Жозефина Харт

Крах

Посвящается Морису Саатчи

1

Вот внутренний ландшафт, география души; мы пытаемся различить его очертания всю нашу жизнь.

Те, кому посчастливится найти их, как воду, бегущую среди камней, но не покидающую своего русла, обретают покой и кров.

Некоторые обретают их там, где родились. Другие, гонимые вечной жаждой, покидают родной город у моря, ища свежести в пустыне. Это люди, рожденные в холмистой деревенской местности, достигающие существенного облегчения в напряжении и одинокой суете большого города.

Для некоторых поиск — повод раствориться в другом, ребенке или матери, дедушке или брате, возлюбленном, муже, жене или непримиримом враге.

Несчастные и счастливые, баловни Фортуны и неудачники, отверженные и любимые, мы скользим по жизни, не холодея от предчувствия, не агонизируя, когда железные оковы наших душ распадаются и мы становимся наконец собой.

Я склонялся над умирающими, уже не узнававшими собственного имени, покидавшими мир, в котором они никогда не чувствовали себя дома.

Я видел мужчин, для которых смерть брата была страшней, чем смерть единственного ребенка. Видел невест, превратившихся в матерей, которые лишь однажды, в далеком детстве, излучали счастье, сидя на коленях собственного дядюшки.

А я путешествовал по жизни, приобретая любящих меня спутников: жену, сына и дочь. Я жил с ними, любимый чужестранец, в окружении безразличной мне красоты. Опытный лицемер, я мягко и осторожно сглаживал все шероховатости и углы моего существования. Я прятал неловкость и боль, катясь по инерции, и не различал пока скрытых контуров жизни, старался соответствовать ожиданиям моих близких — был неплохим мужем, добрым отцом и достойным сыном.

Умри я в пятьдесят, я был бы доктором и преуспевающим политиком, имеющим славное имя. Я бы остался человеком, который внес подобающий вклад в развитие общества и был сильно любим своей печальной женой Ингрид и детьми, Мартином и Салли.

На моих похоронах были бы те, кто, оставаясь жить дальше, сохранил какую-то память обо мне в своем настоящем. И те, кто верил, что любил меня.

Слезы этих людей свидетельствовали бы о реальности моего существования.

Это были бы похороны человека, щедрее многих одаренного судьбой. Человека, чей земной путь завершился слишком рано. Кто мог бы достичь большей славы и успеха, останься он жить дальше.

Но я пережил свое пятидесятилетие. И для тех немногих, кто знаком со мной сейчас, смерть моя не явилась бы трагедией.

2

Говорят, что детство формирует нас, что именно влияние тех лет — ключ к нашему будущему. Может ли быть, чтобы душевная гармония была так легко достижима? Неужели это всего лишь результат благополучного детства? Что делает наше младенчество счастливым? Прочная семья? Крепкое здоровье? Защищенность? Но почему бы детской безмятежности не оказаться наихудшим приготовлением к жизни? Подобно участи ягненка, предназначенного на убой?

Мое детство, юность и даже первые зрелые годы прошли под знаком непререкаемой отцовской власти.

Воля, всепоглощающая сила воли была его догмой.

«Воля. Главное достояние мужчины. Большинству недоступное. Это решение всех жизненных проблем». Я очень часто слышал эти слова.

Сочетание веры, не допускающей сомнений в своей способности управлять жизнью, и крупного, мощного тела, вмещавшего эту волю, делало отца чрезвычайно внушительным человеком.

Звали его Томом. И до сих пор, спустя годы после его смерти, я наделяю властным характером каждого встреченного мною Тома.

Небольшой бакалейный бизнес, доставшийся ему в наследство, он превратил в целую сеть обогативших его магазинов. Успех сопутствовал бы ему на любом избранном поприще. Мой отец неизбежно достигал цели, стоило ему направить на нее свою несокрушимую волю.

Он упражнял свою волю не только в бизнесе, но и в отношениях с женой и сыном. Первой его целью было стремление одержать верх над моей матерью. Ему была нужна гарантия, что иной способ жить, к которому она привыкла, никак не отразится на его планах.

Мою мать он взял приступом и женился на ней через шесть месяцев после встречи. Природа их взаимного притяжения остается для меня загадкой. Она не блистала красотой. Но в молодости, я слышал, обладала очаровательной живостью характера. Возможно, это и пленило моего отца. В моих же воспоминаниях она была лишена и следа оживления. Любила рисовать, как маленькая девочка. Ее акварели украшали стены дома моего детства. Но она бросила это занятие. Внезапно. Я так никогда и не узнал причины.

Я был только ребенком. После моего рождения они спали в разных комнатах. Возможно, мое появление на свет послужило причиной травмы. Как бы то ни было, у отца была своя комната, у матери своя. Какой была интимная жизнь этого человека? С ним не связывали никаких скандальных историй, не было даже косвенных намеков на что-либо подобное. Может быть, отдалившись друг от друга, они пытались сохранить сексуальное желание.

Мне довольно смутно припоминается мое детство. Оно окутано туманом, проникнутым безусловной отцовской властью. «Сперва реши — потом делай», — мой отец произносил эту коронную фразу по любому поводу, шла ли речь об экзаменах, о беге (в нем проявлялась моя легкоатлетическая доблесть), даже об уроках фортепиано, которые я брал, к полному его недоумению. «Если решил — делай».

Но как быть с неуверенностью, с удовлетворением от провала? Как быть с волями других, подчиненных его воле? Видимо, это никогда его не беспокоило. Не по бессердечию и жестокости, а по вполне искреннему убеждению, что он всегда прав. И что интересы каждого должны служить его собственным.

3

— Итак, ты решил стать врачом? — призвал меня к ответу отец, когда в восемнадцать лет я решил учиться медицине.

— Да.

— Ну что ж, хорошо! Держись! Но это трудный путь. Сможешь ли ты не отступить?

— Да.

— Я никогда не хотел, чтобы ты следовал по моим стопам. Я всегда говорил: «Сначала сам реши, что ты хочешь делать. Потом делай!»

— Да.

Но даже решая свою судьбу самостоятельно, я чувствовал, что служу каким-то целям. Так всегда обстоит дело с властными личностями. Как бы мы ни пытались уплыть от них, мы знаем, что вода принадлежит им.

— Что же в этом хорошего, — воскликнула моя мама. — Ты уверен, что хочешь именно этого?

— Да.

Никто не просил меня объяснить мое желание. Если бы вопрос был задан, я не смог бы внятно ответить. Это было некое расплывчатое ощущение, которое как-то взросло во мне. Быть может, если бы мне стали возражать, я сумел бы найти веские доводы и стал бы пылким энтузиастом своего дела. Возможно, этот вид страсти разгорается только в борьбе с препятствиями.

В восемнадцать я поступил в Кембридж, и начались мои медицинские занятия. Изучение мириадов телесных недомоганий и способов их облегчения как-то не сблизило меня с моими собратьями. Я, казалось, не беспокоился о них и любил их немногим более, чем если бы я занимался экономикой. Было что-то неясное во мне и в этом моем обязательстве. Я получил квалификацию и решил стать хирургом.

— Но почему? — стал возражать мой отец. — Лучше консультантом.

— Нет.

— Я не хочу видеть тебя хирургом.

— Неужели?

— Ну да ладно! Я смотрю, ты уже все решил.

Я получил практику в больнице «Сэнт Джон Вуд». Купил квартиру. Моя жизнь начала входить в русло. Свободная воля вела меня, не было ни родительского давления, ни академической борьбы. Я все решил сам. И я сделал.

Следующий шаг был очевиден.

— Ингрид — вот живая красота, — говорил отец. — А какой сильный характер! В этой девочке великая сила воли, — продолжал он одобрительно. — Стало быть, ты собираешься жениться?

— Да.

— Прекрасно. Прекрасно. Женитьба — полезная вещь, — он помолчал, — для души.

Мои амбиции были удовлетворены. Всего я добился сам. Это была благословенная жизнь. Замечательная жизнь. Но чья?

4

Моя жена была ослепительна хороша. Об этом свидетельствовали мои собственные глаза и реакция тех, кто ее видел.

В ней привлекала красота совершенных пропорций и очаровательное сочетание цвета глаз, кожи и волос. Она была вполне состоявшимся человеком, сложившимся задолго до нашей встречи. Я удачно вписался в картину ее жизни. И был счастлив этим.

Ей было двадцать, когда мы познакомились в доме моего приятеля. В ней не было ничего, что могло бы покоробить или оттолкнуть меня. Она обладала прелестной, исполненной сознания своей силы, безмятежностью. Ингрид вызвала мое восхищение, а позднее любовь и приняла ее как нечто высоко ценимое, но заслуженное.

Я опасался любви. Боялся ее некоторого безумия, способного разрушить меня, и был утешен. Я был допущен к любви. И верил, что любим взаимно.

Между нами не было тайн. Она была именно такой, как я воображал себе. Ее тело было теплым и красивым. Никогда не приближаясь ко мне сама, она никогда не отталкивала меня.

Брак — не азартная игра, как иногда его называют. Некоторым образом мы способны контролировать его течение. Наши матримониальные дела скорее подчинены разуму, чем романтичны. Вероятно, человеку, имеющему репутацию робкого, подобная попытка показалась бы безрассудно храброй? Моя женитьба на Ингрид преследовала цели, не удивлявшие никого из нас. Мы любили так, как только могли надеяться, были так осторожны, как наша природа позволяла нам.

Но нет. Дети — вот рискованное предприятие. С момента их появления резко усиливается наша беспомощность. Несмотря на все попытки формировать их в согласии с нашим опытом и знаниями, они остаются собой. С рождения становятся и центром, и острым краем нашего существования.

Их здоровье, а если повезет, и хорошая судьба воспринимается нами как результат заботы и воспитания. Их болезни, принимая серьезный оборот, разбивают счастье. Когда они выздоравливают, мы годами живем, осознавая, что могла бы значить для нас их смерть. Страсть к детям, так мало открывающим себя во время краткого пребывания с нами, для многих — великий роман жизни. Но в отличие от романтической любви мы не выбираем ребенка, который будет нам сыном или дочерью.

Появление Мартина на свет, казалось, не сопровождалось для нас никакими значимыми открытиями. Он рос таким, как мы всегда ожидали, любимым и великолепным сыном. Салли родилась двумя годами позже. И вот моя семья была в полном составе.

В свои тридцать я взирал на моих маленьких детей благодарно, любяще и растерянно. Неужели это и был смысл жизни, его сердцевина? Женщина, двое детей, дом. Я был на «седьмом небе». Я был спасен.

Мы наслаждались безоблачным счастьем, не зная неудач и разрушительных страстей. Восхитительный мир нашего дома был хорошим подарком судьбы, с которым мы втайне поздравляли себя, словно все наши высокоморальные претензии были уже удовлетворены. Вероятно, мы выучили, что жизнь подчиняется жадным стремлениям; это лишь требует ума и решительности; вот система, формула, трюк.

Возможно, существуют добрые и злые жизненные ритмы. В то время нам открылась сама красота. Моя жизнь была подобна пейзажу с зеленеющими деревьями, роскошными лужайками и зеркальной гладью озера.

Иногда я пристально вглядывался в лицо спящей жены и знал, что, разбуди я ее, мне нечего будет сказать. Да и какими могли быть эти вопросы, которые ждали ответа? Ответ был здесь, дальше по коридору, в комнате Мартина и Салли. Что могло тревожить меня? Какую правду я хотел услышать?

Время, резво несущееся сквозь мою жизнь, — победитель. Я же, беспомощный, едва удерживаю поводья.

Оплакивая тех, кто умер молодым, тех, кто ограблен временем, — мы горюем об утраченной радости. Мы сожалеем о возможностях и наслаждениях, которые нам не были доступны. Мы чувствуем уверенность, что эти юные тела знали томительный восторг, которого мы тщетно домогаемся всю жизнь. Мы верим, что невинные души, заключенные в хрупкие оболочки, могли свободно летать и знали радость, которой мы лишены.

Мы говорим, что жизнь сладка, а удовлетворение ею глубоко. Думая так, мы подобны лунатикам, чье время течет сквозь годы сменяющихся дней и ночей. Мы позволяем ему водопадом струиться мимо нас, надеясь, что поток никогда не иссякнет. Но каждый ускользающий день неповторим, и каждый человек на земле уникален; и все исчезает.

Да, но как быть с украденным временем у наших рано умерших друзей! Каким прекрасным оно могло быть! Годы идут. Проходят десятилетия. А жизнь не состоялась.

И как быть с рождениями, при которых я присутствовал? Может ли что-либо метить человеческое время более достойно? Что сказать о смертях, которые я свидетельствовал? Умелый врачеватель, я часто был для умирающих последним, кого они видели. Была ли в моих глазах доброта? Или был виден страх? Я верил, что полезен здесь. Сколько печальных драм! Не приносил ли я страх и муку? Несомненно, это не было бесцельно проведенное время.

Какой финал нам уготован каскадом бегущего времени? Неужели всему суждено быть затерянным в разливе вод? Почему я стал доктором? Чей добрый умысел привел меня на пост министра? Это была заботливая рука, но не любящая.

Те, кто счастлив, должны скрывать это и быть благодарными. Они должны надеяться, что дни гнева обойдут стороной их дом. Они обязаны защитить свое достояние и пожалеть ближнего, когда ужас грянет. Но спокойно и не теряя себя.

5

Отец Ингрид был членом парламента от партии консерваторов. Родился он в зажиточной семье среднего класса и благодаря разумному вложению денег оказался весьма состоятельным человеком.

Он верил, что основной инстинкт человеческого рода — алчность. Что партия, обещавшая наиболее выгодные экономические условия большинству и потому победившая на выборах, — не для страны.

— Вот в чем большая ошибка этих старых парней, лейбористов. Они отлично подкованы в экономике. Но смешивают ее с равным распределением благ для каждого. Никто не хочет этого. Дорогого стоит, во всяком случае, они совсем не осторожны. Большинство держится от них подальше и будет голосовать за тебя. Это так просто.

Ингрид улыбалась, а если спорила, то мягко и иронично. Но в действительности он мог быть прав. Каждый раз его переизбирали неизменным большинством голосов.

Мне было тяжело соглашаться с ним, но долгие годы я никак этого не выказывал. Лишь со временем стал менее терпеливым. Я спорил с ним все более и более напористо. К моему удивлению, ему нравилось это. Его лицо розовело и сияло удовольствием от любой критики. Он оказался гораздо более искусным оратором, чем я когда-либо предполагал. Загоняя меня в тупик, он разражался торжествующим смехом.

Моя позиция была относительно слабой. Я испытывал отвращение к социализму. Ненавидел отсутствие свобод, которого придерживались левые.

Основная философия консерваторов была для меня вполне приемлема. Но их погоня за всеобщим личным обогащением казалась мне глубоко непривлекательной. Я был вопрошающим, неудовлетворенным спорщиком, но в глубине сердца — консерватором.

Занятия медициной не помогали политической карьере. Особенно это сказывалось в прениях, но постепенно, с практикой, я совершенствовался.

— Почему бы тебе не баллотироваться в парламент? В партии найдется местечко для малого вроде тебя.

Мой тесть мог вполне свободно раздавать синекуры, поэтому так сногсшибательно прозвучала эта фраза.

— Да, да! Ты — врач! Честен, не чужд сострадания, вполне способен удерживать нас, жадных парней, на этом узком праведном пути. Мне по душе идея. Это хорошо для партии. И великолепно для тебя. Далеко пойдешь, и сам это знаешь. По совести говоря, вначале я так не думал. Ты молчал, как бревно, прости за выражение. С тех пор ты здорово пообтесался. Это было в тебе, всегда было, лежало на поверхности, сам понимаешь. Я видел это и прежде, когда ты выглядел таким сосунком. У нас было много великих говорунов, но к сорока им оказалось нечего сказать. Вот так-то. Я все это видел. Двадцать восемь лет был членом парламента, двадцать восемь лет. Я видел все.

Ингрид улыбалась, как я подумал, вполне сообщнически. Я самонадеянно представил, что мне удалось несколько смягчить консерватизм Эдварда Томпсона и отстоять свое мнение. В тот вечер исчезли все мои внутренние сомнения. Эта мысль захватила меня, я мог гордиться собой.

После долгих лет, когда мне приходилось следить за каждым своим шагом, избегая давления собственного отца, я оказался в начале совершенно нового пути, и поддержал меня в этом мой второй отец, мой тесть.

Мы с Ингрид засиделись в тот вечер за разговором, более долгим и глубоким, чем за все время нашего брака. Она была очень открыта тогда. Впервые я заметил, как для нее важен престиж ее отца. Мою жену взволновала мысль о том, что мне предстоит идти его дорогой.

Мы договорились, что я займу надежное место, только что освободившееся неподалеку оттуда, где мы жили. Здесь, где я работал врачом, влияние, которым я пользовался, было наиболее сильным. Хоть я и оказался в оппозиции к старым и умным местным бизнесменам, партийным чиновникам явно был нужен в парламенте представитель попечительной профессии. Меня быстро провели кандидатом от тори. Во время выборов им пришлось убедиться в правильности принятого решения, поскольку я был избран убедительным большинством голосов. Нормальный рабочий механизм наших с Ингрид отношений заработал вновь. Она снова замкнулась в себе. Вполне удовлетворенно. Вернулось спокойствие, которым всегда отличалась наша повседневная жизнь.

Много лет спустя я удивился обстоятельности, с которой обсуждали те события Ингрид и ее отец, еще до того откровенного разговора за обедом. Неужели им показалось, что мной так легко манипулировать? Или я был так беззащитен перед ними и перед каждым. Только потому, что считал себя никому не известным?

Я был мечтой рекламного агента. Мне сорок пять, со мной красивая, умная жена, блестящий сын в Оксфорде и дочь, посещавшая школу. Отец мой был известным бизнесменом. Тесть — одним из ведущих политиков, давно оплативший свой долг перед партией.

Я обладал довольно представительной внешностью. Не настолько красивой, как у моего предшественника, но достаточно приятной, чтобы сниматься на телевидении — этой новоявленной гладиаторской арене. Той арене, где сражающиеся до политической смерти приветствуют не Цезаря, а тех, кого они собираются предать. Это дает массам иллюзию, что в этой, казалось бы, кровавой битве до смерти политик всегда одержит победу. При демократии некоторые политики действительно всегда побеждают.

Я видел себя победителем. Для этого у меня были все основания. Я был избран и взлетел вверх по политической лестнице с легкостью, которой сопровождались все мои действия.

Я был одинаково уверен в себе и в медицине, и в политике. Но любые усилия мне ничего не стоили. Время для человека, который по-настоящему не прожил ни одной секунды, не представляет особой ценности. Недорого стоят и напряжение, приведшее к поразительным результатам, и сокрушительная энергия человека средних лет и весьма крепкого здоровья.

В политике я платил той же валютой, которой с успехом пользовался в хирургии, — честностью, той разновидностью колючей цельности, соединявшей абсолютное отсутствие интереса к личной власти с сумасшедшим высокомерием игрока, не знавшего поражений.

Я старательно избегал всех основных форм поведения, которые приняты в парламентской жизни. Верность партии, как способ выстроить собственную карьеру, попытки сорвать незаслуженный успех, зависть и страх перед лидерами, внезапно появляющимися на политическом горизонте, творцами будущего, остро нуждающимися в признании и поддержке, — все вызывало во мне глубокое отвращение.

Между тем моя способность оставаться «белой вороной» вызывала в окружающих недоверие, даже страх. Играть, но играть не по правилам, означало стать врагом.

Достичь вершины успеха представлялось мне невероятным, но возможным. Все, что мне было необходимо, — это очертить собственные границы. Возможно, их просто не существовало или пока они были скрыты. Я оставался загадкой для моих коллег — при видимой целеустремленности, полное отсутствие цели. Мои очевидные способности все еще оставались без применения, но все вокруг, да и я сам, пребывали в уверенности, что если бы мне представился шанс, успех не заставил бы ждать. Но на чем была основана эта вера, не знаю. Я не рассчитывал на счастливый случай и в этом был не похож на других.

Я не мог подобрать к себе ключ ни в какой деятельности, ни в политике, ни в медицине. Выполнял свои конституционные обязанности с той же отменной тщательностью, с какой навещал пациентов. Но это шло исключительно от ума. Ничто, казалось, не могло потрясти меня.

Люди испытывали доверие к моей опытности и основательности. Все мне удавалось. В этом не было сомнения. Я привык, при необходимости, открыто высказываться по любому поводу. Говорил то, что думал, далеко не всегда взвешивая последствия своих слов. С другой стороны, вопросы, поднимавшиеся мной, были слишком важны для партийной дисциплины. Мои идеи обладали достаточной привлекательностью для большинства левых тори.

Я никогда не оказывался лицом к лицу с серьезным нравственным выбором. Все, что я чувствовал и говорил, никогда не было крайностью и не ставило меня в оппозицию к остальным членам партии. Я готов был принять во внимание любые мнения, разве что кроме крайне правых. Моя политическая карьера складывалась идеально, я сам не мог бы спланировать ее более удачно.

В скором времени меня назначили на пост замминистра здравоохранения. Было очевидно, что я соответствовал этой должности. Мое озабоченное лицо уже мелькало на экранах телевизоров, звучал мой голос, вполне приятный, правда недостаточно выразительный. Со страниц газет и журналов я искренне и серьезно обсуждал проблемы, с которыми мне приходилось сталкиваться. Мой публичный имидж к тому времени сложился. В нем не было обаяния, скорее некоторое приближение к идеалу, который хотели видеть в политическом лидере. Мой образ существовал как бы вне меня и даже, как я заметил, с годами становился все ярче.

В избирательном списке, помещенном в воскресном парламентском листке, я был назван одним из кандидатов в премьер-министры. Ингрид чрезвычайно взволновала эта новость, а детей смутила.

Я стал необходим партии, как актер из постоянной труппы старого доброго английского театра, — надежный, знающий, но настолько далекий от магии Лоуренса Оливье или Джона Гилгуда, что казалась странной их принадлежность к одной профессии.

Искусство и страсти, преобразующие жизнь, не были моей сущностью. Но во всех ипостасях моя жизнь оставалась великолепным спектаклем.

6

Мой сын был статным молодым человеком. Стройные пропорции Ингрид смягчали в нем мою некоторую тяжеловесность. Мартин вырос высоким и сильным юношей. Ингрид передала ему свою матовую бледность. Абсолютно женская нежность кожи казалась изысканным контрапунктом к его темным глазам и волосам, унаследованным от меня. Этот драматический колорит, весьма экзотичный для Англии, выглядел весьма эффектно в контрасте с пастельной внешностью его сестры Салли, девушкой редкой красоты, истинной английской розой.

Красота детей внушает нам тревогу. В ней есть некий избыток, создающий родителям лишние проблемы. Большинство отцов хотели бы видеть своих дочерей привлекательными и мужественными сыновей. Но истинная красота приводит их в замешательство. Подобно гениальности мы предпочитаем наблюдать ее в других семьях.

Миловидность и элегантность Мартина смущали меня. Его повышенная сексуальность была так очевидна, что было непонятно, как могут его приятельницы не замечать этой опасности. Длинной вереницей являлись девушки на воскресные ленчи и случайные вечеринки, где мы с Ингрид их наблюдали. Выяснилось, что мой сын сексуально довольно неразборчив и вполне равнодушен к обращенным на него любовным взглядам. Все это развлекало Ингрид. О себе я этого сказать не мог.

Его отношение к жизни наводило на меня уныние. Медициной он не интересовался, политикой тоже. Решил стать журналистом, — как мне казалось, чтобы оставаться сторонним наблюдателем. Свою карьеру Мартин планировал совершенно самостоятельно, не вводя в заблуждение ни себя, ни нас.

Он вскоре получил работу в местной газете, где, как это ни забавно, оказался политическим обозревателем. А в двадцать три года уже был младшим журналистом во «Флит-стрит», одной из основных лондонских газет. Оставил ту небольшую квартиру, которую мы снимали для него, и обосновался где-то в другом месте.

Ингрид была довольна его успехами и склонностью к холостяцкой жизни. Это очень льстило ее самолюбию, особенно если представлялся случай сравнить Мартина с очень инфантильными сыновьями наших друзей. Для меня он оставался загадкой. Иногда, глядя на него, мне приходилось напоминать себе, что он мой сын. Он возвращал вопросительные взгляды и улыбался. Я чувствовал, что мое представление о Мартине лишь до какой-то степени верно.

Отношения с Салли складывались лучше. Она выросла серьезной, милой девушкой. При довольно скромных способностях к живописи она развила их в неплохое дарование. В результате ей предложили должность младшего сотрудника отдела дизайна в одной издательской компании.

Наш брак с Ингрид оказался вполне удачным, это было ясно. Я был преданным, если не влюбленным мужем, и к детям относился ответственно и нежно. Пока они взрослели, я мог быть им надежной опорой. Мое честолюбие к тому времени было уже достаточно удовлетворено. У меня был весьма недурной доход, позволявший обходить все финансовые затруднения.

Разве это не было счастьем?

Я повиновался принятым в обществе законам и был вознагражден.

Четкая цель, немного удачи, и к пятидесяти годам я мог с уверенностью сказать, что достиг всего, чего желал.

7

Я иногда разглядывал на старых фотографиях улыбающиеся лица жертв, тщетно пытаясь обнаружить хоть какой-нибудь знак, что они предчувствовали. Казалось, они должны были знать с точностью до дня, до часа свой срок, конец жизни в автомобильной аварии, в авиационной катастрофе или в семейной трагедии. Но я не мог разглядеть на их лицах печати знания. Ничего. Их безмятежность — страшное предостережение всем нам. «Нет. Я ничего не знал. Так же, как и ты… Ничто не предвещало». — «Я погиб в тридцать… Я тоже рассчитывал свою дальнейшую жизнь». — «Моя жизнь оборвалась так рано, в двадцать. А я мечтал о будущем, как и ты, гулял среди роз вокруг коттеджа. Это случилось со мной, но могло и с тобой. Почему нет? Почему я, а не ты. Почему?»

Я знаю, что с каждой фотографии этого времени мое самоуверенное, холодное, странно незнакомое лицо будет пристально вглядываться в ваше. Лицо человека, которого я больше не понимаю. Как будто сохранился мост, соединяющий меня с ним. Но другого берега нет, он исчез, как остров, поглощенный морем. Во время отлива могли быть видны над водой маяки, и это все.

— Она выглядит старше тебя. Сколько ей лет?

— Тридцать три.

— Мартин, но между вами целых восемь лет разницы.

— И что из того?

— Ничего. Просто она на восемь лет старше тебя.

— О ком это вы говорите? — спросил я. Мы были на кухне.

— Об Анне Бартон, последней подруге Мартина.

— О, что-то новенькое, не так ли?

— Господи. Вы, похоже, решили сделать из меня Казанову.

— А разве это не так?

— Нет — Голос Мартина прозвучал довольно печально. — А если это и было так, то давно прошло. Во всяком случае, я не встречал никого, кем бы мог дорожить.

— А она?

— Кто?

— Эта Анна Бэртон.

— Бартон. Анна Бартон. Мы знакомы несколько месяцев. Она значительней других.

— И в ней больше блеска.

— О, ты всегда отличала ярких девушек, да, Салли? Она, без сомнения, похожа на тебя.

— Существуют различные типы интеллекта. Я обладаю артистическим. Твой — в слове. Тебе не удалось бы нарисовать кошку даже под страхом смертной казни.

Той Салли, красневшей и лившей слезы от любого слова Мартина, давно не существовало, но она по-прежнему любила и даже в чем-то зависела от него. Разговор, возникший после воскресного ленча, был вскоре исчерпан. Ни Мартин, ни Салли о ней больше не упоминали.

— Тебе не понравилась эта девушка Анна? — поинтересовался я, когда мы с Ингрид уже собирались лечь спать.

Она ответила не сразу:

— Нет, мне — нет.

— Но почему? Ведь не из-за того, что она старше?

— Отчасти и поэтому. Главное, что-то в ней меня тревожит.

— Ну ладно, возможно, ты беспокоишься напрасно. Зная Мартина, можно предположить, что это очередной флирт, — произнес я.

— К сожалению, на этот раз, я чувствую, все гораздо серьезней.

— Да? Как я проглядел ее?

— Она приходила к нам несколько раз. Впервые, когда ты был в Кембридже. И еще раз ужинала с нами во время твоей поездки в Эдинбург.

— Она хорошенькая?

— Скорее странная. Ее нельзя назвать именно хорошенькой. Выглядит вполне на свои годы и не думает их скрывать. Это так не похоже на современных девушек.

— Не скрывает, как и ты. Но ты в этом не нуждаешься. — Мне уже надоело обсуждать эту Анну Бартон, но Ингрид она сильно беспокоила.

— Спасибо. — Она улыбнулась.

Конечно, дать Ингрид ее сорок с лишним было трудно. Она сохранила ту же, лишь слегка потускневшую, тонкую красоту ослепительной блондинки, да ее глаза стали менее яркими. Ингрид была до сих пор несомненно красивой женщиной, из тех, которые умеют оставаться привлекательными очень долго. Она казалась недоступной времени. Холодная, блестящая блондинка. Моя жена, дочь Эдварда, мать Салли и Мартина.

Все эти годы ее жизнь и моя шли параллельно. Без крушений, без подводных течений. Мы были цивилизованной парой, встретившей наши поздние годы с отменным самообладанием.

8

— Анна Бартон, разрешите вам представить Роджера Хаджеса.

— Очень приятно.

Церемония представления, продолжавшаяся за моей спиной, казалось, происходит в полной тишине. На самом деле я находился на многолюдном рождественском приеме у газетного издателя. Каждый год в картинной галерее жены он принимал в свои, не лишенные обаяния, медвежьи объятия все огромное общество, окружавшее его. После этого непременного ритуала гостей отпускали в свободный полет на весь оставшийся год до следующего Рождества, как будто треволнения, связанные с газетой, могли быть достаточным основанием для равнодушия и забывчивости хозяина.

Но почему я перестал видеть что бы то ни было вокруг? Почему, не проявляя обычного в таких обстоятельствах интереса и любопытства, не приблизился к этой девушке? Почему, наконец, обычное приветствие прозвучало так многозначительно? Его формальность показалась мне неестественной. Голос, произнесший его, был глубоким, чистым и недружелюбным.

— Анна, я хочу, чтобы ты посмотрела это.

— Здравствуй, Доминик.

Другой голос заявил свои права, и она, казалось, тихо двинулась прочь. Я почувствовал необъяснимую тревогу, совершенно расстроился и готов был раскланяться, когда она неожиданно остановилась прямо передо мной и заговорила:

— Вы отец Мартина. Я — Анна Бартон и хочу представиться вам.

Передо мной стояла высокая бледная женщина с короткими волнами черных волос, обрамляющих неулыбчивое лицо. Ее фигура была туго затянута в черный костюм.

— Добрый вечер, я рада познакомиться. Я была в вашем доме три раза, но мне не удавалось застать вас. Вы — очень занятой человек.

Это могло прозвучать резко.

— Как давно вы знакомы с Мартином? — Не слишком.

— О. Я вижу.

— Мы были… — Мгновение она колебалась, — …близки три или четыре месяца, а познакомились чуть раньше, на службе. Я работаю в той же газете.

— Мне показалось, я уже слышал ваше имя, когда мне в первый раз назвали его — Мы стояли молча. Мой взгляд скользил по сторонам. Но ее серые глаза, пристально вглядывавшиеся в мои, притягивали к себе. После долгой паузы она произнесла:

— Как странно.

— Да, — подтвердил я.

— А теперь мне нужно идти.

— Прощайте, — только и сумел произнести.

Она повернулась и пошла прочь. Ее высокое, в черном, тело, казалось, рассекло дорогу сквозь шумящую толпу и исчезло.

Тишина обрушилась на меня. Невольно сделал глубокий вдох. Я почувствовал себя ободранным заживо кроликом, старым и уставшим. Как будто сквозь тело прошел сильный ток. Это был шок узнавания. В эти краткие секунды я разглядел в этой женщине мой собственный характер, другую, подобную моей, личность. Мы узнали друг друга. Я был благодарен судьбе за эту встречу, несмотря на ее мимолетность.

Я был дома. Всего лишь мгновение, но многие так никогда и не нашли туда дорогу.

Конечно, этого было мало. Но в те первые часы я просто испытывал благодарность. Я был похож на странника, затерянного на чужбине, вдруг услышавшего не просто родной язык, но то местное наречие, на котором говорил ребенком. Он еще не понимает — это голос врага или друга, но стремглав летит на сладкие звуки дома. Моя душа рвалась за Анной Бартон. Я верил, что в таком сугубо личном деле между мной и Богом я свободен и могу падать без страха разбить свое сердце или потерять рассудок, разрушить тело или собственно жизнь.

Это было то ложное представление, ломающее многие судьбы. Абсолютно неверно, будто мы способны контролировать себя, идти или останавливаться, не впадая в крайности и агонию. На том приеме я потерял свою душу. Никто этого не заметил.

Она позвонила на следующий день.

— Я приду к вам на ленч в следующее воскресенье. Я хочу, чтобы вы знали это.

— Благодарю вас.

— Всего доброго — И телефон замолчал.

Уже в субботу безумие охватило меня. Я думал, что умру до воскресенья. Что смерть лишит меня этого дня. Воскресенье, вот все, чего я сейчас хотел. В воскресенье я буду с ней в одной комнате, с ней, Анной Бартон.

Утром долгожданного дня, казавшегося мне пыткой, я неподвижно сидел в своем кабинете. Прислушивался, не подъехала ли машина, представляя себе скрежет чугунных ворот о камни и дрожь звонка, первыми возвестившие ее присутствие в моем доме.

Мои гулкие шаги отдавались в мраморном холле и, перекрывая их, звучал смех. Металлически щелкнула дверная ручка гостиной, и я присоединился к моей семье и Анне.

Я заставил себя ждать, и, когда Мартин, обняв за плечи, сказал: «Па, это Анна», — Ингрид отправила нас всех в столовую. Никто, казалось, не замечал, что я едва переводил дыхание.

Мы сели за стол — Ингрид, Салли, Анна и я, и Мартин.

Но в действительности Ингрид и я оказались с Салли. А Мартин, иной Мартин, незнакомый, несомненно влюбленный, — был с Анной.

Она держалась как любая умная женщина во время первой встречи с отцом ее приятеля. Приятеля? Но они должны быть любовниками. Конечно, так и было. Они — любовники. Месяцы вместе. Без сомнения, любовники.

Мы не упоминали о нашей встрече. Анна скрывала даже, что мы знакомы. Ее осторожность, столь успокоительная в то раннее время, потом давала столько оснований для мучения. Как женщины могут быть такими превосходными актрисами? Как Анна достигла этого?

Ее одетое во все черное тело сегодня выглядело более тонким, высоким, даже угрожающим; заставляло вздрагивать, когда она проходила мимо меня из столовой в гостиную за кофе. Это моя первая сцена с тобой, подумал я, первый взятый барьер. Взгляни на меня, я такой же, как ты.

— Мы подумываем о поездке в Париж на выходные, — сообщил Мартин.

— Кто мы?

— Мы с Анной, разумеется.

— Это мой любимый город. — Анна улыбнулась моей жене.

— О, мне не удавалось насладиться им так, как мне того хотелось бы. Всегда что-то случалось с нами в Париже, — ответила Ингрид.

Это было правдой. Всякий раз, приезжая туда, мы или попадали в автомобильную катастрофу, или у нас исчезал багаж, или заболевала Ингрид. Ее любовь к Парижу носила платонический характер, оставаясь до конца не реализованной.

Я слушал разговоры молча. Выдавил улыбку, когда Ингрид одобрительно кивнула Мартину:

— Чудесная идея.

На поверхности все оставалось по-прежнему, но земля под моими ногами становилась все менее устойчивой. Скрытый изъян наконец стал явным. Пока это была легкая, едва заметная дрожь. Но боль, пронзившая меня, была такой сильной, что разрушение уже началось.

Я не мог сказать, что произойдет со мной и как долго это страдание может продолжаться. Достаточно было сознания, что я совсем не тот человек, каким был раньше, что я становлюсь собой… новым и странным.

Я стал лжецом для моей семьи. Женщина, которую я знал всего несколько дней, с которой не произнес и нескольких фраз, видела меня предающим жену и сына. И мы оба понимали, что происходит. Это связывало нас. Скрытая правда была в том, что все прежнее оказалось ложью. Но можно было лишь на короткое время притвориться, что ее не существует. Правда ожидала своего часа. В то воскресенье она еще пряталась от нас где-то совсем неглубоко. Крошечная ложь, мое предательство, казалось, тонуло глубже и глубже в смехе, вине и ясном дневном солнце.

— Скажи, что ты думаешь о ней? — спросила меня Ингрид после их отъезда.

— Об Анне?

— О ком же еще?

— Она действительно странная.

— Да, теперь ты понимаешь, почему меня это тревожит. Мартин еще далеко не взрослый человек. И дело не в том, что она старше… есть что-то другое. Я не поклялась бы в этом на Библии, но мне кажется, она ему не подходит. Вряд ли он способен видеть это. Совершенно очевидно, он одурманен. Дело в сексе, я полагаю.

Я застыл от этих слов.

— О.

— Если продолжить, она спит с ним. Мой Бог, у Мартина больше женщин, чем…

— У меня.

— Я хотела бы надеяться, что это именно так, — мягко произнесла Ингрид, обвивая меня руками. Но разговор опустошил меня. Я нежно поцеловал ее и прошел в свой кабинет.

Долго стоял, глядя из окна на угасающий вечерний свет. Анна и сейчас находилась в моем доме. Ее тень скользила среди комнат, между Ингрид, Мартином и мной. Пока ничего не случилось, совсем ничего. Кроме ее незримого присутствия в этом мире.

С ней было связано переживание, в мгновение ока изменившее все; машина разбилась вдребезги. Она была тем письмом, которое мы не могли распечатать, неясно блеснувшим лучом, обжегшим грудь или пах. Моя аккуратно расчерченная сцена наполнилась светом, и, может быть, меня ожидали за кулисами.

9

— Мартин хочет опять приехать на ленч в воскресенье. Я думаю, ему есть что сообщить нам.

— Ты знаешь что именно?

— Надеюсь, что речь пойдет не о женитьбе на Анне, хотя, боюсь, что это так.

— Мартин? Женится на ней?

— Увы. Было что-то в его голосе. О, я не знаю. Я могу ошибаться.

— Он не может этого сделать! — Почему те, кого мы любим и с кем прожили половину жизни, не осознают момента, когда им грозит опасность? Как они могут этого не знать?

— Ну слава Богу, твое восклицание в духе отца викторианской эпохи. Он совершеннолетний. И может делать то, что ему нравится. Мне не по душе эта девушка. Но я хорошо знаю Мартина. Если он хочет получить Анну, он будет ее иметь. Вполне унаследовал решительность твоего отца.

Я обратил внимание, что она не сказала — мою.

— Ну хорошо, придется подождать со всем этим до воскресенья, — вздохнула она.

Разговор был закончен. Мои мысли разбегались. Я был ранен, отстоял себя и вновь боролся. Пытался читать, но все внутри клокотало. Я был поглощен гневом, смешанным со страхом. Страхом, который был уже вне моего контроля, совершенно подкосившим меня. И это был ураган такой силы, что если и оставалась слабая надежда выжить, я неизбежно должен был ослабеть и уничтожить себя.

Я не говорил. Не коснулся. Не обладал. Но я узнал ее, а в ней — самого себя.

Не в силах оставаться дома, я вышел проветриться. Оглушающая тишина комнат усиливала боль. Только равномерное, непрерывное движение могло хоть как-то заглушить страдание.

Я притронулся губами ко лбу Ингрид и вышел из дома. Как могла она не понять? Как могла не ощутить близкое дыхание катастрофы, таившейся в углах дома. Дыхание, пробежавшее в траве нашего сада.

Вернулся я совершенно обессиленным. Сразу провалился в глухой сон, как некое здоровое, сильное животное, не знающее, вернется ли оно к жизни вновь.

10

— Здравствуйте, это Анна.

Я ждал этого звонка спокойно. Ждал, зная, что это конец прежней и начало другой, новой жизни. О последствиях в тот момент я не думал.

— Где вы? Возвращайтесь домой. Я буду у вас в течение часа, — вот все, что я тогда сказал. Взял адрес и положил трубку.

Ее дом был одним из тех скромных кремового цвета лондонских домов, в изобилии спрятанных среди чужих владений. В глубокой маслянистой черноте двери я разглядел очертания своего тела, увидел себя, нажимающим звонок, ждущим, когда позволят войти в этот таинственный дом.

Не проронив ни слова, мы вошли внутрь, беззвучно ступая по густо-медовому ковру. В гостиной легли на пол. Она разбросала свое тело. Я опустился сверху. Спрятал лицо на ее плече. Успел подумать о распятом на земле Христе. Сжав ее волосы, я вошел в нее. И так мы лежали. Молча, не шевелясь, я лишь целовал ее. Наконец древний ритуал завладел нами. Я раздирал ее, обладал ею, еще и еще, как будто мы возносились и падали, возносились и падали в пустыне.

Потом пришло время страсти и боли, вечно сопутствующих любви. Время, добавившее морщин и содравшее цивилизованную оболочку с пораженного первобытного человека. Было время возбуждающего жестокого смеха и ярких лент, стягивавших судорожно дрожащие члены. Время порабощения. Время, когда глаза отказывались видеть, а уши слышать. В этом темном и безмолвном мире, не выдержав одиночества и вечного изгнания, рыдал мужчина.

Даже если бы мы не встретились снова, моя прошлая жизнь растворилась бы в созерцании проступающего под кожей скелета. Это было так, словно человеческое лицо прорвало личину оборотня. Гордый своей гуманной сущностью, он шествовал сквозь свою полночную жизнь к первому дню.

Мы приняли душ отдельно. Я ушел, не сказав ни слова. Долгий путь домой я проделал пешком. Когда Ингрид вышла поздороваться со мной, я честно посмотрел ей в глаза и пробормотал что-то о необходимости немного отдохнуть. Я разделся, лег в постель и немедленно заснул. Я спал до утра, часов двенадцать, это было нечто вроде смерти.

11

— Баранину или говядину? — спросила Ингрид.

— Что?

— Баранина или говядина? Воскресный ленч, Мартин и Анна.

— Все что хочешь.

— Тогда баранину. Ну вот, это улажено.

В этот раз Анна появилась в белом. Это сделало ее еще эффектней. Говорящее о невинности простое белое платье мешало моему восприятию Анны. Оно разрушало память о ее темной силе. Это была ее тактичная уступка Ингрид, позволявшая победить малейшее недовольство по отношению к ней; и то, что она откровенно глядела только на Мартина; безразлично говорила со мной о еде, цветах и погоде; никто не мог заподозрить правду.

Ингрид ожидала решительного объявления, но ничего не было сказано. Они уехали в четыре, отказавшись от чая.

— Мартин показался мне натянутым. — Ингрид начала ритуальный post mortem[1].

— Действительно? Я не заметил.

— Разве не так? Я уверена в этом. Он говорит с ней, слегка защищаясь. Нет никакого сомнения, кто из них любит, а кто любим. Она оказалась менее странной. Более открытой, более дружелюбной, все дело в белом платье. Белое всегда обезоруживает.

Умница Ингрид, подумал я, как ты умеешь удивить меня.

— Может быть, все это сойдет на нет. О Боже, я так надеюсь. Едва могу вынести эту мысль. Анна в роли невестки. А ты?

Я молчал. Идея казалась слишком абсурдной. Но вопрос требовал ответа.

— Нет, я полагаю, нет, — проговорил я. И мы оставили этот разговор.

12

Я вымыл лицо Анны, оно было влажным и без краски, позволил бежать воде по ее волосам. Долгие часы мы сражались на баррикадах наших тел. Битва окончилась, я лежал рядом с ней.

— Анна, пожалуйста… расскажи мне… кто ты?

Последовала долгая тишина.

— Я то, что ты пожелаешь, — протянула она.

— Нет. Я не об этом.

— Нет? Но для тебя я такая. Для других — иная.

— Для других? Ты иная?

— Мартин. Мой отец, моя мать. — Она сделала паузу — Моя семья. Друзья моего прошлого и настоящего. Так же как для любого другого. Для тебя пусть будет так.

— Мартин знает больше? Он видел твою семью, твоих родителей?

— Нет. Он спросил однажды. Я ответила, что нужно любить так, словно он хорошо знает меня. А если не сумел бы — ну тогда…?

— Кто ты?

— Ты продолжаешь спрашивать? Ладно, это совсем просто. Имя моей матери — Элизабет Хантер. Она — вторая жена писателя Вилбура Хантера. Они с Вилбуром живут довольно счастливо на западном побережье Америки. Я не видела ее уже около двух лет. От этого я не страдаю, нет, да и она, я верю, тоже. Мы переписываемся от случая к случаю. На Рождество, Пасху и день рождения я звоню. Отец мой был дипломатом. Ребенком я невероятно много разъезжала. В школу пошла в Суссексе, каникулы проводила где придется. Я не была слишком расстроена, когда родители развелись. Несомненно, мой отец мучился, когда у матери произошло это дело с Вилбуром, но он скоро наверстал, женившись на тридцатипятилетней вдове с двумя детьми. Потом они произвели на свет дочь, Амелию. Как-то, воспользовавшись случаем, я навестила их в Девоне.

— Ты единственный ребенок?

— Нет.

Я ждал.

— У меня был брат, Астон. Он покончил с собой, перерезал вены на запястьях и горло в ванной наших римских апартаментов. Невозможно истолковать это неверно. Это не был крик о помощи. В то время никто, кроме меня, не знал причины. Тебе скажу. Он пострадал от неразделенной любви ко мне. Я пыталась облегчить эту боль своим телом… — Она остановилась, потом продолжила in staccato[2]. Его страдание, моя глупость… наш стыд… Он убил себя. Это вполне закономерно. Вот моя история. Пожалуйста, не спрашивай больше. Я рассказала тебе в надежде, что это предостережет тебя. Я была совершенно разрушена. Пережившие трагедию люди опасны. Они знают, что могут выжить.

Долгое время мы молчали.

— Почему ты сказала «закономерно», что Астон покончил с жизнью.

— Потому, что я понимаю. Я несу это знание в себе. Не то чтобы я ревностно хранила эту историю, просто не хотела рассказывать о незнакомом тебе мальчике.

— Это делает тебя опасной?

— Все пострадавшие люди опасны. Способность выжить делает их такими.

— Но почему?

— Потому что в них нет жалости. Они знают, что другие смогут выжить, как они сами.

— Ты предупредила меня.

— Да.

— Но ведь это не был акт жалости?

— Нет. Ты так далеко зашел по дороге, идущей вниз, что все предостережения бесполезны. Рассказав тебе, я стала чувствовать себя легче. Хотя это неправильно.

— А Мартин?

— Мартин не нуждается в предостережениях.

— Почему?

— Потому что Мартин не задает вопросов. Ему вполне хорошо со мной. Он оставляет мне мои секреты.

— А если бы он узнал правду?

— Какую правду?

— О нас с тобой.

— А, эту правду. Есть и другие правды.

— Кажется, ты приписываешь Мартину достоинства, которых я не замечал — зрелость и самодостаточность.

— Да. Ты просто не видел.

— А если ты ошибаешься в отношении него?

— Это было бы трагедией.

О ее теле мало что можно сказать. Это была ее сущность. Я не мог выносить отсутствия этого. А наслаждение было возможно лишь от случая к случаю. Я бросался на нее, словно припадая к земле. Принуждал ее тело удовлетворять меня и видел, как оно наполняется силой, более могущественной, чем можно было ожидать. Голодный, я хотел удержаться на расстоянии от нее, слабый от гнева из-за того, что мог получить желаемое.

И каждую встречу с ней оплетали нити уверенности в том, что моя жизнь подошла к концу. Она завершилась в ту первую секунду, как я увидел ее.

Это было время вне бытия. Пряное и едкое, оно просочилось сквозь все мои прошлые годы, сжигая и разрушая.

13

Мне открылась дверь в тайное подземелье. Хранимые там сокровища были огромны. Их цена — чудовищна. Я знал, что все ряды защиты, выстроенные мной так заботливо — жена, дети, дом, профессия, — стоят на зыбком песке. Ни разу не свернув с дороги, я проделал путешествие сквозь годы, держась границ общепринятого.

Знал ли я об этой тайной двери? Была ли ложь моим основным грехом? О нет, скорее — трусость. Но лжец знает правду. Малодушный осознает свой страх и бежит.

А если бы я не встретил Анну? Что за провидение, заставившее так страдать всех, находившихся рядом!

Но Анна уже появилась. И я был вынужден открыть дверь в мое тайное. Я желал своего времени в этом подземелье, слышал песню, звучавшую во мне от головы до кончиков ног; знал неистово кружащихся танцоров под изумленными взглядами шокированных зрителей; падал все глубже и парил все выше и выше в этой единственной реальности, ослепительно вспыхнувшей во мне.

Есть ли невозможная ложь? Какая вера может быть драгоценна? Существует ли ответственность, столь огромная, что может отказаться от этого единственного шанса жить в вечности? Увы мне и всем, кто знал меня. Ответ был один — нет.

Анна влекла меня к странным, невероятным желаниям. Без нее стало трудно дышать. Я буквально рождался заново. И поскольку рождение всегда насильственно, я не искал доброты и не надеялся.

Внешние достижения нашего бытия достигаются неистовым насилием. Боль обращается в экстаз. Скользящий взгляд в наслаждение. Вызывающая глубина глаз и рта вела нас с Анной все дальше, отравляя властью творить наш собственный великолепный мир.

Она никогда ничего не высказывала. Терпеливо сносила медленную муку моего обожания. Иногда ее члены сплетались под невозможным углом, уступая моей фантазии. Стоически она терпела бремя моей тяжести. Почерневшего, женолюбивого, несвоевременного творца всего, что причиняет боль.

14

— Вероятно, в пятницу я должен буду уехать в Брюссель. — Мы с Ингрид потягивали предобеденный аперитив в гостиной для приемов.

— О, только не это! Зачем? Я надеялась, что мы сможем поехать в Хартли к отцу. Я надеялась на такие приятные, мирные выходные за городом. Я думала, что по крайней мере в воскресенье ты сумел бы подъехать. — Голос Ингрид звучал несколько встревоженно.

— Я сожалею, действительно сожалею. С удовольствием поехал бы в Хартли. Но у меня там ключевая встреча, и я обязан присутствовать. Джордж Бротэн устраивает два завтрака и обед с нашими голландскими партнерами. Ты едешь в Хартли. Вы с Эдвардом всегда проводите вдвоем такое приятное время. Я не знаю более близких отца и дочь.

Ингрид рассмеялась. И в самом деле было что-то необыкновенное в их взаимной близости. Я иногда чувствовал себя лишним. И Хартли был красив. Эдвард приобрел его в начале своей карьеры и забрал свою молодую невесту туда.

— Я спрошу Салли, не составит ли она мне компанию.

— Это неплохая мысль.

— Может, она привезет этого нового приятеля. Я не знаю, серьезно ли это. Он вполне приятный парень. Сын Ника Робинсона.

— Как они познакомились?

— Он ассистент продюсера в телевизионной компании. Салли недавно оставила издательство ради работы на телевидении.

— Хорошо, Ник — настоящий джентльмен. Пригласи Салли и ее приятеля. Вы проведете чудесное время.

— Мартин собирается в Париж, конечно, с Анной. Боже, это выглядит все более и более серьезным.

Моя спина была повернута к ней.

— Где они собираются остановиться?

— О, в каком-то месте, известном Анне. Страшно дорогом и очень престижном. Я полагаю, L'Hôtel. Да, я думаю, что именно там.

Я пил мое виски. Так легко, так непринужденно. Анна отказалась сообщить мне. С Мартином я не разговаривал уже целую неделю.

— У Анны имеются деньги, ты же знаешь — Ингрид говорила неодобрительно.

— Да?

— Это очевидно. Можно сделать вывод, что они оставлены ей дедом. Поэтому она может позволить себе и этот дом-конюшню, в котором живет, и весьма дорогостоящую машину.

— Замечательно, Мартин тоже не без гроша. И у него есть трастовый фонд, основанный моим отцом и Эдвардом.

— Да, я знаю. Но Анна из той породы девушек, которые были бы лучше без денег.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Деньги делают кое-что с женщинами.

— Вот уж действительно. Только что? И не забывай, у тебя было много денег, когда мы поженились.

— Ах, да! Но я не Анна. Что бы люди ни говорили в наши дни, брак в наименьшей степени требует от женщины способности действовать самостоятельно. Деньги иногда освобождают от этой зависимости. В утонченной женщине ее экономическая независимость подернута кисеей или вообще скрыта. — Она удостоила меня мелодичным смехом — Нет, серьезно, эта девочка обладает сильной натурой.

— Я не понимаю, почему мы позволяем себе называть ее девочкой. Этой женщине около тридцати.

— Да, это так. И выглядит она на свой возраст. Очень искушенно и самоуверенно. Но что-то девичье в ней все-таки сохранилось.

— Она, кажется, очаровала тебя, — заметил я.

Ингрид удивленно взглянула на меня.

— А тебя? Разве ты не пленился ею? Она внезапно ворвалась в жизнь Мартина. Около тридцати, не замужем — насколько мы знаем, — богата, лишена наивности, и она имеет дело с Мартином. После трех или четырех месяцев связи Мартин думает о женитьбе. Мартин! Мартин — Лотарио.

— Ты беспокоишься раньше времени. Я пока не вижу признаков этого. Я полагаю, что и на этот раз все будет так, как всегда. В одно прекрасное воскресенье он внезапно появится к завтраку с другой блондинкой. Вспомни-ка, до Анны они все были блондинками. — Гнев и страх искажали мой голос. Стараясь сохранять спокойствие, я отвернулся к окну.

— Ты слеп. А ведь умный человек.

— Благодарю.

— Я бы даже сказала, редкого ума человек.

— О, еще раз благодарю вас, мадам.

Ингрид деланно засмеялась.

— Ты никогда не видишь того, что перед тобой. Уходят сладкие дни Мартина с пикантными блондинками. При всем его жизненном опыте он ошеломлен этой девушкой. Он, вероятно, предполагает жениться на ней. Я уверена в этом. Каковы ее намерения, конечно, остается загадкой, как и все остальное.

— Я думаю, ты не права. Если Мартин и влюблен, то для брака еще очень молод.

— Ради всего святого, ему двадцать пять.

— Вот-вот, этого слишком мало.

— Мы были еще моложе, когда поженились.

— Тогда все в порядке. Итак, он не слишком молод. Но Анна ему не подходит. Я совершенно убежден в этом.

— Ну ладно, мы оба совершенно уверены. Эта ситуация не слишком хороша для нас, не правда ли? Нам девушка не нравится. Мартин ее любит.

Она насмешливо взглянула на меня.

— Разумеется, я предполагала, что тебе она не понравится. Но если вдуматься, ты никогда по-настоящему не высказывал своего мнения… серьезного мнения… или я не права?

Я взглянул ей прямо в лицо.

— Мне кажется, я не слишком задумывался об этом. Сожалею.

— Теперь тебе придется начать думать, мой дорогой. Или прежде, чем поймешь, на каком ты свете, прежде, чем успеешь составить мнение о ней, она окажется твоей невесткой.

Она подозрительно вглядывалась в меня. Я пытался выдавить улыбку. Несомненно, мое лицо могло предательски выдать меня.

— Подумай об этом, — проговорила она. — Я чувствую, что ты должен поговорить с Мартином по возможности скорее — как мужчина с мужчиной. Обдумай, что сказать.

— Хорошо, я поговорю.

— Это можно сделать между твоими встречами в Брюсселе. О некоторых вещах проще думается вне привычного окружения.

Обсуждение подошло к концу.

— Я отправляюсь в Хартли во вторник вечером, если у тебя все будет в порядке. Салли может поехать поездом с утра в пятницу.

— Да. В пятницу первым делом я отправлю ее.

— А теперь давай обедать. Хватит разговоров о детях с их романами. Лучше поговорим о летнем отдыхе.

15

Отчаяние, заставившее меня покинуть Брюссель и ночным поездом уехать в Париж, накатило от ужаса, что я могу никогда не увидеть ее. Мне это было необходимо. Чтобы жить, я знал, что должен увидеться с Анной.

Разве я не планировал этого? Я обманом заставил Ингрид назвать их отель. Был ли я на самом деле истощен неподвластными мне силами? Или был в тайном сговоре о каком-то необходимом, рассчитанном на долгий срок, уничтожении. Колеса поезда, ритмично размалывающие мили из Брюсселя в забвении, обладали неумолимостью некой великой машины судьбы.

Парижский утренний воздух, казалось, дышал деревенским праздником. Каждый знал свою мелодию и вступал в оркестр как раз вовремя. Я сидел в café и пил кофе с круассонами. Потом, как бы рисуя в голове карту, прогуливался по соседним улицам и постепенно приблизился к L'Hôtel. Я следил и ждал, внимательно глядя на часы. Я поклялся себе, что не позвоню до девяти.

Я вспомнил, Анна говорила, что оставляет все распоряжения. Итак, я рискнул.

— Madam Barton, s'il plaît.

— Un moment. Ne quittez pas[3].

Служитель отеля соединил меня.

— Алло. Идите до конца улицы. Поверните на улицу Жака Калло, справа от улицы де Сен.

— Oui, bien. Merci[4].

Все оказалось так просто. Я дрожал от радости и исступленного желания. Песенка из детства зазвучала в моей голове. «Безумное чудо и чудная страсть».

Мое лицо маньяка отпугнуло прохожего, когда я проходил мимо киоска. Я попытался собрать искаженные черты. Сжал руками скулы и вспомнил, что небрит. О чем это — безумное чудо и чудная страсть? Я испытывал нечто вроде бешенства. И о да, чудную страсть!

Я прислонился к стене и оглядывался по сторонам в поисках укромного места, где мог бы овладеть ею. Я не мог не совершить этого.

В девять тридцать я заметил ее голову, мелькнувшую в толпе. Она соскочила с тротуара, обгоняя идущую впереди пару, и побежала ко мне. Я потянул ее вниз по аллее и толкнул к стене. Кинулся на нее. Мои руки распластались по стене, мои ноги — все мое тело было вдавлено в ее тело. Мое лицо и рот кусали и царапали ее губы, кожу, веки. Я целовал тонкий пробор. Моя рука, сорвавшись со стены, удержала ее за волосы. Я задыхался: «Хочу тебя». Юбка соскользнула, наполовину обнажив тело, и я мгновенно воспользовался этим. «Я знаю, я знаю», — шептала она. Через минуту все было кончено.

Кто-то повернул в конце аллеи, направившись в другую сторону. Я был счастлив опять. Мы обладали друг другом, Анна и я, сохранив видимость любовников, сплетенных в объятии. В тот день в Париже я был прощен.

Она привела в порядок свою одежду, расправила смятую юбку. Из сумки вынула панталоны и, улыбнувшись неожиданно по-девичьи, натянула их.

Я смотрел на нее и беззвучно кричал:

— О Анна, Анна, я должен обладать тобою.

— Я знаю, — снова шевелились ее губы: — Я знаю.

Я рыдал. Так случилось со мной, я не мог даже вспомнить себя плачущим. Этого просто никогда не было.

— Теперь я должна вернуться, — твердо произнесла она.

— Да. Да, конечно. Как тебе удалось выбраться? Как ты объяснила?

— Я уже говорила тебе однажды, Мартин не задает мне вопросов. Я сказала, что хочу немного погулять. В одиночестве. — Она усмехнулась.

— Какой властью ты обладаешь!

— Я полагаю, да. Но вы оба сами пришли ко мне. Я не искала вас.

— Разве ты не остановила никого из нас?

— Нет. Я должна идти.

— Я думал, ты сказала, что он ни о чем не спрашивает тебя.

— Да. Это своего рода договор. Может быть, даже сделка. Я стараюсь не злоупотреблять этим. Пока.

— Анна. Что ты собираешься делать сегодня? Куда ты?

— Мне нужно идти. Действительно нужно. Мы с Мартином хотели вернуться в понедельник вечером. Ты не должен оставаться в Париже. Я знаю, чего ты хочешь… собираешься следовать за нами. Поезжай домой. Прошу тебя.

— Я поеду. Только скажи мне.

— Зачем?

— Я смогу думать о тебе, о том, где ты.

— И с кем я.

— Нет. До сих пор я не думал об этом. Я просто не вижу ничего вокруг, кроме тебя.

— Знаешь, я полагаю, ты всегда многого не видел. Всегда.

Она повернулась и пошла прочь. Не оборачиваясь. Я сполз на асфальт, как какой-нибудь пьяный бродяга. Спрятал голову в колени. Мельком увидел в конце аллеи другой Париж, сейчас лишенный той невероятной утренней мягкости.

Наш здравый смысл существенно зависит от узости взгляда — нашей способности отбирать факты, помогающие выжить, до поры до времени отказываясь замечать истину. Так обыватель проживает отпущенный ему срок, оставляя без внимания то, что завтрашний день ему абсолютно не гарантирован. Он прячет от себя сознание того, что его жизнь — это уникальный опыт, который так или иначе завершится в могиле; что каждая секунда его жизни единична, так же как время рождения и смерти. Только эта слепота позволяет существовать такой модели бытия, передающейся из поколения в поколение, и лишь некоторые оспаривают этот способ выживания. Они имеют на это веские причины. Все законы жизни и общества оказались бы неуместными, если каждый в отдельности человек сосредоточился бы на неотвратимости своей собственной смерти.

Так, в переломный момент жизни, мое зрение было сосредоточено только на Анне. Это было, как она утверждала, необычайным ослеплением, безжалостно вытеснившим образы Мартина и Салли. Они казались лишь призраками.

Реальность существования Мартина была вытравлена наиболее жестоко. Он казался некой фигурой на холсте, вокруг которой были нарисованы остальные.

16

Я был почти готов и упаковывал чемодан с рубашками, нижним бельем, носками, моим великолепным галстуком и бритвенным прибором.

Моя профессия, частенько требовавшая внезапных поездок среди ночи, сделала мой «походный чемодан» необходимостью. Забыв обо всем в этой поездке и в мои минуты с Анной, теперь я разбирал вещи, словно побывавшие в сточной канаве. В мужской уборной я привел себя в порядок.

Мое небритое лицо и запавшие глаза показались мне в зеркале чужими. Это был кто-то лишь отчасти знакомый. Я почувствовал огромную радость. Бреясь, я рассматривал эту маску и видел, что она стала проницаемой. Я был уверен, что скоро придет день, когда она исчезнет совсем. Но этому еще не время.

Я позвонил в L'Hôtel.

— Madam Barton, S'il vous plaît, je pense que c'est chambre…[5]

— Ah, chambre dix. Madam Barton n'est pas la. Elle est partie.

— Pour la journée?

— Non, elle a quitté l'Hôtel.

Все было так, как я предполагал.

Она и должна была отправиться немедленно. Анна — женщина действия! Я широко улыбался. Зашел в книжный магазин и выждал ровно час. Позвонил в отель.

— Oui, L'Hôtel réception[6].

— Вы говорите по-английски?

— Да, конечно.

— Я хотел бы заказать номер. Это возможно?

— На какой срок?

— Неожиданно выяснилось, что мне придется провести в Париже одну ночь.

— Да, у нас есть свободный номер.

— Хорошо. У меня с вашим отелем связаны сентиментальные воспоминания. Есть ли шанс занять десятый номер?

— Да, он свободен.

— Чудесно, я приеду после ленча.

Я продиктовал свое имя, договорился о деталях оплаты и дал отбой.

Воля. Воля. Я вспомнил старый девиз моего отца. Я чувствовал себя победителем. Думал о ночной поездке и о том, как удачно встретился с Анной. Это было довольно опасное предприятие. Я выиграл. Я обладал волей. Я поймал счастье. Вспомнил основное требование Наполеона к своим генералам — Счастье.

Мне было очень хорошо сейчас.

Неожиданно я почувствовал хищный голод. Аппетит и чувственность переполняли меня. Я сделал заказ в «Лауре», и меня провели к крайнему столику, откуда был виден парк. Я заказал ленч. Фаршированный лосось с миндалем следовал за цыпленком, запеченным в горшочке. Я потребовал бутылку Мерсо. Я ел, испытывая что-то вроде экстаза. Изысканное вино было подобно жидкому золоту. Пирожные нежно таяли во рту. У меня было такое чувство, словно я ел впервые. Удовлетворение переполняло меня. Я наслаждался одиночеством. Мне было необходимо время и дистанция от Анны, чтобы потерять себя в воспоминаниях о прошедшем утре.

Бледно-медовые ломтики цыпленка в янтарном соусе; слабо мерцающий белой поливой салат из зелени; кремовый сыр; густой рубин портвейна — цвета были так насыщенны, оттенки столь утонченны. Я плавно переместился в мир ощущений. Чрево, способное необъятно растягиваться, пожирая свою добычу, теперь могло насытиться этой многообещающей пищей.

Я был разнежен после ленча, когда вошел в комнату, которую Анна и Мартин так быстро покинули утром.

Меня бесшумно провели вверх по странно изогнутой лестнице с круглыми площадками и секретными комнатами, восходящей к великолепному куполу.

С L'Hôtel у меня не было связано никаких сантиментов. Но, конечно, я слышал о нем. Комната шокировала меня. В ней стояла тяжелая атмосфера чувственности. Анна выбирала комнату для любовников. Портьеры из голубой с золотом парчи, шезлонги красного вельвета, темные в золоченых рамах, зеркала, небольшая круглая ванна без окон.

Анна выбрала этот отель для Мартина и для себя. Я закрыл, затем запер дверь.

Вожделение и ярость поглотили меня. Я лег на их постель. Сейчас ее нетронутая девственность отрицала иного владельца, кроме меня. Шезлонг привлек внимание. Может быть, там, подумал я. Она не любила постель. Нет. Нет, это ты не любишь. Ты же совсем не знаешь ее. Она лишь отвечает твоим желаниям, и это все. Когда ты по-настоящему говорил с ней, глупец? Я стал быстро обнажаться, разбрасывая одежду по креслам и полу. Обезумев, я медленно лег на винный вельвет шезлонга и методично, почти не испытывая удовольствия, посылал струи семени в его кровавую красоту.

Позже, когда этот странный день побед и поражений потянулся к завершению, из вечерних теней возник прекрасный город. Великий и неумолимый, его величество Париж, казалось, подчеркивал мою собственную хрупкость и слабость.

Я выполз на четвереньках, как некое грубое животное, из моего вельветового мира и упал на кровать. Навалился сон, полный цвета — зеленое платье Анны, черный блеск ее панталон, прозрачное винное золото и залитые солнцем кусочки лососины, яростный кроваво-красный шезлонг и мрачная тьма голубых портьер, — день заскользил прочь. А вместе с ним исчез тот человек, каким я был раньше. Подобно черной тени призрака он истаял в парижской Ночи, когда я падал все дальше в глубь этого калейдоскопа цветных осколков дня.

Я закрыл глаза. Детский ужас вернулся ко мне. Ведь, проваливаясь в сон, ты умираешь. Словно опускаешься в темную глубину могилы.

17

Потребовалось некоторое время для того, чтобы коммутатор L'Hôtel соединил меня с Хартли.

— Здравствуй, Эдвард! Как ты?

— Чудесно, мой дорогой мальчик. Мне так приятно видеть здесь Ингрид и Салли. Они приезжают в Хартли не слишком часто. Так же, как и ты, заметил бы я.

— Знаю, знаю. Это мой промах.

— Конечно, ты очень занят. Этот новый молодой человек Салли, Джонатан, тоже здесь. Мальчик Ника Робинсона, ты его знаешь. Я могу принять только парня лейбористского толка.

Я подумал, это, вероятно, потому, что Ник Робинсон был одним из тех парней-лейбористов, с публичной школой за плечами и безупречным наследством в центральном графстве Англии.

— Я помню мать Ника. Никогда не мог понять, как сын Джека Робинсона стал членом парламента от лейбористов. А, ладно. Я полагаю, ты хочешь поговорить с Ингрид?

— Да. Если она поблизости.

— Она в саду. Подожди немного.

— Привет, дорогой. Как в Брюсселе?

— Смертельно скучно, и я махнул в Париж на утреннюю встречу. Обратно я вылечу ночью.

— Ты не увидишь там Мартина с Анной?

— Нет. — Я помолчал. — Я предполагал позвонить им и навестить во время шикарного завтрака, но совсем не было времени. Да и не хотел им надоедать.

— Возможно, ты прав, — произнесла Ингрид. — Выходные в Париже созданы для романтики. И отцы не самые желанные сотрапезники для молодых возлюбленных.

— Да. Я тоже так считаю.

— Какая жалость. Я с удовольствием бы видела Мартина влюбленным. Но только не с Анной. С кем угодно, только не с ней.

— Ты хорошо проводишь там время?

— Все чудесно. С каждым разом, как я возвращаюсь в Хартли, кажется, люблю его все больше. Я сегодня много думала о маме. Прогулки с Салли так напоминают о моих давних прогулках с ней. Мы никогда не были по-настоящему близки. Но вчера я почувствовала ее отсутствие особенно сильно. Мне хочется, чтобы ты был здесь.

— Да-да.

— Так ты приедешь?

— Да. Да, конечно.

— Джонатан действительно милый молодой человек.

— Эдвард тоже так говорит.

— Будь осторожен в пути, дорогой. Хочешь, я вернусь обратно раньше?

— Нет. Это совершенно не нужно. Проведи оставшиеся несколько дней в свое удовольствие. Я позвоню тебе завтра.

— Пока, дорогой.

— Пока-пока.

Как это омерзительно легко, подумал я. Рассказывать про Париж было рискованно, проще было умолчать. Новая странная тень, окутавшая меня, густела с каждым днем. Способный лжец, неистовый любовник, предатель, я не позволил бы никому сорвать это путешествие. Дорога была свободна. Я понимал, что очертя голову мчусь к разрушению. Но вместе с тем был уверен, что в состоянии контролировать и направлять каждый свой шаг на этом пути, — с чудовищной смесью сдержанной радости и холодного опьянения, отравлявших меня. Я не мог испытывать ни малейшей жалости к кому бы то ни было. Это делало меня сильным.

Я вымылся и переменил белье. Смахнул мозаичные хлопья семени с шезлонга. Заплатив по счету, отправился в аэропорт Шарль де Голль. Было бы забавно встретиться там с Анной и Мартином. Что бы я им сказал? Анна, конечно, постаралась бы все скрыть. Удалось бы мне разыграть это представление идеально? А если бы я провалился, не получил ли с ее стороны презрения? Мне пришло в голову, что приметой моей любви могла служить целая гирлянда лжи. Она венчала меня с того самого дня, как я встретил эту женщину. Но в центре венца, подобно бриллианту, осталась лишь одна правда, имевшая для меня значение, — Анна.

Удача сопровождала меня, расчищая дорогу. С искусной легкостью я покинул Париж, торжествуя свое моральное падение.

18

— Ваш сын на линии, сэр.

— Соедините.

— Привет, старик. Извини, что беспокою тебя в офисе.

— Мартин, как дела?

— Великолепно. Мы только что вернулись из Парижа.

— Хорошо провели время?

— Да. Анна почувствовала слабое недомогание, поэтому мы вернулись обратно раньше.

— Недомогание?

— Что-то вроде. Желудочные спазмы, сильная мигрень. Она пошла к своему старому доктору. Сразу после этого мы уехали.

— Как она сейчас?

— О, совершенно поправилась. Спасибо за беспокойство. Я достаточно ценю твою такую… чувствительность… по отношению к ней. Мама совсем не любит Анну. Она бы порадовалась, если бы я стал копией Салли, мне так кажется. Ты понимаешь, двадцать два, очень англичанка, et cetera, et cetera[7].

— Все это не слишком лестно для твоей сестры.

— О, па. Я люблю Салли. Ты же знаешь, что я имею в виду.

— Да, да. Я знаю.

— Ты занят, старик, но я просто хочу сказать тебе. Мне предложили работу в Воскресной. — Он упомянул одну из ведущих газет страны. — Заместитель политического редактора.

— Это производит впечатление. Мои поздравления.

— Я скорее хотел бы пригласить вас с мамой куда-нибудь пообедать. Отметить. Например, во вторник?

Я колебался.

— Да, возможно. Но я должен буду рано уйти, чтобы вернуться домой.

— Ну и чудесно. Итак, во вторник у «Луиджи». Салли я тоже приглашаю. И этого ее нового парня. Теперь ты видишь, братские чувства во мне сильны!

Он засмеялся и повесил трубку.

— Вас просит Алистер Стрэтон, сэр.

— Задержите его на минуту, можете, Джейн?

Мне необходимо было прийти в себя. Не только переварить неожиданный шок от разговора с Мартином, но и собственные мысли, мешавшие мне. Выяснилось, что Мартин сильнее, чем я мог предполагать.

— Соедините с Алистером.

Я вздохнул. День заманил меня в железную ловушку телефонных звонков и встреч, множества писем, принятых решений, отложенных обещаний. И под всем этим лежало растущее чувство тревоги и, совершенно неожиданно, сосущий страх, связанный с Мартином.

19

Наша компания смотрелась в ресторане чрезвычайно внушительно.

Вскоре присоединился Эдвард. В своем темно-голубом костюме он производил впечатление человека, твердо знающего, что его присутствие способно украсить любое общество.

Ингрид была в сером весьма утонченных оттенков, сдержанна, элегантна; я мог с уверенностью сказать, что одета она, как всегда, превосходно.

На общем благопристойном фоне выделялся «деревенский стиль» Салли. Все попытки матери превратить очаровательную английскую розу во что-нибудь более тщательно одетое, терпели поражение. Склонность дочери к кутюрье Лауре Эшли разбивала вдребезги материнские усилия поощрить неестественность. Я частенько бывал свидетелем подростковых битв, с удовольствием отмечая, что эта маленькая женщина, Салли, стойко держится своих пристрастий.

Ее друг был спортивного вида блондин. Костюм его вполне отвечал бы строгим требованиям пиджачно-брючной гармонии, если бы не серый с черным зигзаг узора, являвший собой откровенную насмешку над традицией.

Я медленно и внимательно изучал каждую персону, с единственной целью не обнаружить моего пристального внимания к Анне и Мартину. Наслаждался возможностью быть совсем рядом с Анной и не взглянуть на нее. Даже ощутить на своей щеке ее быстрый поцелуй и все-таки не увидеть.

Мартин взялся рассаживать присутствующих. Я оказался справа от Анны. «Сегодня вечером нет пар», — шутливо провозгласил Мартин. Салли села по правую руку от меня, рядом с Ингрид и Мартином, дальше приятель Салли и Эдвард. Боковым зрением я видел Анну, кажется, она была одета во что-то темно-голубое. От этого контраста ее волосы еще потемнели. Мне на ум пришла строчка одной старой песенки: «Смуглая девушка, вся в голубом».

Прежде чем сделать заказ, мы тщательно изучили цены. Наконец выбрали.

— Ну вот и все, — произнес Эдвард. — Что за наслаждение быть приглашенным на праздник. Прими мои поздравления с твоей новой службой.

Мы подняли бокалы за Мартина.

— Анна, ты ведь тоже занимаешься журналистикой?

— Да.

— И вы познакомились на работе?

— Да, так случилось.

— Это хорошо. — Эдвард смерил ее прохладным взглядом. В его глазах читалось: «Не слишком умничай, молодка».

— Вы довольны своей профессией?

— Вполне.

— Почему?

— Она кормит меня, — пояснила Анна.

— И что, неплохо?

— Это весьма напоминает инквизицию, дедушка.

— Виноват. Я был излишне груб?

— Ничего, — постарался сгладить неловкость Мартин. — Анна — превосходный журналист.

— Ты тоже близок к этому, — заметил Эдвард. — Как ты считаешь, это на всю жизнь, я имею в виду вашу работу?

— Да. Я люблю газетный мир. Это возбуждает — следить за событиями, видеть свой материал в печати.

— Уповать на то, что люди прочтут это, — ехидно вставила Салли.

— И они читают. Я знаю, что делаю. — Он не отрывал глаз от Анны.

Быстро повернувшись, я перехватил этот взгляд. В нем была страсть.

— Отец, Мартин всегда был убежден, что журналистика — для него.

— Конечно. Но, бывает, люди меняются со временем, не так ли? — Эдвард посмотрел на меня.

— Ты подразумеваешь политиков, — резко заговорил Мартин — Помилуй Бог, я не хочу быть таким. Это не мое, дед. Я оставляю политику вам с папой.

— Поживем — увидим. Все же это придет к тебе. Ты красноречив, интересен, да-да, и умен.

— Любопытно, даже очень, — подчеркивая каждое слово, продолжил Мартин — Мне нужна независимость. В политической жизни ей нет места, существует лишь партийная точка зрения.

— Допустим, — продолжил Эдвард, — а как быть с точкой зрения того парня, который издает твою газету?

— Как правило, репортажи идут в номер без изменений. Только передовицы контролируются всерьез, — парировал Мартин.

— А ты что об этом думаешь, Анна? — неожиданно спросил молодой человек Салли.

— О, я всего лишь обозреватель. Стараюсь внимательно наблюдать, а там описать увиденное правдиво и остро. Это доставляет мне удовольствие.

— Обзор — сильное место Анны, — подтвердил Мартин. — Она ничего не упускает… ничего. Я не знаю никого проницательней Анны.

Я почувствовал, что Анна кивнула головой. Посмотрел на Ингрид, ее глаза были прищурены. По лицу пробежала тень покорности. Наши взгляды встретились. «Она забрала нашего сына», — казалось, говорила моя жена. Гораздо больше, подумал я, значительно больше.

— Ну, молодой человек, а теперь давайте поговорим о вас. Что поделывает сын Ника Робинсона на телевидении? Что вам это порождение рабов массовой информации? Только что мы обсудили газеты и получили редкостное удовольствие, выслушав наших обозревателей. Теперь давайте обратимся к телевидению. В чем его притягательность для вас?

— Власть, в конечном счете могущество, так мне кажется.

— Власть! Предположим, так. Это я могу понять. И как вы собираетесь добиться этой власти, молодой человек?

— Информация… вот что перевернет мир. Я не думаю, что политики… я хочу сказать… — Он запнулся, ступив на скользкую почву и боясь оскорбить присутствующих. — Ну скажем, я не думаю, что они могут реально изменить представления людей о жизни и вселенной. Тогда как для телевидения в этом нет ничего невозможного. Я хочу со временем… в будущем делать программы… об острых социальных проблемах, которые…

— Которые всегда были областью художников. Влиять на жизнь и душу с помощью искусства.

Все повернулись ко мне, кроме Анны; я это ясно ощутил, она даже не шевельнулась.

— Святые небеса, — воскликнула Салли. — Как мы серьезны. Искусство, политика, средства массовой информации. Неужели все это входит в программу нашей вечеринки!

Эдвард рассмеялся.

— Я так замечательно провел время, беседуя со всеми вами, молодые люди. Мне было бы приятно видеть вас в следующие выходные в Хартли на двадцатой… на моих именинах. Будут только семья и близкие. — Эдвард улыбнулся Анне и Джонатану.

— Чудесно. Ты сможешь приехать? Да, дорогой? — спросила Ингрид.

— Вероятно. Я должен проверить.

— Анна?

— Думаю, да. Благодарю вас.

И Салли, и Джонатан тоже согласились. Сама мысль о выходных с Анной и Мартином открывала мир чудовищных возможностей и необыкновенной радости.

Обед медленно тянулся к заманчиво сладкому завершению. Я прожил без малого три часа, каждую секунду безропотно предавая себя и Анну.

Как будто дьявол стоял за моей спиной и увлекал меня к гибели.

20

— Я так гордилась собой сегодня. Так была довольна. Чувствовала в себе громадные силы быть матерью. «Взгляни на созданное мной, и удивись, оно огромно». — Ингрид многозначительно вздохнула.

Мы сидели в машине. Вечер завершился вполне прилично. Мартин мужественно заявил, что счет остается за ним. Отец и дед молча согласились, испытывая своего рода восхищение.

— Как тебе роль отца семейства?

— Мм.

— Это очень приятно, не так ли?

— О, да.

— Мы оба — люди уравновешенные. Вполне подходим друг другу. Сегодня я была счастлива. И этим обязана тебе. К сожалению, не слишком-то часто я говорю об этом. Вокруг не много удачных браков. Я рада за себя… и за тебя.

— Наше время оказалось долгим, — согласился я.

— Да. Двое детей, семья. Это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Но все так. Это очень важная правда. В этот вечер я ощутила ее суть. Стоило протянуть руку, и можно было бы прикоснуться к ней. Счастье. Настоящее счастье.

— Настоящее?

— Да-да, я уверена в этом. Я всегда представляла его именно таким. С детства знала, чего хочу. Мужа, детей, мира. Ты знаешь, я горда твоей карьерой. Очень, очень горда. Сама я никогда не была честолюбива… всегда имела деньги… но всегда честно исполняла свой долг. Избирательный округ, благотворительность, званые обеды. — Она засмеялась — Нет, правда, скажи, мне удается моя роль, моя публичная роль?

— Я полагаю, да. Ты вполне способна.

— Это лучшее время нашей жизни. Я думаю о будущем, твоем, нашем, оно может быть чрезвычайно интересным. Когда я была в Хартли, отец говорил, как высоко ценит тебя. Утверждал, что ты считаешься «растущим человеком». Иногда я думаю, что ты близок к идеалу. Великолепен на телевидении. Приличен, умен, жена очаровательна. — Она усмехнулась: — И двое замечательных детей. Законченность и совершенство. Все высшего качества. Все, кроме Анны. Она странная девушка, тебе так не кажется? — В голосе Ингрид внезапно прозвучала тревога.

— Не понимаю.

— Люблю спокойных людей. Я не способна питать чрезмерное дружелюбие к закрытым типам… подобным той девочке, Ребекке, с которой он провел некоторое время. Но в скрытности Анны есть нечто гораздо более загадочное. В ней чувствуется что-то почти зловещее. Я хочу сказать, нам ничего не известно. Она познакомилась с Мартином на службе. Ей тридцать три, и у нее весьма недурное положение. Это смешно. Как, например, она жила все эти годы до Мартина?

— Не знаю — Внимательно взглянул на себя в зеркало. Я не мог быть уличен. Ошибки не было.

— Вот видишь! Мы ровным счетом ничего не знаем. Эта девушка может запросто стать нашей невесткой, а мы с ней едва знакомы.

Я глубоко дышал. Спокойно, приказал себе, спокойно.

— У Мартина было столько подружек, Ингрид. Анна всего лишь одна из них. Может быть, на этот раз все несколько более серьезно. Но брак? Нет, не думаю.

— Боюсь, ты ошибаешься. Когда Мартин устраивал этот обед, он вскользь упомянул о трастовом фонде. Женившись, он входит во владение своим капиталом. Вспомни, его повышение в газете колоссально прибавляет ему уверенности. Разве ты не видишь, этот мальчик вполне серьезно планирует свое будущее? Бог знает, ты не сможешь запретить влюбленному человеку иметь то, что он хочет. Если Анне он нужен, она станет его женой. А он, без сомнения, в ней нуждается. Я думаю, как родители, мы должны, по меньшей мере, познакомиться с ней поближе. И разузнать о ее прошлом. Ты не расспрашивал об этом Мартина? А я пыталась. Это довольно трудно. Он говорит, что знает все, что ему необходимо знать. Все-таки я вытащила из него некоторую информацию о ее родителях. По его словам, они очень респектабельны. Отец был на дипломатической службе. Родители развелись, и мать вышла замуж вновь. За американского писателя. И у ее отца тоже вторая семья.

— Это звучит не слишком ужасно?

— Нет, но там есть что-то еще, я уверена. Например, была ли Анна замужем прежде?

— Ничего необычного. Я никогда не задумывался над этим.

— Понятно, тебе трудно уделить этому даже пару минут.

— Нет. Это не так. — Я медленно перевел дух.

— Мужчины! Хоть сейчас подумай об этом. Ей тридцать три, так что это действительно возможно. Было бы странно, если бы их не было. Может быть, у нее есть дети. На сегодняшний день ты ничего не знаешь. Вспомни Беатрис, ее дети остались с отцом в Италии.

— Я уверен, детей нет — Во мне заговорил врач.

— Что? Ты ничего не знаешь о ней, но уверен, что она не имеет детей!

— Ну ладно, это просто смелая догадка. Пойдем, давай выпьем по стаканчику на ночь.

Как только мы добрались до нашей комнаты, она обвила меня руками.

— Извини. Я не могу позволить Анне испортить этот вечер любви. Я сказала тебе, как впечатляюще ты выглядел сегодня вечером? — Она поцеловала меня — Люблю тебя, — прошептала. — Дорогой, иди ко мне. Дай взглянуть в твои глаза, в них есть нечто — я так люблю это.

Мы легли в постель. Мужчина, чьи глаза около тридцати лет могли вводить в заблуждение жену, и она, не потерявшая за эти годы способность обманываться. Наша опытность дарила нам наслаждение, как старая песня прежних лет. Но даже когда я обессилел в том последнем содрогании, где есть все и ничего, для Ингрид это стало последним поражением в той войне, которую она не вела. И это была победа Анны, ей не пришлось даже сразиться.

«Я не могу и не хочу этого снова!» — успел подумать, когда Ингрид обессиленно погрузилась в сон на моих руках. —

21

— Привет, папа. — На линии был Мартин.

— Мартин. Спасибо тебе за вчерашний вечер. Еще раз поздравляю.

— О, не стоит. Вы были так кротки. Работы много? Я знаю, что ты возглавляешь один из тех комитетов — делаю вывод, он закрывается на определенный срок.

— Откуда ты знаешь?

Послышался смех.

— Я не могу открыть мои источники.

— Мне кажется, я вынужден стать более осторожным теперь. Отныне даже улыбки вне обсуждений.

— Абсолютно. Сначала я журналист, и только потом сын! — Он снова засмеялся — Да, все ваши секреты я сделал газетной сенсацией. Это был неплохой шанс.

— А! Я предупрежден! — Я наконец вник в суть дела.

— Па, я хочу тебя расспросить о моем трастовом фонде.

— Слушаю.

— Могу я поговорить об этом с Чарлзом Лондоном? И с Давидом, ведь он второй попечитель, да? — Мартин имел в виду двоюродного брата Ингрид.

— Конечно. Но позволь спросить, для чего тебе это?

Последовала долгая пауза.

— Я… о, не знаю. Некие планы, понимаешь? Пришло время заняться финансовыми делами. Пора. Ты так не думаешь?

— Ладно, ты ведь знаешь, что пока не женишься, трастовые деньги не будут твоими? — Я медленно произносил слова, вглядываясь невидящими глазами в окно.

— Да, мне это известно. Мне было бы приятно побеседовать с ними об этом. Я только хотел, чтобы ты и Эдвард знали. Не хочу ничего делать за вашей спиной.

— Нет-нет, разумеется. Я не против. Поступай, как считаешь нужным.

Я опустил трубку. Ни упоминания об Анне. Мартин всегда принимал решения сам. И на этот раз не будет никаких консультантов. Именно так и должно было быть. Его планы — вполне ясны. Он намеревается просить Анну выйти за него замуж. Она, безусловно, отвергнет его. А что дальше? Какой будет его реакция?

И что будет с Анной и со мной? Мы никогда не говорили о будущем. Речь не шла даже о настоящем.

22

— Анна.

— Входи.

— Трудно было удрать?

— Нет. Хочешь выпить?

— Не отказался бы от красного вина.

Мы были дома у Анны. Она села напротив. Медленно и аккуратно поставила бокал на край стола.

— Ты готов начать разговор. Я не думаю, что хотела бы этого. Так, может, лучше выпьем наше вино и на сегодня простимся?

— Нет — Что-то в моем голосе подсказало ей, что я непременно хотел быть услышанным, и она нехотя согласилась.

— Я должен знать, что ты в моей жизни. Я должен всегда это знать.

— Зачем?

— Потому что я должен быть уверен, что могу видеть тебя, слышать тебя, дышать тобой, быть внутри тебя. Мне необходимо это. Я не могу вернуться к прежней жизни… все умерло. Абсолютно невозможно. Для меня нет ничего «после Анны».

— Вот почему ты не можешь смотреть этой опасности в глаза. Ведь так просто, то, что есть жизнь после…

— Я не желаю такого конца. Это не должно случиться. — Поднявшись с кресла, я остановился перед ней. Вероятно, в моих движениях была угроза. Напряженная тишина повисла между нами. Я отшатнулся прочь.

— Думаю, Мартин собирается сделать тебе предложение.

— Да?

— Это будет очень печально для него. Но прекратит эту невыносимую ситуацию.

— Что будет печально для Мартина?

Ледяной холод мрамора, глубокий шок сковал меня. Ее слова, казалось, застыли в воздухе. Как во сне я услышал:

— Мне нравится Мартин. Мы очень счастливы вместе. С ним я могу строить реальную жизнь. Скорее всего я скажу «да». Мартин слишком умен, чтобы предлагать что-то, не имея, по крайней мере, шанса на успех.

Существуют слова, которых лучше не слышать в самом дурном сне.

— Ты предполагаешь выйти замуж за Мартина?

— Предполагаю. Да.

— Ты выйдешь за моего сына?

Существуют ответы, которых лучше не получать.

— Возможно. Я предупреждала тебя вначале. Просила быть осторожным.

— Разрушенные люди опасны. Они знают, что могут выжить.

— Да. Ты хорошо запомнил. Но я останусь с тобой. Я хочу того же, что и ты. Мы сможем продолжать это всю жизнь, вместе. Все легко устроить. Если я буду с Мартином, подумай, как это упростит ситуацию. Мы сможем видеться постоянно. Я сплетусь с тобой, подобно плющу, обвившемуся вокруг дерева. В то самое мгновение, когда увидела тебя, я признала своего правителя и подчинилась.

Ее голос почти выпевал слова, в то время как она сама размеренно двигалась по комнате.

— Но я также хочу Мартина. Хочу разделить его жизнь. Он — моя нормальная сущность. Мы будем похожи на любую пару. Это правильно. Это нормально.

Она произносила «нормально» как благословение.

— Вот чего я хочу. Мне нужно стать женой Мартина. Нам будет хорошо вместе. Для тебя же ничего не изменится, наоборот. Да, скорей наоборот. Выслушай меня. Твоей женой я не буду. О, я знаю, ты даже не думал об этом. Но придется подумать, придется. Скоро начнешь умирать от тоски рядом с Ингрид. И тогда будешь строить планы. И еще. Мартин никогда этого не простит. Он будет потерян для тебя навсегда. Салли страшно разозлится. Я окажусь в центре грандиозного скандала. А ты, ты будешь уничтожен. И ради чего? Ради нашего семейного счастья? Это абсурд! Мы не созданы для этого. Разве у нас нет всего необходимого? Наша потребность друг в друге всегда удовлетворена.

— Ты сумасшедшая, Анна. Вполне возможно, есть основания так говорить. О, Боже…

— Я абсолютно в своем уме.

— Как ты разработала все это?

— Я, как ты выражаешься, «разработала это» совершенно хладнокровно. Все уже случилось. Я встретила Мартина — началась наша связь. Это переросло в нечто большее, никто из нас не мог этого вообразить. А потом ты открыл другую сторону своей жизни, и я оказалась в ней. Было трудно контролировать эти два события. Я не знала, что встречу Мартина. Не знала, что встречу тебя.

Но я всегда различаю те силы, которые влияют на мою жизнь. И позволяю им вершить свое дело. Иногда они раздирают меня, как ураган. Иногда просто изменяют землю подо мной, так что мое положение всегда неустойчиво, и что-нибудь или кто-нибудь постоянно поглощается этим массивом. Я же становлюсь только сильней во время землетрясений! Припадаю к земле, и шторм проносится мимо. Я никогда не сопротивляюсь. После оглядываюсь вокруг и говорю: «Итак, это оставило меня. И моя дорогая персона выжила». Я тихо пишу на каменном надгробии моего сердца имя, ушедшее безвозвратно. Это посвящение — дань агонии. А я продолжаю свой путь. Теперь ты и Мартин, возможно, Ингрид и Салли — в самом глазу урагана, сотворенного не мной. Что такое моя власть и где мера ответственности?

— Но ты говоришь о капитуляции, о том, как нечто управляет тобой.

— Эта капитуляция делает тебя моим господином. Ты должен смириться. Если испугаешься, или попытаешься изменить пьесу по ходу действия, или сочинить сценарий, более приемлемый для себя, ты погиб. Склонись же передо мной теперь, и я буду твоей рабой.

И я был с ней, в той комнате, где мы впервые лежали вместе. Как я брал ее? Ничего не помню. Как это происходило тогда? Где был мой язык, руки, член? Лежала она или стояла? Спиной ко мне или к стене? Были ее руки свободны или связаны? Видела ли она мое лицо?

Истории экстаза — бесконечные сказки с плохим концом. Приходят ко всем в свой черед. И путешествие к единственно важному, столь краткому слиянию начинается вновь.

Потом я ушел, лишенный власти господин. Оставив Анну, лежащую в каком-то странном, неловком изломе на столе, безмолвную, ослепительную и неподвижную.

Я не обладал чувством места. Лишь однажды, в парижском L'Hôtel, очертания и оттенки, делавшие комнату приятной для глаз, вошли в мое сознание.

В тот вечер, в вечерних лучах солнца, когда я прикрыл дверь, комната, казалось, вырисовалась перед моим внутренним взором. Темный водоворот роскошного зеленого успокаивался около тускло-бежевых стен. Бархат мягко касался оконного стекла, глядевшего в крошечный, обнесенный изгородью садик. Глухо светился паркет, отражая темно-бежевый и коричневый светлых тонов.

Кресла и софа обтянулись старой парчой, говорившей об осенних тенях густых оттенков охры. Подушки жестких кресел, свалившихся на пол, когда мы боролись на инкрустированном холодном зеркале стола, где теперь она лежала, были сшиты из того же глубокого зеленого бархата, что и портьеры. Со стен напряженно вглядывались, следили друг за другом и за нами, мужчина и женщина с ребенком на руках, по прихоти художника почти злорадно. Книжные полки, ощерившиеся твердыми корешками, возвышались по обе стороны мраморного камина, чистоту линий которого не нарушал орнамент.

Я подумал, что эта комната всегда будет стоять перед моими глазами. Она запечатлелась во мне. До самой смерти.

Если вы видели меня этим вечером на экране в дружеской беседе с министром, отвечающего на вопросы со свойственной мне смесью ума и шарма, вам не могло прийти в голову, что зрение моей души целиком поглощено видениями. Как будто оно одно завладело тайной моей жизни.

23

Мой Господин, иногда мы нуждаемся в карте прошлого. Она помогает нам понимать и планировать будущее.

Уходя, ты так смотрел на меня, словно прощался навсегда.

После того, как я вымылась и привела комнату в прежний вид, я решила остаться дома и написать тебе, как-то объяснить свою уверенность в том, что поступаю правильно. Мне захотелось устранить между нами таинственность.

Я рассказала о себе так немного потому, что, по существу, мое особенное прошлое ни для кого не значимо. Возможно, лишь для тебя и Мартина.

Прошу меня простить. Но я обязана упомянуть его в этом письме. Поскольку чувствую, что мы непременно поженимся.

Тебе необходимы эти объяснения гораздо больше, чем ему. Мартин, как я говорила когда-то раньше, абсолютно бесстрашен в своих чувствах ко мне. Не выясняя причин, он принимает как должное то, что какая-то часть моей жизни остается закрытой для него. Он способен выдерживать мои исчезновения, разлуку, не расспрашивая. Тебе это недоступно. Ты почти не знаешь своего сына. Поверь, он замечательный.

Вы оба могли бы понять и принять мою короткую историю. Но лишь тебе важно ее услышать.

Ребенком я переезжала с места на место бессчетное множество раз. Бесконечные начала в разных школах, с новыми друзьями и странными языками необыкновенно сблизили нашу семью. Родные оставались единственным неизменным в жизни. Между нами установились самые тесные отношения. Моя мать, вероятно, еще любила отца в ту раннюю пору. Мы же с Астоном составляли друг для друга целый мир. Все рассказывали, делились всеми проблемами. Мы стали неразличимыми двойниками, вместе противостоявшими многочисленным детским горестям.

Ты не можешь себе представить, что подобная близость возможна. Когда она возникает так рано, вы смотрите на мир одними глазами, идете одной дорогой и ваши души срастаются. В нежном возрасте у нас была одна спальня на двоих. Мы вместе проваливались в сон, наше дыхание смешивалось, а в ушах еще звучали последние, сказанные друг другу на ночь, слова. Каждое утро с радостью разглядывали любимое лицо и вдвоем встречали новый день. Где бы мы ни были, в Египте, в Аргентине, или, под конец, в Европе, это просто не имело значения. Существовали только Астон и я.

Астон был значительно умнее меня, интеллектуальней. О, я тоже была совсем не дурой, но в нем был настоящий блеск.

Отец, доверяя ему, не захотел отправлять в школу семилетнего Астона. Он решил, что наши тинэйджерские годы должны пройти в закрытых учебных заведениях Англии.

Мой пансион был одной из подобных, совершенно приличных школ в Суссексе. Сначала я не находила себе места без Астона. Но вскоре привыкла.

Астон изменился сильно. Он всегда казался тихим и спокойным, но теперь все глубже погружался в свои занятия. Друзей у него не было. В его письмах ко мне сквозила печаль.

Я говорила отцу, что меня тревожит Астон. Когда в школе попытались разобраться, то отнесли это к трудности приспособления.

Наши первые каникулы (мы очень соскучились друг без друга за первый семестр) начались странно.

Я подбежала к Астону, моим рукам и ногам не терпелось крепко сжать его в объятиях и не выпускать. Но он провел пальцами по моему лицу и отстранил меня со словами:

— Я слишком скучал. Мне тяжело видеть тебя. Прикасаться к тебе. Слишком тяжело. Завтра будет легче. — И он ушел в свою комнату.

Мой отец был в отъезде. Мать сочла отсутствие Астона за ужином следствием крайнего перевозбуждения.

Поднявшись вверх по лестнице, я обнаружила, что его дверь заперта. В ответ на стук матери послышался голос:

— Все в порядке. Не волнуйтесь. Я просто захотел пораньше лечь. К утру все пройдет.

На следующий день он и в самом деле казался веселым. Мы болтали, играли, смеялись как прежде.

Но позже, в моей комнате, он рассказал мне об ужасном страхе, преследовавшем его. О том, что я была единственным человеком, которого он мог любить. Я была шокирована и даже несколько напугана силой его чувств.

После каникул, по возвращении в наши пансионы, я стала посылать ему письма, на которые он не отвечал. Через какое-то время пришла записка: «Мне будет легче, если ты не будешь писать».

Мне не с кем было поделиться этим. Да и что бы я сказала? Что мой брат скучает без меня… чересчур сильно? Мне тоже было грустно, но я так не страдала. Весь вопрос был в степени этих чувств, как ты видишь. Но кто может судить об этих предметах? Конечно, не юная девочка.

Я продолжала писать ему. Он не отвечал. На Пасху вернул мне письма нераспечатанными и сказал:

— Прошу тебя, мне действительно лучше, намного лучше, когда от тебя нет известий. Мне без тебя невыносимо плохо. Не понимаю, как жить своей отдельной жизнью. Но я должен. Нет надежды на что-либо иное, да? Ты меняешься. Мальчишки в школе постоянно обсуждают именно таких девочек, вроде тебя. Однажды один из них разлучит нас. Окончательно.

— Но, Астон, когда-нибудь и у тебя, и у меня появятся друзья и подруги. Мы вырастем и женимся. У нас будут собственные дети.

Он глядел на меня с изумлением.

— Разве ты не понимаешь, о чем я говорю. Я хочу быть только с тобой, всегда. Вдали я могу только выживать, не допуская ни единой мысли о тебе. Работаю как сумасшедший. Ты слышала от папы о моих успехах. Я, в сущности, первый во всем, всегда добиваюсь первенства.

За весь следующий семестр я не написала ему ни разу. На последней неделе он сам прислал открытку, в которой было два слова: «Спасибо тебе».

Тем летом мы, казалось, были счастливы по-старому. Моя мать напрасно пыталась устраивать тинэйджерские вечеринки. У нас иногда гостили дети друзей. Но я и Астон были по-настоящему счастливы только друг с другом. Мы походили скорее на маленьких детей, чем на юных акселератов. Он совершенно покорил меня своими знаниями о богах и героях Древней Греции. Я же развлекала его мастерской игрой на фортепиано.

Когда в сентябре начался новый учебный год, я стала писать ему вновь.

Он отозвался немедленно.

«Нет ничего на свете чудовищней Любви. Мне необходимо твое молчание. Иначе я не выдержу. Астон».

И снова я не писала. Как-то разговаривая с матерью по телефону, спросила об Астоне, на что она успокаивающе ответила, что все идет своим чередом. Что это всего лишь юность. И что она хорошо помнит свой собственный переходный возраст.

К следующему Рождеству мое тело почти обрело законченность форм, с тех пор практически неизменную. Я чувствовала себя совсем иной в сравнении с прошлым летом, налившейся, крепкой. Мое развитие завершилось гораздо быстрей, Астон отставал. Он был выше, но его лицо, более тонкое и худое, все еще производило детское впечатление.

Первое, что он сумел произнести, было: «О, Анна, Анна, как ты переменилась!» В его глазах стояли слезы. Он направился ко мне, медленно и неуклюже, словно на ногах у него были пудовые колодки.

Я испытывала болезненное недоумение рядом с ним, не понимая, что это могло значить.

Первая неделя, казалось, прошла в скрытом напряжении, нервном смехе и замирающих разговорах, что было совсем на нас не похоже.

Моя мать настаивала на рождественской вечеринке «для молодых людей». Астон яростно протестовал.

— Это избитый обычай, вечеринка с танцами. Невозможно насильно наладить дружбу. Оставьте нам это право.

Но она решила твердо.

— Вы двое становитесь настоящими отщепенцами. Это не прибавляет здоровья. Вам нужны друзья. Это самое счастливое время жизни. Анна отказывается от всех приглашений. Нелепо! Что касается тебя, Астон, ты чересчур неприветлив со всеми, так не многого добьешься. Да, а мое время здесь остановилось. Я всегда справляла здесь рождественские праздники. Вот так-то.

Приглашения были разосланы всем детям, достигшим возраста конфирмации, которых она встречала в своей церкви. Их было не слишком много, но и не мало.

Астон был невыносим. Он наотрез отказался одеться, как подобает в таких случаях. Общаясь с гостями, снисходил лишь до формальной вежливости.

Помню, что на мне было прелестное розовое платье. И я оказалась вполне способна наслаждаться танцами, лестью, взглядами и нескромными касаниями наиболее дерзких ребят.

Астон предпочел покинуть вечеринку. Он внезапно исчез, потом так же неожиданно появился с отсутствующим, призрачным взглядом.

Когда вечер закончился, он пришел ко мне в комнату. Его лицо было мокрым от слез.

— Я знаю, скоро это изменится навсегда. Я знаю все. Ты меняешься, Анна. У нас было последнее лето. Я не думаю, что люблю этот мир превыше всего.

Он пришел ко мне, и так, целомудренно, мы лежали рядом.

Но юные мальчики в таком раннем возрасте не могут долго выдерживать прикосновений женского тела. Неожиданно произошла эрекция. Через секунду, не успели мы приласкать друг друга, его семя было на моем животе. Он был подавлен. Слезы хлынули мне на грудь. А я чувствовала себя так, словно получила некое странное благословение. Семя и слезы. С тех пор они всегда были для меня символами ночи.

На следующий день мы держались поодаль. Нам казалось, так будет лучше. Тем временем у меня было назначено свидание. Один из вчерашних мальчиков пригласил меня на обед с танцами.

Тщеславие и растущая уверенность в себе заставили меня одеться со всею тщательностью. Я выбрала белое платье с глубоким вырезом. Открывая мне дверь, Астон слабо усмехнулся с презрением и гневом.

Вернувшись, я задержалась в машине этого мальчика поблизости от дома. Вдруг он меня быстро поцеловал. Затем последовала довольно неуклюжая попытка потрогать мою грудь. Я не была этим слишком огорчена. Скорее почувствовала некоторое удовольствие.

Повернувшись, чтобы выйти, я увидела Астона. Он пристально глядел на нас вниз из окна. Я никогда не забуду выражения его лица, и до сих пор, после всех прожитых лет, я не нахожу слов, чтобы описать его. Возможно, это было то выражение человеческих эмоций, которое доступно только художнику.

Астон проследовал за мной в спальню.

— В следующий раз он пойдет дальше. Пока однажды ночью не трахнет тебя. Это выражение идеально подходит к тому, что с тобой случится.

— О, дорогой Астон, пожалуйста, прошу тебя, не надо. — Я заплакала. Эти слова казались такими чудовищными, «трахнет тебя». Произнося их, Астон казался почти безобразным.

Он покинул комнату. Я заперла ее на ключ. Я не понимала, зачем. Но сделала это вполне обдуманно. Через некоторое, очень короткое время я услышала шорох пальцев о дверь. Он зашептал что-то, но слова заглушали рыдания:

— Анна, Анна, я виноват. Виноват, Анна. Ты закрылась от меня. Я не могу этого вынести. О, так будет хуже. Я знаю. Это произойдет. Должно произойти. Я обречен. Для меня нет надежды.

Я так и не открыла дверь. Лежала, пытаясь успокоиться, обдумать то, что случилось. Наконец почувствовала, что засыпаю.

Меня разбудили чудовищные звуки. Это не был крик. Словно безнадежный вопль отчаяния был задушен и вновь вырвался на волю. Это был крик животного ужаса. Я выскочила из постели и побежала к двери. Моя спальня находилась как раз напротив спальни Астона, и, как сквозь сон, я увидела отца, пытавшегося оттащить мать от его ванной комнаты. С каким невероятным трудом давался моему отцу, держащему свою ношу, каждый дюйм к входной двери.

— Анна, не входи туда! Не двигайся дальше.

Но я рванулась мимо него к ванной. Астон лежал в воде. Его вены и шея были разрезаны, и окровавленная вода забрызгала мои ноги. Он выглядел какой-то куклой, бледным существом, погибшим не мгновение назад, а словно никогда не жившим. Я подтянула к краю ванны маленькую скамейку и села, баюкая его голову. Тем временем отец вернулся с врачом.

Застыв, он глядел на нас, и его губы шептали:

— Нет. Невозможно, чтобы это было правдой. Никак невозможно. Возможно.

Врач оторвал мои руки от головы Астона.

— А теперь, Анна, пойдем со мной. Идем вниз, будь умницей. Побудь со своей мамой. Моя жена скоро придет к ней, и капитан Дарси, и ассистент твоего отца. Я дам тебе успокоительное, и тебе станет лучше.

Скоро стало казаться, что целая армия людей, бесшумных, уверенных, спокойных, собирает вещи, мелькая в ночном доме. Казалось, они владели какой-то техникой, позволявшей не поддаваться ужасу. Это было самоотречение, дисциплина и молчание.

Внезапно мы с мамой почувствовали присутствие моего друга. Он стоял у входа, потрясенный и напуганный. Девочка, сквозь чье белое платье он лишь несколько часов назад непривычными руками касался сокровищ, ее груди, теперь дрожала перед ним в старом дождевике, накинутом поверх ее окровавленной ночной рубашки. Вскоре снова тихая армия приняла нас в свои объятия и отправила внутрь.

— Питер, отведи Анну в комнату Генриетты — Кто-то вручил ему сумку. Моя мать опять забилась в рыданиях. Все занялись ею.

Питер провел меня наверх. Комната была розовой, с бесконечными розовыми рюшами; куклы, одетые все в тот же надоедливый розовый, выстроились в полном порядке на кровати. В углу стоял исполинский розовый жираф. Высокое зеркало отразило мое лицо. Я подошла к двери и повернула ключ в замке. В том же зеркале увидела себя, бесшумно скользящей через комнату, держащей за руку мальчика. Я обернулась, взглянула ему прямо в глаза и услышала, как мой голос прошептал:

— Трахни меня.

Ему было лишь восемнадцать в то время, но с какой осторожностью, лаской и любовью он сделал то, о чем я просила.

— Я хочу принять ванну. Ты не мог бы постоять снаружи? — И он стоял. Я мылась, погружаясь под воду снова и снова, думая с торжеством и уверенностью, что буду жить.

В Генриеттиной по-детски розовой комнате я надела джинсы и рубашку, кем-то упакованную для меня, затем по ступенькам лестницы спустилась в мою новую жизнь.

Что можно было сказать о похоронах. Они всегда похожи, и для всех так трагически единственны. Последний миг перед разлукой, перед неотвратимым уходом. Для каждого из нас наступит час, когда тело соединится со своим усыпалищем в земле, огне или воде. Жизнь обыкновенно любят больше, чем самую святую любовь. В этом знании лежит начало нашей жестокости и нашего выживания.

Астон любил меня сильнее собственной жизни. Это его погубило.

Много событий произошло за эти годы. О некоторых из них я тебе рассказывала. Мои родители развелись. Я поступила в колледж в Америке. Затем переехала в Англию, где и стала журналисткой.

Если все это было преподнесено тебе ровными, ничего не значащими словами, то лишь потому, что правда все равно никогда не будет высказана. Я посылаю тебе журналистский репортаж. И несколько фотографий в дополнение.

Моя история, мой отчет перед тобой отнял всего одну ночь. И тридцать три года жизни. В ее повседневности все расплывается и постепенно исчезает. Для всей жизни Астона — только несколько страниц! А сколько страниц в твоей жизни для меня? Этот важнейший рассказ о жизни одного мужчины может быть переложен какой-нибудь журналисткой в одну-две главы. И даже после долгих изысканий биографа сможет растянуться в книгу, о которой забудут недели через две.

Итак, вот моя история, эти страницы. Карта моего путешествия к тебе. Но она не объясняет меня. Да в этом и нет необходимости. Как будто кто-то показал своему любимому фотографию и сказал: «Смотри, каким я был тогда», — и улыбнулся, глядя на отпечаток потерянного детства. Моя «фотография» вызовет скорее слезы, чем улыбки, но и в этом не будет правды.

Наступает рассвет. Я очень устала. Строчки выглядят такими холодными и темными на белой странице.

Письмо было доставлено в мой офис на следующее утро. На нем была пометка «срочно и конфиденциально», что привлекло брошенный вскользь, нескромный взгляд моей секретарши.

Анна была, как всегда, права. Это именно карта. Здесь есть все. Я мог по достоинству оценить этот дар. Узнал ее в то же мгновение, как увидел.

Отправившись на прогулку, я дотрагивался до письма в кармане, в уме перебирая строчки. Подлые мысли закрались в мою голову. Быть может, эта страшная повесть написана для того, чтобы вместе с отпущением грехов внушить необходимость брака с Мартином и чудовищную возможность жить со мной. Она уже говорила о подобном устройстве. Но почему бы мне самому не обдумать возможные решения? Развестись с Ингрид. Жениться на Анне. Мартин молод. Он еще оправится от потрясения. Но что будет с Ингрид? У нас был, конечно, не страстный брак, и, вероятно, она сохранила нерастраченной огромную силу. У нее чрезвычайно много собственных друзей. Она бы выжила. Салли тоже справилась бы с этим. Но все, о чем я размышлял, было лишь банальной жестокостью. В этой истории был только один не совсем обычный момент — связь Мартина и Анны.

Моя карьера полетела бы к черту, это несомненно. Но я сумел бы выдержать этот удар. Мое честолюбие было не настолько серьезным, чтобы провал мог иметь значение, если пришлось бы выбирать между общественной жизнью и Анной.

Но она сказала, что не выйдет за меня замуж. О, но она этого хочет, хочет, говорил я себе. Видения затопили мой мозг — мы с Анной муж и жена, завтрак вместе, обед с друзьями, отдых вдвоем. Я почувствовал утомление. Эти воображаемые картинки были столь ужасающе нелепы. Ничего бы из этого не вышло. Мы были созданы для иной реальности.

24

— Отчим Анны в городе. Он приехал на три дня на какую-то писательскую конференцию. Мартин подал мне мысль пригласить его к нам пообедать. Должна сказать, я соблазнилась этой идеей. Мы договорились на вторник. Я справлялась в твоем офисе. Они сказали, что все будет в порядке.

— Прекрасно.

— Ты когда-нибудь читал его книги?

— Да, кажется, две.

— О, мой начитанный муж.

— Очень жестко! Я жил тогда за городом, где у меня были две книги одного из наиболее известных американских писателей. Мне его рекомендовали как интеллектуала.

— Ну и о чем он пишет? Он очень популярен.

— Его книги об одиночестве. О среднем классе, об урбанистическом отчуждении. Америка двадцатого столетия, оторвавшаяся от своих корней, со всеми старыми ценностями исчезает под двойным бременем величия и страха.

— Господи! Это звучит не слишком возбуждающе.

— Надо отдать ему справедливость, это верный диагноз. Он блестящий писатель. А его женские характеры! Обычно очень хороши. Даже феминисткам нравится.

— Как давно он женат на матери Анны? — спросила Ингрид.

— Об этом я ничего не знаю.

— А какого он возраста?

— Ему, должно быть, за шестьдесят. Около шестидесяти пяти, я думаю.

— Хорошо, это поможет мне иначе взглянуть на Анну. Я хочу подготовиться ко вторнику и собираюсь прочесть одну из его книг. Ты не помнишь, они у тебя есть?

— Вполне возможно. Пойду проверю. — Я нашел их сразу. — Они здесь, — позвал я Ингрид, последовавшую за мной в кабинет. — «Счастливчик» и «Необратимое время».

— Какая проще? Хотя нет… короче?

— «Счастливчик».

— Вряд ли я успею закончить ко вторнику, но составлю хоть какое-то мнение, да?

— Конечно, Ингрид. У него очень специфичный стиль, проходящий сквозь все его произведения. А теперь я должен идти. Ты выглядишь прелестно в этом бежевом платье. Très chic[8].

— Merci, chéri — au revoir[9].

Теперь, когда реальный «я сам» жил, ходил, дышал, только как творение Анны, о счастливое творение, бывали дни, когда я мог наслаждаться ролью мужа сильней, чем прежде. Я не испытывал чувства вины. С Ингрид все будет хорошо. Тем утром во мне возникла странная иллюзия, что она все знала и все понимала. Когда я уходил, она улыбалась так счастливо, что у меня закружилась голова от облегчения и радости.

25

Вилбур Хантер почтил нас своим присутствием. В.Х. вполне осознавал всю значимость этого факта. Я видел, как он бесцеремонно разглядывал Ингрид со сложной смесью важности и явного интереса.

Сделав глоток виски, он сказал:

— Знаете, я не виделся с Анной довольно долгое время. Меня никогда раньше не приглашали на встречу с ее друзьями. Так что это совершенно особый случай.

— Как давно вы не были в Лондоне?

— Ну, пять, шесть лет.

— Город сильно изменился?

— Я не позволяю ему меняться. Он застыл в моем сердце, как место, где я впервые встретил мать Анны. Это было двенадцать лет назад. Я категорически отказываюсь замечать какие-либо перемены, и в Лондоне, и в ней.

— Как галантно, — заметила Ингрид.

— Вопреки моему имиджу в сердце я романтик. А вы?

Его вопрос был обращен ко мне. Было что-то странное в его взгляде.

— О, да, — опередила меня Ингрид — Это тонкий момент, но я думаю, совершенный романтик.

— Вот Анна не романтична. Не так ли, Анна?

— Конечно, нет.

— Как тебе этот ответ, Мартин? Или, может, ты не согласен?

— Вы утверждали, Вилбур, что романтик ни в какую не хочет видеть перемен в любимом человеке или в городе, память о котором он влюбленно хранит. Стало быть, буквальное значение слова «романтик» — «не правдивый». Могли бы вы с этим согласиться?

— В этом смысле Анна, — сказал Вилбур, — очень правдивая девушка.

— Это так, — подтвердил Мартин. — Она абсолютно лишена лжи. Я нахожу это необычайно трогательным и гораздо более привлекательным, чем романтичность.

— В самом деле? — вступила Ингрид, чувствуя, что беседа принимает острую форму, в которой она не была сильна.

— Это, разумеется, только клише, — продолжил Вилбур, — но я нахожу, что правда слишком многолика. Что-то одно может показаться приемлемым, тогда как на деле никто не знает всей правды целиком. Разве не так?

— Звучит несколько цинично. — Мне захотелось расставить все точки над i. — Романтизм, подобно идеализму, способен быть последним прибежищем циника.

Мартин рассмеялся. Вилбур обернулся к нему.

— Вы-то как раз не выдаете себя, Мартин. Может, вы настоящий циник, маскирующийся под романтика, притворщик под маской правды?

— Я люблю Анну. И в этом честен. Между прочим, я готов признать за каждым его понимание действительности. Думаю, это и есть фундамент настоящей свободы — творить собственную реальность, доступную тебе.

— Я вижу, вы с Анной превосходно соответствуете друг другу. Анна говорила, что вы пишете интересные романы, так, Мартин?

— Да, но совсем немногие журналисты признаются в этом.

— Ты намекал мне, — настояла Анна.

Мартин, казалось, был смущен.

— Ты никогда не упоминал ни о чем подобном, Мартин — В моем голосе прозвучала постыдная нота раздражения. И я постарался переменить тон. — Хочу сказать, это очень интересно.

— Да, па, но это моя личная жизнь. — Он рассмеялся.

— У меня нет детей, — снова заговорил Вилбур. — Вероятно, поэтому я постоянно их экзаменую в моих сочинениях. И что воодушевило тебя, Мартин? Писатели всегда чем-нибудь одержимы.

— Меня преследует тот самый, только что обсуждавшийся предмет. Правда. Существует ли она как абсолют. Может быть, лжец дает лишь наиболее точное отображение своей собственной реальности? Поддается ли чужая ложь осмыслению человеком, имеющим совершенно иной взгляд на действительность? Вот почему я люблю журналистику. Это идеальный материал для писателя.

Голос Мартина еще звучал, но я был не в состоянии уловить смысл. Оглушенный восхищением, завистью и ревностью, я обнаружил, что сын, погруженный в свой собственный мир красоты и ума, стал чрезвычайно опасным соперником.

— Я не люблю прерывать, но обед готов. Можно идти, — позвала нас Ингрид.

Кухарка Алиса, «наше сокровище», по словам моей жены, наконец-то подала традиционный условный знак.

— Вы знаете, я искренне рад видеть вас всех. Мать Анны испытала редкое удовольствие, услышав об этом приглашении. — Садясь за стол, Вилбур одарил всех улыбкой.

— Когда вы в последний раз видели вашу матушку? — Ингрид взглянула на Анну.

— Два с лишним года назад.

— Это очень долгое время, — произнесла Ингрид мягко.

— Все семьи различны — Мартин бросился на ее защиту.

— Отношения матери с дочерью обычно складываются трудно, я думаю так, — сказал Вилбур.

— Вы пишете об этом в «Счастливчике» так чувствительно — Ингрид скользнула в мою сторону победным взглядом.

— Премного вам благодарен.

— С отцом Анна видится более регулярно. Он живет в Англии.

Ингрид опять посмотрела на Анну.

— Да, с отцом встречаться значительно проще. Вот когда я училась в Америке в колледже, мы с матерью видели друг друга достаточно часто. Вилбур был всегда очень добр ко мне.

— Кто бы не был с тобою добр? — Мартин долгим любовным взглядом окинул Анну. Вдруг поднес к губам ее руку и поцеловал.

Голос в моей голове стучал в барабанные перепонки приказом. Стой спокойно, стой спокойно. Ничего не говори. И не делай. Если ты сейчас не можешь держать себя в руках, что же ты запоешь в аду? Боль пройдет. Через минуту. Ничего. Это всего лишь предобеденная шутка.

Мне хотелось пронзительно кричать: «Не прикасайся к ней! Не прикасайся к ней!»

Не касайся руки моей рабыни! Рабыня! Приказываю подойди ко мне сейчас! Здесь! На глазах у всех! Позволь мне обожать тебя! Раба! Дай мне встать на колени перед тобой!

Погляди на него. Взгляни, ненавистный голос продолжает, думай, думай обо всех его прошлых женщинах. Он совсем не возлюбленный юноша, не притягательный чужеземец. Это ее выгодная партия, да, для кого угодно это партия. Он твой соперник, едва ли не партнер, тут за обеденным столом. О, высокомерный глупец, он твой соперник в постели. Взгляни правде в лицо. Постель, постель с Анной. Когда и насколько часто? Подумай об этом. А теперь взгляни на них.

Ты уже не сможешь иметь это. Тебе не удержать. Ни разу в жизни тебе не приходилось ничего удерживать. Как мог ты вообразить, что возможно сохранить рассудок в этой ситуации? Или я, или Мартин. Я должен иметь ее. Я не могу дышать, не могу дышать.

— Любовь моя! Что с тобой? Твоя рука! Ты раздавил бокал! Мартин, беги на кухню, достань бинты и аптечку.

Я тупо смотрел на кровоточащую ладонь и на осколки на столе.

— О, не волнуйся, это только небольшой порез. Вилбур, вы сейчас имели возможность наблюдать неистовство английского семейного обеда.

Вилбур расхохотался. На меня накатило глубокое отвращение к нему. Он сознательно и умно лишил значения эту драматическую сцену.

Ингрид, как всегда, оказалась на высоте. Без лишнего волнения, заботливо и умело перевязала порезанную ладонь и пальцы. Осколки стекла незаметно смела Алиса. Ненавязчивая белая салфетка покрыла алое пятно на столе. Словно простыню набросили поверх мертвого тела.

— Ну так, продолжим. Нелепого отца возвратили к жизни. Теперь все в порядке. Давайте вернемся к действительности. Или, по меньшей мере, к теориям Мартина по этому поводу.

Возможно, тому виной мой тон, или это было затишье после бури в бокале вина, но мои слова встретило молчание. Я с надеждой посмотрел на Ингрид, тускло улыбавшуюся мне, на Анну, выглядевшую печальной, перевел взгляд на Вилбура, чье лицо выражало смущение. Завершив круг, я обернулся к Мартину. В его глазах была лишь забота и участие. Я испытал мгновенное чувство такой силы, что едва не закричал: «Мартин, мой сын, мой сын!» Но никто ничего не услышал, да и крика никакого не было. К счастью, хозяйке удалось спасти ситуацию, и действие вновь покатило по своим рельсам.

Я молча аплодировал Ингрид. Замечательно держишься! Какой легкостью общения обладаешь. Именно легкостью, и в этом все. А я, неужели пьян? Разумеется, нет. Пролить вино не значит его выпить.

Друг за другом мы вышли из столовой и удобно расположились в гостиной. Я сел как можно дальше от всех, Вилбур рядом с Мартином. Анна, по обыкновению замкнутая, скромно опустилась на софу около Ингрид.

Их внешность привлекала внимание наблюдателя разительным контрастом. Ингрид с ее белокурыми, красиво уложенными и блестящими волосами была одета в блузку рубинового шелка и серую вельветовую юбку. На Анне было черное шерстяное платье со смелым декольте. На лоб красиво ложились черные пряди волос.

— Ингрид… и все присутствующие… я очень сожалею. Сегодня вечернее заседание в парламентском доме. Я должен идти, уже около одиннадцати.

— Ты сможешь вести машину? Как твоя рука?

— Несомненно. Ничего страшного.

— Ну что же, и я должен вас покинуть. — Вилбур встал.

— Дорогой, ты подбросишь Вилбура?

— Нет. Нет, ни в коем случае, — прервал ее Вилбур.

— Мы захватим тебя позже — еще кофе, Вилбур, — предложил Мартин.

Я приостановился в нерешительности.

— Вилбур, поезжайте со мной. Нам по дороге. Вы ведь в Вестбари, не так ли?

— Да-да.

Мы сели в машину. Я тронулся с места.

— Вы знаете, с Анной ничего подобного раньше не происходило, — начал разговор Вилбур. — Хотелось бы думать, что она наконец счастлива. О, изредка мне доводилось видеть ее мужчин, но никогда их семьи. Правда, мать Питера и Элизабет очень близки.

— Питера?

— Да, когда-то, мне казалось, начинался юношеский роман.

Я вспомнил мальчика в розовой спальне в ту ночь, когда умер Астон.

— Это было что-то вроде нерегулярных встреч. И продолжалось довольно долго, но она никак не могла решиться. Он хотел жениться, а она ни в какую. Они расстались. Питер вскоре женился на другой — несчастливо, я рассказывал. За этим обедом я все пытался понять, серьезные ли отношения у Мартина с Анной?

— Вероятно.

Наступила неловкая тишина. Вилбур заговорил первым.

— У вас проблема, мой дорогой друг.

— Что вы имеете в виду?

— Ну, мужчины крошат в руках бокалы, в то время как пожирающие их глазами молодые женщины страдают глубже, чем от поверхностных ран. Ничего не говорите, мой друг, ничего не говорите.

Гранит, море огней и бурный поток людей быстро проносился мимо. Слишком поздно молчать. Поздно.

— Анна принесла очень много боли разным людям. Хотя, по моему мнению, она совершенно безупречна, но обладает своеобразным даром притягивать катастрофы. С Мартином все может сложиться иначе. Он производит впечатление человека, уважающего чужую свободу. Это жизненно важно для Анны. Попытайтесь удержать ее, и она будет бороться. Вы не сможете ее сломить. Она и так достаточно изломана. Вы сами видите. Ей необходима независимость. Только в этом случае она будет всегда возвращаться домой. Конечно, этот совет я дал бы скорее жениху, но не его отцу. А Мартин, кажется, и не нуждается в этом. Поэтому именно вы, мой друг, обратите внимание на мои слова. Совет, который мог бы спасти вас, давать уже поздно, это ясно. Держаться подальше от Анны.

— Ваш отель, я полагаю. — Я остановил машину.

— Благодарю. Я буду нем как могила, сэр. Во мне хранится больше секретов, чем вы можете вообразить. Почти наверняка мы встретимся снова. Глядя на меня, вы будете сомневаться в существовании этого разговора. Доброй ночи и удачи вам.

Он ушел.

Я поймал отражение своего мимолетного взгляда в боковом зеркале. Внезапно вспомнил свою прежнюю, такую спокойную жизнь. Не есть ли это плата за благополучие? За хорошо устроенную жизнь? За благополучие без чувств? За любовь без страсти, за холодную любовь? За детей, рожденных без горячего желания? За легкую, невыстраданную карьеру? Грехопадение было моей ценой.

Мое лицо в зеркале не говорило мне ничего. То же лицо, раньше выдавшее все Вилбуру.

Баллотировка уже завершилась, и в два тридцать я направился в парламент.

Проезжая мимо дома Анны, я заметил, что машины Мартина там не было.

Я захотел еще раз побывать в той комнате. Мне было необходимо вдохнуть жизнь в картину, врезавшуюся в память. Я должен был увидеть ее тело, стоявшее перед моим внутренним вздором. Должен был еще раз вглядеться в него, распростертое на столе. Должен, должен войти в тот мир опять. Немедленно.

Чернота улицы с выхваченными островами света от уличных фонарей и сонная загадочность маленького безмолвного дома обостряли и без того непереносимое стремление. И страх. Страх, что ее могло не быть дома. Страх, что они с Мартином сейчас были там. Наконец, страх перехватывающего горло желания. Я задыхался, нажимая звонок.

Огни, шаги, и она стояла передо мной. Я бросился мимо нее внутрь холла.

Скользнул взглядом по лестнице.

— Мартина здесь нет?

— Нет.

— Я сыграл в рискованную игру. На улице не было автомашины Мартина. — Она была одета в халат темного шелка. С мужским вырезом. Я последовал за ней в комнату, и образ мальчика с густыми кудрявыми волосами и стройной спиной, двигавшейся перед моими глазами, заставил меня содрогнуться. Вызвал воспоминание о юности Мартина, когда он в таком же темном пасленовом халате спускался однажды в холл, встречая меня после какого-то вечернего заседания годы назад. Покачнувшись, она повернулась, и впечатление исчезло, когда халат распахнулся, обнажив ее грудь. Она повела меня к столу. Я воспользовался шелковым поясом и черными оборками внизу халата, в другие времена часто лишавшими мою рабу возможности видеть и говорить. Сам невидимый, я мог поклоняться ей. Не спрашивая ее согласия, исполнять вечный спектакль эротической одержимости.

Когда все закончилось, я набросил халат на тело, бывшее в моих руках таким податливым материалом, как века назад художник покрывал наготу фигур в Сикстинской капелле. Под шелком терялась ее сила, она неподвижно лежала, глядя, как я меряю шагами комнату.

— Кто этот Питер?

— Я говорила тебе о нем прежде.

— Знаю. Но я хочу услышать о том, как ты с ним жила и чуть не вышла замуж, — две весьма различные правды?

— Но это не относится к истории, которую я рассказала тебе.

— Истории.

— Да, рассказанной мной истории.

— И это все для тебя история?

— А разве что-то большее? Ты не знал тогда ни меня, ни Астона, ни Питера. В этом неведении течение событий людской жизни только истории. Образ, данный тебе мною, был подобен иллюстрации. Если я завтра исчезну из твоей жизни, это останется тебе. Образ истории — узоры застывшего пламени.

— Хорошо, тогда создай мне новый облик Питера.

— Он прихрамывает. Довольно сильно. После несчастного случая на лыжах, с тех пор прошло уже несколько месяцев.

— Как ты узнала?

— Я видела его некоторое время назад.

— Я думал, он женат сейчас.

— Да.

— Вы встречались наедине?

— Да.

— Где?

— В Париже.

Я покинул комнату. Отыскал уборную. Я был совершенно разбит. Вымыл лицо, обернул полотенце вокруг талии и медленно побрел назад к Анне.

Она сошла со стола. Сидела в кресле у окна, куря сигарету. Глубокий зеленый бархат портьер смешивался с цветом ее оливкового шелкового халата, который я увидел сейчас на ней. Ее лицо и волны черных волос, образцом которым служили камеи Ренессанса, утонули в табачном дыму.

— Расскажи мне. О Париже.

— Мы с Мартином выписались из L'Hôtel. После ленча я навестила Питера. Пока Мартин ходил по магазинам. Встретились мы позже.

Итак, когда я лежал в пьяном угаре в L'Hôtel, пытаясь поймать и почувствовать ее присутствие в комнате, она сбежала, она была с Питером.

— Где ты виделась с ним?

— В его квартире.

— А его жена?

— Она была в Нью-Йорке. Они, в сущности, живут раздельно.

— Как ты узнала, что она в Нью-Йорке?

— Я звонила ему.

— До поездки в Париж?

— Да.

— Итак, Мартин поехал в Париж, будучи уверен, что проведет выходные со своей возлюбленной? Я достаточно аккуратно об этом говорю?

— О, да.

— И я приехал в Париж потому, что не мог прожить без тебя ни одного дня. А ты, Анна, ты отправилась туда увидеться с Питером.

— Нет. Это неверно. Я хотела быть в Париже с Мартином. Ты сам последовал за мной. Ты нуждался во мне. И я пришла.

— А Питер?

— Питер всегда со мной.

— Таится в углу.

— Как хочешь.

— Почему каждый раз нужно проводить расследование, чтобы вытянуть из тебя хотя бы часть правды?

— Потому, мне кажется, что люди задают вопросы, когда готовы к ответам. Они уже предчувствуют, но уверенности нет. Тогда они спрашивают. Это опасный путь.

— Опасный?

— Да, я ненавижу, когда меня допрашивают. С другой стороны, я пытаюсь не лгать. И хочу оставаться такой, какая есть. А как иначе? Если бы я отвечала на любой твой вопрос, что ты от этого выиграл бы? У нас у всех есть своя история. Оставь мою жизнь в покое. Как я поступаю с твоей. Я никогда не спрашивала тебя об Ингрид. Или о других женщинах — были другие?

Я покачал головой.

— Мы оба знаем, что наша близость уникальна. Мы поняли это в первую секунду. Такое не повторяется. Пусть будет все, как есть.

— Я не могу видеть тебя с Мартином. Совсем не могу. Невыносимо. Я в состоянии не думать об этом, пока не вижу вас вместе. Но сегодня… когда я смотрел на вас обоих, меня охватила безумная ярость. Я чувствовал, что могу причинить зло Мартину.

— Вместо этого ты раскрошил бокал. Не бойся. Это крайнее проявление твоего бешенства. Ты органически не способен потерять над собой контроль.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что это касается нас. Ты впадаешь в крайности из-за меня. Так не может дальше продолжаться. Постарайся не видеть нас с Мартином. Оставайся поодаль. Сделай одолжение.

Я бросился перед ней на колени.

— Анна, оставь Мартина. Раз и навсегда прекрати это. Я расстанусь с Ингрид. Со временем мы сможем появляться вместе открыто, а первое время будем соблюдать осторожность.

Она вскочила и отшатнулась от меня.

— Никогда. Ни за что. Этого не будет.

— Но почему? Мой Бог, почему?

— Мне не нужно от тебя ничего, кроме того, что уже есть. Но ты разрушишь все, если мы окажемся вместе.

— Нет, нет, это неправда.

— По твоему лицу видно, ты знаешь, что я права. Тебя будут терзать сомнения и страх. И временами для этого будут основания. Я, например, всегда хочу видеть Питера. Возможно, мне будет необходим Мартин. Я не собираюсь менять тот образ жизни, к которому привыкла. Я держу все свои обещания. Плачу все долги. И буду не в силах это изменить.

— Но я дам тебе эту свободу. Дам. Я научусь.

— У тебя ничего бы не вышло. Ты не в состоянии представить, в каком кромешном аду оказался бы. Агония, страдания Ингрид, Мартина, твоя вина, и для чего? Лишь для того, чтобы иметь то, что имеешь и так. И скоро ты подверг бы опасности и это.

— Мартин просил тебя выйти за него замуж?

— Нет. Еще нет:

— Но ты думаешь, он сделает это?

— Да.

— Зачем тебе выходить за него?

— Затем, что Мартин не задает вопросов. Мартин дает мне возможность жить.

— Ты этого требуешь от людей? Чтобы позволяли тебе жить?

— Это очень тяжелое требование. Более того, Мартин единственный человек, способный принять мои условия.

— Предположим, я смогу.

Я собрал свои вещи и молча оделся. Она зажгла сигарету и продолжила.

— То, что между нами, существует лишь в одном измерении. Попытка поймать это в капкан обыденной жизни разрушит нас обоих. Ты никогда не потеряешь меня. Пока я жива. Не потеряешь никогда.

— А Мартин?

— Мартин не узнает. В наших интересах сделать так, чтобы он никогда ничего не понял. А наши отношения, наша потребность друг в друге крепнет с каждым днем. Все будет хорошо.

— Когда вы с Мартином поженитесь, где мы будем встречаться?

— Что за меркантильный вопрос в такую ночь — Она повернула ко мне свое лицо, и в полумраке казалось, оно расплывается в темном зеленом море, зеленом от штор и оливковых проблесков ее одежды.

Она выглядела такой уверенной, такой сильной. Подобно древней богине, которой люди вручали свои судьбы, была мудра и благоразумна. Мы стали сообщниками, задумавшими предательство и обман, ломавшими старые табу столь же успешно, как и ординарная жестокость. И мы знали, что пойдем до конца. Мы создавали собственный мир, но для близких продолжали сохранять видимость прежнего порядка. Того порядка, который один мог позволить нам как-то ограничить пылающий хаос желаний.

— Я куплю небольшую квартиру. Мы будем встречаться там. Предоставь все мне. Так будет легче. А теперь иди — Она улыбалась, когда мы выходили из дверей. — Предоставь все… просто будь.

Я был почти без сил. Взобрался на постель рядом с Ингрид.

— Прости, — прошептал. — Джон Терлер взял меня в плен — никак не мог остановиться, ты сама знаешь, как он болтлив.

Она с сочувствием вздохнула, на секунду приоткрыв глаза. Затем ее дыхание снова вошло в прежний ритм. Я лежал в темноте, удивляясь тому, как могу переносить все это.

26

— Пришло письмо от Мартина с очаровательной благодарностью за трастовые деньги, полученные с моей помощью. Ты понимаешь, что это значит? Не свадебные ли колокола? — Эдвард был на проводе.

— Возможно.

— Какая жалость, что Том умер прежде, чем Мартин стал мужчиной. Он мог бы гордиться им. Ты знаешь, я скучаю без Тома. Чудесный был человек, замечательный характер.

— Да, я знаю. — Слова о моем отце неожиданно вызвали в памяти воспоминания о давно забытых днях. Тех днях, когда я был сыном своего отца, так же как сейчас оказался отцом для моего Мартина.

— Я был очень счастлив, — сказал Эдвард. — Я видел все эти годы, как Ингрид хорошо в браке. Теперь женится Мартин. Не уверен насчет Анны. Но ясно, что Мартин любит ее… значит, и я со временем буду относиться к ней теплее. Салли и Джонатан смотрятся прелестной парой. Скоро ты обнаружишь своих детей семейными — как тебе такая перспектива?

Я старался, чтобы мой голос звучал мягко и расслабленно. Даже сымитировал смешок в стиле Эдварда.

— А как обстоят дела с комитетом, в котором ты заседаешь?

— Нормально.

— Сама осторожность и благоразумие — это ты. Запомни мои слова, ты будешь выдвинут при очередной перетасовке. Все же есть в тебе что-то от темной лошадки, даже для меня! Но это срабатывает. Людям нравится твой скромный имидж, они доверяют тебе. В наши дни доверие — невероятное чудо. Кажется, никто никому больше не верит. Ну ладно, если это закончится помолвкой между Мартином и Анной, я хотел бы устроить свадьбу в Хартли. Что ты об этом думаешь? Я знаю, знаю, обыкновенно справляют в доме невесты. Но ее родители в разводе. Мать живет в Америке. Я все устрою, по-моему, это отличная идея. Скажи что-нибудь.

— Идея милая, Эдвард. Но пока они даже не помолвлены.

— Совершенно верно. Ну так и помолвку устроим здесь, в Хартли. — Он засмеялся. — Я от своего никогда не отказываюсь. Возраст, знаешь ли. Все больше цепляюсь за свою семью. Я не хочу ничего упускать. Мне слишком много лет. Всегда предполагал, что так будет, особенно когда был счастлив. Но не ожидал, что так скоро. Видишь ли… это приходит слишком рано. Приходится уходить. Том и я сделали много хорошего для Мартина и Салли. Ингрид получит Хартли. И еще довольно много всего.

— Эдвард, прошу тебя. Ты был изумительно добр к нам и детям. Полжизни мы держались вместе. И впереди у нас долгие годы.

— Надеюсь, что так. Прости, если кажусь тебе сентиментальным. Все дело в женитьбе Мартина. Мне тяжело говорить, но это воскресило прошлую горечь от потери матери Ингрид. Знаешь, до сих пор ужасно тоскую. Ну, на этом заканчиваю. Береги себя.

— Ты тоже. Пока, Эдвард.

Я положил трубку и с некоторым усилием попытался сосредоточиться на воспоминаниях о моем отце.

«Ты больше никогда не будешь сыном, — казалось, проговорил он, — но мой Бог, ты сам имеешь его.

Подумай, что ты делаешь? Какой же ты отец?

Ты всегда был отчужден с сыном. Всегда чересчур отстранен с матерью и со мной. Вот как холодный сын становится холодным отцом.

Возможно, я и сам не был близок к тебе».

Я почти видел, как его лицо отворачивается от меня. Мне пригрезилось, что мимо меня прошли все его годы, годы неудавшейся любви, раздавившей его.

27

Мы были в спальне. В действительности я никогда не чувствовал ее нашей. Возможно, не думал о ней как о своей. Это была просто комната, где Ингрид и я провели годы нашего брака — некое пространство, способное правдиво рассказать историю мужчины и женщины, заключивших этот странный договор. Но получилась бы всего лишь история о соучастниках, которые в большинстве случаев были вынуждены лгать и себе, и другому. Тайная ложь этой спальни была основательно похоронена наслоениями времени и иллюзий. Дети, работа, званые обеды, болезни, бесчисленные ритуалы и происшествия притупляли боль.

Ингрид сидела за туалетным столиком, накладывая слой крема на лицо и шею. Она старалась не задевать мягких лямок, облегавших ее бледные хрупкие плечи.

«У блондинок сухая кожа» — вот одна из житейских банальностей, застрявших в моей памяти. Хотя Ингрид ни в коем случае нельзя было причислить к фривольным женщинам, обстоятельнейший утренне-вечерний туалет был для нее жизненной необходимостью. Я никогда не видел, чтобы она пропускала этот ритуал. Обыкновенно этот процесс доведения до шаблона сопровождался традиционным повторением этой важнейшей истины: «Я знаю, это скучное занятие. Но у блондинок действительно очень сухая кожа».

— Вильбур звонил, благодарил нас за обед. Он мне показался совершенно очаровательным. А тебе? — спросила Ингрид.

— Он пишет лучше, чем говорит.

— Разве? Я думала, он был весьма интересен тем вечером.

— Не знаю. Я нахожу абсолютно банальными эти восхваления правды и все прочее.

— Ему сильно понравился Мартин. Как ты думаешь, станет Мартин писателем? Невероятно, что он никогда даже не упоминал об этом. Я хочу сказать, мы никогда не возлагали на него тех или иных надежд. В самом деле, я очень довольна.

— Он мог сказать это всего лишь для того, чтобы произвести впечатление на Вилбура.

— О нет. Мартин не заботится о впечатлении, производимом на кого бы то ни было. Может быть, кроме Анны. Вилбур говорил, что ее мать была бы рада услышать, что Анна выглядит такой благополучной и счастливой. Они вовсе не близки, как мы и предполагали. Какие у нас прекрасные дети. Если быть откровенными, наши сомнения насчет Анны — возрастная разница и тому подобное — действительно тривиальны. Так что она просто старше и несколько искушенней. Он мог удариться в любовь с кем-нибудь намного более неподходящим. Что ты об этом думаешь?

— Да. Я думаю, мы могли бы проклинать судьбу.

— Как угодно, я решила положить конец моему беспокойству и постараться узнать ее получше. До сегодняшнего дня я была чересчур холодна, правда?

— Ты всегда была очень мила.

— Да, да, я знаю. Но «очень мила» — не означает «дружелюбна», не так ли? Как ты думаешь, может ли кто-нибудь быть по-настоящему дружен с невесткой?

— Они же не женаты. Даже не помолвлены.

— Конечно. Но ты понимаешь, что я подразумеваю. Это устроено совсем иначе у мужчин. Когда женится сын, у них нет того чувства потери. А может, ты испытываешь долю ревности к другу Салли, Джонатану?

— Я никогда не думал о нем.

— Хм! Это твоя слабая сторона. Иногда создается впечатление, что ты не слишком много думаешь о детях… об их будущем… об их отношениях.

— Не глупи.

— Но это замечание о приятеле Салли совершенно типично. Если бы я не интересовалась Анной, ты, вероятно, не обращал бы и на нее внимания.

Ей была видна только моя спина. Я закрыл глаза. Внезапно меня охватил стыд за подлость и жестокость обмана, за все убожество бесконечных уверток. Я не мог ни пошевельнуться, ни ответить.

— Дорогой! О, мой дорогой, с тобой все в порядке?

Я быстро обернулся и обнаружил, что она видит отражение моей спины в зеркале. Вероятно, какая-то линия плеч выдала меня. Повернувшись к ней, я увидел в зеркале свое лицо, лицо человека в глубоком отчаянии.

В глазах Ингрид была любовь, обращенная ко мне. Ее близость и моя вина возбуждали во мне ярость. Сознание чудовищной опасности вернулось ко мне.

— Что случилось? Что с тобой? — закричала она.

— Ничего. Пустяки. Возраст, наверное. Я внезапно почувствовал себя очень старым.

— Милый мой! Милый, это потому, что дети на грани брака, вот и все. Ты еще достаточно молод. Ты до сих пор наиболее привлекательный из всех мужчин, которых я знаю.

Она была совсем рядом со мной. Ее мягко очерченное тело изогнулось в попытке обнять меня. Я положил руки ей на плечи и, удержав на расстоянии от себя, поцеловал в лоб. Затем двинулся прочь. Мы оба понимали, что это был отказ.

— Существует что-то, о чем ты мне не говорил? — не глядя на меня, она смазывала кремом руки.

— Конечно, нет.

— Тебя что-то беспокоит? Может быть, комитет…

— Нет! Ничего, Ингрид. Я виноват. Я просто впервые почувствовал себя старым и таким уставшим. Теперь все прошло. Я пойду вниз, почитаю немного. Я получил кое-какие бумаги, над которыми придется поработать. Поднимусь наверх позже.

Гневный взгляд сверкнул между нами. Я сделал вид, что не заметил, и покинул комнату.

Внизу налил себе виски. Я должен был найти способ, ведущий нас к браку, который предназначен нам судьбой. Наш брак с Ингрид не был основан на сильном физическом влечении, которое могло бы причинить большое горе или вызвать какие-либо толки. Наши отношения никогда не были страстными. Возможно, впоследствии это должно было привести прямой дорогой к обету безбрачия.

Это, наконец, должно было случиться. Физическая близость с Ингрид становилась невозможной. Щемящая тоска по Анне исказила мою жизнь. Казалось, что Ингрид старалась вторгнуться в тот космос, хозяйкой которого была отсутствующая Анна. Эта предгрозовая атмосфера была невыносимой.

«Ты совершенно себя измучаешь, — предостерег меня внутренний голос. — Ты знаешь это. Разве нет?» — «Да, доктор». Врач, излечи себя сам! Я криво усмехнулся, вспомнив старую поговорку. Может быть, я нуждался в суровом наказании.

Подготовив себя таким образом и дальше жертвовать счастьем Ингрид, я пошел работать над своими бумагами.

Завтрак на следующее утро был односложным и весьма прохладным. К моему стыду, постоянное беспокойство Ингрид обо мне торжествовало над желанием платить мне той же монетой.

Но я оставался холоден. Я страстно желал сохранять между нами дистанцию, которая могла бы выработать новую модель поведения. Если рассудить, это было последовательное разрушение самих основ брака.

— Я хочу двадцатого организовать отцу день рождения. Думаю, ему было бы очень приятно, если бы мы все смогли приехать к обеду и остаться на воскресный ленч. Я поговорю с Сеси. Договорюсь о меню сейчас. Салли и я поможем Сеси приготовить все. Ну и, конечно, Анна. Она тоже сможет помочь.

Это стремление привязать Анну к семейной жизни показалось мне частью плана моей жены. Но как она не видит всей неуместности появления Анны на кухне? Я представил себе четырех женщин вместе. Сеси, Ингрид, Салли, хлопотливые и умелые, на собственной домашней территории, и Анна, вплетающая свою тайную силу в мистерию приготовления пищи. Анна, насыщающая все вокруг своей женской сущностью, бесконечно более притягательной, чем обычный шарм благоразумного обаяния. Остальные женщины казались рядом с ней вырезанными из картона фигурками, одна Анна была реальна, великолепна и вызывающе опасна.

— Я спущусь вниз позже. Счет я оплачу, воскресный ленч должен удастся на славу.

— Хорошо. Я уверена, что отец будет очень взволнован. Присутствующих можно обсудить позже.

Она взглянула на часы. В голосе Ингрид звучали командные интонации. Это был реванш за прошлую ночь.

— Я тоже должна буду уйти, — сказала она. Я наклонился, чтобы привычно поцеловать ее в щеку. Но она, сжав губы, улыбнулась, отклонила голову, и мои губы уткнулись в волосы. Возможно, это и было легкое изменение ритуала, движение от кожи к волосам, наше постепенное отдаление друг от друга.

В машине я вспомнил, что именно в Хартли я просил у Эдварда позволения жениться на Ингрид. Так давно это было. Роковое «да», которое привело к появлению на свет Мартина и Салли, долгим годам мира и согласия, доброго счастья и благоденствия.

Хартли тоже падет перед Анной. С ее появлением там навсегда изменится мое восприятие этого места. Самое любимое владение Ингрид, его стены и сад, до сих пор чистые и невинные, должны будут капитулировать перед ней.

Я позвонил Анне. Было рано, она еще не ушла.

— Хартли!

— Да, я знаю. Отказаться невозможно. — Анна сделала паузу. — Я не думала упоминать об этом, но я собираюсь уехать на следующей неделе, до вечера вторника.

Я промолчал. Не спросил куда. «Не дави на нее», — предостерег я себя.

Она рассмеялась, словно прочитала мои мысли, и сказала:

— Я должна поехать в Эдинбург за материалом для статьи, которую я пишу, и это все.

— Прекрасно. Мой комитет находится в стадии планирования. Окончательные документы нуждаются в подготовке.

— Жизнь, кажется, продолжается.

— Я согласен, внешнее тоже отнимает время.

— Да, шаткое равновесие нашего с тобой мира потребует многих усилий. Только тогда наша тайная настоящая жизнь сможет продолжаться.

— Мы прекрасно понимаем друг друга.

— Это действительно так.

— Пока. До встречи в Хартли.

— До встречи, пока.

28

Я никогда не был рабом Хартли. Это был дом Эдварда. Место, где родилась Ингрид и где прошло ее детство. Место, где она каталась верхом и удила рыбу с Эдвардом во время школьных каникул.

— Взгляни, вот здесь я свалилась с лошади. Отец думал, что я разбилась. Но это был только сильный ушиб. А тут я любила сидеть и мечтать. А там, за этим розовым кустом, меня поцеловал мой первый мальчик! — Я слушал грезы ее памяти с вежливостью, обеспокоившей меня. Влюбленный мужчина не выслушивает рассказы о детстве своей возлюбленной с таким отчуждением. Не смотрит на дом, служивший ей прибежищем, с таким равнодушием в глазах.

Приехав воскресным вечером в Хартли, я рассматривал все вокруг так, как могла бы Анна, увидевшая его в первый раз.

Сквозь железные ворота длинная прямая дорожка вела к серым камням готического фасада. Массивная дубовая дверь, которую Эдвард увил плющом, была убедительно несокрушима. Внутри, при закрытой двери, панельные стены и высокие решетчатые окна производили сильное впечатление своим собственным спокойным ритмом. Огромная, покрытая парчой дубовая лестница, казалось, способна отделить ночь ото дня так, что каждое время суток наиболее полно радовало нас своей прелестью.

Гостиная для приемов окнами выходила на аккуратный газон. Владение Эдварда, весьма протяженное, служило ему прибежищем и утешением, радовало глаз мастерством отделки и гармонией.

Столовая, с ее буфетом красного дерева, тяжело нагруженным серебром, словно проговаривала глубоко английское утверждение: «Еда может быть делом серьезным — но никогда слишком важным». Несмотря на доброкачественность и приятный вкус, пища не была коньком выходных в Хартли. Громоздкая, неприветливая столовая сокрушила бы любые кулинарные амбиции.

Здешняя библиотека своим весьма своеобразным подбором книг могла привести в полное замешательство образованного европейца. Книги об охоте, путешествиях, тут же путеводители, избранные биографии героических военачальников, немного истории. Ни классики, ни поэзии, ни беллетристики. Легкие кресла уютно расположились вокруг столиков, нагруженных кипами провинциальных журналов — основного чтения этого дома.

Единственной комнатой внизу, в которой я мог расслабиться, была гостиная. Кухню я фактически никогда не посещал. Сеси, повариха, единолично правила своим царством.

Лестница вела к большой площадке с двумя коридорами. Один, миновав четыре комнаты с гардеробными, упирался в большую дверь спальни Эдварда.

Более короткий, отделанный деревянными панелями, вел мимо двух других спален к комнате с тяжелой дубовой дверью, принадлежавший все годы нашего брака Ингрид и мне.

Целиком обшитые деревом спальни, с двумя-тремя небольшими ступеньками у входа, были по-настоящему прелестны. В каждой имелись разнообразные стеганые одеяла из гагачьего пуха и уютные диванные подушки в цветочном стиле. Давным-давно их расшила искусственным янтарем мать Ингрид.

Со временем комнаты получили имена цветов или растений, вышитых на стеганых одеялах — роз, ирисов, бледно-желтых нарциссов.

Я хорошо знал этот дом со всеми его комнатами и садами, но до сих пор Хартли не оставил следа в моей душе. Я лишь посещал это место и все тридцать лет оставался гостем. Будет ли Анна столь же невосприимчивой к его очарованию?

Я остановил машину. Мои грезы оборвались. Ингрид, Салли и Джонатан вышли на дорогу встретить меня.

— Эдвард разговаривает по телефону в своей комнате. Как доехал?

— М-м… очень быстро.

— Мартин с Анной будут здесь позже. Анна должна закончить какую-то работу. Я попросила Сеси задержать обед до девяти пятидесяти. Надеюсь, к этому часу они приедут.

— Здравствуйте, сэр.

Я кивнул головой молодому человеку и некоторое время вспоминал его имя.

Ингрид переплела свою руку с моей, пока мы следовали за Салли и Джонатаном по вестибюлю.

— Эдвард отвел всем молодым комнаты в своем коридоре подальше от родителей. Нас будут отделять несколько пустых комнат. Очень умно, не правда ли?

— Весьма.

— Вмешайся и измени эту ситуацию.

Наша комната называлась «розовой». Стеганые одеяла с красными, белыми и розовыми узорами служили напоминанием о прошедших днях и казались обличительно невинными, когда я вошел внутрь.

Через какое-то время спустился вниз и застал Эдварда в гостиной для приемов.

— Как это мило с вашей стороны, — сказал он. — Не могу вам передать, как я ценю это. День рождения не слишком много значит в моем возрасте. Хотя семьдесят четыре не так уж много.

— В самом деле, вы правы. — Он выглядел молодцом. На его щеках всегда был свежий розовый румянец. Стариком его назвать было нельзя.

— Выпьешь?

— Спасибо, немного виски.

— Ингрид сказала мне, что Анна и Мартин будут позже.

— Да.

— Как любезно с ее стороны приехать к нам. Вероятно, ей будет скучновато. И этот парень Салли, даю голову на отсечение, они договорятся.

— Это невероятно, Эдвард, но для своих лет ты просто великолепен.

— Ты думаешь? Наверно, потому, что я всегда старался держаться среди молодежи. Один из способов постоянно ощущать непрерывность времени. Было бы замечательно иметь правнуков. Как ты считаешь, у меня есть шанс, прежде чем я умру?

— Эдвард, я желаю тебе праправнуков.

— Ах да, — ты всегда был дипломатом.

Ингрид пошла к двери.

— Они уже здесь. Я скажу Сеси. Они могут быстро принять душ, переодеться и сразу обедать. Как раз вовремя.

Анна в этот раз была в брюках. Серых и выдержанных в мужском стиле. Этот свободный загородный вид как-то сильно изменил ее внешность.

Поздоровавшись, она прошла наверх. Спустя некоторое время вернулась в темно-голубом платье, раньше я его не видел. Она все еще поражала меня своей изменчивостью. Я заметил, что она несколько нездорова, возбуждена. Никогда прежде не видел Анну в таком состоянии.

Обед был довольно тихим. Все устали после поездки. За столом предавались воспоминаниям.

— Анна, что ты помнишь о доме?

— Очень немногое. Мы много путешествовали.

— А я не могу думать о своей жизни, не вспоминая Хартли, — мечтательно произнесла Ингрид.

— У Анны сохранились свои воспоминания, — быстро произнес Мартин. — Но они всегда импрессионистически изменчивы. Мои и Салли связаны с Хартли и с Хэмпстедом.

— Вам было тяжело в юности? Всегда находиться в движении… — спросила Салли.

— Все быстро менялось, как верно заметил Мартин. Мое детство на самом деле лишь цепочка впечатлений — от стран, городов, школ.

— И от собраний и вечеров. — Мартин коротко послал Анне улыбку симпатии, означавшую: «Ты не в одиночестве больше».

Я пристально разглядывал серебро в буфете и страстно желал окончания обеда. Я думал, что мог бы избежать этого мучения. Мог бы принести извинения, на что-нибудь сослаться. Но я хотел быть здесь. Должен был находиться здесь.

— Мартин и я были так счастливы, — воскликнула Салли. — Спокойная жизнь в Лондоне. Большая часть каникул в Хартли.

— И такая же маленькая деревенька в Италии каждым летом, — поддержал сестру Мартин. — Репетиции ритуалов могут в дальнейшем служить утешением для души. Я согласен с Салли. У нас было приличное детство… в большинстве случаев.

— Разве не в каждом? — Ингрид засмеялась.

— О, все неблагодарные дети могут вспомнить хотя бы несколько случаев, когда родители терпели с ними неудачу. У меня, к счастью, их было мало.

— Ну, скажи-ка нам, — попросил Эдвард, — вы нас всех совершенно заинтриговали. Что там в списке? Может, они, по секрету, били вас? — Эдвард весело потер руки.

— Все было так размеренно и упорядоченно. Совершенно отсутствовали хаос и страсть. — Лицо Мартина стало неподвижным, он словно цедил слова. Голос был абсолютно ровным и плоским. Так бывает, когда мы испытываем внутреннюю боль. Усилие скрыть это лишает наши слова цвета и выражения.

Мы глядели друг на друга через стол. Отец, который перестал понимать собственного сына. И сын, полагавший, что знает своего отца.

— Ну, хорошо, — прервал молчание Джонатан, — если вы хотите хаоса и страсти, стоит пожить в нашем доме. Мой отец законченный джентльмен. Но ни для кого не секрет, что он всегда был отчаянным женолюбом. Они с моей матерью ужасно ссорились. Но она тем не менее осталась с ним. Ради меня и моей сестры, должно быть. Сейчас они совершенно счастливы.

Некоторое время назад он заболел. То, что я сейчас скажу, звучит несколько жестоко, но она радовалась его слабости. Он оказался в абсолютной зависимости от нее, как послушный ребенок со своей доброй нянькой.

— Как само время работает на молодых. На вас, безрассудных молодых людей, — заметил Эдвард.

— Что бы я мог вам порассказать!

— До тебя, Анна, Мартин был совершенно инфантильным светским молодым человеком, — вступила в разговор Салли.

Анна улыбнулась:

— Это я уже слышала.

— Да?! От кого?

— От самого Мартина.

— А между вами полное согласие, да, Мартин?

— Не совсем, — протянула Анна — Я не была этим удивлена. Мартин так привлекателен.

— Он необычайно хорош собой, — произнесла Ингрид. — И это говорит гордая мать. А теперь давайте разойдемся пораньше спать. У кого-то завтра день рождения. — Ингрид поцеловала Эдварда.

На лестничной площадке обменялись пожеланиями спокойной ночи и приятных снов. Но для молодых это было лишь пустяковым препятствием. Анну поместили в «гиацинтовой» спальне, рядом с Эдвардом. Рядом с ней расположился Мартин в комнате «цветущего плюща».

— На мой вкус, все это убранство чересчур галантерейно и женственно. Но Эдвард рассказывал, с какой тщательностью и заботой подбирались расшитые постельные покрывала и шторы. Теперь я думаю, что это как бы дань любви нашей бабушке.

Ингрид погладила его щеку.

— Как ты добр, Мартин. Все правильно, ну а теперь разойдемся. Мы будем здесь, в конце коридора. — Она улыбнулась. Это вышло как-то конспиративно: «Это специально для вас, но абсолютно не должно вас стеснять».

Мы отправились в наши спальни. Я чувствовал унижение, не испытанное мною прежде. Тело казалось отяжелевшим и неуклюжим. Я прислонился к двери, закрывшейся за нами.

— Это было не слишком скромно, — сказал я колюче Ингрид.

— Скромно! Скромно — какое страшное слово. Мы другое поколение. Это совершенно естественно, им нужна уверенность, что мы находимся не слишком близко от них. С другой стороны, мне не хотелось бы смущать Эдварда, поэтому мы разместили всех отдельно. Я, конечно, не знаю, как далеко зашли отношения Джонатана и Салли. Эта пара действительно напрягает всех. Анна и Мартин — совсем другое дело.

— Кажется, Анна уже взяла тебя в плен своим блеском.

— Это непреодолимая стихийная сила, форс-мажор, мой дорогой. — Ингрид начала раздеваться. Во время обычного ритуала с кремами за туалетным столиком она неожиданно приостановилась и сказала: — Иногда что-то происходит между нами. Я не понимаю этого. Но не думай, пожалуйста, что я ничего не сознаю. Я точно знаю, что ты мне верен и предан, знаю, что у тебя сейчас нет твоего дела. Мы никогда не были людьми, привыкшими к откровенным разговорам, но как раз этого я и ждала. Это звучит самонадеянно? Я имею в виду твои дела. Это не значит, что ты обязан во всем быть со мной открытым. Я не Джейн Робинсон. То, что Мартин сказал об отсутствии хаоса и страсти… именно это я находила всегда привлекательным в тебе. И до сих пор нахожу. Для нас это правильный путь, наиболее правильный. Разве я не права?

— О, Ингрид. Моя милая, я виноват перед тобой. Я понимаю, это ужасная банальность, но у меня действительно возникла проблема, и я должен решить ее сам. Ты так мудра, позволяя мне разобраться во всем одному.

Мы пристально посмотрели в глаза друг другу, к счастью, успели вовремя отвести взгляд, до того как правда могла выйти на поверхность. Замкнутая в себе самой интимная связь — вот что такое брачные узы, особенно если спутники во многом совпали.

Обеты и клятвы звучат за закрытыми дверями спален, где пойманные в капкан смертельной страсти люди удовлетворяют свои желания, пытаясь назвать то, чему нет имени. Они заключают договор, что не будет мошенничества в этой рулетке, игре, называемой бесстрастной страстью! И это передается в наследство от поколения к поколению. Добрые старые семейные узы.

Я лежал около Ингрид, дожидаясь, пока она заснет. Гнев и ярость разрывали меня, подобно акулам. Их языки свистели: пойди и возьми ее. Иди и возьми. Просто уведи ее. Сделай так, чтобы она пошла с тобой. Заставь покинуть Мартина. Сегодня же вечером. Откажись от всего. Теперь.

Я старался выкрутиться, увернуться, боролся из последних сил с их непристойной бранью. Но мое тело лежало тихо рядом с красивой женой.

В два часа ночи я не выдержал. Поднялся. Открыв дверь, увидел Анну, стоящую рядом с одной из пустых комнат нашего коридора. Это была «оливковая». Она манила меня и чуть улыбалась. Когда мы вошли, она сказала:

— Я выбрала комнату ради покоя и тишины. Я не удивилась, что ты пришел. Мне было тяжело видеть твое страдание.

Я двинулся к ней, отчаявшийся и безнадежный. Держа руки на животе, она сказала:

— Нет. Я не могу — кровь. — Затем она упала передо мной на колени, рот был приоткрыт, в ожидании набухли губы. Я наклонился над ней. Ее голова откинулась назад, глаза были закрыты, словно в каком-то ритуальном коленопреклонении.

Я включился в это действо. Брачный ритуал завершился. Наслаждение было другим. Открыв глаза, я вгляделся в ее изменчивые тонкие черты, искаженные насилием. Истекая, я подумал о безнадежности удовольствия. Я все еще находился в ловушке моего собственного тела.

Комната пылала лунным светом. Уходя, она произнесла:

— Я ответила «да» сегодня Мартину. Он собирается объявить это завтра за ленчем. Он хочет сделать это на семейном празднике. Тебе будет трудно выдержать. Но прошу тебя, помни, я остаюсь для тебя всем, в чем ты нуждаешься. Ты живешь во мне — Она провела ладонью по губам и сказала: — Помни — все, всегда — И проскользнула в дверь.

Я склонил голову и сидел один в быстро темнеющей комнате. Почувствовал, как тяжкое бремя согнуло мои плечи. Во мраке множились листья олив, и диванные подушки мелькали перед глазами. Смутно осознавая их уют и красоту, я лег на них. Они казались зеленой рощей в свете уходящей луны. Гнев и ненависть оставили меня. Я снова мог нести свою ношу. Я мог держать в руках «все, всегда».

Не знаю, сколько прошло времени, когда я тихо лег в постель рядом с Ингрид и глубоко заснул. Утром я твердо знал, что не хочу видеть Анну и Мартина, когда они станут официальной четой. Мне предстояло научиться выдерживать всю тяжесть этой реальности.

Ломота между плечами тупой болью напомнила мне о том, какое бремя я решил нести. Другие прятали боль в потоке крови, в кишках, у иных страдание достигало поверхности кожи ежедневными стигматами. Детский образ одной святой картинки моей католической нянюшки «Крестный путь на Голгофу» стал на все последующие годы внутренним образом моих душевных мук.

— Я пойду быстро выпью чаю с тостами на кухне, потом немного погуляю. Вернусь к ленчу. Как ты думаешь?

— Конечно, все поймут, — сказала Ингрид.

— В Хартли всегда было так. Завтрак здесь может продолжаться до самого ленча.

Сеси была на кухне. Она неодобрительно наблюдала за тем, как я поглощаю тосты, стоя около стола. Потом, услышав смех Салли, доносившийся из столовой, я открыл дверь и исчез.

Я прошел через обнесенный стеной огород. Его идеальный порядок напомнил мне о том, что дикая природа способна быть покорной и приносить нам пользу. Я вышел на луговину, где в другие дни пони, принадлежавшие Ингрид, а потом и нашим собственным детям, щипали траву. Все, что я видел: сад, луга, почти сухие русла ручьев — говорило о жизни, от которой я был навсегда отчужден.

Кто этот молодой человек, прогуливавшийся по этому лугу, когда он только ухаживал за Ингрид? Где отец, который фотографировал Салли и Мартина, с неуклюжим самодовольством идущих рысью на своих пони?

Я сумел возвратиться в свою комнату, ни разу ни с кем не столкнувшись. Принялся за работу над моими бумагами и старался собраться и взять себя в руки до ленча.

— За Эдварда. — Тост был моим. — Счастливого дня рождения и многих лет жизни всем нам.

— За Эдварда. — Мы подняли бокалы. Анна нервно взглянула на Мартина. Он поднялся и заговорил:

— Дед… и все… Я хочу вам всем нечто сообщить. Мы с Анной подумали, что будет уместно, в честь твоего дня рождения, огласить нашу помолвку! Мама… Дед… — Он смотрел на нас, полный страстного желания, умоляющий, статный и красивый. Легкий оттенок триумфа был в его глазах.

— Вот и прекрасно. Очень хорошо, — сказала Ингрид, — изумительно. Поздравляю, Мартин. Анна, я так счастлива за вас обоих.

— Мартин, я не могу выразить словами, что это значит для меня, — растроганно проговорил Эдвард… — В мой день рождения… Так трогательно, мой мальчик, так трогательно. — Он посмотрел на Ингрид. — У Мартина всегда была нежная душа. Ты сделала хорошо, моя дорогая, — обратился он к Анне. — Ты не возражаешь, что я называю тебя так? Мой внук очень специфичен. Помни, он тоже счастлив, очень счастлив. Милая девочка, прелесть… я думал так с первой секунды нашей встречи.

Салли вскочила и заключила брата в объятия.

— Поздравления вам двоим. Это потрясающая новость.

Вмешался Джонатан со словами:

— Отлично сработано, Мартин! Помни, я видел, что дело к тому идет. Разве не так, Салли? Я всегда говорил, что Анна и Мартин созданы друг для друга. Заметно с самого начала. Этот ваш суперхолодный имидж ни на минуту меня не одурачил. Головы полетели с плеч от любви. В этом нет никаких сомнений.

— Скажи что-нибудь. Ты единственный ничего еще не произнес. Ну, скажи же сейчас. Это необходимо.

— Мартин.

— Па.

— Что может сказать отец в такой ситуации? Это странный и удивительный день. Мои наилучшие пожелания вам обоим.

Должно быть, это хорошо прозвучало, потому что в ответной улыбке было:

— Спасибо, па.

— Вы собираетесь отмечать свадьбу в Хартли? Вы должны…

— Отец! Они всего лишь объявили о помолвке. У родителей Анны могут быть на этот счет свои идеи. Родители невесты…

— О да, я знаю все это. Но с матерью Анны, живущей в Америке, я все же, думаю…

— У нас еще есть время обдумать все это, — примирительно сказала Ингрид. — А действительно, когда вы думаете устроить свадьбу? Наметили какую-нибудь дату?

— На самом деле еще нет, — ответила Анна.

— Так скоро, как только возможно, — почти перебил ее Мартин. — Мы предполагаем через три месяца, считая с сегодняшнего дня, если, конечно, все будет в порядке.

— Три месяца! Это не слишком долгий срок! — Ингрид уже планировала свадьбу.

— Но может быть, мы все-таки отпразднуем это событие тихо и скромно. Анна ненавидит большие свадьбы.

— В самом деле? — сказала Ингрид, пытаясь скрыть разочарование и досаду.

— Мы предпочитаем тихий семейный праздник…

— Семейный! Отец Небесный. Ты должна известить своих родителей, — продолжала Ингрид. — И хорошо бы нам встретиться с ними поскорей.

— Я позвоню им, как только смогу. — Анна взглянула на Эдварда.

— Конечно, конечно.

— Я собираюсь сделать традиционную вещь. Ну, ты знаешь, просить позволения и все прочее. Но Анна чувствует, что необходимости в этом не возникнет. Да, дед, но мы прервали твои именины.

— В самом деле, — грозно-шутливо произнес Эдвард. — И я еще не открывал своих подарков. Давайте прикончим пудинг и выпьем шампанского, а подарки ждут в гостиной. После этого счастливая пара сможет использовать мой кабинет для телефонных звонков.

Когда Анна проходила мимо меня, ее глаза поймали мой взгляд. Я с удовлетворением заметил, что она выглядела несколько печальной.

Я выпил мое виски и отметил, что шампанское добавило веселья в продолжавшуюся вечеринку. Виски довольно сильное зелье. Никто из мужчин обычно не мешает его с шампанским. После такого поражения для тебя нет выхода, сказал я себе. Нет ни гнева, ни ненависти. Только приятие и несущественная боль. Я доверился Анне. Она поверила мне. Если мы хотели «всего, всегда», это был наилучший путь. Ее путь.

Наблюдая радость других, я понимал, что никто не видит чужой боли, нет свидетелей тому, кто потерял рассудок или застигнут врасплох. Вокруг лишь обыкновенные люди. Все годы моего спокойного изгойства не подготовили меня к этому свирепому одиночеству, которое я испытал в тот день. Храня надежду, данную мне Анной, я безропотно наблюдал, как она отдаляется от меня. Невозможно позвать во всеуслышанье: «Помоги мне, помоги, я не могу так больше». — И я старался казаться общительным и веселым. Принимал благодарность Эдварда за наш подарок — Ингрид устроила фотосъемки на воздухе — и слушал, как подкатывает к горлу и падает сердце от вопросов и ответов о будущей свадьбе моего сына. Попавшись в капкан, я знал, что не должен обнаружить страх. Если бы у меня не хватило сил, пришлось бы смириться с чудовищной вещью, так пугавшей меня — абсолютной потерей Анны. Боль между лопатками скручивала меня все сильней. Виски, казалось, предельно обострило все мои чувства, все ощущения от того, что я видел. И я стремился окончательно затуманить мозг.

Мартин с Анной скрылись в кабинете Эдварда. Через несколько минут Мартин вернулся.

— Мама, я подумал, как было бы здорово, если бы ты поговорила с матерью Анны. Тебе так удаются подобные вещи. Вилбур расспрашивал, говорил, что помнит о тебе, па. Как ты думаешь, мы получим разрешение?

— Мм… Да-да, конечно.

Я едва осознавал себя, когда мы с моим сыном шли через огород к лугу.

— Так странно вспоминать все эти годы в Хартли. Вообще все до Анны, — сказал он — Мне трудно думать о своей жизни до нее. А она со мной все еще такое короткое время. Наверное, это испытывает каждый, когда любит?

— Я полагаю, да.

— Па, я знаю, что у вас с мамой были свои сомнения по этому поводу. Особенно у мамы. О, она никогда мне ничего не говорила, но я чувствовал это. Понимал скорее.

— Ты понимал?

— Да. Анна несколько старше. И совсем не того сорта девушка, каких я приводил домой раньше. — Он засмеялся.

— В самом деле ты действительно приводил их, как ты сам говорил об этом, в большом количестве.

— Это шокировало тебя?

— Нет. Совсем нет.

— Ты был всегда таким правильным. О, не ханжой, разумеется (добавление было поспешным). Но ты понимаешь, они все были… несколько нереальны.

— Они все были очень привлекательны. Как одна — блондинки, это отмечала твоя мать.

— Да. Я довольно долго предпочитал белокурых девушек. Это был бы лишний разговор с каким-нибудь другим отцом, но сегодня я чувствую тебя гораздо более близким, чем когда-либо раньше. В течение многих лет я казался себе кем-то вроде принца. Это вовсе не являлось неразборчивостью. А было скорее похоже на сумасшедшее бешенство.

— Которое остановила Анна.

— Да, Анна. Она вошла в мою жизнь, па. Думаю, я оказался у нее в рабстве. Это необычайно сильное чувство. Мне было так трудно сохранять осторожность. Верно играть, чтобы только не потерять ее. Она так усложняла все, конечно, заранее она не могла предполагать, что мне удастся с самого начала взять наши отношения в свои руки. Теперь она уверена во мне.

— А из-за чего возникали сложности?

— У нее была очень тяжелая дружба с братом. Он умер. Потом развод родителей. После длительная связь с парнем, который не имел никакой работы.

— Что случилось с ее братом? — Вопрос был задан дурным отцом. Но добрый сын ответил: — Какая-то ужасная трагедия. Она мало говорила об этом.

— А кто тот малый, с которым она была близка?

— Его звали Питером. Они почти подошли к браку, как мне кажется. Еще у нее было несколько других коротких историй… ну, ты понимаешь.

— Все в порядке, я предполагал что-то подобное. Ведь ей тридцать два — тридцать три, не так ли?

— М-м. Она очень чувствительна. Ненавидит быть связанной. Я вынужден быть предельно осторожным. Я должен предоставлять ей максимум свободы, чтобы удержать ее — Он, задумавшись, помолчал — Мы никогда прежде не разговаривали так, да, отец?

— Нет.

— Мне кажется, что помолвка, особенно с таким человеком, как Анна, сделает меня… более зрелым. В этом утверждении не слишком много пафоса? — Он улыбнулся мне. Его красота, статность и счастье в глазах, соединившись, сделали его подобным юному Богу, шагающему к своему золотому будущему. Я же почувствовал себя тяжелым, изнуренным спутником, обреченным лишь наблюдать сияние солнечного света, щедро исходившее от этого замкнутого ребенка.

Мартин тронул меня за плечо.

— Я хотел сказать, что сожалею о словах, сказанных прошлой ночью, насчет хаоса и страсти. Это, конечно, нонсенс. Ты был чудесным отцом. Между нами была некоторая дистанция, но это из-за твоей работы и различных обязательств. Все-таки ты никогда меня не подавлял. И если бы мы были очень близки, ты оказался бы чересчур втянутым в мою жизнь, возможно, я возненавидел бы это вмешательство. Еще хотелось бы поблагодарить тебя за доверие. Я уверен, что это ты советовал дедушке, когда решались мои материальные проблемы. Это огромная помощь. Мы с Анной собираемся начать поиски дома на следующей неделе. У Анны есть деньги, ты знаешь. Но я сам хочу обеспечивать нас. Иначе я не могу. Она хочет продать свой маленький домик, а я — свою квартиру. Надеюсь, этих денег хватит, чтобы купить соответствующий дом с помощью агентства в Челси. Боже, я действительно счастлив. Я совсем не был уверен, что она скажет «да». Ну разве жизнь не замечательная штука?

— Да, это так.

— Скажи, ты чувствовал что-нибудь подобное, когда вы с мамой обручились?

— Да, что-то вроде того. Я понял, что стал взрослым. — Мне необходимо было переменить предмет разговора. — Что ты думаешь о Салли и Джонатане?

— Эта пара очень серьезна. Я встретил одного человека из компании, где работает Салли. Он говорил, что она сделала отличный выбор. Я полагаю, что всегда недооценивал ее.

— Это часто происходит с братом и сестрой.

— Да-да.

Он совершенно ошалел от счастья. Салли, Джонатан, Ингрид и я преобразились его радостью в какие-то прекрасные фигуры, какими никогда не были прежде.

— Мама такая хорошая. У нее со мной так много беспокойства. Я думал, что она никогда не потеплеет к Анне. Но мама мудра и добра, и однажды она поняла неизбежность происходящего, как ты думаешь?

— Похоже, что так.

Он взглянул на часы:

— Лучше пойдем обратно. Папа, спасибо за все. Идем, будущее ждет.

29

— Ну вот, она окрутила его. Я знала, что так будет.

— Ингрид! Мартин совсем потерял голову.

— Вот именно. Я говорила тебе об этом давно. Но она хочет его. Хочет. И он ее устраивает.

— Значит, ты должна быть счастлива.

— Не совсем так. Но я склоняюсь перед неизбежным. — Она многозначительно заметила: — Я полагаю, все матери испытывают некоторую ревность, когда их единственный сын решает жениться. К сожалению, тут я не приобретаю дочь. Впрочем, как и ты.

— Что ты имеешь в виду?

— О, ты знаешь… потерять сына, приобрести дочь. У Анны нет никакого желания сблизиться со мной или с тобой в крайнем случае. Но если дружба Салли завершится так, как я думаю, у нас будет еще один сын, Джонатан.

— М-м, вероятно.

— Отец Анны показался мне весьма приятным. Мать, правда, была несколько холодна. Невероятно, что Мартин до сих пор не встречался с ними. Хотя все это произошло так быстро…

— Мы познакомились с Вилбуром.

— Верно. Свадьба предполагается в июне, значит, пройдет всего три месяца. Отец Анны приедет в Лондон и посетит нас за ленчем на следующей неделе. Я надеюсь, мы встретимся с ее матерью перед свадьбой. Должна сказать, будет очаровательно видеть, как они нарядятся, чтобы понравиться. Как ты считаешь?

— Да.

Все разваливалось. Я думал о поездке в Лондон. Но склонив смиренно голову и взявши на себя роль жертвы, я мог только наблюдать и терпеть, любить и терпеливо ждать, когда наступит мое время. «После всего, что было, — с тоской думал я, — это дальше от жизни, чем когда-либо прежде».

30

Отец Анны был англичанином того сорта, который на всех, видевших его, производил впечатление джентльмена. У итальянцев, французов, немцев есть своя аристократия, но только настоящий английский джентльмен отличается весьма строгими нравственными принципами, прикрывая их щитом совершенных манер. Именно таким был Чарлз Энтони Бартон. Приветствуя нас, он поклонился, и мы отправились на ленч в «Клэридж».

— Я сожалею, что моя жена не может встретиться с вами. Дочери слегка нездоровится. — Я вспомнил, что у него есть дочь от второго брака. Мы, в свою очередь, оправдали отсутствие Салли. Ее новая служба требовала присутствия на официальных ленчах.

— Давайте присядем. Ингрид, какой напиток вы предпочитаете? Могу я называть вас Ингрид? Может быть, шампанское?

— Это было бы приятно, — согласилась Ингрид.

— Мне виски, пожалуйста.

Наконец подъехали Мартин с Анной. Она лишь слегка задела губами щеку отца.

— Познакомься. Это Мартин.

Чарлз Бартон повернулся приветствовать моего сына. Его голова слегка дернулась, словно от удара. В следующую секунду он взял себя в руки.

— Мне чрезвычайно приятно встретиться с вами, Мартин — Он глядел на Анну: — Ты держала этого молодого человека в большом секрете. Я рад за вас обоих.

Мы медленно расселись.

— Сэр. Я осознаю свою вину. Я был обязан мчаться сквозь ночь, чтобы умолять позволить мне жениться на Анне. Но если говорить откровенно, было так трудно добиться ее согласия, что все остальное улетучилось из моей головы. Прошу вас, простите меня.

— Что за изящный спич! Ну, разумеется, я прощаю вас. Я ничего подобного и не предполагал — К нему вернулось равновесие, и он принялся осторожно изучать Мартина. — Анна, насколько я могу судить, ты очень счастлива, девочка!

— А теперь, отец, расскажи Мартину, как счастлив он.

— Совершенно очевидно, что Мартину это уже ясно.

Официант неслышно парил. Мы сделали заказ. Шутки, единственные в своем роде для каждого такого семейного собрания и вполне заурядные для других, порхали вокруг стола. Пока еда медленно тянулась, я отметил, как сильно любит свою дочь отец Анны.

Когда они после ленча поцеловались на прощанье, он придержал ее локоть и прошептал что-то:

— Я не согласна. Не то чтобы сильное… — Она поймала мой взгляд и, повернувшись к Ингрид, сказала: — Мой отец думает, что Мартин похож на моего брата Астона.

— Анна! — Шокированный, ее отец отшатнулся от нее и столкнулся с Мартином, едва удержавшим его.

Они смотрели друг на друга. Мартин заговорил первым:

— Это, должно быть, чудовищный удар для вас… Такое сходство… Если оно действительно существует… — Он остановился в замешательстве.

— У вас добрый сын. — Чарлз Бартон повернулся к Ингрид — Простите мне эту ноту печали при таких счастливых обстоятельствах. Всего лишь поверхностное сходство. Анна может подтвердить это. Я должен был держать свое мнение при себе. Мы скоро встретимся снова. До свидания, Мартин. Я рад, в самом деле рад, думая о вас как о своем зяте. До свидания, Анна. Будь счастлива, моя дорогая. — Он пожал всем руки. Казалось, эти несколько часов состарили его на целые годы. Больной и постаревший, он покинул нас.

— Анна, Мартин говорил мне, что Астон умер в ранней юности. — Ингрид произнесла это очень мягко. — Если есть сходство, какой это чудовищный шок для твоего отца. Они сильно похожи?

— Нет, не слишком. Вероятно… в первую минуту… это было легкое подобие. Внешность Мартина обладает весьма необычным колоритом. Так же, как и Астона.

— И как твоя, — сказала Ингрид.

— Да. Но среди женщин это не такая уж редкость.

— Я бы посмела сказать, что она достаточно поражает воображение, мой дорогой.

Я видел, что Ингрид была расстроена.

Мартин опять выступил в роли посредника.

— Ма, мы отправимся сейчас на поиски дома. Все хорошо. Давайте не забывать об этом. Мама блондинка и белокожая. Отец смуглый и темноволосый. Вот и все.

— Спасибо.

— Мне досталась от мамы бледная кожа, а от тебя темные волосы. Разве это не заурядно?

— Конечно, нет. Но отец Анны был совсем убит воспоминаниями.

— Бедная Анна, пойдем на охоту. За нашим маленьким сладким домом, где мы будем всегда счастливы.

Ингрид и я остались одни. Мы заказали еще кофе.

— Всякий раз, как мне начинает казаться, что все будет хорошо, эта девочка совершает что-нибудь, лишающее меня присутствия духа, что-нибудь страшное, от чего холодеет мое сердце. На этом свете существуют люди, одинокие странники, они разрушают все на своем пути. Анна одна из них. Она причинит зло Мартину, я уверена в этом. Моя первая реакция всегда бывает верной. Всегда. О, почему я не вмешалась раньше?

— В самом деле, дорогая, чем ты так расстроена? Ее отец заметил какое-то сходство с братом — не так это ужасно, или я не прав?

Спокойствие и трезвость окружающих всегда являются лучшим противоядием от паники и страха.

— Что случилось с этим мальчиком? Я уверена, ты знаешь эту историю целиком, Мартин все рассказал тебе. Да?

— Нет.

— Несомненно, это была трагедия. И Анна каким-то образом связана с этим.

— Ингрид, наш сын женится на красивой умной женщине. Ее отец очень приятный человек, это ясно. Отчим очарователен. Мы еще не видели ее мать, но, я думаю, она нам тоже понравится. Ее брат умер совсем юным. Она тоже достаточно сложна и, возможно, не имеет столь легкого характера, который тебе нужен в невестке. Но это все. А сейчас хватит. Твое беспокойство беспочвенно.

— Может быть, ты и прав. Но все-таки это лишь подтверждает мое предубеждение против нее.

— Совершенно верно! Если бы не было предубеждения, этот случай ровным счетом ничего не значил бы.

— Не знаю.

Но за моими словами стоял мой собственный, подступающий к горлу ужас. Какой опасный узор плетется здесь? Внезапно страх за мою семью поглотил меня. Лжец! — кричал полисмен в моем сердце. Лжец! Страх, сжимающий тисками и пожирающий твои внутренности, — лишь боязнь потерять ее. Ты не сумел победить ее открыто. Каждый уходящий день говорит, что она свободней тебя. Но ты держишься за это! Потому что знаешь: для тебя нет жизни без нее.

Я улыбался Ингрид, всячески успокаивал ее. Так мы добрались до дома.

Я поймал наше отражение, когда мы проходили через прихожую; элегантная блондинка зрелого возраста и ее спутник, возможно, чуть фамильярный, хорошо одетый, с сильным, ясным лицом. Зло в моей душе пока не оставило на нем следа.

31

— Очевидно, вчера был удачный день для всех влюбленных. Они нашли именно такой дом, как хотели.

— Прекрасно.

Каждый новый день с жестокой ясностью обнаруживал всю безнадежную отчаянность моего предательства. В тот вечер обед с Ингрид прошел в размышлениях и печальном спокойствии, что служило, насколько я знал, признаком ее гнева.

— Я звонила сегодня Мартину. Ему очень не понравились мои расспросы. Но я впервые решилась быть энергичной матерью. Я ненормальная, да?

— Ну что ты. Просто ты нормально осторожна.

— Он сдал в аренду свою квартиру кому-то для бизнеса и говорит, что рента пойдет на бытовые расходы. Эта конюшня, дом Анны, пойдет на продажу немедленно. Мартин полагает, что это будет нетрудно. Он собирается воспользоваться частью денег из трастового фонда для покрытия стоимости нового дома. Раньше этот дом сдавали семьям на небольшие сроки — по-видимому, он нуждается в основательной переделке. Въедут они туда после окончания работ. Предполагается тихая, скромная свадьба в конце следующего месяца. Все получается очень гладко, слишком скоропостижно, чуть ли не клинично. Итак, свадьбы в Хартли не будет. Сначала запись в регистрационном офисе, затем семейный ленч. Они непоколебимы. Ее мать, очевидно, приедет за неделю до торжества. По меньшей мере мы должны встретиться с ней до официальной церемонии. Хорошо бы нам навестить ее за ленчем, или за обедом, или еще как-нибудь. Будем надеяться, что Салли преподнесет нам что-нибудь более традиционное. В довершение всех моих беспокойств я чувствую себя почти обманутой.

— Салли все сделает так, как ты хочешь. Она настоящее сокровище, благоразумна, прелестна, не выходящая за рамки общепринятого девушка среднего класса.

— Спасибо Господу за Салли! Тебе не кажется, Мартин сильно изменился? Он был совсем другим. Для того бесконечного потока влюбленных блондинок. Бригада воскресных ленчей.

— Полагаю, их исчезновение только к лучшему.

— Да, Анна — поцелуй смерти для всего этого.

Фраза повисла в воздухе на секунду дольше, чем мне хотелось.

— Я спросила Мартина об Анне.

— Да? И что же он рассказал?

— Что ему было щемяще грустно слушать о ее прошлом, что Астон совершил самоубийство. Как я догадываюсь, это был очень странный юноша. Я нашла статью, вышедшую на другой день после его смерти, все это как-то слишком незаурядно. О, дорогой, я ничего не хочу сказать, но мне показалось…

— Я понимаю, что ты имеешь в виду. В этом нет ничего неслыханного. Пубертатный период, рассветная юность — это довольно тяжело для некоторых мальчиков.

— К концу разговора Мартин был просто рассержен. Как-то все слишком чрезмерно. «Это моя жизнь, я знаю, что делаю». Меня заместила Анна… Она для него теперь на первом месте… Как будто так и должно быть. Она смотрела на меня насмешливо. Наша собственная жизнь несколько перегружена в настоящий момент, ты не находишь?

— Немного. Это пройдет.

— Если бы я не знала тебя так хорошо, могла бы сейчас убедиться, что ты скрываешь от меня какое-то дело.

— Ты могла бы? Я польщен.

— Ну хорошо, не будем продолжать. Я не могу этого выносить и не буду поддерживать разговор в таком тоне.

Но она сама вызвала меня на него своим взглядом.

— Мне казалось, я должным образом предупреждал, — прозвучало вслух. Между тем мой внутренний голос произнес: «У меня нет никакого дела, ведь это невозможно назвать делом. Я погубил свое тело, душу и разум. Все мое существование заключалось теперь во встречах с Анной. Моя жизнь до нее оказалась абсолютной ложью, и ты, Ингрид, сыграла в этом не последнюю роль. Без Анны для меня не будет ничего. Ничего после нее».

Утомленно улыбаясь от жалости к себе, я пошел поработать час-другой в своем кабинете. Я хотел дать Ингрид возможность лечь в постель и заснуть без дальнейшего разговора. Новый ритуал был установлен. В самом начале он требовал абсолютного исполнения.

Я позвонил на следующий день.

— Анна, я должен увидеть тебя.

— Знаю. Я шла тебе звонить.

— У тебя дома в три тридцать?

— Да.

Она открыла дверь, и я прошел за ней в спальню. С туалетного столика, стоявшего возле кровати, она взяла фотографию юного мальчика. Длинное, угловатое, почти мрачное лицо словно заглядывало мне в душу. Несомненно, в нем было сходство с Мартином. Но, как и говорила Анна, неглубокое.

— Ты видишь, они не похожи.

— Тогда зачем ты повторила во всеуслышанье слова, сказанные твоим отцом?

Она заботливо убрала фотографию в выдвижной ящик.

— Я была рассержена на него. Очень рассержена. Он мог бы промолчать.

— Скажи, ты обратила внимание на это сходство, когда впервые увидела Мартина?

— Конечно. На секунду… разумеется.

— Не это ли отчасти притягивает тебя к Мартину?

— Нет-нет. Мне нужна нормальная семейная жизнь.

— Какой странный способ ее достигнуть.

Она усмехнулась.

— Ты опять переступаешь черту. Но, к счастью, не так далеко, как раньше. Ты меняешься.

— Я несу свою ношу. Моя прежняя жизнь завершилась, и дорога назад отрезана.

Она придвинула лицо вплотную к моему и прошептала:

— Все. Всегда.

Черты ее лица странно увеличились в этом ракурсе и почти неприятно подавляли меня. Вокруг нас опрокинулась и закружилась комната, вверх-вниз, вверх-вниз, вихрь из дерева, стекла и бархата. Тот день принадлежал мне, в изгибе ее позвоночника я, казалось, обрел тайный ключ ее души. После мы затихли, ее лицо словно вдавилось в шелковый узор стены, и мое тело тяжко накрыло хрупкую спину. Экстаз отлетел, и ее лицо вновь успокоилось в своем былом совершенстве. И все мое прошлое, все предстоящее с новой силой обрушилось на меня.

Когда я смог подняться, она сказала:

— У меня есть для тебя подарок — Она протянула крохотную коробочку. — Я держу свои обещания. Помни это. Остальное забудь. — Она сжала моей ладонью эту шкатулку — Я собиралась сделать это довольно давно. — Открыла дверь, и я выскользнул наружу.

Забрел в небольшое кафе. Мне было необходимо найти какое-то укромное место, чтобы спокойно открыть коробочку. Внутри было два ключа. Квартира В. 15. Велбек Вэй, Б 1. Я остановил такси и через минуту отъехал.

За впечатляющим фасадом круглого здания лежал темно-зеленый мраморный холл, в конце которого поднималась лестница с галереями площадок, обнесенных точеными деревянными балюстрадами. Небольшой купол из цветного стекла отбрасывал жутковатые отсветы на мрамор, дерево и бледно-серые стены. На каждой площадке дверь в дверь смотрели две квартиры.

Каждая представляла собой одну комнату, с ванной и кухней. Мебели было немного, большой стол, несколько кресел и в углу небольшая двуспальная кровать. Рядом с пустыми книжными полками стоял низкий стеклянный столик. На нем лежала записка. «Здесь не будет никого, кроме нас. Мир внутри мира. Я зайду, чтобы узнать твои пожелания. В этой, сотворенной мною земле правишь ты, и здесь я — твоя раба. Я буду ждать тебя в то время, которое ты назначишь. Я всегда буду там, покорная твоей воле».

Около письма находился откидной календарь в античном стиле и такое же перо с чернильным прибором. Календарь был открыт на сегодняшней дате. Страница была заложена длинной зеленой шелковой лентой, и внизу было написано: «И он пришел в свое королевство». Я перевернул страницу и нашел слова: «Анна ждет в двенадцать минут третьего»…

Я зашел в ванную. Она была загромождена зубными щетками, пастами, мылом, туалетной бумагой, полотенцами и прочей ерундой. На кухне я нашел две чашки с блюдцами, два бокала, чай, кофе, виски. В холодильнике стояла только вода в бутылках. Я обратил внимание на цвет коврика в душевой. Он был глубокого винного оттенка. В комнате не было штор, темные жалюзи защищали от солнца единственное очень большое окно, смотревшее в довольно уютный скверик. Дернул шнур, и на меня упала полутьма. Я высоко оценил мое королевство и был вполне доволен.

Заложил ежедневник лентой цвета жухлой травы и под нее положил записку, гласившую: «Открой на двадцатом числе, между двенадцатью и двумя».

После чего покинул дом.

Той ночью мы с Ингрид разошлись после обеда, на котором обсуждали свадьбу, по нашим традиционным убежищам… Для меня таким местом был кабинет, спальня — для нее. Я постоянно чувствовал в кармане ключи, как только очень бедный человек может ощущать украденный драгоценный камень. Сокровище, которое перевернет всю его жизнь.

Мои дни были заполнены заседаниями комитета, а ночи — обрывками разговоров с Ингрид о предстоящей свадьбе, пустыми победами и бесполезной суетой, хоть как-то еще связывавшими мужчину и женщину. Только для того, чтобы смягчить единственно значимые для меня оковы.

Когда настало время, она написала в календаре. Назначила время от четырех до шести в день накануне ее свадьбы. Она взяла ленту, небесно-голубую, и несколько раз обвила ею дневник. Как будто погладила мое лицо и, приласкав, сказала: «Все. Всегда. Помни».

32

Анна и ее мать Элизабет сидели на софе в гостиной. Рядом со спокойной и сдержанной, как всегда, Анной ее мать выглядела чуть ли не хорошенькой птичкой. Темные глаза и волосы, переданные дочери, приводили в замешательство своим несоответствием всему ее облику.

Вокруг нее висела утомительная атмосфера нарочитой живости. Мне пришло в голову, что именно эта привычка провоцировала ее на слишком открытую улыбку чересчур быстрого, а потому фальшивого дружеского присоединения.

Да, проделанное ею путешествие было изнурительным. Но оно несло с собой чудесные надежды на будущее. Элизабет отвечала на мои вопросы, касавшиеся ее поездки. Затем она повернулась к Ингрид:

— Вы любите ездить по свету, Ингрид?

— Нет, скорее нет…

— Вилбур прилетает во вторник. — Он рассказывал ей о Мартине и его замечательной семье. Похлопав дочь по руке, она произнесла:

— Анна пишет о себе часто совсем недостаточно, не правда ли?

— Нет.

— Телефонные звонки слишком безличны, что бы об этом ни говорили. Но Анна всегда остается замкнутой. Ты ведь с детства была очень скрытной, так, моя дорогая? — Она опять потрепала руку Анны. — Знаешь, когда вы с Астоном были маленькими, вы оба были для нас совершенно закрыты. — Повернулась к Мартину: — Ты же знаешь об Астоне, Мартин, я уверена в этом. Ты чуть-чуть похож на него. Анна говорила тебе об этом? — Это замечание выглядело вполне невинным. Элизабет одарила Мартина быстрой нервной улыбкой.

— Да, действительно. Анна упоминала об этом. — Голос Мартина был полон любезности.

— Когда они были маленькими, мне казалось, что у них существовало какое-то тайное общество. Они кодировали слова, передавали какие-то странные сигналы — и все это было задумано для того, чтобы затруднить нам, родителям, понимание. — Она засияла улыбкой, глядя на Анну. — Ты ведь действительно была очень непослушна и капризна, не так ли?

— Капризна! — Мартин рассмеялся. — Я не могу этого представить.

— О да. Весьма, весьма капризна. Я люблю вспоминать те времена. Хотя воспоминания наводят на меня слишком печальные мысли.

В ее словах была заметна чрезвычайная ранимость и беззащитность, но она придавала ей только большую привлекательность. Двое очень умных мужчин женились на ней. Ее живость, ее очарование, ее миниатюрное тельце птенца должны были всех покорять в прошедшие годы.

Я легко мог догадаться, что ее нынешнее лицо являлось лишь пожухшим слепком прелестного молодого личика; его не облагородили ни мудрость, ни самоосознание, способные дать красоту зрелости. Она была, как мне показалось, не слишком умной женщиной, и ее отношения с детьми не могли быть глубокими. Я почувствовал неожиданную неприязнь к Астону, и меня совершенно не тронула нарисованная Элизабет картина детства моей возлюбленной. Возможно, в этом и была огромная сила матери, ей удавалось извлекать из своих страданий жалость. Пока она продолжала болтать, успешно задевая свою дочь. Анна безмолвно сидела рядом.

— Но сейчас изумительное время, — продолжала она. — Я так счастлива за Анну. Ну а теперь расскажите мне, как вы решили провести медовый месяц.

— Мы на неделю отправимся в Париж.

Ее мать казалась заинтересованной.

— Да? Отлично. Париж всегда был твоим любимым городом. Тебе он тоже нравится, Мартин?

— И даже очень. Но это идея Анны. Должен сказать, я очень надеюсь, что эта поездка будет удачной. Некоторое время назад мы уже побывали там. Но вышло не слишком хорошо, Анна несколько приболела. И мы были вынуждены вернуться обратно гораздо раньше.

— О, дорогая, о, моя дорогая. С Парижем связано для тебя столько счастливых воспоминаний, не так ли? — Она ясным взором глядела на Анну, которая теперь кипела от ярости.

— М-да.

— Каких? — спросила Ингрид.

— Первый роман Анны (она осторожно подбирала слова) был в Париже. Мы оставили Рим после… трагедии и провели некоторое время в Париже. Питер тогда только начинал учиться, сейчас он по-прежнему живет там. Теперь он женат… бедный мальчик. Это была чудовищная неудача. Его мать рассказала мне, что раньше он часто приезжал в Лондон. Как раз недавно он продал небольшую квартирку, которую держал здесь. Вы его никогда не видели? Я думаю, это так приятно, когда дружба сохраняется и после окончания романа. Вы со мной не согласны? — Она повернулась к Ингрид.

— Мама, пожалуйста… — воскликнула Анна.

— О, моя милая! Я опять слишком много болтаю? Анна, ты рассердилась на меня?

— Нет, совсем нет.

— Мартин, я уверена, у тебя были увлечения до Анны.

— Один раз или два.

— И все блондинки, — вставила только что появившаяся Салли — Сотни блондинок промаршировали через эту комнату. Мой любимый братец был настоящим донжуаном.

— Но уверяю тебя, те дни миновали. — Мартин улыбался Элизабет. — Мы очень счастливы.

— Я вижу это! Анна, ты очень удачливая девочка. О, Анна, ну перестань дуться на меня. Мы с матерью Питера по-прежнему встречаемся. Это было совершенно невинное замечание.

— Чем занимается Питер? — спросил я.

— После трех поколений чиновников он стал психиатром, чем всех несказанно удивил. У него чрезвычайно удачная практика в Париже. Французский — его второй язык, и он иногда говорит, что другой язык заставляет выражать свою мысль яснее, более правдиво и логично — Она засмеялась и сказала: — Я заговорила совсем как Вилбур.

— Зачем он бывал в Лондоне?

— Я полагаю, в связи с работой. Я, право, не знаю. Но мне кажется, это следует из последнего письма его матери. Она упоминала, что он внезапно продал свою квартиру и…

Анна встала. Со спокойным «прошу прощения» она покинула комнату. За ее спиной осталась неловкая тишина.

— О! Я хотела бы никогда не начинать этого разговора. Меня не перестает изумлять ничтожность поводов для скрытности Анны.

— Может быть, это защита? — спросил Мартин.

— Защита от чего?

— Не могу представить, — ответил Мартин.

Умница Мартин. Теперь он тоже видит ее насквозь — эта роковая мать так скоро обнаруживает себя. Неудивительно, что Анна и Мартин замкнулись друг на друге, объединились против нее в своем собственном тайном мире. И совсем не странно, что они все разбежались — не сумев избежать трагедии и связанного с ней чувства вины, попытались в одиночку нести свою виновность. Так молчание, разделенность и печаль определили новый жизненный путь. Были новые браки, новые привязанности, стремление убежать от всего пережитого. Они все еще были в капкане своего прошлого — каждый из них, — агонизируя с тех давних пор.

Вечер подошел к концу с оттенком некоторой грусти.

Мартин завел мотор машины, и Анна еще держала открытой дверцу для Элизабет, а я провожал ее по короткой дорожке до железных ворот.

— Как фамилия Питера? — Я спросил спокойно, осторожно, прикидывая оставшееся расстояние до Мартина и Анны. — У меня в Париже есть друг, у которого серьезные проблемы.

— Кальдерон. Доктор Кальдерон. Его адрес есть в телефонной книге. Не говорите Анне о том, что я вам рассказала. Она была вне себя от гнева. Вилбур послал как-то одного своего друга-писателя к Питеру. Он очень помог. — Мы были у машины. Прощались — До следующей субботы.

Машина быстро уехала.

— Странная женщина. И она так не похожа на Анну. Я права? — заговорила Ингрид.

— Мне она скорей понравилась, — заметила Салли. — Она более открыта и гораздо болтливей Анны.

— Хорошо, положим, что так, — подвела черту Ингрид. — Итак, теперь мы видели всех. Отца, мать, отчима — разве что осталась еще мачеха. Я думаю, мы обрели большую семью. Ничего подобного я еще не испытывала. Хотя, может быть, все будет по-другому с ними. — Она взглянула на меня. — С Джонатаном будет иначе. Мы хорошо знаем Робинсонов. На нашем горизонте маячит другая свадьба, не так ли? — Ингрид, как всегда, дразнила Салли.

— Ну что ты. Еще никто не просил меня об этом.

— Но скоро это произойдет. И позволь мне сказать сейчас, что я хочу устроить в Хартли большую белую свадьбу. Обещай мне — Ингрид обняла покрасневшую Салли.

— Я обещаю, мам, обещаю.

Погруженные в мысли о свадьбе и детях, матерях и отцах, мы завершили день. Каждый сам по себе, мы разошлись спать.

33

— Доктор Кальдерон?

— Oui[10].

— Я друг Анны Бартон. Мне захотелось увидеться с вами.

— Зачем?

— Я подумал, это было бы полезно.

— Кому?

— Мне.

— Анна просила позвонить мне?

— Я отец Мартина. Наступило короткое молчание.

— Ах да, Мартин. Анна говорила мне о своем решении выйти замуж.

Слова «решение выйти замуж» показались странно неловкими и чересчур формальными.

— Ясно, что это не профессиональный звонок. Я мог бы просто сказать, что желаю Анне и Мартину счастливого брака. Но я чувствую, что мы доведем этот разговор до конца. — Он сделал паузу. — Я больше не приеду в Лондон. Анна редко бывает в Париже.

— Анна ваша пациентка?

— Я не должен был бы отвечать на этот вопрос, но я скажу. Нет.

— Но вы понимаете ее. В отличие от большинства людей — вы готовы понимать.

— Не вполне. Я бы сказал, что персоной, которая знает ее в совершенстве, является человек, за которого она выходит замуж. Ваш сын. Могу сделать вывод, что он оставляет ей ее секреты, тайны и, возможно, даже любовные связи.

— Любовные связи?

— Да, все.

Опять повисла тишина.

— Анна никогда не говорила мне о вас.

— Но почему? Я же отец Мартина.

— Понятно, вы очень необычный отец. Но и ваш сын весьма необычен. И наша беседа приняла чрезвычайно необычный оборот. — Он вздохнул. — Анна провоцирует неординарные ситуации.

— Почему вы не женились на Анне?

— О, Господи. Что я могу ответить на это? Я не сумел дать ей то, в чем она нуждалась.

— Что это было?

— Свобода. Свобода быть со всеми, кого она любит. Требуются огромные запасы ума и воли и, конечно, великая любовь, чтобы быть способным выдержать это.

— Или просто отказаться смотреть правде в глаза.

— О, мне кажется, ваш сын не прячет голову под крыло. Я уверен в этом.

— Почему?

— Потому что мы с Мартином встречались…

— Когда?

— Я не стану говорить большего.

— Почему вы не сказали мне об этом в самом начале?

— Кто знает, чем может закончиться разговор? Мы открываем одну тайну, за ней следует другая, еще более ужасная. Неудивительно, что я доволен своей профессией. А теперь прощайте. Всего хорошего вам и вашему сыну. И, пожалуйста, не звоните мне больше.

Мартин, мой блестящий сын, итак, ты добрался до Питера раньше меня. Что дали тебе весь твой ум, твоя любовь, принесенная ей? Ты не имеешь Анны. Той Анны, которая приходит ко мне. Возможно, если говорить правду, мне действительно не нужна остальная ее жизнь, ее время. Зачем просить большего? Питер просил и потерял все. Квартира в Велбек Вэй, разумеется, принадлежала ему. Я понял это сейчас.

Это могло бы иметь значение. Но теперь мне было все равно.

34

Я обладал далеко не элегантным телом. Оно было слишком крепким для грации. Одеваться я любил тщательно. Предлагал себя миру в темно-сером фланелевом костюме, белой рубашке и вишневом галстуке (я всегда одевался таким образом, чтобы выглядеть элегантно). Мой выходной костюм также следовал корректному вкусу, весьма способствовавшему сохранению дистанции, которой я хотел придерживаться с окружающими. В общении я не допускал небрежности, простоты или доступности.

В день перед свадьбой, перед началом моей новой жизни с Анной (такой, как я видел ее), я чувствовал, что бремя, так непосильно отягощавшее мое сердце, становится терпимым. Я решился продолжать скольжение по лезвию бритвы.

Анна ждала меня в своей квартире. Ее дорожная сумка уютно расположилась на стеклянном столике.

— Я сказала Мартину, что хочу провести остаток дня и ночь одна, что приеду на регистрацию прямо из моего убежища. После того, как ты уйдешь — надеюсь, ты сможешь оставаться здесь достаточно долго, — я останусь лежать в этой комнате и грезить о моем прошлом и настоящем. Я счастлива. Раньше такого чувства у меня не было, даже в детстве. Теперь я счастлива. В это трудно поверить. Это нечто невероятное. Ты испытывал что-нибудь подобное?

— Право, не знаю. Возможно, да. Это печально, но я действительно не могу вспомнить. — Я взглянул на нее. — Разве это так важно?

Она открыла свою маленькую сумку. Осторожно вынула кремовое платье и крошечную шляпку… Повесила их в пустой шкаф.

— Это на завтра, — она улыбнулась — А вечер принадлежит тебе.

Когда платье упало с нее, я увидел полоску темного шелка, скрывавшуюся в ложбине между ее ногами, цветную дорожку, волнами поднимавшуюся и оплетавшую груди. Она показала мне темный кровоподтек и прошептала:

— Я наношу себе добровольную рану, вот здесь, на бедре. Видишь, я тоже могу доказать мою силу и преданность.

Я мягко увлек ее на пол. Оставив на софе мою элегантную маску, я стал собой.

Я открывал ей свои мечты и грезы на том языке, который был понятен ей одной. Полная сил богиня, она шептала «да», «да», принимая с наслаждением долгие часы своего тюремного заключения. В своем всемогуществе она повелевала порабощенным хозяином. Я нашел в ее сумке вышитую ленту и обвивал вокруг ее головы до тех пор, пока она не перестала видеть. Но я захотел тишины. Нашел мягкие хлопчатые платки, и мы погрузились в мир абсолютной тишины.

Пульс в ее животе, казалось, отбивал ритм медленней, чем в руках и шее, когда она лежала на полу. Мой рот хищно преследовал, раздавливал ее рот, мой язык пытался поймать ее язык, трепетавший подобно крыльям бабочки. Напрасно.

Первым моим желанием было уничтожить тот темно-голубой синяк на ее бедре. Бессильный, я только усилил его густоту и распространил это безобразное пятно по ее коже, теперь оно поднималось в самую глубину волос, под шелковую ленту.

Дверь подалась, и в открывшемся проеме я увидел Мартина. Обезумевшими пальцами я содрал тишину с наших ушей. Анна закричала:

— Что случилось? Что случилось? — Я стащил ленту, стягивающую ей глаза, и в то же мгновение мы оба услышали его шепот:

— Невозможно. Невозможно. Возможно.

Его силуэт на фоне яркого пятна двери, казалось, покачивался вперед-назад в этом узком пространстве.

Я поднялся, чтобы помочь ему. Он обхватил голову руками, как будто отражая чудовищную боль. Затем, подобный растерянному ребенку, стал отступать назад, механически, шаг за шагом, пытаясь скрыться от неотвратимого зла, онемев, вглядывался в лицо тому, что разрушило его. Он беззвучно опрокинулся через перила навстречу своей смерти внизу, на мраморном полу.

Вся мощь моего тела была совершенно беспомощной в своей силе, когда я подхватил его на руки и тщетно пытался удержать его неловко закинутую голову. Где, где та нежность, что могла бы убаюкать его? Грудь надрывается от щемящей нежности к мертвым телам наших детей, когда мы удерживаем их в объятиях в неизбывной истинности нашего горя. Твердость моего плеча не давала его лицу упасть. Мои мускулистые руки чудовищно напряглись, словно пытаясь собрать и вернуть форму его разрушенному телу.

Пустая прихожая превратилась в мраморную яму, куда голоса встревоженных людей бросали вопросы, полные надежды.

— Я позвоню доктору?

— Могу я помочь?

— Я позвонил в полицию.

— Я принесу шерстяное одеяло? Для тебя? Для него? — Это было все, на что я был способен.

— Он умер? О, он умер?

Анна медленно подошла к нам. Одетая и причесанная, ужасающе спокойная, она сказала:

— Кончено. Все кончено. — Слегка прикоснувшись к моему плечу и без жалости взглянув на Мартина, она скользнула к двери и пропала в темноте. Все, кто был рядом, испытывали жалость. Они образовали тихий круг вокруг нас, возле голого человека со своим юным, таким красивым и мертвым сыном. Какая-то женщина набросила на меня красный плащ. Он обвил мое тело одновременно со звуком хлопнувшей за Анной дверью. Возник некоторый шум, и полисмен, не говоря ни слова, раздвинул группу людей. Опустившись около меня, он произнес:

— Боюсь, он мертв.

— Да. Только что умер.

Мы глядели друг на друга.

— Это… это?..

— Да.

— И кто этот молодой человек?

— Мой сын Мартин.

Доктор вместе с фельдшером остались рядом со мной. Другой полисмен тихо попросил окружавших людей вернуться в прихожую. Я слышал их перешептывание, похожее на приглушенную печальную песнь подземелья. Было невероятно трудно заставить тело Мартина передвигаться при помощи моих рук. Но мне осторожно и мягко помогали доктор со своими подручными. Потом я остался с полицейским, и мы с трудом взбирались по ступенькам к квартире. Дверь была открыта. Кроме моей сброшенной одежды, не было ни следа пребывания в этой комнате людей.

— Можно я оденусь?

Полицейский оглядел мое обнаженное тело, сжатое тесным красным плащом, и кивнул.

— Мы должны взять у вас заявление… позже, сэр. Мы бы хотели сделать это в полицейском участке.

— Да-да, конечно. Мне нужно поговорить с моей женой. Это жизненно важно.

— Я понимаю, сэр. — Он огляделся — Кажется, здесь нет телефона.

— Нет.

— Чья это квартира, сэр?

— Невесты моего сына.

— И как ее имя?

— Анна Бартон.

— Это была та молодая леди, которая покинула здание, когда мы приехали?

Полисмен, допрашивавший группу внизу, присоединился к нам.

— Да.

— Она не могла жить здесь долго. Тут ничего нет.

— Она живет не в этой квартире.

Они ждали. Я закончил одеваться.

— Мы знаем, это была случайность, сэр. Два свидетеля подтверждают, что ваш сын упал назад через перила. Они говорят, что вы не прикасались к нему.

— Нет.

— Что вы здесь делали, сэр?

— Я был с Анной Бартон.

— Невестой вашего сына?

— Да.

— Сэр. Я обязан задать вам вопрос. Вы были обнажены…

— Мисс Бартон и я… — Мне было трудно продолжать. Не было слов, которыми я мог обозначить это.

— Мы понимаем, сэр.

— Ваш сын ничего не подозревал до сегодняшнего вечера?

— Конечно, нет.

— Как он узнал о том, что вы находитесь тут?

— Я не знаю. Я просто не знаю.

— А где мисс Бартон сейчас?

— Не знаю. Она только что ушла. Только что прошла мимо вас.

— Она была в состоянии шока. Мы должны постараться найти ее.

— Представления не имею, куда она могла пойти. Может быть, обратно в их дом.

— В чей дом?

— Анны и Мартина. Они только что купили дом. Они были помолвлены.

— И когда они планировали пожениться?

— Завтра.

Наступила долгая тишина.

— Давайте отправимся в участок прямо сейчас, сэр.

Я позвонил Ингрид из полицейского участка. Ответила Салли.

— Ты можешь ничего не говорить. Анна была здесь.

— О Боже! Где она сейчас?

— В Велингтоне, с Вилбуром.

— С Вилбуром?

— У него сегодня вечером был сердечный приступ. Мартин звонил раньше, он пытался разыскать Анну. — Она сделала паузу — Я рассказала Анне о Вилбуре, и она отправилась немедленно.

— Твоя мама там?

— Да. Прошу, не разговаривай с ней. Не сейчас.

— Салли. О, Салли.

— Мы с мамой хотим увидеть тело Мартина. Она отчаянно рвется к нему.

Я повернулся к полисмену.

— В какой госпиталь увезли тело моего сына?

— В Мидлсекс.

Я передал Салли.

— Теперь послушай, прошу тебя, пожалуйста, не надо ехать. Я сам проведу опознание. Я клянусь, я возьму вас завтра. Убеди твою мать подождать. Сейчас это самое важное. Прошу тебя, Салли, сделай это.

— Я постараюсь. Постараюсь. Анна сумасшедшая — ты знаешь это, так ведь?

— Нет, нет, Салли, она не сумасшедшая.

— У нее с собой была дорожная сумка. Она сказала, что навестит Вилбура и затем уедет в Париж.

— «Я всегда была готова к полету — это ее слова — к моему медовому месяцу». Она мне улыбалась. Ты можешь в это поверить? Она улыбалась. Если она не сумасшедшая, она дьявол…

— О, Салли, Салли. Они ни то, ни другое.

— Что же тогда? Она привела вас обоих — и тебя, и Мартина — к разрушению.

— Она сказала вашей матери все?

— Я не знаю. Есть некоторые вещи, о которых мама не хочет рассказывать. А я не могу расспрашивать. Но я могу догадываться.

— Не думаю, что можешь, Салли. Я приеду домой позже.

— Не надо. Пожалуйста.

— Я приеду, Салли. Я должен. Позже. — Я повесил трубку.

— Моя жена знает.

— Да, сэр. Я слышал.

Я сидел в маленьком офисе с высоким абсолютно седым человеком, инспектором Дуненом. Он выглядел утомленным и добрым. Возможно, доброта была его реакцией на бесконечно повторяющуюся человеческую глупость и безумие. Как мне хотелось в этот момент быть инспектором Дуненом!

Я подписал заявление. Ко мне осталось несколько вопросов.

— Как долго продолжались ваши отношения с…?

— …Анной. Четыре месяца.

— Как давно вы знаете ее?

— Это началось немедленно. С первой же встречи.

— Ваш сын не подозревал об этом?

— Не подозревал никто.

— Никто?

— Только один человек. Отчим Анны, Вилбур. О Господи, у него же был сердечный приступ. Он в Велингтоне. Вот почему Мартин искал Анну? Могу я позвонить?

— Да, сэр, конечно. — Он подошел к двери, и кто-то соединил с Велингтоном. Я выяснил, в каком отделении лежал Вилбур, и поговорил со старшей сестрой. Это был короткий и успокоительный разговор. Вилбур не нуждался в интенсивной терапии — три дня в госпитале, и затем ему полагался долгий отдых. Это была тяжелая сердечная атака.

— Как ваш сын узнал, что вы оба были по этому адресу?

— Он не мог знать. Как раз этого я не понимаю. Он ничего не знал об этой квартире.

— У него не было ключа. Он взломал замок, — заметил инспектор Дунен.

— Вот что принес Томпсон с места происшествия, — проговорил молодой полисмен.

— Томпсон?

— Свидетель, видевший падение Мартина.

— А-а.

— Как вы думаете, могла мисс Бартон проявить неосторожность? Может быть, она оставила адрес в записной книжке?

— Нет. Она не была неосмотрительным человеком.

— Где она сейчас? Мы должны расспросить ее.

— В Париже. Она на пути в Париж, к Питеру. Питер! Изначально это была его квартира. Мартин мог позвонить ему, когда не мог придумать, куда отправилась Анна. Питер! Он должен был позвонить Питеру в Париж.

— Кто это — Питер?

— Она сказала, что хочет побыть в одиночестве перед свадьбой. Просто чтобы укрыться по секретному адресу.

— Спокойно, сэр. Это неловко.

— Могу я позвонить ему?

— Кому? Питеру?

— Да.

— В Париж?

— Счет я оплачу.

— Дело не в этом, сэр. — Он подал знак. — Вы знаете номер?

— Да.

Инспектор Дунен передал мне трубку.

— Питер?

— Oui.

— Это отец Мартина.

— Я все знаю. Анна звонила. Она уже едет сюда. Тут нечего сказать. Я безнадежно виноват.

— Вы дали ему адрес?

— Да.

— Я так и думал.

— Я не знал, что вы были там вместе. Мне пришло в голову, что Анна пошла туда подумать в одиночестве. Спокойно побыть в укромном месте перед завтрашним днем. Когда Мартин позвонил… обеспокоенный… из-за Вилбура, я, конечно, разговаривал с ним. Мы были друзьями, да, можно так сказать, Мартин и я.

— Можно сказать, были друзьями?

— Можно.

— Анна может вернуться обратно.

— Я объясню ей.

— Полиция знает, что это был несчастный случай, но Анна должна написать заявление.

— Хорошо, я понял.

— Теперь я должен идти.

— Всего доброго.

— До свидания.

Я еще раз просмотрел свое заявление.

— Мы отвезем вас домой, сэр. Но сначала необходимо произвести официальное опознание.

Мы поехали в госпиталь. Я сделал все, что было нужно. Сказать было нечего. Я и не говорил.

Было уже около часа ночи, когда я добрался до дома. Приотворилась дверь в прежней спальне Салли. Появилось ее заплаканное лицо. Я сделал ей знак и прошептал:

— Ваша мама?

Салли закрыла дверь.

Я пошел к свету. Ингрид ждала меня на кухне. Эта кухня не была предназначена для страдания. Блестящие поверхности и ослепительная белизна могли скорее усилить агонию, чем смягчить ее. В ней не было темных углов и мягкого дерева, способного впитывать крики или оглушительное молчание. Одетая в черный костюм, спиной ко мне, в первую секунду она явила ужасающее сходство с Анной. Она качнулась ко мне. Шок при виде ее лица вызвал у меня приступ рвоты. Я схватил полотенце. Погрузился в слабость и одурь. Она дала мне стакан воды.

Потрогав свое лицо, она сказала:

— Я сделала это, чтобы остановить боль. — Она сжимала небольшое, забрызганное кровью полотенце, скручивая его узлами. Ее лицо было исполосовано кровавыми царапинами. Опухшие щеки совершенно изменили контуры ее лица, оно странно расплылось. Ее глаза, казалось, кем-то насильно вдавлены в маленькие черные омуты какого-то холмистого лунного пейзажа.

— Боль пожирала меня. Это помогает.

Она опять подобрала полотенце и перевязала себя. Капли крови падали в бокал на столе. Некоторые образные впечатления, связанные с Анной, непристойно охватили меня. В ее лице всегда было что-то нескромно набухшее. Возможно, это и был ключ? Анна не имела той деликатности черт, способной уничтожить грубую жестокость поцелуев, которые должны спасти жизнь.

Лицо Ингрид, прежде так тонко очерченное, с такими нежными скулами, такое миниатюрное, с настолько светлыми глазами, казалось, всегда говорило: «Будь осторожен. Я могу дать трещину». И ее тело, такое длинное и такое хрупкое, с безупречными грудью и бедрами, налагало табу на все формы любви, кроме нежной и мягкой. Я искал наслажденья так осторожно, как будто изучал осколок редкого фарфора из какой-то отдаленной страны.

Ингрид присела напротив меня.

— Ты же не злой человек, — сказала она — А я не глупая женщина.

Мы глядели друг на друга, мужчина и женщина, абсолютно отчужденно. Завтра или через день мы будем хоронить нашего сына.

— Это мне ясно, ты и… Анна… — Она скорее сделала знак, чем проговорила ее имя: — Ты мог бы ничего этого не делать. Ты не злой человек. — Распухшие губы и слезы, стоявшие в горле, придавали густоту ее голосу. Слова «злой человек» тяжело и ритмично падали, словно ударялись в барабан, простые слова: «Злой человек, злой человек, злой человек».

— Когда ты узнал… — произнесла она, — когда ты узнал, что был потерян… — Она сделала паузу, пытаясь взять себя в руки, так что ее новый странный облик, ее чудовищного цвета лицо пришло в неистовое движение —…Ты должен был убить себя. Ты знаешь как. Это было бы таким простым выходом для тебя. Ты знаешь как.

— Да, я полагаю, что знаю.

— Не сейчас, — сказала она, — нет, не сейчас, ты трус, не сейчас. Останься. Останься в этом мире. Останься и дай мне маленькую радость. Почему, о, почему ты не убил себя? Ты знал, как сделать это.

Я забыл об этом, я никогда об этом даже не думал. Я чувствовал себя ребенком, который мог так легко избежать сурового наказания, но который просто не подумал об этом очевидном выходе.

— Астон сделал это, — прошептал я.

— Астон?

— Ее брат.

— Я забыла о нем. Астон… и вот теперь Мартин. О, Господи, эта дьявольская девица — Она пронзительно выкрикнула: — Я похоронила бы тебя и могла бы жить. Даже зная, что ты сделал, я могла бы похоронить тебя. И жить. И любить. Боль была бы выносимой. А эту выдержать нельзя. Невозможно — Она вновь стала царапать свое лицо. Я подбежал и сгреб ее. Но все кончилось без борьбы.

Я опустил ее в кресло.

— Не двигайся, — прошептал. Я вышел в свой кабинет и вскоре вернулся с таблетками транквилизаторов.

— Нет, — наотрез отказалась она. — И нет, и нет, и нет.

— Это очень важно — Я пытался уговорить ее.

— Важно для кого? — Она была раздражена. — Для тебя. Потому что впервые ты не знаешь, что делать… так, доктор? А я хочу лишь того, что уже никогда не смогу иметь. Верни мне его. Немедленно. Отдай мне его.

— Ингрид, послушай меня. Мартин умер. Он ушел навсегда. Навсегда. Его жизнь окончена. Выслушай меня, Ингрид. Выслушай меня. Я принес эту смерть в наше существование. Позволь мне нести это. Я никогда не прощу себе его гибель, мне не убежать, не скрыться от этого. Позволь его смерти убивать меня, Ингрид. Переложи ее на меня. Переложи на меня. Дыши глубоко, Ингрид, дыши глубоко. Ты будешь жить после этого. Отодвигай смерть Мартина ко мне. Ты сумеешь выжить. Отдай мне его сейчас. Отдай мне его смерть.

Я поднял ее, донес до стола и положил на него. Она подтянула ноги к груди, как при родах. Слезы, не иссякая, бежали по ее щекам. Пуговицы ее жакета были вырваны с мясом во время конвульсий, сотрясавших ее тело. Вся дрожа, она рыдала.

— Отдай мне его смерть сейчас же, Ингрид.

— О, Мартин, Мартин, Мартин, — беспрестанно повторяла она. Затем последовал ужасный сдавленный вопль, она глубоко вздохнула, и я понял, что приступ наконец закончился. Но ее крики все еще слышались мне, проникали в меня.

Она лежала на столе и неслышно плакала. Слезы катились, нежно омывая ее кровоподтеки, стирая кровь с ее лица. Слезы и кровь образовали вокруг ее шеи чудовищное ожерелье, постепенно размывавшееся бледно-розовыми ручьями и растекавшееся по ее груди.

— Пойду умоюсь, — проговорила она.

Я бережно отвел ее в ванную. Мы продвигались медленно, я и моя подруга. Возможно, мой опыт мог помочь мне заставить ее жить вновь.

Я включил душ, размешал жидкое мыло. Она распустила волосы, столь неуместно элегантные и привлекательные сейчас. Эти блестящие волосы, так чудесно сохранившиеся после стольких прожитых лет, говорили о возможности выживания, подобно крошечному знаку, символу нормальности.

Я помог ей раздеться, словно она была ребенком. Она скользнула под воду. Мыло на ее теле и волосах было похоже на магическое средство, какую-то лечебную мазь. Бесконечно долго она лежала там, поднимаясь на поверхность и снова погружаясь под воду, будто подчиняясь неслышному ритму, повторяла движения ритуальной акробатики выживания.

Я сел на пол, концентрируя всю мою энергию на ней. С силой, о которой я не подозревал, я исключил все посторонние мысли. Иногда я понижал уровень воды. Казалось, она не замечает меня, выскальзывая из-под воды вновь и вновь. Наконец она попросила:

— Я хочу спать.

Я завернул ее в полотенце и растер досуха. Затем быстро накинул на нее ночную сорочку. Она откинула голову и вытянулась между простынями. Уснула в ту же минуту. Я сел у окна и глядел в ночь. В беззвездном небе стояла полная луна.

Подумалось, как необычайно редко я замечал подобные вещи. Какая-то глухота души. Наследственная пустота. От поколения к поколению переходило ничтожество. Жизнь духа открывается только выстрадавшему ее.

Образы детских лет Мартина поглотили меня — особенно один поворот головы в беге, когда я позвал его; счастье было в его смехе в тот золотой солнечный день. Медленно закрыв глаза, я опустил шторы перед этой картиной. Я должен был подготовить похороны.

Я нашел немного писчей бумаги и начал составлять список. Заметки для некролога в «Таймс», «Телеграф». Я опасался, что другое сообщение — менее мягкое — стало бы вестью о смерти в спокойной утренней жизни людей, которых я никогда не знал.

Это должен был быть лишь косвенный намек в небольшой газете, возможно, простое заявление о трагедии, одно среди прочих. За себя я не беспокоился. Охранить достоинство жизни Мартина оказалось для меня чрезвычайно важным. Мог ли я сделать что-нибудь? Возбуждение, страшное возбуждение, охватившие меня, заставило дергаться мои голову и плечи в коротком спазматическом движении. Господи! Я не мог оставаться в состоянии шока. Я должен выдержать все это. Я выскочил из комнаты. Заглотнул несколько таблеток диазепама и вернулся обратно к моему перечню — заказ гроба, церковный обряд, цветы, музыка. Ингрид металась по кровати. Я бросил взгляд на часы. Прошло слишком много времени. Как это могло быть возможным? Луна ушла. Падение, это было уже не сегодня. Сегодня был другой день. Итак, Мартин умер вчера. Мартин погиб в этот день на прошлой неделе, в прошлом месяце, в прошлом году. Сегодня — десять лет после его смерти. Двадцать лет. Когда же я прекращу отсчитывать эти годы после Мартина? Когда, о, когда я умру?

Ингрид застонала. Сейчас, в этом страдании, чтобы преодолеть его, ей было необходимо спать. Я наблюдал, как с каждым моментом ее тело переходило от гнева к поражению. Под конец она снова впала в состояние покорности. Ее глаза неожиданно открылись, в первую секунду в них было недоумение: «Это не правда, это не так». Я помог ей сойти с постели. Мы ничего не говорили.

Медленно и тихо она пошла к ванной и осторожно прикрыла дверь. Я повернулся к окну и спокойно наблюдал, как возвращается день. Звуки автомобилей, голоса людей вторгались в сознание какой-то странной мелодией. Молочный фургон, обогнувший угол дома, показался мне космическим экипажем, отправившимся в исторический переход поперек вновь открытой планеты.

Я знал, произошел раскол. Разверзлась глубокая трещина. Я понимал, что отныне реальный мир для меня останется в этом новом и ярком фокусе. Но я должен был действовать в какой-то одной, доведенной до автоматизма моим прежним опытом функции. В следующие несколько дней я должен был жить лишь этой частью моего существа. Все другое во мне должно было дремать в бездействии, чтобы ожить позже, возможно, навсегда.

Страх охватил меня. Нужно начать сейчас, начать действовать в этом измерении. Бросил пристальный взгляд на машину. Слышны звуки. Сфокусироваться на молочном фургоне… Смотри! Он двигается толчками. Неожиданно остановился снаружи.

Ингрид вышла из ванной. Совершенно преобразившаяся. Ее собранные на затылке волосы снова приняли свой обычный превосходный вид. Ее лицо, с которого опухоль сошла вместе с остатками ночи, в своей неподвижности было похоже на маску абсолютного благоразумия и сдержанности. Она прошла в комнату, защищенная этим искусственным совершенством, с которым красивая женщина привыкла выступать против окружающего мира. Она была обнажена.

Наша близость в браке не притупила всей остроты этого образа. Она встала передо мной и проговорила:

— Какая жалость, что мы когда-то встретились.

— Но Салли? У тебя осталась Салли.

— Да-да, Салли. Но знаешь, Мартин был единственным для меня. В действительности всегда есть только один человек. Для тебя, я полагаю, Анна?

Я сделал неопределенный знак рукой.

— Какое счастье для тебя, что она не умерла. Да? Анна существует… Анна… если использовать этот современный язык… она уцелела или нет? Ты любил меня когда-нибудь?

— Да. Это казалось таким нормальным, — сказал я.

— И его? — Она жестом указала на свое тело. — И его?

— Ты необыкновенно красива.

— Я знаю. Мой Боже! Ты думаешь, я не понимаю этого? — Она вытянулась во всю длину около зеркала — У меня красивое лицо, — сказала она, — взгляни на него. Погляди на мое тело. Мои груди невелики, но очень сексуальны. Моя талия и бедра стройны и тонки. — Она провела ладонями вниз по животу. — А что ты скажешь об этом? Как тебе эта моя часть, завершающая элегантные ноги? Посмотри на всю эту красоту. Этого было не достаточно? Не достаточно! За это банкротство заплатил Мартин.

Она повернулась ко мне. Теперь в спокойной глубине зеркала отразились хрупкие линии ее спины и, все так же неуместные, пугающие, идеально гладко зачесанные наверх волосы.

— Ты должен был умереть, — сказала она спокойно. — Ты должен был. Мой Бог, ты никогда и не казался живым.

— Ты абсолютно права, думая так. Я обязан был умереть. Но я не думал об этом. Я действительно никогда не был по-настоящему живым, никогда и ни с кем, кроме Анны.

— Возможно, после всего ты стал очень жестоким человеком. Хорошо, ты заслужил свою ужасную жизнь. На секунду, только на секунду, ты понимаешь, я подумала о том, что хочу заняться с тобой любовью.

Я был поражен. Она рассмеялась. Короткий, горький смех.

— Судя по твоей реакции, я вижу, насколько неуместной я стала. А это могло бы придать мне сил. — Она выдвинула ящик шкафа, перебрала белье. Надела простое черное платье, настолько совершенное в своей простоте, что Ингрид казалась в нем бесполезно-прекрасной иконой, формой без силы.

Я услышал, как подъехал Эдвард. Ингрид побежала к нему вниз. Эдвард крепко обхватил и прижал к себе дочь. В его лице было опустошение.

— О, моя Ингрид, — шептал он, — моя самая дорогая, самая дорогая, любимая, любимая Ингрид, мое бедное дитя.

— О, папа.

Мгновение я стоял парализованный. Это не Ингрид звала отца, а Салли — меня. Стоя в дверях комнаты, она снова прошептала:

— О, папа.

Я двинулся к ней, но она неожиданно воскликнула:

— Нет! Нет! — Отвернулась и пошла вниз, словно один мой вид ранил ее.

Я медленно последовал за ней.

— Салли, ты держалась молодцом прошлой ночью, — проговорил Эдвард. — Это было очень тяжело для тебя. Ты знаешь, Салли рассказала все, — Эдвард кивнул мне. — Очень тяжело для девочки… очень тяжело.

— Салли очень мужественна. Доброе утро, сэр. — Джонатан появился в холле. — Я безнадежно сожалею. — Его голос поник.

— Можем мы поговорить… наедине? — Мы зашли в кабинет — Я мог бы позвонить в регистрационный офис и в отель, — сказал он — Всем, кроме родителей Анны. Счастье было в семье… О, Боже, это звучит чудовищно… ты понимаешь, что я имею в виду.

— Я позвоню матери Анны. Вилбур только что перенес сердечный приступ. Опасно сообщать ему сейчас. Ее отец в гостинице «Савой», насколько я знаю. Ему тоже надо позвонить.

— Сэр, я буду работать в комнате Салли, если вы позволите.

Я кивнул. Просьба была чрезвычайно учтивой, возможно, даже более чем требовалось.

— Ты любишь Салли?

— Очень сильно.

— Я рад. Я хотел сказать, рад, что это ты.

— Спасибо, сэр.

Я позвонил матери Анны.

— Я сама собиралась звонить вам, — сказала она. — Но чем я могла помочь прошлой ночью, что могла сказать? Я хотела, чтобы прошло какое-то время.

— Вы знаете?

— О, да.

— Анна?

— Да. Она приезжала увидеться с Вилбуром. В коридоре, наедине, она мне рассказала. Вскоре после этого уехала. Вы знаете, что я почувствовала?

— Нет.

— Я вдруг ощутила себя очень старой. Французы называют это un coup de vieux[11]. Сегодня я выгляжу очень и очень старой. Полагаю, мне следовало бы утешить вас. Но на самом деле вы этого не заслужили, правда? Вы с Анной прекрасно друг другу соответствуете. Вы стали причиной агонии в жизни других. Ее всегда отличал именно этот талант. Несомненно, вам это уже известно. Ваша жена внушает симпатию, бесконечную, бесконечную симпатию. Но насколько я себе ее представляю, она не откликнулась бы сейчас ни на какие проявления чувств. Я думаю, она не хотела бы жалости. — Наступила тишина. Потом она заговорила снова: — Я отличаюсь от той, какой вы помнили меня?

— Да, очень.

— Вся та глупость, вы думаете, она настоящая? Все эти годы она помогает мне. Но Вилбур всегда видел меня насквозь. Поэтому я и вышла за него замуж, правда.

— Как Вилбур?

— Он поправляется.

— Не говорите ему.

— Он знает.

— Анна?

— Нет, не Анна. Я. Он понял по моему лицу, что произошла трагедия. Он сказал: «Я предупреждал его». Это действительно так?

— Да-да, это было.

— Зря вы его не послушались. Он знает все. Со своей стороны, я пыталась предупредить его той ночью. Но я была так беспомощна. Анна знала, конечно. Она понимала, ради какой цели я завела разговор о Питере… и об Астоне.

— Вы знаете, она поехала к Питеру.

— Да, конечно. Она всегда так поступает. Она думает, я не знаю, что случилось той ночью, когда погиб Астон. Мой Бог, она думает, я не знаю, почему Астон сделал это. Я всегда притворялась. Пыталась поддерживать с ней связь, родственные отношения. Бесполезно. Все, что я когда-нибудь делала, оказывалось бесполезным. Я бы хотела, чтобы у нее была другая мать. Думаю, она желала бы того же. Ах, я устала. Прощайте… Прощайте.

Я хотел спросить, говорила ли Анна что-нибудь своему отцу. Но разговор был закончен. Я позвонил ему немедленно. Не хотелось задумываться над тем, что сказала Элизабет о своей дочери, не сейчас. Я знал, что впереди маячат годы пустоты. Это чувство нарастало с каждым словом, сказанным об Анне, с того дня, как я впервые услышал о ее существовании.

— Чарльз?

— Хорошо, что вы позвонили. Я написал вам… и вашей жене. Отдельно. Мне не хотелось бы говорить с вами лично. Моя жена и я возвращаемся в Девон. Ничего по-настоящему полезного я сказать не могу, сделать тоже. Я имею некоторое представление о том, через что вы прошли, только, разумеется, ваша ситуация более страшна. Вот почему я знаю, насколько все бесполезно. Все. — Он сделал какой-то звук губами и почти прошептал: — Все — И телефон мертво замолчал.

Я должен был сделать еще два других звонка, звонка чести. Набрал номер своего политического агента. Моя печальная история обрушилась в его спокойную жизнь. Некоторые события нельзя назвать иначе, чем печальной, более того: ужасной историей.

— Мой сын умер.

— О, мой Бог! Что случилось?

— Произошла чудовищная случайность. И ее последствия оказались непоправимыми, Джон. Я вынужден сообщить вам, что, как это ни грустно, я ухожу в отставку. Мы знаем друг друга очень давно, Джон. И вы понимаете, что мое решение необратимо.

— Ради всего святого, что же случилось? Вы не можете звонить мне в этот час без объяснений. — Он едва не кричал. — О, мой дорогой человек, мой дорогой человек. Чем я могу помочь?

— Вы можете оставаться мне другом, в чем я очень сейчас нуждаюсь. Отнеситесь снисходительно к тому, что я вам расскажу. Все прояснится в ближайшие дни. Но пожалуйста, уважайте мое желание. Моя карьера заканчивается. В самом скором времени вам придется отвечать на звонки прессы, и можете сделать заявление, что я ухожу в отставку. Джон, я очень сожалею, действительно сожалею. — Я положил трубку.

Затем я позвонил домой своему министру. В этом коротком разговоре мое будущее подошло к концу. Я сообщил ему не больше чем Джону. Он был человеком карьеры, в ней была вся его жизнь. Он верил, что и я такой же. И понимал, что только катастрофа могла привести меня к такому решению. Стараясь показать мне свою симпатию, он решил, что сам проинформирует первого министра о получении моего письма об отставке.

— Я подготовлю его немедленно. Вы получите конверт в течение часа.

Теперь остался последний звонок.

Эндрю…

— Я ждал, что ты позвонишь. Была статья в «Новостях». Я отчаянно сочувствую. Это ужасная трагедия. Что я могу для тебя сделать?

— Я хочу сделать заявление. Мне это крайне необходимо. Прессе. Тебе потребуется согласовать его с полицией. Могу я обсудить с тобой это?

— Конечно. Статья была очень коротка. В ней оставалось много неясностей. Что случилось на самом деле? — Его адвокатский тон отдавал инквизицией.

— Я не на суде, Эндрю. И к тому же ухожу не только из департамента, но из парламента тоже. Я хочу, как частный гражданин, защитить память моего сына. Хочу защитить свою жену и дочь от всех спекуляций и грязных намеков, которые могут окончательно добить их.

— Ты и сейчас, и всегда был самым холодным из всех мужчин, которых я знал. Очень хорошо. Давай поработаем над этим твоим заявлением. Ты хочешь, чтобы оно было пространным?

— Нет. Исключительно коротким.

— Ты уже подготовил его?

— Нет, не полностью. Понимаешь, есть маленький аспект, в котором я не уверен.

— Давай согласуем основу. Затем мне понадобится сделать несколько звонков.

В результате мы пришли к соглашению, что Эндрю после официального расследования сделает следующее заявление от моего имени:

«Мой сын, Мартин, погиб прошлой ночью при трагических обстоятельствах. Разумеется, все посмертные церемонии будут выполнены. Надо признать, что некоторые события, окружающие эту трагедию, к сожалению, неоднозначны. В связи с этим я был вынужден сложить с себя полномочия в департаменте и в парламенте. Моя отставка дала немедленный результат. Как частный гражданин, каким я останусь до конца своих дней, я хочу неприкосновенно сохранить честь и достоинство моей семьи и личной жизни. Мы вправе оплакивать потерю нашего сына без публичного освещения. Это важно и для нашей дочери, потерявшей любимого брата. Ни сейчас, ни в будущем мы не намерены выступать ни с какими комментариями».

— Я сделаю это. Но будет очень много вопросов. Они никогда бы не позволили ускользнуть подобному сюжету.

— Нет. Но вполне очевидно, что если мы не станем давать объяснений, они вынуждены будут оставить нас в покое. Тем более что моя отставка лишает меня моей публичной роли.

— Сомневаюсь, что это будет так легко. Ты должен быть готов к весьма неприятным материалам в бульварных газетах.

— Я никогда их не читаю.

— Тогда, ладно, все в порядке.

— Эндрю, я стараюсь держаться, это верно. Нужно сделать все возможное для Ингрид и Салли.

— Я сожалею. Виноват. Невозможно было не обидеться на твой контроль. Что с Анной?

— Она в Париже.

— В шоке?

— Я думаю, да.

— Свадебный аспект… они так раздуют его.

— Да, уверен, так оно и будет.

— Ты, наверное, хочешь, чтобы я просил людей из соседних квартир — попытался уговорить их молчать?

— Вовсе нет. Те, что хотят говорить, непременно будут делать это. Смерть призывает их давать показания, так что это бессмысленно.

— Эта сенсация не продержится больше трех месяцев, ну, может, чуть дольше.

— Причина смерти не вызывает сомнений. Мартин умер от перелома шеи после падения. Думаю, мы сможем устроить через несколько дней частные похороны. Эндрю, жизнь не подготовила меня к такому разговору. Так невероятно для меня все то, что у тебя не вызывает сомнений. Я изо всех сил пытаюсь остаться в мире упорядоченной информации и разумных действий, я пытаюсь, я должен спасти их. Потом я могу свободно сходить с ума. Вот как, этого объяснения достаточно? Если нет, то хотя бы не сейчас, Эндрю, не сейчас. Мне крайне необходим твой абсолютный профессионализм. Прошу тебя.

— Я сделаю это, не беспокойся.

— Спасибо. Благодарю тебя. А теперь я должен идти. Собираюсь отправить Ингрид и Салли в Хартли с Эдвардом. Он сказал, что постарается устроить похороны там, на местном кладбище.

— А ты?

— Эдвард говорит, что я могу пользоваться его лондонской квартирой. Там я буду доступен каждому, кому понадоблюсь.

— Как Ингрид?

— Что я могу сказать об этом?

— Ничего.

— Земля спасения, Эндрю. Я хочу, чтобы они достигли этой земли.

— А ты?

— Что я? Моя жизнь кончена. Но сейчас это неважно, Эндрю. Я благодарен. А теперь я оставлю тебя освоиться со всем этим.

— Да. Всего доброго.

— Счастливо, Эндрю.

Может показаться неожиданным, но ужас пожирает свою добычу медленно. Сквозь долгие часы дней и ночей он распространяет всепоглощающую черноту на все проявления жизни, безжалостно уничтожая их. Когда надежда истощается, подобно крови, источаемой смертельной раной, охватывает тяжкое бессилье. Жертва скользит в подземный мир, где она должна пробираться незнакомыми тропами, которые, как известно, окутаны вечной непроглядной темнотой. Ужас сковал меня. Ингрид и Салли страдают от невыносимой боли. Я же должен нести за них этот ужас. Тогда, быть может, у них есть шанс.

— Ингрид и Салли хотели бы до отъезда побывать в госпитале. — Эдвард прошел в кабинет.

— Я возьму их с собой, не волнуйся, Эдвард.

— Без тебя. Я боюсь, Ингрид хочет ехать без тебя.

— Я понимаю. Эдвард, это очень трудно. Меня беспокоит это.

— Через некоторое время, я думаю, не так ли?

— Все, что ты можешь сказать, уже не имеет никакого значения, Эдвард. Я на время задавил боль. И могу помочь Ингрид пройти через это тяжкое испытание.

— Если ты придешь, ей будет только хуже.

— Ты спрашивал ее об этом, Эдвард?

— Нет. Но я уверен.

Я вышел в гостиную.

— Ингрид, я хочу взять вас с Салли в госпитальный морг.

Она сидела прямо в своем кресле. Ее ноги, казалось, вросли в ковер. Спина тяжело опиралась о спинку кресла. Это было тело, лишенное силы, настолько расхлябанное, как будто легкая слабость мышц вела к полному разложению. Лицо, с которого уже сошли царапины, вновь обрело свою деликатность и бледность, но повороты головы были до странности неестественны.

Собирала разбитое тело, защищала, скрывала лицо. Первые шаги на пути к выживанию. Беда, поймавшая ее в стальные тиски, была настоящей, реальной бедой. Уничтоженное тело, возрожденное яростью и неспособное переключиться, причиняло страдание, медленно и болезненно ее истощавшее. Внутренние раны, причиненные смертью любимых, никогда до конца не зарастают, они способны открываться вновь. Боль медленно устает и засыпает, но умереть она не может. Временами она перерастает свою тюрьму, и обнаруживается связь между заключенным и его тюремщиком. Я знаю, что только сейчас, только теперь Ингрид родила мне Мартина. Прошлой ночью я заключил в себя его смерть и вырвал это рождение из ее рук. А должен был оберегать. Она была свободна от гнева, без вины виноватая. Ингрид боролась с болью. И даже если бы победила боль, она осталась бы жить. И жизнь не была бы подвигом.

— Я подумал, будет лучше, если я отвезу тебя, — проговорил Эдвард.

— Ты тоже можешь ехать с нами, папа. Но я хочу, когда увижу Мартина, быть с его отцом.

Эдвард кивнул и отвернулся, скрывая слезы. Старый человек, потерпевший крушение под конец жизни. У него не оставалось шанса. Рана была смертельной. Эдвард не сможет выжить. Я вспомнил старую китайскую поговорку: «Кого можно назвать счастливым прежде его смерти?» Долгая жизнь Эдварда, пережившего свою жену, заканчивалась так жестоко, я видел, как жизнь угасает в его глазах. Остальное не заставит себя ждать.

Лондон не место для смерти. Мы ехали по шумным улицам, забитым машинами, спешащими в офисы и школы, автобусами, выгружающими вереницы людей между серыми коридорами зданий и минующими безумное многоцветье заведений, где одевают тела и где их питают. Ни один из этих маршрутов не совпадает с дорогой в морг. Там лежит тело, которое ты должен похоронить, все, что осталось от жизни, которую ты любил.

Маленькие знаки уважения остались от моего прежнего мира. Мы были встречены с почтением. Тихо нас провели к тому, кто так недавно был Мартином. Сознание своего долга и тишина необходимы перед лицом смерти. Для слез и криков нет места — они нереальны, только эхо, отзвук горя, ведущего начало от первой смерти. И так бесполезны сейчас.

Мы стояли тихо, эта женщина и я, глядя на захолодевшую красоту нашего сына. Мы вглядывались в его лицо, уже принадлежавшее смерти. Его бледность и его черные волосы, его точеные черты были теперь подобны мраморной голове юного бога.

Я не знаю, как долго мы там стояли. Наконец Ингрид шевельнулась. Медленно, с иссохшими глазами и губами, она поцеловала сына. Посмотрела на меня и взглядом дала разрешение мне. Но я не мог. Поцелуй Иуды предназначен живым. Я не мог осквернять своего сына и после смерти.

Мы не вернулись домой. Чемоданы упаковал Джонатан. Шоферы включили зажигание, и, мягко защищенные окружавшей их роскошью, Ингрид, Салли, Джонатан и Эдвард, набирая скорость, отъехали в Хартли, навстречу благословенной нежности деревни. К новой жизни. Жизни после Мартина. Первый тур их путешествия начался.

35

Я добрался до квартиры Эдварда. Через некоторое время мой министр посетил меня там. Мне было вручено частное письмо премьер-министра. В тоне письма была приличествующая случаю доброта, гуманный акт отстраненной симпатии. В нем было благоразумие и сдержанность моего прежнего, потерянного мира. Их старый протеже, соперник по колледжу, все дальше и дальше отдалялся от них; падал, минуя ступени власти и успеха, сквозь мембраны благопристойности и обыденности в лабиринт ужаса. В его запутанных поворотах таились разврат, жестокость, смерть. И что страшнее всего — хаос.

Но приличные люди стараются совершать только приличные поступки. А все мои знакомые были вполне приличными, порядочными людьми. Они пытались объяснить мне, что я терял. Один из них с отчаянной искренностью говорил мне очень приличную ложь.

— Вы способны пережить это. Повремените с отставкой. Вы слишком поспешили — И его голос, полный сострадания, звучал очень правдиво.

Позвонил Эндрю.

— Бумаги следуют обычным порядком. Рядом с твоим домом около десятка журналистов и фоторепортеров. Они скоро будут в Хартли и тогда, вероятно, узнают, где ты сейчас.

— Что, если я попрошу Эдварда запереть ворота в Хартли?

— Идеально.

— На что я могу рассчитывать?

— Полный порядок. Центральные газеты сконцентрируют внимание на твоей карьере и отставке. Правда, газета Мартина непременно напишет о трагедии, случившейся прямо перед свадьбой. Со множеством намеков. Они не нашли тебя, случайно, обнаженным? Другие будут говорить весьма уклончиво. Только что не называя тебя убийцей. Ты и Анна появитесь на первой странице «Новостей». Будут подразумеваться… ну, как бы это сказать, сексуальные игры, что ли. О, Боже! Впрочем, все равно как, я предупреждаю тебя. Они распнут тебя.

— Как долго это может продолжаться?

— В конце концов, разумеется, отзвучит. Анна исчезла. После похорон разговоры поутихнут. Правда, и дальше пресса будет наблюдать за ходом следствия.

— Да, скорее всего.

— Другим углом, под которым каждая сука захочет рассмотреть эту историю, будет твой брак. Действительно ли вы с Ингрид были вместе? Состоится ли развод? Журналистское расследование для улучшения общества, ты знаешь, что это такое.

— Итак, от недели до десяти дней?

— Да, около того.

— И до конца моей жизни! Эндрю, мне нужно будет поговорить с тобой об очень многих вещах, но после похорон.

— Я могу что-нибудь сделать до того?

— Нет. Я благодарен тебе за все то, что ты уже сделал. Боюсь, я должен сейчас уйти. Мне необходимо привести в порядок множество дел.

Совершенно отчужденно я договаривался о похоронах моего сына в Хартли. С помощью Эдварда приблизился день, когда Мартин навсегда будет потерян для нас. Потом я еще раз говорил с матерью Анны. Она решила, что будет лучше, если она не посетит похороны. Мы попрощались.

Эдвард поручил кому-то доставить меня в его хозяйство. Поздней ночью я отправился в Хартли.

Под впечатлением смерти призрачные тени деревьев вдоль дороги вызывали ужас. Боль от потери Мартина была равна страстной тоске по ней. Имя, которое мой внутренний голос постоянно выкрикивал, было Анна, Анна, Анна. Но слезы, которые я ронял, были о нем.

36

Мы тихо и спокойно прожили следующий день, казавшийся таким обычным. Ели, выпивали, гуляли, купались. Мы занимали себя этими нормальными действиями, отдавая им куда больше времени и внимания, чем обычно, превращая их в ритуал. Сочли возможным готовиться к церковному обряду и похоронам урывками, выдерживая короткие натиски звонков и встреч. У Эдварда были две параллельные линии, и главный телефон был отключен.

Уставшие, запыленные, в конце подъездной аллеи маячили с камерами мужчины и интересные молодые женщины. Пресса. Я почувствовал озлобление. Кроме всего прочего, мой сын был одним из них. И Анна тоже, без сомнения, топталась бы около дома, чтобы позднее подробно описать отстраненные лица скорбящих. И так, между прочим, между повседневными делами, вечные истины пробиваются к умам ее читателей.

На следующее утро в блестящем черном кабриолете мы проследовали мимо утомленных регистраторов нашей короткой истории, они находились в полнейшем шоке из-за того, что потерпели явную неудачу и с фоторепортажами, и с личными интервью. Щелчки и вспышки камер, вопросы, едва пробивавшиеся, несмотря на усилия журналистов, сквозь стекло, казались такой же неотъемлемой частью смертного ритуала, как капеллан.

Наша маленькая семья и черный хор вокруг могилы стали свидетелями невозможного. Похороны Мартина. В этой мрачной сцене я вообразил Анну. Я представил ее стоящей возле могилы, всю в белом. Невероятно белоснежную. И она бросает охапку алых роз в открытую могилу. Шипы ранят ее руки, и капли крови попадают на землю и на белое, такое белое, ее платье. Белая. Белоснежная. На секунду все было смыто белым светом. И видение пропало. Мы поспешили в наш черный экипаж, покативший в Хартли.

Той ночью Ингрид сидела со мной в кабинете Эдварда. Двое людей, до смерти усталых.

— Я не хочу жить с тобой, — сказала она — Никогда.

— Что ты собираешься делать?

— На несколько месяцев уеду в Италию. Артур Мендельсон предложил мне свое жилье в римском пригороде. Я просила Салли поехать со мной на месяц. Джонатан сможет прилететь, навестить ее там. После, вероятно, они поселятся вместе в Лондоне.

— Я понимаю. Они хороши друг для друга. А потом?

— Я думаю жить в Хартли. Может, со временем сниму небольшую квартиру в Лондоне. Я попрошу Пауля Пэнтена связаться с Эндрю и устроить все необходимое.

— Я сам буду говорить с Эндрю.

— О другом?

— Да.

— Пройдет еще один день, и я хотела бы больше с тобой никогда не сталкиваться. Уверенность в этом помогла бы мне. Я хочу сказать, ты должен принести мне эту жертву. Свадьба Салли… любые другие семейные случай… вроде похорон. — Она жестоко рассмеялась.

— Даю тебе слово.

— Ты понял?

— Да.

— Той ночью, той странной ночью, когда ты повторял: «Отдай его мне. Отдай его мне», — ужасная, чудовищная ярость оставила меня. Она перешла к тебе. Я хочу выбросить это из моей жизни навсегда. Ты должен забрать это с собой и уйти.

— Смогу я иногда видеться с Салли?

— Конечно. Но попроси ее не говорить мне об этом.

— Я попрошу.

— Я не спрашиваю о твоих планах. Держи их в тайне от меня.

— Хорошо.

— Мне кажется, ты никогда не любил меня.

— Нет.

— Где-то в глубине души я знала это. Но я думала, что нас обоих устраивает эта ситуация.

— Да. О да… было очень хорошо.

— Нам отомстила любовь, как ты думаешь? Это ее урок? И он не обманет.

— Возможно.

— Я хочу тоже найти такого рода любовь.

Я сохранял молчание.

Она снова заговорила.

— Ты прав, сомнительно, что такое когда-нибудь произойдет. Это слишком жестоко для меня. Я побоялась бы. Ты мне очень нравился. По-своему я любила тебя. Не думаю, что ты замечал, насколько сильно. — Она печально улыбнулась. — Вся моя прежняя жизнь похоронена с Мартином. В Хартли я начну искать мой собственный путь, так долго, как…

— Я вне твоей жизни.

— Да. Какая усталость. Странно, но, кажется, я смогу уснуть. А ты?

— Я еще немного здесь посижу, собираюсь поговорить с Салли. И с Эдвардом. Затем уеду.

Я смотрел на нее, пока она шла к двери, ее тело переполняла боль. Она обернулась, и на ее губах мелькнула улыбка.

— Прощай. Это может прозвучать слишком жестоко, но как жаль, что ты не умер в какой-нибудь аварии, например, в прошлом году.

— Я не согласен, что моя трагедия в этом. Прощай, Ингрид.

Она закрыла за собой дверь.

Через некоторое время я тоже покинул комнату. За кофе я со слезами вглядывался в непонимающие глаза Эдварда и Салли, я вырезал себя из их жизни, как язву из тела. Серебряной нитью слов я пытался зашить рану.

37

— У меня есть почта из Хэмпстеда.

На проводе был Эндрю.

— Хочешь, я пошлю тебе ее на квартиру Эдварда?

— Эндрю, мне необходимо поговорить с тобой о будущем. Ты можешь приехать ко мне?

— Я буду во второй половине дня, около четырех.

— О'кей.

Он дал мне в руки большой коричневый пакет с письмами.

— Все мне?

— Нет. Несколько для Ингрид, несколько для Салли.

— Ты сможешь отослать их в Хартли?

— Там могут быть… Ну, в общем… причудливые письма.

— Что ты имеешь в виду?

— Давай-ка осторожно вскроем каждое и проглядим.

Мы вскрыли наугад несколько конвертов, выглядевших довольно странно. Но в них не оказалось ничего ужасного. Это были совсем обычные почтовые открытки, платежные ведомости и разное другое.

— Остальные выглядят нормально, — произнес я, — можно посылать в Хартли.

— Ты увидишься с Ингрид в ближайшие дни? — Он взглянул на меня, но быстро отвел взгляд.

— Эндрю, мы с Ингрид никогда больше не будем вместе, никогда. Я хочу, чтобы ты связался с Паулем Пэнтеном и помог с устройством. Мы оба богаты. Я полагаю, она должна иметь все, что у нее было в прежней жизни. Хэмпстед, картины, словом, все. Еще нужно было бы встретиться с Джонсоном из арбитражного суда, чтобы сделать заявление о делах, мы можем согласиться на все финансовые условия; Салли, конечно, останется ее трастовый фонд.

— И фонд Мартина… теперь. Я сожалею, но это финансовый разговор.

— Ничего. Ты прав. Деньги автоматически должны перейти к ней, если Мартин умер, не имея семьи. Эндрю, мне нужно несколько дней, чтобы обдумать собственное будущее. Мы можем назначить встречу на пятницу?

— Без сомнения — Он продолжал разглядывать письма. Одновременно мы заметили одно из Франции.

— Ну а сейчас я пойду. Встретимся в пятницу. Я начну все дела.

— Эндрю, я тебе чрезвычайно благодарен. У тебя нет никаких рекомендаций? Может быть, советов?

— Я слишком хорошо знаю тебя, чтобы пытаться советовать. Или слишком мало. До пятницы. — Он ушел. Я взял письмо из Франции. Оно было от Питера.

«У меня есть для вас письмо от Анны. Она настаивала, чтобы я вручил его вам лично. Не могли бы вы мне позвонить? Мы обсудим, как мне удобней выполнить это поручение». Больше ничего не было. Я немедленно позвонил.

— Где Анна?

— Я не знаю.

— Не могу в это поверить.

Он вздохнул.

— Пожалуйста, поймите, верите вы или нет, мне абсолютно безразлично.

— Виноват. Когда она уехала?

— В день похорон Мартина.

— Как она узнала дату?

— Мой Бог! Может, это вам тяжело, но все английские газеты были полны этим.

— Куда она поехала? — Он ничего не ответил. — Я не спрашиваю вас, где она сейчас, мне нужно знать, куда она поехала в тот день.

— Она уехала, мой друг, навестить могилу своего брата.

На мгновение я ослеп от яркого белого света шока.

— Одна?

— В абсолютном одиночестве. Я повторю опять. В последний раз я видел Анну в день похорон Мартина. Она уехала из моего дома в такси. Попрощалась со мной. Вот все, что я знаю.

— Во что она была одета?

— Во что? На ней было белое платье. Она говорила, что собирается купить розы на могилу. Затем выехала.

— Красные, надо полагать? Как пригрезившиеся мне?

— Не могу сказать, какого цвета. Это безнадежный разговор. А сейчас в виде моей последней услуги Анне я сам привезу вам это письмо, или вы хотите его забрать?

— Я приеду и заберу.

— Тогда приезжайте лучше ко мне на службу.

Я взял адрес.

— Завтра в шесть.

— Завтра в шесть.

38

Офис, в который я вошел, чтобы встретиться с Питером Кальдероном, был нарочито лишен элегантности и казался обманчиво простым. Несомненно, Питер был умным человеком. Достаточно умным, чтобы скрывать свой блеск. Из тех, кто быстро обучается, совершив лишь несколько ошибок. Ошибок, подобных той давней, имеющей отношение к Анне.

— Это очень хорошо, — начал я разговорчиво.

— Нет. Ничего хорошего я не вижу. Это мой долг.

— А!

— Здесь письмо. Надеюсь, вы не будете читать его здесь.

— Но почему? Вы знаете, что в нем?

— Нет.

— Но вы могли бы рискнуть высказать догадку.

— Еще раз нет. Я мог бы сообщить вам мое профессиональное мнение. Но скорее всего вы тогда не стали бы слушать.

— Я могу выслушать сейчас.

— Анна не сочла возможным продолжать связь с вами?

— Разве нет? О, я знаю, все соображения слишком очевидны.

— Вы подразумеваете вину? Нет-нет, Анна вполне могла бы справиться с чувством вины. На самом деле большинство людей на это способны. Например, вам отлично удалось ввести в заблуждение своего сына. Кто-то находит возможным отнестись снисходительно к предательству, касавшемуся вашей жены. Кроме всего, вы здесь, а прошло лишь несколько дней после того, как ваш сын умер, его смерть разрешила все сомнения, но осталась лишь случайной для вас. Вы здесь разыскиваете Анну. Итак, пожалуйста. Вина, вина, это благостная эмоция, единственный абсолютный факт на сегодняшний день. Попробуйте произнести молитву виновности: «Я испытываю чувство вины», — и эй, presto[12] вот наказание. Вина — это наказание. Но наказание таково, что кто-то окажется способным продолжать.

— Но почему? Почему она не может продолжить со мной?

— Потому что только сейчас она окончательно сказала «прощай» Астону. Анна говорила мне о вашей связи с ней. Вы были частью тяжелого процесса. Вы были его живой, жизненной частью. Были внутренние каверны, из которых вы черпали. Но как мне вам объяснить — ваше с ней путешествие было предопределено. И теперь оно закончилось. Подошло к концу — Он посмотрел прямо на меня. — По крайней мере в настоящий момент оно завершилось для Анны.

— Последнее, что она мне сказала, — «все кончено». Но я не мог в это поверить.

— Потому что оно еще продолжается для вас.

— И никогда не закончится.

— Может быть, так и есть. Может быть. Но вы окажетесь лишь старым визитером, паломником по прежним местам, давним мечтам. Возможно, этого достаточно для вас.

— Я так просто не сдамся.

— Напишите письмо. Затем решайте. Вы должны быть благодарны, что путешествие вообще состоялось. Для многих именно так и бывает. Вероятно, это самое разумное. Трагедии же происходят едва ли не каждый раз. Но что бы вы сказали, если бы все стало известно заранее, год назад?

Я взглянул на него.

— Моя жена хотела, чтобы я умер тогда. Не дожил, чтобы не сделать этого.

— Но тогда вы не жили бы вовсе. Так?

— Нет.

Он улыбался, когда вел меня к двери.

— Некоторое раскаяние — тоже опыт.

— Вы полагаете?

— У меня никогда не было подобного рода опыта, как у вас с Анной. Ни опыта Мартина. На этом пути вы были созданы друг для друга. Мужчины и женщины изыскивают любые пути, чтобы остаться вместе, любые пути. Ваш был высок и страшен. Большинство из нас блуждает по тропинкам в низовьях.

39

В зеленой роще сада Тюильри я нашел тихое место в тени большого платана и прочел мой приговор:

«Я должна забрать себя из твоих рук. Я оказалась для тебя роковым подарком судьбы. Я была тем даром, той болью, которую ты искал так пылко, с таким рвением. Наслаждение — великая награда. Слитые воедино в диком менуэте, как никто и никогда мы были искренни, или думали, что были, и свободно парили в поднебесье. Подобные чужестранцам в далекой стороне, мы говорили на языке нашей родной планеты. Ты нуждался в страдании. Во мне было то, чего ты жаждал. Хотя тебе и трудно поверить в это, но твой голод полностью удовлетворен. Помни, ты испытываешь сейчас свою собственную боль. Это и есть «все, всегда». Даже если ты найдешь меня, я уже буду другой. Не ищи то, что уже имеешь. Часы и дни, отведенные нам, отныне навсегда прошли. И это тоже: «Все. Всегда».

Анна».

Листья медленно падали на землю, как гигантские зеленые слезы. А мои глаза оставались сухими. Я пытался ощутить свое тело, касаясь рук, груди. Я был должен сдержать обещание, данное Ингрид, — жить, выжить. Но пора уже было подумать и о конце.

Я встал, чтобы идти прочь. Чей-то ребенок в погоне за мячом налетел на меня. Мы рассматривали друг друга, и какое-то мудрое чутье оттолкнуло его от меня, плачущего.

40

Потребовалось очень короткое время, чтобы удалиться от мира. Основные дела требовали, конечно, формального присутствия. Эндрю распределял счета и переводил каждый месяц суммы на бытовые расходы.

Личные письма, отправленные из Хартли и Хэмпстеда, тоже проходили через его руки. Все связи распадались с огромной скоростью. Лишь несколько человек знали мой адрес — разумеется, Салли и Питер Кальдерон, на всякий случай. Но где-то в глубине души я знал, что приговор не может быть отменен.

Только однажды мне пришлось появиться публично, на следствии. В заключении было сказано о смерти от несчастного случая. Ингрид, Салли и Эдварда не было. Ну и, конечно, было сделано все, чтобы избавить от необходимости присутствия Анну Бартон.

Живу я теперь в скромной квартире на небольшой улочке некоего городка. Выбирал это убежище очень тщательно. Белый потолок и белые, отделанные деревом стены решили дело. Со временем я добавил к высоким окнам белейшие шторы, белые рельефы и того же белого цвета книжные полки. Потом приобрел белую бумагу с набивным рисунком и ею стал оборачивать книги. Мне показалось это очень удобным.

Уборщице, приходившей ко мне ежедневно на два часа, весьма и весьма досаждало, что я сидел и наблюдал за ней. Но я не мог считаться с этим. Однажды она принесла алые розы. Не сумела достать белые лилии, заказанные ей. У меня эти цветы вызвали нечто, очень похожее на агонию. Когда она приходила, я поворачивал лицом к стене две большие картины. Если меня не было, уборщица непременно перевешивала их, как должно. Они висели на противоположных стенах маленького коридорчика, который вел из гостиной в ванную. Задача для фотографа была не из легких, но все-таки ему удалось увеличить снимки до нужного мне размера. Чудовищно громоздкие на белом фоне, верхним своим краем они доходили до высоты не ниже пяти футов.

Жизнь моя приобрела рутинный, размеренный характер. Утро начинается с зарядки. Занимаюсь по книжке, доставшейся мне от отца. Тридцать минут водных процедур каждый день. После легкий завтрак. Чтение. Только классика. Книг хватило бы на целую жизнь. Хотя я, конечно, не собираюсь провести здесь остаток дней. Пока в квартире уборка, я слушаю языковые уроки. Каждый год, проводя отпуск на солнце, я всегда отправляюсь в новую страну. Я заставлял себя схватить хотя бы основы языка той страны, куда собирался ехать. Сейчас предполагалось мое третье путешествие.

После ухода уборщицы я обычно довольно долго гуляю. Захожу на ленч в кафе. Потом возвращаюсь в мою белую гавань и продолжаю чтение либо слушаю музыку. Часто я сижу просто так, без дела, позволяя невинной, девственной белизне моей комнаты проникать в меня.

С Салли я разговариваю регулярно. Умер Вилбур. Нет, не после того сердечного приступа, он погиб в автомобильной катастрофе. От сердечной недостаточности скончался Эдвард, не прожив и года после гибели Мартина. Я еще тогда предполагал… боялся, что это может случиться.

Ингрид снова вышла замуж, за индустриального магната, не так давно получившего титул лорда. Брак Салли так и не состоялся. Но они с Джонатаном по-прежнему вместе. Какое-то время назад она написала мне в коротком письме: «Не то что бы я не доверяла любви. Но я больше не понимаю, что это значит».

Я не испытываю одиночества. Мое место в этом мире, мой мир ограничен узким коридором в ванную. Иногда я сижу там по вечерам, вглядываясь в фотографию Мартина, увеличенную до нормального человеческого размера. Я передвигаю кресло, и перспектива меняется вслед за ним.

Однажды я стоял перед его образом и легко касался ладонью его тела. Бежали часы, а я старался уловить в его глазах хотя бы отзвук того, что он понимал, как напрасны его надежды. Но камера поймала момент веселья, силы и красоты, и его лицо, попав в стеклянную ловушку объектива, светилось вызывающим триумфом и полнотой жизни.

Иногда я пристально разглядывал Анну… на фотографии, снятой во время ее помолвки в Хартли. Я забрал ее из кабинета, когда был там в последний раз. Она возвращала мне этот взгляд с явной насмешкой. Ее легкие волосы, разлетевшиеся от порывов бриза, выглядели странно рядом с застывшими, неулыбчивыми глазами и предельно серьезным лицом. Любой ракурс давал ощущение спокойной силы, казалось, говорившей: «Я не поймана, хотя и неподвижна».

Годы тишины прочитывались в этом лице.

Страстные мечты тревожили меня. Однажды (изрядно выпив) я положил ее изображение на пол. Вытянувшись на нем, в ярости думая о постигшем меня несчастье, я потерял себя в шторме телесного безумства. Вместе с криком агонии пришли семя и слезы.

41

Теперь я одеваюсь как все, часто надеваю темные очки. Любые цвета оскорбляют меня.

Вещей для моего короткого отдыха понадобилось немного. Это лето — в Германии.

Аэропорт — чудовищное место, шумное, пестрое. Я отошел в конец зала. Неожиданно обрушилась тишина. Люди двигались, как в замедленном кино.

Передо мной появилась Анна. Вот она идет в мою сторону. Снимает с меня темные очки. Она глядит в глубину моих глаз и словно навсегда забирает у меня свой образ. Молча, она силой вырывает то, что еще во мне осталось. Она полна сил. Это акт уверенности, осознающей себя. Мое тело, казалось, сжимается, падает, превращаясь в единый крик, песнь отчаяния. И звук такой высокий, такой тонкий, что дробит кости и разрывает мускулы.

Я знаю, мое сердце распорото. Оно раздирается на куски. Колени подогнулись, и я упал. Это было полное поражение. Мои губы хлестнула ткань ее платья. Его желто-зеленые тона летнего сада поплыли в моих глазах. Кто-то попытался помочь мне. Анна исчезла.

— Вам нужен доктор? — Какой-то молодой человек помог мне подняться на ноги.

— Нет-нет. Все отлично. Я сам доктор.

Я бросился за ней. Увидел, как она присоединилась к человеку с ребенком на руках. Он легко повернулся к ней, и губы Питера Кальдерона задели ее волосы. С этого расстояния я замечаю, что некоторая странность ее одежды связана с беременностью.

Подозвал такси. Скоро оказался дома. Теперь я сомневался, что сумею остаться в живых. Удивительно, как долго мое тело может это выдерживать. Надеюсь, это продлится недолго, я очень надеюсь.

Последняя мысль приходит ко мне. Дернувшись, я закрыл глаза.

«Умирание, возможно, долгие годы умирания, до того, как тело окончательно мне откажет, — шепчу я себе и безмолвным лицам в холле. — По крайней мере сейчас я уверен, что знаю правду».

Для тех, кто усомнится, — это простая любовная история.

Она закончена.

Другие могут оказаться более счастливыми.

Я желаю им этого.

1

После смерти; посмертно (лат.).

2

Резко; отрывисто (музык. термин) (итал.).

3

Мадам Бартон, будьте любезны (фр.).

— Одну минуту. Не вешайте трубку.

4

Да, прекрасно. Спасибо (фр.).

5

— Мадам Бартон, будьте добры, я думаю, она в номере…

— Да, десятый номер. Но мадам Бартон там нет. Она уехала.

— На целый день?

— Нет, она покинула отель (фр.).

6

— Да, служба L'Hotel (фр.).

7

И так далее, и так далее (лат.).

8

Весьма шикарно (фр.).

9

Спасибо, милый — до свидания (фр.).

10

— Да (фр.).

11

Дыхание старости (фр.).

12

Скоро, быстро — муз. термин (итал.).

Content

Жозефина Харт
Крах

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

1