Барбара Картленд

Во власти мечты

1

— Что же нам теперь делать?

Вопрос прозвучал как крик отчаяния. Салли сидела на широком подоконнике и задумчиво смотрела на море, подернутое туманной дымкой.

— Придется искать работу, — откликнулась она серьезно и уверенно. Обе сестры посмотрели на нее широко распахнутыми от удивления глазами.

Первой заговорила Мэриголд:

— Работу? Но какую?

На минуту воцарилось молчание. Затем раздался мелодичный голосок Энн:

— Конечно, Салли права! Она всегда права! Нам придется работать, но Господь знает, что же мы можем делать!

Салли встала с подоконника, прошла через всю комнату и остановилась у камина.

— Я думала об этом, — проговорила она, — и мне кажется, что нам лучше жить вместе.

— Да, мы знаем, что придется уехать из этого дома. Как только появится новый викарий, он захочет поселиться здесь, — сказала Энн.

— Я имела в виду не этот дом.

— Ты хочешь сказать, что нам нужно уехать из Сент-Читаса? — Сестры снова удивленно посмотрели на нее.

Салли кивнула.

— Но куда же мы отправимся? — спросила Мэриголд.

— Туда, где можно найти работу.

— Ты имеешь в виду какой-нибудь другой город?

Салли снова кивнула. Энн и Мэриголд переглянулись. Все замолчали. Слышно было только, как потрескивают поленья в камине да кричат чайки за окном.

— Она права, — рассудила Энн.

— Тогда поедем в Лондон! — радостно предложила Мэриголд. — Лондон! Ну почему мы не подумали об этом раньше? Это же так очевидно.

Салли только вздохнула. Она заранее знала, что предложение отправиться в Лондон приведет в восторг ее сестер, но ей самой ужасно не хотелось покидать дом, в котором она родилась. Она так любила неброскую красоту корнуоллского побережья с его темными скалами и золотистым песком, необъятным морским простором и синим небом, которые она помнила с тех пор, как помнила себя.

Сама мысль об отъезде была ненавистна Салли, но ничего другого им не оставалось.

Иногда ей казалось, что всю жизнь она предчувствовала этот горький момент, эту щемящую тоску от разлуки со всем тем, что так любила. Салли словно чувствовала, что настанет день, когда она лишится возможности любоваться чудесной переменчивой красотой моря и побережья, ощущать нежное дуновение ветра. Инстинкт подсказывал ей, что нужно наслаждаться каждым мгновением счастливой жизни, потому что когда-нибудь все это кончится. Теперь такой момент настал: умер отец.

Артур Гранвилл, викарий Сент-Читаса, наставлял на путь истины свою немногочисленную паству в течение двадцати пяти лет. Человек он был скромный, без претензий и в жизни довольствовался малым. Сам он был родом из Корнуолла, воспитание и образование получил там же, да и приход ему достался всего в двадцати милях от отчего дома. Иногда дочки поддразнивали Артура, уверяя, что его прихожане — это не только рыбаки и несколько крестьян, но еще и все птички и зверюшки в округе, поросшие вереском холмы, крутые скалы, великаны, феи, эльфы и русалки, которые, по представлениям местных жителей, все еще населяли окрестности деревушки. Артур Гранвилл знал и по-настоящему любил старинные предания, которые рассказывали обо всех этих существах, а его младшая дочь Салли восприняла страстную любовь и уважение отца к истории и легендам предков.

Энн, первая дочь викария, родилась всего через три года после появления Артура Гранвилла в Сент-Читасе. Она была очень красивым ребенком: золотоволосая и голубоглазая, с годами она становилась все красивее. Отец только удивлялся, как у него, человека с заурядной внешностью, могла родиться такая красавица дочь. Но скоро у Энн появилась сестренка, Мэриголд, которую назвали так не случайно. Бог наградил ее огненно-рыжими кудрями, живостью и проворством. Она всегда была готова смеяться и веселиться. Казалось, что Мэриголд радостно протанцует всю жизнь, будто веселый и легкий солнечный лучик.

Если рождение третьей дочери и разочаровало Артура Гран-вилла, то он не подал виду. Но, возможно, его привязанность к Салли объяснялась боязнью, что девочка может почувствовать себя нежеланной в семье. Ее мать молила Господа послать им сына, но сам Артур Гранвилл, казалось, был вполне доволен появлением на свет третьей дочери. Из троих детей Салли походила на отца больше всех — и чертами лица, и характером.

— Я не только Золушка, я еще и Гадкий Утенок в семье! — в шутку жаловалась она, зная, что не обладает яркой красотой своих сестер. Ее решительное личико редко покрывалось румянцем, а волосы не походили ни на золотистую пышную копну Энн, ни на роскошные рыжие кудри Мэриголд. Они были тусклого каштанового оттенка, который напоминал туман, что временами сгущался над Корнуоллом.

Феи, которые приветствовали девочек у купели, не поскупились на подарки. Энн они одарили красотой, Мэриголд — очарованием, а Салли — умом. Когда нужно было принимать важное решение, все в семье всегда советовались с Салли; именно она приходила на выручку, когда жизнь, казалось, шла под откос; именно на Салли можно было положиться, оказавшись в трудном положении. Никто и не вспоминал, что ей еще не исполнилось и восемнадцати. Энн в свои двадцать два и Мэриголд в двадцать один год казались младше своей сестры, но ведь годы не всегда делают людей мудрее.

Между сестрами повелось, что все планы на будущее строила Салли. А старшие, не споря, принимали их.

— Как я всегда мечтала жить в Лондоне! — воскликнула Энн. — Последний раз мы там были проездом, когда направлялись к тете Мэри, а с тех пор прошло уже четыре года.

— Жаль, что она умерла, — произнесла Мэриголд. — Можно было бы попросить ее подыскать для нас какое-нибудь жилье.

— Я тоже об этом думала, — сказала Салли. — Денег у нас мало. Придется искать что-нибудь поскромнее и подешевле. Но как бы то ни было, мне кажется, что лучше нам держаться вместе.

— Ну конечно! — хором ответили обе девушки.

— Как ты думаешь, чем мы можем заняться? — спросила Мэриголд.

— Ну, Энн умеет печатать.

— Но не слишком хорошо, — отозвалась Энн.

— Ты достаточно занималась!

— Да, но занятия были такими скучными! Наверное, если попрактикуюсь, то смогу печатать быстрее.

— А я? — спросила Мэриголд. — Ты же знаешь, я ничего не умею.

— Что-нибудь придумаем, — улыбнулась Салли.

Мэриголд закружилась по комнате.

— Я могу получить работу в театре, или в магазине, или стать манекенщицей. Почему бы и нет? У меня достаточно хорошая фигура, на мой взгляд!

Салли промолчала, а Энн, встав на цыпочки, посмотрелась в зеркало, которое висело над камином.

— Как знать, может, мы возьмем Лондон штурмом! — задумчиво произнесла она. — Только вчера я читала о двух мисс Ганнингс… Как вы думаете, будут люди в парке забираться на скамейки, чтобы посмотреть на нас?

— Самое лучшее, что мы можем сделать, — заявила Мэриголд, — это добиться потрясающего успеха и выйти замуж.

— Вообще-то, — отозвалась Энн, — это единственное, на что мы способны: вести дом, создавать уют для мужа и всегда быть очаровательными.

— Но мужчины не делают предложения только потому, что ты хорошая хозяйка, — заметила Мэриголд.

— Это правда, — согласилась Энн. — О Господи, как все это необычно! У меня такое чувство, будто мы открываем новую главу какой-то увлекательной книги, в конце которой обязательно зазвонят свадебные колокола.

— Конечно! — воскликнула Мэриголд. — А давайте подумаем, какого мужчину желала бы встретить каждая из нас.

Энн снова посмотрела на свое отражение в зеркале.

— Я хочу выйти замуж за герцога!

— За герцога? — удивилась Мэриголд. — О Боже, но почему?

— Потому что у него будет все, что я обожаю, — медленно проговорила Энн. — Красивые дома, в которых царит заведенный порядок, красивая мебель, картины, серебро. Его предки наверняка совершили немало славных подвигов и оставили свой след в истории страны. Да, мне хотелось бы выйти замуж за герцога, у которого есть величественный родовой замок.

— В котором не будет никаких удобств, зато в избытке — огромных налогов на собственность, — поддразнила сестру Мэриголд. — Нет уж, это не для меня. Увольте! Герцоги сейчас не в моде, Энн. Я предпочла бы выйти замуж за миллионера. Хочу ездить на Ривьеру и Палм-Бич, красиво одеваться, иметь роскошные украшения. От тучного старого герцога никогда такого не дождешься!

— Вот и отлично, — ответила Энн, — я получу герцога, а ты миллионера. Мы не будем соперничать.

Сестры рассмеялись и повернулись к Салли.

— Салли, а что это ты все молчишь и не расскажешь нам, за кого бы ты хотела выйти замуж?

Салли улыбнулась так, будто ее секрет был спрятан в глубине души.

— Я хочу выйти замуж за человека, которого полюблю.

— Но мы тоже этого хотим, — хором ответили обе сестры.

— Об этом вы не говорили, — ответила Салли.

В эту секунду послышался звон колокольчика у входной двери.

— Кто-то звонит, — воскликнула Энн. — Кто бы это мог быть?

— Пойду открою, — сказала Салли.

Девушка пошла к двери, и вскоре из холла донеслись голоса.

— Это Дэвид, — сказала Энн, взглянув на Мэриголд.

Та нетерпеливо махнула рукой:

— Ну что за надоедливый человек! Скорее всего он останется на чай. А я хотела составить список вещей, которые нужно взять с собой в Лондон.

— Ну, это мы успеем сделать, — ответила Энн. — Дэвид нам не помешает.

Салли пригласила Дэвида в гостиную.

Вошел молодой человек, привлекательный, широкоплечий и высокий. Он, казалось, заполнил все пространство небольшой и небогатой комнаты.

— Привет, Энн, — поздоровался он, затем бросил взгляд, полный обожания, на Мэриголд. — Здравствуй, Мэриголд.

— Здравствуй.

— Я все гадал, занята ты или нет. Может быть, не откажешься прокатиться со мной.

— Я очень занята.

— Очень занята? Не похоже.

— Честное слово, я занята, — ответила Мэриголд. — Если хочешь знать, мы обсуждаем отъезд в Лондон.

— В Лондон?

— Да, в Лондон! Мы отправляемся на поиски счастья.

Дэвид Кэри стоял посреди комнаты, глядя на Мэриголд, затем перевел взгляд на Салли в ожидании объяснений.

— Вы собираетесь в Лондон? — растерянно спросил молодой человек.

— Да, — ответила Салли. — Видишь ли, мы не можем оставаться дольше в этом доме, заработать на жизнь здесь негде, так что единственный выход — Лондон.

— Это слишком хорошо, чтобы быть правдой! — воскликнул Дэвид.

Все три девушки удивленно посмотрели на него.

— Да ведь я пришел к вам сегодня потому, что получил предложение занять должность хирурга в одной из крупных больниц Лондона. Это прекрасная возможность, но мне поначалу очень не хотелось уезжать отсюда… оставляя вас всех здесь.

При этом молодой человек смотрел на Мэриголд так выразительно, что было очевидно, кто подразумевается под «всеми».

Дэвид Кэри был сыном врача из Сент-Айвса, ближайшего от Сент-Читаса городка. Три сестры знали о нем все. В детстве они вместе играли и частенько подшучивали друг над другом. Девушки всегда относились к Дэвиду как к старшему брату и очень удивились, когда он влюбился в Мэриголд. Но для самого Дэвида это стало трагедией, поскольку Мэриголд испытывала к нему только сестринские чувства.

Услышав новость, Салли обрадовалась:

— О, Дэвид, но это же чудесно! Ты тоже будешь в Лондоне!

— Мы все будем жить в Лондоне! По крайней мере у нас будет хоть один друг.

— Вероятно, Дэвид будет слишком занят, чтобы беспокоиться о своих провинциальных подружках, — съязвила Мэриголд.

— Ты знаешь, что это не так, — ответил Дэвид. — А что вы там собираетесь делать? Где будете жить? Расскажите мне все.

Дэвид сел в глубокое кресло у камина.

— Мы еще не знаем, — отозвалась Мэриголд. — Не будь таким занудой! Мы еще только составляем план действий. Когда обдумаем все, расскажем тебе.

— Но я просто хотел помочь, — робко произнес Дэвид.

Мэриголд отвернулась от него с раздражением. Обожание молодого человека наводило на нее скуку. Вообще-то он ей нравился, потому что иногда оказывался полезным в качестве друга или названого брата, но привлекательным Мэриголд Дэвида не считала и сердилась, когда он пытался придать их отношениям другой характер.

Салли считала, что Дэвид должен был бы вести себя более решительно и твердо отстаивать свое мнение. Мэриголд бывала сурова с теми, кто казался ей скучным.

«Если Дэвид обратит внимание на кого-либо другого, — думала Салли, — Мэриголд сразу проявит к нему больший интерес».

Юноша был умен и, как полагала Салли, мог пойти далеко, достигнув высот на избранном пути. Но, как часто бывает с единственными сыновьями в семье, у него не было опыта общения с женщинами. Они пугали его. Дэвид робел в присутствии дам, а особенно в обществе Мэриголд. Салли с грустью подумала о том, что, пока Дэвид не был влюблен, он был куда веселее.

— Я так рада за тебя, Дэвид, — говорила Салли, стараясь сгладить неловкость. — Твой отец, наверное, удивлен?

— Он радуется, как дитя. Конечно, я получил это место благодаря отцу. Он довольно долго искал разные пути через одного своего старинного друга. Я знал об этом, но не думал, что из этого что-нибудь выйдет. Ну а теперь, когда все получилось, старик в таком восторге, будто получил титул вице-канцлера или миллион в наследство.

— Мы тоже очень рады, — сказала Салли, и Дэвид благодарно улыбнулся в ответ. В этот момент он казался очень привлекательным.

— Спасибо, Салли. Я пришел сюда, чтобы рассказать об этом, но сначала я хотел сообщить новость Мэриголд, если бы она согласилась покататься со мной.

— В надежде, что я разрыдаюсь на твоем плече? — нелюбезно поинтересовалась Мэриголд.

— Но я полагал, что ты будешь скучать по мне, хоть немного.

— Не думаю, что это продлилось бы долго. Видимо, там в больницах бывают выходные.

Салли понимала, что Мэриголд делает больно Дэвиду, и поспешила вмешаться.

— Не стоит переживать. Ты можешь отправиться в Лондон, Дэвид, а три малышки из Корнуолла поедут вместе с тобой.

— Ты же знаешь, как я буду этому рад, — просто ответил Дэвид.

Салли посмотрела на часы:

— Пора за стол. Пойду приготовлю чай.

— Я помогу тебе, — откликнулась Энн и вышла вслед за сестрой.

Мэриголд и Дэвид остались одни. Мэриголд села на диван, глядя на огонь в камине. Дэвид встал с кресла и прошел через всю комнату.

— Мэриголд! — настойчиво позвал он.

— В чем дело? — подняла на него глаза Мэриголд.

— Ты знаешь, зачем я пришел сюда сегодня?

— Ты же только что все нам рассказал.

— Я пришел спросить тебя кое о чем. Когда я узнал, что уеду, у меня осталось еще только одно желание. Я хочу, чтобы ты вышла за меня замуж.

— Но ты же знаешь, я не выйду за тебя.

— Почему? Почему, Мэриголд? Мне бабушка оставила немного денег, а в больнице я буду получать приличное жалованье. Я смогу содержать жену, и… Мэриголд… я так хочу, чтобы ты была моей!

Мэриголд погладила его по руке.

— Бедняжка Дэвид! Мне жаль, но я ни за что не стану женой доктора. Я не люблю тебя.

— Я научу тебя любить, если только ты дашь мне шанс.

— Не думаю, что можно заставить полюбить, — ответила Мэриголд. — Так не бывает. Ты либо влюбляешься в кого-то, либо нет, и, честно говоря, Дэвид, я ни в кого не влюблена и никогда не была влюблена.

— Но в тебя многие станут влюбляться в Лондоне, — горько заметил Дэвид, — и тогда мне уж не удастся завоевать твое сердце.

— Бедняжка Дэвид, — снова повторила Мэриголд.

Дэвид поднялся с дивана и подошел к камину.

— Хорошо тебе повторять «бедняжка Дэвид», — резко бросил он. — Я люблю тебя, Мэриголд, а ты причиняешь мне боль.

— Прости, — сказала девушка.

Дэвид обернулся и посмотрел на нее. Она смотрела прямо на него и была очень хороша в этот момент: в больших глазах отражалось сострадание, на губах появилась сочувственная улыбка. Настоящая красавица. Дэвид отнюдь не был глупцом и понимал, что Мэриголд не любит его, что ее чувства еще не пробудились. Тяжело вздохнув, он взял ее руки в свои и пристально посмотрел ей в глаза.

— Я хочу, чтобы ты пообещала мне кое-что, Мэриголд.

— Что же именно?

— Если когда-нибудь тебе станет тяжело там, в Лондоне, ты обязательно обратишься за помощью ко мне.

Мэриголд рассмеялась. Серьезность его тона немного смущала и забавляла ее.

— Надеюсь, со мной ничего не случится, Дэвид.

— Но если…

— Тогда, конечно, я попрошу тебя о помощи, но предупреждаю, вряд ли это будет просьба о спасении от неминуемого банкротства.

— Я сделаю все возможное для тебя, — ответил Дэвид.

Он крепко сжал руки девушки и сразу отпустил их, потому что вошли Салли и Энн с подносом. Чаепитие прошло за милой дружеской беседой, и когда трапеза закончилась, Дэвид стал откланиваться.

— Мне пора. Нужно еще заехать за стариком в больницу.

Он медленно направился к выходу, надеясь, как догадывалась Салли, что Мэриголд встанет проводить его. Но Мэриголд не сдвинулась с места.

Салли сама проводила молодого человека до машины. Опускался туман, неяркие отблески вечернего солнца пробивались сквозь облака. Было свежо. Салли, глядя в сторону моря, вздохнула и сказала:

— Нам будет не хватать всего этого, Дэвид.

— Ужасно, — согласился он, но добавил: — Думаю, ты права, Салли. Лучше всего вам поехать в Лондон. Хотя не могу представить вас там. Мне всегда казалось, что вы принадлежите этому тихому уголку.

Салли беспомощно развела руками:

— А что делать? Я думала, думала, но не вижу другого выхода. Невозможно представить Энн продавщицей в магазине в Сент-Айвсе или подавальщицей в каком-нибудь кафе. А больше здесь решительно нечего делать.

— Ты права, — согласился Дэвид. — Но, Салли, прошу вас, будьте осторожны.

— Конечно, Дэвид.

Он сел в автомобиль, помахал ей рукой. Вдруг она показалась ему такой маленькой и трогательной на ступеньках старого домика викария. Дом был неважно спланирован, и его архитектура совсем не радовала глаз, но для Дэвида это было одно из самых замечательных мест в мире благодаря тем, кто обитал в этом доме.

Салли стояла на крыльце, пока автомобиль не скрылся из виду, а затем, закрыв дверь снаружи, прошла через заросший сад к скалам. Она шла по некошеной траве, пока не добралась до небольшой бухты.

Море было спокойнее, чем несколько часов назад, но волны все еще накатывали на камни, рассыпая серебристые брызги вокруг. Салли слушала шум прибоя и вдруг на глаза у нее навернулись слезы и покатились по щекам. Это ее мир, а ей приходится покидать его. В отчаянии она простерла руки к воде.

— О папа, папа, — шептала девушка. — Как я могу уехать отсюда?

2

— Господи, как я устала!

Энн поставила корзинку и сумку на стол, сняла шляпку, провела рукой по волосам.

Салли была занята тем, что красила плинтусы, но возвращение сестры отвлекло ее.

— Ну, как? Повезло? — спросила она.

Энн покачала головой:

— Нет, только исходила все ноги и страшно устала.

Она чуть было не рухнула в изнеможении на ближайший стул, но Салли крикнула:

— Осторожно! Покрашено!

— Боже! Что ж ты не предупредила? Положила бы на стул записку, что ли. — При этом Энн пыталась посмотреть на подол платья сзади.

— Я не испортила платье краской? — спросила она. — У меня оно единственное приличное!

— Что касается платьев, — раздался из-за двери голос Мэриголд, — так у меня есть идея на этот счет.

— Привет, Мэриголд! — произнесла Салли, поднимаясь с пола и отирая пот со лба. — Я работала, как раб на плантации. Мне так жарко! Пойду приму ванну.

— Что? Спускаться опять вниз?! — воскликнула Энн. — У меня на подобный подвиг нет сил!

Мэриголд прошла в комнату, сняла шляпу и с отвращением посмотрела на нее.

— Знаете, что это?

Сестры вопросительно взглянули на нее.

— Это музейный экспонат. — Мэриголд продолжала, не дожидаясь ответа: — Здесь, в Лондоне, я чувствую себя безнадежно старомодной. Вы видели, что здесь носят?

— Но у нас пока не было возможности подумать о нарядах, — устало возразила Энн. — Когда найдем работу, тогда и будем решать, на что потратить деньги. Но пока мы…

— Так мы никогда не найдем работу, — перебила ее Мэриголд. — Я разглядывала витрины магазинов, смотрела, как одеты другие девушки, и наконец поняла, что в нас не так. Сразу видно, кто мы на самом деле: провинциальные девицы, милые, невинные, воспитанные в семье викария.

— Но что в этом плохого? — воскликнула Салли.

— Не будь смешной, — резко возразила Мэриголд. — Если мы хотим найти работу в Лондоне, мы должны быть утонченными и изящными. Видели бы вы, как на меня сегодня посмотрели, когда я попыталась попросить место манекенщицы. Да мне едва не рассмеялись в лицо! Вот тогда я и поняла, какие мы все-таки дурочки. — Она швырнула шляпку на пол. — Мы должны совершенно изменить свой внешний вид. Салли, сколько у нас денег? — спросила Мэриголд трагическим тоном.

— На одежду — нисколько, — последовал ответ.

Мэриголд открыла было рот, собираясь поспорить, но промолчала.

— Полагаю, Мэриголд права, — задумчиво проговорила Энн. — Я была сегодня в четырех агентствах, и мне предлагали только место посудомойки.

— Посудомойки? — воскликнула Салли, пораженная.

— Да. А когда я сказала, что отлично готовлю, мне предложили помогать шеф-повару в доме леди… забыла имя… какой-то леди.

Салли села на пол.

— О, дорогие вы мои! Зачем я вас сюда притащила! Это я во всем виновата.

— Ну что ты, нет, конечно! — поспешила ответить Мэриголд. — Ты же отлично знаешь: это была моя идея.

— Да, я знаю, вы бы все равно так сделали, раз я сказала, что нам придется уехать из дома. — Салли тяжело вздохнула.

— Все это не важно, — сказала Мэриголд. — И ты не должна брать на себя всю ответственность. Зачем искать виноватых? Мы же готовы отвечать за свои поступки, ведь так, Энн?

— Конечно, — отозвалась Энн. — Не стоит расстраиваться. В конце концов, мы всего лишь три дня ищем работу.

— И более того, мы делали все неправильно, — подхватила Мэриголд. — Уверена в этом. Я отрежу от своей юбки три-четыре дюйма ткани, куплю розу и пару ярдов лент и из всего этого сделаю себе новую шляпку. Это ведь мы можем себе позволить, правда, Салли?

— Ничего другого нам не остается! — со смехом согласилась Салли, но через минуту ее лицо снова стало серьезным. Она сидела на полу в старом комбинезоне, заляпанном краской. Даже на лице у девушки были брызги краски. Салли казалась совсем юной, но старшим сестрам и в голову не приходило оспаривать ее лидерство.

Салли решала, что делать, и Салли сейчас возглавляла эту самую большую в их жизни авантюру.

Еще совсем крошкой Салли умела заводить друзей повсюду. Именно благодаря одному старому другу Салли девушки нашли жилье. Старик Фред, лодочник из Сент-Читаса, который знал девочек с детства и был близким другом Артура Гранвилла, посоветовал им обратиться к брату его жены в Лондоне.

Энн и Мэриголд почти не слушали подобных советов. Как большинство людей, которые впервые отправляются в рискованное путешествие, единственное, о чем они думали, — это поскорее порвать с прошлым и начать новую жизнь. Они мило улыбались, благодарили за участие и советы, но все, что им говорилось, в одно ухо влетало, а в другое вылетало. Они вовсе не намеревались следовать каким бы то ни было советам.

Салли же, наоборот, внимательно слушала и все имена и адреса записала. Сестры подтрунивали над ней, но все же признали, что, как всегда, младшая сестра оказалась самой разумной. Брат жены старого Фреда встретил девушек с распростертыми объятиями. Он держал паб «Голова Сарацина» в Челси[1] и был слегка разочарован тем, что Салли отказалась отведать рюмочку портвейна или шерри. Но когда девушка объяснила, зачем они приехали в столицу, он проникся сочувствием.

— Мы приехали в Лондон в поисках работы, мистер Джарвис, но первое, что мы должны сделать, — это найти, где остановиться, — сказала Салли. — И думаю, можно не объяснять, мистер Джарвис, что жилье нам нужно недорогое.

Мистер Джарвис почесал в затылке.

— Вот это задача, мисс.

— Да, знаю. Но я уверена, что вы с вашим знанием Лондона сумеете нам помочь.

Мистер Джарвис был явно польщен, но ответ его прозвучал не слишком обнадеживающе:

— Черт меня побери, если я знаю, что вам посоветовать для начала.

Через несколько минут раздумий, сопровождавшихся напряженным сопением, он вдруг открыл дверь бара и громко позвал:

— Эй, хозяйка!

Миссис Джарвис была такой же добродушной, как и ее муж. Эта крупная женщина в юности наверняка была прехорошенькой, а сейчас походила на слегка увядший цветок пиона. От природы у нее был прекрасный здоровый цвет лица, но женщина явно злоупотребляла очень светлой пудрой. Волосы, убранные в высокую прическу, были у нее огненно-рыжие на концах и темно-каштановые у корней. Улыбка миссис Джарвис сразу же расположила к ней Салли.

Девушка повторила всю историю о том, почему она вместе с сестрами решила приехать в Лондон и как они тщетно искали недорогое жилье.

— Я и сказал ей, хозяйка, черт его знает, как решить эту задачу, — проговорил мистер Джарвис.

— Это так, Билл, но ты должен придумать что-нибудь. Как насчет миссис Дженкинс?

— Она, конечно, пускает жильцов, да не всегда подходящих.

— Ах да, я вспомнила. Значит, миссис Дженкинс нам не подойдет, — согласилась миссис Джарвис, — это не для юных девушек. — Вдруг она подбоченилась и спросила: — Билл, а как насчет мансарды? Ты ведь так и не собрался там навести порядок.

— Мансарда? Да что ты? Прости господи, это не годится.

— Там сухо и достаточно воздуха. Если молодые леди не слишком привередливы, они смогут там устроиться. Конечно, с некоторыми неудобствами им придется смириться, но по крайней мере, пока я здесь, — это всеми уважаемый дом.

— Это правда, — подтвердил мистер Джарвис. — Пожалуй, места там немного, но если мисс захочет посмотреть…

Салли отправилась осматривать мансарду и сразу же решила, что это им подходит. Там царили грязь и беспорядок, но девушка подумала, что с помощью тряпки, веника, кистей и краски все можно поправить. Мансарда представляла собой вытянутую комнату с низким покатым потолком и тремя маленькими окошками, через которые можно было видеть городские крыши. Одно окно выходило на реку, и это, вероятно, утвердило Салли в ее решении. Хотя свинцовые воды Темзы мало походили на изумрудные волны океана, которые Салли так любила, все-таки река напоминала ей о доме.

— Великолепно, мистер Джарвис, — сказала она, отворачиваясь от окна. Глаза ее горели в предвкушении грядущих событий. — Нам будет очень хорошо здесь. К тому же приятно, что наш квартирный хозяин — вы.

Мистер Джарвис, отирая пот со лба после подъема по лестнице, довольно улыбнулся.

— Рад слышать, мисс. Постараюсь привести здесь все в порядок.

— Не беспокойтесь, — ответила Салли. — Мы все сделаем сами. На это не потребуется много времени. Вот только как быть с мебелью? Конечно, можно кое-что привезти из дома, но, боюсь, это очень дорого.

Мистер Джарвис подумал немного и сказал:

— Я не богат и не могу швыряться деньгами, но у меня есть друг, который часто ездит на грузовике в Пензанс. Если привезти нужно не слишком много, я попрошу его помочь вам.

— Это было бы чудесно, — обрадовалась Салли. — Новый викарий разрешил нам оставить вещи в конюшие, пока мы не найдем жилье. Я могу написать кому-нибудь из местных жителей, кто знает, где все хранится, чтобы отобрали то, что нам нужно. А ваш друг привезет вещи сюда.

— Я с ним поговорю, мисс. А теперь, если вы хотите заняться уборкой, — пожалуйста. Я не люблю просить леди вроде вас утомлять себя грязной работой, но миссис Джарвис очень занята в баре. Его оставить не на кого.

— Ну, конечно, мы все сделаем сами. А теперь, мистер Джарвис, давайте договоримся о цене. Надеюсь, скоро мы станем хорошо зарабатывать, и мы должны платить столько, чтобы это было и разумно, и справедливо.

Они договорились, что плата составит три фунта в неделю, и разошлись довольные друг другом.

На доставку мебели потребовалась неделя, и всю эту неделю сестры трудились с раннего утра до позднего вечера. Пока они остановились в приличном пансионе в Блумсбери[2], который рекомендовал им отец Дэвида. Дэвид жил там, когда учился в Лондонском университете.

Пансион был довольно убогий и неудобный, зато дешевый. А в мансарде им хотелось создать уютный уголок, так что девушки старались изо всех сил. Салли составила список вещей, которые нужно было доставить из Сент-Читаса: два кресла, стол, несколько книжных полок. Было решено разделить мансарду на два помещения: спальню и гостиную. Местный столяр был рад услужить друзьям мистера Джарвиса. Посреди комнаты к потолку был прибит карниз для шторы, чтобы можно было закрывать «спальню», если придут гости.

— Нас могут навестить друзья, — сказала Салли. — Кроватей не должно быть видно. Даже если мы попытаемся превратить их в диваны, где вы видели три дивана в одной крохотной гостиной?

Результат их трудов оказался не так уж плох. Правда, как заметила Энн, много друзей одновременно в их гостиной не поместятся.

— Если наши будущие мужья придут все сразу, — сказала Мэриголд, — это будет катастрофа.

— Придется им приходить по очереди, — смеясь, ответила Салли. — Таким образом, у каждой из нас будет два дня в неделю, а насчет воскресенья бросим жребий.

Как только сестры переехали в новое жилище, Салли отправила Энн и Мэриголд на поиски работы, а сама взялась доделывать всякие мелочи.

— Осталось покрасить плинтусы, — сказала она сестрам, — и стулья. Ну что же, получилась очень даже симпатичная комната.

Конечно, это было некоторое преувеличение. Они отчистили дощатый пол, насколько смогли, и покрасили под темный дуб. Стены выкрасили в бледно-желтый цвет, а оконные рамы, плинтусы и стулья — в голубой очень красивого оттенка; такие же голубые цветочки были на ситцевых занавесках и обивке стульев, привезенных из Сент-Читаса. Над камином повесили зеркало в позолоченной раме и картину, которая украшала кабинет их отца.

На картине были изображены возвращающиеся на берег птицы и море. Любуясь этим пейзажем, Салли всегда вспоминала слова отца: «Каков инстинкт у этих птиц, Салли! Ты никогда не думала о том, насколько разумнее было бы, если бы люди следовали инстинкту, подобно птицам, а не своим греховным убеждениям?»

Когда картину повесили, Салли даже произнесла про себя коротенькую благодарственную молитву, радуясь, что ее инстинкт подсказал ей правильную идею переезда в Лондон. До этого она никогда не думала, каким огромным и агрессивным может быть город. Она чувствовала себя маленькой и ничтожной на лондонских улицах. Иногда у нее возникало непреодолимое желание вернуться домой, снова оказаться среди людей, которых она любила и которые, без сомнения, всегда протянули бы руку помощи дочерям Артура Гранвилла.

В Лондоне они были чужими, никому не было до них дела. Временами, когда Салли оставалась одна, ее охватывала паника. Вдруг у них ничего не получится? Работу найти не удастся, деньги кончатся, что тогда с ними будет? В таких случаях Салли подходила к окну и смотрела на реку. Вода успокаивала, давала ощущение безопасности, как ее любимое море заставляло девушку почувствовать себя маленькой частичкой огромной Вселенной.

— Все хорошо. Успокойся. Не бойся.

Так шептала река Салли, и она снова принималась за дела, ободренная и уверенная.

Но сейчас, взглянув на Энн и Мэриголд, она испугалась. Ее красавицы сестры показались ей такими уязвимыми и беспомощными. Смогут ли они бороться за место под солнцем в этом жестоком мире, где все покупается и продается? Но все-таки Салли надеялась, что для всех них найдется какое-нибудь дело.

— Ремонт закончен, — сказала она. — Завтра и я пойду, попробую подыскать себе что-нибудь. Не стоит унывать: мы всего две недели в Лондоне.

— А что ты хочешь найти? — спросила Энн.

Салли улыбнулась:

— У меня есть одна идея, но мне не хотелось бы рассказывать о ней раньше времени. Вдруг ничего не выйдет?

— Кажется, я растеряла всю свою гордость, — сказала Мэриголд. — Я согласна делать все, что угодно. — Девушка рассмеялась. — Да нет, я, конечно, просто пошутила. На самом деле я настроена очень решительно и не собираюсь сдаваться. Если другие девушки могут найти работу, значит, смогу и я.

— Вот это правильно, — одобрила Салли. — Кстати, Энн, ты принесла газету?

— Да. И еще не забыла купить хлеб и огурец. Надеюсь, это не слишком расточительно с моей стороны?

— Нет, вот и хорошо, — ответила Салли. — Сделаем сандвичи с огурцом к чаю. Чья очередь идти вниз? Впрочем, я лучше схожу сама. Вы и так очень устали.

Миссис Джарвис разрешила девушкам греть чайник для утреннего чая. Обедать и ужинать они ходили в один из маленьких ресторанчиков поблизости. Единственное неудобство домашних завтраков состояло в том, что приходилось спускаться на четыре этажа, чтобы добраться до кухни.

Салли поспешила вниз с большим чайником в одной руке, заварочным чайничком в другой и банкой с чайной заваркой под мышкой. Миссис Джарвис в кухне не было. Девушка налила воды в чайник и поставила на плиту. На столе лежала газета и, ожидая, когда закипит вода, Салли просмотрела ее. Это была «Дейли телеграф», и девушка внимательно изучила колонку «Вакансии». Одно объявление привлекло ее внимание. Прочитав его с начала до конца, Салли заварила чай и поспешила наверх с газетой под мышкой. Запыхавшись, она распахнула дверь.

— Послушай, Энн, я нашла кое-что в газете, и, по-моему, это заинтересует тебя.

Энн, сидя в кресле, повернулась к сестре:

— А что там?

— Вот, «Дейли телеграф», — сказала Салли, ставя чайник на стол.

— «Дейли телеграф»! — воскликнула Энн. — Но я же купила «Дейли скетч». Я обожаю Блонди.

— Я тоже, — ответила Салли. — Это не наша газета, а мистера Джарвиса. Я одолжила ее ненадолго. Посмотри сюда! — Она показала на маленькое объявление.

Энн прочитала вслух:

— «Титулованной особе требуется компаньонка. Молодая и образованная. Обращаться: почтовый ящик «X»».

— Ну вот! — воскликнула Мэриголд. — Титулованная особа — это как раз то, что тебе нужно, Энн. Возможно, ты там встретишь своего герцога.

— Молодая и образованная. Как вы думаете, я образованная? — спросила Энн с сомнением в голосе, но объявление ее очень взволновало.

— Конечно, — ответила Салли. — Садись и пиши. Полагаю, у них не будет недостатка в претендентах.

Энн подошла к столу с письменными принадлежностями.

— Пиши на бумаге с гербом викария, — посоветовала Салли. — Думаю, что адрес «Голова сарацина» звучит не очень хорошо.

— Может быть, просто указать номер и улицу? — предложила Мэриголд.

— Ну конечно! — воскликнула Салли. — Какая же я глупая! Хорошая идея, Энн… 92, Медуэй-стрит звучит гораздо лучше!

— Как мне начать? — спросила Энн.

Они долго спорили, как обратиться к подателю объявления. Минут через двадцать Салли спохватилась, что, возможно, мистеру Джарвису нужна его газета.

— Поторопись. Пиши адрес на конверте, — сказала Салли. — Я опущу письмо в почтовый ящик и верну газету.

— Ну вот, готово, — воскликнула Энн. — О, пусть мне повезет!

— Я чувствую, что из этого что-то получится, — горячо заверила ее Салли и, взяв конверт и газету, поспешила вниз.

В кухне никого не было, значит, газеты не хватились. Салли положила ее на место и вышла на улицу. Почтовый ящик стоял на углу. Опустив письмо, Салли вздохнула и попросила Господа помочь им. Обернувшись, она едва не столкнулась с высоким молодым человеком.

— Простите, — извинилась она.

Молодой человек улыбнулся в ответ.

— Все в порядке, — сказал он. — Это я виноват. Я стоял сзади вас.

Салли тоже улыбнулась в ответ и собралась уже идти, но молодой человек остановил ее:

— Простите, а вы остановились не в «Голове сарацина»?

— Да, — ответила Салли.

— Значит, вы одна из сестер Гранвилл, не так ли? Джарвис рассказывал о вас вчера, когда я вечером заходил пропустить стаканчик. Не сочтите за дерзость, я хотел бы спросить вас кое о чем.

— О чем же?

Салли окинула взглядом собеседника. Он был довольно привлекательной наружности, светловолосый, только волосы, пожалуй, были слишком длинны. Лицо чисто выбрито. Одет в свитер цвета красного вина и широкие вельветовые брюки.

— Я художник, — начал молодой человек.

— Ну конечно! — воскликнула Салли. Он с любопытством посмотрел на девушку, и та покраснела, смутившись собственной импульсивности. — Я только хотела сказать… — пробормотала она, — что вы очень похожи на художника.

— Это так заметно? — спросил молодой человек и тут же добавил: — Да, полагаю, что так оно и есть. Ну а теперь моя просьба. Не согласится ли ваша сестра, та, что с чудесными волосами, позировать мне?

— Вы имеете в виду Энн или Мэриголд?

— Уверен, Мэриголд. Имя весьма красноречивое.

— Я спрошу у нее, — пообещала Салли. — Но дело в том, что сейчас мы очень заняты поисками работы.

— Послушайте, я заплачу. Она именно то, что мне нужно для иллюстраций в одном журнале.

— О, а я думала, вы хотите написать ее портрет, — разочарованно ответила Салли.

Художник улыбнулся:

— Конечно, это тоже было бы хорошо, но обычно портреты заказывают. За иллюстрации неплохо платят, а портреты… Нет, я вовсе не против, если жена какого-нибудь финансового магната пообещает мне кругленькую сумму за то, чтобы я запечатлел ее образ на холсте.

Салли рассмеялась. Молодой человек ей понравился своей искренностью и остроумием. Поразмыслив, она предложила:

— Полагаю, вы не откажетесь подняться к нам и познакомиться с Мэриголд?

— С удовольствием, — сразу согласился художник. — Кстати, я еще не представился. Мое имя — Питер Эрд.

— Идемте, вы будете нашим первым гостем.

— Это стоит отметить, — заметил Питер. — Можно бы даже откупорить бутылочку шампанского по такому случаю, но я предлагаю другое. Что вы скажете о корзинке клубники?

Он махнул уличному торговцу, который катил перед собой тележку, не дожидаясь ответа Салли, быстро перешел улицу и минуты через две вернулся с полной корзинкой клубники.

— Самые крупные ягоды, как всегда, сверху, — сказал Питер. — Все торговцы — жулики, но по крайней мере я смогу поставить эту корзинку к ногам Мэриголд как дар ее красоте.

— Будет лучше, если вы поставите ее на стол и мы все вместе съедим ягоды, — сухо сказала Салли.

Она надеялась, что молодой человек не будет чересчур засыпать Мэриголд комплиментами. Салли немного пожалела, что так поспешно пригласила гостя. Художники обычно небогаты, и плата скорее всего не будет высокой. Когда она поворачивала ключ в замке входной двери, Питер робко произнес:

— Было очень любезно с вашей стороны, мисс Гранвилл, пригласить меня.

Девушка улыбнулась. Он довольно милый молодой человек, л, в конце концов, не так много у них друзей в городе.

— Придется подниматься по лестнице довольно высоко, — предупредила Салли. — Может быть, вы подождете минутку внизу, а я предупрежу сестру о вашем визите. Мы бы хотели подготовиться к приему первого гостя.

— Конечно, подожду, — сказал Питер. — Крикните мне сверху, когда все будет готово.

— Хорошо, — пообещала Салли.

Она поспешила наверх, перескакивая через две ступеньки, и, запыхавшись, влетела в комнату. Энн сидела у окна и смотрела на реку. Мэриголд расположилась на полу. Вокруг нее были разбросаны всевозможные лоскутки, ленты, катушки. Она, как и собиралась, отрезала несколько дюймов от подола юбки.

Салли захлопнула за собой дверь и задернула занавеску, чтобы скрыть кровати, напоминавшие ей о трех медведях.

— Скорее, — скомандовала она. — Приведите в порядок себя и комнату. У нас первый гость.

Мэриголд, держа несколько булавок во рту, посмотрела на сестру.

— Сплошное беспокойство, — пробормотала она. — Разве ты не видишь, что я занята?

На Мэриголд был старый зеленый халат, давно полинявший, но все еще прекрасно оттенявший нежную белую кожу и роскошные кудри девушки. Несмотря на нахмуренные брови, девушка выглядела прелестно.

Энн с интересом спросила:

— Гость? Кто он такой?

Сердце Салли невольно сжалось. Энн красивая, может быть, даже красивее младшей сестры, но Питера, как и Дэвида, сразу привлекла Мэриголд.

3

Мэриголд была не слишком приветлива с Питером Эрдом. Она определенно заявила молодому человеку, что вовсе не намерена позировать для каких-то иллюстраций и быть моделью для художников.

— На какое будущее я могу рассчитывать при таком занятии? — сердито спросила она Питера. Когда гость удалился, она сказала: — Художники всегда бедны. Уверена, папа не одобрил бы такое знакомство, хоть мы и живем теперь в Челси.

Салли чувствовала себя виноватой. Наверное, не следовало приглашать первого встречного и знакомить его с сестрами. Но, несмотря на недовольство Мэриголд, молодой человек Салли понравился. При более близком знакомстве Питер оказался именно таким, каким она и представляла себе художника из Челси. Его одежда слегка вводила в заблуждение, но в речи и манерах Питера Эрда не было ничего богемного, и Салли почувствовала, что ей хочется защитить нового знакомого от незаслуженных нападок Мэриголд.

Через два дня Питер зашел снова, совершенно неожиданно, и принес корзинку клубники и персиков. Мэриголд и Энн, потратив еще два дня на безуспешные поиски работы, были настроены более дружелюбно по отношению к возможным гостям, даже таким, как бедный художник. Мэриголд рассказала обо всех местах, какие обошла за эти два дня, и добавила:

— Странно, что мы так плохо приспособлены к жизни: не умеем даже обеспечить свое существование. Когда у меня будут дочери, я постараюсь воспитать их так, чтобы они были практичнее.

— А чего конкретно вы хотите? — спросил Питер.

— В данный момент, — ответила Мэриголд, — я хочу получить любую работу, которая приносила бы мне шесть-семь фунтов в неделю. Конечно, я бы предпочла работу манекенщицы или модели для художников, но если бы мне предложили подметать улицу за подходящую плату, я бы тоже не отказалась.

— Если вы хотите стать манекенщицей, — проговорил Питер, — я, пожалуй, могу помочь вам.

Мэриголд удивленно приподняла брови.

— Но почему вы не сказали об этом раньше?

— По одной простой причине: вы не изволили сказать мне раньше, чего вы хотите, а больше говорили о том, чего не желаете.

— Ну, ладно! Извините меня и будьте великодушны: помогите мне.

— Не могу обещать заранее, — сказал Питер, — но один мой друг работает у Майкла Сорреля. Вы, конечно, слышали о нем?

— Это знаменитый дизайнер одежды?

— Да.

— И вы рекомендуете меня?

— Конечно.

Мэриголд пришла в такое волнение, что вскочила со своего места.

— Но это просто чудесно! Подумать только, а я была так груба с вами, когда вы предложили мне позировать для иллюстраций! Если вы напишете рекомендательное письмо к вашему другу, я буду позировать вам, сколько потребуется.

— Спасибо, — ответил Питер, — но мне не нужна плата за великодушие. Мне будет приятно рекомендовать вас. Кстати, моего друга зовут Надин Слоу.

— О, так это женщина? Ваша подружка?

— Не совсем так, но мы знакомы уже много лет.

— Вы сейчас же напишете письмо? — спросила Мэриголд. — Могу я отнести его завтра утром? Я не в состоянии ждать.

— Не надо волноваться, — предостерег Питер. — У них может не быть вакансии, или вы им не подойдете. Мне бы ужасно не хотелось, чтобы вы разочаровывались.

— Мне бы не хотелось этого еще больше, чем вам!

— Тебе очень повезло, — с завистью сказала Энн. — Вот бы и мне кто-нибудь нашел работу.

— Вы еще не получили ответ на свое письмо? — спросил Питер.

Энн покачала головой:

— Надежда потихоньку начинает умирать.

— О, все еще переменится! — бодро сказал Питер. — У меня тоже часто бывает такое настроение, а потом что-нибудь происходит совсем неожиданно. Бывали дни, когда я заглядывал в почтовый ящик каждые пять минут.

— А вот, кстати, — отозвалась Салли, — сейчас уже должны бы принести почту. Пойду посмотрю, нет ли письма.

— Да-да, — сказала Энн. — Если я пойду сама, а письма не будет, я разрыдаюсь прямо на плече у мистера Джарвиса.

— Он не будет возражать, — ответила Салли, направляясь к выходу.

— Он-то не будет, а миссис Джарвис? — спросила Энн.

Уже выходя, Салли ответила:

— Ты себе льстишь. Старик Билл считает, что никто не может сравниться с «его хозяйкой», и, пожалуй, он прав.

Салли побежала вниз, надеясь, что ответ на их письмо пришел. Энн, обычно спокойная и невозмутимая, последнее время очень нервничала. Мэриголд тоже сдерживалась с трудом, и Салли чувствовала, что счастливое разрешение дела хотя бы для одной из них просто необходимо. Сама Салли переживала сильное разочарование, хотя и не говорила об этом. Сразу по приезде в Лондон она решила, что постарается найти место няни, помощницы в детском саду или что-нибудь в этом роде. Она обратилась по трем адресам, но помощницы были не нужны. Девушка мужественно утешала себя, что найдутся другие места, но все же немного пала духом: она была почти уверена, что ей удастся легко найти место, где надо присматривать за детьми.

Салли вошла в небольшой холл и увидела, что писем нет. Возвращаться наверх с печальной новостью ей не хотелось и, чтобы точно узнать, приходил ли почтальон, она заглянула в кухню.

Миссис Джарвис удобно расположилась в кресле, положив ноги на пуфик. На коленях у нее мурлыкал кот.

— Простите, почта была? — спросила Салли.

Миссис Джарвис быстро повернулась в ее сторону:

— О Господи! Как ты меня испугала! Я только собралась немного вздремнуть. Почта, говоришь? Нет, я не слышала, чтобы приходил почтальон. А который час?

— О, простите, если я вас разбудила! — воскликнула Салли. — Шесть часов.

— Обычно он приходит в это время, но я не слышала. А если есть письма, этот ящик гремит так, что разбудит и мертвого. Как у вас дела с работой?

— Надеемся получить новости, — ответила Салли. — Мы написали письмо по объявлению, и пора бы уж получить ответ. Это для Энн.

— Как бы я хотела помочь вам, — сказала миссис Джарвис, — но мне нужна женщина, которая умела бы как следует мыть посуду. Та девушка, что я взяла на прошлой неделе, безнадежна. У нее соображения не больше, чем у деревянной колоды. Я так и сказала Биллу сегодня утром: ей придется уйти. Из-за этой девицы у меня работы в два раза больше. Я и за ней все переделываю, и свою работу выполняю.

— Вы работаете слишком много, миссис Джарвис!

— Мы оба слишком много работаем, дорогая, — вздохнула миссис Джарвис. — Между нами говоря, я думаю, нам пора на покой. Я всегда мечтала о славном домике где-нибудь в деревне. И хорошо бы были курочки и небольшой садик. Это не так уж дорого, а у нас немного денег отложено.

— Я хорошо представляю, о чем вы говорите, — сказала Салли. — Одна наша знакомая живет в таком домике в деревне. Домик небольшой, с соломенной крышей, но там есть электричество. Ее сад — просто мечта летом. Она держит пчел, кур и козочку. В старости и я хотела бы жить так: свой домик и небольшой сад на берегу моря.

На лице Салли появилось мечтательное выражение. Она представляла, как выглядит Сент-Читас в этот час, освещенный вечерним солнцем. Лодки уходят в море, темные силуэты парусов четко рисуются на фоне закатного неба. Раньше, бывало, они вместе с отцом сидели на скале. Это было их самое любимое время, если погода стояла хорошая. Иногда они просто сидели молча, а иногда говорили о жизни, о смерти и о прочих важных вещах. Салли вздохнула. Без отца ей было очень одиноко.

— Не понимаю, почему все стремятся в Лондон, — проговорила она.

— Ты тоскуешь по дому, — ответила миссис Джарвис, — но не грусти, дорогая, ты найдешь свою судьбу. Лондон — чудесный город для молодых. Готова поспорить, что через месяц ваша жизнь изменится.

Салли пожала плечами, будто отгоняя мечты.

— Надеюсь, так и будет, миссис Джарвис, — грустно улыбнулась девушка. — И нам не на что пока жаловаться. Вы и мистер Джарвис так добры к нам.

— Господь с тобой! С вами у меня никаких хлопот. Вы привели мансарду в полный порядок. Никогда бы не подумала, что она может стать такой очаровательной.

В эту секунду послышался грохот. Салли радостно воскликнула:

— Почтальон! — и бегом бросилась в холл. У двери девушка обнаружила три письма и журнал. Два письма были адресованы мистеру Джарвису, а третье — Энн. Почерк аккуратный и очень четкий, а конверт из хорошей бумаги и с гербом на обратной стороне.

Салли бросилась обратно в кухню.

— Оно пришло, миссис Джарвис! Письмо для Энн пришло!

— Ну, я рада, — ответила та, — надеюсь, там хорошие новости.

— О, я об этом даже не подумала. — Пораженная Салли остановилась как вкопанная. — Но мне очень хотелось бы, чтобы в письме сообщалось о том, что Энн им подходит, иначе, о, миссис Джарвис, она будет так огорчена!

— Я очень надеюсь, что ответ положительный, — подбодрила девушку миссис Джарвис. — Но в любом случае не забывай, что жизнь на этом письме не сошлась клином.

— Конечно, — прошептала Салли и быстро поднялась по лестнице, перешагивая через две ступеньки.

— Смотри, Энн! — объявила Салли, держа письмо в поднятой руке.

Энн соскочила с кресла, взяла конверт и некоторое время смотрела на него, не решаясь вскрыть конверт.

— Давай я! — предложила Мэриголд.

Она взяла ножницы из корзинки с рукоделием и аккуратно срезала верх конверта.

— Ну вот! — Театральным жестом Мэриголд достала листок бумаги. После секундного колебания она громко прочитала:

— «Дорогая мисс Гранвилл! Меня очень заинтересовало ваше письмо. Буду признательна, если вы придете завтра, в четверг, в 10.30. Искренне ваша, Кэтрин Барфилд».

Энн вскрикнула.

— И это все! О, как чудесно! Что мне надеть? И куда идти?

— Холстед-хаус, Баркли-сквер[3]! — ответила Салли, заглядывая через плечо Мэриголд.

— Баркли-сквер? Звучит роскошно! — заявила Мэриголд с ноткой зависти в голосе.

— А что за имя ты назвала? — переспросил Питер.

Мэриголд снова посмотрела на подпись.

— Барфилд или Берфилд.

— Берфилд. Леди Кэтрин Берфилд. Она замужем за полковником, командующим гренадерами.

Все три девушки взглянули на Питера.

— Ты уверен?

— Да, абсолютно.

— Она добрая? — спросила Энн.

— Не знаю, что ты называешь «добрая», — уклончиво ответил Питер.

Он произнес это неуверенно, будто не хотел продолжать разговор, но только Салли обратила внимание на его тон. Энн и Мэриголд были слишком заняты письмом.

— Уверена, они богаты, раз живут на Баркли-сквер, — сказала Мэриголд. — Не вздумай просить слишком мало.

— А как мне узнать, сколько вообще нужно просить? — спокойно возразила Энн.

На следующий день, сидя в огромной библиотеке Холстед-хаус и беседуя с леди Кэтрин Берфилд, Энн вспомнила совет сестры. С того самого момента, как она коснулась шнурка колокольчика на внушительной двери особняка, девушка все время дрожала от волнения. Дворецкий, открывший дверь, казалось, изучал чувство собственного достоинства, а великолепие библиотеки еще больше подавляло Энн. Но с приходом леди Кэтрин ей стало гораздо спокойнее. Леди Кэтрин была одета просто, но дорого и казалась красивой, хотя лицо ее было довольно обычным. Зато манеры отличались изяществом и грациозностью, а умение приветливо вести беседу располагало и успокаивало.

— Очень мило, что вы зашли, мисс Гранвилл, — сказала она. — Присаживайтесь.

Энн села, но чувствовала себя неловко, словно школьница, которую вызвали к директрисе.

— Давайте я сначала объясню, что нам нужно, — начала леди Кэтрин, — а потом вы скажете, подходит ли вам эта работа.

— Как пожелаете, — пробормотала Энн.

— Я дала объявление, — продолжала леди Кэтрин, — чтобы найти компаньонку для моей матери, герцогини Чейнской. Буду абсолютно откровенна с вами, мисс Гранвилл, с моей матерью нелегко поладить, хотя она в своем роде выдающаяся личность с очень живым умом. Ей почти восемьдесят лет, но старушкой ее не назовешь. Она любит молодежь и настаивает на том, чтобы ее компаньонкой была молодая девушка. Нам нужен кто-то, кто будет разговаривать с ней, читать и выполнять сотню мелких поручений, потому что она не выходит из своей комнаты.

У нее есть сиделка, конечно, и поэтому при ней не нужно быть все двадцать четыре часа в сутки. Нам необходима просто компаньонка на дневное время. У нас сейчас в доме достаточно народу, хотелось бы, чтобы это был кто-то приходящий.

— Мне это подходит, — быстро ответила Энн.

— Вот и прекрасно. Должна еще добавить, что вам придется писать письма по распоряжению моей матери. Она считает, что самой ей это делать трудно. Писать нужно от руки. Она старомодна и считает, что это грубо и невежливо печатать письма на машинке.

Энн едва сдержала вздох облегчения. По крайней мере ей не придется печатать.

— Трудно предвидеть все детали вашей работы, — продолжала леди Кэтрин. — У моей матери могут возникать разные идеи, и мы иногда шутим на этот счет. Она любит развлекаться, веселиться. Если у нее будут гости, она может попросить вас разливать чай и все такое прочее. Мама занимает несколько комнат на втором этаже, чтобы видеть как можно больше людей, когда пожелает и насколько ей позволит здоровье. — Леди Кэтрин сделала паузу. — Вроде бы все. Если наше предложение вас заинтересовало, вам надо встретиться с мамой. Окончательное решение принимает она. У нее бывают свои симпатии и антипатии, и никто не может повлиять на нее. Что вы думаете о такой работе?

— Постараюсь угодить герцогине, — спокойно ответила Энн.

— Прекрасно, — одобрила леди Кэтрин. — Ну что же, идемте знакомиться с мамой. О, еще один вопрос: какое жалованье вы бы хотели получать?

Энн вспомнила о наставлениях сестры.

— Может быть, вы назовете свою цену?

Леди Кэтрин колебалась.

— Мы надеялись нанять кого-нибудь за шесть фунтов в неделю, — осторожно сказала она. — Видите ли, в последнее время у нас были большие расходы и, боюсь, мы не можем позволить себе платить больше. Конечно, вы будете здесь обедать и пить чай.

— Очень хорошо, — согласилась Энн.

— Теперь все зависит от моей матери, — с улыбкой произнесла леди Кэтрин. — Идемте.

Пока они поднимались по широкой лестнице, Энн успела заметить парчовые шторы на окнах и семейные портреты в золоченых рамах.

Леди Кэтрин открыла дверь, и Энн оказалась в самой необычной комнате, какую только можно было себе представить. Помещение было просторное, светлое, с высокими потолками, но казалось, что на каждом квадратном дюйме пространства стоял какой-нибудь столик. Там были фотографии, маленькие китайские шкатулки, серебряные статуэтки, какие-то чаши тончайшей работы, флакончики для духов, миниатюры, камеи, — всему этому не было конца. И повсюду фотографии: сотни фотографий в широких серебряных рамках, многие из которых увенчивала корона. Был там и рояль. На нем тоже стояли фотографии и лежала вышитая испанская шаль. Стены были увешаны картинами: акварели, работы маслом, гравюры. Старомодные кресла и диваны были обиты блестящей тканью с узором из крупных роз.

Леди Кэтрин прошла через комнату, Энн следовала за ней, с удивлением разглядывая это нагромождение вещей. Когда они подошли к следующей двери, леди Кэтрин сказала с улыбкой:

— Это драгоценная коллекция моей мамы. Боюсь, одной из ваших забот будет поиск какой-нибудь вещицы, переставленной служанкой на другое место. Мама прекрасно помнит, где какая вещь стоит.

Леди Кэтрин постучала в дверь и вошла. Солнечный свет лился через два высоких окна, и в первую секунду Энн показалось, что она ослепла. Послышался властный голос:

— Это ты, Кэтрин? Что тебе нужно?

— Я привела мисс Гранвилл познакомиться с тобой. Помнишь, я приглашала ее зайти сегодня утром.

Леди Кэтрин прошла вперед, и теперь Энн смогла оглядеться. Она увидела огромную кровать с четырьмя витыми столбиками по углам и узорчатым шелковым пологом. Посреди этого сооружения, окруженная подушками, возлежала герцогиня Чейнская.

Сначала Энн показалось, что это маленькая старушка, но, встретившись с ней взглядом, она поняла, что в герцогине не было ничего мелкого или незначительного. Когда-то она была, наверное, очень красивой женщиной, но сейчас лицо ее было покрыто морщинами, кожа стала желтой, как пергамент, волосы поседели. Однако и седые они оставались великолепными и были уложены в высокую прическу наподобие короны.

На кровати лежало старинное кружевное покрывало, обшитое темно-фиолетовым атласом. На герцогине был бархатный пеньюар такого же цвета, отороченный собольим мехом. Поверх покрывала лежали газеты, журналы и стопка писем. Энн отметила про себя, что герцогиня — отнюдь не немощная старуха, а очень живая и всем интересующаяся женщина.

— Как поживаете, мисс Гранвилл? — произнесла она, протягивая девушке тоненькую ручку с пальцами, унизанными бриллиантами.

— Я оставлю мисс Гранвилл поговорить с тобой, — сказала леди Кэтрин. — Позвонишь в колокольчик, когда захочешь позвать меня.

— Как же я позвоню, если колокольчик не работает!

— Как? Разве он не в порядке? — переспросила леди Кэтрин.

— Как всегда! Я звоню, звоню, но никто не приходит. Однажды вы найдете меня мертвой и будете очень сожалеть.

— Я разберусь с этим сейчас же, — пообещала леди Кэтрин, и Энн поняла, что это обычная ежедневная жалоба.

— Садитесь, мисс Гранвилл. — Герцогиня показала на стул у кровати.

Энн повиновалась.

— Итак, вы полагаете, что хотите стать моей компаньонкой? Почему?

Внезапный допрос застигнул Энн врасплох.

— Мне нужна работа, — просто ответила она.

— И это самое лучшее, что вы умеете?

— Боюсь, я не слишком хорошо подготовлена для многих других занятий.

— Почему? Где вы получили образование?

— Дома. У нас была гувернантка, а потом отец сам учил нас. Наверное, это было не очень практично.

— Звучит куда разумнее, чем многое из того, что я слышала прежде, — заметила герцогиня. — Кто был ваш отец и откуда вы?

— Мой отец был викарием в Сент-Читасе. Это небольшая деревня близ Сент-Айвса в Корнуолле.

— Он умер?

— Да. Поэтому нам пришлось переехать в Лондон.

— Кому «нам»?

— Мне и моим сестрам, Мэриголд и Салли. Я старшая.

— Значит, вы приехали в Лондоне искать свою судьбу, не так ли?

— Мы приехали искать работу, — с достоинством ответила Энн.

— Но ведь вы все надеетесь выйти замуж, — с усмешкой сказала герцогиня. — Я не виню вас, замужество — лучшая карьера для женщины. Найдите мужчину, достаточно глупого, чтобы жениться, и ему придется содержать вас всю оставшуюся жизнь. Это лучше, чем работа машинисткой или продавщицей, от которой наживают варикоз вен и ничего больше. — Голос герцогини звучал слегка насмешливо, будто она все время подтрунивала над собой. Энн, не зная, должна ли она высказать свое мнение, промолчала. Герцогиня взглянула на девушку с улыбкой.

— Вы красивая, дитя мое, вы удачно выйдете замуж. Вы влюблены в кого-нибудь?

Энн покраснела.

— Нет, я никогда не была влюблена.

— Еще успеете. Не говорите, что мужчины не оборачиваются вам вслед. А ваши сестры так же хороши собой?

— Мэриголд — красавица, — с готовностью ответила Энн. — По крайней мере, мы так считаем. А Салли — самая младшая, но самая разумная в нашей семье. Она руководит всеми нами.

— А чем они собираются заняться?

— Мэриголд пытается найти место манекенщицы. Она пошла сегодня на просмотр. Один друг дал ей рекомендательное письмо к Майклу Соррелю.

— Майклу Соррелю? — переспросила герцогиня. — Я знаю, как он шьет. Он делает герцогинь похожими на актрисок, а актрисок — на герцогинь. Очень умный молодой человек, но цены у него смешные. А как насчет самой младшей сестры?

— У Салли есть какая-то идея, но она не хочет ничего рассказывать нам заранее. Она наверняка добьется успеха, потому что всегда добивается того, чего хочет.

Герцогиня ничего не сказала на это. Она молчала и внимательно разглядывала Энн, а затем спросила:

— Ну, пойдете ко мне в компаньонки или передумали, познакомившись поближе?

— Я буду вам признательна, если вы разрешите мне попробовать.

— Не думаю, что вам понравилось. Со мной нелегко ладить. Все компаньонки рано или поздно начинают раздражать меня. Они медлительны, тупы и действуют мне на нервы. «Ах, герцогиня!», «Ну как вы можете, герцогиня!» Так и хочется запустить в них чем-нибудь. А вы не глупы, не жеманны и не действуете мне на нервы.

— Надеюсь, что так, — серьезно ответила Энн.

— Ну что же, если хотите работать здесь, приходите, пока не выскочили замуж.

— Не думаю, что это произойдет в ближайшем будущем, — с улыбкой возразила Энн.

— Я бы не говорила это с такой уверенностью, — предостерегла герцогиня. — Как бы там ни было, попробуем!

Она позвонила в колокольчик, и через минуту в дверях появилась леди Кэтрин.

— Решено, Кэтрин, — сказала герцогиня. — Мисс Гранвилл попытается поладить со мной. На несколько месяцев можешь прекратить поиски компаньонки и заняться собственным мужем.

— Когда мисс Гранвилл приступить к работе? — спросила леди Кэтрин.

— Завтра. Как я уже ей сказала, ожиданием ничего не добьешься.

Она посмотрела на Энн и озорно улыбнулась.

— Во сколько мне прийти? — спросила будущая компаньонка.

— В девять тридцать. И не опаздывайте, — распорядилась герцогиня. — Я люблю покончить с письмами до прихода врачей. Никогда не знаешь, чем может закончиться их визит. Они всегда расстраивают меня по утрам.

— Я приду вовремя, — пообещала Энн и добавила: — Благодарю вас.

Герцогиня, казалось, удивилась.

— Вы не обязаны меня благодарить. Современные девушки считают, что это я должна быть им благодарна. Вы старомодны, дорогая, но скоро научитесь вести себя, как все в Лондоне. До свидания.

Энн попрощалась с леди Кэтрин и ушла с Баркли-сквер. Она чувствовала себя счастливой, получив это место. Старая герцогиня почему-то напоминала ей отца. Он тоже имел обыкновение прямо говорить то, что пришло на ум, и умел пошутить.

«Я вовсе не боюсь ее», — думала про себя Энн и надеялась, что так и есть на самом деле.

Она старалась представить, какими были ее предшественницы: робкие, маленькие женщины, на которых наводил ужас острый язычок герцогини и ее пронзительный взгляд?

— Думаю, мне понравится новая жизнь, — говорила себе Энн. — Компаньонка герцогини Чейнской… Интересно, а существует ли герцог?

4

Мэриголд вручила письмо надменной молодой даме в светлосером платье и осталась ждать в величественном холле мастерской Майкла Сорреля, когда письмо попадет в руки мисс Слоу.

Широкая лестница некогда шикарного лондонского особняка была устлана серым ковром, и по ней спешили вверх и вниз молодые девушки в аккуратных серых платьях такого же оттенка. Были они очень похожи друг на друга: тщательно уложенные волосы, алые губы и густо накрашенные ресницы. Все эти девушки казались счастливыми и довольными, и Мэриголд вдруг ужасно захотелось быть одной из них. Она живо представила себя, такую стройную и красивую, в сером элегантном платье и заодно подумала, что пора бы сменить прическу. Сделать что-нибудь, что подчеркивало бы роскошный огненно-рыжий цвет волос, который многие женщины безуспешно пытались скопировать.

Телефон непрерывно звонил, клиентки в невообразимо забавных и элегантных шляпках входили и выходили. Девушка, сидевшая за столом, все время разговаривала по внутреннему телефону.

— Алло, мастерская? Скажите мадам Ивонн, что пришла леди Сейнсфорд.

— Алло, закройщики, передайте месье Ани, что миссис Кардью спрашивает насчет примерки.

— Попросите мисс Хелин пройти в демонстрационный зал. Там ждет леди Дженкинс.

Звонки и разговоры длились бесконечно. Мэриголд смотрела, слушала, наблюдала. Через десять минут появилась девушка, которой Мэриголд отдала письмо, и сообщила:

— Мисс Слоу ждет вас. Прошу сюда, пожалуйста.

Мэриголд проследовала за девушкой по коридору, затем они вошли в лифт и поднялись на несколько этажей. По дороге Мэриголд разглядывала свою спутницу. Она была элегантна и красива, но красота эта была какая-то холодная. Мэриголд попыталась расспросить, нравится ли ей работать здесь, но наткнулась на вежливую сдержанность и была вынуждена замолчать. Когда кабина лифта, вздрогнув, остановилась, девушка распахнула дверцы и Мэриголд вышла первой.

— Прошу сюда.

Распахнулась еще одна дверь, и Мэриголд оказалась в небольшой изысканно обставленной комнате. За столом спиной к окну сидела и что-то писала молодая женщина. Мэриголд робко сделала несколько шагов вперед и услышала, как дверь за ней закрылась. Прошло несколько секунд, но вот молодая женщина взглянула на посетительницу. Мэриголд увидела, что она очень красива. Темные волосы откинуты назад со лба, красиво изогнутые брови вразлет, глаза удивительного голубого цвета под густыми ресницами. Мисс Слоу встала, подала руку.

— Здравствуйте, мисс Гранвилл, присаживайтесь, — и указала на стул, стоявший у стола, а сама села на прежнее место, вертя карандаш в тонких изящных пальцах с длинными ногтями, покрытыми алым лаком.

— Итак, вы подруга Питера Эрда? — спросила Надин Слоу, медленно, даже протяжно выговаривая слова, что, как почувствовала Мэриголд, было на самом деле не свойственно ей.

— Да. Он любезно согласился дать мне рекомендательное письмо.

Мэриголд надеялась, что ее не будут расспрашивать о том, как давно они знакомы. Надин Слоу снова взяла листок со стола и еще раз перечитала.

— Он пишет, что вы хотели бы работать манекенщицей. У вас есть опыт?

— Боюсь, нет.

Надин Слоу заглянула в письмо, и Мэриголд показалось, что лицо ее выразило неодобрение.

— Очень жаль, — сказала Надин, — но, полагаю, у вас подходящий размер. Ну-ка, встаньте.

Мэриголд встала, чувствуя себя довольно глупо.

— А теперь пройдитесь по комнате. Теперь назад. Спасибо.

Она откинулась на спинку стула. И вдруг Мэриголд поняла, что это собеседование заставляет Надин Слоу чувствовать себя так же неловко, как чувствует себя она сама.

«Интересно, не влюблена ли она в Питера?» — подумала Мэриголд, но поскольку ей очень хотелось получить работу, сказала вслух:

— Было очень любезно со стороны мистера Эрда дать мне рекомендательное письмо к вам. Я ему крайне признательна.

— Не сомневаюсь. Питер редко совершает любезные поступки, если это не в его интересах.

В голосе Надин Слоу прозвучал сарказм. Она снова взглянула на письмо, и Мэриголд показалось, что Надин просто ищет предлог, чтобы отказать ей. Она наблюдала, как дама беспокойно вертит в руках карандаш, периодически постукивая им по столу. Наконец, похоже, Надин приняла решение.

— Вообще-то у нас есть вакансия в демонстрационном зале, — сказала она. — Если вы согласны пройти испытательный срок в течение месяца, посмотрим, что из этого выйдет.

Сердце Мэриголд подскочило от волнения.

— Спасибо! Большое вам спасибо! Вы так добры.

— Конечно, я не могу сейчас гарантировать, что мы оставим вас, — продолжала Надин Слоу. — Мы ждем профессионализма и высокой работоспособности от наших манекенщиц. Для начала вы будете получать семь фунтов десять шиллингов в неделю. Работать будете с девяти утра до шести вечера.

— Когда мне начать? — спросила Мэриголд.

— В следующий понедельник. Лучше придите заранее и спросите мадам Мари: она руководит манекенщицами.

— Спасибо. Я вам очень благодарна.

Надин встала.

— Надеюсь, вам понравится работать у нас, — сказала она довольно холодно. — Полагаю, вы увидитесь с Питером. Передайте, что я всегда рада оказать услугу старому другу.

— Обязательно передам, — пообещала Мэриголд.

Надин нажала кнопку звонка на столе. Дверь распахнулась, и появилась та же девушка, что сопровождала Мэриголд сюда.

— До свидания и еще раз благодарю, — повторила Мэриголд.

Пожимать ей руку на прощание Надин явно не собиралась.

— До свидания, мисс Гранвилл, — сухо ответила она.

Мэриголд вошла в лифт, и девушка в сером закрыла двери. Теперь, выйдя из кабинета Надин Слоу, Мэриголд не могла скрыть переполнявшие ее чувства.

— Я буду здесь работать, — сказала она своей провожатой.

Девушка посмотрела на нее без всякого интереса:

— Надеюсь, вы будете довольны, а я ухожу.

— О, извините!

Мэриголд почувствовала, как легкая дрожь пробежала у нее по спине. Она прекрасно поняла, что не понравилась Надин Слоу и что ей дали работу только благодаря Питеру. Со страхом она думала о будущем. Но пребывать в подавленном состоянии дольше нескольких минут было не в ее характере.

Домой Мэриголд полетела, как на крыльях, и только у дверей «Головы сарацина» вспомнила, что дома сейчас никого нет. Она посмотрела на часы. Было всего одиннадцать. Они с сестрами договорились встретиться за обедом в маленьком недорогом кафе на набережной, где обедали каждый день.

Мэриголд решила позвонить Питеру и рассказать обо всем ему. Она дошла до телефонной будки в конце улицы, опустила монетку и набрала номер. Раздались гудки, но никто не ответил. Должно быть, он отправился в Сити продавать свои иллюстрации.

В порыве чувств Мэриголд позвонила в больницу Святого Антония. Почти неделю назад Дэвид прислал ей письмо, где сообщил, что едет в Лондон и что, как только сможет, обязательно навестит их, но пока встреча не состоялась. Хотя Мэриголд вовсе не скучала по Дэвиду, сейчас ей нужно было поговорить хоть с кем-нибудь, поделиться новостями.

Наконец она дозвонилась до больницы и долго ждала, пока позовут Дэвида. Наконец он взял трубку.

— Алло! — Казалось, он запыхался.

— Привет, Дэвид! Это Мэриголд.

— Мэриголд! Вот бы не подумал. Как у тебя дела? Что делаешь? Я надеялся, что смогу навестить вас сегодня вечером.

— Почему не заходил раньше?

— Я был ужасно занят. Сначала нужно было найти жилье, а теперь в больнице очень много работы. Не хватает врачей. У меня не каждый вечер свободен, но как раз сегодня я могу прийти к вам. Я хочу все узнать. Расскажешь обо всем, что вы делали это время.

— Я нашла работу!

— Молодец! Что за работа?

— Буду манекенщицей у Майкла Сорреля.

Дэвид присвистнул:

— Высоко метишь, да?

— Только лучшее достаточно хорошо для меня, — со смехом ответила Мэриголд.

— Хорошо платят?

— Неплохо.

Последовало недолгое молчание, затем Дэвид спросил:

— Мэриголд, ты скучала по мне?

Мэриголд колебалась, но все-таки решила хоть раз быть великодушной.

— Да, очень, — солгала она.

— И я ужасно по тебе скучал! Думал о тебе каждую минуту с тех пор, как ты уехала.

— Что ж, увидимся сегодня вечером, — сказала Мэриголд. — До свидания, Дэвид.

Она едва дождалась ответа, положила трубку и медленно пошла прочь от телефонной будки, спрашивая себя, зачем ей понадобилось звонить Дэвиду и подавать ему ложную надежду, если он ей совсем не нужен? Ведь она позвонила, просто чтобы поговорить с кем-нибудь!

По залитой солнцем улице Мэриголд дошла до самой реки. Оперевшись о парапет, она смотрела на сверкающую серебром водную гладь, на снующие по ней лодки, баржи, катера.

«Это Лондон! — думала девушка. — И я начинаю чувствовать почву под ногами. Но я хочу большего! Гораздо большего! Я хочу добиться успеха! Настоящего успеха!»

Мэриголд запрокинула голову и посмотрела в синее небо.

— Только небо — предел! — прошептала она и рассмеялась.

Вечером, когда пришел Дэвид, Мэриголд была в отличном расположении духа. Питер тоже зашел, чтобы узнать о результате переговоров Мэриголд. По выражению Салли, комната оказалась перенаселена. Стульев не хватало, поэтому на пол бросили подушки и уселись на них.

— Расскажите мне все, — попросил Дэвид.

На Питера он смотрел подозрительно, будто его обижало и возмущало, что кто-то чужой посмел подружиться с девушками, которых он знал с детства.

И Мэриголд, и Энн пытались говорить одновременно, но Мэриголд, конечно, настояла на своем. Она начала рассказывать, слегка преувеличивая, чтобы произвести более волнующее впечатление.

— Почему ты не сказал, Питер, что она влюблена в тебя?

— Потому что это не так, — возразил художник.

— Ерунда! Она бы не вела себя так, если бы не сходила с ума по тебе. Полагаю, Надин сделает все возможное, чтобы выставить меня вон и рассказать тебе, как я ужасна.

Питер, казалось, был недоволен.

— Я знаю Надин уже много лет, — сказал он, — и если она была резка с тобой, то у меня будет повод поговорить с ней об этом.

— Уверена, никто не сможет долго быть резким с Мэриголд, — мягко вмешалась Салли. Дэвид улыбнулся тому, как вовремя и точно Салли сказала то, что он и сам хотел сказать.

— А теперь я хочу рассказать о своей работе, — начала Энн.

Все с интересом слушали рассказ о Холстед-хаус и о старой герцогине. А когда все начали посмеиваться и поддразнивать Энн за то, что у нее появились связи в высшем свете, Дэвид обратился к Салли:

— А как твои успехи?

— Вот о чем мы все хотим узнать, — подхватила Мэриголд. — Салли не было целый день. Она пропустила обед и появилась за минуту до твоего прихода, Дэвид. Мы еще не успели расспросить ее. Давай, Салли, рассказывай! Хватит секретов!

Салли, сидя на подушке на полу, обвела всех взглядом и улыбнулась.

— Это не секрет. Я тоже нашла работу.

Сестры воскликнули в изумлении:

— Почему ты нам ничего не сказала? Что за работа? Рассказывай, Салли, мы больше не можем ждать!

Салли начала с самого начала. Она рассказала, что всегда хотела ухаживать за детьми.

— Я всегда их любила, — говорила девушка спокойным мягким голосом. — Помните, как мы с папой строили планы моего будущего? Мы решили, что у меня будут три мальчика и две девочки. Это было незадолго до его смерти. Папа всегда говорил, что я хорошо справляюсь с детьми. И твой отец, Дэвид, говорил то же самое. Он часто брал меня с собой, когда нужно было сделать укол какому-нибудь ребенку. Я чувствовала, что работать с детьми — мое призвание, но я не предполагала, что найти подходящее место так трудно.

Далее Салли рассказала, как она обходила один детский сад за другим и везде слышала одно и то же: либо штат полностью укомплектован, либо у нее недостаточно опыта. Наконец она пришла в хорошо известное агентство, которое специализировалось на подборе нянь и гувернанток.

— Я вошла туда с благоговейным трепетом, — продолжала Салли со смехом. — Когда я пришла, там сидели еще две этакие старомодные няни. Они посмотрели на меня так сурово, что я почувствовала себя маленькой девочкой, и мне захотелось поправить волосы и подтянуть гольфы. За столом сидела пожилая седовласая женщина, похожая на паука. Она-то и ведала делами. Эта дама мгновенно распорядилась, чтобы одна няня отправилась на собеседование к какой-то даме на Гросвенор-сквер[4], а другой объявила, что ее ждала некая леди, но она явилась с опозданием. Когда подошла моя очередь, я была так напугана, что даже голос потеряла и еле выговорила свое имя.

— Чем вы хотите заниматься? — спросила матрона, и я объяснила, что хочу работать с детьми. Она расспросила о моей семье, образовании; я даже была готова к тому, что вот-вот она потребует показать мои метрики. Но вдруг распахнулась дверь…

Дальше Салли рассказала, как уверенность покидала ее, и казалось, что шансы получить работу в этом агентстве таяли на глазах, когда в дверях вдруг появилась очень взволнованная высокая женщина. Она подошла к столу, отодвинула Салли и заговорила срывающимся на визг истеричным голосом:

— С меня достаточно, миссис Беллоус!

Миссис Беллоус, которая в это время записывала данные Салли, посмотрела на женщину с удивлением и сказала:

— А, это вы, мисс Харрис. В чем дело?

— Говорю вам, с меня достаточно, — повторила мисс Харрис, ударив кулаком по столу. Салли заметила, что женщина дрожит и едва сдерживает слезы. — Я хотела предупредить вас об уходе еще на прошлой неделе, но вы бы меня не отпустили, уговорили бы остаться, потому что отец ребенка в Париже. Но теперь мне безразлично, будь он хоть в Тимбукту! Я ухожу сейчас же! Весь этот дом ужасен, просто ужасен! Няня балует и портит девочку, а я потом должна возиться с ней! Я больше так не могу! Это действует мне на нервы. Я никогда прежде не работала в подобных условиях и не намерена продолжать. Я поддалась на ваши уговоры, миссис Беллоус, но теперь я отправляюсь домой.

Миссис Беллоус вздохнула.

— Хорошо, мисс Харрис, поступайте, как считаете нужным. Вы, конечно, понимаете, что, не предупредив заранее об уходе, теряете недельный заработок!

— Да я готова потерять годовую зарплату, но в тот дом не вернусь!

— Не знаю, даст ли мистер Данстен вам рекомендации, — сказала миссис Беллоус. — Если даст, я перешлю вам на домашний адрес.

— Спасибо, миссис Беллоус.

Теперь мисс Харрис говорила тише. Она как будто осела, сникла. Дав выход гневу, женщина, видимо, чувствовала себя опустошенной и измученной. Она постояла секунду в нерешительности, теребя ручки своей сумки, и вдруг сказала:

— Я буду рада, миссис Беллоус, если через неделю-другую вы найдете для меня другое место. Я не могу позволить себе остаться без работы.

— Посмотрим, что можно сделать, — последовал ответ. — Я надеялась, что вы сумеете удержаться на этом месте, но, если вы считаете это невозможным…

— Невозможным! Совершенно невозможным! Скажу откровенно, миссис Беллоус, нервы у меня не стальные. Я не могу изо дня в день терпеть грубость и дерзость.

— А, вот оно что, — протянула миссис Беллоус. — Я напишу вам, мисс Харрис.

— Благодарю.

Мисс Харрис направилась к выходу. Салли неожиданно стало отчаянно жаль ее. Девушка поняла, что перед ней уставшая женщина, которая скорее всего недоедает и чьи нервы совсем расшатались. Она казалась жалкой, подавленной и очень трогательной. Салли хотелось пойти за ней и сказать что-то доброе, ободряющее, чтобы избавить мисс Харрис от ощущения страха за свое будущее, но робость удержала ее на месте. Через секунду мисс Харрис скрылась за дверью.

Миссис Беллоус нажала кнопку звонка около стола. Открылась дверь с противоположной стороны комнаты, и появилась еще одна сотрудница агентства.

— Принесите мне папку с делом Данстенов, мисс Лейн, — распорядилась миссис Беллоус и обернулась к Салли. — Боюсь, вам придется подождать, мисс Гранвилл.

— Конечно, — ответила Салли.

Мисс Лейн принесла нужную папку, и миссис Беллоус стала перелистывать страницы.

— Мисс Харрис ушла, — сказала она.

Мисс Лейн удивленно воскликнула:

— Ушла? Уже? Она шестая за три месяца. Не представляю, кого туда можно послать.

— Но мистер Данстен полагается на меня. — Миссис Беллоус продолжала просматривать записи.

— Как насчет мисс Уэбстер? — предложила мисс Лейн.

Миссис Беллоус покачала головой:

— Нет, она занята. Я получила от нее письмо сегодня утром.

— Сейчас нет свободных людей, — сказала мисс Лейн. — Мисс Томлинсон больна. Она звонила вчера вечером и предупредила, что доктор запретил ей выходить на работу ближайшие шесть недель.

— Боже, Боже, вот незадача, — со вздохом сказала миссис Беллоус. — Я и в самом деле не знаю, что делать.

— А не могу ли я занять место мисс Харрис? — Робко спросила Салли.

Миссис Беллоус недоверчиво посмотрела на девушку, а мисс Лейн от неожиданности буквально открыла рот.

— О, боюсь, вы слишком молоды!

— Я поняла, что ребенок трудный, но, может быть, с молодой особой девочка лучше поладит.

— Ну, не знаю. — Миссис Беллоус посмотрела на мисс Лейн.

— А ведь это идея, — сказала та.

Миссис Беллоус снова перелистала бумаги в папке.

— Мистер Данстен вернется из Парижа в конце недели, но пока… Нет, не думаю, что у вас получится, мисс Гранвилл. Видите ли, это очень трудная работа. Возможно, самый сложный случай из всех, с какими нам приходилось сталкиваться.

Мисс Лейн печально кивнула:

— Это факт, миссис Беллоус. Самый трудный случай.

— Но вы только выиграете, если позволите мне попробовать, — не отступала Салли, — и ничего не потеряете!

Миссис Беллоус еще раз взглянула на девушку, и легкая тень улыбки пробежала по ее суровому лицу.

— Вероятно, это выход из сложившейся ситуации, учитывая внезапный уход мисс Харрис и то, что мистер Данстен еще в Париже… Я обещала ему, что непременно найду кого-нибудь присматривать за девчонкой.

— Сколько ей лет? — спросила Салли.

— Думаю, лет десять.

— Это кошмар, а не ребенок, — вставила мисс Лейн.

Миссис Беллоус строго посмотрела на свою сотрудницу.

— Скажем так, довольно сложный ребенок, — поправила она. — По крайней мере так считали все ее гувернантки. Но она единственный ребенок мистера Данстена, и он ее обожает. Ничто для нее не может быть достаточно хорошо, по его мнению.

— А кто он? — спросила Салли.

Миссис Беллоус с удивлением посмотрела на девушку.

— Неужели вы никогда не слышали о нем? Это крупный финансист Роберт Данстен. Его имя часто упоминается в газетах.

— Нет, никогда не слышала, — ответила Салли. — Но ведь деньги здесь не главное.

Миссис Беллоус вздохнула.

— Ни за какие деньги невозможно найти подходящую гувернантку для Элейн.

— Так ее зовут? — переспросила Салли.

— Да, Элейн, — ответила миссис Беллоус таким тоном, будто читала эпитафию.

— Позвольте мне попробовать с ней справиться, — попросила Салли. — А если у меня ничего не получится, я просто извинюсь и попрошу подыскать для меня что-нибудь полегче.

В этот момент раздался резкий телефонный звонок в соседней комнате. Мисс Лейн побежала отвечать и скоро вернулась. От ужаса глаза у нее буквально лезли на лоб.

— Это няня, — проговорила она. — Она почти в шоке.

— Переключите ее на мой телефон, — приказала миссис Беллоус.

Похоже, у няни было, что сказать, потому что прошло достаточно времени, прежде чем миссис Беллоус удалось вставить хоть словечко.

— Да… да… да… Понимаю… Да, я пришлю кого-нибудь прямо сейчас. Да, смею вас заверить, она подойдет. Да, очень сожалею насчет мисс Харрис, но она нехорошо себя почувствовала. Да, мисс Гранвилл, так зовут новую сотрудницу, сейчас подойдет. — Она вопросительно посмотрела на Салли, и та кивнула в ответ. — Да, сейчас же… Да, мне очень жаль. Конечно… Я позвоню мистеру Данстену, как только он вернется.

Она положила трубку.

— Няня очень расстроена внезапным уходом мисс Харрис. Вы действительно можете пойти туда прямо сейчас?

— Да, — подтвердила Салли. — Но у меня одно условие: я не хочу жить в том доме.

Миссис Беллоус перебирала письма.

— О, думаю, это не имеет значения. Мисс Харрис жила там, а мисс Джексон — нет. Это необязательно. Няня будит девочку по утрам и укладывает спать вечером. Уверена, будет достаточно вашего присутствия на время занятий.

— Очень хорошо, — обрадовалась Салли. — А какой адрес?

— Восемьсот семь, Парк-Лейн[5], — ответила миссис Беллоус. — Я очень надеюсь, что вы справитесь, мисс Гранвилл.

Она произнесла это так, будто вовсе не верила в успех дела, но с готовностью протянула руку, прощаясь.

— До свидания, миссис Беллоус, и спасибо, — сказала Салли.

Ей очень хотелось попросить миссис Беллоус пожелать ей удачи, но она решила, что это будет излишней вольностью, поэтому, пожелав себе удачи сама, побежала по указанному адресу.

Дом оказался многоквартирным. Привратник в зеленой ливрее проводил ее до лифта и отвез на верхний этаж. Дверь в квартиру мистера Данстена открыл слуга в ливрее. Салли объяснила, кто она. На секунду ей показалось, что в глазах слуги промелькнуло удивление и недоверие, но, не проявив своих чувств открыто, он с достоинством провел девушку через холл, открыл еще одну дверь и громко объявил:

— Мисс Гранвилл.

Салли оказалась в большой светлой комнате, вероятно, детской. Большие окна выходили в парк, повсюду лежали, стояли всевозможные игрушки. Салли подумала о том, что в жизни не видела такого большого кукольного домика и таких нарядных, дорогих кукол. Была там и игрушечная лошадка, и множество мягких игрушек, больших и маленьких, но все они выглядели так, будто никто никогда не играл в них.

В кресле у камина сидела седая пожилая женщина, а на подоконнике спиной к комнате стояла на коленях маленькая девочка и смотрела на улицу. Няня встала.

— Здравствуйте, — сказала она. — Полагаю, вы мисс Гранвилл от миссис Беллоус?

— Да. Миссис Беллоус попросила меня прийти немедленно, — ответила Салли.

— Я рада, что вы смогли прийти. Задала нам задачу мисс Харрис, уйдя так неожиданно. Не могу я понять этого, ей-богу! Ушла из-за небольшого спора за завтраком. Элейн и сказала-то всего несколько слов. Так нельзя! Я так и сказала миссис Беллоус. Нельзя так поступать! Я и мистеру Данстену скажу то же самое, когда он вернется.

— Думаю, мисс Харрис заболела, — примирительно заметила Салли.

Она посмотрела на девочку, которая стояла на том же месте, не шелохнувшись. Няня тоже посмотрела на свою воспитанницу.

— Элейн, иди поздоровайся с мисс Гранвилл. Иди, дорогая, будь хорошей девочкой.

Элейн не шелохнулась.

— Ну же, Элейн, не упрямься и поздоровайся! У нее такие прекрасные манеры, когда она сама этого захочет, — тихо добавила няня, чтобы слышала только Салли.

Элейн по-прежнему не двигалась с места. Няня начала терять терпение.

— Элейн, пора начинать урок, ты же знаешь. Будь хорошей девочкой и не показывай сразу мисс Гранвилл, какой упрямой можешь быть.

— Я не буду заниматься, — медленно и очень четко проговорила Элейн.

Напряженный высокий детский голосок как будто вернул Салли в далекое прошлое. Так говорила Мэриголд, когда капризничала или обижалась. Уговоры няни начали надоедать Салли.

— Не беспокойтесь, няня, — тихо сказала девушка. — Мне кажется, сейчас Элейн не расположена заниматься уроками.

— Надеюсь, мисс Гранвилл, вам удастся справиться с ней как-то по-своему, — ответила старушка. — Оставлю-ка я вас вдвоем, чтобы вы могли познакомиться и подружиться. Надеюсь, Элейн будет паинькой, — многозначительно добавила няня, глядя в сторону девочки, но та никак не отреагировала. — Если я понадоблюсь, мисс Гранвилл, только позвоните в колокольчик, и кто-нибудь из слуг позовет меня.

— Большое спасибо, — поблагодарила Салли.

Няня ушла, закрыв за собой дверь, а Салли села в кресло у камина. На полу лежала газета. Она подняла ее и стала просматривать страницу за страницей. Через несколько минут маленькая фигурка на подоконнике зашевелилась и обернулась. Девочка окинула взглядом комнату, увидела, что Салли все еще здесь, и отвернулась снова. Молчание длилось довольно долго, но любопытство все же взяло верх. Она снова обернулась. Салли продолжала читать газету. Элейн поерзала на подоконнике, желая привлечь к себе внимание. Но, не добившись этого, вынуждена была повернуться к Салли. Девочка прямо смотрела на новую гувернантку.

— Я не хочу делать уроки, — заявила она.

В голосе ее прозвучал вызов. Салли оторвалась от газеты.

— Прости, что ты сказала?

— Я не хочу делать уроки, — повторил ребенок.

— А я и не заставляю тебя, — дружелюбно ответила Салли. — Я тоже не хочу тебя учить.

Элейн изумилась.

— Вы не хотите учить меня? А зачем вы тогда здесь?

— Мне нужна работа, — просто сказала Салли. — Видишь ли, мне нужны деньги. Мне платят за то, что я здесь.

Элейн стало любопытно. Она подошла к креслу, в котором сидела Салли.

— Разве у вас нет денег? — спросила девочка.

Салли отрицательно покачала головой:

— Нет. Вот поэтому я и мои сестры приехали в Лондон: искать работу и зарабатывать деньги.

— Вы хотите работать гувернанткой?

Салли снова покачала головой:

— Нет, я хочу работать в детском саду, но там не было места, и мне пришлось прийти сюда, посмотреть, понравится ли мне здесь.

Элейн, глубоко вздохнув, переспросила:

— Понравится ли вам? Гувернантки обычно уходят из нашего дома, потому что они не нравятся мне. Я терпеть не могла мисс Харрис. Она тупица и ужасно боялась меня. Она боялась всех, даже няню и Бейтса.

— Кто такой Бейтс?

— Наш дворецкий. Он ужасный старик: он пьет папин портвейн, когда папочка уезжает.

Салли ничего не сказала на это, только вздохнула и проговорила:

— А мне жаль мисс Харрис.

— А мне нет, — сердито возразила девочка.

— Я видела ее совсем недавно. Она бедная, пожилая больная женщина. Жаль, что у меня нет денег. Тогда я могла бы хорошо кормить ее, присматривать за ней, покупать хорошую одежду. Она стала бы совсем другим человеком. Бедность делает людей запуганными. Видишь ли, они боятся, что у них не будет крыши над головой, боятся злых людей.

Элейн переваривала информацию несколько минут, а затем сказала:

— Но вы не боитесь.

— Не боюсь. Потому что я еще очень молода и могу многое сделать. Кроме того, я не всегда была бедной. Папа хорошо меня кормил и одевал. Денег стало не хватать, когда он умер.

— Вы его очень любили? — спросила Элейн.

— Очень. — У Салли ком подкатил к горлу. Несколько минут они обе молчали, а потом первой заговорила Элейн:

— И я очень любила свою маму, а она умерла… умерла почти три года назад. Здесь никто никогда не говорит о ней. Папа тоже никогда не вспоминает о маме.

Вот так неожиданно Салли узнала секрет маленькой девочки. Вот и причина непослушания и капризов: одиночество и тоска по матери. Прежде чем Салли успела сказать хоть что-нибудь, выражение нежности на лице девочки снова сменилось, видимо, обычной для нее угрюмостью. Салли подумала, что Элейн — красивая девочка, только немного бледная, и уголки рта опущены.

— Вы заставили меня разговаривать с вами, — сказала Элейн. — Это, наверное, такой трюк, чтобы понравиться мне. Все гувернантки пытались провернуть со мной подобные штучки. Я же сказала, что не буду заниматься.

— А я сказала тебе, что понимаю, почему ты не хочешь ничего делать. Знаешь, у меня тоже была когда-то гувернантка. Она учила меня и моих сестер. Она была очень пожилая и вечно сердитая. Как-то моя сестра Мэриголд заявила, что больше не желает делать никакие уроки, и мой отец отослал гувернантку и стал учить нас сам. Но сперва он заставил нас самих захотеть учиться.

— Заставил, и вам захотелось учиться? — с любопытством переспросила девочка. — Как это может быть?

— Ну, знаешь, когда Мэриголд сказала, что не будет заниматься, он ничего не стал с нами делать. Мы очень удивились: мы-то думали, что получим хорошую взбучку. Так прошло несколько дней. И вот однажды отец заговорил с нами об Индии, а когда нам стало очень интересно, он сказал, что мы небось и не знаем, где находится Индия.

Энн, моя старшая сестра, заявила, что знает. Мэриголд не была уверена, а я и вовсе ничего не знала. Тогда папа велел нам разузнать об Индии все, что сможем. Мы отправились в его кабинет, нашли книги об Индии, какие-то картинки, а потом папа показал нам на глобусе, где находится эта страна. А когда закончил рассказ, сказал, что это был наш первый урок географии, и рассмеялся, потому что на настоящий урок все это не было похоже.

На следующий день мы захотели сами пойти в магазин, и отец заставил нас точно подсчитать, сколько денег нам придется потратить. И это был наш первый урок арифметики. Так учиться было очень весело. Если из-за границы приходило письмо, мы узнавали все об этой стране; если кто-нибудь из гостей упоминал какое-то место в Англии или рассказывал о какой-либо другой стране, мы отправлялись в отцовский кабинет и из книг узнавали и об этих странах, и о городах и о важных событиях.

— И у вас не было настоящих уроков? — удивилась Элейн.

Салли покачала головой:

— Того, что ты называешь настоящими уроками, не было, но тем не менее мы узнавали очень много. Единственное, что всегда переживал отец, — это наш почерк. Он не любил, когда люди плохо писали, и когда нам нужно было записать что-то, сказанное по телефону, или написать письмо, он всегда настаивал на том, чтобы все было написано аккуратно и без ошибок. Мне иногда приходилось переписывать работу по четыре раза, пока папа не одобрял ее.

— Звучит забавно. Я бы тоже хотела так учиться.

— А ты можешь, потому что я только так и могу учить тебя.

Элейн посмотрела на гувернантку сначала недоверчиво, а потом захлопала в ладоши.

— Ну, это совсем другое дело! Когда начнем?

— Объясню тебе, что мы будем делать, — сказала Салли. — До моего прихода утром берешь газету, просматриваешь ее и находишь что-нибудь, о чем тебе интересно узнать: город, страна, событие или какой-то человек, — все равно. Затем, если в доме не найдется подходящих книг, мы пойдем в библиотеку. Надеюсь, поблизости найдется такая, где мы найдем все, что нужно. Сделаем небольшое научное исследование.

— Вот здорово! — воскликнула радостно Элейн, но потом засомневалась. — Думаю, не стоит никому рассказывать об этом, правда? Наверняка все скажут, что это неправильно и вы не настоящая гувернантка.

— Боюсь, ты права, — серьезно поддержала девочку Салли. — Значит, придется тебе много запоминать, иначе наши занятия прекратят, и ты будешь снова учиться по старой методике с другой гувернанткой.

— Мы как-нибудь справимся, — пообещала Элейн. — Вы мне нравитесь, и если вас попробуют забрать у меня, я стану кричать и визжать. Тогда от нас отстанут.

— Да, но я не стану приходить. Ненавижу, когда кто-то кричит.

Элейн испуганно посмотрела на девушку.

— Вы хотите сказать, что, может быть, не останетесь со мной?

— Я еще не решила. Ты должна дать мне время. Ведь ты моя первая ученица. Я должна убедиться, что могу учить.

— Вы можете, можете! И я могу учиться! Вот увидите!

— Ну, хорошо, попробуем. Вот тебе газета. Посмотри и скажи, есть ли там что-нибудь интересное для тебя. А если я не смогу тебя ничему научить, мне просто придется уйти. Ты ведь это хорошо понимаешь, не так ли?

— Вы сможете учить меня, — твердо заявила Элейн. — Я смогу сделать все, что захочу. Понимаете?

— Тогда все у нас получится, — заверила девочку Салли.

Однако управляться с Элейн было нелегко, несмотря на победу, одержанную Салли утром. Десятилетняя девочка была испорченна и, можно сказать, совсем отбилась от рук. Она грубила слугам, препиралась со старушкой-няней, которая не имела на нее никакого влияния. Вообще-то девочка оказалась довольно вредной. Но, когда Салли пора было уходить домой, Элейн схватила ее за руку и спросила шепотом:

— Обещаете, что придете завтра?

— Да, обещаю.

— И будете приходить каждый день? — настаивала девочка.

— Поживем — увидим, — ответила Салли.

Она видела, что маленькой капризнице полезно хотя бы раз в жизни усомниться в том, что она получит желаемое. И в то же время Салли было очень жаль маленькую девочку, которая оставалась в огромной роскошной квартире на попечении слуг.

Салли рассказала свою историю легко и с некоторой долей юмора. Все смеялись, слушая, только Дэвид по-настоящему сумел оценить результат, которого добилась самая младшая из сестер.

— Где ты научилась разбираться в психологии, Салли?

— У отца, конечно. Никто не умел так понимать людей, как он. Папа говорил, что у каждого из нас есть свои странности и, чтобы уживаться с людьми в этом мире, нужно уметь распознавать и уважать их чудачества.

Все рассмеялись.

— Интересно, какая странность у меня? — спросила Мэриголд.

К удивлению всех, ответил Питер:

— Ты жадная!

— Жадная? — негодуя, переспросила Мэриголд.

— Да, — подтвердил Питер. — Ты хочешь откусить от большого пирога, который называется жизнь, и проглотить кусок, даже не разобравшись, можешь ты это переварить или нет. Вот это и отличает тебя от Салли.

— Ты недобрый, — резко ответила Мэриголд и посмотрела на Дэвида, ища защиты. Но он не обратил никакого внимания на этот взгляд.

Дэвид обдумывал все рассказанное Салли, и на его губах играла улыбка одобрения.

5

В понедельник утром Салли поднялась на лифте на нужный этаж и вошла в квартиру Данстенов. Элейн уже ждала ее в холле.

— Мой папа приехал! — радостно сообщила девочка. — Он вернулся из Парижа вчера вечером и ужасно рассердился на мисс Харрис… прямо пришел в ярость… Но я сказала, что лучше буду заниматься с вами, и теперь папа хочет с вами познакомиться.

Сердце Салли ушло в пятки. Она не очень мечтала о встрече с мистером Данстеном. За последнее время она столько о нем слышала и столько прочла, что и сама теперь удивлялась, как это она могла заявить миссис Беллоус, что понятия не имеет о том, кто такой Роберт Данстен. Оказывается, он был самым удачливым финансистом в лондонском Сити за последние несколько лет. И к тому же играл видную роль в международной экономике. Все журнальные и газетные заметки, которые Дэвид и Питер приносили для Салли, чтобы она побольше узнала о своем работодателе, все больше убеждали юную гувернантку в том, что этот человек знал все или почти все о деньгах, но ничего — о детях.

Видя Элейн в роскошной квартире на Парк-Лейн, Салли приходила в ужас от того, как воспитывалась девочка. Слуги, должно быть, были внимательны и расторопны в присутствии мистера Данстена, но без него становились ленивы и медлительны. Завтракала Элейн, когда придется, еда зачастую была малоподходящей для ребенка, стол накрывался кое-как.

Няня у девочки была уже очень пожилая. Как старушка сама сказала Салли, ей было далеко за семьдесят, но от хозяина она свой возраст скрывала. Несомненно, она любила Элейн так же, как любила и ее мать, которую тоже нянчила, когда та была маленькой. Но сейчас эта работа уже была ей не под силу. К тому же она устала воевать со слугами, когда те забывали о детской, а порой просто пренебрегали своими обязанностями.

— Мне пора на покой, — говорила няня Салли, начиная клевать носом над вязаньем. — Конечно, были времена, когда я могла следить, чтобы у детей, за которыми я ухаживала, все было как следует и вовремя. Но теперь слуги ничего не слушают, и я просто перестала обращать на них внимание.

«Это выход для вас, — хотелось сказать Салли, — а как же Элейн?» Но девушка знала, что ей не стоит приобретать врага в лице няни, и поэтому она решила пока придержать язык, а при случае высказать все самому мистеру Данстену.

В отношении дворецкого Бейтса девочка была абсолютно права. Бейтс действительно при случае потягивал хозяйское вино. Он часто шатался по квартире без сюртука, небритый, а в ответ на приветствие Салли бурчал что-то нелюбезное, видимо, считая, что от новой гувернантки можно ждать неприятностей.

Горничная в доме, молодая развеселая девица, большую часть времени хихикала с лакеем Томасом и поварихой, полной, добродушной женщиной, ирландкой, которая тоже нередко отвлекалась от своих прямых обязанностей.

Элейн то и дело околачивалась в кухне, слушая сплетни поварихи и узнавая там скандальные подробности из жизни слуг.

— Повариха говорит, что Нелли не лучше всех прочих, — как-то утром сообщила она Салли. — Что это значит?

Нелли — это была горничная. Салли поговорила с поварихой наедине в кухне, но про себя решила, что подобные вещи не должны касаться маленькой девочки. Через несколько дней у нее уже был готов целый список вопросов, которые ей нужно было обсудить с мистером Данстеном. Но Салли понимала, что ничего хорошего не выйдет, если она при первой же встрече с хозяином дома обрушится на него с претензиями. Нужно было сначала заставить его поверить, что она искренне обеспокоена благополучием его дочери.

Несмотря на отцовское обожание, Салли считала, что он делает непростительную глупость, оставляя ребенка на попечении слуг.

— Есть у тебя дяди или тети? — как-то спросила она девочку.

Элейн покачала головой:

— Мой папа — единственный сын своих родителей.

— А с маминой стороны? — мягко спросила Салли. — Были у нее братья или сестры?

В глазах Элейн появилось испуганное выражение. Так случалось всегда, если разговор касался ее матери. С минуту девочка молчала, а потом сказала:

— Я никогда не спрашивала папу об этом. Мне бы очень хотелось знать, но он не станет говорить о ней.

«Бедняжка», — подумала Салли.

И тут в первый раз Салли неосознанно, повинуясь только душевному порыву, обняла девочку и поцеловала в щеку. Малышка вздрогнула и тоже обняла девушку.

— Я очень люблю вас, мисс Гранвилл. Никому из прежних гувернанток я не разрешала себя целовать. Все они были противные морщинистые старухи. Меня тошнило от них. А вас я люблю. Вы такая красивая и нежная!

Салли рассмеялась, но едва сдержала слезы. Несчастная девочка мучилась одна, и никто не пытался помочь ей разобраться в себе.

После этого случая Элейн всегда целовала Салли, когда та приходила и уходила, но сегодня утром она была так взволнована, что позабыла обо всем на свете, кроме самой важной новости, — вернулся отец.

— Папа прилетел на самолете! — весело щебетала она. — С ним было много важных людей. Он рассказал мне обо всех, но сейчас я позабыла имена.

— Попробуй вспомнить, — предложила Салли. — Возможно, мы захотим о ком-нибудь узнать поподробнее.

— О Господи, ну какая я глупая! — воскликнула Элейн. — И почему я сразу не записала? Но я попрошу вечером папу рассказать мне еще раз.

В детской на столе лежала настоящая большая французская кукла, очень красиво одетая. У нее даже была сумочка, муфта и очки.

— Какая красивая кукла! — воскликнула Салли.

— Вам нравится? Папа привез мне ее из Парижа, но мне уже скучно играть в куклы.

Салли подумала, что девочка права, она уже слишком большая, чтобы играть в куклы. Мистер Данстен не знал даже, что его дочь растет, взрослеет. Салли окинула взглядом внушительное собрание игрушек.

— Знаешь, Элейн, ты уже большая. Думаю, будет здорово, если ты согласишься отослать все свои игрушки в детскую больницу. А мы с тобой больше не будем называть эту комнату детской. Это будет твоя классная комната. Ты сможешь поставить здесь стол, где будешь держать свои вещи. Настоящий письменный стол, а не какую-то школьную парту. Можно повесить книжные полки, на которых постепенно появятся твои любимые книги. Со временем у тебя будет своя библиотека.

— О, мисс Гранвилл, как это было бы чудесно! Я сейчас же скажу папе, хорошо?

— Пожалуй, не стоит рассказывать ему об этом сию минуту. Это было бы очень нелюбезно: ведь он только что привез тебе куклу из Парижа. Мы постепенно дадим ему понять, что ты уже слишком большая девочка, чтобы играть в куклы.

— Но я хочу рассказать ему сейчас! — нетерпеливо заявила Элейн.

— И обидеть его?

Элейн заколебалась, и Салли с удовольствием констатировала, что это результат ее воспитания. Девочка должна задумываться, сомневаться.

— Хорошо, — не очень вежливо наконец ответила она. — Но как долго нужно ждать? До завтра?

— Скажем, до послезавтра, — предложила Салли, решив не ставить невыполнимых условий.

Элейн просветлела:

— Значит, до среды, да? Хорошо! Я дождусь среды, но это так трудно!

В этот момент дверь распахнулась, и вошел Томас.

— Мистер Данстен желает вас видеть, мисс Гранвилл.

— Мне тоже пойти? — спросила Элейн.

Салли покачала головой:

— Нет, Элейн, ты подожди моего возвращения. А пока поищи в газетах что-нибудь интересное. И может, ты все-таки вспомнишь имена тех людей, что летели вместе с твоим отцом?

— Да, я буду вспоминать, — согласилась Элейн. — Я буду очень стараться вспомнить. Только вы не задерживайтесь.

— Постараюсь, — пообещала Салли с улыбкой и пошла за Томасом в кабинет мистера Данстена, который располагался в противоположном крыле квартиры.

Это была большая, довольно темная и немного зловещая комната. Повсюду висели полки с книгами. Элейн как-то показывала Салли отцовский кабинет. Тогда Салли подумала, отражает ли комната характер хозяина? Теперь ей показалось, что это именно так.

Роберт Данстен вышел из-за стола, чтобы поздороваться с новой гувернанткой за руку, но у Салли сложилось впечатление, что это дань вежливости. На самом деле она для него не выше обычной служащей в офисе. Он был высокий, широкоплечий, плотного телосложения и, подумала Салли, моложе, чем ей представлялось. Лицо у него было умное и серьезное, улыбка, похоже, стоила ему большого труда.

Некоторые женщины, возможно, назвали бы его красивым, но Салли об этом не думала. Он вызывал благоговейный трепет, и, глядя на своего работодателя, девушка вспомнила все, что ей доводилось слышать о нем.

— Здравствуйте, мисс Гранвилл, — сказал Роберт Данстен. Голос у него был низкий и властный. — Присаживайтесь.

Он указал на кресло у камина. Девушка подчинилась, вдруг почувствовав себя очень юной и неопытной.

— Понимаю, что было крайне любезно с вашей стороны немедленно заменить мисс Харрис, которая повела себя столь безответственно.

Салли вдруг вспомнила, что мисс Харрис хотела бы получить рекомендации от мистера Данстена, и, не задумываясь, сказала:

— Мне очень жаль мисс Харрис, мистер Данстен. Я видела ее в кабинете миссис Беллоус: она была совсем больна, нервы у нее совершенно расшатались. Смею надеяться, вы не станете препятствовать ее дальнейшей работе.

Роберт Данстен удивленно поднял брови.

— Надеюсь, вы не ожидаете от меня похвалы в ее адрес за то, что она ушла без предупреждения, оставив мою дочь одну!

— Но у девочки есть няня, и, боюсь, в уходе мисс Харрис виновата Элейн, — возразила Салли.

— Значит, виновата Элейн? — резко спросил мистер Данстен.

— Да, виновата Элейн, — подтвердила Салли. — Она постоянно грубила своей гувернантке, а женщина была больна, и, видимо, они спорили и ссорились день за днем. Мисс Харрис была в ужасном состоянии, когда пришла в кабинет миссис Беллоус.

Роберт Данстен нахмурился. Лицо его помрачнело. Салли не хотелось говорить об этом, но она не могла забыть худенькую измученную мисс Харрис, нервно теребившую старую сумку, ее давно вышедшее из моды поношенное платье. Это несправедливо, думала Салли, заставлять ее мучиться всю оставшуюся жизнь только потому, что она не справилась с капризным ребенком. Не она виновата в испорченности Элейн.

На минуту воцарилась тишина. Затем, взглянув на Салли, мистер Данстен сказал:

— Я пригласил вас сюда, мисс Гранвилл, чтобы побеседовать об Элейн, а не о мисс Харрис. Вижу, вы прекрасно поладили с девочкой. Она говорит о вас с большим воодушевлением.

— Рада узнать об этом, — ответила Салли. — Но, мистер Данстен, вы ведь понимаете, что девочка совсем отбилась от рук?

Салли не собиралась говорить так резко, но мистер Данстен начал раздражать ее.

Ему так много дано, думала девушка, — деньги, власть, положение в обществе, а у мисс Харрис ничего этого нет. Но он тем не менее готов стереть в порошок бедную женщину только потому, что она не справилась с его испорченной дочкой.

Салли удалось поразить мистера Данстена. С минуту он пристально разглядывал ее, а затем медленно, будто тщательно подбирая каждое слово, сказал:

— Вы необыкновенно откровенны, мисс Гранвилл.

— К несчастью, я всегда говорю правду.

— Могу предположить, что многие на вашем месте предпочли бы не говорить правду.

— Вам виднее, мистер Данстен.

Губы мистера Данстена дрогнули, будто в легкой улыбке. Он сел в кресло с другой стороны от камина.

— Мисс Гранвилл, полагаю, об этом разговор окончен. Итак, вы приняли предложение стать гувернанткой моей дочери, а через несколько дней объявляете, что она отбилась от рук. Следует ли это понимать как предложение обращаться с Элейн более строго?

Салли покачала головой:

— Не более строго, а более разумно.

— Каков ваш опыт работы с детьми, мисс Гранвилл?

Румянец залил щеки Салли.

— Я никогда раньше не работала гувернанткой, но у меня есть некоторый опыт общения с детьми… и вообще с людьми.

— Вы очень молоды.

— Но гувернантки постарше, которых вы нанимали прежде, не справились с Элейн.

Это прозвучало достаточно резко. Салли сознавала, что между ней и мистером Данстеном возникает стена непонимания.

Роберт Данстен вдруг встал и отошел к окну. Салли, глядя на его спину, думала: «Я ему не нравлюсь. Он бы уволил меня с превеликим удовольствием, но он не смеет из-за Элейн».

Роберт Данстен постоял у окна, затем отошел и сказал, взглянув на часы:

— Мне очень интересны ваши идеи, мисс Гранвилл, но, к сожалению, у меня важная встреча в Сити. Я бы хотел продолжить нашу беседу, но пока придется это отложить.

Салли тоже встала.

— Понимаю. Полагаю, вы хотите, чтобы я продолжала заниматься с Элейн в ближайшее время так, как я считаю нужным?

— Конечно, — ответил мистер Данстен. — Конечно. Но сейчас… прошу меня извинить…

Он пропустил Салли вперед, придержав дверь, и вышел сам. В холле он взял шляпу и быстрым шагом направился к лифту. Салли показалось, что Роберт Данстен был рад избавиться от не очень приятного разговора.

«Какой странный человек! — размышляла Салли. — А я-то думала, что он захочет узнать истинное положение дел».

Девушка вернулась в детскую. Элейн ждала ее с нетерпением.

— Я вспомнила одно имя, — радостно сообщила девочка. — Один из пассажиров был король Аравии. По крайней мере, мне кажется, что именно так и сказал папа.

— Хорошо, — улыбнувшись, сказала Салли. — Будет очень интересно прочитать о нем. Это очень важная персона.

— Вас не было очень долго. О чем вы говорили с папой? Мои прежние гувернантки всегда с ним соглашались, и вся беседа длилась несколько минут. Они все боялись сказать что-нибудь, кроме «да». Я часто подслушивала под дверью. Они никогда ничего больше не произносили!

— Нельзя подслушивать под дверью, — возмутилась Салли. — Я удивлена таким поведением, Элейн!

— Но сегодня я не подслушивала, потому что знала: вам это не понравится. Надеюсь, вы сказали, что дела у меня идут лучше, ведь так?

— Да, немного.

Интересно, захочет ли Роберт Данстен продолжить беседу, размышляла девушка. Она уходила в шесть вечера, но его еще не было. Салли договорилась встретиться с Мэриголд на автобусной остановке на Керзон-стрит и поэтому спешила, думая, что опаздывает. Но ей пришлось еще ждать Мэриголд, которая появилась только через четверть часа.

— Прости, дорогая, — прощебетала Мэриголд. Она была очень красива в новом платье: моделям Майкла Сорреля разрешалось покупать наряды, у которых обнаруживались небольшие дефекты, со значительными скидками прямо в мастерской. Мэриголд взяла Салли под руку и заговорила быстро и негромко.

— Сегодня было очень интересно! Мне нужно так много рассказать тебе. Майкл Соррель пришел в восторг от моих волос. Представляешь, пришел в восторг! Он появился в зале в тот момент, когда я представляла одно из его вечерних платьев. Конечно, я видела его и раньше, но мы никогда не разговаривали. Все выглядело ужасно забавно, потому что Надин Слоу тоже была там и здорово разозлилась! Уверена, она ненавидит меня. «Как вас зовут?» — спросил меня Майкл. «Мэриголд», — ответила я. Там всех манекенщиц называют по именам. «У вас самые чудесные волосы, какие я когда-либо видел! — воскликнул Майкл. — В следующей коллекции я создам платье специально к этим волосам». «Возможно, тогда ее уже здесь не будет», — заявила Надин Слоу таким противным злобным тоном, будто хотела, чтобы я упала с лестницы и сломала шею. «Не будет здесь?» — воскликнул Майкл Соррель, всплеснув руками. У него вообще очень театральные жесты. «У нее нет опыта, — проскрипела Надин Слоу, — и мадам Мари не уверена, что мы оставим эту девушку». «Ну, конечно, оставим, — сказал Соррель. — Вы же хотите остаться?» Я улыбнулась ему и сказала, что мечтаю остаться, что мне очень нравится эта работа, а его я считаю просто великолепным. Майкл Соррель, польщенный, расплылся в улыбке, а Надин Слоу так посмотрела на меня, что если бы взглядом можно было убить, то я бы уже была покойницей. Сегодня ей ничего не оставалось, как стерпеть, но, боюсь, когда-нибудь в моей чашке обнаружится мышьяк.

Салли тихонько охнула.

— Ты полагаешь, она и в самом деле может насолить тебе?

— О нет! Вряд ли. Просто Надин терпеть меня не может. Она, должно быть, по уши влюблена в Питера. Как бы мне хотелось, чтобы Питер рассказал о ней.

— А она сама когда-нибудь говорила тебе о Питере?

— Нет, она вообще старается не разговаривать со мной. Она проходит мимо с таким видом, будто от меня исходит дурной запах. Девушки говорят, она часто так себя ведет, если ей кто-нибудь не нравится. Прямо как в школе: получив взбучку от директрисы, становишься героиней в классе.

Сестры рассмеялись, и в этот момент подошел автобус. Они сели впереди, продолжая разговаривать.

— Не могу избавиться от ощущения, — сказала Мэриголд, — что в Питере есть что-то таинственное. И в Надин Слоу — тоже. Я спрашивала у нескольких девушек, — никто ничего не знает о ней. Ей вряд ли больше тридцати, но она занимает очень важную должность. Майкл Соррель занимается только разработкой новых моделей одежды. Он не имеет понятия о бизнесе и, судя по отчетам, ничего не понимает в финансах.

— А может, тебе только кажется, что Надин Слоу тебя терпеть не может, — предположила Салли.

— Ничего мне не кажется. Она жаждет избавиться от меня и сделает это при первой возможности. Как бы там ни было, теперь у меня появился союзник, сам великий Майкл Соррель. Если что-нибудь случится, я пойду прямо к нему.

Салли улыбнулась, услышав дерзкие нотки в голосе Мэриголд, но в душе у нее появилась тревога. С Мэриголд всегда что-то случалось, обрушивалось внезапно. И многое, несомненно, происходило из-за ревности.

Мэриголд была красавицей, всегда привлекавшей внимание мужчин, но женщины нередко становились ее врагами, и поэтому история с Надин Слоу так обеспокоила Салли. Чтобы сменить тему, она спросила:

— А когда Дэвид обещал зайти снова?

— Сегодня вечером, — ответила Мэриголд. — Вообще-то я обещала поужинать с ним, но Питер пригласил меня в какой-то новый ресторан, так что придется Дэвиду обойтись без меня. Ты или Энн можете поужинать с ним вместо меня.

— Дэвид будет расстроен, — возразила Салли. — О, Мэриголд, ну не могла бы ты быть помягче с ним?

— Да в чем дело? — с некоторым раздражением спросила Мэриголд. — Я приехала в Лондон не за тем, чтобы встречаться с парнем из своей родной деревни. Я хочу познакомиться с настоящими людьми, богачами, которые обитают в Мейфэре[6], а не с нищими докторишками и художниками!

— А я думаю, люди везде одинаковы, не важно, где они живут, — сказала Салли.

— Откуда ты знаешь? Ты же никогда не была знакома ни с кем из богатых людей. — Мэриголд сделала паузу. — Или уже познакомилась? Ты уже виделась с великим мистером Данстеном?

— Сегодня утром, — сказала Салли и передала сестре, какой разговор состоялся у нее с мистером Данстеном.

— Похоже, он потрясающий человек! — с энтузиазмом воскликнула Мэриголд. — О, Салли, нельзя ли и мне как-нибудь прийти с тобой в этот дом? Он влюбится в меня, и это решит все наши проблемы. А я очень быстро избавлюсь от всех этих противных слуг.

— Он не похож на человека, который влюбится в тебя, — попыталась остудить пыл сестры Салли. — Вот если бы ты была золотым прииском или ценной бумагой, тогда другое дело. Он обожает деньги.

— Откуда ты знаешь? Все мужчины одинаковы, когда речь заходит о женщинах. Это такая возможность познакомиться с богатым человеком! Как раз то, что я хочу. Ну, будь другом, Салли!

— Да я сама видела его сегодня первый раз в жизни, и наши отношения нельзя назвать добросердечными.

— Все равно я с ним как-нибудь познакомлюсь, — не унималась Мэриголд. — Вот увидишь!

— Ты разочаруешься, — попыталась предостеречь сестру Салли, но Мэриголд не слушала.

— О, деньги! — вздохнула она. — Ты бы только видела наряды и меха от Майкла Сорреля! Сегодня как раз получили зимнюю коллекцию. Лисьи и собольи шубы — просто чудо! Как бы я хотела, чтобы и ты увидела все это своими глазами! У меня просто слюнки потекли при виде такой роскоши. Я должна стать богатой, должна носить красивые вещи, причем до того, как превращусь в старуху!

Салли молчала. Она думала о том, что, если бы у нее было достаточно денег, она бы хотела только одного: вернуться в Корнуолл.

В автобусе было душно, по улицам спешили люди, возвращавшиеся домой после трудового дня, уставшие и измученные. Салли чувствовала, что задыхается. Она мечтала снова ощутить дуновение чистого ветерка, вдохнуть соленый морской воздух, ощутить тепло нагретой солнцем земли. Она хотела свободы и одиночества.

Салли вспомнила, как когда-то давно они с отцом стояли на краю скалы и смотрели, как волны бьются о берег. Накануне ночью был шторм, и еще довольно большие волны с силой разбивались о скалы. Ветер развевал волосы Салли. Она взяла отца за руку, улыбнулась, и он тоже улыбнулся, запрокинув голову, глядя то на проплывавшие облака, то снова на бурлящие сине-зеленые волны.

— «Как монархи, мы обозреваем весь мир», — процитировал тогда отец. — Ты бы согласилась променять этот момент на все богатства мира?

Салли и сейчас слышала его голос, будто все это было вчера. Да, то был миг, когда она обладала так многим, что больше нечего было ждать.

А Мэриголд все говорила:

— Если бы ты видела свадебные платья! По белому тюлю разбросаны крошечные цветочки флердоранжа. Они просто великолепны. Надеюсь, мне позволят демонстрировать это платье, но, по-моему, мадам Мари боится Надин Слоу.

Автобус подошел к городской ратуше в Челси, девушки вышли и не спеша пошли по обсаженной деревьями тихой улице.

— Интересно, дома ли Энн, — сказала Салли.

— Ей очень повезло, — сразу подхватила Мэриголд. — Такой шанс — познакомиться с достойными людьми у герцогини!

— Друзья герцогини — пожилые люди!

— Кто знает, — мрачно заметила Мэриголд, и на ее лице отразилась зависть. Салли так испугалась, что неожиданно остановилась.

— Мэриголд, не отдаляйся от нас. Не надо желать слишком многого и окружать себя множеством чужих людей.

Мэриголд с удивлением посмотрела на сестру.

— Что ты имеешь в виду, Салли?

Салли пошла дальше.

— Я просто глупая, Мэриголд, — сказала она, — но иногда мне кажется, что ты хочешь покинуть нас.

6

Энн познакомилась с герцогом Чейнским, но, к своему великому сожалению, была разочарована. В душе Энн была неисправимым романтиком. Она была спокойнее своих сестер и крайне сдержанна во всем, что касалось ее лично, поэтому при поверхностном знакомстве ее можно было принять за обычную не блистающую умом красотку. На самом деле все было не так просто. Энн была даже более способной к учебе, чем ее сестры; только, к сожалению, Бог не наградил ее ни умением подать себя, как Мэриголд, ни открытостью, как Салли, что помогало младшей сестре повсюду заводить друзей. Энн была похожа на тихий прозрачный ручеек, что бежит по лугам и мечтает о чем-то несбыточном. Все романтические представления Энн зачастую казались ей такими правдоподобными, что девушка будто жила в своем собственном особом мире, который не имел ничего общего с действительностью.

Она уже давно придумала свою будущую жизнь, и желание выйти замуж за герцога, высказанное вроде бы в шутку, на самом деле отражало ее стремление к воображаемому романтическому миру.

Артур Гранвилл посвятил почти всю свою жизнь изучению истории и обычаев Корнуолла. Но поскольку она была связана с историей многих других стран, с разными эпохами, библиотека в доме викария собралась весьма обширная. Девочкам с ранних лет разрешалось читать все, что они хотели, и Энн полюбила романы, в которых действие разворачивалось при дворе французских королей или описывались любовные интриги при испанском дворе.

В мире, в котором жила Энн, всегда царили уважение, мир, безопасность.

Современные романы, которые тоже имелись в библиотеке викария, Энн считала ужасными, потому что в них изображались поверхностные, пошлые чувства, измены и предательство. Любовные интрижки, длившиеся от вечеринки с коктейлями до дискотеки в ночном клубе, случайные связи пугали девушку и вызывали отвращение.

Энн считала, что в мире, где мужчины и женщины — просто добрые товарищи, а поцелуи легко раздаются при каждой встрече, нет и не может быть ни красоты, ни гармонии.

Она мечтала о настоящей любви со всеми романтическими атрибутами: залитой лунным светом террасой в большом роскошном доме, где изящно танцуют при свете канделябров красиво одетые люди и звучит волшебное пение скрипки. Энн мечтала услышать слова любви и отдать свое сердце тому, кто сочтет ее, Энн, идеалом женщины. В мечтах она видела себя хозяйкой великолепного старинного особняка, прежние обитатели которого увенчали семью славой. Там, абсолютно счастливая, она могла бы жить, обожаемая мужем, даря ему свою любовь и уважение. У них были бы дети, и вся семья счастливо жила бы вдали от суетного города и снующих людей, жаждущих денег и дешевых развлечений. Энн полагала, что любовь для многих это и есть развлечение, забава. Но она мыслила любовь только как полное душевное единение с тем, кто достоин твоей любви, с кем можно прожить до самой смерти.

Неудивительно, что Энн, попав в дом герцогини, тут же вообразила, что именно здесь она сможет встретить человека, соответствующего ее представлениям о любви и жизни вообще. К сожалению, она очень скоро узнала, что содержать особняк и поместье, которые она рисовала в своем воображении, не так уж легко. Именно старая герцогиня развеяла ее иллюзии, когда примерно через неделю после начала службы Энн, в конце месяца принесли счета, которые нужно было оплатить. Герцогиня, сидя в кровати, перебирала их пальцами, унизанными бриллиантами, и недовольно бормотала:

— Безобразие! Безобразие!

— А что такое? — спросила Энн.

— Счета, — ответила герцогиня. — Ты только посмотри на расходы за этот месяц! Посмотри, сколько дерут за овощи. До войны наши счета были вполовину меньше, чем за последние три месяца.

Энн немало изумилась, увидев, что герцогиня осведомлена обо всех ценах, но на этом жалобы не кончились.

— А жалованье! — воскликнула пожилая дама, когда Энн подала ей чек, на котором требовалась подпись герцогини. — Когда я вышла замуж в первый раз, горничные были рады служить за восемь фунтов в год. К нашим услугам было сколько угодно молодых девиц. Если мы кем-то были недовольны, находилась дюжина желающих занять это место. Восемь фунтов в год! А теперь каждая четырнадцатилетняя девчонка ждет, что ей будут платить пять фунтов в неделю! Не знаю, куда катится этот мир!

Сначала Энн показалось, что герцогиня просто скупа и поэтому так придирчиво изучает счета, но скоро она поняла, что под бременем нынешних налогов подобные семьи скоро прекратят свое существование. С грустью Энн узнала, что Чейн-Холл, родовое поместье герцогов Чейнских на протяжении пяти веков, стоит запертым.

— Мы не можем себе позволить жить там, — с горечью говорила герцогиня. — Нам нужно продать и этот дом, и мои дети так и поступят, как только я умру. Хорошо, что мой зять платит ренту. Хвала Господу, у одной из моих дочерей хватило ума выйти замуж за коммерсанта. Он пивовар, и я бы хотела, чтобы в нашей семье появилась еще парочка практичных людей.

— А герцог? Он где живет? — рискнула спросить Энн. Ей доводилось слышать о старшем сыне герцогини, но еще ни разу она его не видела.

— О, Стебби! У него квартира в Вестминстере[7]: маленькая, гадкая и неудобная, но Стебби она устраивает. Впрочем, он и в Лондоне мало бывает. Кстати, он придет завтра к чаю. Он приходит иногда выпить чашку чаю со мной. Надо предупредить повара. Он всегда печет для Стебби удивительно вкусные булочки с изюмом.

Энн немного заволновалась.

— Полагаю, герцог — единственный в семье, с кем я еще не встречалась, — сказала девушка. — Есть леди Элизабет, леди Кэтрин и лорд Генри. Правильно?

— Да, это мои дети, оставшиеся в живых, — подтвердила герцогиня. — Мой третий ребенок родился мертвым, Адриан и его жена погибли в автокатастрофе десять лет назад, а Джон, самый младший, упал с пони и разбился, когда был совсем маленьким. О Боже, как время летит! Если бы Джон был жив, в этом году ему бы исполнилось сорок. Даже странно думать об этом.

— А сколько лет герцогу? — спросила Энн.

— Сорок девять. Он уже стареет. Я всегда напоминаю ему об этом при встрече, а он не обращает внимания. Бедняжка Стебби, мы никогда не думали, что он постареет.

Герцогиня тяжело вздохнула. Энн хотелось спросить еще кое о чем, но она почувствовала, что это будет неуместно. Мысли о герцоге не давали ей покоя до следующего утра, а когда она увидела его, то все поняла.

Он появился после обеда. Энн в этот момент отправилась в библиотеку, чтобы взять новые книги для герцогини, а когда возвращалась, услышала голоса в гостиной. После обеда герцогиню обычно усаживали в шезлонг у окна. Так она могла наслаждаться солнечным светом, наблюдать за прохожими и проезжающими автомобилями. Когда приходили гости, подавался чай на небольшом столике. В обязанности Энн входило разливать чай и угощать гостей.

Сейчас, прежде чем войти в комнату, Энн быстро оглядела себя в старинном зеркале в золоченой раме. Зеркало было совсем древнее и немного искажало черты лица, но скрыть золотой блеск волос и сияющие глаза не могло. В комнату Энн вошла с легкой улыбкой на губах.

— А вот и вы, мисс Гранвилл, — резко сказала герцогиня. — Мы ждем вас разливать чай.

— Простите за опоздание, — тихо ответила Энн, — но на Пиккадилли[8] мне пришлось долго ждать автобус.

Проходя по комнате, она заметила, что кто-то сидит рядом с герцогиней на стуле с высокой гнутой спинкой.

— Стебби, это мисс Гранвилл, — представила девушку герцогиня. — Она мирится со мной последние три недели. Мисс Гранвилл — это мой сын.

На секунду Энн удивилась, почему он не встал, но тут же увидела искалеченные ноги, костыли и изможденное лицо с выражением неизбывной застывшей боли.

Уже после ухода герцога она услышала о том, что он заболел детским параличом в 1918 году. Врачи спасли ему жизнь, но большего сделать не смогли. Беспомощный инвалид, он мог передвигаться только при помощи костылей и в кресле-каталке.

Энн еще предстояло узнать, что в искалеченном, измученном теле был заключен блестящий ум, твердый несгибаемый дух. Но сейчас она могла думать только о крушении своей мечты. В воображении она представляла молодого красавца, и теперь сердце ее переполняло разочарование.

Что поделаешь? Каждая девушка лелеет в своем сердце надежду на счастье.

— Неужели ничего нельзя сделать? — с горячим участием спросила Энн.

— Мы перепробовали все, что только можно, — ответила герцогиня и добавила: — Иногда, видя, как он страдает, я думаю, лучше бы он умер.

Слезы подступили к глазам Энн.

— Он был таким красивым ребенком, — тихо продолжала герцогиня. — Мы с мужем очень хотели сына. Помню, как я лежала в Чейн-Холле, а по всему поместью разносился звон колоколов. Тогда устроили большой праздник с фейерверком, всем показали новорожденного Стебби, произносили речи в честь наследника, желали счастья, говорили о будущем, о том, что он унаследует поместье, а потом — его сыновья. Но те дни ушли безвозвратно. Теперь нечего наследовать, по крайней мере очень мало что осталось. Половину поместья придется продать, чтобы оплатить расходы на похороны, а когда умрет Стебби, Генри достанется только дом.

— А у лорда Генри есть сыновья?

— Шесть дочерей! — сказала герцогиня и неожиданно попросила: — Дайте мне книги, что вы принесли из библиотеки, мисс Гранвилл. Надеюсь, на этот раз вы принесли что-нибудь интересное.

Энн знала, что герцогиня больше говорить не станет. Она любила посплетничать о семье и делала это с удовольствием. Дом, семейные традиции, — все это составляло ее жизнь, и теперь мало что кроме этого интересовало ее. Годы унесли ее подруг одну за другой; дети выросли и завели свои семьи; налоги лишили ее многого, без чего раньше герцогиня и не представляла себе жизни. Достигнув весьма преклонного возраста, она лишилась почти всего, остались лишь воспоминания.

— Могу я сделать для вас еще что-нибудь? — спросила Энн, подумав, что герцогиня кажется утомленной.

— Ничего не нужно, дорогая. Спасибо, — последовал ответ.

Энн отправилась домой. Она пошла через Грин-Парк[9] к вокзалу Виктория[10], потому что там было легче сесть в автобус в час пик. По дороге она думала о герцоге. Он оказался невероятно интересным собеседником, но Энн заметила, как временами боль искажала его лицо. А когда он собрался уходить и, тяжело опираясь на костыли, неловко направился к выходу, ее душа внезапно восстала против жестокости и страданий. Ну почему в жизни не может быть все таким, каким она представляла в мечтах: красивым и радостным? Почему болезни и ужасы войны уродуют людей, разрушают их морально и физически, лишают мира и счастья?

— Ты что такая серьезная? — спросила Салли, когда Энн пришла домой и села, слушая разговор Мэриголд с Салли, но сама не вставляя ни слова.

Энн хотелось бы рассказать обо всем, но слова не шли с языка. Всю жизнь она стремилась избежать всего неприятного, некрасивого. Даже никогда не стремилась навещать больных и страждущих, потому что не хотела слушать их жалобы и видеть их нищету.

Энн подошла к окну и стала смотреть на крыши.

— Что со мной происходит? — спрашивала себя девушка. — Я не жажду денег, как Мэриголд, но боюсь всего жалкого и убогого.

Вдруг она почувствовала, как ей на плечо легла рука Салли и мягкий голос младшей сестры спросил:

— В чем дело, дорогая? Чем ты так расстроена?

Мэриголд в этот момент пошла зачем-то вниз, и Энн без лишних подробностей рассказала Салли о герцоге.

— Бедняга! — воскликнула та. — Как это ужасно и для него, и для его матери! Может быть, ты сможешь помочь ему, дорогая?

Энн, волнуясь, взглянула на сестру и спросила:

— Как? И знаешь, скажу тебе откровенно: я не хочу. Ужасно сознаваться в этом, Салли, но я не такая, как ты. Мне не хочется быть с больными и немощными. И не надо убеждать меня, что это плохо и неправильно, потому что мне самой стыдно за себя, но такова правда. Я хочу жить в мире, где все здоровы, счастливы и богаты.

Салли рассмеялась:

— Дорогая Энн, это уже будет не жизнь на земле, а рай на небесах, но поскольку мы не можем оказаться там прямо сейчас, нужно здесь, на земле, делать все, от нас зависящее, чтобы украсить жизнь. Помнишь, что говорил папа? Люди не могут быть совершенными, но пытаться может всякий.

— Папа — это другое дело, — упавшим голосом произнесла Энн. — Он был не такой, как мы. Он умел повсюду находить красоту, все в мире для него было чудесным.

— Да, знаю, — вздохнула Салли. — Жаль, что мы не такие, как он.

— Ты-то как раз такая, — сказала Энн, целуя Салли в щеку. — Но не волнуйся за меня, сестричка: я никогда не получу то, что хочу, но все равно буду надеяться.

Салли ничего не сказала и только крепко обняла Энн за плечи. Через секунду дверь распахнулась, и появилась Мэриголд с кувшином молока в руке в сопровождении Питера.

— Посмотрите, кого я обнаружила на крыльце, — весело сказала она. — Он пригласил меня на ужин, и я с радостью согласилась. Мне до смерти надоели чечевичные котлеты в нашем ресторанчике. Подожди, Питер, я надену шляпку.

Мэриголд исчезла за шторой. Салли повернулась к Питеру, собираясь поздороваться, и сразу заметила, что он выглядит как-то иначе. Потом Салли поняла, что на нем вместо обычных вельветовых брюк и свитера на этот раз был прекрасно сшитый фланелевый костюм и рубашка с галстуком.

— Вот это вид! — воскликнула Салли.

Питер усмехнулся:

— Это комплимент?

Салли кивнула:

— Ты выглядишь совсем по-другому, и мне это нравится. Даже не думала, что ты такой красавец!

— Ну, ради такой похвалы стоит претерпеть все неудобства из-за галстука, — со смехом сказал Питер.

«Да, — думала Салли, — так он выглядит абсолютно другим человеком, и ему это очень идет».

Ей никогда не нравилась небрежная одежда, которую он обычно носил; может, так и было принято среди богемы, но, по мнению Салли, выглядело чудаковато, будто нарочито. Питер, высокий и широкоплечий, в классическом строгом костюме выглядел прекрасно.

Вернулась Мэриголд. На голове у нее была очень маленькая шляпка, украшенная белыми маргаритками. Девушка вся сияла.

— Идем, Питер! Давай отправимся в какое-нибудь интересное местечко. Считаешь, что ты достаточно богат сегодня?

— Достаточно богат, чтобы накормить тебя хорошим ужином.

— Прекрасно.

Они попрощались с Салли и Энн и вышли на залитую закатным солнцем улицу. Мэриголд уже собралась свернуть за угол, но Питер остановил ее.

— Я на машине.

— На машине? Я и не знала, что у тебя есть машина.

— Она была в ремонте.

Автомобиль оказался низким, длинным, как стрела. Мэриголд залюбовалась им.

— Подумать только, и ты молчал, — прощебетала она. — Мы гонялись за автобусом, а ты молчал. Почему ты скрывал его от нас?

— По личным причинам, — улыбнулся Питер.

Мэриголд пожала плечами:

— Ну… Если хочешь быть загадочным… А куда мы направляемся?

— В «Беркли-Гриль».

Мэриголд посмотрела на него с удивлением, но ничего не сказала.

Ужин оказался отменным, а Питер всячески старался развлечь Мэриголд. Ей было весело, уютно, нравилось внимание официантов. Нравилось чувствовать себя красавицей, у которой такой достойный и представительный спутник.

Когда они вышли из ресторана, уже смеркалось. Они сели в машину и Питер, не говоря ни слова, мягко тронул с места. Мимо плавно поплыли пустеющие улицы Сити.

— Куда мы едем? — спросила Мэриголд минут через двадцать, нарушив затянувшееся молчание.

— В одно тихое место, — ответил Питер. — Я хочу поговорить с тобой.

Они проехали еще немного и остановились на вершине холма. Внизу раскинулась долина, поросшая лесом. Ее пересекала небольшая речушка. Уже показалась луна, но в летних сумерках еще можно было разглядеть друг друга и чудесный пейзаж.

Питер вышел, открыл капот автомобиля и вернулся в салон. Было тихо, только шорох прошлогодних листьев нарушал покой. Оба молчали, наконец Мэриголд не выдержала.

— Зачем ты привез меня сюда?

— Поговорить.

— О чем?

— О нас.

Мэриголд нетерпеливым жестом сняла шляпку и бросила ее на заднее сиденье.

— В чем дело? — спросила она.

Питер положил руку на спинку сиденья Мэриголд.

— Посмотри на меня, Мэриголд, — настойчиво проговорил он.

Девушка слегка, словно не решаясь ослушаться, повернула голову к нему, но потом резко отвернулась.

— Нет, Питер, нет!

— Ты боишься!

Она нервно рассмеялась.

— Поедем обратно. Мне понравилась прогулка, но завтра нужно рано вставать, я хочу пораньше лечь. Едем, Питер.

Он покачал головой:

— Нет, ты еще не выслушала меня.

Мэриголд испугалась.

— Нет, Питер, не говори так! Я не хочу ничего слышать!

— Значит, ты знаешь, что я хочу сказать!

— Догадываюсь.

Вдруг Питер взял девушку за руки и крепко сжал их.

— Послушай, Мэриголд, я люблю тебя, люблю всем сердцем и уверен, что ты тоже любишь меня.

Мэриголд попыталась высвободить руки.

— Нет, это не так, Питер! Пусти!

— Не пущу! Я никогда не отпущу тебя, Мэриголд. Я хочу жениться на тебе.

— Это абсурд!

В голосе Мэриголд не было насмешки, только мольба.

— Это вовсе не абсурд, и ты знаешь это. Я люблю тебя и почти не сомневаюсь, что и ты меня любишь.

— Не люблю! Не люблю! — выкрикнула Мэриголд.

С минуту Питер молчал, удерживая руки Мэриголд, а затем тихим чувственным голосом почти приказал:

— Хорошо, я отпущу тебя, но при одном условии: глядя прямо мне в глаза, ты повторишь, что не любишь меня. Скажешь, я отвезу тебя домой и больше не побеспокою.

— Сначала отпусти меня.

— Хорошо.

Питер выпустил руки Мэриголд.

— Ты сделал мне больно! — пожаловалась она, как капризный ребенок, и потерла кисти.

— Мэриголд, так скажи то, что я попросил тебя сказать. — Питер был очень спокоен, но потихоньку приближался к ней, и Мэриголд чувствовала, как он напряжен.

— Ладно, раз ты настаиваешь.

Она резко повернулась к Питеру, посмотрела ему в глаза, и слова, которые она хотела произнести, замерли у нее на губах. Секунду они смотрели друг на друга, осознавая, какое влечение испытывают оба. Их сердца бились в унисон, охваченные пылкой страстью. И вдруг этот огонь вырвался наружу.

— О, Питер!

Их губы слились в поцелуе. Он крепко обнял ее, и Мэриголд отдалась во власть нахлынувших на нее чувств. Ей казалось, что она вложила в этот поцелуй всю душу, но вдруг девушка с силой оттолкнула Питера.

— Нет, Питер, нет!

— Ты любишь меня! — ликующе произнес Питер.

— Нет, говорю тебе, нет!

Питер рассмеялся:

— Дорогая, ты не умеешь лгать. И твои губы выдают тебя.

Мэриголд сжалась, словно испуганный ребенок.

— Не заставляй меня влюбляться, Питер! Неужели ты не понимаешь, что это невозможно? Я не могу выйти замуж за тебя! Не могу выйти замуж за человека без средств! Я должна стать богатой, должна получить все, что хочу. Если ты заставишь меня влюбиться сейчас, потом я возненавижу тебя. Отпусти меня, Питер, отпусти!

Питер сначала сидел неподвижно, а затем очень тихо сказал:

— Хорошо, ты свободна.

Мэриголд вздрогнула и закрыла лицо руками.

— Ну зачем ты поцеловал меня?

— Ты маленькая глупая девочка!

В голосе Питера прозвучало сочувствие и понимание. Он снова обнял девушку.

— Я поцеловал тебя, потому что ты этого хотела, потому что ты любишь меня, Мэриголд, как бы ты ни пыталась обмануть и меня, и себя. А я люблю тебя с самого первого момента, как увидел тебя. Я хотел тебя, а потом понял, что и ты хочешь меня.

— Но это невозможно, Питер. Ты должен меня понять. Я не могу полюбить тебя.

— Почему?

— Ты знаешь.

— Только из-за денег?

Мэриголд кивнула:

— Да! Ты не знаешь, что это такое — быть бедной. Я всю жизнь ненавидела бедность. Ненавидела платья, которые приходилось носить, ненавидела пищу, которую приходилось есть. Да, по-своему мы были счастливы, но мне всегда хотелось большего. Я чувствовала себя птицей в клетке. Другие дети могли путешествовать во время каникул, а мы не могли позволить себе этого. У других девочек были красивые платья, собственный пони, праздники, — тысяча разных вещей, о которых мы могли только мечтать. А теперь я стала взрослой, и у меня появилась надежда, хоть и маленькая, встретить состоятельного человека, который даст все, чего мне так хочется.

— И ты считаешь, что любовь не имеет значения?

— Ну, конечно, имеет, но неужели ты не понимаешь, Питер? Неужели ты не видишь, что если я выйду замуж за тебя, то буду всегда обижаться на то, что ты не можешь мне многого дать. Со временем я просто возненавижу тебя. Ну зачем осознанно вступать в нищую, жалкую жизнь?

Мэриголд говорила все тише, а голос ее становился обиженным и несчастным. Ночь накрыла всю округу, почти ничего не было видно. Вдруг Питер притянул Мэриголд к себе.

— Ты маленькая глупышка! — мягко сказал он. — Неужели ты думаешь, что за деньги можно купить все?

Он положил ее голову себе на плечо и поцеловал. Он целовал ее страстно, почти грубо, но устоять против его привлекательности было невозможно. Сначала Мэриголд противилась, а потом стала отвечать на его поцелуи. Мир, казалось, закружился вокруг них. Мэриголд затрепетала в его руках… Но внезапно Питер отпустил ее.

— Вот мой ответ, Мэриголд, — сказал он и, не говоря ни слова, повернул ключ зажигания и погнал машину с такой скоростью, что девушке не на шутку стало страшно.

Автомобиль резко затормозил у «Головы сарацина».

— Спокойной ночи, Мэриголд.

Ей показалось, что Питер попрощался с некоторой иронией. Автоматически девушка потянулась за шляпкой, лежавшей на заднем сиденье. Затем взяла сумочку и посмотрела Питеру прямо в глаза.

— Спокойной ночи, Питер, — сказала Мэриголд и спросила: — А что ты собираешься теперь делать?

— Жениться на тебе. Разве я не сказал?

Мэриголд быстро вышла из машины, будто хотела освободиться от заклятия, которое он наложил на нее. Хлопнув дверцей, она пошла к дому, достала ключ из сумочки, открыла входную дверь, обернулась. К удивлению Мэриголд, Питер не вышел из салона, а продолжал сидеть, глядя ей вслед. Мэриголд заколебалась, а затем с вызовом сказала:

— Ждать тебе придется долго!

Уже войдя в холл, она услышала ответ Питера:

— Нет, дорогая, ты обязательно согласишься.

Через секунду послышался шум отъезжающего автомобиля.

7

Салли замечала, что Элейн все чаще замыкается, когда речь заходит об умершей матери. Любому, кого хотя бы немного интересовала психология детей, было бы ясно, что невозможность поговорить о маме создала у Элейн странный комплекс. С самого начала занятий с девочкой Салли видела, что она вздрагивает и словно съеживается при одном упоминании о детях и их мамах.

Именно это мешало Элейн подружиться с детьми ее возраста, с которыми она могла бы играть.

— Они тупицы! Ненавижу их! — мрачно заявила она, когда Салли предложила пригласить девочек к чаю.

— Но, Элейн, тебе было бы гораздо веселее, — возразила Салли.

— Если их пригласят, я им нагрублю, — предупредила Элейн.

Салли не сразу поняла, откуда у девочки такое неприятие других детей, но потом до нее дошло: Элейн хотелось быть такой, как все, хотелось, чтобы у нее была мама, о которой можно поговорить. Очень осторожно Салли начала разрушать этот барьер между своей воспитанницей и другими детьми. Это было нелегко, поскольку Роберт Данстен с трудом мог быть отнесен к «нормальным» отцам. После той первой беседы встретиться с ним больше не удавалось. Он уходил из дома еще до прихода Салли, а возвращался уже после ее ухода. Салли часто видела его имя в газетах, имевших отношение к финансам, и думала, что он слишком занят делами какой-нибудь корпорации, чтобы уделить время собственному ребенку.

Она часто удивлялась тому, как сильно Элейн любит отца при том, как мало она его видит. Но вскоре Салли поняла и это: Роберт Данстен был единственной постоянной фигурой в маленьком, ограниченном мирке Элейн. Она идеализировала отца, бессознательно защищая себя таким образом. Элейн как настоящая дочь Роберта Данстена была очень умна, сообразительна и довольно критична по отношению к окружающим. Она прекрасно понимала, что няня уже очень стара, а слуги не слишком утруждают себя заботами о дочке хозяина. Но отец был для нее идеалом и Элейн обожала его. Истинное положение дел для Салли стало проясняться благодаря некоторым оценкам, которые девочка повторяла, возможно, несколько преувеличивая вслед за отцом.

— Вчера вечером к папе приходил один человек, — однажды утром заявила Элейн, — и спросил, есть ли у него сокровища, а папа ответил, что есть, и показал на меня.

Что-то похожее Салли слышала несколько дней назад. Ей хотелось плакать от жалости к девочке, которая придумывала себе свидетельства отцовской любви.

Салли решила, что прежде всего необходимо поговорить с Робертом Данстеном, но вот уже больше недели он ускользал из дома незаметно. Однажды Салли все-таки столкнулась со своим работодателем, когда он поспешно выходил из лифта, на ходу надевая шляпу. В руках у него был портфель.

— Доброе утро, мистер Данстен, — окликнула его девушка.

Секунду он смотрел на нее, будто никак не мог вспомнить, кто это перед ним. Потом, видимо, вспомнив, ответил:

— О, здравствуйте! Мисс Гранвилл, если я не ошибаюсь? Простите, не узнал вас сразу.

— Я очень надеялась еще раз встретиться с вами и закончить нашу беседу.

— Беседу? — Роберт Данстен с трудом припоминал, о чем речь. — Ах да, конечно. Надеюсь, скоро нам представится такая возможность. Но сейчас, мисс Гранвилл, прошу меня извинить, опаздываю на важную встречу.

Он быстро вышел. Салли успела заметить большой черный автомобиль, ожидавший у входа. Девушка вздохнула и пошла к лифту.

Весь день Салли старалась сделать уроки для девочки как можно более интересными, а заодно и дать ей понять, что на свете существуют не одни только удовольствия и подарки. Когда подошло время пить чай, Салли уже очень устала, но оставалось еще одно очень важное дело, которое необходимо было завершить сегодня. Оставив надежду обсудить этот вопрос с мистером Данстеном, Салли поверила Элейн, что ее папа не будет возражать, если игрушки и детская мебель будут отправлены в приют. Заведующая, которой девушка позвонила, пообещала прислать фургон вечером.

Вместе с Элейн они начали упаковывать вещи. Они аккуратно заворачивали кукол в бумагу, вытаскивали из шкафов и ящиков комодов мягкие игрушки, книги, игры для маленьких детей. Игрушек оказалось очень много. Когда приехала машина и все погрузили в кузов, Элейн поразилась, какой большой оказалась комната.

— Да, теперь мы можем устроить перестановку, — сказала Салли. — А папа разрешил купить стол?

— Я еще не спросила, — ответила Элейн.

Салли удивленно взглянула на свою воспитанницу.

— Но ты сказала ему, что отправишь игрушки в детский приют?

— Сказала, — неохотно ответила Элейн и добавила: — Но не думаю, что он слушал меня.

— О, Элейн! — с укоризной проговорила Салли. Было слишком поздно что-либо менять, потому что последний мешок с игрушками уже погрузили в фургон. Интересно, не превысила ли она свои полномочия, распорядившись игрушками?

— Не беспокойтесь, мисс Гранвилл, — утешала ее Элейн, — папа ничего не скажет. Ему вообще все равно, что я делаю, лишь бы не беспокоила его.

— Ты не должна так говорить, — автоматически сделала замечание Салли.

— Но это правда, — настаивала Элейн. — А вы всегда утверждаете, что говорить надо только правду.

Салли попыталась сменить тему разговора, потому что правота девочки казалась слишком очевидной.

Вдруг открылась дверь, и на пороге возник сам Роберт Данстен.

— Здравствуй, папа, — обрадовалась Элейн. — Ты рано сегодня.

Она подбежала к отцу, и Роберт Данстен наклонился поцеловать ее с отсутствующим выражением на лице.

— Что это за история с вывозом игрушек? — спросил он. — Бейтс сказал, что звонили из детского приюта.

— Папа! — горячо заговорила Элейн. — Я уже слишком взрослая, чтобы играть в куклы. Я хочу, чтобы ты купил мне письменный стол, настоящий письменный стол, как у взрослых. Я не буду больше называть эту комнату детской, это будет классная комната.

— Неужели! — сказал мистер Данстен. — И кто же принял все эти важные решения?

На секунду наступило молчание, а затем Салли сказала:

— Я думала, Элейн попросила у вас разрешения отдать игрушки. Она действительно слишком взрослая для кукол.

— Слишком взрослая? — подняв брови, переспросил Данстен. — Полагаю, нам с вами, мисс Гранвилл, пора поговорить. Пройдемте в кабинет.

Он повернулся и вышел, не дожидаясь ответа. Салли сказала Элейн:

— Нарисуешь пока то, что ты собиралась? Не думаю, что разговор затянется.

Элейн с понимающим видом ребенка, которого вежливые расшаркивания взрослых не могут обмануть, шепотом посоветовала:

— Не позволяйте ему запугать вас.

— Постараюсь, — кивнула Салли и вышла вслед за мистером Данстеном, высоко подняв голову.

Он сидел за столом, когда девушка вошла, по привычке поднялся и, указав на стул, предложил ей сесть.

— Если не ошибаюсь, вы работаете гувернанткой Элейн уже около трех недель, — заговорил мистер Данстен. — Сожалею, что из-за напряженного рабочего графика не имел возможности обсудить с вами все вопросы воспитания дочери, но я действительно был очень занят. Только теперь я наконец могу уделить внимание тому, что, несомненно, и вы считаете крайне важным: общему направлению воспитания Элейн.

Роберт Данстен взял карандаш и что-то пометил в блокноте, лежавшем у него под рукой.

— Когда я нанял мисс Харрис, я подробно ей объяснил, чего я хочу. Предполагаю, что вам мисс Харрис ничего не говорила об этом. Я благодарю вас, мисс Гранвилл, за то, что вы приступили к работе сразу же, невзирая на отсутствие инструкций. Но у меня есть определенное мнение относительно воспитания Элейн, и, поскольку до сего момента вы работали на свой страх и риск, прошу простить меня, но я не всегда одобрял ваши действия. Самое главное — это то, что Элейн еще маленький ребенок. Не надо внушать ей, что она взрослая, и пытаться ускорять ее развитие.

— Не думаю, что Элейн взрослее своих лет, — возразила Салли. — Во многом она еще совершенный ребенок.

— Вот и отлично. Но я не понимаю, зачем в таком случае понадобилось убеждать ее отдать игрушки.

— Но, мистер Данстен, Элейн все-таки уже выросла из игр с куклами. Я видела очень красивую куклу, которую вы привезли ей из Парижа, но вы не поинтересовались, играет ли девочка с ней. Элейн одиннадцатый год, ей хочется получать в подарок совсем другие, более важные для нее сейчас вещи.

Мистер Данстен положил карандаш и отодвинул блокнот.

— Я абсолютно не согласен с вами, мисс Гранвилл! Элейн — ребенок, и ей нужно развлекаться, как ребенку! А если вы сказали, что она слишком взрослая для игры в куклы, она будет стыдиться. Если же, наоборот, всячески поощрять детские игры, то Элейн будет счастлива, как это и было всегда, и будет играть в свои игрушки, о которых мечтают маленькие девочки.

— Маленькие девочки — да, — ответила Салли, — но не сверстницы Элейн. Кроме того, Элейн — умница, а ее способности, насколько я поняла, никогда не развивали. Что касается обычных школьных предметов, она знает меньше, чем дети ее возраста, но она все схватывает на лету. Я думаю, ей нужно дать возможность развиваться умственно.

Роберт Данстен нетерпеливо взмахнул рукой:

— Я совершенно не согласен с вами, мисс Гранвилл! И так как Элейн — моя дочь, я настаиваю на том, чтобы вы действовали в соответствии с моими указаниями, а не по собственному усмотрению.

Салли пристально посмотрела на него:

— Мистер Данстен, я вас не понимаю. Вы предлагаете, чтобы я искусственно задерживала развитие Элейн?

Роберт Данстен забарабанил пальцами по столу.

— Не совсем, мисс Гранвилл. Боюсь, вы не поняли меня. Я хочу, чтобы Элейн росла как нормальный, обычный ребенок, чтобы она интересовалась тем, чем интересуются дети. Я не хочу искать и развивать в ней блестящий ум или какие-нибудь необычные способности. Я хочу, чтобы она была самой обычной девочкой. Это ясно?

— Вот такой возможности у нее как раз и нет, — решительно заявила Салли.

Роберт Данстен посмотрел ей прямо в глаза. Глубоко вздохнув, Салли начала выкладывать ему все, что давно накипело у нее на душе.

— Вы представляете хоть немного, какова жизнь Элейн здесь? Вы знаете, как с ней обходятся в ваше отсутствие? Думаю, Элейн — самый одинокий и несчастный ребенок, какого мне доводилось когда-либо видеть!

— Несчастный?

Несомненно, все что он услышал, поразило мистера Данстена.

— Да, несчастный! Няня очень любит девочку, но она слишком стара. Слуги ленивы, они делают, что хотят. Да и вообще, вы что, считаете прислугу подходящей компанией для десятилетней девочки? У Элейн нет друзей, она ничем не занята, у нее нет увлечений. Так отчего же она может быть счастлива? Она любит вас, но как часто вы видитесь с дочерью? — Салли замолчала на секунду и добавила: — Она ужасно тоскует по матери.

Роберт Данстен резко поднялся из-за стола и отошел к окну. Салли помолчала еще немного, но, поскольку мистер Данстен ничего не говорил, продолжила:

— Я хотела поговорить с вами, мистер Данстен, потому что уверена: лучший выход для Элейн — отдать ее в школу. У нее должны быть подружки ее возраста. Ей нужна другая обстановка. Когда я пришла сюда в. первый раз, то сказала вам, что девочка испорченна. Это не так. Она просто одинока и не умеет разобраться в своих чувствах. Мне жаль Элейн, мистер Данстен, мне жаль ее больше, чем нищих грязных детей, играющих на улице.

Салли говорила быстро, на щеках ее пылал румянец, руки были крепко сжаты. Ей казалось, что она сражается с превосходящими силами противника. О, Роберт Данстен производил впечатление такой силы и непоколебимости, что Салли сделалось страшно. Она замолчала. В кабинете стало очень тихо. Со стороны Парк-Лейн доносился шум машин. Девушке казалось, что слышно, как громко стучит ее сердце, а молчание длится уже вечность. Наконец Роберт Данстен отвернулся от окна и заговорил:

— Вы очень откровенны, мисс Гранвилл, — сухо произнес он и подошел к столу. — Если Элейн пойдет в школу, что будет с вами?

— Найду другую работу. Сейчас я думаю только о ней.

— Возможно, вы удивитесь, но я о ней тоже думаю, — несколько язвительно заметил мистер Данстен. — Вы великолепно изложили свою точку зрения, но нисколько не убедили меня.

— Думаю, вы все-таки согласитесь со мной, — быстро ответила Салли, — если все обдумаете, найдете возможность проводить с дочерью больше времени и убедитесь, как она одинока и насколько безрадостна и пуста ее жизнь.

Роберт Данстен снова взял карандаш, медленно вертя его в руках. Салли разглядывала своего работодателя и думала, что он был бы очень красив, если бы не чрезмерно строгое, даже суровое выражение лица.

— Что вы имели в виду, когда сказали, что Элейн тоскует по матери? — вдруг спросил Данстен.

— Возможно, мне не стоило говорить об этом, но, когда я пришла в дом, я заметила, что о матери Элейн никогда не упоминается. Девочка ненавидит все разговоры о матерях и детях. Ей не хочется пойти в гости к другим детям или пригласить их к себе, потому что у них есть мамы, а у нее нет.

Они долго молчали, потом заговорил Роберт Данстен.

— Я понятия не имел о том, что Элейн помнит мать.

— Она помнит. Видите ли, мама значит очень много в жизни ребенка.

— Некоторые, возможно, — ответил Роберт Данстен. Последовала недолгая пауза, а затем, глядя прямо в глаза Салли, он сказал: — Я принял решение, мисс Гранвилл, которое, возможно, покажется вам жестким, но, по-моему, оно единственно верное. Вы слишком юны и впечатлительны для того, чтобы быть подходящей гувернанткой для Элейн. До вашего появления в этом доме Элейн всегда была всем довольна, а теперь? За короткое время вашего пребывания здесь вы добились радикальных изменений, и я сомневаюсь, что можно будет вернуть ребенка к прежнему состоянию. Тем не менее, надеюсь, все еще поправимо. Буду очень обязан, если вы прекратите исполнять свои обязанности сегодня же. Жалованье, конечно, вы получите за весь месяц.

Салли, пораженная, смотрела на Роберта Данстена, а потом сказала тихо и спокойно:

— Я вас понимаю. Но мне жаль Элейн. Я привязалась к ней, а она, похоже, успела полюбить меня.

— Уверяю вас, нет причин беспокоиться об Элейн, — с достоинством ответил мистер Данстен. — До свидания, мисс Гранвилл.

Он протянул ей руку, но Салли проигнорировала этот жест. Она так рассердилась, что, дойдя до дверей, почувствовала, что дрожит. У двери ее остановил голос мистера Данстена:

— Я полагаюсь на ваш здравый смысл, мисс Гранвилл. Надеюсь, вы не станете расстраивать Элейн?

— Вам придется самому сообщить ей о своем решении. Я уйду через полчаса и не скажу девочке, что не приду завтра утром.

— Спасибо, мисс Гранвилл.

Салли вышла из кабинета. Ей хотелось сказать ему что-то резкое, но она чувствовала, что вот-вот расплачется. Элейн радостно подпрыгнула, когда Салли появилась в детской.

— А вот и вы! Вас долго не было. Я так волновалась, что папа будет слишком строг с вами!

Салли обняла девочку за плечи.

— Покажи свой рисунок, — попросила она, стараясь говорить ровным, спокойным голосом.

— Вот! — с гордостью сказала Элейн.

Оставшиеся полчаса тянулись для Салли бесконечно. Когда наконец пришло время уходить, она обняла Элейн и крепко прижала к себе.

— Ты была сегодня очень хорошей девочкой. Помни, что я тебе говорила: будь доброй к другим людям и никогда не груби.

Элейн кивнула:

— Ну, конечно, я помню! А вы не забудете, что обещали сводить меня в Лондонский Тауэр?

— Обещала, — вздохнула Салли.

Она надела шляпу и перчатки.

— Будь хорошей девочкой! — повторила она.

— Я такая хорошая, что заслуживаю награды, — смеясь, ответила Элейн, взяла свою гувернантку под руку и, пританцовывая, проводила ее до лифта.

— Раз папа пришел сегодня так рано, у него будет время поговорить со мной вечером.

— Да, иди, поговори с папой. Думаю, и он хочет поговорить с тобой.

— До свидания, мисс Гранвилл, — сказала Элейн, когда лифтер закрывал дверцы кабины. — До завтра!

Салли поспешила уйти от роскошного дома, где нашла и потеряла свою первую работу. Она шла домой, чувствуя себя несчастной и подавленной. У входа ее встретила миссис Джарвис.

— А вас ждет молодой джентльмен, дорогая, тот доктор, который часто приходит. Я сказала, что вас нет дома, а он остался ждать.

— О, это Дэвид! — воскликнула Салли и быстро побежала вверх по лестнице.

Дэвид спал, сидя в кресле, но тут же проснулся, как только Салли закрыла за собой дверь.

— Привет, Салли!

— Извини, что разбудила.

— Я только на минутку прикрыл глаза. Я дежурил полночи.

— Рада видеть тебя!

Салли прошла за занавеску, чтобы привести себя в порядок, и снова вышла в гостиную.

— Мэриголд еще не вернулась?

Дэвид покачал головой:

— Я звонил ей в обед, она сказала, что будет поздно. Мне показалось, она какая-то сердитая и расстроенная, поэтому я решил пригласить ее поужинать со мной.

— О Господи! Надеюсь, ничего не случилось!

Дэвид улыбнулся:

— Все семейные неурядицы ты взваливаешь на свои плечи, не так ли, Салли?

— У меня у самой неприятность. Меня уволили, Дэвид.

— Уволили?

Салли рассказала ему обо всем, что случилось.

— Этому господину следовало бы попридержать язык! — воскликнул Дэвид. — Он не имел права вести себя так.

— Полагаю, он имеет право поступать с собственным ребенком, как считает нужным, но я так полюбила эту девочку!

— Не сомневаюсь! — Дэвид погладил ее по руке. — Бедняжка, Салли, не переживай так! Я никогда не думал, что ты уже достаточно взрослая, чтобы работать. Для меня ты всегда была маленькой большеглазой девочкой, которую ругали Энн и Мэриголд, потому что не хотели брать ее с собой.

— Но я уже взрослая, Дэвид.

В голосе Салли прозвучала тоска.

— Правда? А жаль! Мы были гораздо счастливее детьми, когда бегали друг за другом по берегу и собирали крабов.

— Намного счастливее!

— Тогда мы не волновались о будущем.

— Да, не волновались. За нами всегда было кому присмотреть.

— А теперь вы должны сами заботиться о себе. Бедняжка Салли, и именно ты беспокоишься обо всем и обо всех. Как бы я хотел помочь тебе.

— Ты и помогаешь, Дэвид! Так здорово, что ты сейчас здесь.

Дэвид улыбнулся и сказал:

— Дорогая малышка Салли! Мы найдем, чем тебе заняться, не волнуйся. Ты сама еще ребенок, где тебе смотреть за другими детьми. Почему бы не попробовать что-нибудь другое?

— Я не ребенок, Дэвид, — твердо возразила Салли и подошла к окну, откуда ей была видна серебрящаяся Темза.

Распахнулась дверь, и на пороге появилась Мэриголд.

— О Боже, как я устала! Как жаль, что у нас в доме нет лифта. Привет, Дэвид, зачем пришел?

Голос да и сам вопрос Мэриголд были так невежливы, что Салли с удивлением посмотрела на сестру.

— Все еще сердишься? — спросил Дэвид запросто, как человек, знавший Мэриголд с пеленок.

— Да, и стану еще больше сердиться, если ты не перестанешь задавать идиотские вопросы.

Она прошла за занавеску, а на лестнице послышались шаги, и в комнату медленно вошла Энн.

— Здравствуй, дорогая, — поздоровалась она с Салли. — Привет, Дэвид! Как дела в больнице?

— Народу полно.

— Слишком много людей болеют, — сказала Энн, тяжело опускаясь в кресло. — Автобусы переполнены! Ну и день сегодня выдался: герцогиня была не в настроении. Что ни сделаешь, все не так. Цветы пришлось три раза переставлять, прежде чем она осталась довольна, а в библиотеке мне дали книгу, которую она уже читала.

— Бедняжка Энн! — посочувствовала Салли. — Похоже, у всех сегодня день не задался.

— Салли потеряла работу, — пояснил Дэвид.

— О, Салли! — воскликнула Энн. — А что случилось?

— Расскажу позже. Дэвиду будет скучно слушать все еще раз.

Появилась Мэриголд.

— Что такое? — спросила она. — Салли потеряла работу? Вот незадача! А я как раз хотела спросить, могу ли я не вносить свою долю платы за квартиру следующие три недели. Мне просто необходимо новое вечернее платье.

— Все в порядке, дорогая, — поспешила успокоить ее Салли. — Мой работодатель обещал заплатить мне месячное жалованье. Конечно, если бы у меня была гордость, я швырнула бы ему эти деньги в лицо, но твое вечернее платье гораздо важнее.

— Меня пригласили на вечеринку в следующую пятницу. Бен Барлоу устраивает праздник.

Мэриголд произнесла это имя, словно ждала какой-то реакции от остальных. С минуту все молчали, потом Дэвид спросил:

— Тот гонщик?

— Да, — коротко ответила Мэриголд.

— О нем часто пишут в газетах, — заметила Энн. — А это, случайно, не он подарил девушке из хора жемчужное ожерелье, а потом потребовал его обратно?

— Да, именно он, — мило улыбаясь, подтвердила Мэриголд. — Он очень богат, и я пойду на его вечеринку.

Салли ничего не сказала. Она понимала, что здесь что-то не так. Мэриголд была расстроена, и это не походило на просто плохое настроение или ее обычную раздражительность. С сестрой происходило что-то более серьезное. Мэриголд казалась несчастной. В ее голосе появились нотки, которых раньше не было. Наблюдая, как нервно двигается Мэриголд, видя вызов в ее глазах, Салли забеспокоилась.

Молча она наблюдала за сестрой, и в то же время ее неотступно преследовали мысли об Элейн. Как воспримет девочка решение отца? Несомненно, Элейн привязалась к Салли, но, насколько сильно, трудно сказать.

Часы на каминной полке пробили половину восьмого. Мэриголд согласилась пойти поужинать с Дэвидом, правда, без воодушевления, но Дэвид все равно был счастлив.

— Я выиграл Дерби[11], — сказал он. — Не целое состояние, конечно, но на хороший ужин хватит. Можем пойти, куда пожелаешь.

— Вообще-то мне все равно, — ответила Мэриголд.

— Может, в «Беркли-Гриль»? — предложил Дэвид.

Мэриголд стояла не шелохнувшись, потом резко ответила:

— Куда угодно, только не туда.

Салли взглянула на сестру, но та отвернулась.

— Возьму шляпу, — сказала она.

Когда Дэвид и Мэриголд ушли, Салли села в кресло и взглянула на Энн.

— Надо бы и нам пойти куда-нибудь поесть.

— Я вот думала, — сказала Энн, — что если Джарвисы позволят нам поставить электроплитку в нише на лестнице, мы бы могли готовить что-нибудь здесь. Не надо было бы каждый вечер ходить в ресторан.

Салли радостно воскликнула:

— Великолепная идея, Энн! Почему мне не пришло это в голову раньше?

Энн улыбнулась:

— Ты и так думаешь за всех, Салли. Пора и нам с Мэриголд принять в этом участие.

— Но ты придумала просто замечательно! Как было бы удобно! И мы могли бы немного сэкономить. Я увижу миссис Джарвис утром, сейчас она занята в баре.

— Да, и я увижу ее утром.

— Ну что, пойдем пока есть наши чечевичные котлеты. А может, закажем пирог с рыбой? Мне так надоела ресторанная еда, — сказала Салли и добавила: — Помнишь те пирожки с мясом, что старая Ханна готовила для нас, когда мы были совсем маленькими?

— Еще бы! Только давай не будем об этом вспоминать сейчас, а то я начинаю ужасно хотеть есть!

Сестры вышли из дома. Вечер выдался теплый, без единого дуновения ветра.

— Ты только представь, как хорошо сейчас в Сент-Читасе, — сказала Салли. — Ты скучаешь по дому, Энн?

— Иногда, но мне нравится Лондон, а тебе?

Салли отрицательно покачала головой:

— Я не люблю Лондон и, думаю, он не любит меня.

— Не переживай из-за увольнения, Салли, — утешала сестру Энн. — Тебе просто не повезло, что ты столкнулась с таким жестким человеком.

— Вот забавно, — задумчиво продолжала Салли. — Когда вы все предупреждали меня о том, каким жестким может оказаться Роберт Данстен, я не верила. И даже теперь мне все кажется, что это я была в чем-то не права, я не поняла его. Должна же быть какая-то причина столь необычного поведения.

— Не думай ты о нем, — настойчиво сказала Энн.

Тем не менее Салли продолжала думать о Данстене все время ужина. Она всегда ждала от людей доброжелательности и впервые столкнулась с таким непонятным человеком.

— Я спрошу у герцогини, нет ли у нее на примете чего-нибудь подходящего для тебя, — пообещала Энн, когда они возвращались в «Голову сарацина». — Она знает очень многих. Вполне возможно, среди них найдется и кто-нибудь, кому понадобятся твои услуги. Забавно, что ты оказалась не у дел, а мы с Мэриголд, которые всегда порхали беззаботно, будем зарабатывать на хлеб.

— Я тоже найду что-нибудь, — сказала Салли, но не очень уверенно.

Смеркалось, и вдруг поднялся легкий ветерок. Салли глубоко вздохнула и сказала:

— Хорошо! Мне было душно весь день.

Улицы почти совсем опустели, но окна «Головы сарацина» были ярко освещены, оттуда доносились голоса и громкий смех.

— А бизнес у Джарвисов неплохо идет, — с улыбкой заметила Энн.

Девушки поднялись по лестнице и уже направились к своей комнате, как вдруг Салли заметила у двери маленькую фигурку. Она присмотрелась и вскрикнула от неожиданности.

— О Господи! Элейн! Что ты здесь делаешь?

Девочка обернулась и тоже вскрикнула от радости.

— О, мисс Гранвилл! А я звоню, звоню, но никто не отвечает. Я уж подумала, что вы уехали.

Глаза у девочки покраснели и опухли, а на щеках виднелись следы слез.

8

Они вошли в их маленькую гостиную. Салли взяла девочку на руки.

— А теперь, дорогая, расскажи мне, что случилось.

В ответ Элейн разразилась потоком слез, обнимая Салли за шею крепко, отчаянно. Салли только гладила девочку, приговаривая:

— Все хорошо, дорогая… не плачь! Все хорошо!

Наконец рыдания Элейн немного стихли.

Салли посадила ее к себе на колени, а Энн приготовила для нее апельсиновый сок с сахаром.

— Выпей, дорогая, — уговаривала Салли, потихоньку расстегивая на девочке пальто. Каково же было ее изумление, когда под пальто она увидела только ночную рубашку, небрежно заправленную в панталоны. Элейн объяснила:

— Папа отправил меня спать.

Слезы снова полились у нее ручьем.

— Перестань плакать, дорогая, — умоляла Салли. — Пей сок, а потом мы поговорим.

Элейн выпила сок и, тяжело вздохнув, положила голову на плечо Салли, прижалась к ней.

— Я очень люблю вас, мисс Гранвилл, — сказала девочка. — Я люблю вас больше всех на свете.

Салли крепче обняла ребенка.

— Я рада, дорогая, но все-таки тебе не стоило приходить сюда одной.

— Мне пришлось, — начала рассказывать Элейн. — После вашего ухода я пошла к папе. Он был ужасно сердитый. Я думала, что у него плохое настроение из-за каких-то его дел и, если я поговорю с ним, то у него и настроение станет лучше. А он вдруг говорит: «Элейн, надеюсь, ты не станешь возражать, но я решил, что лучше мисс Гранвилл больше не приходить». Я смотрела на него и даже сначала не понимала, о чем он говорит. Потом я спросила его почему, и он сказал, что я еще слишком мала, чтобы понять, и что он найдет кого-нибудь другого, кого я полюблю еще больше. Тогда я ответила, что люблю вас и хочу заниматься только с вами. Папа еще больше рассердился и сказал, что нельзя. Услышав это, я подумала, что сойду с ума.

На секунду девочка закрыла лицо руками.

— Я стала кричать. Я кричала и разбрасывала вещи. Я сказала папе, что ненавижу его, что единственный человек, кого я люблю, — это вы.

— О, Элейн! — упрекнула Салли.

— Я знала, что вы будете недовольны, но я не могла, не могла по-другому! Тогда папа просто рассвирепел, позвонил в колокольчик, позвал няню и велел уложить меня в постель. А я все кричала и кричала, пока не охрипла. Няня тоже плакала вместе со мной и все причитала: «Бедная девочка без матери!» Она все повторяла и повторяла это, пока я не велела ей заткнуться. А еще я сказала, что не нужна мне никакая мать, что мне нужны вы.

Элейн снова обвила ручонками шею Салли и всхлипнула.

— Что же было дальше? — тихо спросила Салли.

— Няня принесла мне ужин и оставила одну. Как только она ушла, я выскользнула из постели, надела гольфы, туфли, пальто и спустилась по черной лестнице. Я знала, что так меня никто не увидит. Я вышла через заднюю дверь и побежала на автобусную остановку. Уже на остановке я вспомнила, что не взяла деньги. Мне никогда в голову не приходило брать с собой кошелек. Поэтому я пришла сюда пешком. Мне пришлось спрашивать дорогу, но люди были так добры, они мне все объяснили. — Элейн глубоко вздохнула и добавила: — Я хочу остаться у вас. Я никогда не вернусь к папе!

Салли улыбнулась:

— Но, дорогая, это невозможно, и ты знаешь об этом.

— Все равно не вернусь! — закричала Элейн. — Вы не заставите меня! Обещайте не заставлять меня! Я ненавижу его, ненавижу ту квартиру и всех, кто там есть! Я хочу жить здесь, с вами! Ну, пожалуйста, позвольте мне! Я не буду вам мешать… Обещаю, не буду… разрешите мне только остаться, пожалуйста, пожалуйста, мисс Гранвилл, позвольте мне остаться!

Элейн была на грани истерики. Девочка почти обезумела от горя и страха. Салли крепко обняла ребенка и прижала к себе, стараясь успокоить.

— Ты устала, дорогая, — нежно проговорила она. — Не будем сейчас ничего решать. Давай лучше посидим тихонько и подумаем о чем-нибудь другом.

— Вы ведь не отправите меня обратно? — умоляла Элейн. — Обещайте! Если вы попытаетесь это сделать, я убью себя: брошусь под автобус или в реку с моста! Да, да, я так и сделаю!

— Элейн, не надо так говорить. Давай не будем сейчас вообще вести подобные разговоры. Ты очень устала и измучилась. Тебе пришлось проделать немалый путь, и сейчас уже поздно. Знаешь, что я сделаю? Я уложу тебя на своей кровати.

— Но вы не бросите меня? Не приведете сюда папу?

— Нет, нет, не брошу, обещаю.

— Правда-правда?

— Правда-правда.

Элейн согласилась отправиться в спальню, а Энн помчалась вниз ставить чайник. Салли сняла с девочки пальто, грязные туфли, расчесала спутавшиеся волосы и помогла улечься.

— Мне нравится ваша постель, мисс Гранвилл. А где вы будете спать?

— Я устроюсь, не беспокойся.

Вернулась Энн с грелкой.

— Посмотри, что моя сестра принесла тебе. Хочешь взять ее к себе под одеяло, погреться?

Салли подумала, что тепло поможет девочке успокоиться. Она все еще дрожала от волнения.

— С удовольствием, — сказала Элейн и, взглянув на Энн, добавила: — Она красивая, правда?

Энн рассмеялась, а Салли тут же согласилась:

— Правда. Она очень красивая.

— Но не такая красивая, как вы, — пробормотала Элейн, уже засыпая, прижала к себе грелку и откинулась на подушки.

Салли поправила одеяло и отошла задернуть штору. Элейн тут же вскочила.

— Вы уходите и бросаете меня! — испуганно выкрикнула она.

— Я просто задергиваю шторы. Я же пообещала не оставлять тебя и не нарушу свое слово. Просто я буду сидеть с другой стороны, за шторой. Если я тебе понадоблюсь, ты только позови.

Сомнения Элейн развеялись, и она снова легла. Она так устала, что прежде чем Салли успела выйти в их гостиную, девочка уснула. Но Салли все-таки предупредила Энн, приложив палец к губам, что не стоит говорить ничего, не предназначенного для ушей ребенка. Сестры подождали еще минут пять, чтобы удостовериться, что Элейн крепко заснула.

— Что ты собираешься делать? — тихо спросила Энн.

— Придется сообщить мистеру Данстену. Когда он обнаружит, что девочка пропала, он будет очень волноваться.

— Да, будет большой переполох, — согласилась Энн. — Бедный ребенок! Мне так жаль ее.

— Мне тоже. Уверена, за всем этим что-то стоит. Очень странное поведение для отца.

— Мне оно кажется ужасным.

— Я обязана сообщить ему, что Элейн в безопасности.

— Но он же явится сюда и потребует, чтобы ребенок немедленно вернулся домой.

— Неужели он сможет так поступить?

— Ты знаешь его лучше, чем я. Судя по всему, он не способен рассуждать здраво, когда речь заходит о его собственном ребенке.

Салли вздохнула.

— Тем не менее мы обязаны сообщить ему. Будь ангелом, сходи, позвони ему из телефонной будки. Я должна сдержать обещание не оставлять Элейн.

— О Господи! Что я скажу? — спросила Энн.

— Скажи правду. Скажи, что Элейн пришла сюда и была в истерике, что она очень несчастна, что я уложила ее спать и лучше не трогать ее до утра.

— Хорошо, так и скажу, — пообещала Энн, — но я сама его боюсь. — Она взяла сумочку. — Дай-ка я посмотрю, есть ли у меня монетки. Да, есть. А если его не будет дома, что делать?

— Поговори с няней и скажи ей, что лучше мистеру Данстену прийти утром.

— Ладно. Надеюсь, в следующий раз, Салли, ты найдешь себе работу у более или менее нормальных людей.

Энн ушла, а Салли задумалась над последним замечанием сестры. Действительно, Роберта Данстена можно было лишь с большой натяжкой назвать нормальным человеком. Элейн не позавидуешь. Бедная девочка!

Салли вздохнула и заглянула за штору, спит ли Элейн. Девочка спала, одна ее рука свесилась с кровати. Иногда она всхлипывала во сне, на ресницах все еще блестели слезы. Она казалась совсем маленькой и беззащитной. У Салли от жалости сжалось сердце. Она всегда жалела детей, на чью долю выпадали страдания. Гнев охватил Салли при одном воспоминании о мистере Данстене.

Но как бы там ни было, сидя в гостиной, Салли снова задумалась о том, правильно ли она вела себя. А вдруг она поступила бестактно? Может, зря она была так откровенна в своих претензиях к мистеру Данстену? Салли молилась, чтобы отец услышал ее и помог.

«Если бы папа был жив, он обязательно что-нибудь посоветовал».

Салли казалось, что он всегда знал, что делать, особенно когда речь заходила о перипетиях человеческих судеб. Ей и сейчас будто издалека слышался голос отца.

— Люди — очень странные животные. Когда пытаешься их тащить, они обязательно потянут в противоположную сторону. Но если их ведешь незаметно для них, они следуют за тобой.

— Да, именно это я и пыталась делать, — созналась сама себе Салли. — Я пыталась тащить мистера Данстена вперед, но из этого ничего не вышло.

Вдруг она поняла, почему говорила с Робертом Данстеном таким резким, менторским тоном: она его боялась. Как часто отец говорил ей: «Салли, никогда не бойся лошадей и людей. Они инстинктивно почувствуют твой страх и одержат верх».

— А почему я его боюсь? — спросила себя Салли. Ответ тут же пришел на ум.

— Он богат! Все так просто! Вот глупая! — прошептала Салли, встала и беспокойно заходила по комнате.

Теперь она знала, какие ошибки допустила с самого начала. Она испытывала неприязнь по отношению к мистеру Данстену еще до того, как познакомилась с ним, потому что у него деньги и власть, потому что о нем говорят с благоговейным трепетом. В своей родной деревушке она бы сумела постепенно, мягко сблизиться со своим работодателем и со временем тактично склонить его к своей точке зрения.

— Деньги! Деньги! — бормотала Салли. — Как я ненавижу их. Вот что они делают с людьми! Да, даже со мной.

Она такая же, как Мэриголд, даже хуже. Деньги изменили ее обычное поведение, и за этим последовало возмездие, от которого пострадала не она, а ребенок.

Салли закрыла лицо руками и стала страстно молиться о том, чтобы все поскорее разрешилось. Она чувствовала, что только ее бесхитростность поможет ей в этой новой, непривычной жизни, где было так много неожиданного, где со всех сторон ее окружали новые жизненные ценности и где люди жили по совершенно другим стандартам. Она должна быть сильной, чтобы противостоять всему миру и помнить о том, чему учил ее отец. Благодаря ему их детские годы прошли тихо, радостно и счастливо. Отец оградил своих дочек от всех опасностей и жизненных потрясений. Тогда у Салли появлялись все новые и новые друзья, а не враги. Ей всегда во всем помогали и поддерживали.

— О Господи, помоги мне сейчас, — молила Салли. — Ради Элейн!

Наконец на лестнице послышались шаги. Вернулась Энн.

— Ну, как прошел разговор? — спросила Салли.

— Сначала я никак не могла дозвониться. Казалось, телефон был занят целую вечность. Вот почему я так долго не возвращалась. Полагаю, что это мистер Данстен названивал в полицию. Забавно, что он не знал наш адрес, а миссис Беллоус, конечно, в такой час уже не было в офисе.

— У него нет адреса? Ах да, ну, конечно, нет. Вот ужас! Мне никогда в голову не приходило оставить в том доме свой адрес. Элейн знала его только потому, что хотела послать открытку Мэриголд в день ее рождения, и я записала для нее адрес.

— Ну, я представилась, — продолжала Энн, — и сказала, что Элейн в безопасности, а он сказал: «Слава Богу!» Думаю, он по крайней мере беспокоился о дочери.

— Я уверена, что беспокоился, и даже очень, — сказала Салли. — А что было дальше?

— Я сказала, как ты велела, что ребенок у нас и лучше оставить все разговоры до утра, но он настаивал на немедленном приезде сюда. Он хотел видеть дочь сейчас же. Так что скоро он приедет.

— Приедет сюда?

— Да, — ответила Энн. — Я не могла его остановить. Я пробовала, но он настоял на своем.

— Да, тут уж ничего не поделаешь, — вздохнула Салли. — Спасибо тебе, дорогая.

— Меня не за что благодарить. А вот тебя мне жаль. Все это грустно и довольно неприятно. Хочешь, чтобы я ушла, когда он приедет?

— О нет! Пожалуйста, останься со мной. Честно говоря, я ужасно боюсь встречи с ним. Наверняка он считает, что это я во всем виновата.

— В его интересах быть с тобой полюбезнее, — предупредила Энн, — иначе я ударю его или сделаю еще что-нибудь, сама пока не знаю что.

— Я не отдам ему девочку посреди ночи, — помолчав минуты две, заявила Салли.

— Но, по закону, мы не можем остановить его, — осторожно возразила Энн.

— Я не позволю ему, — твердо сказала Салли, решительно подняв подбородок. Она всегда так делала, когда упрямо настаивала на чем-нибудь.

— Может, мне пойти вниз и подождать у входа? — предложила Энн. — Если он позвонит, Джарвисы услышат и пойдут открывать. Им может показаться странным ночной визит.

— Да, пожалуй, так и сделаем, — согласилась Салли. — Какая ты молодец, что подумала об этом! Я бы не хотела вводить Джарвисов в заблуждение, но история такая запутанная, что не хочется объяснять ее всем и каждому.

— Я постою у входной двери, — сказала Энн, — а когда услышу, что машина подъехала, выйду встречу его и приведу сюда. Возьму пальто, становится холодно.

Девушка набросила пальто поверх летнего платья с сине-белым рисунком, подошла к Салли и поцеловала ее.

— Мужайся, дорогая! Надеюсь, ты справишься, а если нет, так в мире есть миллион других детей, которые ждут твоей жалости.

Салли улыбнулась:

— Мое сердце не будет так болеть, если я все-таки останусь с Элейн.

— Значит, так и будет, — уверенно сказала Энн. — Что-то не припомню, чтобы ты не получила то, чего действительно хотела.

Энн тихо вышла на лестницу и спустилась вниз. Салли осталась одна. Время тянулось очень медленно. Наконец она услышала шаги. Возвращалась Энн, а с ней еще кто-то. Салли встала, спрятала дрожавшие руки за спину и резко выпрямилась. Дверь открылась.

— А вот и мистер Данстен, Салли.

В этой комнате он показался ей еще больше и могущественнее. Салли тут же подумала, какой же жалкой должна показаться ему эта крошечная комнатка после роскошных апартаментов на Парк-Лейн.

Не дожидаясь вежливых приветствий, Салли предупредила:

— Придется говорить очень тихо, мистер Данстен, Элейн спит за занавеской.

Она взглянула на Данстена, и что-то в его лице заставило ее спросить:

— Хотите на нее взглянуть?

Салли отодвинула штору, и на личико спящей Элейн упал лучик света. Роберт Данстен смотрел на свое единственное дитя. Интересно, подумала Салли, видит ли он, как мала и беззащитна девочка, заметил ли он следы слез на ее щеках. С минуту Данстен стоял не шелохнувшись, а затем обернулся и сказал:

— Спасибо, мисс Гранвилл.

Он прошел в гостиную, и Салли задернула штору.

— Присаживайтесь.

Она указала на самый удобный стул, сама села на другой, а Энн осталась стоять у незанавешенного окна. Ее золотистые волосы на фоне темного ночного неба за окном казались нимбом, который окружал головку девушки. На секунду взгляд Роберта Данстена остановился на Энн, но затем он обратился к Салли:

— Ваша сестра была так добра, что позвонила мне, мисс Гранвилл. Вы, наверное, нашли Элейн около девяти?

— Да, — ответила Салли. — Она устала и измучилась, ведь она проделала пешком весь путь от Парк-Лейн. Когда она начала рассказывать о том, что случилось, с ней началась истерика, и я решила, что разумнее всего будет уложить ее спать.

— Вы очень добры.

Салли показалось, что эти слова мистер Данстен выговорил с трудом. А еще ее поразило, что сейчас, сидя в их крошечной гостиной, он вовсе не казался таким недоступным и высокомерным, как у себя в кабинете. Похоже, он очень устал, и его лицо сейчас было не жестким, а печальным.

— Мне очень жаль, мистер Данстен. Вы, вероятно, считаете, что это я во всем виновата.

— Элейн любит вас, — медленно проговорил мистер Данстен.

— Да, знаю. — Салли говорила очень мягко, словно просила постараться понять ее. — Но я не ставила своей целью заставить девочку полюбить меня, мистер Данстен. Так случилось, потому что она была совсем одинока, и ей так долго пришлось сдерживать свои чувства.

На минуту возникла пауза, а затем Роберт Данстен сказал:

— Я действовал безрассудно и, вероятно, глупо, мисс Гранвилл, я должен был понять, что нельзя изгнать кого-то, кого любит ребенок, как… как…

— …просто одного из своих служащих, — договорила Салли.

Он посмотрел на нее, в уголках его губ промелькнула тень улыбки.

— Я имел в виду более высокую оценку вашей работы, мисс Гранвилл, но дело в том, что я в своих планах не учел, что Элейн — полноправный человек.

— Бедняжка Элейн! — не удержалась Салли от сарказма.

— Вам действительно жаль ее?

Салли кивнула:

— Я не хочу причинять боль кому бы то ни было, мистер Данстен. Боюсь, я наговорила вам тогда слишком много об Элейн, но я очень беспокоюсь о ней. Она милая маленькая девочка, ей хочется любить всех, как обычно хочется нормальным детям. В них так много любви, что они захлебываются в своих чувствах.

— Я узнал об этом от Элейн сегодня вечером, — сказал Роберт Данстен.

Снова по его лицу пробежала тень улыбки.

— Она сказала мне, что подняла крик и разбросала вещи.

— Я и понятия не имел, что маленькая девочка может произвести столько шума. — Он посмотрел на Салли и теперь по-настоящему улыбнулся. — Думаю, мне предстоит многому научиться у вас обеих, мисс Гранвилл. Вы простите меня?

— За что?

— За то, что я так неразумно отказался от ваших услуг. Пожалуйста, я прошу вас, продолжайте работать у нас.

В глазах Салли вспыхнул радостный огонек, но она заставила себя сдержаться и не спешить с выводами.

— Вы действительно уверены, что хотите, чтобы я продолжала работу? Боюсь, я могу учить Элейн только по-своему.

— Я понимаю, — ответил Роберт Данстен. После некоторого колебания он добавил: — Однажды я попробую объяснить вам, если позволите, причины моего отношения к образованию Элейн, но не сейчас.

Все это было сказано очень серьезно и веско. Салли почувствовала, что объяснять придется многое. Но сейчас Роберт Данстен встал.

— А теперь я лучше поеду домой. Может быть, вы скажете Элейн еще до того, как мы с ней увидимся утром, что все решилось, как она хотела.

— Я не буду так говорить, — ответила Салли. — Я скажу ей, что если она будет хорошей девочкой и извинится за свое сегодняшнее поведение, то, возможно, я смогу остаться в вашем доме еще на некоторое время.

Роберт Данстен с удивлением спросил:

— Только на некоторое время?

— Я не хочу пока обсуждать это, — сказала Салли, — но я хочу, чтобы Элейн пошла в школу.

— Мы обдумаем это, мисс Гранвилл. — Он посмотрел на занавеску, разделявшую комнату на две половины, и вдруг ему в голову неожиданно пришла мысль: — Прошу простить меня за то, что упоминаю об этом, но Элейн рассказывала, что вы живете здесь с двумя сестрами. Похоже, одна из вас сегодня останется без постели.

— Пожалуйста, не волнуйтесь, — ответила Салли. — Мы как-нибудь устроимся.

— Не хочу даже слышать об этом! Давайте разбудим Элейн, и я заберу ее домой. Я скажу ей, что вы придете утром.

— Нет, прошу вас, — умоляюще проговорила Салли.

Неожиданно отозвалась Энн, которая так и простояла молча у окна.

— Все будет в порядке, мистер Данстен. У нас есть пуховые перины, которые мы привезли из дома. Из трех перин получится великолепная кровать на полу, а одеял у нас хватает.

— Вы уверены?

— Абсолютно, — заверила Энн.

— Тогда мне остается только поблагодарить вас еще раз.

Роберт Данстен протянул руку Энн на прощание.

— Я провожу вас вниз, — сказала Салли.

Девушка пошла впереди мистера Данстена по узкой темной лестнице. Дойдя до холла, она включила свет и отперла дверь.

— Спокойной ночи, мисс Гранвилл. Не могу выразить словами, как я вам признателен.

Он пожал девушке руку и вышел. Салли видела, что у машины ждет шофер. Она уже собиралась закрыть дверь, как вдруг, к ее великому удивлению, Роберт Данстен обернулся и сказал:

— Ваша сестра — очень красивая девушка.

— Да, это так, — с улыбкой согласилась Салли.

Она подождала, не скажет ли Роберт Данстен что-нибудь еще, но он только приподнял шляпу, прощаясь, и сел в автомобиль. Салли закрыла входную дверь и побежала наверх.

— Что ты думаешь о нем? — запыхавшись, спросила она Энн.

— Он куда приятнее, чем я думала.

— Знаю, — согласилась Салли. — Это моя вина. Когда ты пошла звонить, я все обдумала и поняла, что намеренно и осознанно сразу противопоставила себя ему и была агрессивна с самого начала. Но ты не можешь не согласиться, что он все-таки внушает ужас.

— Да, возможно, — задумчиво произнесла Энн. — Но в то же время он необычный и довольно изысканный. Я представляла его немного не таким.

— А я даже не хотела взглянуть на него непредвзято, увидеть, какой он на самом деле.

— Он симпатичный.

— А он сказал, что ты красивая. Он сам так сказал только что, когда я его провожала.

Энн промолчала, и Салли не поняла, приятно ли сестре было это услышать. В эту секунду на пороге появилась Мэриголд. Она казалась усталой. Пройдя в комнату, девушка, почти не глядя, бросила шляпку и сумочку на стол.

— Тише! — предупредила Салли. — У нас гость!

— Гость?

Салли вкратце объяснила сестре, что произошло, пока ее не было дома.

— И Роберт Данстен был здесь? — спросила Мэриголд.

Салли утвердительно кивнула:

— Он ушел совсем недавно.

— Везет же мне! — воскликнула Мэриголд. — Знаешь, я ужасно хочу с ним познакомиться.

— Но это же был не светский визит, — рассмеялась Салли.

— Все равно, я хочу познакомиться с ним, — настаивала Мэриголд. — Господи, как я устала!

— Ты плохо провела вечер?

— Ужасно!

— О, Мэриголд, неужели ты поссорилась с Дэвидом?

— Конечно.

— Из-за чего?

— Неужели непонятно? — сердито проговорила Мэриголд. — Все из-за того же. Важны деньги или нет… Подумать только, я провела весь вечер в спорах с Дэвидом вместо того, чтобы познакомиться с Робертом Данстеном!

Салли озабоченно спросила:

— Бедный Дэвид! Ты была нелюбезна с ним?

— Надеюсь, что да! Он нагоняет на меня тоску и к тому же до ужаса упрям. Ну разве найдется другой такой дурак, который будет столько работать за такую мизерную плату?

— Врачи работают не за плату, — тихо возразила Салли. — Они работают, чтобы облегчить страдания людей. Врач выполняет свою миссию, следуя клятве Гиппократа, а не делает карьеру.

— Это самое мне и твердил Дэвид, — раздраженно заметила Мэриголд. — Только, пожалуй, не настолько красноречиво. Какие все-таки глупцы мужчины!

В голосе Мэриголд прозвучала такая горечь, что Салли присела с ней рядом и спросила:

— Мэриголд, дорогая, в чем дело?

— Ни в чем! Оставь меня в покое, ради Бога!

Она скрылась за занавеской, а Энн и Салли растерянно переглянулись.

В тот вечер сестры больше почти не разговаривали. Салли устроила себе постель из перин и лишних одеял на полу. Она отдернула занавеску, разделявшую комнату пополам, чтобы было больше воздуха. Салли так устала, что, как только ее голова коснулась подушки, она уснула, но ее разбудили всхлипывания. Сначала ей показалось, что это Элейн, но, прислушавшись, она поняла, что это горько рыдает в подушку Мэриголд.

9

— Его светлость желает видеть вас в библиотеке, мисс, — объявил Долтон, дворецкий, своим зычным напыщенным голосом, который напоминал епископский в соборе с плохой акустикой.

Энн удивилась:

— Его светлость? Не знала, что он в Лондоне.

— Он прибыл вчера вечером, мисс, и желает вас видеть.

Энн поставила сумку на стол в холле. Во время своего обеденного перерыва она бегала по магазинам в поисках блузки и возвращалась почти бегом, чувствуя, что опаздывает. Сообщение о том, что прибыл герцог и ждет ее, взволновало Энн. Щеки ее запылали, пока она снимала перчатки и шла за Долтоном в библиотеку.

— Мисс Гранвилл, ваша светлость!

Герцог сидел у камина.

— Добрый день, мисс Гранвилл. Сегодня чудесный день, не так ли?

— Да, чудесный! — ответила Энн, с трудом переводя дыхание.

— Не хотите ли присесть?

Герцог указал на стул по другую сторону камина, напротив него. Энн села и вдруг вспомнила, что так и не сняла шляпу. Теперь такая вольность была недопустима в торжественной обстановке библиотеки. Но в измученном, весьма привлекательном лице герцога не было ничего торжественного и важного. Сейчас это был просто человек, который много страдал и наконец нашел тихое пристанище.

— Я хотел поговорить с вами, мисс Гранвилл.

— Да?

— О своей матери, конечно. Я о ней беспокоюсь.

— Беспокоитесь? — повторила Энн, чувствуя, что это прозвучало глупо, но в то же время действительно не понимая, что вызвало беспокойство герцога. Герцогиня чувствовала себя прекрасно и, вероятно, именно поэтому стала доставлять больше хлопот в последнее время и чаще проявлять недовольство.

— Да, — продолжал герцог, — вам это может показаться глупым, но я бы хотел, чтобы моя мать жила тихо и спокойно в ее-то годы. Она хорошо себя чувствует, и мы знаем это, но невероятная живость характера провоцирует ее на разные поступки, вызывающие опасения. Так она вела себя и в более молодые годы. — Он заулыбался, глаза его заблестели. — Много чего случалось, но я не буду сейчас рассказывать обо всем.

— Она чудесно себя чувствует для такого возраста, — сказала Энн.

— Она всегда чудесно себя чувствовала, — поправил ее герцог. — Помню, когда я еще был совсем маленьким, в нашем доме часто устраивались праздники для девочек, вечеринки, какие-то спортивные состязания для всей деревни и графства. Она участвовала во всем, что касалось благополучия каждого в нашем поместье. Казалось, она никогда не уставала. Думаю, она проделывала больше работы, чем весь кабинет министров, но у нее всегда было время для нас и для любого, кто в ней нуждался. Она потрясающая женщина! Сейчас уже таких нет.

— Но что вас беспокоит? — удивилась Энн.

— Я беседую с вами конфиденциально и уверен, вы уважаете мое доверие. Говорила ли вам когда-нибудь моя мать о ее втором сыне, Адриане?

— Да, конечно. Он разбился на машине, не так ли?

Герцог кивнул:

— Он всегда был нерасторопным, но любил скорость. Мы его предупреждали. Его даже лишали прав много раз, и однажды все-таки несчастье произошло. Он ехал домой с вечеринки по Грейт-Норт-роуд. Он любил ночную езду. Должно быть, он ехал очень быстро — больше семидесяти миль в час, как утверждают полицейские. И врезался в стоявший грузовик. У этих грузовиков трудно разглядеть их габаритные огни. Ни он, ни его жена больше не приходили в сознание.

Герцог вздохнул, глядя в зияющую пустоту камина. Энн не нарушала молчание. Она знала, что он сейчас наверняка вспоминает брата маленьким мальчиком, который бегал по саду, лазил по лестницам на сеновал, сидел с удочкой на пруду. Наверное, это было замечательно, когда все дети собирались дома. Все были счастливы, и всех объединяла ответственность, которая определялась их принадлежностью к старинному роду.

— Они оба умерли, так и не поняв, что произошло, — продолжал герцог. — У них остался сын. Вот именно о нем — его зовут Монтагью — я и хочу поговорить с вами. Моя мать очень страдала, потеряв Адриана. Она его любила, возможно, даже больше, чем нас. Не знаю уж почему. Разве что потому, что в детстве Адриан был довольно слабеньким, а, говорят, матери всегда больше любят своих больных и немощных детей. Теперь я сам тому живое свидетельство.

Он улыбнулся, но без горечи и сожаления. Энн при первом же знакомстве заметила, что герцог говорит о своей беспомощности без всякой неловкости.

— Но… — продолжал он, — мама — уж такая у нее натура — не могла проявлять свою любовь к Адриану только на словах. Она хотела руководить жизнью сына: во все вмешивалась, строила планы, — и все это ради внука. Того выбросило на обочину во время аварии, поэтому он уцелел. Монтагью хотел только одного: чтобы его оставили в покое. И однажды случился скандал, один из тех абсурдных, бессмысленных скандалов, которые выматывают всех эмоционально и только способствуют разрыву отношений между близкими людьми. В таких случаях не бывает победителей. Это никому не приносит добра. Монтагью отказался повиноваться бабушке.

Никто из нас не винит его за это. Он заявил, что желает жить по-своему и не хочет никакого вмешательства в его дела. Конечно, моя мать была жестоко оскорблена подобным заявлением, но, не ограничившись словесной перепалкой, она заявила, что оставит Монтагью без единого пенни. Дело в том, что все деньги в семье принадлежат моей матери. Она наследница состояния. Отец был практически без гроша, когда женился на ней. У него были крупные поместья и дом, но все это было заложено не единожды. К счастью, он влюбился — и, я могу сказать, со всей искренностью — в очень красивую и богатую женщину, а она влюбилась в него. Все говорили, что это очень выгодный брак для отца, но они действительно преданно любили друг друга. Моя мать все выплатила по закладным, еще когда отец был жив, но поскольку большая часть денег была в трастовом фонде и она не могла ими воспользоваться, когда отец умер, пришлось продать земли, чтобы оплатить расходы на похороны. А сейчас, насколько мне известно, положение таково: после смерти матери все, что осталось в семье, будет разделено между ее детьми, а наследник титула получит наибольшую долю. К несчастью, у меня, обладателя титула, нет детей, и я считаю справедливым, чтобы сын Адриана получил то, что ему причитается. Моя мать намерена вычеркнуть его из завещания вообще, если только нам не удастся убедить ее в обратном. — Герцог замолчал на секунду. — Я хочу, чтобы вы помогли нам, мисс Гранвилл.

— Конечно, я готова сделать все, что смогу, — ответила Энн. — Но вы же знаете, как стало трудно сейчас с герцогиней.

— Мне ли не знать! — вздохнул герцог. — Но она любит вас. Я знаю, она часто рассказывает вам о прежних днях. Если бы в разговоре вы как-то подтолкнули ее к воспоминаниям об Адриане, о том, каким славным мальчиком он был, может быть, это помогло бы.

— А нельзя ли убедить внука извиниться? — робко спросила Энн.

Герцог махнул рукой:

— Я бы хотел, чтобы он это сделал, но он довольно упрямый молодой человек. В нем ведь тоже кровь моей матери. Она пригрозила лишить его наследства, а он забыл дорогу в этот дом. Вот как обстоят дела сейчас.

— Как это печально!

— Да. Особенно, когда я вспоминаю, как моя мать любила Адриана и его жену. Она была очень милой, красивой женщиной.

— Я постараюсь сделать все, что смогу, — пообещала Энн. — Но вдруг я скажу что-нибудь лишнее и только наврежу? Герцогиня имеет обыкновение принимать противоположную точку зрения.

Герцог рассмеялся:

— Как хорошо вы узнали ее! Вы, должно быть, очень проницательная молодая особа, мисс Гранвилл.

— Я бы хотела быть такой. Мне очень нравится работать здесь, и я благодарна герцогине за то, что она предоставила мне такую возможность.

— Не говорите ей этого. Она начнет обижать вас и сделает своей рабыней до конца жизни. Моя мать с уважением относится только к тому, что не совсем является ее собственностью.

Энн улыбнулась и встала.

— Я постараюсь, — повторила девушка.

— Спасибо, мисс Гранвилл. — Герцог с удовольствием проводил ее взглядом.

Энн поднялась наверх и застала герцогиню в дурном расположении духа.

— Вы опоздали, мисс Гранвилл. Уже почти двадцать минут третьего. Вы пошли обедать в час. Что вы делали все это время?

— Простите, — ответила Энн. — Мне нужно было купить кое-что, и я задержалась в магазине.

— И вы так и не пообедали?

— Пообедала, спасибо, я съела сандвич и выпила чашку кофе.

— Это просто смешно! Почему вы не съели что-нибудь более существенное? Девушки думают, что фигура, похожая на фонарный столб, это красиво, но я точно знаю, что мужчинам это не нравится. Когда мы были молодыми, вот у нас были фигуры так фигуры! Плавные линии, округлые формы, приятный овал лица, прекрасный цвет кожи. Боже, какой успех мы имели! Могу точно утверждать: иметь мужа и хорошую семью — куда приятнее и удобнее, чем гнаться за карьерой.

Этот аргумент Энн слышала уже много раз.

— Уверена, что вы правы, — тихо согласилась она, — но пока не встретишь подходящего мужчину, приходится самой заботиться о себе.

— Подходящего мужчину? Что за чушь! Вы не хотите выходить замуж по расчету, а хотите влюбиться в того, у кого есть деньги. Скажу вам одно: лучше выйти замуж и быть несчастной, чем не выйти вовсе.

— Но вы-то нашли подходящего человека! — мягко возразила Энн.

Герцогиня настороженно посмотрела на свою компаньонку.

— Кто это вам рассказал?

Энн рассмеялась:

— Один из ваших детей. Конечно, это, может, и не так было на самом деле, но дети считают, что вы были идеальной парой.

— Не так на самом деле? — воскликнула герцогиня. — Конечно, все было именно так! Мой муж был самым чудесным человеком, какого я встречала в своей жизни. Ах, моя дорогая, вы бы видели его: высокий, красивый, хорошо сложен. Он повсюду выделялся из толпы, даже на открытии сессии парламента.

— Я жду кого-нибудь подобного, — с улыбкой заметила Энн.

— Тогда придется подождать, — изрекла герцогиня, но тон ее был очень мягким. Разглядывая Энн, пока та поправляла постель, она добавила: — Вы достаточно красивы. Я бы хотела, чтобы вы вышли замуж за кого-нибудь привлекательного. Вы встречались с кем-нибудь?

— Мало с кем, — призналась Энн. А затем, чтобы развлечь герцогиню, — она знала, что той покажется это интересным, — рассказала об их ночном приключении. Герцогиню история глубоко захватила.

Наверное, ее главное очарование в том, насколько она интересуется другими людьми, думала Энн.

Не было такого события или даже маловажного происшествия, к которым пожилая дама осталась бы равнодушна.

— Значит, Салли вернулась на службу, — сказала она, когда Энн закончила свой рассказ.

— Да, — ответила девушка. — Она любит детей. Кроме того, извинения мистера Данстена были очень искренними.

— Так и должно быть, — заметила герцогиня. — Странный человек! Но мужчины вообще не способны разумно рассуждать, когда речь заходит о детях. Помню, что и мой муж высказывал самые абсурдные идеи, когда дело касалось детей. Я, бывало, соглашалась с ним, но делала все по-своему. Он никогда не замечал этого и продолжал считать, что именно он прекрасно воспитывает детей.

— Как жаль, что мы не знаем, какой была жена мистера Данстена.

Брови герцогини взметнулись вверх.

— Я, кажется, начинаю кое-что припоминать о его женитьбе. Этакая показная многолюдная свадьба, сообщение в «Тэтлере»[12], неуместные комментарии в прессе о его доходах. Но кто она, не могу вспомнить. Скажите сестре, чтобы узнала девичью фамилию его жены.

— Это трудно. Салли ведь не может прямо спросить ни мистера Данстена, ни слуг.

Герцогиня нетерпеливо махнула рукой и со вздохом сказала:

— Ну, кто говорит, что нужно расспрашивать слуг? Это можно сделать и другими способами. Пусть скажет старухе няне: «А не носила ли миссис Данстен до замужества фамилию мисс Блейк? По-моему, я встретила кое-кого из ее родственников вчера». Няня ответит: «О Господи, нет, конечно! Ее фамилия была Джонс!» Вот так, моя девочка! Это не разговоры со слугами, а получение нужной информации.

Энн рассмеялась:

— О, герцогиня! Уж вы-то, наверное, всегда получали то, что хотели.

— Почти все! Когда наступает старость, оглядываешься на прошлую жизнь и единственное, о чем сожалеешь, так это о том, что не сделала. Но в пожилом возрасте есть и свои преимущества: если что-то происходило не так, то позже вы обнаружите, что все к лучшему. Такова жизнь. Если у вас хватает мужества делать то, что вы хотите, вы всегда будете вознаграждены.

— Мужество! — задумчиво повторила Энн. — Боюсь, что как раз мужества мне и не хватает.

— Что вы имеете в виду? — спросила герцогиня.

— Я так многого боюсь: людей, болезней, необходимости бороться. Вот Салли — смелая и Мэриголд — тоже. А я трусиха.

— Ерунда! — сказала герцогиня. — Я этому не верю. Вы ведь не боитесь меня.

— Боюсь, — тихо ответила Энн.

— Значит, не подаете виду, а это уже половина дела. Вы нисколько не похожи на моих прежних компаньонок. Не понимаю, как я могла терпеть их так долго. Как они меня раздражали: затравленно следили за каждым моим движением, в ужасе взвизгивали, стоило мне только рассердиться и сказать словечко-другое! Я, бывало, лежала по ночам и придумывала, чем бы их шокировать.

— О Боже! — воскликнула Энн. — А я лишила вас такого удовольствия.

— Вы милая девушка, — нежно произнесла герцогиня. — Так чем мы сейчас займемся?

— Я почитаю вам, если хотите, — предложила Энн, — или сыграем в безик?

— Безик! — повторила герцогиня. — Но у вас хватает наглости обыгрывать меня! Вам следует давать мне выигрывать, хотя бы из уважения.

— Вряд ли вам понравится, если я на самом деле буду так поступать.

Герцогиня усмехнулась:

— Я начинаю подозревать, что вы слишком хороши для меня. Кто вас обучал?

— Мой отец. Как-то он проболел всю зиму, и ему нельзя было читать. Он просто сходил с ума от ничегонеделания, и мы стали по очереди играть с ним в разные игры. В результате мы весьма преуспели, особенно в игре в безик и в его любимые шахматы.

— Жаль, что я не знала вашего отца, — неожиданно сказала герцогиня.

— Он был хороший человек.

— Вы похожи на него?

— Я — нисколько. Вот Салли похожа и характером, и темпераментом. Папа был просто святой, и Салли почти такая же.

— Она, наверное, педантична, — не без сарказма заявила герцогиня, ожидая, не вспыхнет ли румянец на щеках Энн. — Она могла бы зайти сюда как-нибудь во время прогулки с дочкой Роберта Данстена.

— Не сомневаюсь, она с удовольствием познакомится с вами, — с готовностью отозвалась Энн.

— Тогда пригласите ее как-нибудь сюда, — распорядилась герцогиня.

Энн полетела домой, как на крыльях, желая поскорее передать Салли приглашение, но оказалось, что сестра уже приходила, но быстро ушла.

— Куда она ушла? — спросила Энн у Мэриголд.

— Не имею ни малейшего понятия, — ответила та. — Она переоделась, припудрила носик и умчалась, прежде чем я успела хоть что-нибудь спросить.

— Полагаю, ты была слишком занята, рассказывая о себе, — сказала Энн. Это был не упрек, а просто констатация факта.

— Ну, на самом деле ты права, — признала Мэриголд. — Сегодня был показ, и присутствовала Надин Слоу. Она обвинила меня в том, что я неправильно представила одно из платьев. Да это просто смешно! Она искала повод придраться. Я преподнесла платье самым выгодным образом, и не менее трех клиентов тут же заказали такие же, так что если и было что-то не так, то не по моей вине.

— Что случилось? — спросила Энн, присаживаясь на другую кровать. Мэриголд продолжала натягивать чулки.

— Конечно, я не была с ней невежлива, — продолжала Мэриголд. — Я слишком умна для этого. Я выслушала все, что она хотела сказать, а потом ответила: «Мне очень жаль, мисс Слоу, если я допустила ошибку. Как вы думаете, может, мне снова надеть это платье и пойти спросить у господина Сорреля, как нужно его носить?» Конечно, она ужасно рассердилась и смотрела на меня, пытаясь понять, не дерзость ли это. Я напустила на себя самый невинный вид — широко распахнутые голубые глаза — и ждала. Через минуту она прошипела: «Нет необходимости идти к мистеру Соррелю. Будьте аккуратнее в будущем». Как ты понимаешь, мы с девушками от души посмеялись, когда она ушла.

Энн посмотрела на сестру очень серьезно:

— Неужели тебе приятно работать в таких условиях? Я чувствовала бы себя очень несчастной, если бы знала, что рядом кто-то, кто меня ненавидит.

Мэриголд пожала плечами:

— Мне почти все равно.

— Думаешь, она в самом деле влюблена в Питера?

— Если да, то она может забирать его себе, — резко ответила Мэриголд.

— Кстати, а как у него дела? Мы уже сто лет его не видели. Я спрашивала о нем Салли вчера вечером, но она думает, что Питер уехал куда-нибудь. Ты должна знать.

— А я не знаю! — ответила Мэриголд. — Ради Бога, не раздражай меня идиотскими вопросами! Мне нужно одеться. Бен Барлоу пришлет машину за мной в половине восьмого.

— О, сегодня вечеринка? — спросила Энн.

Мэриголд кивнула:

— Тебе нравится мое платье?

Она достала платье из гардероба, и Энн ахнула от изумления. Платье было просто чудесное: юбка из бледно-зеленого тюля красиво ниспадала складками, а роскошный кружевной верх оставлял плечи открытыми. На лифе алел букетик полураспустившихся роз.

— Очень красиво! — одобрила Энн. — Но оно, должно быть, ужасно дорогое.

— Да, — согласилась Мэриголд. — Не говори Салли. Мне пришлось заложить свои наручные часы.

— Но она дала тебе пятнадцать фунтов.

— Неужели ты думаешь, что такое платье может стоить пятнадцать фунтов, даже со скидкой?

— Будь поосторожней с расходами, — попросила Энн. — Мне нужны новые туфли и ночная рубашка, и я уже потратила половину моей зарплаты на новую блузку.

Она достала блузку из бумажного пакета и показала Мэриголд.

— Миленькая, — равнодушно проговорила Мэриголд, — но такая скучная! Ты же не хочешь выглядеть старомодной и унылой? Здесь, в Лондоне, мы должны избавиться от нашей провинциальности и стать современными и элегантными.

— Зачем? По-настоящему элегантные дамы, вроде дочерей герцогини, вовсе не производят впечатления изощренности. У леди Кэтрин очень красивые, но простые платья, а не изощренно-изысканные.

— Глупая, они вовсе не элегантные! — сказала Мэриголд. — Они просто представители аристократии, и они устарели.

— А кто, по-твоему, современные элегантные люди?

— Трудно сказать. Хетти Лелонг, например.

— Но она актриса!

— Это не мешает ей быть модной и элегантной, бывать на всех вечеринках и получать приглашения отовсюду!

— А еще кто?

— Что изменится, если я назову имена. Я вижу этих людей в мастерской Майкла Сорреля. Это вовсе не лорды и леди! Это актрисы, жены крупных финансистов и вообще богатые люди, которые каждый вечер бывают в лучших ресторанах. В них нет ничего особенного, кроме того, что они действительно элегантны, и все считают их «правильными» людьми.

— Герцогиня вряд ли знакома с ними.

— О, опять ты со своей герцогиней! — с некоторым раздражением сказала Мэриголд. — Какое это имеет значение? Она отжила свое. А мать Бена Барлоу работала в баре. Она бы и до сих пор там работала, если бы отец Бена не изобрел какую-то особую свечу зажигания. Это изобретение сделало Бена одним из самых блестящих и богатых людей в Лондоне!

— Мне не по душе такой блеск, — неприязненно сказала Энн.

— Тебе — возможно, — бодро ответила Мэриголд, — а что касается меня, так это как раз то, что доктор прописал.

Она надела платье. Мягкая, тонкая ткань изящно облегала тело. Плечи Мэриголд казались ослепительно белыми, оттененные зеленым, в глазах плясали веселые огоньки. Этот наряд чудесно подходил к роскошным огненным волосам Мэриголд. Она была просто красавица, но будь дома Салли, веселость Мэриголд насторожила бы ее. Казалось, Мэриголд заставляла себя веселиться, чтобы забыть о том, что заставляло ее нервничать.

А Салли в это время сидела в одном из уютных ресторанчиков Сохо[13] с Дэвидом. Он пригласил Салли встретиться здесь, потому что это было недалеко от больницы и он мог ненадолго ускользнуть, чтобы пообедать.

— Я беспокоюсь, Салли, — начал Дэвид. — Что творится с Мэриголд?

— Не знаю, — честно призналась Салли.

— Она очень изменилась за последнее время, — продолжал Дэвид. — Сначала мне казалось, что это естественное волнение и возбуждение после переезда: обстановка совсем новая, кругом много людей. Но она несчастна, Салли, — вот что меня заботит!

Салли кивнула, соглашаясь. Но про себя подумала, что неблагоразумно сразу во все посвящать Дэвида.

— Ты уверен, что не преувеличиваешь? — спросила она. — Мэриголд прекрасно проводит время!

— Да, знаю. — Дэвид так крепко сжал кулаки, что костяшки пальцев побелели. — А я не могу ей дать этого!

Салли ничего не сказала, но ее глаза выражали сочувствие.

— Иногда я думаю, — продолжал Дэвид, — что стоит бросить врачебную практику и заняться коммерцией, начать делать деньги! Но боюсь, что, начав с самого низа, вряд ли взберусь слишком высоко. Я не так наивен, чтобы не понимать это.

— Ты очень умный, Дэвид, — мягко ответила Салли, — и мы все знаем об этом. Ты уверен, что выйдет что-нибудь хорошее из подобной затеи? Ты же будешь несчастлив. А если сам не найдешь счастья, то как ты сможешь сделать счастливой Мэриголд?

Дэвид сидел, опустив глаза, разглядывая стол перед собой.

— Мне предоставляется шанс заняться научной работой с сэром Хьюбертом Хейдном. Ты когда-нибудь слышала это имя?

— Конечно, слышала, — засмеялась Салли. — Ты и твой отец редко говорили о ком-то другом.

Дэвид тоже улыбнулся.

— Знаешь, он настоящий волшебник.

— Я тоже так думаю.

— Так вот, он спросил, не хочу ли я работать в его лаборатории. Это большая честь, но тогда я буду все время занят пробирками, ступками, пестиками, а значит, не смогу видеться с Мэриголд.

Салли заговорила, тщательно подбирая слова.

— А ты не думал, Дэвид, что это совсем неплохо? У Мэриголд сейчас трудная полоса в жизни. Она приспосабливается к новым обстоятельствам, к новым друзьям. Думаю, что она… — Салли остановилась, подбирая слово.

— …сыта по горло старыми друзьями, — помог ей Дэвид.

Салли кивнула:

— Можно и так сказать, но не переживай из-за этого. Это пройдет. Мэриголд еще во многом ребенок.

— А сколько лет тебе, позволь спросить?

Салли заметила боль в его глазах.

— Я чувствую себя матерью для всех вас.

— Так и есть. Ты относишься к нам как мать, Салли. Ты опекаешь нас, а мы даже «спасибо» редко говорим. Мы просто неблагодарные. Не понимаю, почему ты всегда беспокоишься за всех.

— Возможно, потому что люблю вас, — проговорила Салли, чувствуя, как к глазам подступают слезы.

— Иногда мне кажется, Салли, что ты маленькая девочка лет пяти. Ты срываешь флажок с башни песочного замка и швыряешь в море, только чтобы досадить мне. Но иногда я чувствую, будто ты гораздо старше меня и я не могу обойтись без твоих советов.

— В таком случае сейчас я советую тебе пойти работать в. лабораторию к сэру Хьюберту и заняться там чем-нибудь полезным и интересным. А мы все будем очень гордиться тобой, как и твой отец.

— Славный старик! Я не подумал, как много значит моя работа для него. Если я брошу больницу, это разобьет ему сердце. Он всегда мечтал о том, чтобы я стал доктором, как он. Но, Салли, как мне хочется сделать для Мэриголд все, что она пожелает, дать ей все!

— А тебе не приходило в голову, что это просто эгоизм?

— Эгоизм? — изумился Дэвид.

— Да, эгоизм! Все, что мы получаем легко, за что не нужно бороться, мы не ценим. Мэриголд всегда будет получать много, потому что она красивая, но пусть все это не дается ей слишком легко, иначе она начнет требовать все больше и больше.

— Возможно, ты права, — растерянно признал Дэвид.

— Некоторые доктора, влюбляясь, не всегда сообразуются с доводами разума.

— Довольно верно подмечено.

— Мой папа говорил, — продолжала Салли в надежде облегчить страдания Дэвида, — что на самом деле мы никогда не можем по-настоящему помочь тем, кого любим, пока не посмотрим на них как бы со стороны, будто они не имеют никакого отношения к нашим чувствам.

— Твой отец был чудесный человек, — сказал Дэвид, — но он не влюблялся ни в кого, похожего на Мэриголд.

— Не знаю. Во всяком случае, ему пришлось ждать пять лет, прежде чем моя мать согласилась выйти за него замуж.

— Пять лет? В самом деле?

— Да, пять лет! Долго, не правда ли? Думаю, что она была, как Мэриголд. Она тоже хотела хорошо жить, выйти замуж за кого-нибудь богатого и значительного. Викарий из корнуоллской деревни вряд ли соответствовал ее представлениям о счастье.

— О, Салли, ты дала мне надежду!

Дэвид положил свою руку на руку Салли.

— Вообще-то я не этого добивалась, — ответила Салли. — Гораздо больше мне хотелось бы, чтобы ты добился успеха на избранном поприще.

— Но я не могу работать, волнуясь за Мэриголд, поминутно думая о ней, опасаясь, что она влюбится в кого-нибудь еще. А теперь, после того, что ты сказала, я готов работать, как негр! А может, и не понадобится ждать пять лет?

— Надеюсь, Дэвид, — постаралась поддержать его Салли, хотя в тоне девушки звучало сомнение, губы дрогнули. Она вдруг поняла, что Дэвид и Мэриголд никогда не будут вместе. Иногда у Салли просыпалась поистине поразительная интуиция. Она так ясно представляла грядущие события, что никто ни на земле, ни на небесах не убедил бы ее в обратном. И сейчас она отчетливо представила, что Дэвид никогда не добьется Мэриголд, Мэриголд никогда не полюбит Дэвида. Сердце ее сжалось от сочувствия к молодому врачу, но Салли промолчала.

10

Мэриголд была уже почти готова, когда на огромном «мерседесе» подъехал Бен Барлоу. Мистер Джарвис крикнул снизу, что мистер Барлоу здесь, и Мэриголд стала быстро спускаться вниз, размышляя о том, что подумает Бен, увидев малопривлекательную гостиную Джарвисов, но приглашать его наверх она вовсе не намеревалась. Мэриголд не хотела знакомить его с сестрами, потому что в глубине души, хотя она и сама себе не хотела сознаваться в этом, девушка стыдилась Бена.

Он был высокий смуглый молодой человек с очень низким лбом и близко посаженными глазами и обладал великолепной способностью наслаждаться жизнью во всех ее проявлениях. Невзирая на его приключения, в которых были замешаны и женщины, и лошади, и деньги, он вовсе не был отъявленным негодяем. Было в Бене что-то обезоруживающее и бесхитростное, а кроме множества сомнительных приятелей, были у него и настоящие друзья.

И все-таки репутация Бена была такова, что Мэриголд понимала: она не посмела бы представить подобного человека своему отцу.

— Привет, малышка! Ты выглядишь на миллион долларов! — воскликнул Бен, как только Мэриголд спустилась в холл.

— Спасибо, Бен. У меня новое платье, и, надеюсь, вечеринка будет стоить того.

— Клянусь жизнью, так и будет! Мы славно повеселимся.

Он ловко помог Мэриголд сесть в машину, мотор взревел, и они тронулись с места, выбирая наименее людные улицы.

— Рада меня видеть? — через несколько минут спросил Бен.

— Не жди, что я стану говорить очевидные вещи, — резко ответила Мэриголд.

— А почему бы и нет, если это правда?

Мэриголд рассмеялась. Ну что с ним поделаешь! В самоуверенности Бена была даже какая-то привлекательность.

— Кто будет сегодня? — спросила девушка.

— Только мои лучшие друзья, — торжественно заверил ее Бен, но Мэриголд уже не в первый раз слышала подобные заявления и знала им цену. Когда они приехали в ресторан, она не удивилась, узнав, что ужин заказан на тридцать человек и еще столько же ожидается позже.

Стол украшали орхидеи и огромные бутыли шампанского (в двенадцать раз больше обычных) в серебряных ведрах со льдом. Бена уже ждали у стойки в коктейль-баре. Мэриголд окинула взглядом собравшихся, и, несмотря на твердое решение быть сдержанной и разумной, ее сердце забилось так, будто готово было выскочить из груди от волнения. Здесь собрались автогонщики, биржевые маклеры, знаменитые спортсмены да плюс еще обычные прихлебалы, всегда готовые роскошно поужинать за счет Бена. Дамы, к сожалению, оставляли желать лучшего. Мэриголд обедала с Беном не первый раз и знала, что его вкус в отношении женщин весьма сомнителен. Но в этот вечер дамы в ресторане были просто ужасны. Неприятные лица, крикливая одежда, фальшивые драгоценности. И что-то фальшивое в них самих. Почти у всех на плече красовалась орхидея, а длинные ногти покрывал лак пошлого кроваво-красного оттенка. Мэриголд чувствовала общую враждебность: она была новенькая, никому не известная и к тому же красивая.

Бен представил ее собравшимся, и она с трудом сдержала изумление, услышав имена, одно претенциознее другого: Глория де Вэр, Синтия Клермон, Дезирей Донкастер. Было слишком очевидно, что имена выдуманы и выдают отсутствие вкуса у их обладательниц.

— Давайте приступим к ужину, — наконец предложил Бен после нескольких коктейлей. Мэриголд взяла только один, пила намеренно маленькими глоточками, а потом поставила недопитый бокал около вазы с цветами.

Вся компания перешла в банкетный зал. Оркестр играл румбу, и кто-то из гостей Бена, уже несколько навеселе, сделал в одиночку несколько па. Мэриголд показалось, что все посетители ресторана перестали есть, разглядывая и обсуждая их весьма разношерстную компанию.

«По крайней мере меня никто не знает», — подумала девушка. Она даже не представляла, насколько отличается от своих спутников красотой и изяществом наряда.

— Садись по правую руку от меня, Мэриголд, — распорядился Бен, и у Мэриголд сразу возникла неприязнь к той, что сидела слева от Бена. Это была очень выразительная блондинка. Волосы, убранные в причудливую высокую прическу, открывали длинную шею. На руках сверкали бриллиантовые и рубиновые браслеты, в ушах — рубиновые серьги, глубокий вырез платья украшала рубиновая брошь.

— Вы знакомы с Лорой? — представил дам друг другу Бен.

Блондинка едва кивнула и немного растерялась, когда Мэриголд дружески протянула ей руку в ответ. Наклонившись к Бену, Лора что-то зашептала ему на ухо. Мэриголд не слышала, о чем она говорит, но интуиция подсказывала, что разговор касается ее. Щеки Мэриголд залил густой румянец.

Она повернулась к сидевшему рядом мужчине и, к великому облегчению, обнаружила, что он весьма симпатичный, средних лет. Улыбнувшись Мэриголд, он предложил:

— Познакомимся? Я Тоби Досон.

— А я Мэриголд Гранвилл.

— Я слышал о вас, — сказал он.

Прежде чем Мэриголд успела спросить его о чем-нибудь, до нее донесся голос Бена.

— А у меня есть подарок для тебя, Мэриголд. Сегодня были удачные гонки, и я решил, что раз ты моя главная гостья сегодня, мы должны это отпраздновать.

Он поставил перед Мэриголд маленькую коробочку. Девушка взяла ее, но растерялась и не знала, что делать дальше. Она чувствовала, что Лора следит за ней с нескрываемой ненавистью. Мэриголд открыла коробочку. Там на черном бархате лежал тюбик помады, украшенный, видимо, бриллиантами. Мэриголд смотрела на подарок, не в состоянии решить, как поступить и что сказать.

Если бы это было просто украшение, а не помада, она бы сразу отказалась принять подарок как слишком дорогой, но она не знала, настоящие это бриллианты или стразы. Если камни настоящие, они стоят уйму денег, и она просто обязана отказаться, но если это подделка, она будет выглядеть дурочкой, вообразившей, что Бен, ее недавний знакомый, дарит ей ценную вещь. Абсолютно спокойно, даже холодно взглянув еще раз на подарок, затем на блондинку, Мэриголд произнесла:

— Как мило с твоей стороны, Бен. Большое спасибо, но, к сожалению, у меня уже есть такая. — Она взглянула на Лору. — Я заметила, что у вас помада почти закончилась. Не хотите ли эту? Мне было бы очень приятно.

Повисла неловкая пауза, а затем Лора высокомерно проговорила:

— Ну, что ж, если она вам не нужна…

Она протянула руку, взяла коробочку и быстро убрала ее в сумочку, зло посмотрев в сторону Бена. На секунду Мэриголд показалось, что сейчас Бен выйдет из себя, но он рассмеялся, запрокинув голову.

— Вот это хладнокровие! — обратился он к Мэриголд. — Думаешь, поставила меня на место? Ладно, посмотрим, как долго я на нем простою!

— Лучше расскажи о сегодняшней гонке, — предложила Мэриголд, стараясь сменить тему на более безопасную, поскольку большую часть своей жизни Бен проводил на разных гонках. Сам он считал себя гонщиком, но была у него и конюшня. Бен даже участвовал в скачках раза два-три за сезон. Но он никогда не пытался первым заговорить о своем любимом деле, поскольку привык, что женщины, с которыми он проводил вечера, предпочитали говорить о себе.

К концу ужина Лоре наконец удалось привлечь внимание Бена к себе. Еда была великолепная, шампанское — высшего качества. В ресторане собралось множество людей.

— Я должна веселиться, — повторяла себе Мэриголд и понимала, что это у нее никак не получается.

Вдруг ей стало стыдно за то, что она потратила на платье деньги, которые вряд ли стоило отрывать от семейного бюджета. Из-за ее экстравагантной покупки Салли и Энн придется обходиться без каких-то нужных им вещей.

И к чему этот разгул, эти неразумные траты, думала девушка, разглядывая собравшихся в зале ресторана. Для мужчин это, пожалуй, способ расслабиться, отдохнуть, а для женщин — вечный поиск удачного брака. Но разве это путь к заветному, желанному?

— Даю пенни, чтобы узнать ваши мысли, — неожиданно дошел до сознания Мэриголд голос Тоби Досона, и она осознала, что давно сидит, уставившись в тарелку.

Усилием воли девушка заставила себя принять беспечно-веселый вид.

— Мои мысли стоят дороже.

— Сколько же? Столько, сколько стоит бриллиантовый браслет?

Мэриголд улыбнулась:

— Гораздо больше. Возможно, им цена — простое золотое обручальное кольцо.

Тоби рассмеялся:

— А вы не слишком оптимистичны?

Мэриголд удивленно взглянула на мистера Досона и с ужасом поняла, что он решил, будто бы она имеет в виду Бена. Она залилась краской, но Тоби Досон, похоже, этого не заметил.

— Как старый друг Бена, — сказал он, — хочу предупредить вас: он не из тех, кто женится. Они все пытались, — он окинул взглядом собравшихся, — но еще не нашлось сети, чтобы поймать эту рыбку.

Его слова словно били по Мэриголд. Подумать, что она охотится за Беном? Да как он смел! Но затем, хотя и с трудом сдерживая свой гнев, она вынуждена была сознаться, что так оно и есть. Разве не потому она купила платье, не отбросила всякую осторожность?

— Я не так уж хорошо знакома с Беном, — сказала Мэриголд, понимая, как неубедительно прозвучали ее слова. Тоби Досон, вне всякого сомнения, счел намерения девушки само собой разумеющимися.

— Он будет отличным парнем, когда наконец покончит с вечеринками, танцульками и прочим, — заметил Тоби. — У него острый, проницательный ум, которым нельзя не восхищаться. Но разве не в Библии сказано, что легче пройти сквозь игольное ушко, чем богатому найти свое счастье?

— Он настолько богат? — спросила Мэриголд. — Я думала, что при нынешних налогах никто не может стать по-настоящему богатым.

— Налоги не волнуют Бена. Он дьявольски удачлив, а то, что он зарабатывает на рынках, не облагается налогами.

Он заметил, что Мэриголд не понимает, о чем он говорит.

— Речь идет о фондовых рынках. Я биржевой брокер Бена, поэтому в курсе этих дел. Кроме того, старик Барлоу успел собрать коллекцию кое-каких сокровищ. Просто невероятно, откуда у человека такого происхождения столь тонкий вкус! Он не любил показуху. Старик поселился в симпатичном домике за городом и до отказа наполнил его картинами, старинным фарфором, книгами, ценной мебелью. Ему нравилось собирать подобные вещи. А Бен теперь стрижет купоны, что называется. Когда ему хочется устроить вечеринку, подобную сегодняшней, ему достаточно продать картину или отправить фургон, набитый сокровищами отца, на аукцион «Кристиз»[14].

Мэриголд стало даже как-то нехорошо от всего услышанного. Она-то думала, что Бен гордится собранной отцом коллекцией, испытывает удовольствие от обладания такими сокровищами, представляла, как он бережно прикасается к драгоценным предметам, с благоговением любуется бесценными образцами искусства, как, бывало, относился к подобным вещам ее отец. А оказывается, Бен продает эти драгоценные шедевры, чтобы поить шампанским жадных, никчемных людей, дарить рубины и бриллианты женщинам, которые захлебываются от алчности.

«Не стоило мне приходить сюда», — думала Мэриголд. Ей захотелось оказаться дома, с Салли и Энн, в атмосфере душевной чистоты и искренней любви.

Но в эту секунду Бен коснулся ее руки, приглашая на танец, и она автоматически поднялась и пошла за ним. Музыка уже звучала. Бен танцевал великолепно. Они слаженно двигались и молчали. Бен заговорил только тогда, когда они протанцевали один круг.

— Ты сердишься на меня, да?

— Конечно, нет. С какой стати мне сердиться?

— Не знаю. Мне показалось, что я задел тебя, сделал что-то не то. Вероятно, не стоило приглашать Лору.

— Почему не стоило?

— Ну… Я не умею как следует объяснять… ты извини меня за эту историю с помадой. Это как раз в ее духе: что-то урвать. Когда она была маленькой, у нее были три куклы, а у других девочек — по одной.

Мэриголд рассмеялась, но начала догадываться, что Лора занимает какое-то особое место в жизни Бена. Если это так, то его жаль. При всех своих недостатках Бен искренний, не нахальный и щедрый. Лора — полная противоположность ему.

— Вот что я тебе скажу, — продолжал Бен, — мы повеселимся со всеми, а потом потихоньку уйдем и поужинаем вдвоем. Тогда мы сможем поговорить, а я хочу поговорить о многом.

— Например?

— О тебе, конечно! — горячо воскликнул Бен и на секунду заглянул прямо в глаза Мэриголд. — Ты такая красивая.

— Красивых женщин много.

— Ты какая-то особенная. Интересно, что в тебе такого необычного?

— Может, вернемся к остальным? — предложила девушка, побаиваясь продолжения разговора.

— Успеем. У нас еще много времени впереди. Я заметил, вы хорошо поладили с Тоби. Он отличный парень! А остальные — не твоего поля ягоды. Теперь я это хорошо понимаю. Глупо было с моей стороны приглашать всю эту толпу сегодня.

У Бена был озадаченный вид, как у ребенка, столкнувшегося с чем-то недоступным его пониманию.

— А ты славная, Мэриголд! Я с нетерпением жду, когда мы останемся одни!

Он взял девушку под руку и проводил к столу. Мэриголд заставляла себя быть милой и любезной, но на самом деле ей хотелось освободиться от этой компании.

«Что со мной? — спрашивала она себя. — Я так хотела бывать в дорогих ресторанах, на вечеринках, где собираются состоятельные люди, а теперь, когда я получила такую возможность, мне это вовсе не нравится!»

Она окинула взглядом зал ресторана. Мужчины и женщины за другими столиками несколько отличались от тех, с кем она пришла. Все женщины в ее компании были шикарно одеты, увешаны украшениями, сильно накрашены.

Мэриголд вдруг захотелось, чтобы рядом оказалась Энн. Если Энн хорошо одеть, она заткнет за пояс всех этих красоток. Энн — вот настоящая красавица. Но понравится ли Энн собравшимся здесь мужчинам? Она не умеет кокетничать, привлекать к себе внимание, заставлять мужчин делать ей комплименты.

Чувства Мэриголд находились в полном смятении. «Чего я хочу? Что со мной происходит?» — снова и снова спрашивала она себя и даже обрадовалась, когда Бен вдруг заявил:

— Здесь становится скучно. Пойдемте куда-нибудь еще!

Компания расселась по личным автомобилям и такси и отправилась в ночной клуб. Здесь в зале был приглушенный свет, столики в нишах, скрывавших посетителей, и оркестр, под томные звуки которого двигались, словно загипнотизированные, пары. Мэриголд то и дело приглашали танцевать. Она быстро привыкла к комплиментам и не обращала на них особого внимания.

— Где вы были всю мою жизнь?

— Когда я заглянул в ваши глаза, то подумал…

— Никогда не видел более прелестной…

— Вы такая же сладкая на самом деле, какой кажетесь?

Скоро она просто перестала все это слушать, только танцевала и танцевала, без устали кружилась по сверкающему паркету. Наконец вечеринка стала подходить к концу.

— У меня завтра важная работа, Бен, — сказал Тоби Досон. — Я отвезу Розу домой. Она устала.

— Для тебя я никогда не устану, дорогуша, — промурлыкала, стоя рядом, Роза.

— Завтра в десять совещание директоров, — продолжал Тоби, — я не могу выглядеть, как с похмелья.

— Хорошо, — сказал Бен. — Скажи им, что я тебя поддерживаю. Не думаю, что они вздумают идти против меня в этом году.

— Я тоже так считаю, — с улыбкой подтвердил Тоби Досон. — Ну, старик, мне пора.

— Ему просто надоело! — громко сказал Бен. — И стоит ли его винить? Это склеп какой-то, а не ночной клуб. Поехали ко мне, там и выпьем.

— Да! Да! Поехали! — радостно закричали все, кроме Мэриголд. Она ломала голову, как бы ей улизнуть.

— Спокойной ночи, мисс Гранвилл, — услышала девушка голос Тоби и подала ему руку на прощание. Она готова была попросить: «Пожалуйста, увезите и меня», но было слишком поздно. Из дверей донесся раздраженно-капризный голос Розы:

— Ну, где ты, Тоби? Нас ждет такси!

— Надеюсь, еще увидимся, — вежливо сказал Тоби и ушел. Оставшиеся снова погрузились в автомобили и такси. Компания заметно увеличилась. Несколько человек пришли, когда закончились представления в театрах, а некоторые, как догадалась Мэриголд, были девочками из довольно откровенного шоу, о котором много говорили в Вест-Энде.

Еще когда Мэриголд пошла в гардеробную, чтобы взять накидку, там были несколько девушек. Они громко разговаривали и показались Мэриголд довольно пошлыми, несмотря на дорогие меха и сверкающие украшения.

Одна из них, с длинными обесцвеченными волосами, распущенными по плечам, спросила Мэриголд:

— А ты впервые на вечеринке Бена?

— Да, впервые, — подтвердила Мэриголд.

— Я никогда не видела тебя раньше. Ну и как тебе Бен?

— Симпатичный, — вежливо и осторожно ответила Мэриголд. — Но я не слишком хорошо его знаю.

— Ну, это тебя не остановит, — колко заметила девица. — Ты, видно, шустрая, уже успела положить на него глаз.

Другие рассмеялись. Мэриголд почувствовала, что краснеет. Внезапное появление Лоры избавило ее от необходимости отвечать.

— Идемте, не стоять же здесь всю ночь! — позвала Лора подруг.

Скоро Мэриголд оказалась на заднем сиденье машины Бена, зажатая с обеих сторон еще двумя девушками и мужчинами. Было ужасно неудобно, а девицы непрерывно хихикали и повизгивали. К счастью, ехать оказалось совсем недолго. Квартира Бена находилась в доме за углом, и уже через несколько минут все выгрузились.

— Идем, ребята, — позвал Бен, и все поднялись на лифте на шестой этаж.

Квартира Бена оказалась такой, какой ее и ожидала увидеть Мэриголд: роскошная, со множеством хромированных деталей, зеркалами, коктейль-баром, скрытым в стене, огромными вазами с тепличными цветами.

— Мне их присылают из-за города, — объяснил Бен, когда кто-то из гостей восхитился их ароматом и свежестью. — Я не разбираюсь в цветах, но мне нравится, когда они есть в квартире.

«Это типично для него, — подумала Мэриголд. — Он ни в чем не разбирается, включая женщин, но ему нравится видеть, обладать, он боится пропустить что-нибудь. Он еще очень молод».

Она взглянула на часы на каминной полке и, к своему ужасу, увидела, что уже четвертый час.

Приехавшие разбились на парочки и теперь сидели близко друг к другу, занятые интимной беседой. Лора и молодой человек, с которым она весь вечер танцевала, исчезли в другой комнате. Бен разливал напитки. Мэриголд подошла к нему.

— Бен, я хочу домой.

— Домой? — рассмеялся он. — Ты не можешь уйти.

— Я устала, Бен. Мне завтра работать, а работа у меня непростая.

— Что? Наряжаться в красивые платья? Это не назовешь тяжелой работой. Такое занятие понравилось бы каждой.

Мэриголд подумала о бесчисленных переодеваниях. За день ей приходилось по многу раз аккуратно надевать и снимать платья, менять прическу, макияж для каждого наряда, помнить об аксессуарах. А клиенты, которые просили продемонстрировать платья снова и снова? Разве это легкий труд?

Но, пожалуй, не стоило пытаться это объяснять.

— Мне нужно домой, Бен, — твердо повторила Мэриголд. — Я в самом деле очень устала. Может кто-нибудь поймать мне такси? Если нет, я сама это сделаю.

— Я не хочу, чтобы ты уходила! — решительно заявил Бен.

Из угла комнаты донесся смешок. Парень и девушка боролись друг с другом. Очевидно, оба выпили лишнего. Девушка вскочила и тут же упала на журнальный столик. Бен посмотрел на них, потом на Мэриголд и тихо сказал:

— Возможно, ты права. Я отвезу тебя домой.

— О, не стоит беспокоиться, — начала было Мэриголд, но он уже набрасывал накидку ей на плечи и направлялся к лифту.

— Прошу тебя, Бен, тебе нужно остаться с гостями.

— Они справятся сами. Я привез тебя сюда, я и отвезу домой. Это само собой разумеется.

Они сели в машину и поехали.

— Тебе понравилось? — спросил Бен и, прежде чем Мэриголд успела сказать хоть слово, добавил: — Конечно, нет! Я устрою другую вечеринку специально для тебя и приглашу людей, которые тебе точно понравятся.

— Откуда ты знаешь, какие люди мне нравятся?

— Я не знаю, но хочу тебе понравиться.

— Ты мне нравишься. Ты очень добрый.

Они подъехали к «Голове сарацина» и остановились.

— Я хочу быть добрым с тобой, Мэриголд. — Бен повернулся лицом к девушке и посмотрел прямо ей в глаза. — Ты невероятно красивая, ты самая красивая из всех, кого я когда-либо встречал.

— Спасибо, Бен. А теперь мне лучше уйти.

Голос и горящие глаза Бена пугали девушку.

— Не уходи, — попросил он, положив руку на ее плечо. — Я хочу поговорить с тобой. Я хочу, чтобы ты поговорила со мной. Нам нужно так много сказать друг другу. Ты так отличаешься от всех моих знакомых.

— У нас еще будет возможность поговорить, — пообещала Мэриголд, — но не сейчас.

— Почему не сейчас? — почти умолял Бен. — Ты и я… мы сейчас рядом. Да что еще, черт возьми, имеет значение? Завтра другие люди, другие дела могут встать между нами, помешать, но сейчас мы вместе.

— Извини, Бен, — начала Мэриголд, но рука Бена легла на ее плечо.

— Будь хорошей, Мэриголд, — прошептал он. — Ты очаровала меня!

Его губы уже почти коснулись ее, но Мэриголд удалось высвободиться.

— Нет, Бен, нет!

Она сама удивилась силе, с которой сумела оттолкнуть его, нащупала ручку дверцы автомобиля, открыла ее и выскочила на улицу. Бен бросился за ней, но когда он настиг девушку, она уже поворачивала ключ в замке входной двери.

— Спокойной ночи, Бен, и спасибо.

— Мэриголд, не уходи, я должен поговорить с тобой! Ты не можешь вот так уйти!

— Могу, — весело сказала Мэриголд и скользнула внутрь, плотно прикрыв дверь за собой прямо перед носом Бена.

Она поднялась вверх по лестнице и постояла несколько секунд в темноте, прислушиваясь к звукам отъезжающей машины.

Теперь она чувствовала себя в безопасности. Мэриголд улыбнулась, вспомнив, как изумился Бен, получив отпор. Он не привык к такому обращению.

Салли и Энн спали. Не желая будить их, Мэриголд не стала включать свет. Через окно с незадернутыми шторами лился лунный свет, и она разделась в этом серебристом свете. Платье скользнуло на пол, а Мэриголд, глядя на безжизненный зеленый тюль, думала, что это печальный символ сегодняшнего вечера: она ожидала слишком многого, а не получила ничего, кроме усталости и разочарования.

«Чего я хочу? Почему я так недовольна своей жизнью?» — думала девушка, но уже знала ответ. Сердце подсказывало ей его, но было больно сознаться в этом даже самой себе. В отчаянии она откинулась на подушку, глядя в окно.

— Я хочу… звезду с неба, а это невозможно, — прошептала она. Рыдания прервали ее слова.

11

Энн стояла на Пиккадилли. Еще один переполненный автобус прошел мимо. Дождь лил, не переставая, а ее зонтик подходил лишь для защиты от солнца. Кроме того, у нее совсем промокли ноги, потому что туфли давно нуждались в починке, а еще лучше было бы купить новые. Электрическая плита, которую Джарвисы разрешили-таки поставить на лестнице, оказалась дороже, чем сестры предполагали. Конечно, было приятно думать, что теперь не нужно ходить куда-то ужинать каждый вечер, но и расходы возросли. Денег на счету в банке было немного, и поэтому Салли предложила постараться жить только на заработанные средства.

— Вдруг кто-то из нас заболеет, — говорила она, — или, не дай Бог, потребуется операция. Нам не к кому обращаться, и эти деньги будут нашим неприкосновенным запасом на случай крайней необходимости.

Энн и Мэриголд согласились с сестрой, но Энн в глубине души знала, что предупреждение относилось, главным образом, к Мэриголд, а не к ней. Мэриголд все время что-нибудь покупала: платья, шляпы, туфли, дорогое нижнее белье. Несмотря на хорошие заработки, она частенько оставалась без денег к концу недели, одалживала у сестер на проезд в автобусе и при этом не вносила свою долю в семейный бюджет.

Ее обычно не бывало дома по вечерам, хотя Энн казалось, что такая жизнь не в радость Мэриголд.

Она часто бывала раздражительной, сердитой, недовольной, а иногда чувствовалось, что девушка готова расплакаться. С сестрами Мэриголд не была откровенна и домой приходила только переодеться в вечернее платье и подождать, пока за ней заедут на шикарном автомобиле. Домой она возвращалась, когда все уже давно спали, а утром, с трудом поднявшись, отказывалась от завтрака, будто один вид еды вызывал у нее дурноту. Быстро одевшись, она спешила на автобусную остановку, едва обменявшись с сестрами парой фраз.

— Что с ней происходит? — неоднократно спрашивала Энн у Салли, но та знала не больше сестры. Она только тяжело вздыхала и озабоченно смотрела вслед Мэриголд.

— Она эгоистка, — однажды сказала Энн, но потом сама себя корила за то, что осудила сестру.

Мэриголд была такая красивая, веселая, так напоминала бабочку с пестрыми сверкающими крыльями.

«А я скучная, — думала Энн о себе, бредя через тихий Мэйфер к Баркли-сквер. — Я ничего не жду от жизни и не верю, что что-нибудь произойдет».

Через несколько недель работы у герцогини ее волнение от пребывания в огромном старинном доме исчезло и началось обычное монотонное существование. Сам дом казался тихим, спокойным, каким-то тусклым и дряхлым, как его владелица. День за днем все шло своим чередом. Пожилые слуги смахивали пыль со столов и комодов, но оставляли паутину и грязь по углам. Герцогиня возмущалась и жаловалась на безумные налоги, на причуды членов своей семьи и на кошмарный современный мир. Каждый день обменивались книги в библиотеке, писались письма, читались газеты, иногда приходилось звонить по телефону. Ничего необычного и волнующего не было в этой рутине. Каждый день, с понедельника по субботу, происходило одно и то же. Эта монотонность приводила Энн в уныние. Кроме того, она поняла, что ее представления об аристократии неверны. И с этим пониманием развеялись ее юношеские мечты. В этом суетном, постоянно спешащем мире имели значение только деньги, но и они могли утратить свою ценность буквально за один вечер.

Стоя под дождем, Энн обдумывала все, что произошло за день. Подобное никогда не случалось в ее наивных, романтических мечтах, где все было прекрасно, как в сказках.

По приезде в Лондон герцог два часа провел с матерью, запершись в ее комнате. Уже почти подошло время пить кофе, и Энн раздумывала, стоит ли входить и прерывать беседу матери с сыном, когда раздался звон колокольчика. Девушка поспешила в спальню герцогини. Та сидела на постели и казалась старой, усталой и измученной. Герцог сидел в кресле рядом. Он улыбнулся, приглашая Энн войти.

— Доброе утро, мисс Гранвилл. Надеюсь, вы здоровы?

— Да, спасибо, — ответила Энн.

— Мисс Гранвилл, — резко проговорила герцогиня, — пойдите вниз и скажите Долтону, чтобы он достал из сейфа и дал вам фамильные драгоценности.

Энн отправилась выполнять распоряжение. Уже дойдя до двери, она услышала, как герцогиня сказала:

— Полагаю, придется остановиться на изумрудах. Они стоят дороже, чем что-либо другое.

Не очень понимая, о чем идет речь, Энн спустилась вниз, нашла Долтона и помогла ему отпереть большой старинный сейф, устроенный в буфетной.

— Видимо, это означает продажу еще каких-то ценностей, — сказал Долтон ворчливо с фамильярностью старого слуги. — Сперва серебряный сервиз «Карл Второй», потом картины, а теперь драгоценности! Скоро все пойдет прахом, и ничего не останется потомкам. Их светлости не думают об этом. Им подавай автомобили да аэропланы. Старые добрые времена ушли, канули в Лету!

— О, я надеюсь, нет! — с жаром воскликнула Энн.

Старик, распрямившись, с удивлением уставился на девушку.

— Наши желания ничего не значат, мисс. — Он посмотрел на компаньонку герцогини внимательнее, а потом добавил: — Мы уже никогда не увидим ее возвращения.

— Не увидим чего? — переспросила Энн.

— Элегантности! — проворчал старый дворецкий. — Настоящей английской элегантности. Когда я был мальчишкой, она существовала. Если бы вы, мисс, видели званые вечера в поместье Чейнов, да и в этом доме тоже. Все так и сверкало. На столе серебряная посуда, повсюду роскошные цветы, картины, дюжины лакеев в ливреях. Прически и платья дам украшали бриллианты. Длинные перчатки, программки, неторопливая беседа. Ничего общего с нынешним «привет-пока» и «как поживаешь, приятель?». Леди и джентльмены были настоящими леди и джентльменами, а сейчас… — На лице старика отразилась неприязнь. — Вот. Герцогиня ждет. Это то, за чем она посылала, мисс.

Долтон подал Энн несколько розовых кожаных коробочек с золотым тиснением. Уходя, девушка слышала, как старик продолжал горестно ворчать по поводу «утерянной элегантности Англии».

«Я родилась слишком поздно, — подумала Энн печально. — Я бы хотела жить в том мире, где царила элегантность».

Поднимаясь по широкой лестнице, Энн представляла дам в вечерних туалетах и мужчин во фраках. Ей даже слышались отдаленные звуки вальса из большой гостиной.

— Как это, должно быть, красиво! — вздохнула Энн и пошла быстрее, понимая, что слишком задержалась, предаваясь мечтам об уже былом великолепии.

Нагруженная драгоценными коробочками, девушка с трудом открыла дверь в спальню герцогини.

— Вы все принесли? — резко спросила герцогиня.

— Все, что мне дал Долтон.

— Хорошо. О да, это изумруды. — Она нажала на какую-то кнопочку, и футляр открылся. У Энн захватило дух: на бархате лежали тиара, ожерелье, браслет, кольца и серьги из изумрудов и бриллиантов. Все украшения были немного старомодные, но это нисколько не умаляло роскошного сияния камней. Скоро вся кровать герцогини оказалась усыпана сверкающими украшениями: ожерелья из жемчуга и бриллиантов, старинные и довольно массивные, подвески из рубинов в форме полумесяцев и сапфировые звезды, браслеты с крупными необычными камнями, видимо, откуда-то с востока, медальоны в викторианском стиле, броши, диадемы, давно вышедшие из моды по форме, но украшенные ценнейшими чудными камнями.

Энн даже никогда не думала, что бывают такие роскошные, такие изумительные украшения. Девушка не могла скрыть своего восторга. А герцогиня любовно перебирала каждую вещь, ведь у каждой была своя история, каждая имела свое особое значение.

Из всех разложенных на кровати украшений изумрудный гарнитур был, несомненно, самым красивым.

Открыв последний футляр, герцогиня объявила:

— Да, боюсь, с изумрудами придется расстаться.

Энн в порыве чувств воскликнула:

— О, но вы же не продадите их? Ведь нельзя продавать такие чудесные украшения!

Герцогиня посмотрела на компаньонку:

— В конце концов все придется продать, и лучше продать драгоценности, чем земли.

— О, но это невозможно, — протестовала Энн. — Они просто уникальны, они…

Энн пыталась подобрать слова, но не сумела. Ей хотелось сказать, что все эти украшения — часть истории семьи Чейнов, часть самой семьи, связанной с традициями и властью, когда-то имевшей большое влияние.

Герцог договорил за нее:

— Я понимаю, что хочет сказать мисс Гранвилл. Мне тоже претит сама мысль о продаже. Я вспоминаю, мама, как ты всегда надевала эти изумруды, собираясь на бал в Букингемский дворец. Я тогда был еще мал, но помню, что ты заходила в спальню поцеловать меня и пожелать спокойной ночи. Ты была очень красива в платье цвета серебра. Я и сейчас живо это представляю.

— Ну конечно, я отлично помню это платье, — с воодушевлением подхватила герцогиня. — И бал! Я имела такой успех! — Она вздохнула. — Те дни ушли безвозвратно, Стебби. У тебя нет жены, которой можно было бы подарить этот гарнитур, а Элинор будет выглядеть в них в высшей степени странно.

Энн знала, что Элинор — это жена лорда Генри, второго сына герцогини. Она видела ее однажды: полноватая женщина с чувством юмора, но, к сожалению, не имеющая той особой стати, чтобы достойно носить фамильные драгоценности Чейнов.

После недолгой паузы герцогиня добавила:

— И ее глупые дочки тоже не имеют права носить эти изумруды.

Герцог серьезно посмотрел на мать.

— Нет, — отчетливо произнес он. — Они не нужны здесь, пока сын Адриана не получит титул.

Повисла многозначительная пауза. Затем герцогиня с решительным видом захлопнула крышку футляра.

— Мы продадим изумруды! — сказала она. — Этого хватит, чтобы заплатить налоги за этот год и покрыть расходы на ремонт. — Она обернулась к Энн и распорядилась: — Отнесите остальное Долтону.

Энн очень хотелось возразить, как-то убедить герцогиню переменить решение, но она знала, что это бесполезно. Девушка собрала футляры. Все остальные украшения, несмотря на их красоту, не имели той величественности и имперского великолепия, как изумруды и бриллианты.

Никто не проронил ни слова, Энн спускалась вниз и думала о том, что герцог намеренно упомянул о племяннике. Интересно, какой он, этот Монтагью? Было бы интересно познакомиться с ним.

Все прочие члены семьи представляли собой другое поколение. Хотя они обладали прекрасными манерами и очарованием, по мнению Энн, им всем недоставало силы и целеустремленности, которыми обладала старая герцогиня. Внучки герцогини тоже ничем не выделялись. Все три дочери лорда Генри приходили навестить бабушку на прошлой неделе. Это были симпатичные провинциальные девушки, которые, если повезет, удачно выйдут замуж, но никогда не совершат ничего оригинального или выдающегося в своей жизни.

А герцогиня была бы выдающейся личностью в любую эпоху, и теперь Энн понимала, почему она была безоговорочной главой семьи и почему никто не смел принять ни одно важное решение без ее одобрения или совета.

Когда герцог ушел, Энн осмелилась попросить разрешения еще раз взглянуть на изумруды. Герцогиня, улыбнувшись горячности девушки, ответила:

— Конечно, дорогая.

Энн открыла футляр и залюбовалась сверкающими драгоценностями.

— Наденьте тиару, — велела герцогиня. — Я хочу посмотреть, как вы будете выглядеть.

— О, неужели можно? — У Энн перехватило дыхание, как у маленькой девочки, которой разрешили примерить роскошное платье.

Она надела тиару и спросила:

— Так правильно?

Герцогиня смотрела на хорошенькое личико с пылающими щеками и широко распахнутыми от возбуждения глазами.

— Наденьте серьги, — скомандовала старуха.

Энн вдела серьги в уши. Они показались девушке довольно тяжелыми.

— А теперь посмотрите на себя в зеркало!

Энн подошла к зеркалу. Даже простое летнее платье не могло помешать увидеть, что драгоценности очень шли ей. Казалось, ей по рождению полагалось носить подобные украшения. С минуту она любовалась собой, а потом обернулась к герцогине и сказала:

— Они необыкновенно красивы!

— Будем надеяться, что за них дадут хорошую цену, — резко ответила герцогиня. — Положите все обратно.

В голосе пожилой дамы послышалась боль, будто Энн пробудила в ней слишком много воспоминаний.

Энн аккуратно положила каждую вещь на ее место на бархатной подкладке.

— Это конец главы в моей жизни, — решительно объявила герцогиня. — Когда эти украшения уйдут из семьи, настанет время уходить и мне.

— О, не говорите так, — умоляюще произнесла Энн.

— Это правда, — серьезно сказала герцогиня. — Мой муж заказал эти украшения специально для меня, когда я вышла за него замуж. Эти камни собирались на протяжении четырех веков. Насколько мне известно, первый изумруд был подарен одной из герцогинь Карлом Вторым. Она была, должно быть, очень красива. Затем каждое следующее поколение приобретало по одному, по два камня, и в конце концов мой муж собрал все эти камни. Это был его свадебный подарок мне.

Герцогиня говорила совсем тихо, будто сама с собой, совсем забыв об Энн.

— Я и сейчас вижу, как он входит в библиотеку моего отца. Был дождливый день. Я промокла и сушила волосы у камина. Тогда, как все говорили, у меня были красивые волосы и очень длинные, почти до колен, а это считалось таким же большим достоинством, как восемнадцатидюймовая талия. Я обладала и тем, и другим. У меня волосы были не такого красивого цвета, как у вас, но светлые, а это в те времена считалось чем-то необыкновенным: ведь тогда еще не было всех этих красок для волос, а те, что были, делали локоны блеклыми и безжизненными. А у меня волосы были светлые, блестящие.

Помню, что, когда слуга объявил о приходе герцога, я вскочила от неожиданности и стала приглаживать локоны, потому что они были очень густые и пышные. Лакею, конечно, не стоило приглашать гостя в библиотеку, но он не знал, что я там. Сначала я хотела посушить волосы в спальне матери, но там дымила труба, и я решила спуститься вниз. Проводив визитера в библиотеку, лакей уставился на меня в полном изумлении и почел за благо исчезнуть. Итак, он закрыл за собой дверь, оставив нас наедине.

Герцогиня замолчала и взглянула на Энн.

— В былые времена было не принято так встречаться молодым людям. Я стояла как вкопанная и слышала только биение своего сердца. Мой жених медленно направился ко мне. Он подходил все ближе и ближе, а я стояла не шелохнувшись, испытывая страшное смущение, и вся дрожала. Я дрожала так, как никогда прежде. И только когда он подошел совсем близко, я подняла голову и посмотрела на него. Я увидела в его глазах то, что всегда мечтала увидеть, и молила Господа о том, чтобы это когда-нибудь произошло. Видите ли, моя дорогая, я была очень богатой и знала, что многие мужчины интересуются мной только из-за денег. В глубине души я очень боялась, что молодой герцог хочет жениться на мне только по этой причине. Но когда я увидела его лицо тогда, в библиотеке, то поняла, что он меня любит. Я смотрела в его глаза, а он в мои. А затем он очень тихо сказал: «О, дорогая, как ты красива!» Он не смел коснуться меня, и я была этому рада. В тот момент мы были так близки, мы так бесспорно принадлежали друг другу, что в дальнейшем ни свадебная церемония, ни жаркие ночи не сближали нас сильнее. Именно в тот момент, стоя вот так, с влажными распущенными по плечам волосами, я поняла, что я самая счастливая женщина в мире.

Голос герцогини дрожал, как будто на нее разом нахлынули все воспоминания. Она продолжала:

— Этот подарок я получила позднее. А тогда мы сидели у камина и говорили о нас, о нашем будущем, о том, что мы будем делать дальше, даже о будущих детях. До того дня у нас не было случая побыть наедине. Все время кто-то был рядом, а на людях за нами всегда пристально следили, и злые языки беспрерывно сплетничали о нас. Уже опустились сумерки, когда он открыл футляр, который сейчас перед тобой, и достал эту тиару. В отблесках огня камни засияли так, что в первую секунду мне показалось, будто я ослепла. Слезы подступили, так я расчувствовалась. Я была невероятно счастлива в тот момент. Я и сейчас вижу, как он тогда поднял тиару и сказал: «Я хочу возложить корону на голову моей королевы». Потом он надел мне на шею ожерелье, защелкнул браслет на запястье. А дальше он так меня поцеловал, будто хотел, чтобы я никогда никуда не уходила. Я положила голову ему на плечо и думала о том, какая я сумасшедшая и как все чудесно: я в старом платье с мокрыми распущенными волосами, и сияющие в свете огня в камине изумруды и бриллианты.

После долгой паузы герцогиня повторила:

— Да, продать их — значит закрыть последнюю главу моей жизни.

— О, как бы я хотела, чтобы этого не случилось! — воскликнула Энн. — Если бы у меня были деньги, я бы лучше их вам отдала, только бы вам не пришлось продавать изумруды!

Энн говорила с таким чувством, что герцогиня посмотрела на нее с удивлением.

— Я верю вам, детка. Но в этом мире нет места сантиментам. Поспешите и принесите газеты. Нельзя проводить все утро в бесплодных воспоминаниях и сожалениях.

Энн догадалась, что герцогине неловко от того, что она обнажила столь интимную сторону своей жизни. Возможно, поэтому весь остаток дня она беспрерывно сердилась и раздражалась по любому поводу. Энн пришлось бегать туда-сюда, и чтобы она ни сделала, герцогиня всем была недовольна. Когда наконец пришло время уходить, девушка только обрадовалась.

Выйдя под дождь, она ощутила грусть и разочарование. Долтон прав, галантный век ушел. Интересно, а как бы герцогиня жила сейчас, если бы была молодой? Что хуже, рассуждала Энн, продать драгоценности и сохранить воспоминания или бороться каждый день с разного рода неудобствами: переполненными автобусами, метро, снующими людьми, грубостью и невоспитанностью, нехваткой самого необходимого? Конечно, жизнь была приятнее и удобнее, даже для простых людей, во времена молодости герцогини. Тогда не было этой безумной спешки, постоянной конкуренции друг с другом и со всем миром, которая теперь засасывает людей и кружит в каком-то нескончаемом круговороте, независимо от их желания.

«Такое впечатление, что времени нет ни на что, — думала Энн. — Некогда заниматься рукоделием, некогда читать книги, слушать музыку, не хватает даже времени следить за собой и заводить новые знакомства».

Чувствуя, что ноги совсем промокли и озноб охватил все тело, она подумала, что с момента приезда в Лондон удовольствий у нее было совсем немного. Живя в Корнуолле, она мечтала, что в Лондоне она будет ходить в театры, на выставки, концерты… Но ничего этого не случилось, потому что, во-первых, все оказалось очень дорого, а, во-вторых, к вечеру она ужасно уставала. Энн привыкла оставаться ужинать дома, некоторое время разговаривать с Салли, а потом мгновенно засыпать от усталости. Мэриголд обычно уходила, но Энн оставалась дома, уже ничего не желая и ни о чем другом, кроме отдыха, не думая, потому что валилась с ног от усталости.

— Я устала, — сказала Энн сама себе, чувствуя, как начинает болеть горло и раскалываться голова.

— Наконец-то пришел! — устало произнесла стоявшая рядом с ней женщина и сложила свой зонт. Вода с него полилась на плечо Энн. Суета. Толкотня. И вот Энн наконец в автобусе. Внутри было душно и влажно из-за промокших плащей, и хотя ей повезло и удалось сесть, перед ней все время мельтешили люди, пробираясь к выходу. Наконец добрались до Челси, и Энн в свою очередь с трудом протиснулась сквозь толчею промокших пассажиров.

Дождь все еще лил, и девушка спешила домой, мечтая о горячей ванне. Она вошла в холл. Поставила зонтик и сразу услышала сверху голос Мэриголд:

— Это ты, Энн?

— Да. Я только что вошла.

— О, Энн! Будь ангелом, сходи за молоком. Салли просила меня не забыть об этом, а я, конечно, забыла. Мне надо скоро уходить, молока ни капли, а Салли захочется чаю с молоком, как только она придет.

Энн устало снова взяла зонт.

— Хорошо, — откликнулась она.

— Спасибо, дорогая, — беззаботно прощебетала Мэриголд.

Дождь усилился, но, к счастью, молочная была недалеко. Энн купила пинту молока и хлеба в соседнем магазинчике на тот случай, если Мэриголд забыла и об этом.

После установки электроплиты сестры договорились о том, кто и какие покупки делает. Салли почти все взяла на себя: она покупала основные продукты на завтрак и ужин. Как всегда, она подружилась с мясником и продавцом в рыбном магазине. Обычно они всегда оставляли что-нибудь для нее. Мэриголд должна была покупать хлеб и молоко, а в обязанности Энн входила покупка овощей, масла, сахара и прочей бакалеи.

Медленно возвращаясь по мокрому скользкому тротуару, Энн без особого раздражения думала, что Мэриголд очень редко вспоминает о своих хозяйственных обязанностях. Почти всегда кому-то приходилось в последний момент бежать за молоком или за хлебом, а несколько раз, когда обе сестры слишком уставали, они просто одалживали и то, и другое у миссис Джарвис.

«Поскольку Мэриголд часто не бывает по вечерам, — думала Энн, — уж лучше я возьму на себя ее обязанности. Так будет проще».

Войдя, Энн снова аккуратно поставила зонт в специальную подставку, чтобы с него не капало на чистый линолеум, но тут заметила, что ее вконец размокшие туфли повсюду оставляют следы. Она сняла их и поднялась наверх босиком. Мэриголд, еще полуодетая, суетилась в комнате.

— Принесла молоко? — спросила она. — Огромное спасибо. Мне так неловко, что я опять забыла.

— Ничего, — ответила Энн, чувствуя такую усталость, что с трудом могла говорить. Она вся дрожала, а щеки нестерпимо горели.

— Могу я принять ванну? — спросила Энн. — Я ужасно промокла.

Мэриголд виновато посмотрела на сестру.

— Боюсь, я использовала всю горячую воду. Прости, дорогая, жаль, что я не знала.

— Ничего. Сейчас сниму с себя все мокрое.

— А может, вскипятить воды и хорошенько попарить ноги? — предложила Мэриголд.

— Да, это неплохо, — ответила Энн.

Она подумала, что если бы Салли была дома, она бы сделала это для нее, но Мэриголд была слишком занята сборами. Энн с трудом стягивала с себя промокшую одежду. Какая усталость! Похоже, она простудилась. Только бы герцогиня не рассердилась.

— Есть у нас аспирин? — спросила она.

Мэриголд на секунду отвернулась от зеркала.

— Аспирин? — переспросила она. — Был. Я принимала на прошлой неделе, когда у меня болела голова. Но… мне кажется, он кончился. Посмотри в ящичке.

Энн подошла к туалетному столику, выдвинула ящик, пластмассовая коробочка была пуста.

— Что ж ты не сказала, что таблетки кончились? — спросила она у сестры.

— Я как-то не думала об этом, — беззаботно ответила Мэриголд. — Да они и не помогают! А что, у тебя голова болит?

— Нет. Думаю, я простудилась. Вот досада!

— Эта погода сведет меня с ума! Похолодание среди лета, и, похоже, оно не собирается заканчиваться. Смотри, не зарази меня!

— Может, мне только кажется, — еле выговорила Энн.

Она устало опустилась на краешек кровати, с большим трудом стянула мокрое платье. В эту секунду в комнату буквально влетела Салли.

— Думали, я пропала? — весело спросила она. — Я сегодня поздно, да? Мистер Данстен отправил меня домой на машине. Ну, разве не здорово? Правда, пришлось подождать, потому что шофер должен был еще доставить письмо в палату общин. Это было довольно долго, но зато я не промокла.

Она взглянула на Энн.

— О, Энн, дорогая! А ты вся вымокла! Это твои туфли?

Салли глянула на протертые подошвы и с ужасом воскликнула:

— Да ты, должно быть, промокла насквозь! Почему ты не приняла ванну?

— Нет горячей воды, — еле проговорила Энн.

Салли пристально посмотрела на сестру. Все говорили, что, когда речь шла о здоровье близких, взгляд Салли приобретал особую проницательность. Она подошла к Энн, приложила ладонь к ее щеке, потом ко лбу.

— У тебя жар, дорогая.

— Да, наверное, я простудилась.

— Ложись скорее в постель. Я приготовлю тебе грелку. Давай помогу раздеться и попрошу у миссис Джарвис разрешения просушить все у нее.

Энн, как маленькая девочка, позволила Салли снять с себя промокшую одежду и надеть пижаму. У нее появилось ощущение, что теперь все будет хорошо, раз Салли дома. Она скользнула под одеяло, но никак не могла согреться и унять дрожь.

— Через минуту принесу тебе грелку, дорогая, — пообещала Салли.

Она поспешила вниз за горячей водой. Мэриголд подошла к Энн. Лицо ее выражало озабоченность.

— Мне очень жаль, что тебе так плохо, Энн. Я не поняла, что ты заболела. Не стоило мне посылать тебя за молоком. Не говори Салли, ладно? Она будет считать меня гадкой.

— Конечно, не буду. Я просто очень устала. Вот и все.

— Устала? Да разве мы когда-нибудь не чувствуем себя усталыми? — спросила Мэриголд, имея в виду свою работу.

— Почему бы тебе не остаться дома для разнообразия? Я бы не смогла танцевать ночи напролет, а потом идти на работу.

— Все лучше, чем сидеть в четырех стенах! — раздраженно отозвалась Мэриголд.

— Правда? — спросила Энн.

— Уверена.

На споры у Энн не было сил. Она чувствовала, что начинает стучать зубами от холода, холодный озноб пробирался вдоль спины. Вернулась Салли с грелкой и чашкой горячего молока.

— А я купила палтуса на ужин, — бодро сообщила она. — Здорово, правда?

— Не думаю, что смогу что-нибудь съесть, — ответила Энн, удивляясь, почему горячая грелка нисколько не согревает ее.

— Сможешь, когда я все приготовлю, — заверила ее Салли.

— Послушайте… — перебила Мэриголд. — Да, я слышу звонок. Я ухожу. Надеюсь, к утру тебе станет лучше, Энн. Спокойной ночи, Салли.

Она послала сестрам воздушный поцелуй и исчезла за дверью. Салли подошла к двери и прислушалась.

— Да, кто-то заехал за ней, — сказала она через секунду. — Интересно, кто это? Она не говорила тебе?

Энн покачала головой.

— Думаю, это мистер Барлоу, — вздохнула Салли. — Мэриголд ничего не рассказывает последнее время.

Салли стала убирать свертки и пакеты, оставленные на столе. Когда она снова подошла к Энн, то увидела, что глаза сестры закрыты.

«Сон для нее сейчас — лучшее средство», — подумала Салли и принялась за уборку. Мэриголд всегда оставляла полный беспорядок: разбросанные туфли, вешалки на полу, на туалетном столике вперемешку незакрытые коробочки, рассыпанная пудра, ватные шарики, пилочки для ногтей.

Салли привела все в порядок и уже собиралась выйти в гостиную, как вдруг Энн открыла глаза.

— Салли, дорогая, мне так плохо! Мне трудно дышать. Дай мне еще одну подушку.

— Конечно.

Салли подложила вторую подушку под голову Энн, в растерянности думая, что им делать, если окажется, что Энн серьезно заболела.

12

Мэриголд устало плелась по длинной узкой лестнице. Она чувствовала себя измученной, но ей казалось, что это ее душа болит и ноет, а не тело. Вечер выдался беспокойный и бестолковый. Она вышла из дома только потому, что Бен пригласил ее на ужин, а она сейчас согласилась бы поужинать с кем угодно, лишь бы не оставаться наедине со своими мыслями. Временами она казалась сама себе белкой в колесе: мчится, мчится, стараясь убежать от самой себя. Мэриголд часто приглашали на разные вечеринки. Она превращалась в действующее лицо того странного мира, о котором пыталась рассказать Энн и который состоял из людей, называемых «модными» по причинам, трудно объяснимым словами. Мэриголд с горькой усмешкой признавала, что и она становится «модной» персоной. Ее приглашали на торжества в дома, хозяйки которых хотели попасть в колонки светских новостей; на обеды и ужины ее зазывали молодые люди, которые хотели показаться в обществе с самыми красивыми и известными девушками. Кроме того, у нее в запасе всегда был Бен, он приглашал ее то в одно место, то в другое. Всякий раз, как только Мэриголд делала робкие попытки избежать его общества, Бен окружал ее еще большим вниманием. Мэриголд теперь твердо знала, что никогда нельзя быть уверенной ни в чем и ни в ком, и поэтому отвела ему самый далекий уголок в своей памяти. Но иногда с удивлением обнаруживала, что он все еще здесь.

Днем Бен позвонил напомнить Мэриголд, что она обещала поужинать с ним.

— Что мне надеть? — спросила она.

— Что угодно, — ответил Бен.

— Не говори глупости, Бен. Куда мы пойдем: в театр, танцевать или куда-то еще?

— Я хочу познакомить тебя кое с кем очень важным для меня, — сказал он, как показалось Мэриголд, с некоторой долей юмора, понятного только ему самому.

— Значит, вечернее платье?

— Ты выглядишь здорово в любом платье, — ответил Бен с поразительной искренностью.

Комплименты Бена всегда немного озадачивали Мэриголд. Они легко слетали у него с языка, словно он годами повторял одно и то же, и эти слова стали просто частью вежливой беседы. Но на этот раз девушке показалось, что Бен и в самом деле так думал. Неужели он и вправду влюбился, подумала Мэриголд.

— Вот будет забавно! — сказала она сама себе, возвращаясь в костюмерную. За последние недели Мэриголд неплохо узнала Бена. Он вовсе не был увлекающимся, влюбчивым и легковесным молодым человеком, каким показался ей при первом знакомстве. Под напускной безалаберностью скрывался очень умный, проницательный человек. Женщинам, которые искали знакомства с ним только из-за его банковского счета, не удавалось обмануть его. Если Бен и дарил им подарки, то только потому, что ему нравилось быть щедрым. В глубине души ему доставляло удовольствие потворствовать их жадности и, стоя в стороне, наблюдать, как они дерутся за брошенные им крохи.

Орхидеи и дорогие безделушки были для Бена сущими пустяками. Он был богат, невероятно богат, и, к своему удивлению, Мэриголд совершенно случайно узнала, что большими суммами Бен распоряжается куда как разумно. Но он не хотел, чтобы об этом знали. Такова была эта странная, сложная натура. Ему нравилось считаться беззаботным прожигателем жизни. Но Мэриголд догадывалась, что это была его защитная реакция: все его предки были уважаемыми трудолюбивыми людьми.

Как-то Бен пригласил Мэриголд на вечеринку с коктейлями к себе домой. Однако в квартире было тихо: ни обычного гама, ни музыки. В холле она заметила три мужские шляпы.

Лакей, открывший дверь, с удивлением посмотрел на Мэриголд.

— Полагаю, мистер Барлоу ждет меня, — сказала девушка.

— Вы уверены, мисс? — спросил лакей. — У мистера Барлоу сейчас совещание с членами правления.

— Я уверена, что вечеринка сегодня состоится, — сказала она.

В эту минуту дверь в гостиную распахнулась, и на пороге появился довольно пожилой человек с абсолютно седыми волосами.

— До свидания, Бен, мой мальчик, — попрощался он. — Я весьма доволен принятым решением. Твой Совет будет самой лучшей поддержкой для молодых инженеров в будущем.

— Согласен с тобой, Честер, — ответил голос из глубины комнаты, а потом Мэриголд услышала голос Бена:

— Но умоляю, ради всего святого, держи это в секрете. Иначе моя репутация веселого, бесшабашного парня будет бесповоротно уничтожена.

Раздался громкий смех. Мэриголд взглянула на лакея.

— Думаю, мне лучше уйти, — тихо сказала она. — Видимо, произошла какая-то ошибка. Передайте мистеру Барлоу, что я заходила.

Она вышла из квартиры, прошла в холл и нажала кнопку вызова лифта. Пока она ждала, вышел и седовласый человек по имени Честер, а вместе с ним — Бен.

— Я пойду с тобой, — сказал он. — Уже опаздываю. — И тут он увидел Мэриголд. — О Господи, Мэриголд, ты не получила мое сообщение?

— Сообщение? — удивилась Мэриголд.

— Вот черт! — с досадой воскликнул Бен. — Моя секретарша — форменная недотепа. Придется избавиться от нее. Я велел ей позвонить всем и сообщить, что вечеринка будет в «Савое»[15].

— Извини, но она, должно быть, забыла позвонить мне.

— Ничего, поедем вместе, — предложил Бен. — Кстати, думаю, ты не знакома с сэром Честером Джонсоном. Сэр Честер — мисс Гранвилл.

— Нет, полагаю, мы не встречались прежде, — сказал сэр Честер, приподняв шляпу и пожимая руку Мэриголд.

Подошел лифт, и все вошли в кабину.

— Почему ты не приходишь на мои вечеринки, Честер? — спросил Бен.

— Боже упаси! Я слишком стар для них. Кроме того, меня ждет жена. Мисс Гранвилл, возможно, не согласится со мной, но я считаю, что подобные увеселения хороши либо для очень молодых людей, либо для тех, кто несчастлив в браке.

— Конечно, она не согласится с тобой! — заявил Бен.

Мэриголд улыбнулась:

— Думаю, сэр Честер прав, Бен. Только, к несчастью, вовсе не обязательно выходить замуж, чтобы быть несчастливой.

В голосе Мэриголд прозвучала горькая нотка, и сэр Честер сразу уловил ее, хотя Бен ничего не заметил. Когда они вышли на улицу, сэр Честер снова пожал руку Мэриголд.

— До свидания, мисс Гранвилл. Как старый человек, который все еще восторгается молодыми красивыми девушками, надеюсь, вы еще найдете свое счастье.

Это пожелание прозвучало так тепло и искренне, что Мэриголд, сидя в машине рядом с Беном, всю дорогу думала о том, как такой человек, как сэр Честер, мог оказаться другом Бена и членом правления его Совета. Вспомнив обо всем, что она услышала полчаса назад в квартире Бена, Мэриголд будто другими глазами взглянула на этого человека.

А Бен ловко вел машину и одновременно беззаботно болтал о разных пустяках, словно вовсе и не он только что вел серьезные переговоры и принимал значительные решения.

«Как поверхностно мы судим о людях!» — подумала Мэриголд. Ей стало стыдно за то, что она стыдилась Бена.

Когда они подъехали к «Савою», там уже ждала пестрая компания его друзей. Мэриголд подумала, уж не грезит ли она? А что, если Бен на самом деле вовсе не пустой и беззаботный мот?

Но потихоньку неожиданная встреча в квартире Бена стерлась из ее памяти. Вечеринка шла своим чередом. Мэриголд смеялась над попытками Бена флиртовать, находила его презабавным и весьма подходящим человеком для того, чтобы скоротать время.

В тот раз, когда Бен выразил такое равнодушие к ее туалету, они поехали не в сторону сверкающего огнями Вест-Энда, а через парк и затем по длинным улицам, которые вели к Сент-Джонс-Вуд.

— Куда мы едем? — с любопытством спросила Мэриголд.

— Ужинать к моей матери, — ответил Бен. — Я хочу тебя познакомить с ней.

— С твоей матерью? — Мэриголд очень изумилась. Такого она не ожидала.

— Да, с моей матерью! Она редко бывает в Лондоне, и сейчас она здесь всего на несколько дней, поэтому сегодня мы поужинаем с ней. Не возражаешь?

— Конечно, не возражаю. Я в восторге, — ответила Мэриголд, и сказала она это от чистого сердца.

Мэриголд была весьма любопытна. Она много слышала о матери Бена, о том, что в прошлом она была барменшей. Об этом упоминали каждый раз, когда говорили о Бене. К отцу Бена, мистеру Барлоу, относились с почтением. О нем говорили не иначе как о «великом старике», а о матери — почему-то всегда в шутливом тоне, даже женщины, которых Бен считал своими близкими друзьями. И вот наконец Мэриголд предстояло познакомиться с миссис Барлоу и, возможно, с ее помощью понять, каков истинный характер Бена.

Когда-то давно отец Мэриголд говорил: «Люди редко оказываются такими простыми, какими кажутся сначала».

Теперь Мэриголд полагала, что это можно отнести и к Бену. Но какой он на самом деле?

Они подъехали к небольшому дому на тихой улице, обсаженной деревьями. Перед домом был маленький ухоженный садик с кустами роз и аккуратными клумбами. Бен быстро поднялся на крыльцо и позвонил в дверь, над которой, как заметила Мэриголд, был натянут полосатый тент.

Они подождали несколько секунд, и дверь открыла пожилая горничная в старомодной накрахмаленной наколке и фартуке.

— Добрый вечер, Эллен, — радостно поздоровался Бен.

— Добрый вечер, мистер Бен.

— Мама внизу?

— Да, сэр, она в саду и сказала, чтобы вы шли туда.

— Отлично! Идем, Мэриголд, за мной!

Он быстро провел девушку по коридору в большую, изысканно обставленную комнату, окна которой были распахнуты в сад. Мэриголд успела только заметить стены в пастельных тонах, удобные кресла у камина. Пройдя через стеклянную дверь, они оказались в саду. Это была узкая полоска земли, но там цвели розы, и клумбы пестрели цветами. На террасе в мягком кресле сидела пожилая маленькая женщина. Мэриголд ожидала увидеть кого-нибудь вроде Лоры в старости, а перед ней была очень маленькая, очень худенькая женщина с аккуратно зачесанными назад седыми волосами, морщинистым лицом и в очках на кончике носа.

— Здравствуй, мама!

— А, вот и ты, мой мальчик!

Пожилая леди отвлеклась от книги, которую читала, и улыбнулась. Мэриголд сразу показалось, что когда-то эта женщина была очень хороша собой. Бен поцеловал мать.

— Это Мэриголд, мама, та, о которой я тебе говорил.

— Как поживаете, моя дорогая?

Миссис Барлоу протянула девушке худенькую руку, но в ее рукопожатии чувствовались сила и решительность.

— Не хотите ли присесть?

Она указала на кресло рядом с собой. Мэриголд села.

— Рада познакомиться с вами.

Голос старушки прозвучал как-то тепло и по-домашнему. Говорила она с явным северным акцентом.

— Очень мило с вашей стороны было пригласить меня, — сказала Мэриголд, с удивлением отметив про себя, что к ней внезапно вернулись хорошие манеры.

— Мой Бен много рассказывал о вас, — проговорила пожилая дама, — о том, какая вы красивая и что вы с сестрами приехали в Лондон на поиски заработка. Ну и как вам нравится Лондон?

— Очень нравится. И мне посчастливилось найти работу.

— Так мне Бен и сказал. Это тоже одно из платьев, которые вы показываете? Очень милое.

Мэриголд невольно как бы окинула себя взглядом. При кажущейся простоте кроя платье на ней было очень дорогое.

— Да, — ответила девушка. — У нас есть возможность покупать платья со скидкой. Это очень помогает.

— Хорошо, — отозвалась миссис Барлоу. — А то я часто удивляюсь, как это молоденькие девушки умудряются нынче выглядеть так модно? Все такое дорогое! Не то, что во времена моей молодости. Да теперь все и хотят иметь гораздо больше.

Женщина внимательно посмотрела на Мэриголд, словно оценивая каждую ее черточку, затем обратилась к сыну:

— Что ты делал сегодня, сынок? Надеюсь, не тратил деньги на этих ужасных лошадей?

— Да, мама, я участвовал в скачках, если ты это имеешь в виду.

— О Боже! Ну когда же ты будешь вести себя разумно? Отец всегда говорил, что тот, кто не дурак и не лентяй, никогда не станет тратить время на скачки.

Секунду она смотрела на Бена сурово, а потом неожиданно рассмеялась.

— Однако должен же ты как-то развлекаться! — Она перевела взгляд на Мэриголд. — Мне всегда хотелось, чтобы мальчик имел возможность развлекаться. Его отец очень много работал, даже слишком много. Я тоже много и тяжело работала до тех пор, пока у нас не появились деньги. Но когда это случилось, нам было уже не до развлечений: мы постарели. Ведь это в молодости всего хочется, правда?

— Конечно! — согласилась Мэриголд.

Миссис Барлоу ей нравилась все больше и больше.

Она была такая разумная и без претензий. Было странно видеть, как Бен слушал ее: словно маленький мальчик, с почтением и даже обожанием.

Ужин был простой и по-настоящему домашний. Подавала Эллен. Они ели цыпленка, салат, который миссис Барлоу привезла из деревни, фрукты из ее сада и сливочный сыр, который она сама готовила.

— Бен всегда любил мои сыры, — пояснила она Мэриголд, — а вот его девушкам они, похоже, не по вкусу.

— Сыр великолепен! — сказал Бен.

— Я рада, что ты доволен, сынок. Жаль, что ты не хочешь приехать ко мне на недельку отъесться. Каждый раз, как я тебя вижу, ты становишься все худее и худее.

Бен рассмеялся:

— Если я поживу у тебя, мама, то так растолстею, что придется менять весь гардероб, а это очень дорого.

— У Бена на все готов ответ, — обратилась миссис Барлоу к Мэриголд. — А на самом деле он просто любит шататься по Лондону! У меня-то в деревне далеко не уйдешь. Там нет стольких улиц и народу немного, но я очень люблю ее. Мне все там по душе. У меня сейчас такие чудесные коровы! А на прошлой неделе родились две очаровательные телочки. Но вам это, конечно, неинтересно.

— Да она и не знает, что такое телочка, — поддразнил девушку Бен.

— Нет, знаю! Когда мы были маленькими, у нас были две коровы. Мама очень хотела, чтобы у нас всегда было молоко. Мы их отдали только потому, что папа считал, что нехорошо лишать молочника его законного заработка.

— Ну, если у вас были коровы, — воскликнула миссис Барлоу, — вы можете себе представить, как начинаешь любить этих животных. Я говорила Бену: я уверена, что они понимают многое из того, что я им говорю.

Бен улыбнулся:

— Я очень надеюсь, что они слушают тебя внимательно и делают, как ты говоришь, не то что я!

Когда они уехали от миссис Барлоу, Бен настоял на том, чтобы пойти потанцевать. Конечно, Бен встретил множество старых друзей и устроил большой ужин-вечеринку. Сам Бен называл это «бесшабашным времяпрепровождением».

А Мэриголд все вспоминала маленькую старушку, мать Бена, теплую атмосферу ее домика на Сент-Джонс-Вуд, подробности разговора о коровах и сливочных сырах. Бен в это время болтал с девицами, которые искренне полагали, что молоко сразу берется откуда-то в бутылках.

— Ты все молчишь, дорогая. Что-нибудь случилось? — не раз спрашивал Бен, но не могла же Мэриголд сказать ему, что никак не может разгадать загадку настоящего Бена?

Вечер закончился шумно и весело, и только в два часа ночи Мэриголд удалось уговорить Бена отвезти ее домой в Челси.

«Я устала», — думала она, медленно поднимаясь по лестнице в их комнату. К своему удивлению, она услышала, что из-за их двери доносятся голоса. Открыв дверь, она удивилась еще больше: свет горел, и в комнате был Дэвид.

— Привет, Дэвид, откуда ты взялся? — удивленно спросила Мэриголд.

Салли вышла из-за занавески.

— Энн заболела, — тихо сказала она. — Я послала за Дэвидом, потому что очень беспокоилась.

— Заболела? — воскликнула Мэриголд. — Что с ней?

— Надеюсь, что это только легкий плеврит, — ответил Дэвид. — Утром я снова зайду. Тебе надо поспать, Салли. — Он положил руку на плечо девушки, с сочувствием глядя на нее. Потом повернулся к Мэриголд. — Хорошо провела вечер?

Было в его голосе, да и в глазах тоже, что-то жесткое. Мэриголд чувствовала себя так, будто ее отшлепали.

— Очень хорошо, спасибо, — ответила она и добавила, как бы оправдываясь: — Я понятия не имела, что Энн заболела, когда уходила.

— Ну, конечно, — поспешила вмешаться Салли. — Энн сказала, что ужасно чувствовала себя весь день, но ведь она никогда ничего не рассказывает о себе.

— Да, она не станет ничего рассказывать, — кивнул Дэвид и начал собирать и складывать баночки и коробочки с лекарствами в кожаный саквояж. Мэриголд смотрела на него молча, потом сказала:

— Ты давно не заходил к нам, Дэвид.

— Я был занят, — резко отозвался Дэвид.

— Много больных?

— Нет, я работаю в лаборатории с сэром Хьюбертом; разве Салли не рассказывала тебе?

— О да, конечно! Изобретаешь лекарство от всех болезней?

— Не от всех, к сожалению.

Дэвид щелкнул замком саквояжа и повернулся к Салли.

— Ты все помнишь, что надо делать, Салли? Если тебя будет что-нибудь беспокоить, немедленно звони. Но в любом случае я приду утром, в одиннадцать.

— Прекрасно, Дэвид! Спасибо тебе огромное.

— Не говори ерунды! Спокойной ночи, Салли. Спокойной ночи, Мэриголд. Жаль, что от ночи осталось совсем немного.

— Спокойной ночи, Дэвид, — ответила Мэриголд. — Забавно видеть тебя профессиональным врачом.

— Рад, что позабавил тебя.

Их взгляды встретились, и Мэриголд отвела глаза первой.

— Не надо спускаться вниз, — сказал Дэвид Салли. — Спокойной ночи, дорогая.

Дэвид ушел, и Салли, заперев дверь, вернулась в комнату. Мэриголд казалась чем-то озабоченной.

— Салли, скажи мне правду. Энн в самом деле очень больна?

— Я очень испугалась за нее. Она как-то странно дышала, поэтому я послала за Дэвидом. Он дал ей что-то успокоительное, так что надо постараться не будить ее.

Мэриголд пошла взглянуть на Энн и снова вернулась в гостиную.

— Салли, я должна тебе рассказать, — заговорила она. — Это я во всем виновата. Я забыла купить молока и попросила ее сходить в магазин. Она пошла в самый дождь… я не думала… я поступила ужасно… я действительно эгоистка.

— Дорогая, не переживай, — утешала ее Салли. — Она промокла насквозь еще когда возвращалась от герцогини. Нужно было отдать ее туфли в починку месяц назад.

— Если она серьезно заболела, я никогда себе этого не прощу. Энн так ненавидит всякие болезни.

— Давай помолимся, чтобы все обошлось. — Салли увлекла Мэриголд подальше от занавески и заговорила шепотом.

— Дэвид говорит, что у нее, вероятно, аппендицит. Она жаловалась на боль, но сейчас как будто все успокоилось. Пока ничего нельзя сказать, но завтра Дэвид собирается как следует осмотреть Энн.

— О, Салли! — Мэриголд обняла сестру, и из ее глаз покатились слезы. — Я отвратительно вела себя по отношению к вам обеим. Но я не хотела, Салли. Вы — это все, что у меня есть, только вы мне по-настоящему дороги, но… но… Я так несчастна!

— Знаю, дорогая.

Салли обняла Мэриголд и прижала к себе.

— Мне стыдно, ужасно стыдно. Прости меня, — шептала Мэриголд.

— Не волнуйся так.

Мэриголд замолчала, а Салли не старалась заставить ее говорить. Они посидели еще несколько минут, а потом Мэриголд отправилась переодеваться. Энн спала. Наконец и они улеглись, и Салли быстро уснула, а Мэриголд все лежала и смотрела в темноту. Она думала о Бене и его матери, вспоминала разноголосый шум, позвякивание бокалов, звуки оркестра. Бен крепко обнимал ее, когда они ритмично и слаженно двигались в танце. Затем ей вспомнилось лицо Дэвида, невысказанный упрек в его голосе и во взгляде. Теперь восхищения в нем не было и в помине.

«Что это значит?» — спрашивала она себя, понимая, что значит, и немало.

Дэвид, Энн, Салли — вот ее мир, настоящий мир, единственно важный для нее. Этот мир был реальным, ощутимым, а все остальное — туманным, эфемерным, недолговечным, как музыка и шампанское, без которого Бен и его друзья не мыслили настоящего веселья.

Дэвид, Энн, Салли!

«А кто еще? — спрашивала Мэриголд свое сердце. — Да, признайся, кто еще?»

13

На следующее утро подозрения Дэвида подтвердились. С его диагнозом согласился главный хирург больницы Святого Антония мистер Дрейсон.

Фредерик Дрейсон был невысокий, седовласый человек с приветливой улыбкой на умном лице и чуткими руками опытного хирурга. Он осмотрел Энн, и был так обаятелен и тактичен, что сумел не напугать больную. Салли спустилась вниз вместе с доктором, чтобы поговорить с ним наедине.

— Вашу сестру нужно немедленно положить в больницу, — сказал доктор Дрейсон и тут же добавил: — Не бойтесь, непосредственной опасности пока нет. Я хочу понаблюдать за ней. Нужно сделать рентген, кроме того, в больнице за ней будет профессиональный уход.

— Насколько ей плохо? — спросила Салли.

— Вы хотите услышать откровенный ответ?

— Конечно.

— Меня немного беспокоит легкое. Возможно, это просто последствия лихорадочного состояния, но мне нужны рентгеновские снимки, прежде чем дать окончательное заключение. Кроме того, у нее аппендицит. Чем скорее оперировать ее, тем лучше.

— О Господи, — только и выговорила Салли. — Видите ли, Энн всегда была вполне здоровой. Не помню, когда она болела в последний раз. Она ненавидит болезни.

— Мы все ненавидим болезни, — тихо сказал Фредерик Дрейсон. — Но ваша сестра мне показалась очень разумной девушкой. Уверен, она мужественно перенесет все, что придется перенести.

Затем доктор записал в блокнот необходимые данные об Энн и отечески похлопал Салли по плечу:

— Не переживайте. Мы будем хорошо заботиться о вашей сестре. У вас мощная поддержка в лице Дэвида. Я столько слышал от него о красавицах сестрах Гранвилл.

Салли улыбнулась:

— Не стоит верить всему, что говорит Дэвид. У него предвзятое отношение.

Мистер Дрейсон взглянул на часы.

— Мне пора, — сказал он, — скажите Дэвиду, что я не вернусь в больницу, мне нужно сделать визит. Мы встретимся с ним в два часа дня. Я пришлю «скорую» за вашей сестрой приблизительно через час.

«Через час?» — Салли повторила это про себя, чтобы мистер Дрейсон не подумал, что она жалуется.

Потом она взбежала наверх и передала Дэвиду слова мистера Дрейсона, но при Энн не стала обсуждать подробности разговора.

— Мне тоже пора идти, — сказал Дэвид. — У меня консультация в двенадцать. До свидания, Энн. Держись. Мы скоро поставим тебя на ноги.

— Спасибо, Дэвид, — слабым голосом сказала Энн и постаралась улыбнуться.

Салли пошла вниз вслед за Дэвидом. Когда девушка догнала его, он обернулся и заметил страх в ее глазах.

— Извини, Салли.

— О, Дэвид! — воскликнула Салли. — Мистер Дрейсон сказал, что через час за Энн приедет «скорая» и что одно легкое, возможно, задето. Что нам делать?

Салли произнесла это с таким отчаянием, что Дэвид обнял ее за плечи, стараясь хоть как-то защитить.

— Бедняжка Салли! Конечно, все это крайне неожиданно, но не нужно так переживать. Дрейсон всегда очень осторожничает, ставя диагноз. Но он блестящий хирург, и я бы предпочел, чтобы Энн оперировал именно он, а не кто-нибудь другой.

— Она так боится болезней, — продолжала Салли.

— Знаю, — пробормотал Дэвид, — но ведь и для тебя все это тоже непросто.

— Если бы я могла сама ухаживать за Энн, я бы чувствовала себя лучше. Мы никогда не расставались прежде.

Голос Салли дрогнул, и Дэвид крепче обнял ее.

— Я знаю, Салли, дорогая, — успокаивал он. — Я знаю. Но это совсем не похоже на тебя — сдаваться и впадать в уныние. Ты всегда была храброй и поддерживала всех нас.

— А нельзя ли ей остаться здесь? — спросила она, заранее зная ответ.

Дэвид покачал головой:

— Ты ведь не думаешь, что я просто так хочу забрать ее в больницу? Положить человека на больничную койку не так легко. Ты, наверное, хочешь, чтобы она лежала в отдельной палате?

— Да, да, конечно! Энн ни за что не захочет спать в одной комнате с другими больными.

— Мне нужно возвращаться, — сказал Дэвид. — Ты должна… верить, что я сделаю все возможное для Энн… Ты же знаешь, Салли, я всегда готов сделать все, что смогу.

— Я знаю, — вздохнула девушка. — И я сделаю все, как ты скажешь, Дэвид. Ты только приглядывай за ней, хорошо? Я так ее люблю!

Глаза Салли наполнились слезами. Дэвид быстро отвернулся, словно не в силах больше вынести эту сцену, взял саквояж, попрощался непривычно мрачно и поспешил прочь. Салли видела, как вдруг он повернулся с явным намерением вернуться к Энн, но потом все-таки ушел.

Энн лежала, закрыв глаза, но открыла их, как только вошла Салли. Она была спокойная и немного заторможенная. Это действовало успокоительное, которое Дэвид оставил накануне, предписав принимать его каждые четыре часа.

Салли подошла к кровати.

— Мистер Дрейсон сказал, что не о чем беспокоиться, дорогая, но он хочет положить тебя в больницу, ту, где работает Дэвид, чтобы за тобой как следует ухаживали и провели рентгенологическое обследование.

— Лечь в больницу? — с трудом переспросила Энн. — Я лучше останусь здесь.

— Мы бы тоже этого хотели, но мистер Дрейсон настаивал, и Дэвид — тоже.

Салли обрадовалась, что Энн не слишком протестовала, и начала собирать вещи. Она выбирала лучшее из того, что было у них троих, а еще положила фотографию отца и маленькую фарфоровую фигурку младенца Христа, которая всегда раньше стояла на каминной полке в их спальне. Салли подумала, что эта вещица поможет Энн, когда она останется одна в больнице.

«Скорая» приехала, когда Салли как раз заканчивала сборы. Медсестра и санитары были очень милы. Пока мужчины перекладывали Энн на носилки и укрывали теплыми одеялами, Салли надела шляпку и пальто.

Мэриголд ушла на работу, как обычно. Салли убедила ее, что нет проку в том, чтобы им обеим оставаться дома. С самого утра они обсуждали, как им изыскать возможность по очереди ухаживать за Энн.

— Я бы хотела остаться, если я могу сделать что-то полезное, — сказала присмиревшая Мэриголд, которая не переставала винить себя в болезни сестры.

— Я думаю, тебе лучше пойти на работу, — уговаривала ее Салли. — Позвони герцогине и мистеру Данстену, хорошо? Поговори или с самим мистером Данстеном, или с няней, объясни все. Скажи, что я сама позвоню позже, после разговора с врачом.

— Я все сделаю, — пообещала Мэриголд.

Перед уходом Мэриголд подошла к постели Энн, наклонилась к ней и поцеловала.

— Поскорее выздоравливай, Энн, — прошептала она. — Мне так стыдно, — ведь это я виновата.

— Не глупи, — ответила Энн. — Никто не виноват, кроме меня самой, что я простудилась.

Мэриголд еще раз поцеловала сестру и вышла. Салли что-то грела на плите.

— Бедняжка Энн! — сказала Мэриголд. — Я готова провалиться сквозь землю! О, Салли, ну почему я такая ужасная? Ведь вы обе такие замечательные!

— Ты не ужасная.

— Нет, ужасная. Я эгоистка, дрянь! Ненавижу себя!

Мэриголд понеслась вниз по лестнице, не дожидаясь ответа Салли, несколько удивленная неожиданной вспышкой сестры.

Сейчас, глядя, как носилки с Энн вносят в машину, Салли замирала от страха, видя ее беспомощность. С большим трудом она заставляла себя сохранять спокойствие по дороге в больницу и поддерживать беседу с медсестрой.

— Мы очень любим доктора Кэри, — говорила та. — Он работает в нашей больнице совсем недавно, но его уже все полюбили, и пациенты, и медсестры!

Она взглянула на Салли, и в глазах ее блеснул огонек.

— Он симпатичный, правда?

— Мы всегда так считали, — ответила Салли, — но ведь мы его знаем с детства.

Медсестра посмотрела на Салли с изумлением.

— Разве вы не родственники?

— Нет, он наш друг.

— О, извините! — сказала медсестра. — Мне не стоило говорить ничего такого. Сначала я думала, что доктор Кэри — ваш брат, а когда узнала, что фамилии-то у вас разные, решила, что он ваш двоюродный брат. Извините меня, мисс Гранвилл, но он всегда так говорил о вас, будто вы одна семья.

— Так и есть, — улыбнулась Салли. — Не надо извиняться. Дэвид всегда всем нравился, и он действительно красив.

Медсестра смущенно рассмеялась.

— Вы, наверное, считаете, что это ужасно с моей стороны, но в больнице все привыкают легко болтать иногда даже о самых серьезных вещах. Наверное, доктор Кэри рассказывал вам.

— Я знаю, что он очень любит свою работу.

— Неудивительно! Наша больница — самая лучшая в Лондоне.

Салли подумала про себя, что она вообще мало знает о больницах, в том числе и о больнице Святого Антония, поэтому не может судить, насколько права медсестра.

Когда они приехали в больницу, их встретила старшая сестра, очень приятная, спокойная и уверенная женщина. Она держалась так, что любому пациенту словно становилось легче рядом с ней.

Салли очень понравилось, что сестра сразу дала почувствовать Энн, что все здесь готовы помочь ей поскорее выздороветь.

Они поднялись на лифте на пятый этаж в маленькую палату, из окон которой были видны крыши соседних домов.

— Окна выходят на юг, — сказала старшая сестра, — так что здесь много солнца. Доктор Кэри говорил, что вы с ним земляки. Боюсь, свежим морским воздухом порадовать вас не в наших силах, но это лучшее, что мы можем предоставить.

— Очень хорошая палата, спасибо, — сказала Салли.

Энн удобно устроили на кровати, а Салли присела рядом с ней. Золотой солнечный свет действительно заливал всю палату.

— Если ты чувствуешь себя неплохо и не будешь скучать без меня, я пойду куплю тебе цветы, а себе что-нибудь перекусить. Думаю, врачи придут днем, и я хочу быть здесь в это время.

— Но ты ведь вернешься, правда? — очень тихо спросила Энн.

Салли поняла, что сестра боится не одиночества, а того, что будет с ней дальше.

— Конечно, вернусь. Но, если хочешь, я никуда не уйду. Только мне кажется, тебе нужно поспать.

— Со мной все будет хорошо до твоего возвращения.

— Ты же знаешь, я вернусь.

Дойдя до двери, Салли еще раз взглянула на Энн. Солнце золотило ее волосы. Энн попыталась улыбнуться, но Салли заметила затаившийся в ее глазах страх. Пальцы Энн судорожно комкали край простыни.

«О Господи! — молилась про себя Салли. — Сделай так, чтобы она выздоровела поскорее! Прошу тебя, Господи! Пожалуйста!»

В конце коридора стояла красивая статуя, изображающая Святого Антония с младенцем Христом на руках. Салли вгляделась в лицо святого. Оно выражало твердую веру.

«Я тоже должна верить», — подумала Салли, но мысли ее совсем перепутались.

Впервые в жизни их разлучили, и Салли думала, что болезнь Энн так же тяжела, как тот психологический барьер, которым последнее время отгородилась от них Мэриголд. Может быть, сейчас, когда их снова сблизило беспокойство за Энн, Мэриголд расскажет о том, что ее мучает?

Салли вышла из больницы и оказалась на длинной и серой лондонской улице. Она купила цветы для Энн, зашла в кафе, купила себе пару бутербродов, но они оказались совершенно несъедобными. Салли заказала кофе, но и он показался ей отвратительным. Вдруг, ощутив острое желание увидеть Энн, девушка расплатилась и быстро пошла в сторону больницы. Она поднялась на пятый этаж, но около палаты ее окликнули:

— Это вы, мисс Гранвилл? Я надеялась застать вас.

Невысокая медсестра, по виду — ирландка со здоровым румянцем на щеках, сказала:

— Доктор Кэри навещал вашу сестру. Он хотел поговорить с вами и просил сообщить ему, как только вы вернетесь.

— Спасибо, — поблагодарила Салли.

Медсестра набрала номер.

— Мисс Гранвилл пришла, сэр. Хотите поговорить с ней? Очень хорошо, сэр.

Она передала трубку Салли.

— Здравствуй, Дэвид.

— Ты уже пообедала?

— Да, я купила пару сандвичей.

— Я собирался предложить тебе сходить поесть куда-нибудь. Мы могли бы отправиться в то кафе, где обедали как-то раз.

— Но, Дэвид, я полагала, что должна быть с Энн.

— Как раз наоборот. Ей дали успокоительное, пусть она немного поспит.

— О, ну в таком случае, — неуверенно произнесла Салли, — …но я обещала ей вернуться.

— Ты можешь заглянуть в палату. Я буду ждать тебя у главного входа через три минуты. Не заставляй меня ждать слишком долго.

Салли улыбнулась. Таким тоном Дэвид разговаривал с ней давным-давно, когда он был уже школьником и командовал младшей мисс Гранвилл.

— Я постараюсь не опоздать… сэр, — ответила Салли немного насмешливо и услышала, как Дэвид хмыкнул на другом конце провода.

Салли совсем забыла, что к Дэвиду в больнице нужно обращаться «сэр». Разговор с медсестрой напомнил ей об этом. Было что-то забавное в этом обращении. Салли вдруг вспомнила, сколько раз детьми они вцеплялись друг другу в волосы.

Поблагодарив медсестру, Салли пошла в палату Энн. Она тихонько повернула дверную ручку и заглянула в комнату. Шторы были задернуты, но Салли разглядела, что сестра спала. Голова ее была немного повернута, губы приоткрыты. Энн была очень красива.

Тихо-тихо Салли прикрыла дверь и на цыпочках отошла. Найдя медсестру, она спросила:

— Моя сестра спит. А когда, вы думаете, она проснется?

— Не раньше трех часов. Не спешите, если хотите прогуляться, мисс Гранвилл.

Салли спустилась вниз, где ее ждал Дэвид.

— Она спит? — спросил он.

— Да.

— Так и должно быть. А теперь перестань кудахтать как наседка и успокойся.

— Ты и с пациентами так разговариваешь?

— Нет, только с некоторыми.

Они вышли из здания. Солнце светило прямо в лицо Салли, и Дэвид огорченно сказал:

— У тебя усталый вид.

— Я действительно немного устала: не спала всю ночь.

— Нельзя, чтобы еще и ты заболела, Салли.

— Не заболею. Я просто беспокоюсь за Энн.

— С ней все будет хорошо. Не волнуйся.

— Оставь ты свой покровительственный тон!

Дэвид взглянул на девушку и усмехнулся:

— С большим трудом вспоминаю, что ты уже взрослая, и я не могу тебя отшлепать!

— Вот именно, не можешь, — с притворной застенчивостью ответила Салли. — И не будь таким самодовольным, хотя одна медсестра и сказала, что половина персонала влюблена в тебя по уши.

К удивлению Салли, Дэвид покраснел.

— Медсестры слишком много болтают! Все это чушь.

— А я думаю, что так оно и есть, — со смехом возразила Салли. — У тебя такой виноватый вид!

— Ты не знаешь, какими бывают медсестры, — резко ответил Дэвид. — Некоторые — просто ангелы, а другие только и заняты сплетнями о врачах.

— Особенно о тебе! — дразнила Дэвида Салли.

— Если ты будешь продолжать в том же духе, — пригрозил Дэвид, — я запрещу тебе приходить в больницу.

— Тебе понадобится взвод вооруженных солдат, чтобы удержать меня.

Когда они пришли в маленький уютный ресторанчик, Дэвид, невзирая на протесты Салли, заказал обед и для нее.

— Тебе это необходимо, Салли.

— Ладно, — сдалась она. — Постараюсь поесть. Проще сделать то, что ты велишь, чем спорить с тобой.

За обедом они поговорили о многом. Дэвид подробно рассказал о своей работе с сэром Хьюбертом.

— Он хочет, чтобы я оставил работу в больнице, а Дрейсон и все остальные и слышать об этом не желают. Нам сейчас катастрофически не хватает врачей, и они убедили сэра Хьюберта, что никак не могут обойтись без меня. Так что я сейчас дежурю каждый день с утра, а дважды в неделю — после обеда. Все остальное время, включая вечера и ночи, я провожу в лаборатории. Это потрясающе интересно и, знаешь, Салли, думаю, есть кое-какие результаты.

— Расскажи, — попросила Салли. И Дэвид пустился в объяснения, которые она либо вообще не понимала, либо понимала совсем немного, но по воодушевлению и горящим глазам старого друга Салли понимала, насколько все это важно для него.

К концу обеда Салли с удивлением обнаружила, что с удовольствием все съела.

— Мне нужно возвращаться, — сказал Дэвид, посмотрев на часы. — Тебе стало лучше?

— Гораздо лучше. Спасибо тебе, Дэвид.

Салли сказала это очень серьезно, и Дэвид понял, что она благодарит не только за обед.

Уже дойдя до больницы, Салли вспомнила, что собиралась позвонить Элейн, и спросила Дэвида, нельзя ли это сделать из больницы.

— В моем распоряжении небольшая квартирка. Ты можешь позвонить оттуда. Энн еще будет спать, так что можешь посидеть там, если хочешь. А у меня консультация, нужно спешить.

Он долго вел Салли по коридорам, пока ей не начало казаться, что они заблудились. Но тут Дэвид толкнул дверь, на которой висела табличка с его фамилией.

— Мы здесь все очень современные. У многих докторов есть квартиры при больнице, хотя и совсем крошечные.

Квартирка оказалась действительно крошечной, но довольно уютной. В ней была маленькая прихожая, маленькая спальня, ванная комната и очень маленькая гостиная. Салли сразу заметила, что мебель привезена Дэвидом из дома. Она узнала старые бархатные шторы, кресло с темным пятном на подлокотнике, вышитую матерью Дэвида скатерть. Книжный шкаф был до отказа набит книгами. На полу тоже стопками лежали книги; на каминной полке тускло поблескивали серебряные кубки, явно давно не чищенные. Дэвид получил их в университете, за победы в соревнованиях по бегу и плаванию. Фотографии в основном были групповые: футбольные и крикетные команды. Над камином в золоченой раме висела большая картина, нарисованная маслом. Салли и раньше видела этот пейзаж: нарисовал его отец Дэвида. Работа эта не была шедевром, но для тех, кто любил Корнуолл, живо напоминала золотистый песок его пляжей, крутые скалы и безбрежное, волнующееся море. Салли в восхищении замерла перед картиной.

— Как бы я хотела оказаться там!

Она прошептала это очень тихо, но Дэвид услышал.

— Тебе так не хватает всего этого?

— Очень! Я ненавижу Лондон!

— Да, ты всегда была частицей той жизни. Надо было отцу нарисовать там и тебя, бегущую к морю.

— О нет, Дэвид! Я так тоскую по дому. Мне кажется, окажись я там, я поплыла бы далеко-далеко и никогда больше сюда не вернулась бы!

— Бедная маленькая фея, оторванная от дома!

Дэвид поддразнивал ее, но мягкость его тона выдавала такое взаимопонимание и теплоту, что Салли готова была расплакаться. Чтобы спрятать лицо от Дэвида, она быстро подошла к книжному шкафу и стала рассматривать книги.

— Какой ты серьезный, Дэвид! Вряд ли у тебя найдется какой-нибудь детектив или роман!

— Конечно, нет, — ответил Дэвид. — Ты же знаешь, я весь в работе.

Часы на камине пробили без четверти два.

— Мне нужно идти, — сказал Дэвид. — Нельзя опаздывать, но ты звони, Салли, а потом посиди отдохни.

Он помахал ей рукой и почти убежал. Дверь хлопнула, и Салли осталась одна. Она оглядела еще раз всю комнату, а затем снова стала разглядывать картину над камином, отдыхая душой при виде родных мест. Она будто никак не могла налюбоваться красотой дикой природы и бескрайностью моря.

Так она стояла долго, но потом наконец села в кресло Дэвида, откинулась на спинку и решила отдохнуть. Сколько она так просидела, Салли не знала, но потом вспомнила, что так и не позвонила. Она подняла трубку, назвала номер оператору и стала ждать, когда ее соединят. Наконец трубку подняли. Вопреки ожиданиям к телефону подошел сам Роберт Данстен и сразу же узнал голос Салли.

— Это вы, мисс Гранвилл? Я очень огорчен тем, что случилось с вашей сестрой. Это что-то серьезное?

Салли рассказала ему все, что знала, и объяснила, что звонит из больницы.

— Значит, она в больнице Святого Антония? В какой палате?

— Номер 563, пятый этаж.

— Я бы хотел послать цветы вашей сестре.

— Очень мило с вашей стороны. Спасибо.

— Не за что. Придете ли вы завтра?

— Думаю, да, но вы не будете возражать, если в обед я уйду к Энн?

— Мне кажется, будет лучше, если вы навестите сестру либо до обеда, либо после, иначе вы останетесь голодной.

Салли так поразило внимание мистера Данстена, что она на секунду лишилась дара речи, но потом постаралась взять себя в руки.

— Спасибо, я беспокоилась об уроках Элейн.

— Ну, вы же не думаете, что Элейн станет горевать из-за пропущенного урока? Я тоже.

— О, спасибо! — обрадовалась Салли. — Огромное вам спасибо!

Она положила трубку и подумала, насколько легче стало общаться с Робертом Данстеном с тех пор, как они пришли к единому мнению насчет Элейн. И девочка теперь казалась счастливее. Салли даже начинала думать, что ей потихоньку удастся склонить мистера Данстена к мысли, что Элейн надо отдать в школу.

Они еще не обсуждали это в деталях, но было очевидно, что мистер Данстен вполне примирился с тем, что рано или поздно его дочь должна оказаться среди своих сверстниц.

«Он странный человек, — думала Салли, — но он мне нравится».

Она снова взглянула на картину над камином. Пейзаж напоминал ей об отце. Именно отец помог ей, ее отец, который знал так много о человеческой натуре. Он прекрасно понимал, что все люди испытывают потребность в тепле и участии, а это может дать только любовь.

Вдруг Салли подумала: «Какая я везучая! Мне есть, кого любить, и меня есть, кому любить!»

Она подумала о сестрах, обо всех, кто помогал ей в Лондоне: о мистере Данстене, о герцогине и супругах Джарвисах, которые дали им кров. Без доброты просто невозможно жить. Вот и сейчас в критический момент рядом с ними Дэвид, любящий, все понимающий Дэвид, про которого медсестра сказала, что он тоже член нашей семьи.

«Да, я везучая», — подумала Салли, удобно устроившись в стареньком, потертом кресле Дэвида.

14

Цветы наполняли ароматом всю палату. Букет был так великолепен, что Энн никак не могла поверить, что цветы предназначены именно ей. Она и не представляла, что люди могут быть так добры к ней.

В огромной вазе стояли гвоздики, которые прислала герцогиня. Великолепные гладиолусы в красивой коробке были от Бена, а букетик анемонов — от миссис Джарвис. Слуги с Баркли-сквер прислали бархатцы, а Энн и в голову не приходило, что они вообще замечают ее. Букет гардений принесла Салли, зная, что сестре нравятся чистые строгие линии лепестков и аромат этих цветов.

Мэриголд купила для Энн виноград, хотя это наверняка стоило очень дорого. Но все-таки больше всего Энн поразила огромная корзина орхидей от Элейн и ее отца.

Орхидеи! Они стояли в палате, как экзотический символ роскоши, о которой девушка знала так мало.

«Как добры люди! Невероятно добры!» — повторяла про себя Энн. Да, стоило заболеть, чтобы узнать, как щедры и любвеобильны люди, и близкие, и чужие.

Она чувствовала себя лучше. Дэвид и мистер Дрейсон были довольны. Но предупредили, что улучшение временное и необходима срочная операция по поводу аппендицита. На минуту это известие ошеломило Энн. Ей стало страшно, но она взяла себя в руки и тихо сказала:

— Если вы считаете это необходимым…

— Боюсь, это в самом деле необходимо, — проговорил мистер Дрейсон и улыбнулся Энн своей знаменитой обаятельной и успокаивающей улыбкой. — Но мы будем хорошо заботиться о вас, правда, Дэвид?

Дэвид кивнул:

— Энн знает, что это так.

— Вы очень добры, — отозвалась Энн. Когда мистер Дрейсон ушел, она спросила Дэвида: — Насколько все это дорого, Дэвид? Мы не можем себе позволить больших расходов.

— Боюсь, придется это сделать, Энн. На здоровье нельзя экономить. Но не волнуйся, Салли говорит, мы справимся.

— Это значит, что она и Мэриголд все истратят на меня. Это несправедливо, Дэвид, — вздохнула Энн.

— Лечение будет не так уж дорого, — ответил Дэвид. — Я все объяснил Дрейсону, а он невероятно достойный и порядочный человек.

Энн с минуту помолчала, а потом очень тихо спросила:

— Дэвид, сколько стоит эта палата?

Дэвиду не хотелось называть истинную цену, но что-то во взгляде девушки подсказывало, что не стоит ее обманывать.

— Восемь гиней в неделю. Это обычная плата за отдельную палату.

Энн глубоко вздохнула:

— Пусть меня переведут в общую.

Дэвид сел напротив нее и взял ее руки в свои.

— Послушай, Энн, я понимаю тебя, но я искренне тебе говорю: мы справимся — Салли и я!

— Нет, Дэвид, — твердо заявила Энн. — Я хочу, чтобы меня перевели в общую палату сейчас же!

— Не усложняй все, Энн.

— Я не усложняю. Я знаю, что мне нужно, и хочу, чтобы это было сделано. Ты очень милый, Дэвид, и не думай, что я не ценю твою помощь, но я слишком хорошо знаю, как тяжело твоей семье.

— Они готовы отдать все до последнего пенни, лишь бы ты поправлялась. И я тоже.

— Я ни за что не приму твои деньги, у тебя их не так уж много. Ты же не зарабатываешь столько, сколько предполагал, потому что работаешь в лаборатории сэра Хьюберта. Ведь так?

Дэвид горько усмехнулся:

— Черт возьми, Энн! Ты знаешь обо мне, пожалуй, больше, чем я сам!

— Твой отец — милый старик, которому половина Корнуолла должна деньги, и вряд ли он когда-нибудь их получит.

Дэвид кивнул, соглашаясь.

— Мы беднота, Дэвид, и не нужно нянчиться со мной. Я могу полежать и в общей палате, честное слово.

— Ты не имеешь представления о том, что это такое.

— Значит, как раз время получить представление об этом. Ничего не говори Салли. Ты прекрасно знаешь, что она будет против.

— Я ничего не стану предпринимать, не посоветовавшись с Салли, — честно сказал Дэвид.

— Но я самая старшая, хватит мне выполнять распоряжения Салли. В конце концов, она еще ребенок.

— Салли — ребенок? — удивленно протянул Дэвид. — Временами мне кажется, что она моя прабабушка.

Это было сказано так искренне и непосредственно, что они оба рассмеялись. Но уже через секунду взгляд Дэвида снова стал озабоченным.

— Я не знаю, что с тобой делать, Энн. Право, не знаю.

— Делай, как я говорю, иначе я стану очень капризной и требовательной.

— Я поговорю со старшей сестрой, — пообещал Дэвид. — Но боюсь, в ближайшие дни не будет свободной койки.

— Я перейду в общую палату, как только освободится место.

— Хорошо.

Дэвид постоял еще немного у постели Энн, внимательно глядя на нее.

— Надеюсь, где-нибудь на земном шаре есть еще три такие же красавицы, как сестрички Гранвилл, но, боюсь, мне не посчастливится встретиться с ними.

— Не надо льстить, Дэвид, — улыбнулась Энн. — Мы не всегда такие милые, какими кажемся.

Дэвид взял Энн за руку и сказал:

— Благослови тебя Господь, Энн! Ты — удивительный человек.

Он ушел, а Энн, оставшись одна, размышляла, чем обернется для нее принятое решение. Все ее существо содрогалось при мысли, что ей придется находиться рядом с другими больными. Но девушка твердо сказала себе, что приняла единственно верное решение в данных обстоятельствах.

«Ну почему, почему я заболела именно сейчас? — спрашивала себя Энн, но потом, глядя на окружавшие ее цветы, успокаивалась. Ну как можно отчаиваться, когда в мире столько доброты? — Я везучая, — думала Энн, — ужасно везучая».

Она закрыла глаза, но вдруг в дверь негромко постучали, и вошла медсестра.

— Вы хорошо себя чувствуете? К вам посетитель.

— Конечно, а кто это? — спросила Энн.

— Некий джентльмен, — ответила медсестра и вышла.

Через минуту, к большому удивлению Энн, на пороге появился Роберт Данстен. Это было настолько неожиданно, что несколько секунд Энн молча смотрела на него. Когда он подошел ближе, ужасная мысль пришла ей в голову: что-то случилось с Салли!

— Я был здесь неподалеку, мисс Гранвилл, и решил зайти, чтобы узнать о вашем состоянии. Ваша сестра сказала, что вам лучше, но Элейн хочет знать все подробно.

Энн с облегчением вздохнула, конечно, у нее просто разыгралось воображение. С трудом она подала руку мистеру Данстену и улыбнулась.

— Очень любезно с вашей стороны, мистер Данстен. Присаживайтесь.

Роберт Данстен пододвинул стул и удобно уселся.

— Я хочу поблагодарить за чудесные цветы, которые прислали вы и Элейн, — смущенно сказала Энн.

— Рад, что они вам понравились.

— Я первый раз в жизни получила орхидеи.

Роберт улыбнулся:

— Я рад, что нам удалось подарить вам что-то особенное, ведь я вижу — мы далеко не единственные!

— Да, многие были очень добры ко мне. Мне даже стыдно лежать здесь, когда всем остальным приходится трудиться из-за меня еще больше.

— Ваша сестра очень хорошо работает. Не знаю, что бы мы без нее делали, — с уважением произнес Роберт Данстен. — Элейн пошла сегодня вместе с ней к герцогине. Моя дочь называет ее «герцогиня Энн».

— Она наверняка будет рада. Я очень волнуюсь о герцогине. Так много еще нужно бы доделать.

— Могу заверить вас, мисс Гранвилл, что пока вы пробудете здесь, обо всем позаботятся.

Было в его голосе что-то странное, незнакомое, но Энн теперь точно знала, что и Роберт Данстен — добрый человек, и вся ее робость исчезла.

«Не такой он и грозный», — думала Энн, вспоминая его появление в их крошечной комнатке. Сейчас она видела, что он еще совсем молодой человек с очень серьезным симпатичным лицом. Мистер Данстен внимательно разглядывал фотографию ее отца.

— Несомненно, мне знакомо это лицо, — сказал он.

— Это мой отец.

— Его зовут А.К. Гранвилл?

— Да, Артур Кристофер.

— Странно! Я знал его. Только мне и в голову не пришло связать вашу фамилию с фамилией блестящего корнуоллского историка.

— Действительно, мой отец опубликовал несколько книг о Корнуолле. Где вы с ним познакомились?

— Он приезжал в Лондон читать лекции, и мне повезло получить приглашение на ужин, там мы и познакомились. У нас тогда состоялся очень интересный разговор. Приблизительно через год я обнаружил в книге вашего отца ссылку на пьесу одного испанского писателя, которую я очень хотел прочитать. Она не издавалась у нас в стране, и я написал вашему отцу, чтобы узнать, нет ли у него экземпляра этой пьесы и не одолжит ли он мне ее на время. Я отправил письмо через его издателей. Помню, в адресе был указан городок, название которого начиналось с Сент…

— Сент-Читас.

— Да, да! Он прислал и книгу, и комментарии к пьесе, которые мне очень помогли.

— Думаю, я хорошо помню книгу, о которой вы говорите, — медленно произнесла Энн. — В ней еще были довольно забавные иллюстрации испанского художника по фамилии де Перес.

— Неужели вы ее читали!

— Конечно, не в оригинале. Мой испанский не настолько хорош, но отец сделал для меня подстрочный перевод. Наверное, он хотел когда-нибудь издать эту пьесу, но не успел, как и многое другое. Но мне книга очень понравилась и хорошо запомнилась.

— Как интересно! — воскликнул Роберт Данстен и продолжил разговор об Артуре Гранвилле и его работах, о других книгах, о литературе вообще. А уж в этом Энн разбиралась.

Когда Роберт Данстен встал, она с удивлением обнаружила, что прошло всего полчаса.

— Я не должен утомлять вас, мисс Гранвилл. Но можно мне еще раз навестить вас?

— Конечно, — с радостью отозвалась Энн, но вдруг вспомнила о своем решении и заколебалась.

— Вы передумали? — спросил Роберт Данстен.

— Нет, дело не в этом. Просто завтра или послезавтра меня переведут отсюда в другую палату. Я попросила доктора Кэри перевести меня в общую.

— Но почему?

— Все очень просто. Видите ли, я не могу позволить себе отдельную палату.

— Но это абсурд!

— Вовсе нет. Честно говоря, великолепные книги моего отца покупали весьма немногочисленные знатоки, вроде вас. После смерти он оставил бездну человеческой признательности, любви и уважения, но совсем мало денег.

— Но в таком случае, — начал Роберт Данстен, — как почитатель таланта вашего отца, я…

Энн отрицательно покачала головой:

— Пожалуйста, мистер Данстен, не говорите то, что собирались сказать. Я бы ни за что не завела этот разговор, если бы вы не пожелали прийти еще раз. Я просто не хочу смущать вас.

— Но неужели вы не позволите мне…

— А неужели вы думаете, что позволю? Вы достаточно хорошо знаете Салли. Может, мы и бедные, но гордые. Мы — из Корнуолла!

— Но вы даже не даете мне договорить, — запротестовал Роберт Данстен.

— Было так приятно поговорить с вами. Я не хочу ни о чем спорить.

— Я очень боюсь спорить с вами.

— И прекрасно. Меня бы это очень утомило, — с улыбкой ответила Энн. — А теперь могу я попросить вас об одолжении?

— Конечно.

— Пообещайте мне кое-что, — легко и просто попросила Энн, даже не замечая, какие теплые, дружеские отношения возникли между ними.

— Хорошо. Обещаю.

— Не говорите Салли, что я собираюсь перейти в другую палату. Она рассердится. Но я надеюсь, что успею перебраться до того, как она узнает. Тогда уже будет поздно что-либо менять.

Роберт Данстен неожиданно рассмеялся. Он смеялся, как человек, не привыкший к веселью.

— Никогда не встречал подобных людей, — воскликнул он. — Все мисс Гранвилл всегда поступают по-своему?

Энн кивнула и улыбнулась:

— Обычно да!

— Я сдержу обещание. И непременно навещу вас снова, где бы вы ни были.

На секунду он задержал ее руку в своей. Затем взял шляпу и трость и, попрощавшись, вышел. Энн смотрела, как затворилась за ним дверь, вспомнила все детали разговора и в конце концов произнесла вслух:

— Он хороший. Мы ошибались на его счет.

Затем взглянула на корзину орхидей и добавила:

— Как странно! Он так богат, но так одинок!

Салли очень жалела Элейн, но Энн теперь точно знала, что и отец девочки достоин сочувствия. Она думала обо всем, что рассказывала Салли: о ленивых слугах, о мрачной квартире, о недостатке счастья. Энн очень ясно представляла Роберта Данстена, сидящего в одиночестве в своей библиотеке вечер за вечером, не имея рядом никого, с кем он мог бы поговорить, обсудить свои удачи в бизнесе, кто помог бы ему в трудные моменты жизни.

— Он одинок, ужасно одинок! — шептала Энн.

Она вспомнила о трех маленьких диван-кроватях, на которых спали она, Салли и Мэриголд. Кровати стояли очень тесно, но было что-то по-настоящему теплое и умиротворяющее в обстановке их комнатушки. И тут Энн пришло в голову, что в общей палате может оказаться не так уж плохо. По крайней мере она избавится от удручающего одиночества.

А в это время Салли с Элейн были с визитом у герцогини. Та сидела на постели, набросив на плечи горностаевый палантин. По словам Элейн, она немного смахивала на ведьму. Герцогиня горько жаловалась:

— Сколько еще ваша сестра собирается болеть? Невыносимая девчонка! Я совсем заброшена — за мной некому ухаживать. Вся прислуга кажется мне полоумной, а сиделке всегда оказывается пора уходить, стоит ее попросить о чем-нибудь.

— Энн очень беспокоится за вас, — сказала Салли.

— Так и должно быть! — заявила герцогиня. — Молодые люди не должны болеть. Старухам, вроде меня, тяжело обходиться без молодой поросли рядом.

— Энн сказала, что пока мы можем помогать вам, — вмешалась Элейн. До этого момента она произнесла только «здравствуйте» и во все глаза разглядывала герцогиню.

— Она так сказала? — переспросила герцогиня, слегка улыбнувшись. — И что же вы будете делать?

— А что вы хотите, чтобы я сделала? — спросила Элейн. — Я могу почитать вам. Я только не очень гладко произношу длинные слова. Или я бы могла составлять букеты. Мисс Гранвилл говорит, что у меня это хорошо получается.

— Да, Энн всегда составляла букеты, — подтвердила герцогиня, — а теперь это делает горничная. Вы только посмотрите: не букет, а веник. Как мне не хватает моей компаньонки!

— Мы тоже очень скучаем по ней, — тихо проговорила Салли.

Слова ее прозвучали так искренне, что это произвело впечатление на герцогиню.

— Вы хорошие девочки, — неожиданно объявила она. — Вы так любите друг друга, так преданы друг другу. Другая ваша сестра заходила навестить меня позавчера вечером. Та, у которой такое необыкновенное имя.

— Мэриголд, — подсказала Салли.

— Да, именно — Мэриголд. А вчера она в свой обеденный перерыв принесла мне книгу из библиотеки. Очень мило с ее стороны. Она такая красивая девушка.

— Мы тоже так думаем.

— Уверена, многие мужчины считают так же. А вот вы не так красивы, как сестры, детка.

Салли улыбнулась:

— Да, я гадкий утенок в семье.

— Я бы так не сказала, — возразила герцогиня. — По словам ваших сестер, вы самая разумная в семье, так что, возможно, и у вас все будет хорошо в конце концов.

— Все зависит от того, что вы подразумеваете под словом «конец»?

Герцогиня с минуту помолчала:

— Вы все приехали в Лондон на поиски своей судьбы или просто желая найти себе мужа? Думаю, что когда вы добьетесь исполнения своих тайных желаний, это и будет концом некоего периода вашей жизни.

— Сомневаюсь, что нам так повезет, — ответила Салли, а затем поспешила сменить тему, будто герцогиня затронула слишком интимную сторону их жизни. — Можем ли мы с Элейн что-нибудь сделать для вас? Мы хотели бы помочь вам.

— Интересно, такая прыть появилась из-за того, что мой вопрос показался вам слишком личным, чтобы обсуждать его при ребенке? — спросила герцогиня со свойственной ей проницательностью, о которой не раз говорила Энн.

— Всегда есть разные точки зрения, — спокойно ответила Салли, и герцогиня слегка усмехнулась, будто слова девушки позабавили ее.

По дороге домой с Баркли-сквер Элейн щебетала без умолку.

— Она ужасно-ужасно старая, правда, мисс Гранвилл? Ей сто лет?

— Нет, еще нет, — ответила Салли. — Мало кто доживает до ста лет.

— А вы бы хотели?

— Нет, я бы хотела умереть, пока еще буду в состоянии помогать другим людям, а не быть для них обузой.

— Но я думаю, за вами будут ухаживать с удовольствием, — сказала девочка. — Я буду!

— Спасибо, дорогая, но пока еще рано беспокоиться об этом. Пройдет еще много-много времени, прежде чем мне исполнится сто лет.

— Герцогине очень одиноко без Энн, правда?

— Боюсь, все пожилые люди становятся очень одинокими, — ответила Салли. — Видишь ли, друзья или умирают, или становятся слишком стары. Получается, что старикам не с кем поговорить, а более молодые заняты своими делами и семьями.

Элейн подумала немного и сказала:

— Но ведь не обязательно быть старой, чтобы быть одинокой, мисс Гранвилл?

Это замечание было неожиданно серьезным и вызвало у Салли некоторое замешательство. Поэтому она ответила коротко:

— Да, дорогая, ты права.

— Я была одинока, пока не пришли вы, и я думаю, что папа тоже одинок. У нас всегда много людей, но я все равно была одинока. Наверное, чтобы не быть одинокой, нужен кто-то особенный, кто-то, кого вы сможете любить.

Салли с трудом удержалась от того, чтобы не выразить открыто свое восхищение подобным умозаключением. Несомненно, девочка пыталась теперь разобраться в себе и в том, что происходило вокруг нее, а не просто давала волю своей раздражительности. Стоя на перекрестке в ожидании, пока зажжется зеленый свет, Салли сказала:

— Ты абсолютно права, дорогая. Если ты чувствуешь, что человек одинок, нужно постараться полюбить его, и тогда ему будет намного лучше.

Когда они вернулись в квартиру на Баркли-сквер, в классной комнате уже был накрыт стол к чаю, а для Элейн было еще особое угощение: небольшое пирожное с ее именем сверху. Салли давно раздражала унылая, скучная сервировка и еда, которую повариха готовила для Элейн, нисколько не заботясь о том, насколько она подходит для маленькой девочки. Салли решила попросить у мистера Данстена разрешения заказывать специальные блюда.

— А разве вы еще это не сделали? — удивился он.

— Нет, конечно. Обычно гувернантка не вмешивается в работу кухни.

— Но вы, как необычная гувернантка, чувствуете, что можете попытаться?

— Попытаюсь, если вы дадите мне такие полномочия.

Он с усмешкой посмотрел на нее.

— Не думаю, что вам действительно нужно мое разрешение, мисс Гранвилл, но, конечно, я ничего не имею против.

Салли отправилась в кухню и очень тактично, не без лести убедила кухарку, что просто необходимо, чтобы пища возбуждала аппетит у ребенка.

Этот разговор принес свои плоды, и сегодня восторгу Элейн не было предела, когда она увидела это чудо кулинарии.

— Ну, разве не здорово, мисс Гранвилл? — восклицала девочка снова и снова.

— Ты должна непременно поблагодарить миссис Марлоу, — посоветовала Салли воспитаннице.

— Я ей дам кусочек попробовать.

— Отлично, а теперь иди мой руки, и будем пить чай.

Когда они уже заканчивали, вошел лакей и позвал Салли к телефону. Она испугалась, что состояние Энн ухудшилось, побежала к телефону и схватила трубку.

— Алло! Алло!

После паузы до нее донесся мужской голос.

— Это ты, Салли?

— Да, кто говорит?

— Ты так быстро забыла меня?

— Питер! Мы так давно ничего не слышали о тебе.

— Да, знаю, поэтому я и позвонил тебе в дом Роберта Данстена. Ты можешь говорить?

— Да, конечно. Я здесь одна.

— Я хочу узнать, как там Мэриголд.

— Питер, что все это значит? Где ты был все это время? Почему исчез, не сказав ни слова? Мы часто о тебе вспоминали. Мэриголд ничего нам не рассказывала.

— Она не могла рассказать то, чего не знала. Послушай, Салли, ничего не говори ей о моем звонке!

Салли задумалась.

— Обещаешь? — настаивал Питер.

— Не знаю, хочу ли я этого. Мэриголд очень несчастлива последнее время, Питер. Я не знаю, в чем дело. Не имеет ли это отношения к тебе?

— Надеюсь, имеет!

— Питер, я хочу помочь тебе. Ты можешь мне хоть что-нибудь объяснить?

— Нет, Салли, еще нет, но я просто хочу знать, как дела у Мэриголд, повзрослела ли она. Верь мне. Честное слово, я поступаю так, как нужно.

— Как я могу верить, если не знаю, что ты делаешь?

— Дорогая Салли, ты, как всегда, очень практична. Если тебя это успокоит, то знай: я усердно тружусь ради Мэриголд.

— Трудишься над картиной?

— Нет, это в прошлом. Я работаю сейчас ради будущего, ради нашего с Мэриголд будущего. А теперь расскажи, как она?

— Все как будто в порядке, но я вижу, что она несчастлива.

— Хорошо! Это единственная хорошая новость за последнее время! Салли, у нее кто-нибудь есть?

Салли молчала.

— Отвечай! — настаивал Питер. — Скажи правду.

— Я не знаю, что происходит на самом деле. Мэриголд веселится, но она несчастна. Это все, что я могу сказать о ней, Питер. И я не уверена, что поступаю порядочно по отношению к сестре, когда говорю тебе все это.

— Все правильно, Салли. Не обременяй себя ненужными переживаниями. Ты сказала мне достаточно. Благослови тебя Господь! Позаботься о Мэриголд ради меня!

— Питер, откуда ты говоришь?

Но на другом конце провода уже положили трубку. Она тоже медленно опустила трубку на рычаг. Все было очень таинственно. И как она раньше не догадалась? Питер и Мэриголд! Ведь Мэриголд так изменилась после его внезапного исчезновения!

15

Мистер Данстен что-то писал, сидя за столом, когда в дверь постучала Салли.

— Вы заняты, мистер Данстен? Можно с вами поговорить? — спросила она.

Он встал:

— Конечно, мисс Гранвилл. Входите, присаживайтесь.

Данстен поставил стул у стола и жестом указал на него.

— Вы в самом деле не очень заняты?

— Даже если и занят, то все равно хочу узнать, о чем вы собираетесь мне рассказать?

— Это не так уж срочно, — сказала Салли, отступая назад к двери.

Просто удивительно, до чего изменились их отношения за последний месяц. Теперь девушка не чувствовала неловкости в присутствии финансиста. Они часто беседовали и даже иногда вместе смеялись над чем-нибудь.

— Так в чем же дело? — спросил Роберт Данстен. — Опять Элейн что-нибудь натворила?

— Нет, она прекрасно себя ведет в последнее время. Я просто горжусь ею.

— Это она должна гордиться вами.

— Никогда не думала, что услышу от вас что-нибудь подобное в свой адрес, — с некоторым вызовом произнесла Салли и добавила: — Не хочу попусту тратить ваше время. Я пришла просить вас об одолжении.

— О чем же? Я сделаю все, что в моих силах.

— Как вам известно, операция Энн прошла успешно. Врач в общем доволен ее состоянием. Мы испугались, когда возникли подозрения насчет легкого, но опасаться как будто нечего. Однако доктор настаивает на том, что Энн необходим отдых. Он считает, что ей надо уехать из Лондона в деревню, хотя бы на месяц.

— Куда вы предполагаете ее отправить? — спросил мистер Данстен.

— Конечно, я бы хотела отправить сестру в Швейцарию или на юг Франции, но об этом не может быть и речи. Я повезу ее обратно домой.

— Домой?

— В Сент-Читас. Конечно, мы не сможем по-прежнему жить в доме викария, но мы найдем, где можно будет остановиться. Правда, Энн еще недостаточно здорова, чтобы обходиться без посторонней помощи. Вот поэтому я и пришла спросить, не будет ли это слишком невежливо с моей стороны, мистер Данстен, если я попрошу вас позволить мне поехать с ней и взять с собой Элейн. Там чудесная природа. Элейн наверняка понравится море и песчаный берег.

Трудно было противостоять Салли, когда она просила о чем-либо, и она была абсолютно уверена, что Роберт Данстен согласится с ее планом.

Но он колебался, и Салли очень удивилась.

Повисла долгая пауза. Салли ждала с надеждой. Наконец Роберт Данстен заговорил:

— Полагаю, вы не позволите мне отправить вашу сестру в Швейцарию?

— О! — Возглас искреннего изумления сорвался с губ Салли.

— Могу ли я предложить вашей сестре и вам, конечно, сопровождать Элейн? Неужели мы с вами не сможем придумать план, который примет ваша сестра?

Салли улыбнулась:

— Вы очень добры. Но, честно говоря, это не годится. Не думаю, что Энн согласится, да и я тоже. Я ведь просто ради красного словца упомянула Швейцарию и юг Франции, а теперь получается, что я намекала вам на то, что нам нужна ваша помощь.

Роберт Данстен смотрел на девушку очень серьезно.

— Вы прекрасно знаете, что мне такое и в голову не могло прийти, мисс Гранвилл.

— Спасибо. И еще раз спасибо за вашу доброту.

— Ну почему вы не хотите согласиться? Это же просто смешно! На карту поставлено здоровье вашей сестры.

— Ну, не до такой степени, — возразила Салли. — Дело не только в нашей гордости, это… это… — Салли никак не могла подобрать слова. — Мы так воспитаны. Некоторые вещи мы не станем делать.

— Например, принимать подарки от незнакомцев. Вы так говорите, будто мы случайно как-то встретились с вами в трамвае.

— Нет, не совсем так. — Салли пыталась собраться с мыслями. — Как бы я хотела все толково объяснить. Для вас это очень легко — вы богаты. Но вам не пришло бы это в голову, если бы я не появилась в вашем доме, чтобы заботиться об Элейн. Поэтому мы не можем принять от вас такой щедрый подарок.

— Ничего не понимаю, — сказал Роберт Данстен. — Жаль, что я ничего не понимаю.

Он встал и нервно заходил по комнате, словно обдумывая или просчитывая что-то.

Салли заметила, что он очень обеспокоен чем-то, и тут же забыла о себе.

— Не могу ли я вам помочь, мистер Данстен?

Ее мягкий тон располагал к откровенности.

Он остановился прямо перед ней, и девушка почувствовала себя маленькой и беззащитной.

— Не знаю, смею ли я сказать вам всю правду.

— Ну конечно!

— Вам может не понравиться то, что вы услышите.

— Я готова рискнуть.

— Хорошо, я все скажу. Я очень люблю вашу сестру Энн.

— Энн?

Такого Салли не ожидала. От Роберта Данстена меньше всего. Видимо, он как раз и ждал такой реакции.

Наконец Салли смогла заговорить.

— Но вы не знаете ее. Вы встречались с ней всего один раз.

— Несколько раз. Я навещал ее дважды, пока она лежала в отдельной палате, а потом еще два раза — в общей.

— Она мне не рассказывала.

— Не рассказывала? И я тоже ничего не говорил. Но это просто потому, что она слишком много значит для меня.

— Но Энн! О Боже! Я должна все обдумать.

Салли на мгновение прижала руки к щекам и попросила:

— Присядьте, пожалуйста. Я очень нервничаю, когда вы вот так возвышаетесь надо мной.

Улыбнувшись, Роберт Данстен сел в кресло.

— Простите. Я совсем забыл, какая вы маленькая ростом, потому что вы очень грозная во всех остальных отношениях.

Он снова улыбнулся Салли, но теперь его улыбка была такой, какой могла быть у Роберта Данстена-школьника, мягкая и немного смущенная.

— Вы поможете мне, Салли? — спросил он, и Салли машинально отметила, что он впервые обратился к ней по имени.

— Я не могу заставить Энн полюбить вас, если вы это имели в виду.

— Нет, конечно, но вы можете помочь мне дать понять ей, как сильно я ее люблю.

— Правда?

— Да! — Роберт Данстен произнес это, как клятву.

Он помолчал немного, постукивая крышкой серебряной чернильницы.

— Я хочу рассказать вам кое-что о себе, если вы позволите, — через минуту сказал мистер Данстен. — Возможно, это поможет вам понять, почему я такой, какой есть.

Он отодвинул большую кожаную папку в сторону и положил локти на стол.

— Я прекрасно понимаю, — начал он, — что кажусь бессердечным, бесчеловечным, а иногда агрессивным. Я научился быть таким, Салли. В юности я был до крайности чувствителен и наивен. Сейчас мне даже странно вспоминать о своих невероятных переживаниях в то время, когда я был подростком. Я был весьма сообразительным учеником. Я легко добивался всевозможных наград и стипендий. Но спортивные игры были мне не по душе, главным образом, потому что отец запрещал мне играть во что бы то ни было.

Честно сознаюсь, что первый и единственный раз я держал мяч в руках, когда пошел в подготовительный класс. Другие мальчишки смотрели на меня, как на изгоя. Они считали меня скучным, что неудивительно. И дело было не только в том, что я понятия не имел об их играх, но еще и в моей манере говорить. Я очень мало общался с ровесниками и поэтому привык разговаривать, как взрослые солидные люди. И, конечно, из-за этого тоже стал объектом насмешек моих одноклассников. Они смеялись надо мной, а я их презирал.

Я быстро стал лучшим учеником, но в глубине души знал, что это ничего не изменит. Меня не любили и не уважали ни одноклассники, ни наставники. В средней школе повторилось то же самое. Я начал как-то отгораживаться от своих одноклассников. Сосредоточился на учебе и повторял себе, что мне достаточно одобрения моего отца!

После окончания школы я поступил в университет. Там у меня появились немногочисленные друзья. Их было бы, возможно, больше, но после первого курса отец отправил меня изучать бухгалтерское дело в Германию, а затем работать в банке во Францию. Он договорился с руководством, чтобы меня загружали работой как можно больше. Думаю, я работал так усердно, как там никто никогда не работал. Временами я чувствовал себя, как выжатый лимон. Я чертовски уставал, но у меня даже не было времени думать об этом. Тем не менее я достиг желаемого. К двадцати четырем годам обо мне уже говорили как о подающем большие надежды молодом финансисте.

Я вернулся в Англию, чтобы работать вместе с отцом. Только тогда я понял, почему он так спешил вывести меня в люди: он медленно умирал, хотя держался стойко. Когда отец умер, я был настолько поглощен работой, настолько обременен делами, которые свалились на меня, что даже не осознавал, что я теперь сам себе хозяин и могу расслабиться и отдохнуть, если только пожелаю. Однако я женился в год смерти отца, видимо, в надежде избежать опеки.

Роберт Данстен замолчал. Потом взглянул на Салли, обвел взглядом большую, мрачную, дорого обставленную комнату.

— Любому мужчине трудно говорить о своей жене, — произнес он через минуту, — но, поскольку я хочу быть откровенным с вами, Салли, я расскажу вам все. Я совершил ужасную ошибку. Теперь, оглядываясь назад и стараясь быть беспристрастным, я понимаю, что тогда жаждал нежности. Моя мать умерла вскоре после моего рождения. Я не знал, что такое ласка, забота, любовь. Но бессознательно я жаждал этого. Я женился на женщине, которая казалась моему отцу и многим нашим друзьям весьма подходящей для меня. Ее отец был преуспевающий банкир. Она разбиралась в финансах не хуже меня, была прекрасно образована и чувствовала себя дома как в Англии, так и в Европе. Она обладала выдающимся умом. Многие молодые люди ухаживали за ней и я был потрясен и немного напуган, когда увидел, что она проявляет интерес ко мне. При всей моей неискушенности, мне было нетрудно вообразить, что я влюблен в нее. И только после свадьбы я понял, в какое ярмо впрягся благодаря отцу.

Моя жена оказалась безмерно честолюбивой. Она жаждала власти, денег, положения в обществе, как другие женщины жаждут дорогих украшений. И я работал еще больше, чем раньше, если только это вообще возможно. Но тогда я еще не умел проанализировать все, что происходит со мной, и понять, что происходит не так, как должно бы.

Когда родилась Элейн, я надеялся, что моя жена изменится, станет мягче, добрее ко мне и к ребенку. Но она только ужасно рассердилась, узнав, что родилась девочка, потому что мечтала, чтобы сын продолжил начатое ею и добился еще большего. Вот тогда-то я испугался и за Элейн, и за себя. Моя жена уже все решила наперед относительно нашего будущего. Элейн должна была получить самые обширные и глубокие познания. Еще до того, как дочка начала лепетать, жена настаивала на том, чтобы нанять гувернантку-француженку. Я возражал, но должен признать, что протесты мои прозвучали негромко и неубедительно. Жена ничего не хотела слушать.

Роберт Данстен достал из кармана носовой платок и вытер пот со лба. Салли понимала, что ему очень тяжело рассказывать об этом, хотя и не знала, что он вообще впервые в жизни говорит о своей личной жизни.

— Продолжайте, — тихо попросила девушка.

— Когда оглядываешься назад, — снова заговорил Роберт Данстен, — трудно установить, когда ты начал понимать истинное положение вещей. Знаю только, что это произошло как-то само собой. Я вдруг понял, что будто связан по рукам и по ногам и не знаю, как мне освободиться. Конечно, я больше беспокоился не о себе, а об Элейн. Моя жена беспрестанно говорила об учителях, школах и даже об университете, специальных курсах за рубежом, а я слишком хорошо знал, к чему приводит такая жизнь.

Я думал о юности, потраченной впустую, о том, как мне хотелось гонять мяч с другими мальчишками, а я был вынужден только работать. Я до сих пор словно слышу счастливые голоса на спортивной площадке, в то время как я сижу за партой. Я пытался спорить с женой, но она только смеялась: «Не будь смешным, Роберт. Посмотри, чего ты достиг! Разве это того не стоило?» Я ответил, что не стоило, но потом был вынужден извиняться, потому что она не поняла меня.

Роберт Данстен встал, будто был не в состоянии сидеть спокойно.

— Вы понимаете? Когда она умерла, я обрадовался. Да, да, обрадовался, потому что был убежден, что теперь Элейн спасена.

В его голосе звучала боль.

— Мне так жаль, так жаль вас! — прошептала Салли. По щекам у нее текли слезы.

Роберт Данстен стоял спиной к ней и смотрел в окно.

— Теперь вы понимаете, почему я был так категоричен в отношении Элейн? Почему я хотел, чтобы она оставалась как можно дольше маленькой девочкой и играла в куклы?

— Конечно, понимаю, — дрожащим голосом ответила Салли. — Но, к сожалению, вы забыли, что играть хочется с кем-то, а не с чем-то. Вам всю жизнь не хватало друзей, кого-то, с кем бы вы могли разделить все радости и горести.

— Пожалуй, это правда. Мне не столько нужен был мяч, сколько друг, которому можно было бы бросить этот мяч. Боюсь, я ничего не умею, кроме того, что делать деньги, но когда их теперь так много, какая от них польза? — Он в отчаянии махнул рукой. — Даже вы не позволяете мне потратить деньги так, как я хочу.

Салли посмотрела на него и сказала:

— Все будет хорошо. Теперь вы знаете, в чем ошибались, значит, все будет улучшаться само собой.

— Вы так думаете?

— Я уверена. Мой отец говорил, что нет смысла начинать строить новое здание на плохом фундаменте. Нужно вернуться назад, правильно заложить фундамент, и тогда можно будет построить что-нибудь стоящее.

— Я уже староват, чтобы начинать все заново, — неуверенно произнес Роберт Данстен.

— Разве? — удивилась Салли. — А мне показалось, что вы как раз этого хотите.

— Хотите сказать, что я могу начать все сначала вместе с Энн?

— Да, вы именно этого хотите.

— Да, хочу. Я очень хочу, чтобы она согласилась выйти за меня. Я хочу, чтобы она дала мне шанс начать все снова, попытаться построить такую жизнь, о которой я всегда мечтал: дом за городом, настоящий семейный очаг, сад и, возможно, когда-нибудь еще дети.

— И Энн хочет того же, но вы должны дать ей почувствовать, чего вы хотите. Она не любит то, что называется современной цивилизацией, не любит так называемых модных людей, суету. Она хочет вести спокойный образ жизни — размеренный, тихий и достойный.

— Стоит только взглянуть на нее, чтобы понять, чего она хочет. Но, Салли, она иногда пугает меня. Вы все трое немного пугаете меня. Вы очень сильно отличаетесь от тех, кого я знал прежде.

— Вы дали как-нибудь Энн понять, что она вам нравится?

— Я не посмел, — сознался Роберт Данстен. — Это может показаться глупым, но я так волнуюсь, даже боюсь, как ничего не боялся прежде, потому что ничто прежде не значило для меня так много.

Его искренность была неподдельной. На лице Салли неожиданно появилась открытая, счастливая улыбка, какая появлялась всякий раз, когда она была уверена в чем-то.

— Если вы действительно любите Энн так сильно, — сказала она, — а я думаю, что так оно и есть, — она полюбит вас; но не спешите, Энн ненавидит, когда ее торопят. У меня есть идея. Думаю, это будет лучше всего, если вы согласитесь.

— Я соглашусь на что угодно, — быстро ответил Роберт Данстен.

— Вы должны приехать к нам в Сент-Читас. В Сент-Айвсе полно отелей. Вы можете приехать на машине навестить нас. Там вы могли бы побыть с Энн наедине, и никто не мешал бы, не звонил. Думаю, если бы вы встретились в деревенской обстановке, это произвело бы другое впечатление на Энн.

— А что здесь не так? — спросил Роберт Данстен с долей юмора в голосе.

— Здесь все очень хорошо, но это не то, что любит Энн.

— А что она любит?

— Не думаю, что должна рассказывать вам об этом. Вам нужно самому узнать. Я могу только сказать, что ей хотелось бы чувствовать себя защищенной, хотелось бы, чтобы все вокруг было красиво без излишней роскоши, а не просто дорого.

— Понимаю. Мы примерно об этом и говорили, когда я приходил к ней в больницу. Ладно, Салли, отправляйтесь в Сент-Читас и берите Элейн с собой. Сделайте все необходимые распоряжения и, пожалуйста, позвольте мне оплатить часть расходов.

— Спасибо, — просто ответила Салли.

— Спасибо вам за доверие. Могу ли я рассчитывать на ваше благословение? — очень серьезно спросил Роберт.

— Никогда бы не подумала, что кто-нибудь когда-нибудь обратится ко мне с подобным вопросом, мистер Данстен, но могу ответить абсолютно искренне — да. Я рада.

Роберт Данстен пожал руку Салли.

— Заручившись вашей дружбой, я выиграл битву наполовину, — с надеждой произнес он.

— Конечно, вы можете рассчитывать на мою дружбу, хотя когда-то я считала вас своим злейшим врагом.

— Это должно послужить вам уроком: никогда не судите о людях слишком поспешно, — сказал Роберт Данстен, поддразнивая Салли.

— Возможно, мне не стоило изменять свое мнение так скоро.

Глаза Роберта Данстена сверкнули.

— Салли, последнее слово всегда за вами!

— Вы допускаете ошибку, забывая, что я женщина, — рассмеялась Салли.

— Немногие мужчины сумели бы забыть об этом, — галантно возразил Роберт Данстен.

Окончив занятия с Элейн в этот вечер, Салли сразу же отправилась в больницу Святого Антония. По дороге она снова и снова обдумывала удивительные события этого дня. Ей все еще не верилось, что такое возможно. Роберт Данстен был последним человеком в мире, кого она могла представить мужем одной из сестер, а сейчас ей казалось, что раньше она была просто слепа. Она ведь видела, что каждый день у постели Энн появляются корзины великолепных цветов, присланные Робертом Данстеном. Даже интерес Элейн к сестре ее гувернантки не мог служить единственным поводом для таких экстравагантных подарков.

Правда, Салли показалось, что Энн чрезмерно интересуется всем, что происходит в квартире Данстенов. Она расспрашивала об Элейн, но Салли неизменно рассказывала и об отце девочки, а теперь пыталась припомнить: не представила ли она сестрам мистера Данстена в слишком невыгодном свете?

«Я должна тщательно обдумывать свои слова», — напутствовала сама себя Салли, идя по больничному коридору. В палате она застала Энн, которая весело болтала с соседкой.

Салли отлично понимала, чего стоило сестре привыкнуть к обстановке в общей палате. Она изумилась до крайности, услышав от Дэвида о настойчивом желании Энн сменить палату. Когда она пришла навестить сестру и нашла ее, бледную и измученную, в конце длинного ряда больничных коек, Салли подумала, что подобная жертва вовсе не была необходимой, и попыталась уговорить Энн вернуться в отдельную палату. Но Энн не уступала, и тогда Салли начала понимать, что это как бы расплата за прежнее отвращение девушки к больным людям. Энн заставила себя стать одной из них и учиться принимать жизнь такой, какая она есть, а не такой, какой хотелось бы самой Энн.

Только Салли понимала, как тяжело сестре из-за невозможности побыть одной. Но постепенно ужас отступил. Девушка одержала победу над своими страхами, хотя первые два дня после операции Энн чувствовала себя хуже, чем предполагали, борясь не только с физическими страданиями, но и преодолевая отвращение.

Поняв все это, Салли перестала спорить с сестрой, чтобы не усугублять ее страданий. Инстинктивно она догадалась, что должна помочь Энн свыкнуться с ситуацией. Она знакомилась с другими больными, старалась внушить сестре, что это обычные люди, каждый со своей жизненной историей.

Наконец Энн успокоилась и поняла, что от болезни нужно не убегать, а отбиваться от нее изо всех сил. Увидев, как сестра непринужденно разговаривает с соседкой по палате, Салли уверилась, что Энн справится со всем и выйдет из больницы окрепшей и духовно, и физически.

— Здравствуй, дорогая, — поздоровалась Салли с сестрой, а затем с женщиной на соседней койке: — Как вы себя сегодня чувствуете, миссис Холл?

— Жаловаться не на что, милая, — последовал ответ, и Салли, присаживаясь рядом с Энн, подумала, что это, пожалуй, относится и к ее сестре.

Энн выглядела очень хорошо, хотя несколько похудела и казалась совсем прозрачной после всего, через что ей пришлось пройти. Глаза ее смотрели спокойно и даже весело, а волосы сияли, словно золото.

— Что ты делала? — спросила Энн. — Ты выглядишь так, будто произошло нечто важное.

— Так и есть, — ответила Салли. — Я обдумывала наше будущее, и надеюсь, ты одобришь мои идеи.

— Что ты придумала?

— В понедельник мы едем в Сент-Читас.

— Мы? — удивилась Энн. — Это значит ты и я?

— Ты, я и Элейн. Ты не возражаешь, если Элейн тоже поедет? Я не хочу оставлять девочку без присмотра в Лондоне.

— Конечно, я не против. Она такая милая. Ей понравится на побережье.

— Я уже отправила телеграмму миссис Баркус и попросила ее сдать нам комнату, — сказала Салли.

— А ты не думаешь, что у нее полно жильцов?

— Уверена, что нет. Она пускала жильцов только во время войны, когда ее сына не было, а теперь он дома. Но миссис Баркус говорила мне, что, если мы захотим приехать, ее сын сможет пожить у дяди.

— А мы поместимся в одной комнате?

— Ну, вообще-то я предполагала, что ты будешь спать на диване в гостиной. Днем всегда можно убрать постель и устроиться, чтобы было удобно посидеть. Если погода будет хорошая, то большую часть дня мы станем проводить на берегу. Мы с Элейн разместимся в спальне наверху.

— Похоже, ты все продумала, — улыбнулась Энн. — А что мистер Данстен говорит?

— Он очень доволен тем, что мы возьмем с собой Элейн. Он сказал, что, может быть, ему удастся приехать на денек-другой навестить дочь.

Интересно, это только показалось Салли или щеки у Энн в самом деле порозовели?

— Элейн будет довольна, — пробормотала Энн, не глядя на сестру.

Салли ломала голову, стоит ли рассказывать Энн о мистере Данстене. Тот разговор не шел у нее из головы. Но все-таки Салли решила, что спешить не стоит. Вдруг Энн испугается и снова замкнется. «Оставлю пока все, как есть», — подумала Салли, а вслух сказала:

— Мистер Данстен был так добр, что обещал сделать все, о чем я его попрошу. Мне кажется, ты ему нравишься.

Салли произнесла последнюю фразу обычным будничным тоном, но на этот раз щеки Энн, вне всякого сомнения, сделались пунцовыми.

16

Салли и Элейн отправились на Баркли-сквер попрощаться с герцогиней перед отъездом в Корнуолл. Элейн была приятно взволнована предстоящей поездкой и ее детская непосредственная радость словно оживила старый притихший дом. Даже слуги улыбались при виде счастливого личика девочки. Их лица разглаживались и делались моложе, они будто забывали о своих годах и привычке ворчать по каждому поводу.

Герцогиня была в гостиной. Она сидела на софе у окна, укрытая старой, немного вытершейся норковой накидкой. Пожилая леди очень обрадовалась приходу Салли и Элейн. Ей очень полюбилась милая, добрая, сообразительная девочка с солнечной улыбкой и прекрасными манерами.

— Мы пришли попрощаться, — сказала она герцогине и тут же добавила: — Нам очень жаль, что вы не едете вместе с нами.

Герцогиня улыбнулась, и Салли вдруг поняла, какой красивой была эта дама когда-то. Сколько бы лет ей сейчас ни было, она не утратила своего неповторимого очарования.

— Спасибо, дорогая, — ответила она Элейн, — но, к сожалению, я бы доставила вам слишком много хлопот. Достаточно с вас одного инвалида.

— Но Энн не будет инвалидом долго, — запротестовала Элейн. — Мисс Гранвилл говорит, что она быстро поправится на морском воздухе. Она уже вставала и ходила вчера. Все было хорошо, только Энн жаловалась, что еще нетвердо держится на ногах.

— Так всегда бывает, когда долго пролежишь, — заметила герцогиня и спросила у Салли: — Как здоровье вашей сестры?

— Поразительно хорошо, учитывая все обстоятельства. Но в Корнуолл она отправится все-таки в карете «скорой помощи». Доктор и слышать не желает о поездке на поезде.

— Правильно, — одобрила герцогиня.

— А мы поедем на поезде, — радостно сообщила Элейн. — В спальном вагоне! Ну, разве не здорово?

— Да, дорогая, просто чудесно, — согласилась герцогиня и взглянула на Салли.

— Мистер Данстен все устроил, — тихо проговорила Салли.

— А почему бы и нет? Он хочет, чтобы его ребенку было удобно, — заметила герцогиня.

Салли казалось, что взгляд герцогини пронзает ее насквозь. Девушка не сомневалась, что герцогиня считает, что мистер Данстен питает интерес к ней, Салли. Но рассказывать об истинном положении дел ей не хотелось. Хотя герцогине наверняка понравилась бы столь романтическая история. Салли только улыбнулась пожилой даме в ответ.

Но кое-что сегодня заставляло Салли нервничать. Энн поручила сестре ходатайствовать перед герцогиней за ее внука, Монтагью.

— Я обещала герцогу, что попытаюсь помочь, — сказала в то утро Энн. — Я не могу нарушить обещание, а сама сейчас не в состоянии пойти на Баркли-сквер. Поговорить о Монтагью необходимо до отъезда.

— Но здесь уж ничего не поделаешь, дорогая, — пыталась успокоить сестру Салли. — Ты сможешь обо всем поговорить после возвращения.

— До этого еще далеко, герцог будет разочарован. Кроме того, герцогине очень много лет…

Сестры замолчали, думая об одном и том же: герцогиня может не дожить до возвращения Энн.

— Сделай все возможное, Салли, — умоляла Энн. — Ты намного тактичнее меня в сложных ситуациях.

— Но мне будет очень трудно, — сопротивлялась Салли. — Она не знает меня так близко, как тебя, и может счесть подобные разговоры дерзостью с моей стороны.

— Ты умеешь говорить так, что это никогда никому не покажется дерзостью, — убеждала сестру Энн. — Кроме того, ты всегда добиваешься того, чего хочешь.

— В самом деле? — удивилась Салли.

— А разве нет?

— Не всегда. Пока не получается то, чего я очень-очень хочу.

— О, Салли, что ты имеешь в виду? Ну-ка, расскажи мне!

Салли покачала головой.

— Секрет, — сказала она и хитро улыбнулась, как бывало в детстве. — Но я сделаю все что смогу для внука герцогини, если у меня появится хоть малейший шанс.

— Какая ты хорошая, Салли, я буду просто счастлива, если тебе что-нибудь удастся.

— Не очень сильно надейся, — предостерегла Салли.

И вот теперь Салли смотрела на герцогиню и никак не могла решиться начать такой личный, даже интимный разговор. Элейн, не в силах усидеть на месте, с интересом рассматривала многочисленные безделушки: серебряные и фарфоровые чаши, табакерки, хрустальные флаконы для духов, шкатулки из слоновой кости.

— А что это, герцогиня? — спросила Элейн, взяв маленький серебряный ножичек удивительно тонкой работы, который даже можно было достать из маленьких ножен.

— Думаю, он предназначался для разрезания бумаги, — ответила герцогиня. — Когда-то давно дети подарили мне эту вещицу на Рождество. Стебби тогда было всего двенадцать. Наверное, он купил этот ножичек в Лондоне, собираясь домой на каникулы.

— Он такой красивый! — восхитилась Элейн.

— А есть у вас фотографии детей, когда они были маленькими? — спросила Салли, надеясь расположить герцогиню к откровенной беседе.

Герцогиня усмехнулась:

— Фотографии? Да у меня их сотни! Я, бывало, заставляла своих компаньонок вклеивать фотографии в альбомы, чтобы избавиться от их нудного нытья. Все альбомы вон в том книжном шкафу за роялем, если хотите посмотреть.

— Я бы с удовольствием, — откликнулась Салли. Она подошла к шкафу и нашла там целую стопку альбомов в голубых кожаных переплетах с золотыми герцогскими коронами. Она выбрала один наугад и отошла с ним к окну. Элейн с нетерпением смотрела на свою гувернантку, а затем спросила:

— Пока вы будете рассматривать фотографии, мисс Гранвилл, можно я навещу Долтона?

— Конечно, иди, дорогая, — разрешила герцогиня, прежде чем Салли успела произнести хоть слово. — Я ведь знаю, почему ты хочешь пойти к нему. Колотый сахар любишь? Когда я была маленькой девочкой, я тоже обожала это лакомство. Иди, иди, дорогая, только не ешь слишком много. А то мисс Гранвилл рассердится на меня.

— Не буду, — пообещала Элейн и опрометью бросилась из комнаты.

— Забавно, до чего все дети одинаковы, — заметила герцогиня, когда дверь за Элейн закрылась. — Мы грызли этот сахар в детстве, потом мои дети частенько бегали в буфетную. У Долтона там скопились большие запасы этого сахара, когда началась война. Думаю ни один визит моих детей не обходился без посещения буфетной. Да, меняются обычаи и моды, но дети всегда одинаковы.

— И это прекрасно, — с улыбкой ответила Салли, — и для нас, и для них. Пусть они не думают об атомных бомбах и реактивных двигателях, пока не минуют возраст, когда радуются кусочку сахара.

— А разве этот возраст проходит? — спросила герцогиня. — Разве мы все не ищем этот сахар так или иначе в любом возрасте?

— Пожалуй, вы правы, — признала Салли.

— Иногда находим, иногда — нет. Мне повезло. — Герцогиня тихонько вздохнула.

Салли открыла альбом на первой странице.

— Думаю, вам очень повезло, что у вас такая чудесная семья. Посмотрите, вот фотография, где сняты все. Какая вы здесь красавица! И дети такие милые!

— Принесите сюда!

Салли подсела к герцогине.

— Я помню, как делалась эта фотография, — сказала пожилая леди. — Тогда в Чейн приехал фотограф из Лондона. Конечно, все хотели выглядеть наилучшим образом, поэтому возникло немало споров и заминок. У Стебби пошла кровь из носа, и никак не удавалось ее остановить. Потом девочки начали ссориться, и одна другую схватила за волосы, а Кэтрин — да, кажется, Кэтрин — разревелась. Помню, муж на них очень рассердился. Мы все пошли в гостиную в весьма мрачном настроении. Фотография вышла бы ужасной, если бы Адриан, мой второй сын, не рассмешил бы нас всех. Он был такой чудесный мальчик. У него отлично получалось изображать других людей. И вот, когда мы все расположились, как велел фотограф, Адриан вдруг голосом викария провозгласил: «Помолимся!» Мы все рассмеялись, и фотография получилась отличная. Вот Адриан, — сказала герцогиня и указала на маленького улыбающегося мальчика рядом с отцом.

— Это он погиб в автокатастрофе? — тихо спросила Салли.

Герцогиня кивнула:

— Иногда я думаю, что все к лучшему. Если бы он не погиб, его бы убили на войне. Он наверняка захотел бы стать летчиком или придумал что-нибудь еще столь же безумное; но на самом деле он был уже не призывного возраста, и это разбило бы ему сердце. Он всегда хотел делать все лучше и быстрее всех. Милый Адриан! Он был просто моим сыном, а не одним из Чейнов.

— У него ведь есть сын, не так ли? — осторожно спросила Салли.

— Да, — ответила герцогиня после короткой паузы.

— Он похож на отца? Он тоже хочет делать все лучше и быстрее других?

— Не знаю, — ответила герцогиня. — Я не вижусь с ним.

— Как печально, — сказала Салли и, заметив, как глаза герцогини потемнели, быстро продолжила: — Я всегда считала, что это очень печально, когда члены семьи теряют связь друг с другом. У нас мало родственников, и я всегда завидовала большим семьям. Мой отец всегда считал, что семья не может считаться полноценной, если родственники не поддерживают отношения друг с другом. Однажды он рассказал мне о необыкновенном случае, который произошел с ним. Не хотите ли послушать эту историю?

Салли говорила с замиранием сердца, боясь, что малейшее упоминание о внуке сердило и волновало герцогиню.

— Да, продолжайте, — произнесла она через минуту не очень любезно. — Послушаем вашу историю.

— Это случилось давно, когда мой отец только приехал в Сент-Читас. Там жила одна женщина, у которой было пятеро сыновей. Однажды эта женщина послала за моим отцом, сказав, что умирает. Никто в этом не усомнился, потому что женщина была далеко не молода и уже давно болела. Она сказала отцу, что доверяет ему все свои сбережения, и попросила, чтобы он разделил поровну все нажитое между членами ее семьи. Муж той женщины был рыбаком и уже несколько лет как умер. К удивлению отца, женщина достала шкатулку, где было восемьсот фунтов: часть — золотом, часть — серебром и медными монетами. Всю жизнь она тайно хранила эту шкатулку под кроватью. Мало кто из рыбаков в те времена доверял банкам.

Мой отец спросил, как она желает поделить деньги, и женщина ответила, что поровну между ее четырьмя сыновьями. Но отец точно знал, что сыновей — пятеро. Женщина не соглашалась и все твердила, что их четверо. Но моего отца не так просто было сбить с толку. Он знал эту семью с детства, и ему было известно, что самый младший из сыновей, Альберт, как-то сильно поссорился с матерью и убежал из дома. Это случилось зимой 1914 года. Тогда ходили слухи, что он поступил на службу в армию. Женщина упрямо стояла на своем: деньги разделить поровну между четырьмя сыновьями. Устав спорить, отец согласился с ней и, забрав шкатулку домой, хранил ее до смерти женщины.

Умерла миссис Маллин, так звали ту женщину, через три месяца. Мой отец почувствовал это. Папа проснулся вдруг среди ночи со странным ощущением, что миссис Маллин зовет его. С минуту он прислушивался, не стучит ли кто в дверь, не пришли ли за ним, но все было тихо. Однако ощущение не покидало его, и отец решил немедленно отправиться в дом миссис Маллин. Как только он подошел к двери, навстречу ему вышел один из ее сыновей и очень удивился, увидев моего отца. Оказалось, он действительно собирался пойти за викарием, потому что миссис Маллин скончалась двадцать минут назад. Мой отец утешил семью и распорядился насчет погребения.

Последующие несколько дней отца не покидали мысли об усопшей. Что бы он ни делал, ему казалось, что она рядом. Сначала он решил, что это просто игра воображения, но потом пришел к выводу, что это не так. В глубине души он считал, что женщина чего-то хотела от него.

После похорон наступил момент, когда он должен был сообщить семье последнюю волю покойной. Он рассказывал мне, как вошел в маленькую гостиную в доме миссис Маллин, а там были четыре ее сына со своими женами. Мужчины выглядели как-то неестественно в костюмах вместо рыбацких роб. Все женщины были в черном, с красными от слез глазами. Мой отец принес и поставил на стол перед ними шкатулку с деньгами, которую отдала ему миссис Маллин. Он начал говорить о последней воле их матери, и его все не покидало ощущение, что она сама присутствует при этом. Казалось удивительным, почему другие не замечают ее присутствия. Наконец, сказав о ней добрые слова, отец перешел к наследству. Он сказал: «Вот деньги, которые должны быть поделены между вами пятерыми». К своему большому удивлению, он произнес «пятерыми», хотя вовсе не собирался так говорить. И после этих слов отец почувствовал, что теперь миссис Маллин ушла окончательно, и ощущение ее присутствия больше никогда не тревожило его.

Салли замолчала. Она почему-то не решалась взглянуть на герцогиню. Только через несколько секунд девушка продолжила:

— Пятый сын вернулся домой год спустя. На войне он потерял руку, но получил благодарственную грамоту и звание сержанта. Все очень гордились им. Через некоторое время он женился на местной девушке, а на деньги, оставленные матерью, открыл небольшой бакалейный магазинчик. Они так и живут в Сент-Читасе. Я их хорошо знаю.

Герцогиня молчала, Салли, чтобы сгладить неловкую паузу, быстро перевернула страницу альбома.

— А вот фотография, когда ваши дети уже постарше, — сказала она.

Но герцогиня словно не слышала.

Салли досмотрела альбом и поднялась, чтобы пойти за другим. Она старалась держаться свободно и естественно, не показывая своего волнения. Герцогиня сидела, хмуро окидывая комнату невидящим взглядом, будто перед ней проходили призраки прошлого. Когда Салли вернулась со следующим альбомом, она сказала:

— Интересно, остался бы ваш отец и в старости истинным христианином, каким он был в молодости? Когда мы стареем, мы делаемся нетерпимее.

— Но тогда вы наверняка достигли того возраста, когда, зная об этом, легче стать более разумным, — сбивчиво проговорила Салли.

Неожиданно герцогиня рассмеялась.

— У вас, похоже, на все готов ответ, — сказала она. — Интересно, когда вы доживете до моих лет, будете ли вы считать, что это так легко: воспитать детей, и только изредка их видеть, сделать все возможное для внуков, и считаться у них старой дурой?

— Уверена, что они так не думают. Они просто боятся вас.

— Но вы же не боитесь, — резко возразила герцогиня.

— Но я не ваш внук.

Уже в следующий миг Салли пожалела, что эти слова сорвались у нее с языка. Но герцогиня только тихо спросила:

— Кто рассказал вам о моем внуке?

— Энн.

— А кто рассказал ей?

— Думаю, герцог. Видимо, он, да и все ваши дети, сильно обеспокоены возможной ссорой, которая может разъединить семью.

На минуту снова воцарилось молчание, а затем Салли очень мягко проговорила:

— Они тоже очень любили лорда Адриана.

Герцогиня сделала нетерпеливый жест.

— Любили? Да что они знают о любви? Он же не их сын! — Вдруг ее тон изменился. — Возможно, вы правы, дорогая. Думаю, они все любили друг друга.

— И если его так не хватает всем вам, то как, должно быть, его не хватает собственному сыну!

— Вот еще! — сердито воскликнула герцогиня. — Монтагью всегда казался абсолютно бесчувственным молодым человеком!

— Может, он просто не умеет выражать свои чувства, а может, ревнует к вам!

— Ревнует ко мне? — Герцогиня в полном изумлении уставилась на Салли.

— Да. Когда любят одного и того же человека, часто возникает чувство ревности. Не знаю, может, это мне только кажется, но я не могу отделаться от ощущения, что Монтагью очень любил своего отца. Его просто невозможно было не любить. Поэтому он и обижается на вас.

— Клянусь, мисс, — снова воскликнула герцогиня, — вы делаете потрясающие заявления. Возможно, в чем-то вы правы. Адриан обожал меня. Никто никогда не сомневался в этом. Я часто думала, что собственная жена ревновала его ко мне.

Салли благоразумно промолчала. Вернулась Элейн. Губы у нее были липкие от сахара, и выглядела она абсолютно счастливой.

— У него есть маленький корабль в бутылке, — сообщила она Салли. — Долтон даже не представляет, как он туда попал! Он считает, что это чудо, и я тоже!

Салли посмотрела на часы.

— Нам пора возвращаться домой. Нужно закончить сборы.

Салли встала, и альбом, лежавший на ее коленях, упал на пол.

— Осторожно, мисс Гранвилл! — сказала Элейн, поднимая альбом.

Несколько фотографий выпали из него.

— Простите мою неловкость, — извинилась Салли, подбирая фотографии. — Пожалуйста, простите. Положить их обратно?

Герцогиня протянула руку и сказала:

— Дайте мне.

Салли подала фотографии. Герцогиня просмотрела их и разложила в определенном порядке.

— Это Монтагью, который вас так интересует, — сказала она, подавая Салли фотографию молодого человека в форме гренадерского полка.

Салли внимательно рассмотрела фотографию и с трудом воздержалась от комментариев.

— Спасибо, что позволили посмотреть, — только сказала она.

Герцогиня положила фотографию рядом с собой. Салли не сомневалась, что она будет снова и снова рассматривать ее, когда гости уйдут.

— До свидания. Энн скоро поправится и вернется к вам, — пообещала Элейн.

— Спасибо, дорогая, будь осторожна сама и позаботься о мисс Гранвилл.

— Обязательно, — пообещала Элейн.

— До свидания, герцогиня, — попрощалась Салли.

Когда они подошли к двери, герцогиня, отчетливо произнося каждое слово, сказала:

— Скажите сестре, что вы успешно справились со своей миссией.

Салли на секунду задумалась.

— Вы хотите сказать, что напишете внуку? — спросила она.

— Полагаю, да. Возвращаться и преследовать вас всех, чтобы закончить незавершенные дела, — такая морока. После смерти я хочу покоя и тишины!

Несмотря на язвительность последнего замечания, Салли не сомневалась, что на самом деле герцогиня рада принятому решению. Девушка, повинуясь своим чувствам, подошла к старой леди.

— Я так рада, — мягко сказала она, а затем наклонилась и прижалась губами к худенькой руке. — Я так рада! — повторила она и поспешила за Элейн, но, обернувшись, увидела, что на лице герцогини появилась ласковая, нежная улыбка.

Салли и Элейн вышли из особняка. Девочка радостно и беспечно щебетала о предстоящей поездке, а голова Салли была занята совершенно другими мыслями.

Ее мучили два вопроса: как ей связаться с Монтагью и как уговорить его пойти на примирение с бабушкой?

17

Мэриголд повесила серый спортивный костюм в костюмерной и быстро переоделась в свое бело-голубое платье.

— Я так проголодалась, — сказала она девушке, которая сидела за соседним туалетным столиком. — Слава Богу, время обеда!

— Тебя кто-то пригласил?

Мэриголд утвердительно кивнула:

— Да, а то пришлось бы опять довольствоваться каким-нибудь тошнотворным салатом в кафе за углом.

— Тебе что ни съешь, все хорошо, — с завистью сказала другая девушка. — Ты от природы стройная. Знала бы ты, как мне иногда приходится ограничивать себя в еде!

— От души сочувствую. Зато у тебя печальный одухотворенный взгляд, а это так нравится мужчинам.

— Да, я тоскую! Тоскую по сытной жирной еде и пудингу из почек!

— Я буду вспоминать о тебе во время обеда, — со смехом пообещала Мэриголд и, надев шляпку, выпорхнула из костюмерной.

Она быстро спускалась по лестнице, но не к центральному, а к боковому выходу — на автостоянку. Утро выдалось тяжелым. Девушки говорили ей, что так всегда бывает в это время года, потому что приезжают покупатели из-за границы, и манекенщицы демонстрируют зимние модели с раннего утра до позднего вечера.

Мэриголд с грустью подумала о том, как бы ей хотелось пойти в отпуск. Однако предаваться праздным мечтаниям она не могла. Через час нужно было вернуться на работу. К счастью, машина Бена уже ждала ее. Он вышел ей навстречу и с улыбкой сказал:

— Ты опоздала.

— Ерунда! — ответила Мэриголд. — Я закончила работу только без пяти минут час. Может, следует сказать: закончила переодеваться? Нет, это звучит как-то не совсем прилично.

Бен рассмеялся и помог ей сесть в машину.

— Ты выглядишь очаровательно.

— Спасибо. Где мы обедаем?

— Я заказал столик в «Ритце»[16]. Там спокойно, а я хочу поговорить с тобой.

— Учти, что у нас мало времени, — предупредила Мэриголд. — Если я задержусь хоть на несколько минут, Надин Слоу меня съест. Она меня ненавидит.

— Я ее понимаю, — сказал Бен. — Ты потенциальная угроза для любой хорошенькой женщины.

— Ты считаешь Надин Слоу хорошенькой? — спросила Мэриголд, но тут же честно признала: — Да, она хороша по-своему. Боюсь, я не могу объективно судить о ней.

Они миновали Баркли-сквер, свернули на Пиккадилли и остановились на Арлингтон-стрит у центрального входа в «Ритц-отель».

Когда они вошли в изысканный холл отеля, Мэриголд почувствовала, как напряжение и тревога покидают ее, улетучиваются неприятные мысли. Она растворялась в атмосфере роскоши и блеска.

У входа в ресторанный зал их встретил вышколенный метрдотель и проводил за столик.

— Я уже заказал обед, — сообщил Бен. — Я знал, что у тебя немного времени. Так будет скорее. Я еще заказал вина. Вот оно, во льду.

— Это здорово! — обрадовалась Мэриголд, снимая перчатки. Она поставила локти на стол и оперлась подбородком на кисти рук. — Ты такой добрый, Бен.

Бен посмотрел на нее как-то странно, необычно, а когда официант ушел, сказал:

— Таким я и хочу быть, Мэриголд… добрым с тобой… для тебя.

— Ты всегда был таким, а я даже не поблагодарила тебя как следует за все, что ты сделал для Энн. Она была просто в восторге от цветов, что ты посылал. И фрукты были чудесные. Все это доставило ей столько удовольствия!

Бен смотрел на Мэриголд немного смущенно.

— Энн просила меня поблагодарить тебя. Завтра она уезжает в Корнуолл. Салли выезжает поездом сегодня вечером, чтобы быть там к приезду Энн. — Мэриголд замолчала на секунду, чтобы перевести дух. — Как бы мне хотелось отправиться с ними! Думаю, мне нужен небольшой отдых. К тому же без сестер мне будет так одиноко!

— Я позабочусь о тебе.

— Спасибо, но это все-таки не то, что обычный отдых.

Подошел официант и разлил золотистое вино по бокалам. Бен сделал небольшой глоток, а когда официант удалился, спросил:

— Послушай, Мэриголд, почему бы тебе не оставить эту работу? Глупо заниматься тем, что не хочешь делать.

— Глупо? — переспросила Мэриголд. — Ты, надеюсь, не считаешь, что я работаю ради забавы? Тебе не приходило в голову, что обычным людям, вроде меня, необходимы такие штучки, как пенсы, шиллинги, фунты?

Голос Мэриголд теперь звучал резко и немного с вызовом. Бен не сразу ответил, он взял кусочек какого-то деликатеса с большого блюда, пожевал, потом заговорил снова:

— Как ты умеешь все перевернуть, Мэриголд! Я вовсе не хотел показаться ни легкомысленным, ни надменным. На самом деле я имел в виду совсем другое.

— Тогда выражайся яснее! — огрызнулась Мэриголд, тоже приступая к еде. Через несколько минут она почувствовала, что вино и вкусная еда начинают действовать на нее умиротворяюще. Как правило, Мэриголд не ела много. Несмотря на упреки Салли она все время спешила, ей попросту некогда было рассиживаться за столом. Она всегда приходила домой под утро. А на работе нужно было быть в девять. Это означало, что в начале девятого она, уже одетая, наскоро перехватывала что-нибудь на завтрак и спешила на автобус, который вез ее в Вест-Энд.

Взглянув на Бена, Мэриголд почувствовала угрызения совести. Она плохо с ним обращалась. Он частенько раздражал ее, но благодарить его было за что. Без него последние несколько недель могли бы оказаться поистине невыносимыми. Искренне сожалея о своей резкости, Мэриголд положила руку на руку Бена.

— Прости меня за то, что я была такой злой, — сказала она с улыбкой, перед которой с детства никто не мог устоять, если Мэриголд считала нужным извиниться.

Бен взял Мэриголд за руку. Они сидели в уединенном уголке ресторана, и соседние столики были, естественно, не заняты.

— Мэриголд, — чуть хрипловато произнес Бен, — я хочу кое о чем спросить тебя.

Мэриголд отняла руку и, достав пудреницу, посмотрелась в зеркальце.

— Да? — тихо сказала она.

К ее большому удивлению, Бен явно не решался заговорить. Он отодвинул тарелку и, словно забыв о хороших манерах, быстро достал сигарету и закурил, не спросив разрешения Мэриголд. Только затянувшись, он спросил:

— Помнишь, я возил тебя к своей матери?

— Конечно, — ответила Мэриголд. — Как она поживает?

— Я возил тебя к ней по особой причине, — продолжал Бен, не отвечая на вопрос. — Я хотел познакомить тебя с матерью, а ее — с тобой.

— Конечно. Это было очевидно.

— Не совсем, — ответил Бен. — Я привозил к маме многих девушек и, скажу откровенно, Мэриголд, она ни разу их не одобрила. Ты совсем другая. Ты ей понравилась, и она честно мне сказала, что, по ее мнению, ты подходящая девушка для меня.

Мэриголд секунду смотрела на него в полном изумлении, прежде чем до нее дошел весь смысл сказанного. Она несколько принужденно рассмеялась.

— Ты в самом деле так думаешь?

— Да. Моя мать хотела бы, чтобы мы поженились.

— Но, Бен! Я не очень понимаю. Ты делаешь мне предложение, потому что так хочет твоя мама?

— Я тоже этого хочу, — очень серьезно ответил Бен. — Ты мне уже давно очень нравишься, Мэриголд. Не смею утверждать, что я именно такой муж, какого ты искала, но я сделаю все, что от меня зависит, чтобы ты была счастлива, и, надеюсь, мы прекрасно заживем вместе. Правда?

Мэриголд закрыла лицо руками, словно защищаясь.

— Но, Бен, это смешно! Ты нисколько не любишь меня и хорошо об этом знаешь.

— Люблю, — ответил Бен. — По крайней мере я думаю, что люблю. Просто ты мне не давала возможности задуматься об этом. Ты всегда держала меня на расстоянии. Ты даже не позволяешь мне поцеловать тебя. Но даже если мы и не влюблены по уши друг в друга, мы можем научиться любить, я уверен.

— О, Бен, Бен! — с улыбкой произнесла Мэриголд, но вдруг слезы потекли по ее щекам. Она вдруг поняла, каким простым и безыскусным был Бен Барлоу на самом деле. В глубине души он был всего лишь маленьким мальчиком, который играл во взрослость, а когда дело доходило до самых серьезных решений в жизни, делал то, что велела мама.

Мэриголд сняла элегантную шляпку, положила ее рядом на стул и провела пальцами по волосам. Затем, будто почувствовав себя свободной, она немного подалась вперед и сказала:

— Послушай, Бен, я понимаю то, что ты пытаешься мне объяснить, и с уважением отношусь к твоим чувствам, но ты вынуждаешь меня почувствовать себя гораздо старше и мудрее тебя. Когда люди вступают в брак, Бен, они должны любить друг друга. Не думаю, что так уж легко пожениться, а затем прожить счастливо всю жизнь вместе. Но для этого необходима прочная основа: любовь, настоящая любовь.

— Но я люблю тебя, Мэриголд, — воскликнул Бен.

Мэриголд покачала головой:

— Не по-настоящему.

— Но я очень полюблю тебя, если ты мне позволишь.

Мэриголд вздохнула:

— Дело не в том, чтобы позволить. Любовь либо есть, либо ее нет. Невозможно сказать себе: я влюблен, потому что это подходящий для меня человек. Когда любишь кого-то, то любишь просто так, не думая о том, что это за человек, чем он занимается.

— Ты подходишь мне, и я хочу на тебе жениться, — упрямо повторил Бен.

— Потому что твоя мама посоветовала тебе!

— Не только, но и это важно. Посмотрим на это беспристрастно. Моя мать мудрее меня на этот счет. Она вытягивала меня из многих передряг, и если она говорит, что женщина мне подходит, я готов согласиться с ее мнением.

Мэриголд нежно улыбнулась. Милый Бен! Его вера в свою мать, готовность подчиниться ее воле просто умиляет, и она не станет разубеждать его или стараться нарушить эту преданность. Отведя глаза в сторону, она пробормотала:

— Прости, Бен… но… я не люблю тебя.

— Я научу тебя любить меня, — с жаром ответил Бен. — Послушай, Мэриголд, мы можем прекрасно проводить время вместе с тобой. Мы можем путешествовать, можем купить дом в Лондоне и за городом, можем держать лошадей, машины, самолет, — все, что пожелаешь. Я хочу дать тебе все: наряды, украшения, меха, все, что достойно такой девушки, как ты!

Когда Бен заговорил так, Мэриголд неожиданно поняла, что она только что наделала. Она, которая всегда хотела стать богатой, только что отказалась выйти замуж за миллионера! Разве не этого она желала так страстно? Разве не за этим приехала в Лондон? Но на эти вопросы Мэриголд прекрасно знала ответы.

Официант принес кофе. Мэриголд пила кофе, поглядывая на Бена. Он, явно волнуясь, ждал ответа. Она поставила чашку и, глядя прямо на него, сказала:

— Послушай, Бен, ты покупал многих женщин. Неужели ты думаешь, что можешь купить и меня?

— Черт возьми, Мэриголд! Что бы я ни сказал, ты все переворачиваешь с ног на голову. Я не хочу покупать тебя, я хочу тебя! Я хочу жениться на тебе!

Мэриголд посмотрела на него, сожалея, что, сама того не желая, задела Бена.

— Почему ты не хочешь использовать свои способности, Бен?

— Ты хочешь сказать, что если бы я работал, то нравился бы тебе больше?

— Ты бы всем нравился больше, если бы прекратил прожигать жизнь, как ты делаешь сейчас. Это хорошо ненадолго, а что дальше? Чем это закончится? Найди себе настоящих друзей. Займись чем-нибудь, что в самом деле интересно тебе.

— А если я все это сделаю, ты выйдешь за меня?

Мэриголд покачала головой:

— Не выйду, пока не влюблюсь в тебя, но почему-то мне кажется, что этого не произойдет. Бен, когда-нибудь ты полюбишь кого-нибудь в тысячу раз лучше, чем я, и будешь счастлив, по-настоящему счастлив!

— Я не хочу влюбляться ни в кого другого!

Мэриголд взяла со стула свою шляпку и сумочку.

— Извини, Бен, но мне пора. Если я лишусь работы, то мне придется выйти за тебя замуж только ради денег.

— Мне все равно, почему ты выйдешь за меня!

— Неправда! Ты хочешь получить от жизни все… как и другие люди.

Они вышли из ресторана, сели в автомобиль и отправились в Дом моделей Майкла Сорреля.

И только когда они уже подъехали к боковому входу, Бен взглянул на Мэриголд.

— Ты мне нравишься, Мэриголд, — сказал он. — Ты так не похожа на других. Ты совсем не хитрая и очень порядочная, вот почему я люблю тебя.

— Спасибо, Бен. Это самый лучший из всех комплиментов.

Бен, глядя прямо в глаза девушки, сказал:

— Подумай, Мэриголд. Я не приму твое «нет». Я буду преследовать тебя годами, пока ты не сделаешь то, что я хочу.

— Скоро ты устанешь, — ответила Мэриголд, выходя из машины. — До свидания, Бен, и спасибо.

— Я позвоню тебе завтра утром, — пообещал Бен.

Она помахала ему рукой и скрылась за дверью.

Несмотря на спешку, Мэриголд все-таки опоздала. Другие девушки уже были готовы и ждали начала дневного показа.

Она быстро надела черное платье, которое должна была демонстрировать первым. Уже когда показ шел полным ходом и салоны заполнились покупателями, она задумалась о разговоре, который произошел за обедом. Невероятно! Она не сомневалась, что нравится Бену, но чтобы он вот так взял и сделал предложение… Бедняжка Бен! Она испытывала к нему почти материнские чувства. Во многих отношениях он и оставался ребенком!

Мэриголд сняла платье, — как она надеялась, последнее на сегодня — но вдруг прибежала костюмерша.

— Мэриголд! Мисс Слоу снова требует «Тигровую лилию».

— Вот досада!

Мэриголд с раздражением встала. «Тигровую лилию», сложное вечернее платье, Майкл Соррель создал специально для нее. Золотистые переливы шелка идеально подходили к цвету волос Мэриголд. К платью были подобраны соответствующие украшения, а в руках нужно было обязательно держать букет тигровых лилий. Платье было очень красивое, и обычно Мэриголд с удовольствием надевала его, но сейчас она чертовски устала и мечтала только о чашке чая и о возможности положить ноги на спинку дивана.

— Не сомневаюсь, что Надин Слоу затребовала это платье нарочно, — ворчала Мэриголд. — Не верю, что остались желающие опять смотреть на это платье.

— Там были только три женщины, когда я выходила, — заметила одна из девушек.

— Она назло мне это делает, — не унималась Мэриголд. — Ладно, это последний выход, иначе я устрою забастовку!

Она взяла букет лилий и плавно прошествовала за серую бархатную портьеру, которая отделяла гримерную от салона. В зале действительно были только три женщины, а рядом с ними — Надин Слоу со списком в руках.

Мэриголд прошла через весь зал, повернулась, шурша роскошным шелком, и пошла обратно. Она не сомневалась, что выглядит чудесно. За ее спиной раздались возгласы восхищения на иностранном языке, но смысл их был абсолютно ясен. Мэриголд снова повернулась и медленно прошла на середину зала. Краем глаза она заметила какого-то мужчину, который пристально следил за ней взглядом. Сначала девушка не придала этому значения, но вдруг что-то в нем показалось ей очень знакомым, и она прямо взглянула в его сторону. Сердце у нее замерло, она продолжала автоматически переставлять ноги.

На краткий миг ей захотелось окликнуть его, броситься к нему, но усилием воли она взяла себя в руки. Мужчина тем временем подошел к Надин Слоу, и до слуха Мэриголд донесся изумленный возглас:

— Питер!

Теперь Мэриголд проходила совсем близко от них, но никто не обратил на нее внимания.

С большим трудом Мэриголд дошла до серого занавеса. В гримерной она прислонилась к стене и дотронулась до своих пылающих щек. Она чувствовала, что вся дрожит.

Он вернулся! После стольких недель молчания и безвестности! Он ни разу не написал ни строчки!

В другом конце комнаты весело переговаривались девушки, но Мэриголд их не слушала. Она только чувствовала, как кровь пульсировала в висках и стучало сердце.

Ах, Питер, Питер!

Вдруг портьеру отдернули, и прямо перед Мэриголд появилась Надин Слоу. Она держалась очень прямо и надменно.

— Мистер Эрд желает тебя видеть, Мэриголд.

— Сейчас?

Мэриголд не знала, как ей вообще удалось выговорить хоть что-нибудь.

— Нет. После закрытия. Я разрешила мистеру Эрду подождать внизу, пока ты переоденешься.

— Спасибо.

Мэриголд, стараясь держать себя в руках, дошла до костюмерной, сняла вечернее платье и переоделась. Взглянув на себя в зеркало, Мэриголд увидела, что, несмотря на озноб, щеки у нее горят. Она машинально взяла сумочку.

— Повезло тебе: рано уходишь, — заметила одна из манекенщиц.

— Да, в самом деле, — ответила Мэриголд так же машинально.

Она выбежала из гримерной и бросилась к лифту. Ей не хотелось проходить через салон: вдруг Надин Слоу все еще там. С большим разочарованием Мэриголд обнаружила, что в холле никого нет. Она оглядывалась по сторонам, испуганная и растерянная. Появилась дежурная девушка и сказала:

— Джентльмен, который ждет тебя, Мэриголд, на улице.

— О, спасибо!

Мэриголд вышла через главный вход. Питер стоял на тротуаре, спиной к Дому моделей и смотрел на проезжающие машины. Она подождала немного. То была минута раздумий и ожиданий, минута внезапного восторга…

— Здравствуй, Питер!

— Здравствуй, Мэриголд!

От взгляда Питера у Мэриголд перехватило дыхание.

— Где ты был так долго?

Голос ее дрожал. Она так обрадовалась встрече, что боялась, Питер услышит, как поет и ликует ее сердце.

— Вот об этом я и пришел рассказать тебе, — сказал Питер серьезно.

Он подошел к своей машине и открыл дверцу. Автомобиль казался совсем маленьким после огромного «мерседеса» Бена, но для Мэриголд сейчас он был самым чудесным в мире. Садясь в него, Мэриголд подумала: а помнит ли Питер их последнюю встречу и те поцелуи?

Питер завел мотор, и они поехали в полном молчании. Через несколько минут Мэриголд взглянула на Питера. Он выглядел необычайно серьезным и стал как будто старше, солиднее.

Они свернули в парк и остановились в тихом уголке среди деревьев. Мэриголд крепко сжала руки. Она боялась, отчаянно боялась своего счастья. Питер медленно повернулся к ней.

— Я вернулся.

— Вижу.

— Хочешь знать почему?

— Конечно, хочу, если это не секрет.

— Никакого секрета нет. Я вернулся, чтобы жениться на тебе!

Какой-то миг она не решалась взглянуть на любимого. Все поплыло перед ее глазами. Мир словно пронизали золотые лучи радости. А затем их глаза встретились. Слова, готовые сорваться с губ, так и остались невысказанными. Она могла только смотреть на Питера и радоваться его возвращению. Больше ничто в мире не имело значения. Они были одни в целом мире. Так они просидели долго, глядя друг на друга. Оба знали, что в душе у каждого из них бушует пожар. Они пододвигались все ближе и ближе друг к другу, и наконец их тела сплелись в страстном объятии. Мэриголд искала губами его губы и шептала:

— О, Питер! Питер!

Слезы текли по ее щекам, но девушка не чувствовала их, слишком велико было ее счастье. Никогда еще она не была так счастлива. Тоска и одиночество последних недель ушли в прошлое. Теперь она принадлежала Питеру, а Питер — ей.

Время шло, а они не замечали ни людей, проходивших мимо, ни играющих детей, ни доносившегося с улицы шума автомобилей. Наконец-то они были вместе! Мужчина и женщина, одни в целой вселенной.

Первым заговорил Питер. Он смотрел на ее нежное бледное лицо, золотистую копну волос, блестящие следы слез на щеках.

— Так ты скучала по мне, моя дорогая?

Она взглянула на него, и он увидел в них ответ.

— Зачем ты уехал? — прошептала Мэриголд.

— Потому что люблю тебя.

— Я боялась, что потеряла тебя.

— Это невозможно.

— Но ты не писал! Ты ничего не сообщал!

Ее глаза снова наполнились слезами. Питер наклонился и очень нежно поцеловал ее.

— Это очень длинная история, моя милая. Мне нужно многое тебе рассказать. Лучше поедем домой.

Они поехали в Челси. Мэриголд, не стесняясь, прислонилась к плечу Питера. По дороге она думала: теперь ничто не имеет значения, кроме того, что он вернулся.

Ей хотелось услышать его рассказ, но самое главное — они снова вместе, и он любит ее! Теперь Мэриголд понимала, почему последнее время она была в таком отчаянии, почему жизнь казалась ей невыносимой. Она пыталась убежать от своих мыслей и чувств — и не смогла! Ни вечеринки, ни танцы не могли ни утешить, ни унять душевную боль.

Девушка знала теперь, почему отказала Бену, несмотря на все соблазны, которые деньги делают доступными. Ни на минуту она не усомнилась в том, что нельзя выходить замуж без любви, потому что она знала, что такое настоящая любовь.

— О, Питер! — прошептала Мэриголд.

— Если ты будешь так смотреть на меня, дорогая, я наеду на что-нибудь. Дай мне довезти тебя до дома целой и невредимой.

Мэриголд счастливо рассмеялась.

— О, Питер, я должна бы рассердиться на тебя.

— Я не позволю тебе сердиться на меня, — властно произнес Питер.

Они подъехали к «Голове сарацина».

— Мы рано, — сказала Мэриголд. — Вряд ли Салли уже вернулась.

Она взбежала по лестнице, чтобы убедиться, что не ошиблась. В маленькой гостиной никого не было. На столе посреди комнаты стояла ваза с розами.

Мэриголд бросила шляпу и перчатки в кресло и повернулась к Питеру, раскрыв ему объятия. На миг он остановился, глядя на нее, а потом подошел и крепко обнял.

— Вот такой встречи я и хотел, — сказал он. — Неужели это мое отсутствие заставило твое сердце биться сильнее?

— Не смейся надо мной, Питер.

— Я не смеюсь, клянусь, не смеюсь! Я тоже боялся потерять тебя! Ужасно боялся.

Она обвила его шею руками и прижалась к нему.

— Я была дурой, полной дурой! Я не понимала, что люблю тебя.

— О, моя дорогая!

Питер так крепко сжал девушку в объятиях, что она едва не задохнулась. Он целовал и целовал ее, пока комната не поплыла у нее перед глазами. Мэриголд отвечала ему с такой же страстью.

— Моя дорогая! Моя красавица! — все повторял Питер.

Мэриголд казалось, что она вот-вот потеряет сознание, таким мощным оказался накал их страстей. Но вот послышались чьи-то шаги на лестнице.

Они неохотно оторвались друг от друга. В комнату вошла Салли. Первой она увидела Мэриголд, улыбнулась ей и уже хотела что-то сказать, как неожиданно заметила и Питера. На секунду на ее лице появилось искреннее удивление, а потом она радостно воскликнула:

— Питер, когда ты вернулся?

— Сегодня.

Салли перевела взгляд на сестру. Лицо Мэриголд светилось от счастья. Она никогда еще не казалась такой прелестной.

— О, Салли! — Мэриголд подошла к сестре и поцеловала ее.

— Это значит?.. — вопросительно произнесла Салли.

— Что Мэриголд выходит за меня замуж! — закончил Питер. — Благослови нас, Салли. Мы не можем обойтись без твоего благословения.

— Дорогие мои, я так рада… очень-очень рада.

— Я безмерно счастлива! — прошептала Мэриголд.

— Только это и важно, — ответила Салли. — А ты, Питер, как раз тот человек, который мне очень нужен.

— А почему, интересно? — удивленно спросил Питер.

— А потому, — тихо ответила Салли, — что я узнала, кто ты такой на самом деле!

18

— Значит, ты превратилась в детектива? — с улыбкой спросил Питер. — Я-то думал, что меня скорее может разоблачить Энн, но никак не ты!

— О чем это вы говорите? — растерянно переводя взгляд с одного на другую, спросила Мэриголд.

Салли, глядя прямо в глаза Питеру, спросила:

— Ты сам ей скажешь или это сделаю я?

— Подожди минутку, — быстро произнесла Мэриголд. — Прежде чем Салли что-то расскажет, я хочу сама кое-что сказать. Если она узнала что-нибудь ужасное о тебе, Питер, для меня это не имеет значения, что бы это ни было. Я люблю тебя. Я всегда любила тебя, только была так глупа, что не понимала сама себя.

— Ты уверена? — переспросил Питер негромко.

— Уверена? Абсолютно уверена! О, мой дорогой, даже если весь мир будет против тебя, мне это будет безразлично!

— Даже если ты узнаешь, что я обманывал тебя?

— Это не важно. Ничто не имеет значения, раз я люблю тебя… и если ты будешь любить меня.

Питер взял Мэриголд за руку.

— Ты знаешь, я люблю тебя.

Он притянул девушку к себе и обнял за плечи.

— А теперь, Салли, делай свое черное дело! — весело распорядился Питер.

Салли рассмеялась и поцеловала обоих, сперва Мэриголд, затем Питера.

— О, если бы я знала, — воскликнула она. — Какое счастье слышать это от Мэриголд! Я так беспокоилась за нее. А теперь она так счастлива! Питер, ты ведь позаботишься о ней, правда?

— Обязательно. А теперь пора рассказать Мэриголд нашу страшную тайну.

— Рассказывай сам, Питер.

— Ладно. Мэриголд, дорогая, ты готова?

— Да, да!

Несмотря на смех Салли и иронию Питера, Мэриголд немного испугалась и невольно искала поддержку в глазах любимого.

— Ну что же, — начал Питер, — мое настоящее имя — Монтагью Питерфилд Себастьян Фенуик. Многовато для одного человека, не правда ли?

— Фенуик? — повторила Мэриголд, и вдруг догадка пронзила ее. — Но ведь это родовое имя Чейнов!

— Точно, — воскликнул Питер. — Она умница, не так ли? — обратился он к Салли.

— Но, Питер… — неуверенно проговорила Мэриголд, — значит, ты на самом деле…

— Внук старой герцогини Чейнской, — закончил он. — Мне было любопытно, как скоро Энн откроет мой секрет. Но как это сделала ты, Салли?

— Я увидела сегодня твою фотографию в одном из альбомов герцогини.

— О Господи! Она сохранила мои фотографии? А я-то думал, они уже давно порваны и преданы огню.

— Как раз наоборот! Думаю, ты будешь восстановлен в правах. Вот поэтому я очень хотела увидеть тебя. Герцогиня собирается написать тебе.

— Написать мне? — повторил Питер. — Что я сделал на этот раз?

— Дело не в том, что ты сделал, а в том, что она не успела сделать. Она очень сожалеет обо всем и хочет помириться с тобой.

— И кто же этому поспособствовал? Салли, это твоих рук дело?

— Возможно, я и имею к этому кое-какое отношение, — призналась Салли, — но, Питер, я хочу, чтобы ты был любезен с ней.

— Я не хочу любезничать ни с кем, кроме Мэриголд. Моя бабушка — властная особа, которая стремится вмешиваться во все. Я лебезить перед ней не собираюсь!

Салли молчала. Она слышала обиду в голосе Питера. Мэриголд посмотрела ему в глаза и сказала:

— Ты должен все мне объяснить, Питер. Я ничего не понимаю. Может, ты вовсе и не Питер Эрд?

— Меня крестили как Питерфилда и со всеми теми странными именами. Никогда не забуду, чего я натерпелся из-за них в школе. Между нами говоря, я рад, что могу позабыть о них.

— А фамилия Эрд?

— Это фамилия моей матери. Я чувствовал, что она предназначена для меня, особенно, когда дверь особняка Чейнов в последний раз закрылась за мной.

— Расскажи мне об этом, — попросила Мэриголд.

— Рано или поздно тебе придется узнать эту историю, — согласился Питер. — Отчего бы и не сейчас? Только позволь мне сначала закурить.

Он выпустил свою невесту из объятий, зажег сигарету. Мэриголд устроилась в кресле, Салли — в другом, рядом с ней. Питер остановился у камина и начал рассказывать.

— Когда мои родители погибли, я только что поступил на службу в гвардейский полк. Сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, каким потрясением для меня была их смерть. Я обожал обоих, а поскольку я был единственным ребенком в семье, можете себе представить, как они любили меня. Когда родителей не стало, я словно онемел от горя. Я пошел к бабушке и сказал ей, что намерен оставить службу в армии и заняться кораблестроением. У моего деда, Дугласа Эрда, был семейный судостроительный бизнес, Я подумал, что мне нужно найти себе какую-то очень тяжелую физическую работу, чтобы не оставалось сил на раздумья.

Сейчас я понимаю, что мое поведение в то время определялось потрясением, которое я пережил. Но бабушка не склонна была это понять. Она пришла в ярость и заявила мне, что в полку всегда служил кто-нибудь из членов семьи Чейн. Я пытался объяснить ей, что мир меняется и пришла пора для изменений в семье тоже. Мы спорили, и ни один из нас не уступал. В конце концов произошла ужасная ссора: я был дерзок, она не терпела возражений. В общем, я заявил, что буду жить так, как сочту нужным. Затем я отправился к деду по материнской линии и рассказал о том, что случилось. Наша ссора в некотором роде даже позабавила его.

Мой дед — суровый, очень умный шотландец, и уж он-то никак не видел вреда в том, чтобы я занялся физическим трудом для разнообразия. Он разрешил мне отправиться на верфь, но начинать мне пришлось с самых низов. А поскольку я очень рассердился на бабушку, то убедил и себя, и деда в необходимости сменить имя. Так я стал Питером Эрдом и пошел работать на верфь.

Я проработал год на севере, когда началась война. Я значился в резерве, был призван немедленно и вернулся в свой полк. Нас перебросили во Францию. Оттуда я возвратился целым и невредимым и был отправлен теперь на восток.

Мне невероятно везло. Я должен был погибнуть не единожды, но пули меня не задевали. Я был ранен только один раз, когда мы уже вступали в Италию.

— Ты был ранен? — воскликнула Мэриголд. — Ты никогда не рассказывал об этом.

— Ранение не было серьезным, но на некоторое время у меня была парализована левая нога, и после курса лечения меня комиссовали, к моему великому огорчению, даже ярости. Я бы еще больше рассердился, если бы война не кончилась через несколько месяцев после этого. Вот тогда я почувствовал себя измученным и уставшим.

Дальше последовали шесть очень напряженных лет. Мне нужен был отдых, но как раз этого не хотел мой дед. На верфи не хватало рабочих рук, и он требовал, чтобы я немедленно приступил к работе. А я не мог заставить себя начать все снова.

Годы службы в армии сильно повлияли на мои взгляды. Мне нужно было время, чтобы приспособиться ко всему, все обдумать, понять, чего я хочу от жизни. В юности я хотел просто работать, но теперь мне хотелось понять, почему и ради чего я должен работать. В армии у меня появилось много друзей. Многие из тех, кого я любил, погибли у меня на глазах. Я близко видел смерть, я видел невероятное мужество и самоотверженность обычных людей. Я чувствовал, что не могу работать только ради собственной выгоды. Я хотел трудиться во имя какого-то идеала, как я сражался во имя идеалов.

Мои раздумья и нерешительность стали раздражать дедушку Эрда. В этом смысле он не отличался от герцогини: не выносил, когда ему перечили. Он, можно сказать, приказал мне отправляться на север, а я ответил, что приеду, когда буду готов, или не приеду вообще. Дед ответил на это так же, как бабушка: пригрозил лишить меня финансовой поддержки. Но меня это не беспокоило. У меня еще оставались наградные деньги и некоторая сумма на счету в банке. Я всегда неплохо рисовал и решил попробовать жить на свои заработки, не прибегая к помощи богатых родственников.

Признаться, большого успеха я не добился, но и не голодал. Я снял студию в Челси и делал иллюстрации для всех, кто готов был заплатить за них. Не то чтобы я был счастлив, но у меня было время на размышления, на поиски собственного направления в жизни. А потом я встретил Мэриголд.

Питер погасил окурок в пепельнице, подошел к Мэриголд и взял ее за руку.

— Тогда я понял, чего хочу, — тихо сказал он. — Все эти годы я ждал. Я ждал ту, ради которой буду работать, с которой буду строить будущее.

— О, Питер! — У Мэриголд перехватило дыхание. — Так ты полюбил меня сразу, как только увидел?

— С самой первой секунды. Ты тот идеал женщины, что мне грезился.

Он глубоко вздохнул и, вспомнив, что здесь еще присутствует Салли, продолжил рассказ:

— Все то время, что меня не было, я провел на севере, боролся за кусок пирога, если можно так сказать. Потребовалось немало времени, чтобы помириться с дедом. Он не хотел легко сдаваться. Наконец мне удалось убедить его в том, что я раскаиваюсь в своих прошлых поступках, но у меня далеко идущие планы на будущее. Он взял меня на работу, и я много и усердно работал. Мне пришлось изрядно потрудиться, но это было очень интересно и стоило того. Корабли скоро всем понадобятся. Эти корабли принесут процветание Англии. Когда-нибудь и мы с тобой, дорогая, будем процветать благодаря кораблям, — добавил он, глядя на Мэриголд, — но только если ты поможешь мне сейчас пережить трудные времена.

— Я больше не боюсь бедности, — улыбнулась Мэриголд. — Ничего не боюсь, когда я рядом с тобой. Я наговорила много глупостей о деньгах, роскоши, дорогих нарядах, но теперь точно знаю, что мне нужен только ты. Я буду работать, сколько нужно. Я согласна делать все, что угодно, лишь бы мы были вместе.

— Мы всегда будем вместе, — нежно произнес Питер. — Вот и вся моя история. Так я прощен?

— Не мне тебя прощать, — сказала Салли, — но, Питер, я очень хочу, чтобы ты помирился с герцогиней.

— А с какой стати? Мы прекрасно обойдемся без нее.

— Но она не может обойтись без тебя. Видишь ли, Питер, герцогиня уже очень стара. Она может умереть в любую минуту, но она хочет успеть помириться с тобой.

— Что-то не похоже на мою бабулю. Насколько я ее знаю, она довольно упрямая леди, которая никогда не умрет.

— Герцогиня постарела с тех пор, как ты видел ее в последний раз. Она, конечно, потрясающе держится для своего возраста, но очень слаба. — Салли на секунду замолчала и добавила: — Не забывай, Питер, твой отец был ее любимым сыном. Любовь проявляется по-разному. Вы с Мэриголд уже столкнулись с этим и, думаю, узнаете еще немало, когда у вас появится собственный сын.

Мэриголд крепко сжала руку Питера.

— Салли права, Питер. Ты должен пойти на примирение.

— Ну, если ты этого хочешь, я помирюсь.

— Конечно, хочу. Кроме того, я хочу рассказать ей о нас.

— Пойдем к ней вместе. Я попрошу прощения, и меня снова примут в семью.

— Забавно думать, что и я стану членом этой семьи, — с улыбкой сказала Мэриголд. — Они все мне нравятся, а герцогиня особенно.

— А я ее боюсь, — с усмешкой заметил Питер. — Придется тебе защищать меня.

— Ты трус, — поддразнила Питера Мэриголд. — А герцог очень милый.

— Он очень обрадуется за вас, — сказала Салли. — Ведь это он изо всех сил старался прекратить ссору.

— О да, дядя Стебби — молодец! Никогда не забуду, как он был добр со мной после гибели родителей.

— Ну, разве не забавно, — вдруг воскликнула Салли, — ты станешь герцогиней, а ведь это Энн всегда мечтала выйти замуж за герцога.

— Герцогиней? Что ты хочешь этим сказать? — Мэриголд укоризненно взглянула на Питера. — Только не говори, что ты наследник герцогского титула. Я этого не вынесу! Это кошмар!

— Дорогая, ты будешь самой красивой герцогиней Чейнской.

Питер поцеловал ее в лоб, и она прижалась к его плечу.

— Мне безразлично, стану я герцогиней или поденщицей, раз я выхожу за тебя, — прошептала Мэриголд.

— Это единственное, в чем ты можешь быть абсолютно уверена: ты выйдешь за меня замуж.

— Когда же? — спросила Салли.

— Завтра или послезавтра.

Обе девушки вскрикнули от неожиданности.

— Так скоро! Это невозможно! Нам нужно время.

— Время? Для чего?

— А наряды? — напомнила Салли.

— Ерунда! У Мэриголд есть все, что нужно.

— Но она должна познакомиться с семьей.

— Это не займет много времени.

— У меня есть замечательная идея, — сказала Салли. — Почему бы вам обоим не поехать в Корнуолл? Сначала повидаетесь с герцогиней, навестите герцога, если он в Лондоне, а потом приезжайте в Корнуолл и обвенчайтесь там. Я найду, где вам остановиться. Вы сможете венчаться в церкви, где всех нас крестили и где столько лет проповедовал наш добрый отец.

— Мне кажется, это замечательная идея, если только Питер согласен, — обрадовалась Мэриголд.

— Отличная идея, — одобрил Питер. — Я так боялся, что ты захочешь какую-нибудь модную свадьбу.

— Значит, решено! — радостно подвела итог Салли. — Но завтра — это слишком скоро. Мне нужно сначала устроить Энн, а потом найти комнаты для вас. Кроме того, Питер, ты должен уделить внимание своей семье. Все будут очень рады увидеть тебя и Мэриголд.

— Значит, мы приедем послезавтра, — решил Питер. — Таким образом, у тебя и у моей семьи целых двадцать четыре часа. И ни часом больше.

— Мне не в чем замуж выходить, — воскликнула Мэриголд.

— Надин тебя принарядит, — заявил Питер.

— Надин? Думаю, она и пальцем не пошевелит ради меня! А что, собственно, она для тебя значит, Питер?

— Полагаю, лучше сказать тебе правду, хотя мне немного неловко. Надин — дочь лучшей подруги моей матери. В детстве мы много времени проводили вместе, и, думаю, втайне они надеялись, что мы поженимся. Когда мы повзрослели, само собой разумеется, я повсюду сопровождал Надин. Затем неожиданно отец Надин потерпел финансовый крах. Они потеряли все свои деньги. Надин переехала в Лондон и поступила на работу к Майклу Соррелю. Мне было очень ее жаль. Мы часто виделись, и, думаю, из-за чувства одиночества она испытывала ко мне все большую симпатию.

— Она любит тебя, — с укором произнесла Мэриголд.

— Я бы не стал это утверждать. Надин очень умна и всегда понимала что к чему. Кроме того, она намного старше меня. Я всегда был предан ей и относился как к старшей сестре. Она все знала обо мне, поэтому мне было нетрудно попросить ее взять тебя на работу, но не раскрывать мой секрет. А вот то, что Энн стала компаньонкой герцогини, — удивительное совпадение. Надин хорошо хранила мою тайну, не так ли, Мэриголд?

— Да, — ответила Мэриголд, — но не думаю, что я ей нравилась.

— Это сейчас не имеет никакого значения, — понизив голос, заметил Питер.

— Да, действительно, — согласилась Мэриголд. — Теперь ничто не имеет значения, кроме нас самих.

— Неужели мы такие эгоисты, Салли? — спросил Питер.

— Вы имеете на это полное право. А теперь прошу извинить меня. Я должна уложить вещи.

Она исчезла за занавеской и принялась собирать чемодан. Из гостиной доносились негромкие голоса. О чем говорили друг с другом Мэриголд и Питер, не было слышно, но каждое их слово дышало счастьем.

Салли вспомнила о бессонных ночах, о рыдающей в подушку Мэриголд. Как чудесно все закончилось! Салли поблагодарила Бога за эту удачу.

Когда все было собрано, Питер и Мэриголд отвезли ее к Элейн. Там Салли поцеловала на прощание их обоих и пообещала все устроить к их приезду в Сент-Читас.

— Позаботься о ней, Питер, — снова попросила Салли.

Мэриголд обняла сестру и сказала:

— Это я буду заботиться о нем! О, Салли, я счастлива до безумия!

Элейн ждала Салли в холле.

— О, мисс Гранвилл! Я так волнуюсь. Смотрите, папа купил специально для меня дорожный саквояж. — В руках у девочки была красивая сумка из розовой кожи с ее инициалами.

— Замечательный саквояж! — одобрила Салли. — Ты уже поела?

— Нет еще, — ответила Элейн. — В столовой накрыт стол для нас обеих! Папа просил сказать ему, когда вы придете.

В следующую секунду Роберт Данстен вышел из своего кабинета.

— Добрый вечер, мисс Гранвилл, — поздоровался он. — Билеты на поезд уже у меня, и я сам отвезу вас на вокзал, чтобы убедиться, все ли в порядке.

— Очень любезно с вашей стороны, — отозвалась Салли.

Все трое прошли в столовую, где их ждал великолепно накрытый стол.

— Могу ли я приехать в Сент-Читас послезавтра? — спросил мистер Данстен. — Полагаю, мне удастся вырваться из Сити.

— Этот день, похоже, будет очень насыщенным.

— А почему? Что будет? — заинтересовалась Элейн.

Салли рассказала мистеру Данстену и Элейн о венчании Мэриголд и Питера.

— Они поженятся, когда мы будем там? — радостно воскликнула Элейн. — Вот здорово! А можно я буду подружкой невесты? Пожалуйста, мисс Гранвилл, спросите у своей сестры, можно ли мне быть ее подружкой?

— Не думаю, что церемония будет особенно пышной, — ответила Салли, но, заметив разочарование в глазах девочки, добавила: — Но мы спросим. А ты беги, попроси няню уложить твое праздничное платье, то, из бело-голубого тюля. Я думала, оно не понадобится, но из него получится прекрасный наряд для подружки невесты.

— Сейчас же ей скажу, — сказала Элейн и тут же исчезла из столовой.

Салли и Роберт Данстен остались вдвоем. С минуту оба молчали, но Данстен заговорил первым.

— Думаете, у меня есть надежда?

— Хотела бы я сама знать ответ на этот вопрос! Но я не знаю, честное слово, не знаю.

— Вы не будете возражать, если я приеду в Корнуолл во время торжества?

— Конечно, нет. Мы очень хотим, чтобы вы приехали.

— Правда?

Этот взрослый мужчина вдруг стал похож на маленького мальчика, которому очень хочется, чтобы исполнилось его заветное желание.

— Надеюсь, Энн сумеет полюбить вас, — сказала Салли. — А я обещаю помочь вам всем, чем смогу.

Роберт Данстен взял девушку за руку, поднес ее к губам и поцеловал.

— Спасибо, Салли, — тихо произнес он. — Вы удивительный человек.

19

Энн полулежала в кресле в саду. Нежное дуновение морского ветра ласкало ее лицо. Она чувствовала умиротворение. Небо радовало чистой синевой. Утренний туман над морем развеялся, яркое солнце, внезапно появившись из-за облаков, пригревало, тучи исчезли, словно по волшебству.

Энн сидела спиной к дому, некрасивому, но такому родному, ее отчему дому. Как странно все происходит в мире, думала она. Что-то важное случается тогда, когда меньше всего этого ждешь. Ей с трудом верилось, что они снова оказались в своем родном доме. Все та же зеленая лужайка — такая же заросшая, как и прежде, — дуб, на который они частенько забирались и, бывало, рвали платьица и обдирали коленки. А в кустах рододендронов они когда-то играли в индейцев. За кустами находился теннисный корт, поросший сорняками: ни у кого никогда не хватало времени на его прополку. Но все это было такое родное и дорогое…

Снова дома. Энн удивлялась, да уезжали ли они отсюда? Лондон казался чем-то далеким и нереальным, как их мечты о будущем. Какими жизнерадостными и беззаботными они были в тот вечер, когда говорили о предполагаемых мужьях! Энн отчетливо помнила, как заявила, что хочет выйти замуж за герцога. Ну что ж, на самом деле Мэриголд куда больше пристало носить герцогский титул. Энн теперь понимала, что герцогская корона вовсе не сулит умиротворения и защищенности. Это раньше она думала, что спокойная и счастливая жизнь достается титулованным особам по особому праву и в соответствии с традициями. Энн вспомнила старую герцогиню, продажу фамильных драгоценностей, семейные собрания, которые заканчивались земельными спорами и взаимными обидами.

Да, теперь Энн знала, что жизнь аристократов мало похожа на ту, что она рисовала в своем воображении. Но она знала, что Лондон принес ей не только разочарования.

Всю жизнь Энн старалась избегать даже упоминаний о болезнях, страданиях, душевных муках. Оказавшись в общей палате, она сначала старалась не смотреть на других больных. Они казались ей отвратительными, она почти ненавидела их.

Но мало-помалу Энн научилась смотреть на этих людей с интересом. У женщины на соседней койке оба сына погибли на войне, а сама она перенесла тяжелую операцию, но держалась всегда бодро.

— Я жива! — сказала она Энн. — Это уже кое-что, не так ли? Я часто повторяю себе: «Ну, старушка, по крайней мере ты жива».

Отчаянное, упрямое мужество этой женщины казалось невероятным. Иногда Энн готова была расплакаться, глядя на нее. А девушка с койки напротив была приблизительно ее ровесницей. Однажды субботним вечером ее сбил автобус, когда она спешила на свидание к «своему парню».

— Я первый раз надела новый костюм в тот вечер, — рассказывала она. — И надо же такому случиться! Теперь на юбке огромная дыра. А я копила на этот костюм три месяца.

Она даже не думала о сложных переломах, этот костюм казался ей важнее! И Энн поймала себя на мысли о том, как бы помочь этой девушке купить новый костюм взамен испорченного.

Постепенно она стала слушать рассказы других пациенток об их жизни, хотя раньше старательно избегала этого. Теперь ей было стыдно за себя, потому что все эти люди казались куда мужественнее, чем она сама. Все в палате будто стали одной большой семьей, — вот что вдруг осознала Энн. Она больше ни от кого не отворачивалась, ее не раздражали разговоры о чужих болячках. Эти люди стали нравиться ей, она научилась любить их всех. Как-то ночью, когда ночная медсестра с фонариком обходила палату, лучик света упал на фигурку младенца Христа у кровати Энн. В этот миг на нее словно снизошло откровение. Она поняла, что значит «любовь», поняла, какому идеалу ее отец посвятил всю свою жизнь и что помогает Салли повсюду находить друзей.

Теперь ей хотелось протянуть руки ко всему миру, отдать свою любовь и ощутить тепло любви других людей.

Когда в шесть утра медсестра пришла измерять температуру, Энн крепко спала с фигуркой младенца Христа в руке. Медсестра потом рассказывала:

— Она была такой красивой, что мне показалось, это святая передо мной.

Иногда Энн хотелось поговорить с кем-нибудь о своих ощущениях, но ей трудно было описать словами пережитое той ночью. Просто теперь ей открылся истинный смысл слов, которые они с детства слышали от отца:

— Дети, любите друг друга.

Энн посмотрела на их старый дом. Сейчас он казался ей символом всего, что она научилась понимать. Люди, жившие в нем, наполняли его любовью. Так и красоту обычных людей можно увидеть, только заглянув в глубину их души.

Из дома вышла Салли со стаканом молока.

— Это тебе, дорогая.

— Еще один стакан! Да что же это такое! — запротестовала Энн. — Я скоро растолстею, если так пойдет и дальше.

— Но врачи сказали, что тебе и нужно набрать вес. Так что будь хорошей девочкой и делай, что велено.

— Мне сейчас лень спорить, — улыбнулась Энн. — Я вот лежала и думала о том, как хорошо снова оказаться дома!

Лицо Салли вдруг осветилось изнутри.

— И я думала об этом. Мы снова дома, мы все! — И добавила: — Так много произошло с момента нашего отъезда.

— Правда? А я все не могу понять, уезжали ли мы отсюда вообще?

— А помнишь, как Мэриголд предложила поехать в Лондон? Какой чудесной и волнующей нам тогда казалась эта поездка.

— Мы тогда не знали, насколько непростой окажется жизнь в столице и как много придется трудиться.

— Для Мэриголд все закончилось великолепно. Я только что получила телеграмму от Питера. Они, вероятно, приедут в половине седьмого. На машине.

— Значит, им пришлось выехать очень рано.

— Для Питера это несложно, а Мэриголд поспит в дороге.

— Вот она удивится, когда найдет нас в нашем старом доме!

Салли рассмеялась:

— Хотела бы я увидеть ее лицо. Знаешь, я как раз пишу письмо викарию. Хочу поблагодарить его за то, что он позволил нам пожить в нашем доме. Очень любезно с его стороны. — Салли окинула дом взглядом, полным любви. — Милый дом, ты почти совсем не изменился, слава Богу.

— Я вчера вечером подумала, что их мебель такая же безобразная, как наша.

— О, Энн! — полушутя возмутилась Салли. — Я всегда считала, что у нас очень хорошие вещи.

— Не сомневаюсь, ты сентиментальна до глупости, сестричка.

— А разве это сентиментальность — любить свой дом? Когда вчера викарий предложил нам пожить в этом доме, пока они с женой будут в отпуске, я едва удержалась, чтобы не расцеловать его.

— О, Салли, он был бы просто ошарашен!

— Не думаю. Он прекрасно понял мои чувства, хотя я стояла, онемев от изумления, с открытым ртом и круглыми глазами. «Мы с женой слышали о болезни вашей сестры, — сказал он, — и мы подумали, что, возможно, она захочет посидеть в саду. Кроме того, вы знаете все об этом доме и лучше, чем кто-то чужой, справитесь с ним». — Салли рассмеялась снова. — От счастья я даже не смогла сразу ответить, промямлила что-то нечленораздельное.

— Думаю, они поступили очень благородно, — сказала Энн. — Ты поселишь Мэриголд в ее старой комнате?

— Конечно, а Питер может занять гостевую. Папа всегда размещал гостей там.

Энн допила молоко, и Салли взяла у нее стакан.

— Ладно, хватит сплетничать, — сказала она. — Мне еще много готовить сегодня. Элейн вызвалась мне помогать. Ей еще никогда не позволяли что-нибудь делать в кухне.

— Бедная маленькая богатая девочка! — улыбнулась Энн. — Очень скоро она научится готовить, если останется здесь подольше.

— Я считаю, что это тоже часть ее образования. Сейчас она готовит что-то специально для тебя к чаю, так что непременно вырази удивление, когда увидишь сюрприз.

— Я буду в восторге от всего, только бы этого не было слишком много. Ты заставила меня столько съесть за обедом, что мне кажется, я больше никогда не смогу даже взглянуть ни на одно блюдо.

— К чаю проголодаешься. — Салли направилась к дому, но вдруг остановилась и заметила: — Кстати, Энн, не помню, говорила ли я тебе: сегодня во второй половине дня приедет отец Элейн.

— Мистер Данстен? — изумленно воскликнула Энн. — О Господи, а зачем он приезжает?

— Повидаться с Элейн, полагаю. Ты уж развлеки его, если я буду занята.

— Постараюсь. Он, конечно, остановится не у нас?

— О нет. Я присмотрела для него комнату в Сент-Айвсе. Не думаю, что он задержится надолго, но поужинать сегодня с нами, надеюсь, сможет.

— Похоже, соберется целая компания. Скажешь мне, когда он приедет?

— Обязательно. — Салли поспешила в дом.

Энн прикрыла глаза. К солоноватому морскому воздуху примешивался аромат цветов; листья на деревьях тихо шелестели, будто напевая ей колыбельную, и она действительно уснула.

Проснулась Энн с ощущением, что кто-то находится рядом, и увидела Роберта Данстена, который сидел на траве около ее кресла. В первое мгновение Энн с трудом узнала его, настолько он показался ей другим, чем в Лондоне. Сначала она не поняла, что изменилось в нем, а затем припомнила, что всегда видела его только в строгом темном костюме. Сейчас на нем был твидовый пиджак, но без жилета, а цветной галстук смотрелся щегольски. Роберт Данстен глядел куда-то в сад, погруженный в свои мысли, и Энн смогла рассмотреть его. Он был моложе, чем она думала. Его лицо, обычно жесткое и суровое, сейчас казалось нежным, смягченным. Вдруг он обернулся и увидел, что девушка смотрит на него.

— Это ведь не я разбудил тебя, правда? — тихо спросил он.

— Ты давно здесь?

— Не знаю. Твоя сестра сказала, что я найду тебя в саду. Я и нашел, но ты спала.

— Извини.

— За что ты извиняешься? Мне здесь так хорошо. Я с удовольствием ждал, когда ты проснешься.

— Здесь красиво, правда? Салли сказала тебе, что в этом доме мы и жили до отъезда в Лондон?

— Даже не знаю, как вы могли здесь жить?

Он произнес это так просто, что Энн и не подумала обидеться. Она не сомневалась, что Роберт Данстен понимает, в чем ценность настоящего дома.

— Мы очень хотели уехать отсюда, — негромко проговорила Энн, — а теперь так же сильно хотим вернуться.

— Я понимаю, — ответил Роберт. — У меня тоже есть дом, и я бы хотел показать его тебе. Он никогда не был домом в полном смысле этого слова, но однажды, я надеюсь, станет таким.

— Ты купил его?

— Можно рассказать тебе об этом?

— Да, пожалуйста.

— Однажды я ехал на машине. Я был очень несчастлив тогда, и мне хотелось убежать от всех сложностей моей жизни. Я уехал из города, не думая, куда еду. Хотел просто полюбоваться окрестностями. Прошло уже часа полтора, когда я вдруг понял, какая красота вокруг. Я ехал по узкой дорожке, а ветки деревьев, что росли по обочинам, почти смыкались над ней. Дорожка поднималась на холм, там был небольшой лесок, а за поворотом я уперся прямо в железные ворота. Рядом стояла табличка с надписью «продается». Я свернул и проехал в ворота. По дорожке, казалось, уже много лет никто не ездил. И вот в конце ее я увидел дом.

Роберт Данстен глубоко вздохнул. Энн внимательно слушала, чувствуя, что это очень важно, хотя не знала почему.

— Дом был очень старый, — продолжал Роберт, — но построен в настоящем тюдоровском стиле. Там требовался значительный ремонт, но мне вдруг показалось, что когда-нибудь он принесет мне счастье. У меня появилось необыкновенное ощущение, что я знаю каждый поворот узких коридоров, что мне знакома каждая лестница, каждая комната. Я уехал с чувством, что должен обязательно купить этот дом. Он был выставлен на продажу уже в течение нескольких лет, сделка не заняла много времени. Других желающих вложить деньги в реконструкцию и обновление не нашлось. Так «Четыре Башни» стали моими.

— Этот дом так называется? Привлекательное название!

— Он так называется уже не одно столетие, и на протяжении всего времени, думаю, все в этом доме были счастливы, а сейчас он пустует в ожидании.

— Ты там не живешь?

— Еще не наступил подходящий момент.

— А что значит «подходящий момент»?

— Вот об этом я и хочу рассказать тебе. В глубине души я всегда знал, что не смогу жить там один. Этот дом предназначен для двоих, которые желают построить в его стенах счастливую жизнь.

— Печально думать о доме, который все еще ждет, — сказала Энн и взглянула на Роберта. Было что-то в выражении его лица, что заставило слова замереть на ее губах, а сердце забиться чаще.

Он ничего не сказал, но Энн стало казаться, что она тоже ждет чего-то, как тот таинственный дом. Роберт Данстен встал. Теперь он казался очень высоким. Затем он подошел и опустился на траву у ее ног. Вдруг Энн охватило такое волнение, что она вся напряглась и крепко сжала руки. Роберт Данстен медленно склонился к ней и взял за руку.

— Энн, — начал он глубоким тихим голосом, от которого девушку охватила дрожь. — Я боюсь.

— Боишься? — переспросила она, с трудом шевеля губами.

— Да, боюсь. Мне довелось пережить много горестных минут в жизни, и я стал думать, что ничего хорошего уже не произойдет. А теперь я как человек, который очень долго пробыл в темноте и не смеет открыть глаза навстречу солнечному свету.

Энн лежала не шелохнувшись.

— Я довольно скучная, унылая личность, Энн, — продолжал он и, заметив, что она пытается возразить, добавил: — Да, это так. Я знаю себя. Единственное, в чем я разбираюсь, — это деньги. Но деньги сами по себе невероятно скучны, если их не с кем делить.

Наступило долгое молчание. Потом он крепче сжал ее руку и сказал необыкновенно мягко:

— Ты такая красивая. Я боюсь, что скажу что-нибудь не то, и ты прогонишь меня.

Внезапно Энн испытала почти материнскую нежность к нему. Урок, который она извлекла из пребывания в больнице Святого Антония, не прошел даром. Благодаря своим страданиям Энн поняла, как могут страдать другие люди. Ей хотелось обнять Роберта Данстена, помочь ему забыть обо всех прошлых горестях, подарить надежду на будущее. Но она была так робка, что только крепче сжала его руку, будто стараясь преодолеть собственную неуверенность.

Они опять замолчали, и Энн изо всех сил старалась найти подходящие слова утешения. Роберт не поднимал на нее глаз с того момента, как начал свой рассказ.

А когда он все же взглянул на Энн, то увидел, что ее глаза полны слез, а губы дрожат от волнения.

— О Господи, — испуганно воскликнул он. — Чем я обидел тебя, Энн?

— Ты не обидел меня, — прошептала она. — Мне просто очень тебя жаль. Я очень хочу… хочу сделать тебя счастливым.

Роберт даже не сразу поверил в то, что услышал. Потом бережно поднес ее руку к губам и нежно поцеловал.

По щекам Энн медленно катились слезы, и она не пыталась смахнуть их. Роберт Данстен достал из кармана платок и сам стер слезы с ее лица.

— Все это слишком тяжело для тебя сейчас, — мягко сказал он. — Мы поговорим об этом позже. Если, конечно, ты захочешь выслушать меня.

Он словно уговаривал Энн, но она сама доверчиво вложила свою руку в его ладонь.

— Я хочу выслушать. Сейчас, — сказала она.

20

Питер встал, держа бокал шампанского.

— Мне кажется, что данная ситуация требует тоста, — сказал он, окидывая взглядом стол: Мэриголд с сияющими глазами, раскрасневшуюся очаровательную Энн, серьезного Роберта и Салли, сидевшую во главе стола. — За нас всех. Пусть мы все будем счастливы, а особенно Салли, потому что мы очень ее любим!

Все посмотрели на Салли и, подняв бокалы, хором сказали:

— За Салли!

Щеки девушки залил яркий румянец, а в глазах блеснули слезы.

— Спасибо, мои дорогие, но не стоит произносить сегодня тосты в мою честь.

— Как же не стоит, — в порыве чувств воскликнула Мэриголд. — Если бы не ты, я бы никогда не встретила Питера.

— Мы можем сказать то же самое, не так ли? — произнес Роберт.

— Конечно, конечно, — подхватила Энн. — Мы все обязаны тебе, Салли. Спасибо!

Салли вскочила со стула.

— Я сейчас расплачусь! — сказала она. — Давайте уберем со стола и отнесем тарелки в кухню, но мыть их необязательно. Миссис Баркус — просто ангел! Она обещала прийти завтра и все убрать.

— Вот и отлично! — радостно воскликнула Мэриголд.

— Разве ты не любишь мыть посуду? — спросил Питер с иронией.

— Ненавижу!

— О боги! — театрально-драматическим тоном воскликнул Питер. — Я так и знал, что женюсь не на той девушке!

На лице Мэриголд появилась гримаска.

— Я знаю, ты хотел бы, чтобы я была счастлива мыть посуду и стирать для тебя, но решительно отказываюсь делать это! Чем скорее ты разбогатеешь, чтобы иметь средства на прислугу, тем лучше!

— Ну, вероятно, мы сможем позволить себе одну служанку.

— Вот она и будет мыть посуду. Все-таки лучше, чем ничего.

Салли улыбнулась, слушая их перепалку. По секрету Питер сказал ей, что жизнь у них с Мэриголд будет не такой тяжкой, как она ожидает.

— Вообще-то дедушка собирается подарить нам довольно симпатичный домик в двадцати милях от Глазго, это уже почти настоящая деревня. Мэриголд будет счастлива там. В округе неподалеку живет много моих друзей, и ей не придется скучать.

Салли не возражала против небольшого обмана. Она была уверена, что Питер знает, как справиться с Мэриголд. Он всегда будет настоящим хозяином в доме, а жена будет обожать его. Неплохо, если кто-то сумеет разумно управлять ее страстями, а Питер, видимо, знает, как это сделать. Можно не сомневаться, что предложи Питер отправиться босиком в Тибет, Мэриголд не задумываясь пошла бы за ним.

Салли радовалась и за Энн с Робертом. Старшая из сестер никогда бы не увлеклась заурядным человеком. Ей всегда хотелось чего-то большего, отличного от других. Все, что ей нужно, она найдет в Роберте, а для него закончатся несчастливые годы одиночества. Он будет поклоняться и почитать Энн со всей силой нерастраченных чувств человека, вынужденного долгое время скрывать их. А нежность, скромность, мягкость Энн раскроют все самые лучшие свойства его натуры.

Да, она очень радовалась за сестер, но оставался еще Дэвид, чья судьба очень беспокоила Салли.

Тем временем все дружно отнесли посуду в кухню и составили ее в раковину.

— Мне лень заниматься мытьем, — с улыбкой сказала Салли. — Кроме того, я боюсь испортить платье.

— Да уж, обращайся с ним осторожно, — предупредила Мэриголд. — Не забудь, ты наденешь его на мою свадьбу!

Платье было действительно очень красивое. Мэриголд купила его еще несколько недель назад в Доме моделей Майкла Сорреля, когда манекенщицам разрешили приобрести со скидкой все, что они захотят, из летней коллекции. Мэриголд выбрала вечернее платье из бледно-голубого шифона с короткими рукавами-фонариками и широкой летящей юбкой. Придя домой, она поняла, что этот наряд ей не подходит. Платье оказалось коротковато. Мэриголд уже начала сокрушаться о потраченных впустую деньгах, но Энн предложила дать его примерить Салли.

Когда Салли надела платье, сестры изумились. Цвет его очень шел к темным волосам Салли и придавал ее коже матовую белизну.

— Ты выглядишь чудесно, Салли! — воскликнула Мэриголд. — Майкл Соррель не смог бы создать ничего более подходящего для тебя!

— Но куда я его буду носить? — возразила Салли.

— О, скоро представится случай, — неопределенно ответила Мэриголд. — Кроме того, оно невероятно дешевое.

— Ладно, тогда я оставлю его себе, — согласилась Салли. — Только, боюсь, оно так и провесит в шкафу в ожидании бала, на который меня никогда не пригласят.

Теперь, конечно, было решено, что Салли наденет это платье на свадьбу Мэриголд, которой очень хотелось раздобыть платье такого же цвета для Энн.

— Я знаю, что моя свадьба будет очень простой, но я хочу, чтобы церемония прошла идеально. В конце концов, я в последний раз окажусь главным действующим лицом спектакля, а затем Питер запрет меня за высоким забором.

— Не сомневайся, так и будет, — подтвердил Питер, — но я собираюсь стать крупным корабелом, и ты еще будешь гордиться тем, что сумела поймать меня в свои сети.

Мэриголд запустила в него подушкой, а Салли отправилась наверх посмотреть, действительно ли платье годится для такого торжественного случая. Сестры снова пришли в восторг, а Мэриголд попросила:

— Надень его сегодня вечером! Мы тоже принарядимся. Я привезла с собой все свои платья, так что и Энн есть из чего выбирать. Все-таки это наша помолвка.

— Энн нужно рано ложиться, — заметила Салли, но сама Энн пропустила ее замечание мимо ушей.

— Я хорошо себя чувствую, — сказала она, и Салли вынуждена была признать, что она выглядит совсем по-другому. Ощущение счастья вернуло ей и нравственные, и физические силы.

Сестры сообщили мужчинам о предстоящем торжественном ужине, поэтому Питер отправился ловить омаров, а Роберт настоял на том, чтобы откупорить бутылку шампанского.

— Новый викарий сильно удивился бы, узнай он, какие страсти обуревают постояльцев этого дома, — рассмеялась Мэриголд.

— Думаю, он бы порадовался, — сказала Салли. — Он весьма понимающий человек. — Она замолчала на секунду, поставив тарелки на стол. — Я все время будто слышу голос отца, — тихо произнесла она. — А проходя мимо кабинета, все время жду, что дверь откроется и папа спросит: «Салли, куда я положил свои очки?» Помнишь, он все время терял их.

— Как бы я хотела, чтобы он венчал нас, — вздохнула Мэриголд. — Но все-таки я рада, что новый викарий пустил нас в дом, а сам уехал. А то нужно было бы просить его провести церемонию. Теперь мы можем пригласить старого друга отца из Сент-Айвса.

— Да, — согласилась Салли. — Похоже, все к лучшему. Как странно все происходит в жизни. Если бы Элейн не довела мисс Харрис до отчаяния, я бы никогда не получила эту работу, а Энн никогда не встретила бы Роберта, и… Боже, да так можно продолжать бесконечно. Видимо, жизнь и есть цепочка таких мелких событий, которые ведут к чему-то значительному.

— Ты вспомни, как вышла опустить письмо в почтовый ящик и натолкнулась на Питера! — с воодушевлением продолжила Мэриголд. — О, Салли! А если бы ты вышла минутой позже или раньше и упустила его!

Голос Мэриголд прозвучал так трагично, что Салли рассмеялась.

— Но я же не упустила его, успокойся.

Она на минуту замолчала и посмотрела на дверь, которая вела в кухню. Они были одни. Мужчины в столовой накрывали на стол.

— Мэриголд, а как же Дэвид? — тихо спросила Салли.

— А что такое с Дэвидом? — с вызовом спросила Мэриголд.

— Я очень переживаю за него.

Мэриголд пожала плечами:

— Бедняга Дэвид! Это безнадежно. Он знал об этом с самого начала.

— Ты знаешь, что он приедет завтра?

— Да, и очень жаль. Как это ему удалось устроить себе каникулы именно сейчас?

— Я позвонила ему перед отъездом из Лондона. Я должна была рассказать ему о твоем замужестве. Ты и Питер были так счастливы и поглощены собой… Но я была уверена, что кто-то должен сказать об этом Дэвиду рано или поздно, тем более что он собирался приехать сюда. Я позвонила ему с вокзала. Он очень обрадовался и сказал, что у него потрясающие новости. Оказывается, сэра Хьюберта пригласил Институт имени Рузвельта в Америку, а он в свою очередь пригласил Дэвида поехать туда и затем остаться в Америке в качестве представителя Великобритании. Конечно, это великолепно для его карьеры, и я поздравила Дэвида от души. Но он заявил, что поздравлять его еще рано, что он хочет сперва посоветоваться с отцом и поэтому приедет сюда на недельку. Он так быстро повесил трубку, что я ничего больше не успела сказать.

Мэриголд пожала плечами:

— Ну что ж, раз Дэвид едет в Америку, значит, он не будет переживать из-за моей свадьбы.

— Я в этом не уверена, — мягко возразила Салли.

— Ничем не смогу ему помочь, — немного раздраженно сказала Мэриголд. — Салли, дорогая, расскажи ему сама о нас с Питером, хорошо? Я не перенесу его упреки и обвинения.

Салли ничего не сказала, а Мэриголд приняла ее молчание за согласие.

— Спасибо, дорогая. — Она с улыбкой вышла из комнаты.

Салли думала о Дэвиде, а все остальные, смеясь и весело болтая, отправились в гостиную. Мэриголд подождала Питера, а он, когда подошел, обнял ее за талию, будто боялся потерять.

— Бедный Дэвид, — прошептала Салли и быстро поднялась наверх, чтобы пожелать спокойной ночи Элейн. Салли думала, что девочка еще не спит, потому что она никак не хотела ложиться спать так рано. Но день выдался такой долгий, Элейн устала, проведя много времени на пляже и купаясь, поэтому уже крепко спала. Одеяло сползло на пол, и Салли потихоньку прикрыла ее, прислушалась к мерному дыханию девочки, поцеловала ее в лоб и спустилась вниз. Сначала она хотела присоединиться к остальным, но потом распахнула входную дверь и вышла в сад.

Ветер совсем стих. На небо выплыла луна, и все вокруг показалось Салли похожим на сказку. Она прошла через сад и вышла на тропинку, которая вела к берегу. Девушка шла, словно завороженная. Вот и залив. Море было спокойно, по воде протянулась лунная дорожка. Волны плавно накатывали на берег. Мягкие, полупрозрачные сумерки делали все вокруг невероятно прекрасным. Наконец-то она дома, в том мире, где все ей знакомо и так любимо. Салли пошла к скалам. Они высились над ней до самого неба, усыпанного звездами. Сколько раз она приходила сюда в любую погоду! Зимой, когда волны с грохотом обрушивались на камни и брызги разлетались во все стороны; летом, когда вода была такой прозрачной, что было видно дно. Этому миру она принадлежала.

Вздохнув, Салли присела, расправив широкую юбку. Лунный свет отражался в воде. Скоро весь залив станет серебряным. До чего красиво! Салли казалось, что сердце ее вот-вот выскочит из груди от переполнявших ее чувств. Это самое чудесное место на земле! Ах, если бы рядом был отец! И как только она подумала об этом, она почувствовала его присутствие, почти физически ощутила, что отец рядом.

«Ты рад за своих дочек, папа?» — мысленно спросила она и не сомневалась, что рад.

Неожиданно ей показалось, что она слышит его голос: «А ты, дорогая?»

Что она могла ответить? Ее пугала мысль о будущем одиночестве, о жизни без Энн и Мэриголд. Что ей делать? Куда идти?

— Папа, помоги мне! — прошептала она, но поняла, что его больше нет рядом. Вдруг Салли заметила, что кто-то приближается к ней.

Она решила, что это Роберт или Питер пошли искать ее. Помахала рукой и с удивлением узнала Дэвида.

Он подходил все ближе. Салли улыбнулась старому другу и в лунном свете заметила странное выражение на его лице. Салли подумала, что кто-то уже рассказал ему о Мэриголд.

— А мы ждали тебя завтра, — проговорила она.

— Да, знаю, но один друг предложил полететь вместе с ним, так что я избавился от длительного путешествия поездом в жару.

— Как ты узнал, что я здесь?

— Миссис Баркус сказала, что вы остановились в доме викария. Я позвонил в дверь, но никто не ответил. Я прошел через сад, как бывало раньше, и в окно увидел всех, кроме тебя. Я сразу догадался, где ты можешь быть.

— Ты ни с кем не говорил? — спросила Салли.

Дэвид покачал головой. Салли глубоко вздохнула. Значит, ей самой придется сообщить ему обо всем. А так не хотелось говорить об этом сейчас, когда кругом царила дивная красота. Она словно оторвалась от всего остального мира, от всех забот и переживаний, мучений и печалей.

— Садись, Дэвид, — пригласила она. — Я хочу поговорить с тобой.

Дэвид не двинулся с места.

— Ты какая-то другая, Салли. Мне даже показалось, что ты ненастоящая, словно сошла со страниц сказок твоего отца.

— Такой я себя и ощущаю сегодня. Но все равно нам нужно поговорить, Дэвид.

Дэвид сел чуть ниже, чем Салли, чтобы видеть ее лицо. Силуэт девушки выделялся на фоне темного неба, а лунный свет освещал ее серьезное личико.

— Я должна сказать тебе… — начала она неуверенно.

— Да?

— Это касается Мэриголд.

— Хочешь сказать, что она выходит за Питера Эрда? Я их видел только что. Вряд ли ты ожидала, что я очень удивлюсь, Салли.

— Я боялась, что ты расстроишься, Дэвид, но она любит его, а он — ее. Они поженятся на днях.

— Хорошо. Отличная новость!

Салли была удивлена искренней радостью, которая прозвучала в его голосе.

— Но, Дэвид…

— Да, знаю, что ты хочешь сказать, — улыбнулся Дэвид. — Моя дорогая, ты ужасно старомодна. С этим давно покончено. По крайней мере, все это кажется таким далеким, будто ничего и не было.

— Значит, ты не против? О, Дэвид, я так рада! Я так волновалась за тебя.

— Правда? Почему?

— Потому что я не хочу видеть тебя несчастным. Я всегда знала, что Мэриголд не подходит тебе, но ты любил ее, и я надеялась, что она когда-нибудь оценит это.

— Ты когда-нибудь перестаешь думать о других? — неожиданно спросил Дэвид.

— А зачем? Особенно, когда дело касается тех, кого я люблю.

Дэвид взял Салли за руку.

— Послушай, Салли, думаю, я обязан все объяснить тебе. С самого раннего детства вы были частью моей жизни. Я рос вместе с вами и воспринимал вас как нечто само собой разумеющееся. Ты всегда значила очень много для меня, я просто не представлял свою жизнь без тебя. А потом, когда мы выросли, я вообразил, что влюблен в Мэриголд. Сейчас я понимаю, что это потому, что она меньше всех интересовалась мной. Когда она начала осознавать силу своих чар, я стал для нее скучен. Я не говорил ей льстивых комплиментов, как другие парни. Мои чувства были более глубокими, но Мэриголд не понимала моих робких попыток объясниться с ней. Она вообще не принимала меня всерьез. А поскольку я очень упрям, когда дело касается женщин, то, обнаружив, как мало я значу для Мэриголд, я вообразил, что люблю ее. Меня влекло к ней, ее равнодушие ко мне интриговало, и я принял все это за любовь.

Салли шевельнулась, будто желая высвободить свою руку, но Дэвид только крепче сжал ее.

— Я рассказываю все это, Салли, потому что хочу, чтобы ты многое поняла. Когда я все еще думал, что влюблен в Мэриголд, я говорил с тобой о ней. Странное это было время для меня. Жизнь моя менялась во всех отношениях.

Я пережил немало волнений из-за моей новой работы и вообще моего будущего, и в этот весьма нелегкий период я все еще считал, что то чувство, которое никак не покидало мое сердце, — любовь. Но потом как-то вдруг я начал понимать, что происходит на самом деле. Я поймал себя на том, что думаю не о Мэриголд, а о тебе. Когда попадался сложный случай, я часто задавал себе вопрос: а как бы Салли отнеслась к этому человеку? А как бы Салли утешила этого ребенка или вернула этому человеку желание жить? Всякий раз, когда нужно было принимать трудное решение, рядом со мной в мыслях была ты, Салли. Тогда я понял, что ты всегда была частью моей жизни. Я всегда доверял тебе. Конечно, это глупое объяснение, но я был слишком молод, чтобы понять все это раньше. Но это правда. Ты такая необыкновенная, встреча с тобой — самое главное событие в жизни любого человека, но я был слишком юн, чтобы по достоинству оценить и понять тебя.

Салли смотрела на море, и Дэвид видел ее нежный профиль, маленький, чуть вздернутый носик, полураскрытые губы.

— Ты наверняка хочешь спросить, почему я не сказал обо всем раньше, — продолжал Дэвид, — но как-то не представилось подходящего случая. Я понял все до конца перед тем, как заболела Энн, но говорить с тобой в тот день о своих чувствах было бы неуместно. Тогда я уже знал, что ты — вся моя жизнь. Я уже не представлял своего существования без тебя. Ты всегда была в моих мыслях, но поскольку все люди слепы и глухи, когда речь идет о жизненно важных вещах, то я никогда не задумывался над тем, что произойдет, если тебя не будет рядом. Когда наконец на меня снизошло озарение, и я окончательно уразумел, что ты значишь для меня, думаю, именно тогда я повзрослел и стал мужчиной… Мужчиной, который желает, чтобы ты была всегда рядом, и желает этого больше всего на свете.

Теперь Салли смотрела на него. Глаза ее казались Дэвиду совсем темными, но их выражение невозможно было понять. Он долго смотрел на девушку, потом заговорил снова:

— Я хочу добавить кое-что еще, Салли. Я сказал тебе по телефону, что сэр Хьюберт пригласил меня поехать с ним в Америку. Я все обдумал и решил отказаться.

— Отказаться?

— Да. Видишь ли, я теперь точно знаю, что не хочу никакой славы и не хочу вникать в научную работу сэра Хьюберта. Мне нужны две вещи: врачебная практика, чтобы помогать простым людям справляться с болезнями, и ты. Возможно, главное, — это ты, потому что без тебя я не смогу ни практиковать, ни сделать карьеру. Теперь все зависит от тебя, Салли, потому что я хочу, чтобы ты создала для меня дом, который стал бы нашим с тобой общим домом.

Мой отец стареет. В последнее время он подыскивает себе делового партнера, но он не предлагал это место мне, потому что всегда имел большие виды на мое будущее. Несмотря на то что он будет несколько разочарован моим отказом ехать в Америку, в глубине души он обрадуется. Я принадлежу этому миру, Салли, как и ты. Этих людей я знаю и люблю. Эти люди будут доверять мне, как раньше доверяли отцу. Я могу продолжить дело отца и создать себе репутацию. Я буду трудиться не ради успеха или наживы. Я хочу, чтобы люди доверяли мне как врачу, который лечит не только больное тело, но и душу. Я надеюсь заслужить такое доверие. Вот чего я хочу от будущего, Салли. Но это возможно, только если ты будешь рядом со мной. Ты будешь направлять меня и помогать мне. Ты можешь дать мне все, потому что… потому что ты будешь принадлежать мне.

Дэвид замолчал. Им обоим показалось, что на мир снизошли тишина и покой. Не было слышно даже шума прибоя. Они были одни — одни среди красоты и сверкающего великолепия природы.

Дэвид медленно поднялся и встал перед Салли, глядя на нее сверху вниз, а потом поднял и ее. Девушка была такая маленькая и хрупкая. Он взял ее за подбородок, заглянул в глаза, но так и не рассмотрел выражения этих глаз.

— Салли, — голос его прозвучал требовательно и призывно, — скажи что-нибудь!

— О, Дзвид!

Он едва расслышал этот тихий шепот, склонившись к ней. Она заговорила уверенно и храбро. Салли всегда была такой.

— Ну конечно, я сделаю все, что ты захочешь. Я люблю тебя, Дэвид. Я всегда любила тебя.

Он смотрел на нее, но не решался обнять. Девушка казалась ему воздушной и нереальной.

— Всегда? — переспросил он.

— Всегда, — ответила она. — Еще с тех пор, как я была маленькой. Никто не знал об этом, кроме отца. Он тоже очень любил тебя. Как бы он обрадовался, узнав… узнав, что мы нашли друг друга.

От нахлынувших чувств Дэвид даже не сразу понял весь смысл услышанного, а затем обнял ее. Он нежно притянул девушку к себе. Она казалась такой хрупкой, что Дэвид немного боялся касаться ее, но потом он ощутил тепло ее губ и понял, что она настоящая, очень красивая, нежная и надежная, его Салли.

— Моя дорогая, моя любовь! Каким слепцом я был! Но я люблю тебя, люблю тебя, моя милая, мое сокровище. Я сделаю тебя счастливой.

— О, Дэвид! Я так люблю тебя!

Она тихо выговорила эти слова, и Дэвида охватила небывалая радость, которая заполнила все его сердце. Он прижал Салли к себе и поцеловал ее, затем еще и еще. Он целовал ее страстно, горячо, будто пожар охватил его душу.

Она тихо лежала в его объятиях и смотрела на него. Он снова нежно поцеловал ее. На лице девушки сияла невероятно счастливая улыбка.

— О, Салли, Салли, Салли! — Голос Дэвида слегка прерывался, словно восторг переполнял все его существо.

1

Челси — фешенебельный район в западной части Лондона, известен также как район художников. — Здесь и далее примеч. пер.

2

Блумсбери — район в центральной части Лондона, где находятся Британский музей и Лондонский университет.

3

Баркли-сквер — живописная площадь в центре Лондона, один из аристократических районов.

4

Гросвенор-сквер — большая площадь в центре Лондона, где находятся американское посольство и дипломатические представительства других стран.

5

Парк-Лейн — улица в лондонском Вест-Энде, известна фешенебельными гостиницами и особняками.

6

Мейфэр — фешенебельный район лондонского Уэст-Энда, известен дорогими магазинами и гостиницами.

7

Вестминстер — район в центральной части Лондона, где находится здание парламента.

8

Пиккадилли — одна из главных улиц центральной части Лондона.

9

Грин-Парк (в нем одна зелень без цветов) тянется вдоль улицы Пиккадилли.

10

Виктория — большой лондонский вокзал, соединяет столицу с портами на южном побережье Англии; также пересадочный узел метро.

11

Дерби — ежегодные скачки лошадей-трехлеток на ипподроме Эпсом-Даунс близ Лондона (2400 м). Названы в честь графа Дерби, впервые организовавшего такие скачки в 1780 г.

12

«Тэтлер» (букв.: «Сплетник») — журнал о светской жизни. Основан в 1709 г.

13

Сохо — район в центральной части Лондона, средоточие ресторанов, казино, ночных клубов и др.

14

«Кристиз» — лондонская аукционная фирма, торгует преимущественно произведениями искусства, основана в 1766 г.

15

«Савой» — одна из самых дорогих лондонских гостиниц на улице Странд.

16

«Ритц» — лондонская фешенебельная гостиница на Пиккадилли. Основана в 1906 году швейцарцем С. Ритцом.

Content

Барбара Картленд
Во власти мечты

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

1