можно сказать, специалист по мотелям.

Каждый полез в карман за деньгами, чтобы рассчитаться, когда к нам кто-то обратился. Это был мужчина, пивший рядом с нами, тусклый свет падал только на его руки. Казалось, что он зашел не просто выпить, а потянулся к свету. На нем было довольно чистое пальто, а волосы уложены маслом, и каждый раз, когда свет касался его головы, напомаженные волосы играли в свету. Но отчетливо чувствовалось, что это тоже бедняк лет тридцати пяти-шести. Может из-за его подбородка… или чересчур красных глаз… Он заговорил с нами, не обращаясь определенно к кому-то.

— Извините, можно мне с вами? У меня есть деньги. — сказал он обессилено.

Чувствовалось, что он не пытался навязаться нам, но с другой стороны чувствовалось, что он точно хочет именно с нами пойти. Мы переглянулись:

— Ты платишь?

— Пойдемте. — подхватил Ан.

— Спасибо. — сказал он таким же слабым голосом и вышел вслед за нами.

По лицу Ана было понятно, что для него такое кажется странным, для меня тоже не было ничего радостного в этом попутчике. На моем опыте было несколько раз, когда мы весело проводили время, познакомившись в пивнушке, но чтобы кто-то присоединялся к нам с таким настроением — такого не было. Весело может быть только если человека переполняет радость.

Мы медленно шли по улице, оглядывая по сторонам как путники, сбившиеся с пути. С рекламного щита на нас заигрывающе смотрела красивая девушка и улыбалась, с крыши какого-то здания усердно моргала неоновая вывеска соджу[4], рядом редко, как будто то забывала, то вспоминала, моргала вывеска аптеки, то тут-то там встречались кучки бомжей, мимо которых прохожие проходили, не поднимая глаз. Одиноко летал кусок газеты на ветру. В конце концов, он упал мне под ноги. Я наклонился и поднял: «У Михи. Специальные скидки» гласила реклама пивного бара.

— Сколько сейчас времени примерно? — спросил наш новый знакомый у Ана.

— 9.10 — немного погодя ответил Ан.

— Вы ужинали? Я — еще нет. Я угощаю. Пойдем? — жалобно посмотрев на нас, спросил он.

— Я поел. — в один голос ответили я и Ан.

— Если хотите, то закажите. — добавил я.

— Да ладно, проехали. — ответил человек с тихим голосом.

— Кушайте, если хотите, мы посидим рядом, будем пить. — сказал Ан.

— Спасибо.

Мы зашли в ближайший китайский ресторан. Когда мы сели, незнакомец попытался снова уговорить нас поесть с ним.

— Можно самое дорогое блюдо заказать? — я попытался как можно вежливее резко ответить.

— Ну тогда пейте самое дорогое, я решил сегодня потратить все деньги.

Мне показалось, что он что-то скрывает и поэтому мне было беспокойно, но я все равно попросил его заказать мне курицу и соджу. Он передал свой и мой заказы официанту. Ан удивленно смотрел на меня. Я же слушал доносившиеся из-за стены женские стоны.

— Вы тоже что-нибудь закажите. — обратился незнакомец к Ану.

— Да нет, спасибо… — ответил Ан трезвым голосом.

Мы прислушивались к учащавшимся стонам из соседней комнаты. Время от времени слышался звон трамвая, надвигающийся и удаляющийся как волна реки, шум автомобиля, звонок откуда-то поблизости. Наша кабинка была окутана какой-то неловкой тишиной.

— Можно я кое-что расскажу? — спросил незнакомец. Теперь он казался добрым. — Выслушаете? Сегодня днем умерла моя жена. Она лежала в больнице Севранса[5]… - в его взгляде, устремленном на нас, не было ни капли грусти.

— Сожалею, — я и Ан выразили соболезнования.

— Мы с женой жили весело. Она не могла рожать, поэтому время было только нашим. Денег было недостаточно, но если были, мы могли их полностью тратить на нас. В сезон клубники мы ездили в Сувон, осенью — в Кёнджу, по ночам — в кино, в театры…

— А чем болела? — осторожно поинтересовался Ан.

— Обострение менингита, сказал врач. Жена уже перенесла операцию по удалению аппендицита, и воспаление лёгких у нее было, а в этот раз — нет. Она умерла.

Незнакомец понурился и что-то долго пережевывал. Ан ущипнул меня за колено, намекая, а не лучше ли нам уйти. Я был только «за». Тут незнакомец поднял голову и продолжил говорить, что заставило нас остаться.

— Мы поженились в позапрошлом году. Познакомились совершенно случайно. Она была родом из пригорода Тэгу, хотя с её родственниками я не общался. Я даже не знаю, где их дом. Поэтому ничего не мог поделать.

Он опять опустил голову и начал что-то жевать.

— Чего ты не мог поделать? — спросил я.

Кажется, что он не слышал моего вопроса. Но через некоторое время он снова поднял голову и, как будто жалуясь, продолжал.

— Я продал тело жены больнице. Ничего не мог поделать. Я простой продавец книг[6]. Ничего не мог сделать. Мне давали четыре тысячи вон[7]. До встречи с вами я просто стоял, прислонившись к забору больницы Севранс. Хотел угадать по окнам, в каком корпусе морг, где лежит тело жены, но не мог. Я сел под забором и смотрел, как выходит из больничной трубы грязно-белый дым. Что они сделают с моей женой? Правда говорят, что студенты-практиканты распиливают пилой череп и разрезают животы?

Нам нечего было ответить. Официант принес тарелку с луком и желтой редькой.

— Извините, что гружу вас. Просто мне надо было выговориться. Я хотел спросить: как лучше поступить с этими деньгами? Я хочу их все сегодня потратить.

— Потратьте. — быстро ответил Ан.

— Побудьте со мной, пока эти деньги не кончатся. — попросил незнакомец. Мы не успели ответить, как он повторил, — Побудьте со мной.

Мы согласились.

— Давайте кутить! — впервые с момента встречи он улыбнулся, но голос его был по-прежнему слаб.

Когда мы выходили из китайского ресторанчика на улицу, то все были пьяны, а денег стало меньше на тысячу. Незнакомец полу плакал, полу смеялся. Ан уже устал искать возможность сбежать. Я что-то невнятно отвечал, что все проблемы, какими бы важными ни были, не важны.

Улицы были холодны и пустынны. Такие я видел только в кино про оккупацию, но реклама соджу все так же усердно подмигивала, а вывеска с рекламой аптеки халтурила и мигала через раз, девушка со столба по-прежнему смотрела безразлично.

— А теперь куда? — сказал незнакомец.

— Куда…? — ответил Ан.

— И куда мы? — передразнил я их.

Идти было некуда. Рядом с китайским ресторанчиком была витрина магазинчика европейских товаров. Незнакомец потащил нас к ней. Мы вошли в магазин.

— Выбирайте любой галстук. Моя жена покупает.

Взяв по аляповатому галстуку и отдав 600 вон, мы вышли из магазина.

— Теперь куда? — спросил незнакомец.

Идти было некуда. Мимо проходил продавец мандаринов.

— Жена любила мандарины. — выкрикнув бросился к нагруженной фруктами тележке незнакомец. И опять ушло 300 вон.

Мы бродили по округе и ели мандарины.

— Такси! — выкрикнул незнакомец.

Остановилась машина, и как только мы сели незнакомец сказал:

— В Севранс!

— Не надо. Какой толк? — перебил Ан.

— Не надо? А куда тогда? — промямлил незнакомец.

Никто не ответил.

— Ну, мы едем куда-нибудь? — раздраженно спросил водитель. — Если не едите, то выходите.

Мы вышли из машины. В итоге от ресторанчика мы отошли всего на 20 шагов.

На том конце улице послышались завывания сирены и мимо нас пронеслись 2 пожарных автомобиля.

— Такси! — снова закричал незнакомец.

Такси остановилось прямо перед нами, мы сели и незнакомец сказал:

— За теми двумя пожарными автомобилями!

Я доедал третий мандарин.

— На пожар едем посмотреть? — спросил Ан, — Не надо. Уже поздно, почти половина одиннадцатого. Надо как-то интереснее время провести. Сколько осталось денег?

Незнакомец вынул из кармана оставшиеся деньги и протянул их Ану. Ан и я пересчитали. Осталось 1 900 вон и немного мелочи.

— Достаточно. — протягивая деньги обратно сказал Ан, — Слава богу, в мире есть женщины, которые открыто проявляют свои особенности.

— Ты о моей жене? — с грустью спросил незнакомец, — Особенностью моей жены было то, что она умела смеяться.

— Нет, я предлагаю поехать на Чонсам[8]. — ответил Ан.

Незнакомец посмотрел на Ана снизу вверх, улыбнулся и отвернулся. Тут мы подъехали к горящему зданию. Стало меньше на 30 вон. Горело здание с магазином красок на первом этаже, огонь вырывался со второго этажа из окон помещения, где были курсы парикмахеров. Сирены полиции, пожарные автомобили, треск горящих конструкций здания, удары водных струй о стены. Ни одного голоса. С отражениями бликов огня на лицах люди стояли и неподвижно смотрели на языки огня.

Мы подобрали валяющиеся под ногами банки из под краски, поставили, сели и стали наблюдать за огнем. Мне хотелось, чтобы огонь погорел подольше. Огонь добрался до вывески парикмахерских курсов и последние буквы уже были в огне.

— Брат Ким, давай, чтоли, поговорим. — предложил Ан, — Пожар — это ничто. И все равно, узнаешь ли ты о нем завтра утром из газет, или будешь свидетелем. Это не твой огонь и не мой, и даже не нашего «друга». А ты что думаешь, брат Ким?

— Согласен.

Огонь продвигался по вывеске, а струи воды пытались остановить его. Там, где ударялась вода, появлялся серый дым. Усталый незнакомец вдруг резво вскочил с банки-табурета.

— Моя жена! — тыча пальцем в огонь, он округлил глаза и закричал, — Моя жена трясёт головой! Ей больно, голова раскалывается! Милая!..

— Голова как будто раскалывается — это признаки менингита. Садитесь. Это только огонь. Откуда взяться вашей жене в огне? — оттягивая незнакомца назад, сказал Ан. Потом Ан обернулся ко мне и прошептал, «у этого мужика вообще крыша поехала».

Я смотрел как огонь, уступив струям воды, опять наступал на вывеску. Струя направилась к пламени, но на земле не могли четко направить её, поэтому она гуляла направо и налево. Огонь уже начал захватывать вывеску и я ждал, когда она скроется под его языками, в тайне желая, чтобы среди этой большой толпы зевак только я один следил за этим. Вдруг я подумал, что огонь тоже живой, и отбросил недавние мысли.

Показалось, что-то скомканное и белое, полетело от нас в сторону здания, и скрылось в огне.

— Что полетело в огонь? — спросил я у Ана.

— Да, что-то полетело. — ответил мне Ан и обращаясь к незнакомцу переспросил, — Вы видели?

Незнакомец сидел без движения. К нам подбежал полицейский.

— Это ты! — закричал он, указывая на нашего попутчика, — Что ты только что бросил в огонь?

— Я ничего не бросал.

— Что? — угрожающе надвинулся на него полицейский, — Я лично видел, как ты что-то кидал! Что это было?

— Деньги.

— Деньги?

— Я завернул деньги с камнем в платок и кинул.

— Правда? — спросил полицейский у нас.

— Да, это были деньги. Этот странный человек верит, что если бросить деньги в огонь, то будет удачная торговля. Если честно, то он немного со сдвигом, хотя абсолютно безвредный. — ответил Ан.

— Сколько ты бросил?

— Медяк в 1 вон. — снова ответил Ан.

После ухода полицейского Ан подошел к незнакомцу:

— Это были деньги?

— Да.

Мы еще долго слушали треск огня, потом я заговорил с незнакомцем:

— Будем считать, что вы потратили все деньги… теперь мы сдержали обещание и пойдем домой. Удачи.

Мы с Аном начали удаляться, и тут нас догнал незнакомец и схватил за руки.

— Я боюсь оставаться один. — с дрожью в голосе сказал он.

— Скоро комендантский час[9]. Я собираюсь в мотель. — сказал Ан.

— Я пойду домой.

— Мне нельзя с вами? Только эту ночь. Прошу вас. Побудьте со мной еще немного. — тряся меня за руку говорил незнакомец. Наверное, руку Ана он тряс также.

— И куда вы предлагаете? — спросил я незнакомца.

— Я сейчас кое-куда загляну, возьму деньги, и мы сможем вместе пойти в какой-нибудь мотель.

— Мотель? — переспросил я, пересчитывая в кармане оставшиеся деньги.

— Нет, я не хочу приносить вам неудобств. Идите за мной.

— Вы хотите у кого-то занять?

— Нет, мне должны денег.

— Рядом?

— Да. Мы сейчас в районе Намъян?

— Однозначно, в Намъян. — ответил я.

Мы удалялись от пожара, незнакомец шел впереди, чудь поодаль — я и Ан.

— Не кажется вам, что уже поздно, чтобы ходить за долгами? — поинтересовался Ан.

— Нет, я должен получить сейчас.

Мы свернули в темный переулок. Потыкавшись по углам, мужчина остановился перед дверью с фонарем. Я и Ан стояли позади него примерно шагов на десять. Незнакомец позвонил и дверь открылась. Было слышно, как незнакомец и открывший дверь человек о чем-то разговаривали.

— Мне бы с хозяином переговорить.

— Он спит.

— А хозяйка?

— Тоже…

— Мне очень срочно.

— Постойте, я посмотрю.

Дверь снова закрылась. Ан подошел к незнакомцу и взял его за руку.

— Пойдемте.

— Ничего страшного. Мне должны эти деньги.

Ан снова отошел. Дверь открылась.

— Извините, что так поздно. — склонив голову в сторону двери, говорил незнакомец.

— Кто это? — послышался заспанный женский голос из-за двери.

— Извините, что так поздно, просто…

— Кто это? Вы, кажется, пьяны…

— Я за деньгами за книги, которые приносил в начале месяца. — высоким, как будто кричал, голосом произнес незнакомец.

— Я за деньгами за книги, которые приносил в начале месяца. — на этот раз он схватился руками за дверной косяк и, уткнувшись в него лицом, расплакался, — Я за деньгами за книги, которые приносил в начале месяца. Книги, которые приносил в начале месяца… — продолжал хныкать незнакомец.

— Приходите завтра днем. — и дверь с шумом захлопнулась.

Незнакомец еще долго плакал, время от времени произнося «Милая». Мы всё так же стояли позади и ждали, когда он закончит. Спустя некоторое время он подошел к нам. Мы, молча опустив головы, вышли со двора. Не было ничего кроме холодного ветра.

— Очень холодно. — незнакомец будто беспокоился о нас.

— Да, холодно. Поёдемте быстрее в мотель. — ответил Ан.

— Вам каждому отдельную комнату? — обратился к нам Ан, когда мы подошли к мотелю.

— Как насчет, чтобы все в одном номере остались? — беспокоясь о незнакомце, предложил я.

Незнакомец стоял и казался таким потерянным, как будто мы обсуждали способ его казни, или как будто не знал, где находится. В мотель мы вошли медленно, как зрители к выходу из театра после долгого спектакля. На улице было бы лучше чем в мотеле. Здесь нас будут разделять стены.

— Ну как насчет, чтобы все остались в одном номере? — снова предложил я.

— Я очень устал. — сказал Ан, — Давайте возьмем раздельные номера. Хочу выспаться.

— Я не хочу оставаться один. — забормотал незнакомец.

— Зато вы выспитесь, если будете один. — ответил Ан.

Наши комнаты были рядом на одной стороне коридора.

— Может, поиграем в хато[10]? — предложил я.

Но Ан отрезал:

— Я очень устал, если хотите, играйте вдвоем.

Я пожелал незнакомцу спокойной ночи и пошел к себе. В бланке я записал чужое имя, возраст, адрес, профессию. Выпив воды, я накрылся одеялом и уснул. Не увидев ни единого сна, рано утром я был разбужен Аном.

— Тот мужик, кажется, приказал долго жить. — прошептал мне на ухо Ан.

— Что? — мой сон как рукой сняло.

— Я только что из его комнаты. Он уже никак не живой.

— Ты что…? Кто-нибудь еще знает?

— Пока, кажется, никто. Нам бы поскорее убраться отсюда, пока шумиха не началась.

— Ты не шутишь?

— Похоже, что я шучу?

Я быстро натянул одежку. По полу к моей ноге полз муравей. Мне показалось, что он хочет укусить меня, и я отошел в сторону.

Падали мелкие хлопья снега, а мы, как только можно быстрее удалялись от мотеля.

— Я знал, что он умрет. — в конце концов сказал Ан.

— А я даже представить не мог. — откровенно признался я.

— Я догадывался. Но что поделаешь?… — поднимая воротник пальто, ответил Ан.

— Да, ничего нельзя было сделать… а я даже не догадывался… — добавил я.

— А даже если и догадывался, то что? — спросил меня Ан.

— Блин, а что мы должны были сделать? Чего он от нас ждал?

— Вот и я о чем говорю. Я думал, что если мы его оставим, то всё будет нормально. Я считал это единственным верным решением.

— Я ведь даже и не подозревал, что он умрёт. Мать его за ногу, наверное, таблетки у него были с собой.

Ан остановился под деревом на обочине. Я встал рядом. Ан посмотрел на меня каким-то странным взглядом и спросил:

— Ким, нам точно по 25 лет?

— Мне точно.

— Да и мне тоже. — наклонив голову, сказал Ан, — Страшно как-то…

— Что? — спросил я.

— Это что-то непонятное… такое ощущение, что мы какие-то очень старые. — вздохнув ответил он

— Нам всего по 25.

— Всё равно, как-то… — сказал он, протягивая мне руку.

— Ну вот и всё, счастливо оставаться. — пожимая его руку, я закончил разговор.

Мы разошлись. Я побежал к автобусу, который как раз остановился на противоположной стороне улицы. Из автобуса я видел как Ана, застывшего под деревьями, засыпало снегом.

Примечания

1

В Корее к имени/фамилии человека при обращении обязательно добавляется т. н. обращение. Часто оно обуславливается родом деятельности человека, т. е. обозначает должность, тогда присоединяется к фамилии, если обращаются по имени, то прибавляют уважительную частице (по аналогии с казахским Ага). По имени (абсолютно в фамильярном стиле) друг к другу могут обращаться только очень близкие люди.

2

это первый корейский театр — основан в 1907 году

3

Хасук — арендное жилье. Обычно более менее обеспеченные люди, имеющие большие квартиры/дома сдают свои комнаты

4

Корейская рисовая водка, обычно около 20 градусов

5

Основанная в 1885 году миссионером Аллэном первая больница с западным лечением

6

Комивояжер

7

Поесть в средней столовке стоило около 20 вон на человека

8

Улица красных фонарей

9

В Корее с 1 декабря 1946 года по 6 января 1986 года в большинстве правинций был введен комендантский час. Это было время правления президента Пак Чон Хи http://vestnik.tripod.com/articles/park-jong-hee.html

10

Корейская карточная игра

Content

Ким Сын Ок Сеул, зима 1964 года [неофициальный перевод]

Ким Сынъ-Ок Сеул, зима 1964-го

Примечания