Западов Александр Васильевич

Подвиг Антиоха Кантемира

От автора

В книге рассказано о человеке, жившем более двух с половиной веков тому назад. Это — Антиох Кантемир, замечательный поэт начала XVIII века и талантливый дипломат (1708–1744).

Слово «подвиг» возникло в ходе изучения жизни и творчества Кантемира. И если читатель, закрывая книгу, согласится с ним, это будет лучшей наградой автору за труд.

Двадцати с небольшим лет Антиох Кантемир принял участие в политической борьбе русского дворянства с олигархическим правлением Верховного тайного совета. Выступая в поддержку прогрессивных реформ, проведенных в царствование Петра I, он пишет сатиры на хулящих учение, на зависть и гордость дворян злонравных, защищает просвещение, науку, право писателя критиковать общественные пороки.

Как русский резидент (в России так именовался дипломатический представитель в иностранном государстве) в Англии и Франции, Кантемир, защищая интересы России, противостоял английским министрам братьям Уолполам, опытнейшему первому министру Франции кардиналу Флери и отлично выдержал испытание ума и воли. Он с честью представлял за рубежом передовую русскую культуру, удивляя лондонских и парижских знакомцев своими знаниями, широтой интересов, тактом, тонкостью обращения.

Подвигом были и его литературные труды. Кантемир положил начало новой русской литературе, придав ей светский характер, основал сатирическое в ней направление, усовершенствовал силлабическое стихосложение, расширил словарный запас русского языка, в примечаниях к своим стихам развернул поистине университет культуры, введя множество ценных сведений, обогащавших кругозор читателей. Кантемир перевел с французского языка трактат Фонтенеля «Беседы о множестве миров», с греческого — стихи Анакреонта, с латинского — поэзию Горация.

Вся его жизнь на чужбине была подвигом. Он провел в Лондоне и Париже двенадцать лет, ни разу не получив дозволения приехать на родину, и, так и не повидав ее, после тяжелой болезни умер на тридцать шестом году.

Сатиры и другие стихи Кантемира при его жизни в печати не были. Их знали переписанными от руки. Невелика и посмертная слава поэта.

В основе повествования лежат литературные произведения Кантемира, краткий обзор которых кажется автору положительно необходимым в книге о писателе, а также служебные документы, реляции, письма, воспоминания современников. Английская, французская, итальянская, греческая речь передаются русским языком.

Автор выражает глубокую благодарность Е. П. Соколовой, оказавшей ему большую помощь в работе над книгой.

Воинские подвиги шумят и блестят, гражданские темны и глухи.

Толковый словарь В. И. Даля

Глава 1

Сто строк истории

Антиох Кантемир происходил из богатой и знатной семьи молдавских владетелей-господарей. Его предки были, вероятно, татарами, и фамилия Кантемир в несколько иной огласовке могла произноситься Хан Тимур — как звали бесстрашного вождя кочевников, завоевавшего в XIV веке Среднюю Азию.

Придунайские княжества Молдавия и Валахия в конце XVII века находились под властью турок. По условиям договора 1700 года между Россией и Турцией крепость Азов перешла в русское подчинение, стали укрепляться молдавско-русские связи.

Дед поэта, Константин Кантемир, был господарем Молдавии в 1685–1693 годах, и турецкий султан посылал ему из Стамбула свои распоряжения. Предупреждая возможную измену, султан имел обычай одного из сыновей или братьев господаря держать при себе, и с 1688 года заложником жил в Стамбуле отец поэта, князь Дмитрий Константинович Кантемир (1673–1723). Не теряя времени даром, он усердно читал, учился и прошел курс в учебном заведении для православной молодежи — Патриаршей школе, находившейся в турецкой столице.

Обучение в этой школе носило религиозный характер, там изучали священную историю и творения отцов церкви, но вся обстановка была проникнута ненавистью к туркам, и Кантемир вполне разделял общее направление взглядов. Неприязнь к султану не помешала ему, однако, изучать турецкий язык, знакомиться с жизнью, бытом, культурой народа, собирать сведения об истории Турции. Он бывал в посольствах европейских держав, беседовал на политические темы с их сотрудниками, встречался с послом России Петром Андреевичем Толстым. Кроме того, Дмитрий Кантемир принимал участив в борьбе за пост молдавского господаря, которую вел его брат Антиох с местным боярством и с валашским господарем Брынковяну, желавшим расширить свои владения за счет соседнего княжества.

Во имя чего велась эта борьба? Чем дальше, тем яснее Дмитрию Кантемиру становилось, что счастливое будущее Молдавии может быть обеспечено только ее союзом с Россией, Порукой тому была прямая и решительная политика Петра I в Причерноморье.

В 1699 году Дмитрий Кантемир был обвенчан с Кассандрой Кантакузен, дочерью валашского господаря Шербана Кантакузена, состоявшего в близком родстве с фамилией византийских императоров. От этого брака произошли, в порядке старшинства, дочь Мария и сыновья Матвей, Константин, Сербан, или Сергей, и Антиох, родившийся в 1708 году (впрочем, некоторые источники приводят в качестве даты и 1709 год).

После разгрома шведской армии под Полтавой в 1709 году король Карл XII бежал к туркам. Он поселился в Молдавии, в предместье города Бендеры. Петр I требовал его выдачи, но турки не поддались на уговоры и угрозы. Тем временем Карл XII подбивал султана выступить против России. К войне склоняли его также Англия и Франция, и они добились своего. В ноябре 1710 года Турция объявила войну. Посол России был посажен в Семибашенный замок и не скоро вышел оттуда.

Русское правительство принялось поднимать против султана славянское и христианское население Турции, рассылало грамоты по сербам и черногорцам. Оно рассчитывало также на валашского господаря Брынковяну, с которым существовал военный союз, молдавский же господарь князь Дмитрий Кантемир выступил на помощь русским войскам. В апреле 1711 года между Россией и Молдавией был заключен договор, по которому молдаване переходили в русское подданство, отказывались платить дань турецкому султану, и наследственными господарями в стране утверждались Кантемиры.

Военные действия начались летом 1711 года. В городе Яссы 24 июня был устроен торжественный прием в честь Петра I.

Французский бригадир Моро де Бразе, принятый полковником в русскую службу, чей рассказ о Прутском походе Петра I Пушкин перевел для своего журнала «Современник», тогда же видел князя Кантемира и описал его так:

«…Он был среднего роста, сложен удивительно стройно, прекрасен собою, важен и с самой счастливой физиономией. Он был учтив и ласков; разговор его был вежлив и свободен. Он очень хорошо изъяснялся на латинском языке, что было весьма приятно для тех, которые его разумели»[1].

В Яссах был опубликован манифест о переходе Молдавии под власть русской монархии, население выказало свою радость и на приглашение записываться добровольцами для помощи русской армии откликнулось семнадцать тысяч человек. Дмитрий Кантемир встал во главе молдавских полков. Валашский же господарь Брынковяну помогал Турции. Брынковяну нарушил договор с Россией — не подготовил продовольствия для русской армии, чем значительно ухудшил ее положение.

Турецкие войска числом 190 тысяч человек в июле перешли Дунай и на берегу реки Прут близ местечка Станилешты окружили 40-тысячную русскую армию. Три дня вели они атаки, неся тяжелые потери — янычар выбыло из строя до восьми тысяч, — но и оборонявшимся пришлось нелегко. Полки Петра I не имели продовольствия, фуража, боеприпасов, огромное численное превосходство турок заставляло русского царя искать путей к мирному договору.

Условия мира были тяжелы. Командующий турецкой армией от имени султана потребовал выдачи князя Кантемира, однако Петр I решительно отказался это сделать. Русские войска покинули Молдавию с оружием в руках и с развернутыми знаменами, но Азов опять возвращался Турции, а Таганрог и другие крепости, выстроенные русскими, подлежали разрушению. Россия обязывалась не вмешиваться в польские дела и соглашалась на возвращение в Швецию короля Карла XII, проживавшего нахлебником у султана.

Молдавский господарь князь Дмитрий Кантемир и с ним четыре тысячи молдаван ушли с полками армии Петра I. После подписания мирного договора они приняли русское подданство и были поселены неподалеку от южных границ государства. Князь Кантемир оставался для них государем и судьей.

Потеря Азова была, конечно, досадна, однако законченная как бы то ни было война на юге давала возможность Петру I обратить все силы и внимание на север, чтобы развернуть там широкие боевые действия против шведов.

Молдавия снова подпала под господство турок, которые правителями этого княжества стали назначать греков из константинопольского предместья Фанара — фанаристов — на трехлетний срок. Это были не господари, а турецкие губернаторы молдавского княжества.

Глава 2

Отец и сын

Оценив способности Дмитрия Кантемира, Петр I привлек его на службу в качестве одного из своих помощников и постарался вознаградить за недвижимость, потерянную в Молдавии, — назначил членом Сената, предоставил дом в Москве и дом в Петербурге, подарил имение близ Курска. Пенсия князя составляла 6000 рублей в год.

В 1719 году Дмитрий Кантемир, шесть лет назад потерявший супругу, женился на шестнадцатилетней княжне Анастасии Ивановне Трубецкой, дочери фельдмаршала Ивана Юрьевича. Князь Иван Трубецкой при начале Великой Северной войны был захвачен в плен и провел в Швеции восемнадцать лет. Содержался он там с должным почетом. Матерью Анастасии была шведка, отпустившая дочь с отцом в Россию.

Петербургский дом Кантемиров на берегу Невы сколотили на скорую руку — в стенах зияли щели, капель сверху мочила костюмы, портила кушанья. Но в комнатах всегда были гости, подавалось множество блюд, приготовленных по рецептам молдавской, турецкой, русской и шведской кухни. Красавица хозяйка на русском, немецком и шведском языках угощала собравшихся и после обеда открывала танцы. Князь Дмитрий Кантемир, не скрывая ревности, следил за каждым ее движением. Четверо сыновей разносили бокалы с вином. На младшем из них, Антиохе, была форма Преображенского полка — он числился солдатом и уже привыкал к службе.

Князь Дмитрий Кантемир прославил свое имя как ученый. Ему принадлежит ряд крупных трудов, по своему типу являвшихся совершенной новинкой для русской и западноевропейских литератур. В 1710 году он составил «Историческое, географическое и политическое описание Молдавии», вышедшее в 1771 году на немецком, а в 1789-м у Новикова — на русском. Одновременно он работал над большим оригинальным трудом «История образования и падения Оттоманской империи». Стараниями его сына Антиоха эта книга была переведена на английский язык и издана в 1734 году в Англии, в 1743 году — во Франции, затем вышла в Германии в 1745 году. В России — в 1828 году. Книга получила широкую известность, ее знали Байрон, Виктор Гюго, писатели и художники знакомились по ней с Востоком, с ее страниц черпали они отдельные эпизоды и различные детали для своих произведений.

Научные заслуги князя Дмитрия Кантемира оценила Берлинская Академия наук, избравшая его в состав академиков.

Не чужд был князь и участия в спорах на религиозные темы. Прочитав книгу Феофана Прокоповича «Первое учение отрокам» (1720), он возразил автору в анонимном письме, получившем распространение среди читателей. Феофан, писал Дмитрий Кантемир, неправильно толкует догмат о первородном грехе; он полагает, что бог осудил людей на страдания и смерть только за прародительский грех: Адам и Ева ослушались господа, сорвали по наущению Змея без спросу яблоко — и были тотчас изгнаны из рая. Однако смысл этого эпизода иной — нехороша оказалась человеческая порода, первые люди обнаружили природную свою испорченность, и дурные качества от них преемственно переходят к потомкам из поколения в поколение. И не за прародительский грех, а за собственные недостатки и дурные навыки осуждаются люди на погибель и смерть.

Феофан критики не терпел. Он оспаривал поправку ученого князя:

— От таких любопретельных совопросников не следует ли, что простые люди, боясь нравственной порчи детей своих, не захотят им давать полезное наставление и желание царского величества видеть людей образованными вотще будет высказано? С таким грубым неискусством как дерзати приступать к учительскому делу и судить чтения богословские?

Теологический спор Феофан перевел в административное русло и предложил не огорчать государя Петра I. Оппоненту пришлось замолчать.

Антиох знал об этом споре, но Феофану историю его не открывал.

Устав Петра I "О наследствии престола империи Российской", предоставлявший государю право по своей воле выбирать себе наследника, пришелся по нраву князю Дмитрию Кантемиру. Задумав делить между детьми свое мнение, князь в завещании исключил старшего сына Матвея из числа наследников, а среди остальных трех братьев — Константина, Сербана и Антиоха, ибо сестра их Мария в расчет не принималась, — просил государя выбрать наиболее способного к наукам и службе и ему передать майорат — всю наследственную недвижимость.

Что и говорить, пытливым умом, знаниями, талантом всех братьев опережал младший — Антиох. Он много читал, изучал языки, занимался науками, и отец мог надеяться, что Петр I при знакомстве с молодыми князьями сумеет оценить младшего и назначит наследство ему.

У Антиоха были домашние учителя — грек Анастасий Кондоиди, в 1719 году назначенный Петром I на государственную службу в Духовную коллегию, и выпускник Славяно-греко-латинской Академии в Москве Иван Ильинский, знаток древнерусской письменности, умевший писать стихи. Живя в Петербурге, Антиох Кантемир занимался с профессорами Академии наук, брал уроки математики у Бернулли, физики — у Бильфингера, истории — у Байера, нравственной философии — у Хр. Гросса. В свои юношеские годы Кантемир начинает сочинять стихи, составляет и печатает указатель к псалмам Давида "Симфония на псалтырь" (1727), переводит с латинского языка историческую хронику Константина Манассии, с французского — письма итальянца Джиовании Паоло Марана о Париже и Франции, четыре сатиры Буало.

Не ожидая указа, Антиох в 1724 году подал государю прошение. Он писал, что имеет крайнее желание учиться и способен, зная латинский язык, снискать многие науки — историю, географию, юриспруденцию, математику, а между делом и рисование миниатюр. Эти науки способнее изучать в знаменитых академиях окрестных государств, но денег на поездку нет, о чем царскому величеству известно. Того ради не повелит ли государь отпустить его, Антиоха, в окрестные страны для приобретения наук и не пожалует ли великодушно хотя малое что на его иждивение?

Государь не прислал Кантемиру ничего и в окрестные академии не отпустил.

Не пришлось Петру I за другими делами заняться и выбором наследника среди братьев. Через год он умор, и завещание Дмитрия Кантемира осталось неисполненным. Дети его владели тем, что им досталось, совместно, не прибегая к дележу.

Свою часть наследства или добавления к ней старалась получить и вдова Анастасия Ивановна. В 1724 году она потребовала у пасынков четвертую часть недвижимости — но они отказали: в завещании было сказано, что муж наградил жену имениями при жизни, с тем чтобы после его смерти она не брала бы ничего.

Вдова в 1725 году обжаловала отказ в Сенате — и вышло решение отдать ей четверть из недвижимых имений мужа. Однако решение это не исполнялось. Через три года, очевидно по жалобе вдовы, Сенат вновь рассмотрел дело и вынес второе постановление, подтверждавшее первое. И опять вдова не получила ничего.

Это произошло потому, что Константин Кантемир в 1727 году стал мужем дочери князя Дмитрия Михайловича Голицына, члена Верховного тайного совета, и стараниями тестя был утвержден единым наследником своего отца. Он вступил во владение всем движимым и недвижимым наследием Кантемиров, принял власть над десятью тысячами крепостных крестьян и не только отказался выполнять решение Сената, но и возбудил в Юстиц-коллегии иск против мачехи за ее неправильные претензии.

Князь Дмитрий Михайлович Голицын был членом родовитой семьи, происходившей от великого литовского князя Гедимина. Он получил хорошее образование, ездил за границу, занимал в 1701–1706 годах пост Чрезвычайного посла России в Константинополе и в Польше, потом, в 1707–1718 годах, служил воеводой и губернатором в Киеве, был президентом коммерцкол-легии, заседал в Сенате. Библиотека его в подмосковном имении Архангельское состояла из нескольких тысяч книг на разных языках и равных себе в России не имела.

Богат был князь Голицын, знатен, умен, книги читал — а жадность не мог в себе побороть, доходы желал увеличивать, пользуясь властью своей в государстве, за что и принял кару, как то вскоре обозначится.

А князь Антиох Кантемир был хоть и знатным, но бедным человеком. Судьба его также скоро обрисовалась, причем не без участия князя Голицына.

Глава 3

Начало

1

Вернувшись с караульной службы, Антиох медленно обретал любимое им состояние одиночества и покоя.

Он припомнил вчерашний разговор со старшим братом. Матвей, смеясь, дразнил его:

— Ну, отец за бумагами и книгами ночи просиживал — понятно. Хотя и сбрил бороду, моложе не стал. Не очень-то Настенька его жаловала. А тебе-то для чего себя изнурять? Всех книг не перечитаешь, а жизнь уходит. Богатства они тебе не принесут.

Антиох вздохнул. Да, в двадцать лет он хорошо понимал, как беспределен путь познания. Непрестанно читая, каждый день открывая для себя неизведанное, стремясь постичь его, он нередко отчаивался, досадуя на несовершенство человеческого ума.

Антиох не обольщался относительно своего будущего. Ученые занятия, к которым он испытывал влечение, не сулили ни богатства, ни славы. Судьбы ученых мужей припомнились ему. Признание приходило к ним не скоро, нередко после смерти. Путь их был наполнен великого труда, жизнь подвергалась насмешкам преуспевающих глупцов. "Почему власть имущие так боится просвещения? — грустно думал Кантемир. — Вероятно, потому, что богатство и чины чаще добывают обманом, преступлением, жестокостью, подлостью, нежели добродетелью. Просвещенный человек способен осознать причину зла, изобличить виновного. Даже покорность его сомнительна и опасна, ибо он всегда неполной презрения к насильнику".

Кантемир почувствовал нетерпеливое желание писать, ставшее в последнее время привычным. Только это занятие давало ему возможность утвердить себя и свою правду в мире, для него чужом и враждебном.

Перья на столе Антиоха всегда были аккуратно очинены: сын во всем подражал отцу. Присев на краешек кресла, он взял одно из них, обмакнул в чернила и вывел: "На хулящих учения". Секунду подумав, прибавил: "К уму своему".

Стихи слагались быстро, рука Антиоха едва успевала записывать:

Уме слабый, плод трудов недолгой науки!

Покойся, если хочешь прожить жизнь без скуки:

Не писав дни летящи века проводити,

Можно и хвалу достать, хоть творцом не слыти.

Противно учение, творец немил, чаю,

Когда чту книгу кому — говорит: скучаю!

Антиох вспомнил о своих братьях — Матвее, Константине, Сербане, с трудом переносивших годы ученья. Теперь, будучи на свободе, они с упоением предавались радостям бытия, посмеиваясь над младшим братом.

Антиох не сердился на них. Он думал о том, с каким почтением говорил о государе Петре I отец, видевший в нем покровителя своих ученых занятий. Князь Дмитрий Константинович обсуждал с царем прожект создания в России университета на манер европейских. Не успели они осуществить задуманное: обоих нет в живых.

Кантемир провел две черточки внизу страницы, проверяя пригодность пера, но писания не продолжил Что-то вдруг удержало его.

Молодой царь, внук Петра I, четырнадцатилетний мальчик Петр II, имел отличных учителей, среди которых были профессора Санкт-Петербургской Академии наук. Один из них Христиан Гольбах, секретарь Академии, бывавший в доме Кантемиров, рассказывал, что мальчик поначалу проявлял немалые способности в науках, однако Меншиков, а затем Долгорукие мешали его занятиям, напоминая о делах государственных, которые, впрочем, за него вершили с большою охотою, предлагая юному Петру II царские развлечения взамен царских обязанностей: охоту, парады, попойки.

Антиоху вдруг так живо представилась возможность царя установить в стране разумный порядок, при котором ученые мужи почитались бы первыми людьми в государстве, были бы государственными советниками, справедливостью, бескорыстием и мудростью снискавшими всеобщее уважение, что он крепко зажмурился, желая продлить видение златого века.

Пришла затем в голову дерзкая мысль — просветить царя, заставить его подумать о лучших в России людях, жаждущих честно служить отчизне, но лишенных такой возможности, осмеянных и забытых. Но как сказать об этом? Решение пришло само собой. Антиох улыбнулся. Есть старый верный способ: желаемое выдать за действительное, польстить, не пытаясь даже отдаленно приблизиться к истине. Не станет же царь отказываться от того, что на словах все почитают достоинством, а на деле в грош не ставят.

Аполлон не слабу в нем ощутил защиту,

Видел того самого чтяща его свиту,

И под сенью милости его всем обильно

Тщится множить Парнаса жителей он сильно.

Кантемир остался доволен написанным.

"Странно человек устроен, — подумал он. — Приобретя познания в науке и искусстве, он начинает дорожить ими пуще всех других ценностей. Но почему же тогда человека никогда не тяготит невежество?

Приближенные молодого царя не устают его нахваливать за тягу к знаниям, но все это сплошное притворство. Пустые карманы ученых отпугивают куда сильнее, нежели пустые головы богатых невежд.

Злобную ненависть вызывает у знати ученость, потому что она порождает свободомыслие. Довелось мне повидать ханжей, самозабвенно перебирающих четки, но ни на секунду не забывающих о своих доходах".

Антиох испытал неодолимое желание заклеймить их навеки, изничтожить жалом сатиры. Перо вновь заскользило по бумаге:

Епископом хочешь быть — уберися в рясу,

Сверх той тело с гордостью риза полосата

Да прикроет; на шею повесь цепь от злата,

Клобуком покрой главу, брюхо бородою.

Клюку пышно повели нести пред тобою…

Антиоху было радостно, он спешил скорее предать бумаге то, что складывалось сегодня в голове с такой удивительной легкостью, наполняя его сознанием своой силы и ощущением счастья.

Воображение подсказывало ему все новые детали: вот он, мнимый служитель бога, сидит, развалясь, в карете. Никто не в силах рассмотреть спрятанную под пышной одеждой завистливую и властолюбивую душу ненавистника науки. Да, церковь более печется о своих доходах, чем о просвещении. Что ей наука?

Выписи для прихожан делать прибыльнее, чем сочинять проповеди, которые служили бы совершенствованию их душ.

Мысли опережали перо. Каждая строчка сама по себе укладывалась в тринадцать положенных слогов. Он их и не считал вовсе.

Антиоху была знакома лютая злоба знатных невежд, которые за деньги могли купить себе видимость всех добродетелей, глухо преследуя тех, кто на самом деле почел возможным приобрести их трудом и самоотречением.

Излюбленное средство нападения недругов науки на ученых мужей — обвинение их в ереси, расколах, безбожии.

Ереси и расколы суть науки дети;

Больше врет, кому далось больше разумети;

В безбожие приходит, кто над книгой тает,—

Говорит тот, кто и сам мало бога знает…

В это время дверь в его комнату приотворилась.

— Можно к тебе? — весело спросил Матвей и, не дожидаясь ответа, вошел. — Все сидишь читаешь?

Антиох инстинктивно загородил локтем исписанный лист.

— Никак сам сочиняешь? Да по-русски! — отметил

Матвей, все-таки рассмотрев ровные строчки стихов. — Печатать будешь?

— Не знаю.

— Сделай милость, не печатай! — деланно взмолился брат. — И без того книг столько издают, что скоро не останется бумаги, чтобы на ночь кудри завить.

— Тебе бы только о кудрях думать! — заметил Антиох и с бережливой лаской провел рукою по переплету тома Горация.

Матвей взял книгу со стола.

— Право, — сказал он, — я и двух денег за него не дам. И тебе не посоветую. Пудру не на что купить, не то что книги. Рексу задолжал за кафтан, с Егором за сапоги второй месяц не могу расплатиться. От книг только одни расходы, доходов не дождешься. Брось ты эти пустые занятия, послушай моего совета, я ведь тебе добра желаю.

Антиох, ни слова не говоря, вынул из рук Матвея томик Горация, водворил его на место. Матвей еще несколько минут поддразнивал брата, но, заметив, что Антиох явно не в духе, оставил его в покое и ушел, с осторожной насмешливостью прикрыв дверь.

После ухода Матвея Антиох долго не мог взяться за перо.

"Почему люди превыше всего ценят деньги и земные блага? Разумеется, из грамматических правил кафтана не сошьешь, а бедный человек всегда не прав. Люди, стремящиеся познать тайны природы, вызывают у невежд насмешку, поскольку богаче от этого не становятся", — думал Кантемир.

Стемнело, и теперь он не спешил записывать, но молодая память цепко держала слагавшиеся стихи. Ему было хорошо, покойно одному в наступивших сумерках, среди дорогих сердцу книг, со сладкой тайной своих занятий.

Вошедший со свечами камердинер Василий заставил Антиоха недовольно поморщиться. Через несколько минут он привык к освещению, но его больные глаза уже устали. Доктор часто повторял Антиоху, что нельзя работать при свечах.

С любовью посмотрел Кантемир на полки с книгами — мертвыми, но верными своими друзьями. Товарищи-офицеры часто упрекали его за то, что он забывал ради книг живых друзей, отказываясь даже послужить

Бахусу — в офицерском кругу неслыханная добродетель! "Вино, — убеждали его, — веселит душу, отвлекает от тяжких дум, дружит людей между собою".

"О пьяницах, хулящих учения, я обязательно напишу в конце сатиры. Только все это завтра. На сегодня хватит", — решил он.

Кантемир аккуратно сложил исписанные листы и спрятал их подальше от посторонних глаз.

2

С утра Кантемиру писалось не так хорошо, как вечером. Он все отвлекался, был рассеян, но превозмог себя и неожиданно втянулся в работу. Строчки стихов зазвучали, полились:

Что же пользы иному, когда я запруся

В чулан, для мертвых друзей — живущих лишуся,

Когда все содружество будет мне чернило,

Перо, бумага? Ей, то житье не всем мило.

А вино не таково; много в нем провору:

Дружит людей, причину дает к разговору,

Веселит, все тяжкие думы прекращает,

Смела творит, к взаимной любви побуждает…

На этом сначала Кантемир хотел закончить сатиру, но теперь почувствовал, что о многом еще нужно сказать.

Еще то не все, уме! Кто все то исчислит,

Чем злоба добродетель охуджати смыслит? —

написал он на чистом листе. Да, такие времена настали, что образованность человеку невыгодна. Отсюда вопрос: зачем же столько тратить сил на образование, если ничего, кроме хулы, в награду за свои труды не получишь?

Нелегко приходится человеку, посвятившему себя пауке. Не только нет прямой пользы или выгоды от этих занятий, но даже похвалы.

"Златой век до нашего не достигнул рода", — записал Кантемир и остался доволен написанным. Да, теперь не времена Петра Великого, иные нравы, иные порядки.

Наука ободрана, в лоскутах обшита,

Из всех знатнейших домов с ругательством сбита…

Ныне, чтобы прослыть Платоном, достаточно уметь танцевать и кое-что играть на флейте. Чины и почести таким "мудрецам" обеспечены. Церковный служитель, с трудом одолевший часовник, претендует на должность епископа. Рядовой, умеющий подписать имя, убежден, что имеет право стать фельдмаршалом. Подьячий жалуется, почему он — не судья, гордясь умением красиво переписать бумагу…

Кантемир стремился в конец сатиры поставить наиболее значительные стихи, которые подводили бы итог сказанному и запоминались бы. Тяжело умному пребывать в забвении. Но все-таки нужно быть мужественным, довольствуясь теми радостями, которые предоставляет сама наука, и не стремиться к знатным людям.

Молчи, уме, не скучай, в незнатности сидя.

Хоть тяжко, да бесстрашно есть не быти в знати,

Чем, познан быв, за добро да злое страдати.

Коли что дала ти знать мудрость всеблагая,

Весели тайно себя, в себе рассуждая

Пользу наук; не тщися, изъясняя тую,

Вместо похвал, что ты ждешь, терпеть хулу злую.

Точка. Вот оно — счастье. Изнеможение и блаженная усталость овладели Антиохом. Какое счастье написать то, что должен был написать! Ах, как хорошо!

Болели все косточки, шея, хотелось пить. Вот так всегда. Нельзя не писать. Измучишься, пока не возьмешься за работу. Пока работаешь, измучишься вдвойне, просто изнеможешь от тяжести отыскания нужных слов и мыслей. В награду — одна секунда радости, когда расправляешь усталую спину.

— Василий, — позвал он камердинера.

Никто не ответил. Видимо, Василий задремал. Звонок куда-то исчез. Отыскивая его, похлопал по листам бумаги, пытаясь нащупать, но так и не нашел.

Антиох приоткрыл дверь в соседнюю комнату. Василий, старый слуга отца еще по Молдавии, дремал, сидя в кресле. Многолетняя служба приучила его чувствовать приближение барина и мгновенно стряхивать с себя сон.

Антиох хотел попросить стакан чаю, но вдруг неожиданно для самого себя сказал:

— Я, братец, стихи сочинил. Может, послушаешь?

Старый молдаванин разгладил седую бороду:

— Почитай, князюшка, ваша светлость. Батюшка твой, бывало, покойный князь Дмитрий Константиныч, тоже все писали, да только никогда мне ничего не читывали. Строги были очень.

Кантемир принес рукопись, разложил листы по порядку и стал читать, поглядывая на Василия. Тот одобрительно покачивал головой и, казалось, испытывал удовольствие. Но от Антиоха не укрылась подавленная зевота.

Он прервал чтение, раздосадованный.

— Ступай спать, — сказал он Василию невольно резко и, повернувшись, пошел к себе.

За спиной прозвучал виноватый голос камердинера:

— Не серчай, князюшка. Я, может, не уразумел чего, так ты растолкуй. А что не побрезговал, с барской забавой познакомил, за то спасибо.

Антиоху стало совестно.

Василий продолжал виновато:

— Хорошо, коли господь вразумит, грамоте обучит и словам разным мудреным. Повеса у тебя в песне радуется, что не учен, а я бы, к примеру, поклонился низко за грамоту.

Лицо Василия было добрым, встревоженным. Кантемир потрепал старика по плечу:

— Прости меня, Василий Ильич. Это я во всем виноват. Пишу непонятно.

Вернувшись в кабинет, Кантемир с грустью подумал, что еще не скоро суждено ему познакомиться со своим читателем. Читатель вовсе не тот, кто прочитывает твое сочинение, а тот, кто его понимает. Счастье автора лишь наполовину заключено в сочинительстве, а вторая его половина — в читательском признании.

Движимый нетерпением обрести своего читателя, Кантемир решил пояснить трудные и непонятные места сатиры, как это делалось при переводе на русский язык произведений древних авторов. Его учитель Иван Ильинский преподал ему в свое время превосходные уроки составления комментариев. Он сопровождал ими трактат отца "О мухамеданской религии".

Важно только ничего не упустить, предусмотрев все, что может оказаться неясным будущему читателю.

Вот и опять — труд. Какой-то час назад он испытывал страшную усталость и одновременно радовался свершенному. Теперь же вновь одержим нетерпением работать, довести до конца задуманное.

"На хулящих учения", — вывел он название своей сатиры, с тем чтобы разъяснить читателю ее природу. "Можно сказать, — написал он, — что сатира сия ни с чего не имитована, то есть выдумка нашего автора, понеже из всех сатириков никто особливую сатиру на хулящих учения не делал".

Затем Антиох внимательно прочитал сатиру, выписав на отдельных листах слова и выражения, требующие специальных разъяснений. Их набралось немало. Вот, например, выражение "Камень веры". Нужно растолковать, что это творение покойного митрополита рязанского (Стефана Яворского), книга издана в Москве в 1728 году: "…содержит она в себе доводы разные из св. писания и отцов святых в утверждение правоверным в догматах своих и в обличение и сопротивление еретиков. Книга сия в великой похвале у всех имеется…"

Кантемир трудился над примечаниями до глубокой ночи. Он не ограничивался разъяснением тех литературных творений, которые упоминал в стихах, но и толковал скрытые цитаты, мифологические имена, бытовые детали, неизвестные досконально всем читателям. "Вот, к примеру, — думал Кантемир, — поймет ли читатель выражение: "Говорит тот, кто и сам мало бога знает"? Почему священник мало бога знает? Нужно пояснить: "Знать бога и признавать его — несколько, по моему мнению, между собою разнят. Всяк православный признает бога; но очень мало знают его, то есть ведают его свойства…"

Перечитывая сатиру, Кантемир не без удовольствия остановился на стихах, в которых он заклеймил воинствующее невежество. Да, не так страшно не знать что-либо, как страшно думать, что знания приносят несчастья. "В невежестве гораздо больше хлеба жали", — утверждает один из персонажей сатиры. "А не хотят правильно рассудить, — написал Кантемир, — что вина тому земледельцев леность и воздух непорядочный…"

Работа по составлению примечаний не утомляла его так, как сочинение стихов. По-своему он даже отдыхал в эти часы мысленной беседы с читателем. "Хорошие стихи, сопровожденные примечаниями, все равно что дорогое украшение, вставленное в оправу", — сказал он себе не без гордости. Оставалось аккуратнейшим образом приклеить полоски бумаги к нижним частям страниц, чтобы пояснение всех трудных слов и выражении приходилось на нужную страницу с соответствующими стихами. Вот теперь действительно всё. Отдых, отдых, блаженный отдых только тогда и блаженный, когда заслужен тяжелым трудом. Спать. Ах, как хорошо лечь спать, завершив работу!

3

Прошло два месяца с того дня, как Кантемир закончил первую сатиру. Хотя он не подписал иод ней своего имени, жить ему стало непросто. Антиох чувствовал на себе любопытные взгляды, слышал язвительные реплики, встречал неожиданную враждебность со стороны бывших друзей или, напротив, горячую дружбу со стороны людей малознакомых.

Утомительное внимание окружающих порою приводило его в отчаяние, и он клялся, что никогда больше не возьмется за перо. Однако стихи шли к нему, как карта во время выигрыша, и он не мог освободиться от состояния счастливого опьянения сочинительством.

В это утро Василий вошел к нему в комнату с тою особой бережливой осторожностью, какая появилась у него теперь во время работы Антиоха.

— Князюшка, ваше сиятельство, к вам их сиятельство князь Никита Юрьевич пожаловали.

— Проси, проси, — оживившись, ответил Кантемир и без сожаления отложил почти завершенную сатиру, которую назвал "На зависть и гордость дворян злонравных". Никите Трубецкому он был рад, к тому же, как ни увлекало его сочинительство, оно и утомляло его, поэтому перерыв в работе, сделанный по причине необходимой, от него не зависящей, приносил Антиоху желанный отдых.

Он встал навстречу другу. Никита был девятью годами старше своего товарища, дослужился уже до полковника, начальство его жаловало за редкую храбрость, открытый и честный нрав, знание военного дела.

С Антиохом Никита близко сошелся в прошлом году, когда они в беседе поделились впечатлениями о книге Фонтенеля "Беседы о множестве миров". Европейски образованный, князь Трубецкой изумился, встретив в юном подпоручике-молдаванине серьезные научные интересы, знание иностранных языков, древней и новейшей словесности. Никита — один из немногих, кого Антиох познакомил со своей первой сатирой. Друг был от нее в восхищении, попросил разрешения переписать. Антиох разрешил. Сейчас он обрадовался Никите, надеясь прочитать ему готовые страницы второй сатиры.

Никита сказал:

— Я к тебе с хорошей вестью, брат! Посмотри-ка!

Он протянул Кантемиру лист, исписанный стихами.

Ничего не понимая, Антиох прочитал начало:

Не знаю, кто ты, пророче рогатый;

Знаю, коликой достоин ты славы;

Да почто ж было имя укрывати?

— Что это, Никита?

— Читай, читай!

Антиох прочитал далее:

Знать, тебе страшны сильных глупцов нравы.

Плюнь на их грозы, ты блажен трикраты.

— Чьи это стихи, Никитушка, и почему ты их принес мне так торжественно?

— Стихи посвящены тебе. Написал же их архиепископ Феофан. К нему случайно попал список твоей сатиры "На хулящих учения". Он был в полном восторге. Все допытывался, кто автор, но я утаил, не имея на то твоего разрешения.

— Архиепископ Феофан?

Кантемир не верил своим ушам. Феофан Прокопович, чья образованность вызывала изумление его отца, князя Дмитрия Константиновича, человек, которого Антиох чтил за страстную преданность деяниям Петра I, обращает слова привета ему, безвестному молодому стихотворцу! Быть того не может!

— Ты, брат, я вижу, совсем занемог от счастья. Успокойся, почитай на досуге. Стихи тебе адресованы, ты их хозяин. А я поеду, извини. Я ведь по дороге на минуточку заехал.

Попрощавшись с Антиохом, Никита ушел.

Кантемир приблизил лист со стихами Феофана совсем близко к своим больным глазам. Прочитал все до конца. Сердце его сладко билось.

Кантемир знал цену подарка, посланного ему судьбой. Он обрел читателя-наставника, благословившего его в самом начале тяжелого пути. Многоопытный наставник понимал, что ожидает сатирика, на которого в гневе обрушится весь мир, и старался укрепить его силы, убедить сочинителя в том, что ему послан божий дар — умение острым пером разить невежество и другие пороки людей, дабы добиться в них доброй перемены. Счастье сатирика — высшее счастье, убеждал он поэта, причисляя его к книжным исполинам.

Но сие за верх твоей славы буди,

Что тебя злые ненавидят люди.

Кантемир читал и перечитывал послание Феофана. Сжимая перо в руке, он радостно прощался с последними сомнениями, мешавшими его трудам. Сегодня его путь определился сполна. На всю жизнь.

Глава 4

Ученая дружина

1

Архиепископ Феофан Прокопович по службе своей в Новгороде занимал архиерейские палаты в Кремле, как член святейшего Синода имел дом и в Петербурге. В каждом из этих городов у него были шкафы с книгами, и всегда он испытывал желание собрать их вместе — то-то знатная выйдет библиотека!

Долго и кружными путями шел к знаниям и власти Феофан Прокопович.

Отец Феофана занимался торговлей, сыну разрешил, по его желанию, учиться. Феофан прошел курс Киево-Могилянской духовной академии, но полученных знаний показалось мало. Православные отцы в школы за рубеж не посылали. "Что, если переменить веру? — подумал Феофан. — Не на католическую или протестантскую, а на такую, что поближе, — стать униатом?"

Слово "уния" на латинском языке значит "соединение". Так называлось слияние православного и католического вероисповедания, разрешенное церковным собором во Флоренции в 1639 году.

Католическая церковь поддерживала униатов на Украине. Феофан постригся в монахи, и его отправили в Рим, где он поступил в коллегию св. Афанасия. Древние языки — греческий и латинский — он знал, итальянский выучил на ходу. Студентов содержали хорошо, и Феофан усердно занимался. Четыре года провел он в коллегии, запомнил все, чему учили его преподаватели, и прочитал то, что считал нужным.

Настало время уезжать, оставаться в Италии не хотелось. Судьба чужеземца монаха выглядела печальной. А сил было много, они искали приложения. Вести, доходившие из России, увлекали. Царь Петр Алексеевич выезжал за границу, строил флот, вел войну со шведами, сам работал в поте лица и от бояр того ж требовал… Скорее домой!

Для возвращения надобно было проделать обратный ход — вернуться к прежней вере и принять еще раз монашеский сан, теперь — православный.

От родителей бывший студент был наречен Елеазаром, что в переводе с греческого — "божья помощь". Еля — так звали его дома и в Киевской академии. Когда он ушел в Польшу, стал униатским монахом, получил имя Елисей, что на древнееврейском языке обозначает "коего спасет бог". Вернувшись в 1702 году на родину, взял имя Самуил — "услышанный богом".

Киевская академия помнила об одном из своих лучших воспитанников и пригласила его на должность учителя поэзии. Он хорошо знал греческих и римских классиков, сам писал стихи, любил риторику. Начав преподавать, счел нужным опять переменить имя, в честь своего дяди, ректора Академии, нарек себя Феофаном — "богоявленным" — и аллегорическим смыслом этого имени остался наконец доволен.

Состоя уже в должности префекта училища и преподавателя философии, в 1706 году Феофан говорил приветственную речь Петру I, по пути на юг навестившему Академию, а тремя годами позже принес в энергичных фразах поздравление царю, когда тот возвращался с поля боя под Полтавой, разгромив шведскую армию. Петр I запомнил деловитого, понимающего толк в политических делах монаха и, начав готовиться к войне с Турцией, приказал Феофану следовать с войском в звании проповедника.

В 1715 году, добившись ликвидации для русской православной церкви патриаршего престола и налаживая коллегиальное управление ею вновь образуемым Святейшим синодом, Петр I приказал назначить Феофана епископом псковским, а затем и новгородским. Это было не так мало, ведь теперь духовная власть Феофана простиралась на Петербургскую губернию и на столицу России Петербург.

После смерти Петра I Феофана стали теснить его недруги — слишком большую силу над церковью взял он, командовал архиереями в Синоде, чересчур горячо приветствовал каждое начинание покойного государя. Противников же своих умел обрекать на пытки в Преображенском приказе, лишать сана и рассылать но монастырским тюрьмам.

Однако Феофан оказался нужным правительству в роли деятеля петровского времени, как связующее звено между блистательным царствованием Петра I и правлением его преемников — Екатерины I и Петра II, — оттого разделаться с ним не спешили. Но ему строго приказали, чтобы он противностей святой церкви никаких не чинил и притом имел бы чистое бессоблазненное житие, как все великороссийские архиереи живут… С тех пор, уже два года, Феофан пребывал под страхом новых доносов, каждый из которых мог быть ему смертельно опасен — заступников не осталось.

Постоянно помня об этой угрозе, Феофан все же не сидел сложа руки и отыскивал себе новых друзей, сходился с ними и обсуждал дела государственные, разбирал придворные интриги, политику Верховного тайного совета, стараясь не касаться личности молодого государя Петра II. Это было не трудно — на одиннадцатом году жизни занял второй Петр Алексеевич российский престол и нагрешить не успел.

2

В этот день, как обычно, в доме архиепископа Феофана собрались гости. Старший из них — Василий Никитич Татищев — в юности окончил московскую инженерную и артиллерийскую школу, которой командовал генерал Яков Брюс, в 1705 году воевал со шведами за город Нарву, сражался под Полтавой, участвовал в Прутском походе. Два года провел за границей, пополнял свои знания в Берлине, Дрездене, Бреславле. В 1717 году Петр I командировал Татищева в Данциг за иконой старого письма, которую как будто бы написал святой Мефодий — тот, что, согласно легенде, вместе с Кириллом создавал славянскую азбуку. Городской магистрат Данцига икону не отдал. Опасаясь вызвать гнев царя на хранителей древности, Татищев доказал ему, что икона гораздо моложе, чем думают, и писал ее не Мефодий. Из поездок за границу он вывез много книг.

По возвращении Татищев опять встал под команду Брюса, назначенного президентом берг- и мануфактур-коллегии, ездил с ним на Аландский конгресс и по его настоянию занялся изучением истории и географии России. Однако должен был прервать ученые труды в 1720 году, чтобы отправиться на Урал искать железо и налаживать выплавку металла. В 1724 году Татищев был утвержден советником берг- и мануфактурколлегии и в этом звании отправлен в Швецию изучать горное дело — шведский металл славился в Европе.

Татищев имел репутацию знающего и умелого человека. Поэтому когда умер Петр I, ослабло смотрение за казной и денежные сундуки опустели, Татищеву поручили изготовление медных и серебряных монет.

Этой службой он теперь занимался. И скорбел, видя бессмысленные траты государственных денег, расхищение казны, непорядки в управлении, слабость монархов — Екатерины, Петра II — и своеволие вельмож, заседавших в Верховном тайном совете.

Второй гость, помоложе, Яков Маркович, состоял когда-то учеником Феофана в Киевской духовной академии. Знаток богословия полюбился строгому наставнику, и тот сохранял дружбу с ним в последующие годы. Тетка Якова, красавица Настасья, во втором браке была за гетманом Скоропадским, благодаря чему имела возможность помогать племянникам — пятерым братьям и пятерым сестрам. Якова она женила на дочери полковника черниговского Полуботка, который после смерти Скоропадского стал наказным атаманом.

В Москву Яков приехал с немалыми деньгами похлопотать за отца, лубенского полковника, отставленного за взятки, и за тетку Настасью, бывшую гетманшу. Он держался уверенно, знал, кому и сколько надобно принести, чтобы обелить отца и помочь тетке, и комиссию свою исполнял успешно. А в свободное время нередко заезжал к Феофану побеседовать с ним на темы духовные и светские.

И в этот день он внимательно следил за разговором, лишь иногда вставляя свое слово. Учитель слушал его с удовольствием — он любил вспоминать юность, проведенную в Киеве, и радовался, встречаясь с прежними студентами.

После смерти Петра I Феофану приходилось защищаться от своих врагов и порой нападать первым. Впрочем, он не скрывал этого:

— Архимандрит Псковско-Печорского монастыря Маркелл Родышевский, мною поставленный, на меня теперь доносит, плетет небылицы. Правда, и я в свое время, года четыре назад, о нем Преображенскую канцелярию, сиречь Приказ тайных дел, уведомлял, что бредит он, будто гвардейские солдаты бить и рубить кого-то собираются и только, мол, ждут колокола. Обвиняет меня Маркелл в неправославии. Но Петр Великий, не меньше мудрый, как и сильный монарх, в книгах и речах моих ереси не находил.

— Известно всем, как тебе покойный государь доверял, сколь давно приметил, — сказал Татищев. — Еще в Киеве, когда ты с победами его поздравлял.

— Было, было, — продолжал Феофан. — А теперь пишет Маркелл, что я будто признаю полезным ко спасению души одно лишь святое писание и что книги святых отцов имеют многие неправости, ошибки. И то клевета. О моем к отеческим книгам почитании не только речи мои, но и книги свидетельствуют — "Правда воли монаршей", "О крещении", "О блаженстве" и другие.

Он взял со стола исписанные страницы и, поискав глазами нужные строки, прочел:

Коли дождусь я весела ведра

И дней красных?

Коли явится милость прещедра

Небес ясных?

Ни с каких стран света не видно,

Все ненастье,

Нет и надежды, о многобидно

Мое счастье…

Феофан, на украинский манер произносивший в ряде слов "и" вместо "с", так подбирал и рифмы:

Прошел день пятый, а бод дождевных

Нет отмины,

Нет же и конца воплей плачевных

И кручины…

— День пятый — разуметь надо, что пятый год со дня кончины государя Петра Алексеевича исполнился, — и нот мне покоя, дрожу, как овца в грозу.

Разговором овладел Яков Маркович.

— И я стихи пишу, — объявил он. — В Киевской академии науку стихотворства преподавал преосвященный наш сотрапезник и хозяин.

— И Яков из первых учеников был, — сказал Феофан, — Прочитай что помнишь. Например, о сыне божием.

Маркович послушно стал читать нараспев:

Господи боже, пою песнь ти нову,

Правди моей к тебе благодать готову.

Як оправдаешь грешна человика,

Тайна твоя есть зело велика.

Небо натуральним огпем познаваю,

Открил ти мне сие, и я постигаю.

Что ж по смерти моей меня ожидало?

Вечно несчастье том мне подобало.

Но сын твой встал между мною и тобою,

Воздал долг без меня собою…

— Да полно об этом, — прервал Марковича Татищев. — Стол твой отменно славен, преосвященный, и я, сидя за ним, припомнил, как и отчего однажды к тебе нечаянно прикатил государь Петр Алексеевич.

— Государь, вечная память ему, не единожды в хижину мою наезжал, — ответил Феофан. — И я за его столом не раз угащиван был.

— Надобно знать, — продолжал Татищев, глядя на Марковича, — что архиепископ новгородский Феофан живал в Петербурге богато. Лучшие музыканты у него дома играли, лучшие голоса пели. Иностранные министры, послы, резиденты часто его навещали и бывали встречаемы пышным столом и приятной беседой. За полночь развозили гостей.

— Да, собирались у меня многие люди, и о том, что с ними говорено было, случалось мне и государю докладывать.

— То-то и оно. А другие архиереи — и первенствующий в Синоде митрополит Стефан Яворский — жаловались государю, что Феофан проводит время в гульбе и пьянстве, пирует с иноверцами каждую ночь. "Что же, проверим", — сказал государь. Ночью, в простых санях, поехал с архиереями к Феофану. Без шума вошли, слышат в зале огромную музыку. Открыли дверь — Феофан во главе стола с бокалом, готовится пить. Увидел государя — дал знак музыке замолчать и возгласил: "Се жених грядет во полуночи, и блажен раб, его же обрящет бдяща; не достоин же, его обрящет унывающа. Здравствуй, всемилостивейший государь!" — и выпил.

— И что же дальше? — спросил Маркович.

— Вмиг всем поднесли по бокалу вина — здоровье его величества. И трубы заиграли. Государь поблагодарил — и к архиереям: "Ежели хотите, можете остаться. А буде не изволите, поезжайте по домам. Я побуду здесь со столь приятной компанией".

— Истинно так, — сказал, улыбаясь, Феофан. — Великий был государь. Как говорится, в недолгое время из России некую метаморфозис, сиречь претворение, совершил. Посмотрим ли на здания — на место грубых хижин наступили палаты светлые. Посмотрим ли на крепости — имеем таковые вещи, каковых фигур и на хартиях прежде не видели. Уже и свободные учения полагают себе основания, где и надежды не имеяху. Уже арифметические, геометрические и прочие философские искусства, уже книги политические умножаются. Что же речем о флоте воинском?..

— Полно, владыко, не с амвона вещаешь. О том немало говорено было, когда государя Петра Алексеевича погребали. Что в новые-то времена делать будем? Куда ни придешь, везде горестные нарекания на осьмеричных оных затейщиков. Проклинают их несытое лакомство. Если по желанию этих господ сделается — крайнее всему отечеству настанет бедствие!

— Об этом еще поговорим, — возразил Феофан, — а ведь и я, Василий Никитич, кое-что напомнить тебе могу!

— Что же именно? Начал — не останавливайся.

— Доложил государю приятель его, тульский купец Никита Демидов, будто действительный статский советник Татищев по делам, требующим его решения, берет взятки. Петр Алексеевич разгневался, призвал Татищева и спросил, правду ли объявляет о нем Демидов? "Правду, государь, — отвечает Татищев, — я беру, но при том ни перед богом, ни перед вашим величеством не погрешаю". — "Как так?" — изумился государь. "Мздоимство есть грех, — говорит Татищев, — а мзда за труды не есть грех. О том и в писании объясняется. Ежели судья против закона сделал, повинен будет наказанию, а ежели за это и мзду получил, то сугубому. Но когда судья по закону и порядочно сделает и от оправданного из благодарности что возьмет — никак не может быть осужден. Он трудится безо времени, сомнительное дело поглубже исследует, и как тут челобитчику судью не поторопить подарком?" Государь ответ не признал. "Хотя это и правда, — говорит, — и для совестливых судей подарки невинны, однако позволить сего никак невозможно. Есть и бессовестные судьи, которые под видом доброхотства будут вымогать деньги у просителей". Помнишь такую правду, Василий Никитич?

— Что ж тут особенного? — пожал плечами Татищев. — Государь так думать изволил, я — по-иному и с ним не согласился. Деньги вымогать нельзя, а подарок — вещь невинная.

Феофан внимательно посмотрел на говорившего.

— Каждое дело судья обязан исследовать глубоко, — сказал он, — времени и труда не жалея. На то и присягу давал государю. А подарок или взятку принес проситель судье, различить никто не сумеет, даже если в увеличительное стекло рассматривать станет.

Услышав, что говорят о стекле, Маркович поднял голову от тарелки и вмешался в беседу:

— Есть книга, я купил, Антония Левенгука, голландца, который разные стекла в трубку собрал, и они увеличивают все, чего не усмотришь в натуре. Этот Левенгук что в свою трубку увидел, то в книге описал. Например, кожа на руке ровная, а в называемом микроскопе она покрыта луской чешуйками, шелухой. Между зубами у нас бывает белая материя. Левенгук смотрел в микроскоп и увидел в ней животных безмерно малой фигуры, но долговатеньких таки. Вьются и кружатся, а иные будто плывут неспешно. И все от капли уксуса помирают.

— Такую машину покойный государь Петр Алексеевич в бытность свою в Англии видел. — Татищев охотно переменил тему. — Говори дальше.

— Я скажу, что материя, какая нашу кровь красною учиняет, составляется из кружков. Наверное, потому и самая даже малая часть крови — капля — всегда круглой бывает. У рыб же и птиц та самая материя, что у человека, но больше из плоскостей овальной фигуры составлена.

— Ишь ты, — сказал Татищев. — Я об этом читал. А у архиерея новгородского, поди, и свой микроскоп имеется.

— Как в воду глядеть изволишь, Василий Никитич, — ответил Феофан. — У меня микроскопы есть, и животных малой фигуры я не раз видывал, удивляясь разумной божественной воле.

— Ты видывал, я читывал, — подхватил Татищев, — а другой, третий, сотый у нас ни о чем не слыхивали. И такое невежество дает хитрым людям причину свой доход иметь. Помню, еще война со шведами шла, узнал я в Лубнах, что баба приговорена к смерти за чародейство. Сама с пытки призналась, что умеет в сороку превращаться. Может ли такое быть? Фельдмаршал граф Шереметев разрешил мне ту бабу повидать. Прошу отвечать правду — для науки узнать надобно, — летает ли она? "Да, — говорит, — очень свободно сорокой летаю". — "Хорошо, — говорю, — оставим сороку, сделай для меня что попроще. Вот я нитку натяну, прикажи порваться. Или окно открою — вели воробью влететь".

— И влетел воробей? — спросил Маркович.

— Не стала приказывать, хоть я ей свободу и награждение посулил.

— И куда же эту бабу отправили?

— Разговорились, однако, мы с ней. Дура, а не без расчету. Она людей травами лечила и, чтобы веры было больше, притворялась, будто волшебство знает. И ведь смерть готовилась принять, а на своей выдумке стояла, чтобы веру у людей в силу врачевателей не убить. Доложил я фельдмаршалу — ее в монастырь сослали.

— Но то же можно слышать от латынщиков наших, — сказал Маркович. — В голове у такого найдется едва несколько отрывков каких-нибудь творений, но воображает, что готов ответить на всякий вопрос. Болтает вздор, а есть люди, что завидуют его просвещению.

— Не только попы — и в высоких чинах таких ненаученных без труда сыщем, — подхватил Феофан. — К примеру, архиепископ ростовский Георгий Дашков по природной своей тупости света учений достичь не мог. Однако в училищах он бывал и тем хвалится бесстыдно. Оттого может у простых людей получить мнение о себе, как о великом мудреце, и невежды удивятся рассказам его. Георгий ученых людей ненавидит, зато к лошадям страстен, полтораста конюхов содержит на архиерейском дворе.

— Школы нам нужны, — сказал Татищев. — Те., что есть, не в состоянии обучить российское юношество. Когда я в Швецию поехал, меня просили там искать ученых людей для нашей академии в профессоры. Говорю: зачем их звать, учить некого — нижние школы никого не выпускают. А государь Петр Алексеевич говорит: "Я имею скирды великие, только мельницы нет. Построить водяную — воду издалека надо подвести. Канал делать мне уже не успеть — долгота жизни нашея ненадежна. Но все же стал я строить мельницу — канал к ней мои наследники подведут, ежели будет готова".

— И книги как будто нетрудно у нас для научения достать, бывает, что и новые выходят. А для учащих языки всегда можно из немецкой земли привозить, — поспешно вставил слово Маркович. — На днях купил я за полтину книжку о небоземных глобусах, книжку о князьях за полтину, шесть польских книг за семь рублей с гривною, а для церкви — Четьи-минеи, чтимые месячные книги, за двадцать три рубля.

— Удивляюсь, что вы сказываете, — возразил Татищев. — Каких это книг у нас для научения довольно? Разве что азбук и часовников? Мы до днесь не только математических курсов, истории, географии российской, которые всем нужны, но лексикона и грамматики достаточной не имеем. О высоких философских науках не говорю. Вечнодостойный памяти государь Петр Алексеевич, сам до артиллерии, фортификации, архитектуры и прочего охоту и нужду имея, несколько лучших заграничных книг перевести велел и напечатать. Но тех купить невозможно, а других, почитай, и не писали.

— Всеконечная есть нужда, — сказал Феофан, — иметь некие краткие и простым людям ясные книжицы, в которых по-русски было бы собрано все, что к народному наставлению требуется. И те книжицы по главам прочитывать перед народом в церкви с амвона. Книги великих учителей и отцов церкви писаны эллинским языком, нашему народу непонятным, а их славянский перевод темен суть.

— И я о том толкую, — поддержал Феофана Татищев. — Простому народу внушать надобно самое всеобщее, что каждому по его званию подходящее. Собственно говоря, всего три книжки будут нужны — первая о главнейших догматах веры нашей, вторая о должностях каждого чина людей, а в третьей необходимо собрать проповеди учителей церкви о грехах и добродетелях, всем читателям в поучение. Наш народ — как дети, никогда за азбуку не примутся, если мастер их не приневолит. Им сперва и досадным кажется, но когда выучатся, благодарят. Это ясно из всех нынешних дел: не все ли у нас неволею сделано? А уже за многое благодарят, и видим, что от ученья плод немалый произошел.

— И нам о новых плодах всемерно заботиться надлежит, — сказал Феофан. — Хоть и мало нас еще, о просвещении старателей, но не в числе только сила. Мы — ученая дружина, идем в голове, люди за ней следом двинутся.

На минуту в комнате воцарилась тишина. Прервал ее Феофан. Слегка наклонившись к Татищеву, он сказал:

— Был я недавно в Петербурге. Собрались у невского архимандрита Петра Смолича синодальные члены, из мирян гости пришли. Певчие концерт великомученице Екатерине исполнили. Дивно пели! За ужином подсел ко мне молодой человек. Говорит — вернулся из чужих краев, превзошел различные учения, в Сорбонне слушал философию, жил в Голландии. Зовут его Василий, по фамилии Тредиаковский, попович, говорит — из Астрахани, а вот, гляди, вышел в студенты. Передал Василий мне тетрадь, а в ней написаны стихи — сатира "На хулящих учения". Мне любопытно стало. Мы закрылись в соседнем покое, и он прочитал ту сатиру вслух. Смел, однако, сочинитель! О проповедях наших священников изъяснено так:

Казанье писать — пользы нет ни малой меры:

Есть для исправления нравов Камень веры.—

Или о знатных господах:

Доводом речь утверждать — подлых то есть дело;

Знатных есть — хотя не знать, только спорить смело.

— "Камень веры"? — переспросил Татищев. — Это ведь книга митрополита рязанского Стефана Яворского, в которой защищается православие от нападок протестантов. Петр I запретил, однако, ее издание, а теперь книга появилась во множестве.

— На меня до сих пор сыплются упреки в склонности к протестантизму, — спокойно сказал Феофан Прокопович. — В России многие иноземные служащие протестантскую веру исповедуют. Легко предположить, что противники этой религии могут быть сторонниками не только православия, но и католицизма. Но каков автор сатиры! Пишет он воистину божественно, потому как богу угодно людские пороки карать. Он в стихах к уму своему обращается, называет его слабым, непросвещенным, но угадать можно в сочинителе ум могучий, воинственный! Так меня сатира взволновала, что я сочинителю приветственное послание написал, хоть имя свое он скрыл.

Маркович лукаво улыбнулся:

— Секретов авторства, как и секретов любовных, не утаить. Они долго не держатся. Молодой князь Антиох Кантемир сию сатиру сочинил, ваше преосвященство. По всему видать, человек он способный.

— Неужто сын покойного князя Дмитрия Константиновича? — изумился Феофан. — Я слышал, что сыновья у него — вертопрахи и кутилы, не в отца.

— Это младший, Антиох, любимец старого князя, — вмешался в разговор Татищев. — Ради него старик и с завещанием намудрил. Мол, самому достойному, преуспевшему в науках все надлежит отдать. А между тем к наукам один младший склонность имел. Да неловко ему было перед сыновьями предпочтение любимцу отдать, все принятые обычаи майората порушить. Вот и придумал — достойному. Вроде бы каждому возможность оставил наследником стать.

Феофан во время этого разговора, казалось, что-то обдумывал. Когда Татищев умолк, он сказал решительно:

— Надо послать за молодым Кантемиром. Время такое, что для нас каждый умный человек на вес золота. Пусть войдет в ученую дружину, благому делу послужит.

Феофан многозначительно посмотрел на гостей.

— Вести имею важные, — пояснил он. — Но об этом потом. Подождем молодого князя.

3

Январский день 1730 года клонился к вечеру, когда князь Антиох Кантемир, подпоручик Преображенского полка, сошел с крыльца, поежился от мороза, сел в сани и поехал со двора. Он был зван во Владычино, к архиепископу Феофану, человеку известному, и опаздывать не хотел.

Дорога была неблизкая — десять верст, и Кантемир, закутавшись в шубу, думал о внезапном приглашении и о том, зачем понадобился архиепископу он, младший офицер, через день наряжаемый на караул? Далекий от придворной суеты, сын знатного отца, оставшийся без наследства, чем и кому он может быть нужен?

Лошади бежали быстро, московские улицы мелькали одна за другой, дорога повела на север, ветер гнал по полю снег — и вот за рощею показались дома.

"Неужели меня позвали для того, чтобы расспросить о сатире, — мол, зачем писал, кого имею в виду? — подумал Кантемир. — Ничего не скажу, пускай сами разбираются, если надобно".

Он припомнил строку за строкой стихотворное одобрение Феофана Прокоповича, обращенное к неизвестному автору сатиры "На хулящих учения".

"Неужто прознал, кто сочинитель?" — с тревогой подумал Кантемир.

Он уже привык, что его стихи, ставшие песнями, распевают молодые люди. Но известность, выпавшая на долю сатиры, была иной. Кантемир понимал, что стихотворство перестало быть забавою.

Довольно моих поют песней и девицы

Чистые, и отроки, коих от денницы

До другой невидимо колет любви жало.

Шуток тех минулося время, и пристало

Уж мне горько каяться, что дни золотые

Так непрочно стратил я, пиша песни тые…

Кантемир поймал себя на том, что думает стихами. "Нужно будет записать, когда вернусь", — решил он, еще раз повторив сложившиеся строчки.

Да, ныне он берег время для серьезных трудов, забыл о песнях и пишет сатиру. Но имени своего до поры объявлять не хотел бы.

В сенях жарко натопленного дома архиепископа Феофана келейник снял с Кантемира шубу. Хозяин любезно вышел навстречу и протянул руку для поцелуя. Кантемир склонился к ней, успел заметить золотые перстни, украшавшие волосатые пальцы, и едва коснулся их губами.

— Прошу пожаловать, князь, — пригласил Феофан. Полуобняв Кантемира, он повел его в столовую и представил гостям.

Когда церемония знакомства состоялась, Феофан обратился к Кантемиру.

— Ведь я батюшку вашего знавал, буди ему память вечная, — объявил он, — и знаю, как его государь Петр Алексеевич любил и привечал. Не раз говаривал, что молдавский господарь, князь то есть Кантемир, человек зело разумный и в советах способный. В России князя к делам приставил и в Персидский поход с собою взял. Тоже трудный был поход, не легче Прутского. А о том походе у меня и в стихе сказано:

Под Могилою Рябою,

Над рекою Прутовою

Было войско в страшном бою…

Кантемир, улыбаясь, кивал головой в такт рифмам и прочел вторую строфу:

В день недельный от полудни

Выпал час нам вельми трудний,

Пришел турчин многолюдний…

— Вы знаете? Откуда? — обрадовался Феофан.

— Отец о том походе рассказывал и стихи эти приводил.

— Я и теперь стихами грешу, да только по обстоятельствам жизни моей грустными они выходят. До того пришло и такие настали времена, когда слепые слепых видят, грубейшие невежды богословствуют и бабьим басням доверяются. Прямое же и основательное учение вызывает гнев и вражду.

Вспомнив о своих обязанностях хозяина, Феофан наполнил бокал Кантемира:

— Мы вот уже часа три Бахусу служим. Догоняйте, князь.

— Не привык Бахусом отягощен быть, ваше преосвященство. Не пью.

— Как так — не пью? — удивился Маркович,

— Здоровьем слаб, и привычки нет, — сухо ответил Кантемир.

— Я видел, — сказал Феофан, — вашего батюшку за пиршественным столом, поднимал и он заздравные кубки.

— Отца я судить не смею, но думаю, что если бы на каждое хотенье выпить предлагалось бы терпенье, то вдесятеро больше успевали бы делать и царь, и его сподвижники.

— Вона куда пошел разговор-то! А попробуй не выпить, как самодержец приказывает?

— Попробовал бы и знал, что государь за отказ пить с подданных своих головы не снимал. Он был человеком разумным.

— Но всепьянеющий-то собор он сочинил?

— Но разве бочкой великого государя поминать нужно?

— Ладно, не этим, к слову пришлось. Да кушайте, пейте, гости дорогие!

— Мы то и делаем, — ответил за всех Татищев.

Кантемир заметил, что гости изрядно устали.

Маркович дремал за столом. Феофан поднял его и отвел в соседнюю комнату.

Вернувшись, он сказал:

— Государь Петр Алексеевич заболел. Оспа. Болезнь опасна. Члены Верховного совета тайно меж собой совещаются. За молодостью государя обыкли они себя самодержцами полагать. Яснее молвить — власть похитили, выключа шляхетство. И оттого необходимо нужно с расторопностью рассмотреть, что к пользе государства следует предпринять и как дворянству свое право защитить.

— По кончине государя безнаследственного имеет ли кто право народом повелевать? — спросил Татищев. — Кто в подобном случае может старый обычай откинуть и учинить новый? И наконец, кому и каким порядком новое учреждение составить? Как думаешь, князь? — обратился он к Кантемиру.

— Законодательная власть, — ответил Кантемир, — суть право самого государя, все законы издаются от его имени. Когда же государя нет, то нет и его позволения, стало быть, никакой закон или порядок переменить не можно. Разве на то будет общенародное соизволение. Да как сумеешь его получить?

— И о том все, почитай, задумались, — подтвердил Феофан. — Всякого чина и звания люди дряхлы и задумчивы ходят и как бы нечто глубокое размышляют. И нельзя иначе поступать тем, у кого здравый смысл и разум есть.

— От начала государства такого на Руси не бывало, — сказал Татищев. — По закону естественному избрание должно быть согласием всех подданных. А у нас в Москве четыре-пять человек, ни с кем не советуясь, желают новый порядок завести!

— Именно так, — согласился Феофан. — Потому-то и рождается союз другой, осьмоличному союзу противный. Знатнейшие из шляхетства сноситься и рассуждать стали, как бы действительно, вопреки верховникам, хитрое их строение разрушить, и для того по разным делам да ночною порою собираются.

— В шляхетстве два мнения спор имеют, — сказал Татищев. — Одно дерзкое — на верховных господ, когда где соберутся, напасть и, если умыслы свои оставить не откажутся, вооруженной рукою смерти предать.

— А другое?

— Другое мнение кроткое: прийти к ним и сказать, что их затейки — не тайны. Всем известно — задумали они сотворить нечто невиданное. И если преполезное что усмотрели, о том правительствующим особам обязаны доложить. Без этого затейка их неприятна и смрадно пахнет.

— Не напугаются верховники и по-своему сделают, — сказал Кантемир. — И не предупреждать надо, а публично о замысле их объявить, для чего ко дворцу съехаться и просить выслушать мнение шляхетства.

— Надобна нам будет поддержка сильных людей, — добавил Татищев. — Хотя бы князя Алексея Михайловича Черкасского.

— А что? Совет хороший, — одобрил Феофан. — Князя Черкасского верховники в свою компанию не берут, и он поймет, что с нами ему лучше будет. Робок он, но, ежели раззадорится, себя показать сумеет.

Князь Алексей Михайлович Черкасский был заметной фигурой в придворной среде. Один из предков его, хан Большой Кабардинской орды но имени Хорошай-мурза, женился на тетке царя Михаила Романова, а двоюродная сестра мурзы Мария Темрюковна была второй женой царя Ивана Грозного.

Сам Черкасский первым браком сочетался с Аграфеной Львовной Нарышкиной, двоюродной сестрой государя Петра I, — стало быть, и сам вошел в близость к семье Романовых. Второй его женой стала сестра фельдмаршала Ивана Трубецкого, Марья Юрьевна, и в 1714 году родилась у них дочь Варвара.

О князе Черкасском люди отзывались по-разному. Иностранные послы — например, английский Клаудиус Рондо или цесарский, то есть австрийский, де Лириа — находили, что он умен и любезен, а князь Михаил Щербатов, историк и моралист, считал его глупым и ленивым. Но такой или сякой, состоял он в свойстве с Романовыми и был владельцем семидесяти тысяч крепостных крестьян.

— Слышно есть, дорогой князь, — сказал Феофан Кантемиру, — будто задумали верховники, если, не дай бог, что с государем случится, пригласить на российкий престол племянницу императора Петра I герцогиню курляндскую Анну Ивановпу и связать ее обещанием быть им, членам Тайного совета, во всем послушной. Но тогда вместо одной самодержицы станет у нас восемь самодержцев. Допустить того нельзя. Шляхетство должно протестовать против ограничения власти царской для корысти верховников. Василий Никитич Татищев написал условия, на каких новой государыне принять престол, самодержавства ничем не пороча. Возьми, князь, эту бумагу и поезжай собирать подписи лиц благородного дворянского сословия. Только веди разговор осторожно — верховники уши навострили.

— Мнение наше простое, — пояснил Татищев, — Государыня должна содержать правление по уставам своего дяди, Петра Алексеевича. Она восстановит Сенат в прежней его силе, назначив двадцать одного сенатора. При Сонате нижнее правительство в сто человек для решения дел по внутренней экономии. Замещать должности губернаторов, президентов и вице-президентов коллегий будут баллотированием. Двум членам одной фамилии в Сенате и нижнем правительстве не быть. Устроить для шляхетства потребные училища. Служить не более двадцати лет. Вот главное.

— Такую комиссию исполняет уже граф Матвеев Федор Андреевич, — добавил Феофан, — внук боярина Артемона Матвеева, которого бунтовщики стрельцы убили, когда он за Нарышкиных вступился. Гуляка этот Федор, озорник, но легок на язык и на ногу — сто подписей уже собрал и ездит за новыми.

В столовую вошел проспавшийся Маркович.

— Я все понял, ваше преосвященство, и все исполню, — сказал Кантемир. — Златой век до нашего не дотянул рода, как говорится, и, может быть, ученой дружине доведется послужить его возвращению.

— Где я недавно слышал о златом веке? — вслух спросил себя Феофан. — Как славно сказано!

Кантемир потупился.

Феофан Прокопович, внимательно посмотрев на него, сказал:

— Первый опыт, пусть и удачный, поэта не показывает. О сочинителе со второй книги судить можно. Об этом помни, князь, и пера не оставляй.

— Ваше преосвященство, и рад бы оставить — все вокруг мне про то твердят, — да не могу! Сердце диктует, рука пишет… Вчера вторую сатиру закончил — "На зависть и гордость дворян злонравных".

— Неужто против дворянского сословия пошел? — изумился Маркович. — В дворянстве все благородство России, история ее, доблесть и слава. Опомнитесь, ваша светлость!

— Не намереваюсь я хулить благородие, — вспыхнул Кантемир. — Напротив того, защитить его хочу, устремляйся лишь против гордости дворян злонравных. Преимущество дворянского сословия тогда утверждать можно, когда дворяне честными поступками и добрыми правами это право доказать могут. Я в своей сатире заветы Петра Великого утверждаю, стремясь вразумить читателя, что не тому чины высшие приличны, чьи предки в старинных летописях поминаются, а тому, кто трудами своими добивается похвалы сограждан и государя.

Маркович усмехнулся:

— Смотрите, князь, многие вам возражать станут. Уже первая ваша сатира заставила иных возмутиться.

— Гнусно дворянину завидовать славе тех, кто лишь по рождению поставлен низко, но трудами в пользу отечества добыл себе благополучие и уважение.

Во время этой небольшой перепалки Марковича и Кантемира Феофан молчал, но глаза его молодо и одобрительно блестели, когда говорил Антиох.

— Подпоручик истину защищает, — сказал он Марковичу. — Великий Гораций не страшился описывать злонравных — и благодарность в веках нашел.

— Но это не избавило его от ненависти современников, — возразил Маркович. — Да и кто дал молодому человеку право быть судьею над всеми?

Кантемира словно кнутом стегнули. Он выпрямился.

— Все, что я пишу, — пишу по должности гражданина, — твердо произнес он, — все, что отчизне моей России вредно может быть, подвергаю осмеянию. Для того противными красками пишу портрет злонравного дворянина, чтобы всякий желал избежать с ним сходства и к добродетели устремился, подобно моему Аретофилосу.

— Да прочти же, друже мой, сатиру, после и поспорим, — попросил Феофан.

Кантемир нерешительно вынул из кармана тетрадь со стихами.

Ему стало по-настоящему страшно. Одно дело — сестра Мария, готовая восхищаться каждым его словом, или камердинер Василий, другое — ученая дружина, одет духовной жизни России…

Но голос его зазвучал неожиданно твердо:

…У кого еще не все стерты с рук мозоли,

Кто лаптями торговал, кто продавал голи,

Кто горшком с подовыми истер бедно плечи,

Кто извозничал в Москве, кто лил сальны свечи —

Тот честен, славен, богат, тот в чипах сияет,

А во мне благородство стонет, воздыхает.

Предки мои за семьсот и четыре лета

Имя несли хвальное, чудо были света…

Кантемир читал, испытывая странное разъединение со строками, которые создал, словно с выросшими и ушедшими в самостоятельную жизнь сыновьями. И тем большею гордостью за них наполнялось его сердце, чем очевиднее становилась их сила, которой покорялись слушатели. Антиох это чувствовал по мере того, как читал:

Адам князей не родил, но едино чадо

Его сад копал, другой пас по полям стадо…

От сих начало всем нам, — убо чем гордимся?

Предков имя не красит, аще мы лишимся

Нравов добрых и труды не явим нас быти

Достойных так, как предки, и нам в людях слыти.

Антиох закончил чтение. Феофан Прокопович взял его за локоть.

— Похвально, юноша, весьма похвально, — сказал он. — Батюшка ваш немало сил отдавал ученым занятиям. Он бы порадовался сатире вашей и успеху ее. Укрепляетесь вы на поприще стихотворца, это я вижу.

— Ваше преосвященство, — сказал Антиох взволнованно. — Днем, когда службу исправляю, все в стихи преобразуется, что вижу вокруг. Ночью, лишь глаза закрою, стихи, как снег, слетают, сыплются, так что спать не могу. Свечу зажигаю, спешу записать на ум пришедшее…

— Запомните мой совет, князь. Вы мне сейчас сказали, что все, виденное вами, в стихи преобразуется. Старайтесь ум свой и душу в чистоте нравственной сохранить. Это даст вам право выносить верные оценки происходящему, не утрачивая любви к людям. Для того чтобы огонь мысли не иссяк, не запирайтесь в кабинете. В тиши уединения можно лишь результаты своего труда запечатлевать на бумаге, а сам труд денно и нощно ждет вас в океане жизни, где надлежит вам найти себе место и по мере сил своих, не щадя живота своего, служить отечеству, православной России.

Кантемир был глубоко растроган.

— Обещаю вовеки не забыть бесценных наставлений вашего преосвященства, — сказал он.

Глава 5

Государыня Анна Иоанновна

1

Петр I после суда над собственным сыном царевичем Алексеем и его казни, опасаясь, что и дальше у государей могут быть наследники, не желающие продолжать начинания отцов, подписал 5 февраля 1722 года "Устав о наследствии престола империи Российской". Смысл его состоял в том, что государь утверждал за собой право выбирать себе преемника: кому захочет, тому и оставит престол, не глядя на отсутствие родственных связей, минуя сыновей, племянников, жен и дочерей.

Феофан Прокопович сочинил книгу "Правда воли монаршей", в которой поддержал новый устав и разъяснил читателям, что отныне можно будет устранить недостойного наследника, злонравного человека, яростью побеждаемого, правды не имущего, военных навыков не имеющего. Впрочем, если государь захочет придать перемене владетеля вид наследования, он волен усыновить юношу, которого будет готовить к обязанностям монарха.

Когда Петр I скончался, на российский престол его супругу Екатерину Алексеевну возвел князь Меншиков с помощью гвардейских солдат. Сын казненного царевича Алексея с его доброжелателями были светлейшему опасны. Да и от сторонников разведенной жены Петра I Евдокии Лопухиной, постриженной в монахини под именем инокини Елены, доброго ожидать Меншикову не приходилось.

Одна из двух дочерей Петра Анна была замужем за голштинским принцем Карлом-Фридрихом, другая, Елизавета, сговорена за епископа любекского Карла, двоюродного брата этого принца. Появление на престоле кого-нибудь из них вряд ли могло быть возможно.

Но что произойдет после смерти Екатерины Алексеевны, чье расстроенное здоровье уже теперь заставляло беспокоиться о судьбе монархии? Неужели мужской потомок государя, внук его Петр Алексеевич, мальчик одиннадцати лет, может быть обойден Мен-тиковым? Или всесильный временщик найдет способ прибрать его к рукам?

Член Верховного тайного совета Андрей Иванович Остерман подал на письме предложение: для пользы отечества женить великого князя Петра Алексеевича на его тетке Елизавете Петровне, объединив таким образом наиболее сильных претендентов. Он уверял, что "между близкими родными супружество общим натуральным и божественным законам не противно".

Остерман предусматривал и вероятность возникновения самозванства.

Если великого князя исключить из наследования, писал он, то "может какой бездельный, бедный и мизерабельный мужик под фальшивым именем однако ж себе единомышленников прибрать". И царевнам придется трудно — "при которых смятениях обе всего своего благоповедения лишиться могут".

Меншиков между тем в марте 1729 года получил согласие императрицы Екатерины I на брак его дочери Екатерины с великим князем Петром Алексеевичем и мог теперь не бояться увидеть его в роли государя.

Императрица 10 апреля заболела горячкой и вечером 6 мая умерла.

Наутро во дворец собрались все родственники, члены Верховного совета, Синода, Сената, генералитет. Было прочтено завещание государыни, и, хоть кое-кто из приближенных потом припоминал, что, находясь постоянно у постели больной, не видывал, как она подписывала бумагу, и не слыхивал о том, сомнений в подлинности документа не объявлялось. Самый главный вопрос решался в нем согласно общему мнению — первым параграфом в наследники назначался великий князь Петр Алексеевич, прямой мужской потомок Петра I. Споры должны были умолкнуть — власть над страной передавалась по закону.

Остальные четырнадцать пунктов завещания большого значения не имели. В них говорилось о том, что на время малолетства нового государя администрацию возглавляют обе цесаревны, муж Анны, герцог Голштинский, и члены Верховного совета; что цесаревнам в награждение кроме 300 тысяч рублей приданого надобно выдать но миллиону рублей и никогда этих денег назад не требовать; что "фамилия имеет под опасением нашей матерней клятвы, — то есть проклятия, — согласно жить и пребывать" и т. д. Грызни родственников между собой императрица остерегалась.

Не задумываясь она отменила "Устав о наследствии", введенный ее супругом, и восстановила прежний порядок, с напоминанием, что мужской пол перед женским предпочтен быть имеет…

Так сын царевича Алексея стал императором России под именем Петра Второго.

Ментиков снова почувствовал себя главной персоной империи. Он уговорил государя из дворца переехать к нему на Васильевский остров и тотчас распорядился совершить обручение Петра с нареченной невестой, своей дочерью Екатериной Александровной. В церквах ее стали поминать под титулом великой княжны, у нее составился свой двор — фрейлины, камер-юнкеры, мундшенки, шталмейстер, — на содержание свиты определено 34 тысячи рублей в год. Будущий тесть государя князь Александр Данилович Меншиков получил военное звание генералиссимуса — самое высокое в европейских армиях.

Остерман занял пост обер-гофмейстера Петра II, чтобы руководить его учебными занятиями. Князь Алексей Григорьевич Долгорукий стал обер-гофмейстером великой княжны Натальи Алексеевны и не упускал случая сказать нужное ему для передачи брату-государю, а также похвалить своего сына Ивана, отчего тот вскоре получил должность гофмейстера Петра II. Яснее сказать, Долгорукие окружили мальчика своими заботами, потакали его капризам, избавляли от ученья, возили на охоту, что доставляло ему огромное удовольствие.

Тем временем тетка Петра II Анна Петровна со своим мужем-герцогом уехали в Голштинию, а жених Елизаветы Петровны, любекский епископ, умер. Из учреждений и у частных лиц изымали манифест 1718 года о преступлениях царевича Алексея и Уставы о наследовании 1718 и 1722 годов, подписанные Петром I. Первая Жена его, Евдокия, была выпущена из Шлиссельбургской крепости. Ее поселили в московском Новодевичьем монастыре, Верховный совет отписал ей волость в 2000 дворов и назначил содержание 60 тысяч рублей в год — крепостная узница стала теперь государевой бабушкой.

Но всего четыре месяца гордился Меншиков ничем не ограниченной властью. Сознавая непрочность своего положения фаворита при мальчике-императоре, он пытался сблизиться с Долгорукими, как вероятными союзниками, и не препятствовал их растущему влиянию на Петра II. Однако ему приходилось труднее — он должен был обременять государя делами, что-то запрещать ему как подростку, напоминать об учебных занятиях. Общение же с Долгорукими сулило только забавы, и Петр II не колеблясь предпочел подписыванию бумаг псовую охоту. Болезнь Меншикова разлучила его на время с воспитанником, а когда фаворит выздоровел, оказалось, что фавор кончился. Петр II перешел из его дома в Летний дворец, и вещи перевезли следом.

Дальше пошло очень быстро: 8 сентября 1729 года Меншиков был арестован, лишен чинов и орденов, сослан с семьей сначала в Раненбург, а затем в Березов, где 12 ноября скончался.

Той же осенью Долгорукие устроили для Петра I под Москвой небывалую охоту. Более двух месяцев провели в поле государь со свитой и шестью сотнями собак. Удалось затравить полсотни лисиц, четыре тысячи (тысячи!) зайцев, настрелять дичи без счета. Взяли также трех медведей.

В начале ноября возвратились во дворец с трофеями — шкуры у юного охотника и царственный жених у Екатерины Долгорукой, дочери князя Алексея Григорьевича. Хоть и гордились Долгорукие могуществом своего знаменитого рода и близостью к престолу, однако новый титул Екатерины был для них желанным.

Новость эту ожидали в Москве. Известия от своих людей из дворца были разнообразными. Говорили, что князь Василий Владимирович Долгорукий, поздравляя племянницу, обещал ей, как государыне, быть верным слугой, но присоветовал не хлопотать о родне — семья, слава богу, не обижена богатством и чинами, — а награждать всех подданных за их услуги перед отечеством. По другим сведениям, он высказал опасения, что брак Екатерины к добру не приведет. На свежей памяти был пример: Петр II обручился с Екатериной Меншиковой, а где она теперь?!

Было известно также, что новая царская невеста любит графа Милиссимо, родственника австрийского посланника в Петербурге Братислава. Об этом, например, сообщала в Лондон жена английского резидента леди Рондо, заверяя, что у них "все уже улажено". Но деловые соображения в семействе Долгоруких взяли верх над чувствами Екатерины. Граф Милиссимо был отослан в Вену. Екатерина плакала, жених не мог не заметить ее горя и, понимая его причину, обращался с невестой грубо.

Петру II шел уже пятнадцатый год. Он был высокий, полный юноша. Черты его обветренного и загорелого лица — недели и месяцы он проводил на охоте, в полях и лесах — отличались правильностью, но взгляд был пасмурным. Придворные дамы не считали его привлекательным или приятным кавалером, и обе невесты его, Катерина Меншикова, а затем Катерина Долгорукая, разделяли это мнение.

Отец понуждал Катерину быть ласковой с женихом и, как обер-гофмейстер, уговаривал Петра II оказывать невесте должное внимание. Однако молодые люди не умели еще притворяться, и это было заметно придворным наблюдателям. Советник саксонского курфюрста писал своему повелителю, что русский царь и его невеста не желают сочетаться браком.

Обручение было совершено 11 декабря с величайшей пышностью, в присутствии дипломатического корпуса, генералитета и всех сановников. Долгорукие боялись, что церемония может сорваться. Отчего — трудно сказать, на чье-то вмешательство вряд ли они рассчитывали, а если б отказался от обручения государь, с ним ничего нельзя было бы поделать. Тем не менее боязнь существовала. Средством от нее избавиться посчитали усиленный караул во дворце. Вместо обычных полутора сотен солдат был наряжен в полном составе батальон Преображенского полка, тысяча двести человек. Ружья они зарядили. Караульные заняли посты у каждой двери. Иван Долгорукий, капитан гренадерской роты, ввел ее в залу вслед за вошедшим царем.

Жених и невеста встали иод балдахином. Архиепископ новгородский Феофан обменял перстни обручавшихся. Гремели пушки. Горел фейерверк.

Сила Долгоруких продолжала возрастать. Был слух, что они дожидаются свадьбы государя и займут все самые высокие должности: Алексей Григорьевич генералиссимуса, чтобы сравняться с Меншиковым, Иван Алексеевич — адмирала флота, Василий Лукич — великого канцлера, Сергей Григорьевич — обер-шталмейстера, сиречь управляющего придворной конюшней.

Царский любимец Иван Алексеевич потерпел неудачу в ухаживании за цесаревной Елизаветой Петровной — после чего он с отцом порешил заточить ее в монастырь — и теперь готовился к свадьбе с дочерью фельдмаршала Бориса Петровича Шереметева Натальей.

Государя между делом продолжали мирить с невестой. Кроме высылки Милиссимо она возмущалась тем, что брат и отец не отдают ей бриллиантов покойной сестры Петра II Наталии Алексеевны.

Внезапно вся эта суета во дворце прекратилась. Каждому пришлось думать о своей судьбе: государь заболел оспой. 6 января 1730 года, в праздник крещения, он командовал на Неве гвардией, в мундире провел на морозе четыре часа и, вернувшись во дворец, слег. Болезнь протекала тяжело, надежда на выздоровление уменьшалась.

В предвидении печального исхода Долгорукие съехались в царский Головинский дворец, где жил также обер-гофмейстер князь Алексей Григорьевич с семейством.

Хозяин лежал на постели — в тревожное это время сказывался больным…

— Император в оспе, — обратился он к родичам. — Худа надежда, чтоб жив остался. Надобно выбирать, кого на царство?

— Кого ж вы прочите? — спросил Василий Лукич.

Алексей Григорьевич молча показал пальцем на потолок.

Наверху были комнаты его дочери Екатерины, императорского высочества, обрученной государевой невесты.

Долгорукие переглянулись. Князь Сергей Григорьевич спросил:

— А нельзя ли написать духовное завещание, что его императорское величество учинил Екатерину своею наследницею?

Василий Лукич сказал:

— Приезжал ко мне Вестфален, датский министр, говорил, что слышал, будто князь Дмитрий Голицын желает сделать наследницей цесаревну Елизавету. Это избрание будет датскому двору очень неприятно. Я ему ответил, что государю, слава богу, легче стало, высыпала оспа, есть надежда, что выздоровеет. Но ежели и умрет, то потомки Екатерины Алексеевны на престол не взойдут. Будут против них приняты меры. Можете писать об этом своему двору, как о деле несомненном.

— И думаете, написал? — спросил Алексей Григорьевич.

— Писал или нет, сказать не могу, а мне вот сегодня прислал свой письменный совет, как поступать. И совсем неглупый совет. Послушайте.

Он вынул из кармана и прочитал вслух письмо Вестфалена, переводя на русский его немецкий текст:

— "Слухи носятся, что его величество очень болен, и если престол российский достанется голштинскому принцу, то нашему Датскому королевству с Россией дружбы иметь нельзя. Обрученная невеста из вашей фамилии, и можно удержать престол за нею, как Меншиков и Толстой удержали престол за Екатериною Алексеевною; по знатности вашей фамилии вам это исполнить можно, притом вы больше силы и права имеете…" — Василий Лукич спрятал письмо и прибавил: — Обрученная невеста — только невеста, верно, но ведь обрученная! Это чего-нибудь да стоит. Как думаете, господа?

— Неслыханное дело затеваете, — сказал князь Василий Владимирович. — Разве можно едва обрученной невесте наследовать российский престол? Кто захочет ей подданным быть? Не только посторонние люди, но и я и прочие нашей фамилии присягать ей не будем. Княжна Екатерина с государем не венчалась.

— Не венчалась, да обручалась! — бросил свое слово Алексей Григорьевич.

— Венчание одно, а обручение другое, — продолжал Василий Владимирович. — Да если б она за государем и в супружестве была, то и тогда в ее правах не без сомнения. Есть наследники поближе.

— Ничего. Надо с умом к делу подойти — и наша возьмет, — сказал Алексей Григорьевич. — Мы станем просить канцлера графа Гаврилу Ивановича Головкина, князя Дмитрия Михайловича Голицына, а если они заспорят, то будем их бить. В Преображенском полку ты, Василий Владимирович, подполковником, а мой Иван капитаном. В Семеновском полку с нами спорить некому. Стало быть, гвардия крикнет нашу Екатерину императрицей.

— Что вы ребячье врете, — сердито сказал Василий Владимирович. — Как тому сделаться? И как я своему полку такое объявлю? Меня убивать будут! Поедем отсюда вон, брат Михайло.

Василий Владимирович, тяжело ступая и не глядя на родственников, вышел из спальни. Михаил последовал за ним.

Оставшиеся в спальне почувствовали облегчение. Князь Василий Лукич сел к столу, взял бумагу, перо, чернила и начал писать духовную государя. Но скоро он остановился и сказал:

— Моей руки письмо худо. Кто бы получше написал?

Почерк его был и в самом деле нехорош, и его образцы находились на руках у многих людей — по своей дипломатической службе Василий Лукич имел ежедневное общение с бумагой.

Завещание государя! За его подделку не помилуют. И фамилия не поможет…

— Я не боюсь написать, — сказал князь Сергей Григорьевич и взял перо.

Василий Лукич и Алексей Григорьевич заспорили — что писать? Согласились — надо слов немного, только что оставляю, мол, наследницей мою возлюбленную обрученную невесту Екатерину Алексеевну.

Сергей Григорьевич вывел три строки.

А подпись? Сумеет ли больной мальчик своей рукой начертить имя?

Князь Иван Алексеевич сказал:

— Письмо руки моей слово в слово, как государево. Я умею под руку государеву подписываться, потому что я с государем в шутку писывал.

Сергей Григорьевич подал ему перо. Иван без пробы написал:

П е т р ъ

Буквы врозь и косо. Долгорукие закричали:

— Похоже! Так и быть!

А князь Алексей Григорьевич сказал:

— Если государь подписать не сможет, и без него обойдемся. Ай да Иван!

Он откинул одеяло и встал с постели. Родичи, подозрительно оглядывая друг друга — задуманный обман грозил каждому смертной казнью, — расходились.

Алексей Григорьевич в сопровождении Ивана отправился к больному.

Врачи суетились у постели государя. По лицам их было видно, что конец близок. Петр лежал в беспамятстве и не мог подписать завещание. Иван Алексеевич нащупал в кармане бумагу. Строки будто обожгли ему пальцы. Он вынул завещание, помахал вчетверо сложенным листом и передал его отцу.

У государя начался бред. Он подозвал к себе Андрея Ивановича Остермана — это слышали ясно — и что-то пробормотал слабеющим голосом. Алексей Григорьевич ожидал, что, может, и его позовут, — но нет, не позвали.

Минуты слагались в часы. Наступила ночь с 18 на 19 января 1730 года. Вдруг больной отчетливо приказал:

— Запрягите сани. Хочу ехать к сестре.

Он вздрогнул и затих навсегда.

2

Кто же заменит на престоле императора Петра II?

Найти нового государя должен был Верховный тайный совет.

В совете этом заседали шестеро вельмож: канцлер граф Гаврила Иванович Головкин, вице-канцлер барон Андрей Иванович Остерман, по совместительству — старший гофмейстер, воспитатель Петра II, второй гофмейстер князь Алексей Григорьевич Долгорукий, сибирский генерал-губернатор князь Михаил Владимирович Долгорукий, князь Василий Лукич Долгорукий и князь Дмитрий Михайлович Голицын.

Во время болезни государя члены совета, перемолвившись между собой, решили взять в свою среду еще по одному члену самых знатных княжеских фамилий — фельдмаршалов Михаила Михайловича Голицына и Василия Владимировича Долгорукого. Стало восемь членов Верховного тайного совета, и это обозначало, что обе фамилии собрались взаимно поддерживать друг друга. Князь Алексей Долгорукий был благодарен Голицыным за то, что не мешали его дочери обручиться с государем, пусть и не успели со свадьбой, а князь Дмитрий Голицын счел полезным укрепить совет авторитетом двух фельдмаршалов, пусть один из них и Долгорукий.

Этим вельможам предстояло решить, кто будет монархом в России. Решить срочно и разумно, чтобы не обидеть себя и остаться у власти.

Выбирать было из кого — но меньшей мере пять кандидатур!

Долгорукие выдвигали обрученную с покойным государем невесту Екатерину, старшую дочь князя Алексея Григорьевича.

Жива бабка покойного царя — заточенная Петром I в монастырь, затем в Шлиссельбургскую крепость, а теперь свободная Евдокия Лопухина, мать казненного царевича Алексея.

На трон могли претендовать младшая дочь Петра Елизавета и старшая Анна, выданная за герцога Голштинского.

Наконец, Курляндией правила Анна, племянница Петра I, дочь брата его Ивана — и ее желала возвести на престол семья Голицыных.

Членам Верховного совета Анну предложил князь Дмитрий Михайлович Голицын. Он был недоволен тем, что Петр I отнял у родовой аристократии политическую роль, которую она привыкла играть в старой Руси. Выдвиженцы табели о рангах, безродные офицеры, чиновники из поповских детей, мелкопоместные дворяне, затрудняли представителям боярских семей доступ к многим служебным постам.

Члены Верховного тайного совета тою же ночью собрались во дворце. Князь Дмитрий Михайлович Голицын сказал:

— Кончиной государя Петра Второго мужское колено Петра Великого пресеклось. Напомню, сколь много претерпела Россия от самодержавной власти, укрепленной толпою иностранцев, что Петр к нам на службу привлек. Такую безмерную власть надобно добрыми ограничить законами. В наследовании же следует перейти к роду царя Ивана Алексеевича. Там есть две дочери. Екатерина замужем за герцогом Мекленбургским — человеком неприятным, Анна же, вдова герцога Курляндского, подойдет — бедна, свободна, обрадуется, что вспомнили, и сумеет быть благодарной пригласившим.

Голицын, самый видный представитель сильной при дворе княжеской фамилии, оскорблялся тем, что близ русских государей постоянно пребывали фавориты — у жены Петра I, прибалтийской крестьянки, был Меншиков, Петр II передал власть и заботы о своей особе плутоватым и невежественным Алексею и Ивану Долгоруким. Умному и образованному Дмитрию Голицыну дорога снискать расположение государей была закрыта. Теперь он предложил новую императрицу — Анну Иоанновну. К фаворитам и она склонность имеет — такую роль играл при ней русский резидент Петр Михайлович Бестужев, нынче, как слышно, сменил его камергер двора Бирон, бывший конюх, что ли. Но обстоятельства можно поправить, если не допустить фаворитов к управлению государством. Вернее сказать, если ограничить полномочия государыни и важные дела передать в исключительное ведение Верховного тайного совета. Тогда фаворитам достанутся только мелочи — ну и пусть.

Условия, однако ж, следует обговорить сразу, чтоб дальше Анна Иоанновна не обижалась.

— Воля ваша, — сказал Голицын, обращаясь к членам совета, когда они устали одобрять его идею. — Изберем, кого изволите. Надобно только нам себе по-легчить.

— Как это — полегчить? — спросил Василий Лукич Долгорукий.

— А так, чтобы воли себе прибавить, — ответил Голицын.

— То бы хорошо. Но хотя и зачнем, да не удержим, — сокрушенно отозвался Василий Лукич.

— От нас зависит. Постараемся — удержим, — возразил Голицын.

Видя, что больше никто не осмеливается сказать, Голицын продолжал:

— Будь воля ваша, а по-моему, надобно составить пункты, как поступать, и к герцогине Анне Иоаннове отправить.

Главное было выяснено. Голицын замолк.

Члены совета вполголоса заспорили между собою, поглядывая то на него, то на дверь, за которой слышался шум. Утро было в разгаре.

— Нечего больше рассуждать. Выбираем Анну! — раздались голоса. — Пошлем за ней в Митаву!

В десятом часу девятнадцатого января члены Верховного тайного совета вышли в залу, где собрались члены Синода, сенаторы, генералы. Канцлер граф Головкин объявил, что признано за благо российскую корону вручить курляндской герцогине Анне Иоанновне, и, если представители отечества, которым он это объявил, согласны, так оно и будет.

Все поддержали выбор Сената. Феофан Прокопович предложил отслужить молебен в Успенском соборе, другие архиереи одобрительно зашумели, но верховники стали возражать:

— Зачем спешить? Не горит ведь!

Для них положение не было ясным — Голицын еще сочинял свои пункты, а от их содержания зависел, может быть, и титул новой государыни. Произнесенный с амвона, титул потом не поддался бы исправлению.

Наконец Голицын закончил писать и появился в зале. Сенаторы и генералы расходились.

— Надобно воротить, как бы после от них чего плохого не было, — сказал Голицын и быстро пошел к дверям. — Господа! Воротитесь, будем еще советовать!

Ягужинский, Дмитриев-Мамонов, Измайлов, другие сановники остановились.

— Пойдемте, станем составлять пункты, чтобы не быть самодержавствию, — объяснил Голицын.

Что-то новое! Вельможи окружили Голицына. Он рассудил, что надо известить немедля герцогиню Анну Иоанновну о избрании ее на российский престол, для чего послать в Митаву депутацию с письмом и пунктами. Она пункты примет и утвердит своею росписью.

К посылке назначили князя Василия Лукича Долгорукого, известного хитреца, одного из Голицыных, Михаила Михайловича младшего, для равновесия семейств, и генерала Леонтьева, как человека военного, для порядка, к тому же родственника Головкиных. Приготовили письмо и составили кондиции, то есть условия, на которых Анна Иоанновна приглашалась занять российский престол.

Эти кондиции подчиняли новую императрицу Верховному тайному совету. Она обязывалась не вступать в брак, не определять никого в свои наследники и без согласия верховников не объявлять войны, не вводить податей, чинами выше полковника не жаловать, деревень и вотчин не раздавать, в придворные чины иноземцев и русских не производить. "А буде чего по сему обещанию не исполню, то лишена буду короны российской".

Вот что должна была подписать герцогиня Анна — в брак не вступать и во всем слушаться Верховного совета… Не так правил ее дядя, да и племянник, Петр II, был свободен от присмотра. Но курляндское захолустье за долгие годы провинциальной жизни надоело, замужество казалось таким непривычным состоянием после немногих дней, проведенных с мужем, Фридрихом-Вильгельмом, что условия приглашения не испугали Анну — и она их подписала.

Чтобы кто другой не поторопился поехать в Митаву и выслужиться перед государыней, верховники на Тверской дороге поставили караул, не пропускавший из Москвы никого.

Но гонцы все-таки поскакали. Шталмейстер Павел Иванович Ягужииский отправил от себя в Митаву Петра Сумарокова, Рейнгольд Левенвольде послал человека с письмом к своему брату Густаву в его лифляндское имение. Как будто бы и Феофан Прокопович постарался известить от себя — будущая государыня его знавала.

Слухи о посылке гонцов и о кондициях разошлись по Москве. Затея верховников с подписанием государыней пунктов, ограничивающих самодержавие, не понравилась дворянству и насторожила его. Оказывается, новой императрицей будут командовать восемь персон — членов совета, из них четверо Долгоруких и Голицыных. Эти кого угодно в рог согнут, особливо ежели сговориться сумеют!

Из людей умных и дальновидных более других был обеспокоен Феофан Прокопович. Он пересидел Меншикова, за ним — Петра II, он радовался избранию курляндской герцогини, не имевшей причин преследовать его за политические интриги, но когда всем начнут распоряжаться верховники, ему придется худо. Заслуги его перед Петром I всем ведомы, но как теперь на них посмотрит российское вельможество, вчерашние бояре?

Опасался не он один — все дворянское сословие не ждало для себя радости от господства верховников. Казанский губернатор Артемий Петрович Волынский в ту пору писал одному из приятелей в Москву:

"Слышно здесь, что делается или уже сделано, чтобы быть у нас республике. Я зело в том сумнителен.

Боже сохрани, чтоб не сделалось вместо одного самодержавного государя десяти самовластных и сильных фамилий, и так мы, шляхетство, совсем пропадем и принуждены будем горше прежнего идолопоклонничать и милости у всех искать, да еще и сыскать будет трудно, понеже ныне между главными как бы согласно ни было, однако ж впредь, конечно, у них без разборов не будет, и так один будет миловать, а другие, на того яряся, вредить и губить станут…"

3

Верховный тайный совет 3 февраля созвал членов Сената, Синода и генералитет рассуждать о государственном установлении.

Приглашенные съехались. Разговоры не смолкали — что должны объявить верховники? Неужели герцогиня приняла унизительные условия, предложенные Голицыным?

В зал вошли члены совета, и князь Дмитрий Михайлович — все он! — пригласил послушать письмо избранной императрицы, отправленное из Митавы.

Анна Иоанновна писала, что намерена принять державу, что ей потребны благие советы и она объявляет, какими способами желает вести свое правление. Дальнейшие строки содержали условия, на каких Верховный тайный совет решился ее пригласить, и уверение: "По сему обещаю все без всякого изъятия содержать".

Письмо заставило всех изумиться — государыня приняла кондиции и лишила себя многих прав, которыми пользовались монархи!

В зале стояла тишина. Было слышно только бряцание оружия — солдаты виднелись у каждой двери, на всех лестницах и переходах.

Верховники перешептывались между собой. Потом князь Дмитрий Михайлович Голицын, обращаясь к собранию, произнес:

— Видите, господа, как милостива государыня? Не напрасно мы надеялись. Большое благодеяние показала она отечеству нашему. Бог ее подвигнул написать такое письмо. Теперь счастливой и цветущей станет Россия!

Он прислушался. Толпа сенаторов и генералов молча глядела на него.

— Благодеяние-то какое, говорю, — повторил Голицын. — Государыня письмо собственноручно подписала — все, мол, пункты содержать буду. Для чего же никто из вас ни единого слова сказать не торопится? Не изволите ль донести, кто что думает? — Он опять сделал паузу и заговорил снова: — Тут нечего другого сказать, как только благодарить ее величество. Неужто столь трудно вымолвить "спасибо"?

На этот раз его слова получили отклик. Из толпы послышался недоуменный голос:

— Не понимаю и весьма удивляюсь, отчего государыне вдруг пришло на мысль так писать?

— Самой бы не пришло — умных людей послушалась, — проворчал Голицын и громко возгласил: — Теперь прошу, преосвященные отцы, господа Сенат и господа генералы, журнал подписать.

Верховники расступились. За их спинами открылся стол с бумагой и чернильницей.

Феофан Прокопович шагнул к столу и взглянул на лист. Написано было немного — только то, что Верховный тайный совет, Синод, Сенат, генералитет и прочие тех рангов, услышав такую милость, показанную ее величеством ко всему государству, благодарят всемогущего бога и все согласно объявляют, что тою милостию весьма довольны, в чем подписуются своими руками.

— Пиши, читатель, не задерживай! — приказал Голицын, и Феофан поспешно взял гусиное перо.

За ним подписались архиепископ ростовский Георгий Дашков, епископ коломенский Игнатий, казанский архиепископ Сильвестр и другие, а за духовными уже подвигались в очереди вельможи — Трубецкие, Долгорукие, Голицыны.

Князь Алексей Михайлович Черкасский, прежде чем подписать протокол, сказал:

— Было говорено, и в письме ее величества подтверждается, что потребны для правительства благие советы, как и во всех государствах чинится. То я, как и другие некоторые, имею мнение о новом государственном устройстве и намерен его к обсуждению подать.

— На то ваша воля, князь Алексей Михайлович, — подумав, сказал Голицын. — Подавайте, с вами вместе будем разбирать.

Ни в чьих мнениях князь Дмитрий Михайлович но нуждался, однако должен был согласиться с Черкасским.

Собрание окончилось, сановники разъехались но домам. Голицын просмотрел подписанные листы — асе как будто исполнили свой долг. Что же его треножит? Ах да, Черкасский грозил подать особое мнение… Возьмутся за перья и другие умники, вернее, бумагомаратели. Их прожектам грош цена, однако эту ерунду ему читать придется…

Голицын понимал, что с мнениями дворянства надо будет считаться, и, желая где-нибудь выиграть, приказал арестовать шталмейстера Ягужинского: оказалось, что гонец его Петр Спиридонович Сумароков сумел добраться до Митавы и передал письмо в руки Анне Иоанновне. Князь Василий Лукич Долгорукий арестовал Сумарокова и отправил в кандалах под охраной генерала Леонтьева в Москву. Но дело сделано, императрица предупреждена… О чем? — соображал Голицын. Что дворянство не согласно с ограничением монаршей власти? Не может быть, когда читались пункты, никто не спорил, все соглашались. Или слава Голицыных и Долгоруких многим спать спокойно мешает?.. А успели все-таки доставить письмо государыне, будь они трижды неладны…

В следующие дни тело Петра II лежало в Лефортовском дворце, архиереи служили молебны, Анна Иоанновна по санной дороге приближалась к Москве, верховники спорили о титуле императрицы, о тексте присяги, о том, объявлять ли народу условия приглашения герцогини курляндской или будет лучше, если она скажет о них сама?

Все имело значение. К прибытию Анны Иоанновны для дворца необходим был ее большой портрет. Сходство с оригиналом не так требовалось, как изображение ленты ордена, украшавшего государыню. Московский вице-губернатор Вельяминов, не имея таких сведений, запросил Верховный тайный совет, с какой кавалерией писать персону государыни. Совет послал узнать у Вельяминова, с какой лентой писали "последнюю государыню", то есть Екатерину I? Выяснилось, что ее писали "с красной кавалерией" — с орденом Екатерины. "Тогда и эту с красной", — приказали верховники. Голубая лента через плечо означала бы, что Анна Иоанновна имеет высокую награду империи — звезду ордена Андрея Первозванного, а ее Верховный совет хотел сам поднести новой императрице, подчеркнув свое право награждать столь высокую особу, подобно тому, как послал ей пять пар самых лучших соболей.

В тексте присяги важным было каждое слово. Как титуловать императрицу? Третьего февраля, после объявления о том, что Анна Иоанновна согласна вступить на престол российский, в Успенском соборе протодьякон возгласил ее "самодержицей". С таким титулом Синод разослал извещения по епархиям. Но ведь Анна будет править на особых условиях, власть ее ограничена Верховным советом, и об этом все должны знать. Князь Василий Владимирович Долгорукий предложил и в манифест внести упоминание о кондициях и о согласии письменном ее величества эти кондиции выполнять.

Однако дельного текста верховники не придумали и потому решили отложить изобретение формулы до приезда государыни в Москву. Лучше, чтобы присяга исходила от нее, а не от Верховного совета, который ограничивал полномочия как бы без ее ведома.

Но и повторный пересмотр текста присяги 18 февраля ни к чему не привел. Прямо сказать: присягаю на верность императрице Анне Иоанновне и Верховному тайному совету — было, разумеется, невозможно, а все другие формулы не имели необходимой ясности,

Пришлось остановиться на таком тексте: "Обещаю быть подданным и добрым рабом Анне Иоанновне и государству. Тако ж ее величеству и отечеству моему пользы и благополучия искать стараться…"

Все равно и это было не то.

Между тем прибывшая под Москву новая государыня оказалась запертой во Всесвятском селе. Князь Василий Лукич Долгорукий как привез ее из Митавы, так и не уходил от нее никуда. Ночевал в соседнем покое и зорко смотрел, чтобы никто без его проверки не проник в дом. Тем, кому разрешал войти, он приказывал руки держать за спиною, ручку государыни в свои лапы не брать, целовать на лету. Так боялся князь, чтоб не передали с воли записку, неважно о чем — каждая была опасна. И даже когда приезжала сестра, Мекленбургская герцогиня Екатерина, Василий Лукич, приведя ее, оставался. Анна терпела его присутствие, не смела прогнать непрошеного смотрителя.

Но "голь" на выдумки хитра, и противники Верховного совета находили способы сообщать государыне, что происходит в городе и чего ей следует ожидать. Известия передавали через штатс-даму Прасковью Юрьевну Салтыкову, по мужу родственницу Анны, записки подкладывали в пеленки младенца, сына Бирона, приносимого к ней ежедневно. Говорили потом, будто Феофан Прокопович прислал в подарок Анне Иоанновне столовые часы, в них запрятав письмо с просьбой хранить спокойствие и надеяться на перемену.

Императрица поняла, что ее расположения ищут благородные люди, желающие отменить границы власти, поставленные Верховным советом, и с нетерпением ждала возможности опереться на поддержку дворянства и показать характер.

Этот случай представился.

Когда во Всесвятское были наряжены батальон Преображенского полка и отряд кавалергардов, Анна Иоанновна перед строем объявила себя полковником этого гвардейского полка и капитаном кавалергардов, причем каждый офицер и солдат принял из ее рук рюмку водки.

Граф Головкин вознамерился поднести от Верховного тайного совета императрице орден Андрея Первозванного и начал произносить приветственную речь, Анна Иоанновна жестом прервала его излияния, взяла орден и сказала:

— Как любезно, я и забыла надеть его!

Попытка верховников наградить императрицу была отвергнута. Анна Иоанновна дала понять, что у нее право императрицы владеть этим орденом и в подношении его нет надобности.

4

Похороны императора Петра II совершились 11 февраля. В Лефортовском дворце провожающим пришлось долго ждать начала церемонии. Княжна Екатерина Долгорукая требовала себе почестей, какие отдаются особам императорской семьи. Родичи кричали о том же. Верховники отговаривали Долгоруких от неуместных притязаний. Спор затянулся. Шествие тронулось без бывшей невесты, она догнала его в пути.

С постройкой траурного катафалка так спешили, что изготовили его, не подумав о размерах. По улицам из Лефортовского сада он двигался свободно, однако оказался таким широким, что не смог пройти через Спасские ворота Кремля, и процессию направили к Никольским воротам — в них посвободнее.

Петр II был погребен в Архангельском соборе. А Долгорукие возвращались с похорон мрачные, сознавая, что для них впереди нет ни света, ни дороги.

Так оно и вышло.

Анне Иоанновне исполнилось тридцать семь лет. Была высока ростом, толста, смугловата, имела черные волосы и темно-голубые глаза, смотревшие грозно и строго. Ее лицу не хватало мягкости — оно походило на мужское. Увидев императрицу, верховники, наверное, подумали, что согласие с пунктами, выраженное в письме из Митавы, трудновато будет заставить ее выполнять.

Дочь брата Петра I Ивана и Прасковьи Федоровны Салтыковой, нелюбимая матерью, она росла на руках нянек и дворовых, в окружении ханжей и юродивых. Ничему ее не учили. И позже, в Курляндии, не смогла она усвоить немецкий язык — только что понимала услышанное, а говорить не умела.

В семнадцать лет ее выдали за Курляндского герцога Фридриха-Вильгельма, но через два месяца он скончался. Анна Иоанновна осталась жить в Митаве, столице своего герцогства, под надзором гофмейстера, приставленного из Петербурга, — Петра Михайловича Бестужева-Рюмина.

Петр I не баловал племянницу и раз навсегда приказал отпускать ей лишь "столько, без чего прожить нельзя", и Анна всегда испытывала нужду в деньгах, а бывало, и в домашних припасах.

Вольно-невольно вступила она в связь с Бестужевым — и за это мать ее прокляла. Имея виды на Курляндское герцогство, привлекавшее внимание всех соседних держав — России, Польши, Пруссии, — искал руки Анны Иоанновны любезный кавалер Мориц Саксонский и мил ей стал, но Меншиков расстроил намечавшийся брак. Потом она приблизила к себе Эрнста Бирона, неоценимого знатока лошадей, — за это обиделось на нее курляндское дворянство и был недоволен Бестужев…

Торжественный въезд в Москву произошел 15 февраля. В Успенском соборе военные и штатские чины принимали присягу. Затем присягнули полки, окружавшие собор.

Тем временем в канцелярию Верховного тайного совета начали поступать мнения от представителей дворянства, вельмож, генералов и офицеров о том, каким должно быть государственное правление в России. Общим для них было требование расширить состав Верховного тайного совета от 8 до 21 персоны, членов совета избирать обществом, но более двух из одной фамилии.

Шла вторая неделя после приезда Анны Иоанновны, когда ее тайные друзья сообщили, что время действовать наступило.

В Лефортовском дворце 25 февраля, без ведома членов Верховного совета, в большом зале были собраны сенаторы, генералы, дворяне, числом до восьмисот человек, Анна Иоанновна вышла к ним, и по ее приказанию пригласили Верховный тайный совет, имевший в тот день свое заседание.

Когда все собрались, многие голоса потребовали тишины, и стало слышно, как Алексей Михайлович Черкасский сказал Татищеву:

— Начинай, Василий Никитич!

Татищев, расталкивая толпу, продвинулся в первый ряд и развернул скатанную в трубку бумагу.

— По неизреченной милости своей государыня императрица, — произнес он, — изволила подписать пункты, предложенные Верховным тайным советом, и верноподданные приносят ей глубочайшую благодарность за себя и за потомков своих. Но можно увидеть, что в этих пунктах заключаются обстоятельства, грозящие событиями, неприятными для народа, чем и враги отечества могут воспользоваться. Об этом Верховному совету были сделаны письменные представления и получен ответ, что исправить ничего невозможно без соизволения ее величества. Натуральное милосердие императрицы известно, и пусть ей будет угодно приказать рассмотреть различные проекты обновляемых форм правления, врученные от шляхетства Верховному тайному совету.

Голос чтеца замолк, и белый лист прошения, передаваемый над головами из рук в руки, поплыл по направлению к императрице.

Василий Лукич Долгорукий принял бумагу, повернулся к императрице и сказал:

— Вот и еще одно прошение, ваше величество. Надобно обдумать его не спеша членам Верховного совета и после дать ответ господам дворянам.

— Нечего тут думать, — отодвинула Василия Лукича Екатерина Ивановна, выступившая из толпы придворных. Она держала в руке перо и чернильницу. — Соглашайтесь, государыня сестрица, рассмотреть и подпишите, хуже не будет.

Анна, вероятно ожидавшая эту сцену, взяла от Долгорукого прошение и, положив его на ладонь, вывела свое имя.

Члены Верховного тайного совета растерянно переглядывались. Решительность двух женщин их изумила. В зале произошло движение, раздались выкрики.

— Нельзя государыня жить по чужой указке!

— Правь, как прежние государи правили!

— Назови, кто воли тебя лишить хочет!

Анна с высоты своего роста обводила взглядом собравшихся.

— Тихо! — наконец сказала она. — Я всем благодарна. Повинуйтесь генералу Салтыкову, и только ему.

Императрица передала бумаги князю Черкасскому, успевшему сказать ей несколько слов, и, сопровождаемая сестрой, вышла из зала.

Члены Верховного тайного совета последовали за нею.

В соседнем зале дворца был накрыт стол. Анна Иоанновна просила господ членов совета не чиниться, села сама и жестом указала пришедшим с нею занять места.

Бутылки стояли открытыми. Лакеи вносили блюда и миски.

После ухода императрицы участники собрания разбились на группы, кто с кем состоял в родстве ли, в дружбе, с кем подписывал чей проект, но многие и разъехались по домам, не ожидая важного продолжения.

Антиох Кантемир подошел к Черкасскому.

— Ах, как ты нужен! — сказал ему князь. — Навостри свое перо, будем другую просьбу писать, государыня ее примет — я согласие получил. Пойдем-ка отсюда.

Уже собралась их компания, и Черкасский повел всех по коридору, ища свободную комнату.

— Здесь можно, — позвал он, открыв одну из дверей. — Заходите. Времени мало. До конца обеда успеть надобно составить просьбу государыне, чтобы правила но образцу дяди своего, блаженной памяти императора Петра Алексеевича, и пунктов, что установил Верховный совет, не принимала. Так?

Вокруг одобрительно заговорили.

— Именно так! — воскликнул князь Иван Трубецкой. — И Верховный совет упразднить, а быть самодержицей.

— Верно, — согласился Григорий Чернышев. — Верховный не нужно, а быть Правительствующему сенату с довольным числом персон, как и раньше велось, — двадцать один сенатор, чтобы не делились поровну.

— Понял? — спросил князь Черкасский у Кантемира. — Впрочем, — сам все знаешь. Пиши. Мы подождем. Эй! — крикнул он. — Подать чернил и бумаги.

Кантемир сел за стол.

В четвертом часу пополудни императрица, закончив обед, возвратилась в зал, уже наполненный людьми. Членам Верховного тайного совета, не успевшим под ее присмотром сговориться между собою, оставалось ждать, что произойдет дальше. Надо было бы и вмешаться, но что и где необходимо предупредить?

Князь Черкасский вышел вперед Кантемира.

— Ваше императорское величество, — обратился он к Анне Иоанновне, — всемилостивейше изволили прошение своеручно для пользы отечества подписать, за что примите всеподданнейшую благодарность. А о чем дальше просим — тотчас сказано будет. Читай, князь!

Кантемир наскоро проговорил вступительные фразы прошения и затем продолжал четко и внушительно:

— "Усердие верных подданных, которого должность паша требует, побуждает не показаться неблагодарными. Для того всепокорно просим вас принять самодержавство, какое ваши славные и достохвальные предки имели, а подписанные от Верховного совета пункты уничтожить. Просим также, чтобы соизволили сочинить вместо Верховного совета и Высокого сената один Правительствующий сенат и исполнить его довольным числом — двадцатью одной персоной, как при Петре Первом было. Такожде ныне и впредь на убылые места сенаторов, губернаторов, вице-губернаторов и президентов коллегий просим, чтобы повелено было не назначать, а шляхетству выбирать баллотированием. И надеемся, что в благорассудном правлении государства, в правосудии и в облегчении податей презренны не будем, но во всяком благополучии и довольстве тихо и безопасно житие свое препровождать имеем". — Кантемир остановился и перевел дух. — Все, — сказал он. — Дальше подписи. Сто пятьдесят.

— Я еще не подписал! И я! И я! — закричали в разных углах зала.

Императрица притворилась растроганной.

— Вижу, что все согласны подписать, — сказала она, — но разве пункты, что мне привезли в Митаву, были составлены не по вашей воле?

— Нет! Нет!

— Так, значит, ты меня, князь Василий Лукич, обманул? — спросила Анна Иоанновна.

— Ваше величество… — начал было князь Долгорукий.

— Оставь, помолчи, — прервала его Анна Иоанновна. — Принесите пункты и мое письмо!

Через несколько минут статский советник Маслов подал документы.

Анна Иоанновна взяла их и, приблизив к глазам, укоризненно покачала головой. Потом подняла руку, показала бумаги притихшей толпе, надорвала их вдоль, скомкала и бросила на паркет.

— Ура-а-а! — закричали дворяне.

Князь Черкасский, улыбаясь, хлопал в ладоши. Его друзья подхватили аплодисменты.

В этот вечер над Петербургом встало красное цветом северное сияние. Жители поняли его как зловещую примету, предвестие беды.

А наутро в Москве повторяли слова князя Дмитрия Михайловича Голицына, сказанные после раздрания привезенных из Митавы кондиций: "Трапеза была уготована, да недостойны были званые… Знаю, что буду жертвой. Пусть. Пострадаю за отечество. Мне остается недолго. Но те, кто заставляет меня плакать, поплачут более моего".

Антиох Кантемир небесных примет не боялся. Терять ему было нечего. И он закончил свой перевод трактата аббата Фонтенеля о множестве миров.

Глава 6

Награда или наказание?

1

Трон был захвачен, самодержавие восстановлено, молебны отслужены. Подходило время рассчитываться с помощниками.

Новая государыня Анна Иоанновна умела быть благодарной. Она показала это добрым отношением к своим курляндским придворным.

Вслед за Анной явился из Митавы камергер ее двора и фаворит Эрнст Иоганн Бирон. Сын придворного служителя, набравшийся в герцогских конюшнях сведений о лошадях и большой их любитель, он занял у государыни первое место, был пожалован обер-камергером и получил ордена Андрея Первозванного и Александра Невского. Остальные прибывшие с благодарностью принимали мелкие придворные должности и пожалование деньгами.

Но как можно отблагодарить русских вельмож и дворян? Каждый из них представлялся Анне, только что расставшейся с митавским захолустьем, богатым гордецом.

Все же решилась она вручить князю Алексею Черкасскому и князю Ивану Трубецкому, руководителям дворянской оппозиции Верховному тайному совету, ордена Андрея Первозванного и Александра Невского. Василия Татищева отметила тем, что назначила его церемониймейстером на коронацию государыни. О Кантемире во дворце речь не заходила, и, вероятно, потому, что имя его становилось известным в столицах не только в области политической, как защитника самодержавных прав царствующей государыни, но и в литературной, как автора сатирических стихов, видам правительства не совсем соответствующих.

В сущности, Кантемир награждения не получил. По выслуге в чине подпоручика Преображенского полка он указом от 12 июня 1730 года был произведен в поручики — не в полковники же, а в следующий чин, согласно порядку прохождения службы. Именным указом от 20 декабря 1730 года детям князя Дмитрия Кантемира Матвею, Сербану, Антиоху и Марье было отписано во владение тысяча триста крестьянских дворов, из них 587 в Нижегородском и 443 в Брянском уездах Московской губернии. Правда, названного числа дворов в деревнях не оказалось, было на две сотни меньше, о чем Кантемиры подали челобитную в Сенат, но и такая поддержка была своевременна.

По-видимому, какие-то противники Голицына сумели через Бирона провести решение о помощи Кантемирам — именно этого временщика благодарила княжна Мария, прося его спомоществовать разоренному сиротству. "Истинно бедно живем, — писала она, — и ежели ваше сиятельство в сем деле не подаст нам руку помощи, понеже иного патрона не имеем, то в крайнее придем убожество".

Константин Кантемир в именном указе назван не был, и, очевидно, дар знаменовал желание обеспечить детей Дмитрия Кантемира, лишенных отцовского наследия, исключая Константина, сумевшего обделить сестру и братьев.

Государственные реформы ждать себя не заставили. Прежде всего Анна Иоанновна распустила Верховный тайный совет, пытавшийся ограничить ее власть, и восстановила Сенат в составе двадцати одного члена. Сенаторы были всё те же — двое князей Долгоруких — фельдмаршал Василий Владимирович и дипломат Василий Лукич; двое князей Голицыных — фельдмаршал Михаил Михайлович и брат его Дмитрий Михайлович; князья Трубецкие — фельдмаршал Иван Юрьевич и брат его Юрий Юрьевич; графы Головкины — канцлер Гавриил Иванович и сын его Михаил Гаврилович, — все парами от знатных фамилий, кроме них — князь Черкасский, генерал Ягужинский и другие: Иностранную фамилию носил только барон Остерман, однако в Петербурге к нему очень привыкли и немцем как бы не числили.

На первое заседание Сената Анна Иоанновна пригласила господ сенаторов к себе в Измайлово, милостиво соизволила присутствовать и распорядиться о сбавке подушных денег и о благочестном содержании православия, веры и прочего, что до святой церкви касается.

Затем государыня пожелала создать свои войска — учредить новый гвардейский полк. Он был назван Измайловским, по имени подмосковного села, как раньше по имени сел Преображенского и Семеновского получили свои названия старые гвардейские полки. Две тысячи солдат были приведены в Измайлово с Украины, их взяли из пехотного корпуса милиции, набранного среди мелкой шляхты. Командиром полка стал граф Карл Густав Левенвольде. Ему предписали зачислить на офицерские должности лифляндцев, эстляндцев, курляндцев и лишь в последнюю очередь — русских. Полк исполнял роль личной гвардии Бирона и государыни и, если понадобится, должен был защищать своих шефов от русских гвардейских полков.

Повинуясь требованиям дворянства, Анна Иоанновна отменила введенный в 1714 году закон о майорате, согласно которому имения родителей наследовал их старший сын. Младшие братья своего хлеба должны были искать службою, ученьем и торговлей. Майорат был выгоден крупным землевладельцам — наследственные имения сохранялись в целости, не дробились, переданные в руки старшего сына. Остальных же детей приходилось наделять движимым имуществом и деньгами. Для дворян среднего достатка и тех, кто победнее, деньги доставать было нелегко, в приданое дочерям давать нечего, дать что-либо сыновьям, кроме старшего, нет возможности. Отмене закона о майорате дворяне обрадовались.

Еще одна просьба их была уважена — в Петербурге в 1732 году начались занятия в открывшемся новом учебном заведении — Сухопутном шляхетском кадетском корпусе. В его стенах готовили молодых людей для военной и гражданской службы. Ежегодно в корпус принимали по пятьдесят русских да пятьдесят лифляндских и эстляндских кадет.

Показывая, что племянница Петра Великого следует всем его установлениям, Анна Иоанновна проявила внимание к Военно-морскому флоту, правда, ограничившись только словесным распоряжением. Она повелела Сенату "в коллегию адмиралтейскую наикрепчайше подтвердить, чтоб корабельный и галерный флоты содержаны были по уставам, регламентам и указам, не ослабевая и уповая на нынешнее благополучное мирное время". Между тем флоту нужны были не слова, но дела: на Балтике едва десять — двенадцать русских кораблей были способны выйти в море — в буквальном смысле только выйти, а не то чтобы еще и сражаться.

Лишь вслед за такими указами Анна Иоанновна сочла возможным заняться своими неприятелями из Верховного тайного совета.

Долгорукие явно свой фавор обращали в тягость казне и народу. Выждав месяц-полтора, семейству нанесли удар. Князя Василия Лукича отправили жить в подмосковную деревню, но вскоре назначили губернатором в Сибирь. Ивана Григорьевича отправили воеводой в Вологду, Михаила Владимировича воеводой в Астрахань, князя Алексея Григорьевича с семьей и братом Сергеем отослали в дальние их деревни.

Таким был указ 8 апреля 1730 года. Через три месяца опубликовали новый. Гонение Долгоруких продолжалось: Алексея Григорьевича с детьми отвезли в Березов, Василия Лукича — в Соловки, Сергея Григорьевича — в Оренбург, Ивана Григорьевича — в Пустозерск.

В следующем, 1731 году вышел манифест с обвинением бывшего фельдмаршала Василия Владимировича Долгорукого, который будто бы "дерзнул не токмо наши государству полезные учреждения непристойным образом толковать, но и собственную нашу императорскую персону поносительными словами оскорблять". В некоторых жестоких государственных преступлениях обвинялись также князь Юрий Долгорукий, князь Алексей Барятинский и Егор Столетов. Всем четверым объявлена смертная казнь, по милости государыни замененная Василию Владимировичу заключением в Шлиссельбургскую крепость, а остальным вечной работой в сибирских острогах.

Но и это был еще не конец. В ссылке и тюрьмах за каждым из Долгоруких следили, речи записывали. В 1738 году некий доносчик сообщил, что знает за князем Иваном Григорьевичем злые и вредительные слова, слышал от него в Березове, что императрица-де разорила его и всю фамилию Долгоруких, что, мол, не государыня она, а шведка и живет с Бироном.

Начался розыск, пошли допросы с пристрастием, очные ставки, следствие закончилось новым судом сенаторов и генералов — собрание их присвоило себе юридические права.

Розыск вели долго, судили быстро. По именному указу государыни Анны Иоанновны 12 ноября 1739 года князь Иван Алексеевич Долгорукий в Новгороде колесован и ему отрублена голова, князьям Василию Лукичу,

Сергею и Ивану Григорьевичам отрублены головы, князья Василий и Михаил Владимировичи Долгорукие сосланы и заперты иод караулом.

Кантемир знал Ивана Долгорукого. Ровесник по годам, он успел получить придворный чин обер-камергера, военный гвардии майора, оба ордена. Князь Иван был фаворитом юного императора Петра II, самым доверенным и близким к нему человеком. Он придумывал и устраивал для мальчика развлечения, возил его на пьяные кутежи и снаряжал в охотничьи походы. Сам ездить в поле не любил и оставался на полной свободе в Москве.

По мнению испанского посла де Лириа, князь Иван в свои двадцать лет не имел ни ума, ни образования, ни проницательности, но зато не было в нем и коварства. Похоже, что сердце он имел все-таки доброе.

Князь М. М. Щербатов, близко знавший Ивана Долгорукого, написал книгу "О повреждении нравов в России", где отмечал, что этот молодой вельможа "любил распутную жизнь и всеми страстями, к каковым подвержены младые люди, не имеющие причины обуздывать их, был обладаем. Пьянство, роскошь, любодеяние и насилие место прежде бывшего порядка заступили…".

Впечатления Кантемира совпадали с отзывом Щербатова. Когда он видел фаворита царя, в голове складывались сами собой стихи:

Неумерен в похоти, самолюбив, тщетной

Славы раб, невежеством найпаче приметной;

На ловле с младенчества воспитан с псарями,

Век ничему не учась, смелыми словами

И дерзким лицом о всем хотел рассуждати

(Как бы знанье с властью раздельно бывати

Не могло), над всеми свой совет почитая…[2]

Князь Иван присватывался ко многим невестам, думал взять в жены цесаревну Елизавету Петровну, но сладилась у него свадьба с Наташей Шереметевой. Дочь фельдмаршала Бориса Петровича, одного из сподвижников Петра I, шестнадцати лет отдала князю Ивану свою руку и была мужу верным другом до конца его дней. Через месяц после свадьбы, весной 1730 года, новобрачные вместе отправились в ссылку. Из Сибири Наталья Борисовна возвратилась через десять лет. В своеручных записках, датированных 1767 годом, есть посвященные ее свадьбе страницы:

"Правду могу сказать, редко кому случилось видеть такое знатное собрание: вся императорская фамилия была на нашем сговоре, все чужестранные министры, наши все знатные господа, весь генералитет… Казалось мне тогда, по моему малоумию, что это все прочно и на целый мой век будет; а того не знала, что в здешнем свете ничего нет прочного…"

Императрицу Анну Иоанновну единственный раз видела Наталья Борисовна из окна во время ее торжественного въезда в Москву:

"…престрашного была взору, отвратное лицо имела, так была велика, когда между кавалеров идет, всех головою выше, и чрезвычайно толста…

Как скоро вступила в самодержавство, так и стала искоренять нашу фамилию. Не так бы она злобна была на нас, да фаворит ее, который был безотлучно при ней, он старался наш род истребить, чтоб его на свете не было, но той злобе: когда ее выбирали на престол, то между прочими пунктами написано было, чтоб оного фаворита,"который при ней был камергером, в наше государство не ввозить…"

Нашлись и другие, неудобные новому правительству люди. Генерал-прокурор Павел Иванович Ягужинский, в прошлом один из ближайших сотрудников Петра I, был нелюбим при царском дворе. С ним открыто враждовал Меншиков, его успехам на дипломатическом поприще завидовал Остерман. Ягужинский был опытный политик. Когда члены Верховного тайного совета пригласили на русский престол Анну Иоанновну, Ягужинский сумел отправить в Митаву письмо с предупреждением о замысле ограничить ее власть. Этой услуги государыня не забыла. Однажды во дворце Ягужинский стал публично ругать Остермана и братца его, мекленбургского посланника. Оскорбленный вельможа принес жалобу Анне Иоанновне, а она лишь слегка пожурила Ягужинского и приняла объяснение, что кричал он в пьяном виде, а пил за здоровье матушки-государыни.

Это была новая обида Остерману. Ягужинский мог и в дальнейшем портить ему жизнь, и следовало от него, хотя бы на время, избавиться. Новая служба для буйного генерал-прокурора тотчас нашлась: освободилась вакансия посланника России в Берлине, и Остер-ман убедил Анну Иоанновну отправить Ягужинского к прусскому двору.

Барон Петр Павлович Шафиров, также сотрудник Петра I, был дипломат, способный администратор и публицист: он в 1717 году напечатал книгу — рассуждение о том, какие законные причины Петр I к начатию войны против Карла XII шведского в 1700 году имел. Эту книгу Петр украсил собственным предисловием и приказал напечатать тиражом двадцать тысяч экземпляров.

Шафиров также не подошел новому правительству, а точнее — Остерману, увидавшему в нем возможного соперника. Поэтому его назначили вторым полномочным министром к командующему русскими войсками в персидской провинции Гилянь генералу Левашову. Шафиров доложил, что готов служить со всякой верностью и усердием, однако имеет великие болезни, беспамятен и боится, чтоб от того не случилось в делах ее величества упущения. Кроме того, вошел он в великие долги и ехать ему не на что.

Желание Остермана избавиться от Шафирова пересилило обычную скупость казны, командировочные были выписаны, за упущения пригрозили строго взыскать — и Шафиров уехал в Гилянь.

Остерману стало спокойнее. И чтобы совсем освободиться от небезопасных для него людей, он стал готовить отсылку за границу князя Антиоха Кантемира — резидентом в Лондон.

Причин на то было немало.

Кантемир правительству был просто ненужным человеком, высшее духовенство он раздражал, и дружил с ним только Феофан Прокопович. Однако, во-первых, тот сам подозревался в склонности к протестантской религии, а во-вторых, узы его личных симпатий зависели от слишком многих причин и при стечении неожиданных обстоятельств могли мгновенно порваться. Влиятельный член Синода Георгий Дашков, которого Кантемир неприкрыто высмеял в своей первой сатире, был готов утопить поэта в ложке воды или, что было для него естественней, в кубке вина.

Подарок Анны Иоанновны семье Кантемиров насторожил князя Голицына и его зятя. Может быть, Антиох пойдет в гору, доля, полученная от раздела, ему покажется маленькой, и он захочет возвратить что-либо из отцовских имений. Да еще сговорится с мачехой, и начнут они хлопоты в Сенате, чтобы исполнить прежние решения, — что тогда? Матвей и Сергей спорить не будут, а младший брат, Антиох, востер, добьется чего захочет… Услать бы его подальше, да и забыть на чужой стороне.

Ведь решили же, что младший Кантемир едет за границу, и указ о том подписан именем государя Петра II, чтобы взять его в Коллегию иностранных дел и отправить во Францию к послу графу Головкину обучаться потребным языкам и наукам, такожде и в министерских делах искуситься. С того дня четыре, поди, месяца прошло, не уехал он, сатиры на людей пишет, и коллегия тому попустительствует.

Кантемиру очевидно было, что надежды па спасительные для отечества перемены с воцарением Анны Иоанновны на престол не оправдались, хотя новая монархиня желала навести порядок решительно во всем и старалась показать себя благодарною. Во время ее пребывания в Москве многие офицеры лейб-гвардии получили повышение. Весною она подписала "Указ к воеводам", смысл которого состоял в том, что Сенат брал под контроль хозяйственную деятельность правителей на местах — воевод, ограничивая срок службы в одном городе двумя годами и после смены заставляя в течение года ожидать, не поступят ли на них жалобы. Лишь в случае их отсутствия воевода мог рассчитывать на новое назначение.

Стремясь окружить себя верными людьми, Анна Иоанновна тем не менее все время ошибалась, поскольку давно была оторвана от России и в выборе полагалась лишь на дворян, враждебно относящихся к верховникам, да на опальных в период царствования Петра II. Но ее то и дело ожидали неприятные сюрпризы.

В июле 1730 года она подписала указ о возвращении из Персии генерал-поручика А. И. Румянцева, уверенная, что он будет ей верным слугою, поскольку претерпел множество бед от Долгоруких.

Анна Иоанновна назначила его подполковником гвардии и сенатором, возвратила отобранные у него при Петре II деревни и выписала двадцать тысяч рублей. Но строптивый генерал на чины не польстился, крепко поколотил младшего брата Бирона, чем, конечно, рассердил всевластного фаворита. По требованию императрицы Сенат послушно вынес Румянцеву смертный приговор. Однако в последний момент государыня смягчилась и заменила смерть ссылкой в одну из казанских деревень. У Румянцева отобрали орден Александра Невского и потребовали возвратить в казну выданные за прежнее разорение двадцать тысяч.

Ссылки следовали одна за другой, и возвращавшиеся из Сибири не уравнивали положения дел.

Усиливалась опасность войны России на стороне Австрии против блока Испании с Францией, Англией, Голландией и Швецией: испанский король, готовясь к войне с Австрией, разорвал союзный договор заодно и с Россией.

На душе у Кантемира было тяжело. Он вспоминал время борьбы с верховниками как светлый период своей жизни, когда он мог быть искренним и деятельным и когда ему все было ясно и не оставляли надежды на изменение порядков к лучшему.

Теперь же его терзали сомнения. Он опасался и за себя, поскольку не был уверен, насколько хватит у него выдержки и терпения.

В этой обстановке раздражения и внутреннего беспокойства он создал свою третью сатиру "О различии страстей в человецех". Под заглавием имелось посвящение: "К преосвященнейшему Феофану, архиепископу Новгородскому и Великолуцкому".

2

Варвара Черкасская была красива. Прекрасное правильное лицо, черные волосы, чудная фигура. Камер-юнкер Голштинского герцога Берхгольц записал в своем дневнике, что ему на свадьбе князя Юрия Трубецкого с Головкиной довелось танцевать с юной княжной Черкасской. По его словам, она заслуживала похвалы и удивления. Можно подумать, что воспитывалась во Франции: манеры чрезвычайно милы. Девочка выглядела старше своих лет, и женихи начали торить дорогу к петербургскому дому Черкасских. Молодые люди навещали эту семью и после ее переезда в Москву.

Кантемир, связанный с князем Алексеем Михайловичем участием в борьбе против Верховного тайного совета, часто бывал у Черкасских. Вчера, во время его визита, Варя сказала ему:

— Мне всегда казалось, что у вас нелепое ими — Антиох. Теперь же, когда я прочитала ваши сатиры, оно мне кажется удивительно для вас подходящим. "Анти" — значит "против", не так ли? Все для вас нехороши, против всего мира вы ополчились. А "ох" — это мы, бедные, произносим, читая, что вы про нас сочинили.

— Антиохом звали одного из моих предков, княжна, молдавского господаря, — ответил Кантемир нарочито смиренно, но Варя не унималась.

Она без труда угадывала, какие мысли волнуют князя. Нет, ей совсем не хотелось, чтобы в их отношениях наступила скучная определенность, непременно приходящая вслед за объяснением. Варя не намерена была терять власть над своим серьезным и умным поклонником, поэтому спешила первая начать разговор, смутить его, привести в состояние нерешительности.

— Неужто ничего, кроме противных сатир, вы не пишете?

— Увы, в последнее время моя муза принуждает меня писать стихи, обличающие дурные слова и поступки людей.

— А не кажется ли вам, князь, что вы в чужом глазу и соломинку различаете, а в своем бревна не видите?

— Я никого партикулярно себе не представлял, когда писал характеры. Не злонравных я хулил, а злонравие. Ежели и во мне оно есть, то и свое злонравие порицал не менее чужого.

— Однако многие отыскивают в сатирах ваших сходство со знакомыми, кому по службе награждения вышли или кому государыня именья пожаловала. Уж не зависть ли вызывает у вас желание хулить более счастливых и удачливых, чем вы, князь?

Антиох почувствовал боль, какую в последнее время часто испытывал, когда встречал враждебное непонимание своих занятий сочинительством. "Зачем я говорю с нею серьезно, — подумал Кантемир, — ищу сочувствия, близости? Она скорее героиня моих сатир, а не героиня моего романа". Но легче ему не стало.

Взгляд Вариных светло-карих золотистых глаз по-прежнему волновал его. "Душа другого человека сокрыта от нас, — думал он с грустью, — лишь внешний облик доступен нашим наблюдениям. Когда он прекрасен, мы не в силах разрушить его гармонию предположением какого-либо несовершенства. Поступки и слова — следствия жизни духовной — лишь частично раскрывают нам человека, потому что слова могут быть неискренними, а поступки вынужденными".

Желая придать разговору спасительную светскость, которая всегда выручает людей, враждебных друг другу, Антиох примирительно произнес:

— Право, княжна, только излишество времени побудило меня к писанию. Могу одно сказать в свое оправдание: все, что я написал, в забаву писано. Кому стихи мои не нравны, может их не читать. Я ведь не печатал их, имени своего под ними не ставил.

Но Варвара явно не желала примирения и в ответ презрительно оттопырила пухлую губку.

— О, лучше бы вы свои сатиры напечатали, князь! Тогда бы на них, наверное, не нашлось иного читателя, кроме господина Шумахера. В России только тот и знаменит, кого не хотят печатать! Стоит потрудиться ночь-другую над перепиской своего сочинения, и можете заказывать себе памятник.

Сестра Мария настойчиво указывала брату на Варвару как на возможную невесту. Антиоху эта мысль была приятна, но каждая встреча с юной княжной вызывала у него чувство разочарования. Похоже, что ей нравится дразнить Кантемира!

Порою ему казалось, что, любя его, сестра Мария сочиняет отношения Вари к нему, Антиоху. Нет ничего несправедливее любящих сердец. Ей, Марии, так легко отрекающейся от всех развлечений и нарядов, желающей даже уйти в монастырь, скорее с презрением, нежели гневом, отнесшейся к поступку Константина, лишившего всю семью состояния, почему-то казалось, что Антиоху обязательно нужно жениться на богатой. В ее отношении к младшему брату всегда было много материнского. И, как матери, ей казалось, что посильное для нее непосильно для ее дитяти, что словно ей принадлежит право пострадать и за себя, и за него, с тем чтобы освободить его от страдания. Ей казалось, что по праву своей безграничной любви к брату она может решать за него вопросы, в которых он, не знавший женщин, погруженный в научные и литературные занятия молодой человек, совершенно не разбирается и может наделать глупостей, за которые придется расплачиваться жизнью.

Отказавшись от мысли иметь семью, Марин с двойною страстью мечтала устроить семейную жизнь брата. По непонятным законам любви она создавала идеал семьи для брата, совсем не соответствующий ее жизненным принципам. Вероятно, это происходило но той причине, что нравственные принципы ей доставляли удовлетворение, а счастья не было. Княжна Мария в мечтах о счастье брата легко поступалась именно тем, что для нее самой было важнее счастья, — его нравственной основой. Вокруг она наблюдала столько веселых и довольных людей, в то время как сама она весельем не отличалась и довольна жизнью не была. Брата ей хотелось видеть веселым и радостным. Не понимала она, что Антиоху, так же как и ей, было не безразлично, на какой жизненной подкладке шьется его счастье.

Кроме того, Марии казалось, что легче всего любовь завоевывается любовью. И она взяла на себя непростую обязанность убеждать брата в симпатии к нему Вари. При каждой встрече с девушкой она неизменно твердила ей, как тоскует Антиох без нее, как восхищается ее красотой, вкусом, умом. Самолюбивой Варе правились эти беседы с княжной Марией — такой взрослой, ученой и умной, так интересно рассказывающей о любви брата Антиоха к ней, Варе.

Но встречи с Антиохом скорее раздражали, нежели удовлетворяли ее — первую невесту России. Она, очевидно, стремилась к беседам с Кантемиром. Он не выглядел несчастным, как это описывала княжна Мария, не говорил ей тех комплиментов, которые, по словам сестры, не сходили с его языка. Кантемир явно более всего на свете был увлечен стихами и политикой. Их отношения были отмечены в свете, где мгновенно замечаются самые легкие симпатии или брачные намерения.

Варя была завидной невестой, за ее окружением ревниво следили. В многочисленных вопросах, шутках, намеках уже ощущалось желание если не помешать столь выгодному для Кантемира союзу, то хотя бы омрачить его радость холодностью, неприязнью, пока свершившееся событие не заставит определить новое соотношение сил и необходимость вести себя в соответствии с ним.

Княгиня Черкасская давно уже наблюдала беседу дочери с Кантемиром, которого она не жаловала. Гордец и книжник, в батюшку, князя Дмитрия Константиновича, пошел…

— Князь, — обратилась княгиня к Антиоху, — что-то Алексей Михайлович тебя спрашивал. Поди к нему.

Антиох молча поклонился и прошел через залу к Черкасскому, радуясь, что неприятный разговор окончился.

3

Но в этот вечер ему, видимо, не суждено было уйти от литературных бесед. Отец Вари, князь Алексей Михайлович, встретил его восклицанием:

— Ты, князюшка, говорят, что-то диковинное сочинил. Теперь уж не знаю, как с тобой толковать надо, чтоб в сатиру не попасть, даже новости с тобой обсуждать опасно — опять-таки можешь высмеять, как Свата.

Кантемир убедился в правильности принятого решения — не придавать персонажам своих сатир портретного сходства со знакомыми. Важно было осмеять порочные страсти, присущие многим, — скупость, расточительство, болтливость, ханжество, суесловие, тщеславие, самовлюбленность, пьянство, зависть. Свои пороки каждый узнает под любым именем. Ежели же при этом рассердится, всему свету покажет, что дотоле одному сатирику ведомо было.

Но Алексею Михайловичу Черкасскому Кантемир ответил любезно:

— Вам нет нужды опасаться моих сатир, ваша светлость. Добродетели князя Черкасского известны свету и государыне.

— Не об том речь, Антиох Дмитриевич. Меня можешь как угодно изображать, не рассержусь. Меня другое тревожит. Ты человек молодой, ума и прилежания изрядного, у государыни императрицы в милости. Что братец Константин Дмитриевич наследство из-под носа увел, забудь. Значит, так богу было угодно. — Продолжал Черкасский: — Я жизнь прожил и вынес мнение о неустойчивости в этом мире денег, чинов, славы, власти. Все думаю: что надежно? Что у человека отнять нельзя? Способность понимать происходящее, думать, писать. Вот ты вирши строчишь. Княгиня Мария Юрьевна страшится — рифмоплет, ничего путного не выйдет. Конечно, слов нет, мыслящий человек всегда опасен, а мыслящий да пишущий опасен вдвойне, потому что безграничному числу лиц способен объяснить, кто и каким путем богатство нажил да власть получил. Сильным и богатым такое страшнее смерти. Жизнь так устроена, что не только деньги да чины нужны, но и честным надобно казаться. А у богатого — какая честность! Так, видимость одна.

Кантемир, не скрывая своего изумления, смотрел на старого князя, не зная, что и подумать. Тот между тем продолжал:

— Антиох Дмитриевич, я имел неоднократно случай убедиться, что ты человек честный. Лучшего зятя я бы не желал. Но беден ты. Марию Юрьевну мне не одолеть никакими доводами. За бедного она Варю не отдаст. К тому же сочинитель. Вот об этом и речь. Прочел я твои вирши, сатиры то бишь, "На хулящих учения", "На зависть и гордость дворян злонравных" и третью, которую Феофану Преподобному посвятил, как, бишь, она называется?

— "О различии страстей в человецех", — подсказал Кантемир,

— Вот-вот, — кивнул Черкасский. — Все вроде бы придумано — и скупец Тиций, и болтун Дамон, и ханжа Фабий, и кто там еще у тебя. Но ведь и глупцу ясно, о ком ты пишешь! Деревни, зачахшие из-за того, что кто-то жиреет! Да это еще куда ни шло! Во всех государствах так. Но в Сибирь-то из России только ссылают!

— У меня нет Сибири, Алексей Михайлович. Это уж вы сами за меня додумываете. О болтуне и сплетнике я пишу:

Легче ему не давать брюху три дни дани,

Нежли не знать, что привез курьер с Гиляни;

Куды всяк из офицер посланы в посылку;

Господин сей или той за что сослан в ссылку.

— Есть или нет — все едино. Куда же еще ссылать, кроме Сибири-матушки! Да у тебя что ни слово — все о нас. Ну, хоть бы о прошлом написал, и то было б легче. А то ведь сегодняшний день — ни дать ни взять: и возможная война, и изменения в составе Сената, и возвращение опальных государыней. Даже просчеты ее в политике, как с генералом Румянцевым, и то поволок в стихи. Даром, что ли, весь Петербург потешается!

Кантемир испытывал странное чувство удовлетворенности, слушая от осторожного князя Черкасского этот неожиданный реприманд. Он впервые узнал, что сатиры его не только прочтены, но поняты, не только поняты, но и вызвали тревогу, опасения у тех, против кого были направлены. Они забеспокоились, заволновались.

"Нет, дорогой Алексей Михайлович, — подумал про себя Кантемир, — напрасно ты пытаешься меня убедить, что о современности писать не нужно. Сочинителю грош цена, если он в книге о времени и о людях, среди которых жить довелось, ничего не скажет. Книг достойных множество есть. Жизнь напролет читай — не перечитаешь. Всем совершеннейшим творениям предпочтет читатель современную книгу, потому что испокон веков видит в ней учителя достойного, разъясняющего что и как, советчика в делах своих повседневных, заботах, столь схожих с теми, о которых сочинитель сказывает. Несовершенство слога и мысли прощает читатель сочинителю, повествующему о днях его жизни. И как ни ругает он сочинителя, с коим одни и те же события пережить приходится, все любопытствует, как сочинитель их понял, потому как и свое мнение имеет, и в разъяснении нуждается. С годами выходит, что и потомки сочинителя ценят, если он правдиво свою эпоху отобразил, людей, с которыми встречался, дела и беседы имел, все самое главное передал. Ценнее же всего, ежели он не портреты списывал с каждого, а умел во многих существенное узреть, общее подметить и вымышленного своего героя, сразу на всех похожего, читателю преподнести. Вот тогда он подлинный сочинитель!"

Черкасскому же Кантемир ответил уклончиво:

— Сатиры мои дурное изобличают, но дурному не научат. Напротив, совершенствованию рода человеческого призваны способствовать.

— Так-то оно так, да только иное в них не нравится — что ты право себе присвоил над всеми смеяться.

— В сердце своем я о злонравных плачу, а в стихах действительно смеюсь. Такова особенность сатирических произведений, которым я отдаю свое перо.

— Антиох Дмитриевич, неужто ты в самом деле сатирическому стихотворству решил жизнь посвятить?

— Это почти не в моей власти, Алексей Михайлович. Богу было угодно сделать меня поэтом, причем поэтом самой тяжелой судьбы — поэтом сатирическим. Я покоя не знаю, мучусь, пока но напишу, что на сердце лежит.

— Что ж! Господь ношу по плечам подбирает. Ты, видать, все напасти готов выдержать, ну а жене каково с тобой будет, подумал ты? Упреждаю твое сватовство, но не могу не спросить: что с Варей будет, коли за тебя отдам?

— Жену свою хотел бы видеть подругой верной, разделяющей и судьбу, и мысли мои, — сдержанно ответил Кантемир, несмотря на смятение, которое вдруг его охватило.

— А я тебе вот что скажу, Антиох Дмитриевич, ради чего и разговор весь затеял. Как человек, ты мне в зятья желанен. Суеты нет в тебе, достоинство свое блюдешь, умен, роду славного. Как бы судьба ни повернулась, этого у тебя не отнять. Значит, не так мало при тебе останется. Но со сватовством погоди. Княгиня Марья Юрьевна все равно тебе откажет, и мое заступничество ни к чему не приведет. Тебе сперва карьеру сделать нужно. Варя молода, годка три погодить может. Я ее для тебя придержу. Но тебе, князь, уехать надо. Сатиры принесли тебе дурную известность, вызвали злобу и зависть. Ходу здесь тебе нет и не будет. А раз почувствовали твою силу, значит, объединятся скоро для убиения. Пока не поздно, уезжай. У государыни Анны Иоанновны должок тебе числится. Пока она не забыла, можно напомнить. Должность тебе не по годам, а по способностям найдем — почтенную. Только не зевай, все от тебя зависит. А с сатирами потерпи, дружок, до заграницы. Там пиши сколько захочешь. В России не скоро аукнется.

Кантемир молчал. Поехать за границу было его давней мечтой. Исполняя волю отца, он в свое время написал прошение Петру Великому с просьбой отпустить его для продолжения образования в один из европейских университетов, но разрешения не последовало, поскольку царя в то время занимала мысль учредить в России учебное заведение на манер европейских. Но уехать сейчас?

Кантемир спросил:

— Почетная ссылка?

Черкасский усмехнулся:

— Когда предлагают почетную ссылку, нужно не упустить мгновения. Почетная ссылка — это признание силы противника и проявление уважения к ней. Естественно, в расчете сохранить свои позиции в неприкосновенности. Это почти ультиматум. Следующее мгновение — открытый бой. Мыслимо ли вам его выиграть, подумайте сами. Неужто ссылка в Сибирь привлекательней должности русского посланника в Англии?

— Но я не знаю английского языка! Владею французским, итальянским, греческим, но английского не знаю.

— Прекрасно, князь. Вам будет чем заняться в Англии помимо ваших сатир. Да и проявление ваших гражданских чувств обретет, надеюсь, более удобную для окружающих форму.

Кантемир сидел опустив голову. Думал, хотя, в сущности, думать было не о чем. Все решила жизнь. Значит, Англия. Надолго ли? На три года? Ему незнакома страна, ее обычаи, наконец, сама дипломатическая служба. Но когда он попытался сказать об этом Черкасскому, тот весело засмеялся:

— Поезжай с богом, князь. К сожалению, ты всему выучишься значительно быстрее, чем надобно. Вот тогда за тебя снова придется тревожиться. А пока… Пока ты будешь в безопасности. — Понизив голос до шепота, хотя и без того они говорили совсем тихо, Черкасский сказал: — Люблю я тебя, Антиох Дмитриевич, вероятно, потому, что сил не имею на тебя быть похожим. Век при дворе, а вот, поди, все тянет человеческое лицо увидеть и человеческий голос услышать. Хочется знать, что кто-то умеет жить иначе, вернее — смеет жить иначе. Варю я постараюсь поберечь для тебя, но не обещаю. Ежели бы сапожником был или пекарем, мог бы обещать и сдержать слово. А я князь, кабинет-министр, себе не принадлежу, а уж кому дочь будет принадлежать, того тем более не ведаю.

Антиох ничего не ответил. Да и зачем было отвечать на это странное необещание того, что ему, быть может, и не нужно вовсе?

Черкасский потрепал Кантемира по плечу:

— С богом, Антиох Дмитриевич, с богом! А о музе своей подумай! Такая ли муза тебе нужна? — сказал он уходя.

У Кантемира не было сил встать. Он думал сразу обо всем, и ни одного решения не приходило ему и голову. Варя — невеста, которую, если представится завидная партия, выдадут замуж? Варя, которая даже не догадывается, что она его невеста? Он жених, который не делал предложении? Отчего князь Алексей Михайлович посмел с ним так говорить? Антиох почувствовал себя оскорбленным, хотя и не сомневался, что Черкасский самого высокого мнения о нем как о человеке, да и как о поэте; что он мечтает видеть Антиоха членом своей семьи, уважает его. "Проклятая бедность, несчастные деньги! Презирай их сколько угодно, но, когда их у тебя нет, всей над тобою начальники, — сказал себе Кантемир. — Как трудно сохранить свое человеческое достоинство при отсутствии средств! И все-таки необходимо его сохранить. Муза моя останется верна себе. Я не покривлю душою в том, что зависит только от меня. В остальном я не волен. Страсть унижать достойного потому, что он небогат и смеет жить жизнью добродетельной, которая богачу недоступна, есть страсть низкая. Потомки за нее покарают, равно как воздадут должное добродетели, потерпевшей от несправедливости сильных. О, я должен ответить всем, кто недоволен мною и пытается учить меня жить. Так и назову свою следующую сатиру — "К музе моей".

Кантемир пришел в состояние, которое он особенно любил, — состояние, похожее на предчувствие Творческой удачи, свершения чего-то необычайно важного и значительного, запечатления, увековечении сокровенного, неповторимого.

И последнее время, когда муза стала посещать его особенно часто, он завел небольшую тетрадь, которую постоянно носил с собой". Ему казалось, что вовремя не записанная мысль потерянный клад. Серебряной палочкой он наскоро записал то, что думал и высказывал частично Черкасскому, и, главное, то, что не решался ему высказать в открытой беседе. Что складывалось в рифмы, писал сразу:

Музо! но пора ли стиль отменить твой грубый

И сатир уж не писать? Многим те нелюбы,

И ворчит уж не один, что, где нет мне дела,

Там вступаюсь и кажу себя чересчур смела.

"Далее написать о недовольных, — сказал себе Кантемир, — о тех, кого я высмеял в предыдущих сатирах. А вот это — важно, это нужно сразу записать, чтобы понимали, что не любовью к насмешкам продиктованы мои стихи, а любовью к добродетели:

Знаю, что правду пишу и имен не значу,

Смеюсь в стихах, а в сердце о злонравных плачу…

Иной род творчества не по мне. Варя просила другие стихи сочинить — о любви, о любовных страданиях и радостях. Это было бы прекрасно, но у меня иное призвание".

"Рифмы не могу прибрать, как хвалить желаю, — записал Кантемир. — Можно было бы жить безбедно, похваляя то, что достойно хулы". Но он не мог хвалить недостойное и писать о любовных радостях и страданиях, которых не испытывал.

В чужестранстве ль буду жить или над Москвою,

Хоть муза моя всем сплошь имать досаждати,

Богат, нищ, весел, скорбен — буду стихи ткати;

И понеже ни хвалить, ни молчать не знаю,

Одно благонравие везде почитаю,—

Проче в сатиру писать в веки не престану…

— Антиох Дмитриевич, неужто вы на нас сатиру пишете? — раздался рядом с ним голос Вари.

Антиох сложил тетрадь и спокойно взглянул на Варю. Она была очень хороша, и лицо ее выражало уверенность в том, что она хороша и от нее зависит осчастливить любого своим вниманием.

— Да нет, кое-какие заметки на будущее, Варвара Алексеевна.

— Скажите же мне, неужто в жизни все осмеяния достойно?

— Совсем нет, но многое.

— Так напишите же о том, что хорошо, примером может служить и подражания достойно. Мне просто кажется, что вы не способны восхищаться.

Антиох улыбнулся открыто и мягко:

— Вами я всегда восхищаюсь, Варвара Алексеевна!

Лицо Вари выразило удовлетворение. Когда с нею так разговаривали, непонятного в жизни не оставалось и жить было весело.

— В таком случае я просто приказываю вам написать о тех, кем вы восхищаетесь. Слышите?

— Непременно, Варвара Алексеевна!

— И даете мне слово?

— Извольте.

Варя радостно захлопала в ладоши.

Антиоху жест показался неестественным, но он постарался не обращать на это внимания. Юная Варя стояла перед ним. Прекрасная. Красота — это совершенство. Или иллюзия совершенства? Нет доводов против красоты. Антиох поклонился Варе:

— Позвольте пригласить вас на кадриль.

4

Антиох не обманул Варю, когда обещал написать о том, кем он восхищается. Никто не знал о начатой им еще ранее третьей сатиры поэме о Петре Великом. Кантемир мечтал создать героическую поэму, подобную "Илиаде", "Одиссее" или "Энеиде". Он понимал всю трудность задачи и не смел себя сравнивать с Гомером или Вергилием. Поэтому трудился втайне ото всех, не в силах преодолеть желание прославить замечательного деятеля русской истории, которая была свежа даже в его молодой памяти. Было и другое намерение, продиктованное главным свойством его таланта, — учить добродетели. Ему хотелось наставить на путь истинный нынешних правителей России, столь часто сменяющихся. Еще летом прошлого года он закончил первую книгу, названную "Петридою". Казалось бы, тема требовала пышных восхвалений, и Кантемиру при этом не нужно было кривить душой: Петр был для него идеалом государя. Но невесело было Кантемиру. Науки, которыми он с такою страстностью занимался, оказались ненужными новым повелителям страны. Да и многое другое, что было предпринято покойным государем, предавалось забвению. Сам он пребывал в небрежении, о чем писал Феофану Прокоповичу. Так и получилось, что он оставил "Петриду" незаконченной.

Теперь же, раз обещал Варе, надо писать. Кантемир долго отыскивал среди своих бумаг запрятанную поэму.

— Ага, вот ты где, — сказал он, извлекая со дна долгого ящика свернутые в трубочку листы бумаги. Прочитал не без интереса забытое начало:

Я той, иже некогда забавными слоги,

Не зол, устрамлял свои с охотою роги,

Водя иль злонравия мерзкие преступки,

Иль обычьем ствердимы не в пользу поступки,—

Печаль неутешную России рыдаю:

Смеху дав прежде вину, к слезам побуждаю…

Антиох усмехнулся. Он вспомнил, что, открыв таким образом себя читателю как автора нашумевших сатир, решил подождать с печатанием поэмы, под которой мечтал поставить свое имя. Теперь же все можно отдавать в типографию без опасений. Даже тог, кто рукописи не подержал в руках или поленился их почитать, твердо знал, что сочинитель злых, безбожных и клеветнических сатир на людей почтенных и благородных — некий Антиох Кантемир, младший сын молдавского господаря, перешедшего на сторону Петра Великого, поручик Преображенского полка.

Что же, не так плохо придумано, решил Кантемир, просматривая рукопись. Сюжет достаточно оригинален. Сначала — дань восхищения Петру. Традиция, он ей следует. Все остальное — Кантемирово: бог узрел государя в его великих делах и решил, что ему место на небе, рядом с богом. Земля не достойна его. Бог приказывает архангелу Михаилу доставить Петра на небо. Но, зная, что утрата будет скорбна для России цветущей, бог велит Михаилу исполнить этот приказ лишь через год.

Архангел, облачившись в блестящие латы, захватив щит и меч, летит в преисподнюю и среди различных вредительных сил — там обитают Печаль, Старость, Нищета, Сон, Смерть, Болезни — отыскивает болезнь "чрезмерно люту":

Странгурио[3] имя есть, римляне уж дали,

"Запором мочи" россы (впредь себе) звать стали.

Рассмотрев Странгурио, Михаил убеждается в его пригодности для умерщвления Петра, забирает с собой и летит в Петербург. Следуют набросок изображения русской столицы на берегу Невы и рассказ о встрече с Петром. Архангел отдает царя во власть Странгурио, обязав подвести жертву ко гробу не ранее чем через год, и возвращается в "чертоги небесные". Странгурио устремляется на Петра, гордясь, что смеет обладать "тем, ему же скипетр всего мира можно б дати…".

"В сущности, здесь только завязка поэмы. Мне предстоит изобразить год жизни Петра Великого, златой век России", — думал Кантемир.

Попытка обращения к прошлому не состоялась в тот вечер. Кантемир был раздражен, и каждая похвала Петру непроизвольно перемежалась обличением тех, кто не желал следовать заветам великого преобразователя России.

Как это ни странно, мысли о Варе не вдохновляли его. Образ первой невесты в России прочно соединился с унижением, им испытанным, о котором он никогда не забывал и которое долго еще помогало ему прийти в состояние творческого раздражения для написания сатир, но никак не мадригалов.

Рождество кончавшегося 1730 года прошло невесело. Даже обычного семейного обеда не получилось. Правда, Анастасия Ивановна с сестрицей Катей, как всегда, обедали у них, к концу обеда приехал Матвей, извинившись, что задержали дела, Сербана и Константина не было. Антиох обменялся понимающим взглядом с Марией. Да, при отце такого не могло бы случиться.

Семья незаметно разваливалась, как рой пчел, потерявший матку. Анастасия Ивановна всем своим видом демонстрировала терпение. Падчерица ее заметно раздражала, к пасынкам она была снисходительней, особенно к Матвею. Антиоха коробило фамильярное обращение старшего брата с мачехой. Маленькая Катя, лицом очень похожая на отца, не решалась говорить с этими старыми дядями, которых ей велено было называть братцами, и строгой тетей, именуемой сестрицей. Братец Антиох, правда, иногда улыбался ей, и лицо у него было доброе. Катя односложно отвечала, на его вопросы.

Вскоре после обеда Анастасия Ивановна приказала подать карету и откланялась. Матвей и Мария вышли проводить ее на крыльцо.

Антиох ушел к себе в кабинет. Давно уже он намеревался закончить четвертую сатиру "К музе своей". Написана она была вся, оставалось лишь повнимательнее присмотреться к стилю и составить необходимые пояснения для читателя. Эту работу он делал всегда не спеша, обстоятельно. Сочинитель только тогда сочинителем может называться, когда читателя имеет, думал он. Без читателя он все едино что вино без застолья. "Четвертую сию сатиру писал автор в начале 1731 года". "Да, так обозначу, — решил Кантемир. — Пока все сделаю, как раз новый год настанет. — И продолжал: — После первой книги "Петриды" и всех тех стихов, которые до сих пор народу известны. Причина сея есть, что хочет он с музою своею договор учинить, чтоб впредь сатир не писать, и резоны тому ставит, что бедственно ремесло есть людям смеятися, и можно от того пострадать; но напоследок признает, что нельзя ему сатиру не писать, хотя бы знал неведомо что претерпеть".

Аккуратнейшим образом Антиох выписывал строки, нуждающиеся, с его точки зрения, в пояснении. Прежде всего он счел нужным определить для читателя типы — каких людей он имел в виду, упоминая их имена в сатире.

Кантемир писал: "Под именем Клеоба означает сатирик человека суеверного, который с глупости думает, что богопротивное есть дело смеяться бороде, и говорит, что нечистый дух в авторе бранит так достойно чтительное лица украшение". Точно так же пояснил он другие имена, не торопясь, испытывая удовольствие от этой работы. Основной труд, требующий от него напряжения сил, исполнен. И нет еще расставания с полюбившейся работой, нет еще отчуждения от нее. Та же слитность воедино, та же причастность к каждой строке и в то же время состояние облегчения, словно после миновавшей опасности. Одновременно составление примечаний было для Антиоха началом беседы с читателем, мостком к нему.

Кантемир всегда выписывал целую строку текста, в котором нужно было пояснить имя или непонятное слово. Как же иначе? Слово вне текста все равно что раздетый человек посреди дороги. Не знаешь, какого он сословия, каких привычек и какого ремесла, из какой семьи и кто его знакомые.

Но могу никак хвалить, что хулы достойно,—

Всякому имя даю, какое пристойно;

Не то в устах, что в сердце, иметь я не знаю:

Свинью свиньей, а льва львом просто называю.

Нескладно же, мне мнится, в доме стало гнати,

И рог громкий посреди Москвы надувати…

Кантомир не без удовольствия прочитал такие знакомые стихи и, выписав последнюю строку, пояснил: "Т. е. нескладно в городе полевые писать песни, ибо рог — нолевой инструмент". Как говорится — не садись не в свои сани. Да, каждый должен заниматься тем, к чему у него лежит душа. Все написанное должно быть сообразно и соответствовать образу мыслей автора и душевному его настрою.

Закончив четвертую сатиру "К музе своей", Кантемир стал готовиться к отъезду в Англию. Одновременно он решил все-таки закончить "Петриду". Но работа не ладилась. Кантемир хорошо понимал, что ограничиться последним годом жизни Петра никак нельзя: обязательно потребуется исторический экскурс в прошлое. Для этого нужно изучить множество материалов, которых не было под рукою.

Между тем наступило лето, и Антиох так и не закончил поэму. В душе его каждый раз пробуждалось чувство особой ответственности за это творение, должное прославить не столько его, сколько Россию. В часы работы над "Петридой" Антиох чувствовал себя россиянином. Впрочем, это сознание никогда не оставляло его.

"Аще и росски пишу, не росска семь рода", — сказал он как-то в стихах.

Рода он был не русского, но родиной своей считал Россию, поэтому и писал только по-русски. Для Кантемира литературная деятельность всегда была формой гражданского служения России, служения, от сердца идущего. Как же о русской славе и о русских бедах, о национальных пороках можно было говорить по-французски или по-гречески? Они бы не дышали тогда, его творения, были бы мертворожденными.

В эти полгода множество различных нужд обрушивалось ежедневно на его голову. Антиох спешил все переделать до отъезда. Сестра Мария помогала ему в сборах сколько могла и часто чувствовала себя обессилевшей оттого, что легко забывались необходимейшие вещи, а гора коробов и корзин росла с каждым днем.

Нет, положительно нельзя было в такой обстановке создавать Петру I словесный памятник, и Кантемир вновь отложил поэму, к которой ему больше так и не удалось вернуться.

Мария, хорошо знавшая брата, поняла, в чем дело.

— Ты всегда тоскуешь, когда перестаешь писать. Радость тебе возвращают лишь твои стихи.

Антиох не возражал.

— Может быть и так. Но как сядешь за "Петриду", когда кругом такая суета сует?

— Да ты, случалось, и не в такой суете писал.

— То сатиры! Их тогда и сочиняешь хорошо, когда раздражение испытываешь!

— Вот и пиши на здоровье сатиры, а поэма подождет!

Решение, предложенное Марией, было удивительно просто.

— Пожалуй, — легко согласился Антиох и вдруг повеселел. — Я все обдумал. Сатира будет называться "На человека". Подобная сатира есть у Буало, где он доказывает, что из всех животных человек самый глупый. Я же покажу, что он не только глупее всех скотов, но еще злее всех зверей и дичее всякого урода.

— Ах, Антиох, — мягко возразила сестра, — разве нет на свете хороших людей, что ты позволяешь себе обличать сразу всех?

— Неужели и ты, сестрица, не понимаешь меня? Да, я хочу сказать, что злость свойственна человеку и что со дня сотворения мира на земле и десяти добрых людей не бывало. Это ведь просто стихотворный прием, подобный тому, который есть в сатире Буало. Тот говорит, что во всем Париже только трех честных жен счесть может! Не считал же Буало всех честных женщин в Париже! Человеком мы ведь не только доброго зовем, но и злого. Добрых же людей от злых я весьма отличаю и лишь злонравию досадить хочу, во всем угождая добродетели.

— Я понимаю тебя, братец, но опасаюсь, что другие не поймут и ты себе очень повредишь перед отъездом в Англию.

— Да ведь из-за сатир меня в Англию и посылают. Не все ли едино — одной сатирой меньше, одной больше! То есть я имею в виду тех, кто моею судьбою распоряжаться волен. Я же так полагаю, что меня за сатиры не наказывать надо, а подле себя держать, потому что цель моя — наставить людей на путь добродетели.

Мария решила не перечить брату и попрощалась с ним, пожелав ему спокойной ночи. Антиох поцеловал Марии руку и проводил ее до двери.

— Да, я опишу в этой сатире все пороки человека, — сказал он себе твердо, оставшись один. — Проехавши от Москвы до Перу, не найти столь злобного и глупого животного, как человек.

Сатирические образы, давно ждавшие своего воплощения, теснились в голове: купец в заплатанном кафтане, сидящий на сундуке, полном серебра, но исходящий завистью к судье, в руках которого власть; пахарь, завидующий вольной жизни солдата, получив мундир, горюет об утраченном крестьянстве… Все жаждут изменить свою судьбу, один завидует другому, однако, обретя желанное состояние, тотчас мечтает о прежнем. Такова завистливая натура человека. Не меньшего осуждения достойно его непостоянство. Кантемир писал не быстро и радовался, когда одна строка ровненько вставала вслед за другой:

Умер отец-то, он же велики намерен

Дела делать богатством, исправитель верен

Отцовского приказу: петь сорокоусты

Хочет, создати церкви, и, которы пусты,

Монастыри обновить, и создать убогим

Богадельню. А потом, временем немногим

Одумавшись, говорит: "Нет! полно, умнее

Будет деньги те беречь…"

Кантемир писал, пока не заболели глаза, которые всегда самым прозаическим образом сводили на нет его вдохновение. Он вспомнил настоятельные советы доктора не работать и не читать при свечах, а только при солнечном свете.

— Да где ж поспеть тогда что-нибудь сделать! — подумал Антиох. — Вон уже и теперь день заметно убавился, а ведь всего только август.

Кратка жизнь человека — велики затеи;

Ума полон, а висит глупых дел на шее

Не один кулек; к воле чрезмерна охота,

А ни в ком так не впилась, как в него, работа,—

написал он и решил лечь, отложив окончание сатиры до завтрашнего дня.

Утро выдалось холодное, дождливое, совсем осеннее, но Кантемир неожиданно обрадовался дождю: можно было, сославшись на дурную погоду, не выезжать из дома и дописать начатое. В десятом часу, как всегда, к нему зашла Мария пожелать доброго утра и справиться о здоровье. Быстро взглянув на исписанные листы бумаги, она намеренно сдержалась, ни о чем не спросила. Сегодня ее больше волновал предстоящий визит брата к Черкасским. Мария заметно огорчилась, услышав, что брат не намеревается ехать со двора. Сестру все не оставляла надежда, что свадьба с Варей сладится до отъезда брата в Лондон и новый резидент поедет в Англию с молодой женой. Она очень досаждала брату этими разговорами. Антиох покорно терпел их, не решаясь нарушить ее надежд или не соблюсти привычный тон почтительности и уважения в обращении с сестрой.

— С тех пор как Варя узнала о твоем назначении в Англию, она стала проявлять к тебе заметно больший интерес, — сказала Мария.

Антиох уже не раз слышал от сестры эту фразу. В заботе о брате умная, деликатная Мария порой бывала бестактна. Ей казалось, что богатство принесет Антиоху необходимую для творчества свободу, избавит от частых унижений, которые он терпел из-за отсутствия средств. Ей не приходило в голову, что неудачи, преследующие брата, питают его творческую энергию, заставляя критически оценивать существующий порядок вещей и в конечном счете способствуя развитию его гения.

За право остаться в памяти потомков большей частью приходится платить лишениями при жизни. Это своего рода дань современникам, доставляющая им моральное удовлетворение, по-своему уравнивающая их с теми, чье духовное превосходство доставляет им столько страданий.

Мария поцеловала брата в висок, он поцеловал ее руку — они всегда так здоровались по утрам, — и вышла, распорядившись, чтобы ей подали завтрак в комнату. Антиох уже успел выпить кофе и намеревался приступить к работе. Первый час, а то и два ему всегда было трудно войти в то состояние, которое сопутствовало часам творчества накануне. Но он по опыту знал, что отступать не следует, иначе можно вообще никогда не дождаться вдохновения. Удача рождается в труде — это он знал твердо и не отступал, когда строки не желали укладываться в нужный тринадцатисложник. Более того: он был убежден, что легко слагаемые стихи — следствие ранее затраченного труда мастерства, пришедшего как награда за тяжелые всечасные упражнения.

— О непостоянстве желаний человека я написал, — сказал себе Кантемир, — теперь нужно обличить его злость, немыслимую у животных: лев на льва, медведь на медведя не нападают.

Человек только в злобной ярости честь чает,

Когда человека съесть может и желает,

И того славным зовет, кто больше был вредный

Прочим людям, от кого страдал род наш бедный.

Написав четыре строки, Кантемир задумался. Жажда славы заставляет войнолюбца, имеющего и земли довольно, и богатство, вторгаться в чужие пределы, истреблять безжалостно целые народы. Еще удивительней то, что за эти деяния его прославляют, строят ему храмы, ворота, именуют богом. Но и те, у кого нет сил выступать открыто, живут не лучше. Завидуя сильным, они тайно копают им ямы к гибели, даже не извлекая никакой пользы для себя. Волк, терзая овцу, добывает себе пищу, бык защищается рогами от нападающих на него недругов. Жестокость зверей, в отличие от жестокости человека, вызвана жизненной необходимостью.

А человек без пользы себе иным вреден:

Хоть бы силен был, славен и собой небеден.

Коли видит, что другой его превышает

В славе, в силе, в богатстве, мертва себя чает,

Мучится сердце его, не знает покою,

Пока не сгубит кого; коли сам собою

Не силен к тому, прельстит сильного невежду…

Да, зверям неведомо зло, которое один человек чинит другому. Звери, к примеру, не пишут доносов, не занимаются судебной волокитой, которая часто стоит жизни многим слабым, сиротам и вдовам. Даже милосердие человека имеет в основе своей корысть.

Когда кто утесненну в бедах помогает —

Иль противнику его досадить желает,

Иль обиженный родня иль быти имеет,

Иль что не пуст у него мешок разумеет.

"Теперь о глупости, беспредельной человеческой глупости следует написать", — решил Кантемир.

Глупость, лишь родимся, к нам с лаской приступает

И чрез всю жизнь нам дружный товарищ бывает, —

написал он.

"И с годами только увеличивается", — усмехнулся Антиох. — Тому немало примеров. Один, добиваясь славы, кидается безрассудно в злобную и кровавую битву, другой влюбляется и ничего вокруг не понимает, третий видит счастье в карточной игре, четвертый — в пьянстве. Кантемиру живо представились офицерские попойки в полку. Он написал:

Когда есть склянка с вином — мнится среди рая;

Ни о здравии мыслит, ни в что честь теряет,

Без вина, как без воды рыба, жить не знает,

Распрощавшись с юностью, люди отнюдь не прощаются с пороками. Забыв о покое, они рвутся к чинам, к блестящей одежде, выгодной женитьбе. Даже старость не исправляет человека: обжорство, похоть, скаредность.

Скот никогда не станет гордиться перед другими чем бы то ни было, тем более тем, чем и не обладает вовсе, а человек — сколько угодно! Скоту несвойственно безделье и безрассудство. Все лето трудится пчела, чтобы быть сытой зиму. А человек? Нередко бездельничает, а затем жалуется: не на что жить!

Человек, один ума одаренный светом,

В темноте ходит век свой; не в время прилежен,

В чем не нужно — трудится, а в потребном — лежень;

Все, что он ни делает, — без смысла, некстати…

— Ох, и достанется мне за эту сатиру ото всех, — сокрушенно покачал головой Антиох, но в глубине души был доволен.

Заключительные стихи он писал почти весело:

Здесь пора бы уж кончать, но зрю пред собою

Толпу людей брадатых, черною главою

Кивающих, и слышу с яростью вопити —

Временной вечной казни мя достойна быти

За то, что тварь изящну, чудну, несказанну,

Наподобие творца премудро созданну,

Так охулить дерзнуло перо неучтиво.

Антиох был уже достаточно опытным сочинителем, чтобы понимать, как недолговременна его сегодняшняя радость. Одно дело — завершение труда, тем более завершение с сознанием удачи, которое всегда приносит минуты наивысшей удовлетворенности, другое дело — холодные взгляды и поклоны, а то и просто открытая злоба, как только сатира начнет свою жизнь. Он давно решился не отступать, но все же невольно желал смягчить ожидаемые удары, смирить будущих своих обвинителей объяснением, что пороки людей, выставленные им на осмеяние, — следствие первородного греха Адама и Евы.

Кантемир подошел к окну. Он и не заметил, как наступили сумерки. Причудливо склонились к нему оранжевые гроздья рябины. Моросил дождь. Ветер срывал с деревьев ослабевшие листья и долго кружил их, прежде чем опустить на землю, затем через минуту вновь гнал их дальше и дальше, за ту черту, которую слабые глаза Антиоха уже не различали.

Было уже совсем темно, когда вошла Мария, без стука, с расстроенным лицом.

— Боже мой, что случилось? Что с вами, сестрица? — испуганно спросил Антиох.

Вытирая непрошеные слезы, Мария рассказала новость, которая до поры сохранялась в тайне. Оказывается, руки Варвары Черкасской домогался камергер Фридрих Казимир Левенвольде, приятель Остермана, брат обер-шталмейстера Карла Густава и обер-гофмар-шала Рейнгольда Левенвольде. Преданные Бирону люди, опора немецкой партии при дворе Анны Иоанновны, они были распорядителями нечаянных милостей государыни.

Князь Черкасский был в смятении. Зятя Левенвольде он боялся, отказать ему смелости не имел. Неизвестно, как приняла Варвара появление нового жениха и долго ли отцу пришлось добиваться ее согласия. Злые языки уверяли, что уговаривать не понадобилось — Левенвольде был кавалер хоть куда, а роль придворной дамы в Петербурге не из последних. "Согласна", — ответила Варвара, и в доме Черкасских произошло тайное обручение молодых.

Извещение об этой помолвке убрало для Антиоха последнее препятствие перед дорогой на Запад.

Глава 7

На чужбину

1

В суматохе сборов Кантемир, занятый подготовкой к путешествию в Англию, едва нашел время заехать во Владычино к Феофану Прокоповичу.

Архиепископ был осведомлен о назначении Кантемира.

— И это всему свету на удивление! — сказал он, обнимая гостя. — За границей служить у нас родственников и подголосков графа Гаврилы Ивановича Головкина, то есть канцлера, назначают, чтобы всем близким удовольствие доставить. Сынок его Иван был в Париже при королевском дворе, ни с кем о делах переговорить не сумел, — теперь в Голландию переведен. Другой сынок, Александр, то в Берлин, то в Париж с поручениями скачет. Графа Миниха сын послан в Париж, Алексей Бестужев едет в Копенгаген. Уж не Алексей ли Михайлович Черкасский, тоже Головкина приятель, тебя в дипломаты обратил, чтоб на дочку его не заглядывался?

— Нет, я дому его не опасен, — отвечал Кантемир. — Там женихов знатнее и богаче меня ищут. Князю Черкасскому не за что на меня гневаться.

— И об этом знаю, — продолжал Феофан. — У тебя здесь недругов много. В посылку твою — лучше молвить, высылку — мог спроворить и князь Дмитрий Михайлович Голицын через того же Головкина. Твой брат Константин по-домашнему тестя попросил, чтобы решения Сената о наследстве не исполнять и всем наследством князя Дмитрия Кантемира ему, Константину, владеть. Живучи в Англии, передела добиться ты не сумеешь. На то и надежда у них.

— Не буду я требовать передела. Брат знает мой характер.

— Он может рассчитывать, что судиться с ним не будешь, но если служебный твой успех обозначится — зачем это ему? Его звание и чин по табели о рангах не значатся и по неписаному придворному счету изображаются так: зять его светлости князя Дмитрия Михайловича Голицына.

— Мой чин в табели есть, да не в помощь он мне — двенадцатый класс, поручик и до капитана еще не скоро дойду.

— Зато, как я недавно слышал, тебя хотели в Академию наук президентом пожаловать, как человека ученого, бодрого и политичного, да, видно, не сладилось дело.

— Об этом и я ведомость имел. Но поговорили и отставили…

— Теперь-то картина ясная, придется в Англию отправляться. Однако будем думать, что все к лучшему. Свет посмотришь, себя покажешь. Это не в полку и во дворцах караулы нести. Будешь сам себе командир. Доклады-рапорты в Петербург отошлешь — и сочиняй что захочется.

— Пока привыкну, так время немалое пройдет…

— Стану ждать новых сатир, — сказал Феофан. — И напрасно, князь, как бы со стыдом говоришь, что то да другое у Ювенала, Горация, Буало в свои стихи взял. Доброе да полезное как не брать? Разумный есть и человек и народ, который не стыдится перенимать доброе от других и чуждых. Безумен же и смеха достоин тот, кто от худого, да своего отстать не хочет, а чуждого и хорошего принять опасается.

— Не думал я так, преосвященный, — возразил Кантемир, — брал с оглядкой и взятое на русские нравы перелагал. Читателя о том извещал в примечаниях.

— Полно, полно, — сказал Феофан. — Я ж не упрекаю тебя. Пиши как нравится, все ладно будет. И помни о том, что я возгласил сочинителю сатир, еще не зная об имени твоем:

А я и ныне сущий твой любитель;

Но сие за верх твоей славы буди,

Что тебе злые ненавидят люди.

— Никогда не забуду, — ответил Кантемир. Глаза его были влажными.

Он уезжал. Что было ему терять?! Не удастся ли напечатать сатиры? Их стало пять — образовался сборник.

Чтобы издать книгу, нужно было получить разрешение. Вероятно, канцелярия Академии наук дать его не решилась бы. Нужна резолюция государыни…

А что? Вдруг советников не послушает и согласится?

Не писал он ей поздравительных стихотворений?

Зато помогал делом. А что он писал, можно объяснить.

Кантемир сочинил обращение к Анне Иоанновне — "Речь", которую постарался передать вместе с рукописью. Ничего не просит он для себя и о подготовленной своей книге не вспоминает. "Речь" должна объяснить — не пишет он похвальных стихов государыне вовсе не потому, что занят сатирами, осуждающими пороки, а оттого, что не чувствует в себе силы и способности прославлять Анну благонравну, под чьей властью, о чем известно ему, Россия радостно расцветает:

Все то, хоть скудоумен, и вижу и знаю,

Да ползать повадився — летать не дерзаю.

Поюся к твоим хвалам распростерт руку:

Помню Икара повесть, про дерзость и муку.

Он будто бы трижды принимался писать хвалы — и трижды с неба прилетал бог Аполлон, вырывал у него из рук бумагу, ломал перья, проливал чернила, требуя от него:

"…Покинь и впредь не дерзай в сие вступать смело,

Оставь мудрейшим себя, не твое то дело".

С богом искусства поэту не поспорить, пришлось бросить попытки писания панегириков…

"Молчу убо, — заканчивает Кантемир свою "Речь", — но молча сильно почитаю…"

Можно верить или не верить словам поэта, однако во всяком случае объяснение было дано.

Кантемир заставил Аполлона дурно отзываться о жанре панегирической поэзии, — что здесь поделаешь! Но этого ему показалось мало! Пусть сама императрица от него откажется:

Похлебства не любит та — правду ищет ясну;

Как же, не похлебствовав, составить песнь красну?

Согласный с Аполлоном, Кантемир предпочел нагромождению похвал творческое молчание… А отдельные строки "Речи" растолковал прозой:

"Обыкши я подло и низким штилем писать, не смею составлять панегирики, где высокий штиль употреблять надобно".

Не могу, не привык, не обучен… И добавлял:

"Подлинно, автор всегда писал простым и народным почти стилем, в чем, мне мнится, последовал он стихотворному правилу, которое велит, чтобы сатиры были просты".

Ни тогда, ни позже ответа на свое обращение к царице Кантемир не получил. И рукопись ему не вернули.

Но сатиры в сотнях и тысячах листов переписывались от руки во всех краях великой России.

2

Указ о назначении князя Антиоха Кантемира резидентом в Лондон, ко двору английского короля Георга II, был подготовлен кабинетом министров. Этот кабинет был новым учреждением. Верховный тайный совет государыня распустила и взамен определила состоять при своей особе трех вельмож — канцлера графа Гавриила Ивановича Головкина, вице-канцлера Андрея Ивановича Остермана и действительного тайного советника князя Алексея Михайловича Черкасского.

Члены кабинета не должны были руководить какими-то ведомствами. Их собрали для лучшего и порядочнейшего отправления дел, подлежащих собственному решению государыни Анны Иоанновны, для пользы, разумеется, отечества и верных подданных. Это были и вправду кабинетные министры, и распоряжалась ими не только сама хозяйка, но и обер-камергер ее двора герцог Курляндский Бирон. Однако если Головкин и Черкасский не получили в свое ведение целиком внутренних или военных дел, то иностранная политика как была, так и осталась в руках Остермана, и никакие указчики подступать к нему не пытались.

Дипломатические отношения между Россией и Англией складывались медленно и были непрочными. Англичане охотно пользовались выгодами торговли с далекой северной страной, а вступать с нею в политические переговоры у них желания не возникало — никаких преимуществ от сближения ожидать не приходилось. К тому же успехи России в войне со Швецией вызывали у Англии неприязнь. Сильный русский флот на Балтийском море мог нарушить равновесие европейских отношений, да, чего доброго, и создать угрозу для государства, расположенного на островах. Морские дороги бывают свободными, и движение по ним заметишь не сразу.

Все же Петр I постарался завязать дружбу с Англией и поручил русскому послу в Голландии Андрею Артамоновичу Матвееву в 1707 году исполнять посольские обязанности в Англии. Кроме наблюдения за текущей перепиской Матвеев должен был постараться заключить торговый договор с этой страной и привлечь английское правительство к посредничеству между Россией и Швецией — шла Великая Северная война.

Осторожный премьер-министр Англин Роберт Уолпол не пожелал связывать себя обязательствами. Он долго тянул переговоры, собирая сведения о незнакомой ему стране, следя за развитием военных действий и вычисляя потери шведов, покуда Матвеев не разочаровался в правителях с Даунинг-стрит и не уплыл в 1708 году на родину.

Очередная попытка возобновить в Лондоне политические беседы пришлась на миссию князя Бориса Ивановича Куракина — и также окончилась неудачей. Далее один за другим при английском дворе побывали фон-дер-Лита, барон Шак, Федор Веселовский, Михаил Бестужев, и на нем отношения Петербурга и Лондона прервались. Петр I остался недоволен появлением английской эскадры в Балтийском море и отозвал из Лондона представителя России.

Но как ни сердись, а жизнь требует своего. В 1724 году начались переговоры о возобновлении контактов с Лондоном, и царь Петр выставил два требования: в Петербург английский король должен прислать министра в ранге посольском и в грамоте именовать русского государя императорским титулом.

Переговоры затянулись на годы. В Лондоне требования Петра I признали чрезмерными и не торопились с ответом. Лишь 31 августа 1731 года король избрал своим резидентом в Петербурге Клаудия Рондо, приказав ему позаботиться, чтобы Россия в ответ паправила бы в Лондон представителя дипломатической службы с таким же званием.

Приходилось ускорить отъезд, и Кантемир занялся сборами, имея в виду, что брать с собой надо не только то, что понадобится во время долгого пути, но и все необходимое для устройства на новом месте. Ему помогала сестра Мария Дмитриевна, спокойно и споро принявшаяся за работу. Антиоху довелось только отбирать свои книги, рукописи, кафтаны, туалетные мелочи, и оттого он сумел несколько раз побывать в Иностранной коллегии, расспросить опытных помощников Остермана и почитать образцы тех бумаг, которые вскоре он будет отправлять из Лондона в Петербург.

Беседы с ним вели обер-секретарь коллегии Иван Юрьевич Юрьев — он был Кантемиру знаком потому, что бывал у них в доме при жизни отца, — и Яков Синявич, служивший ранее в русской миссии при английском дворе; теперь его обязанностью было составление известий для русских агентов за границей.

Кантемир расспросил о своих предшественниках, дипломатах в Лондоне, и то, что рассказали о них, не могло не встревожить. Оказывается, его обязанностью становился теперь поиск братьев Веселовских, двух резидентов, которых Петр I назначил к европейским дворам, а потом потребовал их возвращения в Россию, к чему они желания не имели.

Братья Веселовские — Авраам, Федор, Исаак Павловичи — происходили от еврейских крещеных родителей, отличались способностями, энергией и были замечены государем Петром Алексеевичем, который привлек их на дипломатическую службу. Исаак стал секретарем Коллегии иностранных дел и Петербурга не покидал. Федор в 1707 году был назначен секретарем посольства в Рим, в 1711-м переведен в Копенгаген, в 1712-м — в Гаагу, в 1716-м — в Лондон, где через год утвержден резидентом при королевском дворе.

Авраам, дьяк Посольского приказа, в 1709 году был направлен в Данию, в 1715-м переведен резидентом в Вену, где в 1717 году вел переговоры о высылке в Россию бежавшего за рубеж царского сына Алексея Петровича, а в апреле 1719 года получил предписание вернуться в Петербург с возможным поспешением. Сопоставив этот вызов с начавшимся следствием о побеге царевича, Авраам испугался, решил не возвращаться на родину и укрылся в Женеве. Петр I требовал от германского императора выдачи беглеца, но местопребывание Веселовского было тогда неизвестно.

Одновременно вызвали из Англии и Федора Веселовского. Полагая, что царь Петр хочет узнать у него адрес брата Авраама и предвидя дознание, пытки, мучительную казнь, Федор также отказался ехать и спрятался в Лондоне. В 1724 году Авраам пожелал принять английское подданство и обратился с просьбой о том к парламенту, но получил отказ.

Петр I негодовал по поводу покровительства, оказанного в Лондоне Веселовским, и на проекте примирения Англии с Россией надписал пожелание, чтобы "Веселовские нам отданы были, понеже как в издержании денег, так и в иных вверенных им делах многое противу делали, и требует разыскания".

Кантемира предупредили, что розыск братьев теперь будет поручен ему как резиденту, и эта неожиданная обязанность неприятно его задела.

Другой услышанный в коллегии рассказ из быта русских в Англии даже испугал Кантемира. Когда Андрей Артамонович Матвеев собрался ехать в Россию, с ним произошел эпизод, отчетливо показавший коварство английских администраторов, презрение их к традициям международных связей, наконец желание унизить иностранца, проявившего настойчивость в защите интересов своей страны. В июле 1708 года, незадолго до назначенного к отъезду дня, на Матвеева, проезжавшего по Лондону, с оружием бросились не то солдаты, не то бандиты, а может быть, и полицейские. Его заставили выйти из экипажа и повели в суд. Там, как будто по заказу, собралась публика. Судья тотчас открыл заседание. Матвеева обвинили в том, что он задолжал кредиторам шестьдесят фунтов стерлингов и, чтобы не возвращать денег, собрался бежать.

Выдумка была очевидна, и поспешность ареста объяснялась тем, что Матвеева схватили, когда он ехал расплачиваться, предупредив об этом заранее: мог исчезнуть единственный предлог для того, чтобы взять русского дипломата под стражу и поглядеть, сумеет ли он освободиться.

Матвеев заявил решительный протест, он ссылался на статус посланника иностранной державы, требовал свидания с государственным секретарем, с руководителями европейских миссий, добивался разрешения послать с одним из дворян своей свиты письмо в Петербург. Во всем ему было отказано.

Слухи об аресте Матвеева распространились, и датский посланник, взяв на себя переговоры с чиновниками министерства иностранных дел, помог ему выйти на свободу. При этом никто перед Матвеевым не извинился — отворили дверь участка и выпустили.

Узнав об учиненном в Лондоне дерзком нападении, Петр I отправил гневное письмо королеве Анне, однако и оно действия по возымело. Лина ответила, что в Англии личность неприкосновенна, есть "Habeas Corpus", а в данном происшествии виновники неизвестны и преступление не может быть доказано… Наглость отписки была поистине королевской.

Кантемир дал себе слово никогда не занимать денег пи в Англии, ни в другой какой стране. А что мог он сделать еще?

— Прочтите и это, — сказал на другой день секретарь коллегии Юрьев, подвигая Кантемиру связку бумаг. — Тому лет семьдесят назад был отправлен к германскому императору Фердинанду III русский гонец Григорий Богданов, и вот как он себя повел…

Из отчета или статейного списка Кантемир узнал, что Богданов, явившись во дворец, попросил, чтобы его допустили к императору передать грамоту от русского государя. Ему отказали:

— Всех стран послы могут видеть императора только при отъезде своем, когда закончат службу при его дворе.

Богданов, как видно, рассердился на такое уравнение.

— Нет, — сказал он, — так у нас не водится. Короли других стран не такие великие государи, как наш русский государь, его царское величество. Он государь преславный, многие государства и земли держит, под его государской высокой рукой царя и царевичи служат многие.

Настойчивость Богданова взяла верх. Фердинанд принял его. Войдя в зал, гонец поклонился, а подняв голову, увидел, что император не встал с кресла, чтобы ответить на поклон. Он подозвал переводчика и заявил протест: император должен подняться, а когда будет опрашивать о здоровье русского царя, обязан, как полагается, снять шляпу. Переводчик пересказал слова гонца канцлеру, они вместе подошли к Богданову и объяснили, что император был бы рад встать, но болеет ногами, ни стоять, ни ходить не может.

Богданов сочувственно посмотрел на императора и ответил:

— Ладно, ежели больной, пускай сидит.

Кантемир не улыбнулся, читая записи посольских секретарей. Он воспринял общий характер и смысл исторического эпизода, или анекдота, как любили говорить в старину: гонец — в XVIII веке таких служащих стали называть курьерами — не дипломатический агент, а всего-навсего человек, посланный в другое государство с поручением передать грамоту, письмо его властителю, с каким достоинством сумел исполнить свои долг, с какой силой утвердил международный авторитет России при германском императорском дворе!

"Это пример, это наука всем дипломатам — да только ли им одним? Всем, уезжающим в чужие страны. И я не забуду Григории Богданова" думал Кантемир, с благодарностью возвращая посольские бумаги секретарю коллегии.

Назначение на пост дипломатического агента в английском королевстве казалось Кантемиру лестным. Да таким, вероятно, оно и было. Двадцать два года исполнилось ему, и чин поручика пришлось выслуживать более десяти лет. После смерти отца он и сам просил государя Петра 1 послать за границу для изучения наук, и хоть с тех пор он пополнил свое образование, занимаясь с профессорами Академии наук и читая книги, однако возможность знакомства с английскими учеными и бесед с ними очень его привлекала. Наверное, перед отъездом в Лондон позволят ему напечатать труды отца, хранившиеся у него в особом шкафу: "История роста и падения Оттоманской империи", "Историческое и географическое описание Молдавии" и другие.

"Предложение внезапное, хотя, может быть, своевременное и логичное для правительства, — думал Кантемир. — Как надо со мной поступить? Я говорил во дворце — писал тезисы против Верховного тайного совета в защиту самодержавства государыни. И за это мне спасибо надо сказать. Но против меня верховники, да и кабинет-министры, архиереи, за вычетом Феофана, все те, кто обиженными сочли себя моими сатирами, — немало народу. Службу мне в Академии наук не предлагают, в Преображенском полку роты не дали, наследством семьи Константин завладел. Что я в Москве оставляю? Невесту, которой не сватал, чтобы не срамиться отказом? К тому же она за другого просватана. Правда, говорят, дело не сладилось. Да не все ли равно? Архиепископа Феофана, кому и без моих неудач забот хватает? Сестру Марию с братьями все равно вижу редко. А книги с собой увезу… Вполне могу ехать, плакать здесь некому. Ежели что — дорога не дальняя сюда воротиться и обратно проследовать… Еду".

3

В августе 1731 года в Петербург уже прибыл английский резидент Клаудиус Рондо, и назначенному в обмен русскому дипломату приходилось готовиться в дорогу.

В конце декабря Кантемир побывал у Остермана. Министр, пряча глаза под зеленым козырьком, сидел у письменного стола, закутанный в лисью шубку — ему всегда сопутствовало нездоровье, мучили холод, головные боли, а пуще всего — служебные дела. От наиболее запутанных и трудных он умел избавляться, сославшись на болезнь. Сидел дома, на заседания совета министров не выезжал, а принятые без него решения переделывал как считал нужным и приказывал рассылать исполнителям.

Словом, барон Андрей Иванович Остерман был человеком скрытным и не любившим ответственности. Говорили, что иностранные дипломаты, просидев с ним два-три часа, не могли узнать ничего нового для себя и решить дела, по которому пришли. Все, что он говорил и писал, могло пониматься каждым по-своему.

Однако в уме и деловитости Остерману никто не отказывал. Английский резидент Клаудиус Рондо, например, отмечая в реляциях, что Россия есть неустроенное государство, которым управляют немцы из германских княжеств, называл Остермана полезным работником, хотя и склонным к поступкам подлым, неприятным для тех, кто с ним не ладил.

— Бумаги вам подписаны, дорогой князь, — сказал по-французски Остерман, увидев Кантемира. — Приложена к ним и записка — с кем и о чем говорить. Вы едете в Англию — страну большого политического опыта, морскую державу, чей вес в Европе очень велик. Молодость при ясной голове и больших познаниях — важное и редкое достоинство государственного человека. Можно сказать, однако, что вы слишком пока молоды и ваша голова чересчур, пожалуй, хороша для простого исполнителя поручений, хоть бы и моих.

— Но, ваше сиятельство, — начал Кантемир, и министр прервал его:

— Я знаю ваши сатиры и другие стихи, что ходят с вашим именем. Оставьте их, поберегите бумагу. У вас будет о чем писать, и реляции, письма, депеши, присланные из Лондона, прославят вас больше, чем скорбные сатиры с воспоминаниями об ушедшем времени. — Остерман предостерегающе поднял руку, и слова Кантемира остались непроизнесенными. — Надо вам, князь, помнить, — продолжал министр, — что в политике почти каждой европейской державы лежит одно основание — укреплять себя, расширять свои владения и, главное, не дать усилиться соседям. Отчего Франция — союзница Турции и Швеции, ведь у них нет общих границ? Она хочет, чтобы эти державы на юге и севере составляли постоянную угрозу России. А на западной границе России — Польша, и ее Франция привлекает к союзу. Отчасти для его укрепления пять лет назад Людовик XV женился на Марии, дочери польского вельможи Станислава Лещинского. Франции мешает сильная Австрия, она стремится эту державу ослабить. А у России с Австрией союз, обещана военная помощь — корпус, тридцать тысяч солдат в случае войны.

— Разумею, ваше сиятельство, — сказал Кантемир.

— Что ж Англия? — спросил Остерман. — Ответишь не сразу. Премьер-министр сэр Роберт Уолпол показывает вид, что в европейских делах участвовать не хочет. Однако был случай, прислал в Ревель, на Балтийское море, эскадру, и адмирал Уоджер передал грамоту короля Георга II покойной императрице Екатерине Алексеевне. Писано там, что Россия в мирное время вооружается, это может грозить опасностью английскому королевству, а потому флот его величества короля Британии будет препятствовать русским кораблям покидать гавани. Каково?

— А что ответила государыня?

— Английский король волен посылать своим адмиралам указы о чем угодно, однако русский флот их исполнять не должен. И сколь мало мы желаем сами себя возвышать и другим законы предписывать, так же и от других не намерены их законы принимать, будучи самодержавной монархией, кроме единого бога. А подозрения по поводу нашего флота напрасны, мы покоя на севере нарушать не станем.

— Славно ответили, умная была у императрицы голова, — сказал Кантемир, зная, что Остерман был причастен к составлению письма Екатерины.

Министр, не скрываясь, отнес комплимент к себе и довольно улыбнулся: он дорожил уменьем писать и, добиваясь желаемых ему формулировок, не ленился исправлять и отделывать указы и рескрипты.

— Вы сказали, князь, "императрица", и для нас, русских, — он вздернул подбородок, — она, как и ныне правящая монархиня, императрица. А знаете ли вы, что иностранные дворы не хотят признавать за русскими государями императорский титул?

— О том известно, — ответил Кантемир.

— А отчего не признают?

— Оттого, что в титуле перечислены земли, которыми императрица владеет, а иные державы за ней этой власти утверждать не хотят.

— Так, — сказал Остерман. — Пишется "княгиня Эстляндская, Лифляндская, Карельская" — эти земли отошли к России по условиям Ништадского мира, и с нами торговлю ведут: верните Швеции эти земли, вычеркните их в титуле — тогда называйте императрицу. Шведские министры нашему послу прямо говорят — отдайте обратно город Выборг, и мы титул признаем. Но Выборг нам необходим. Поищем другой способ уломать шведов. Может быть, у вас в Англии легче пойдет.

— Понимаю, что не в титуле сила, а в землях, Россией соединенных и завоеванных, — сказал Кантемир.

— Верно, — продолжал Остерман, — вторая ваша обязанность — стараться о подписании политического договора с королем Георгом, то есть заключить союз России с Англией. Пусть вашими друзьями — как возможно это для дипломатов — будут в Лондоне послы Австрии и Пруссии. Старайтесь войти в знакомство с английскими лордами, бывайте во дворце, беседуйте с министрами, приглашайте гостей к себе. Пишите чаще, о важном и неважном — все оценим, за все поблагодарим… Я сказал. Прощайте! Счастливого пути.

Императорский титул по своей воле принял государь Петр Алексеевич, а приняв, повелел русскому послу в Париже князю Василию Лукичу Долгорукому добиться, чтобы его, Петра, признало императором правительство Франции. Первый министр кардинала Дюбуа, выслушав Долгорукого, сказал, что о такой просьбе надобно доложить королю. Прибавил он также, что если король и согласится, то, наверное, потребует, чтоб и ему, Людовику XV, был бы присвоен императорский титул и установлено первенство его во всех имеющих бывать церемониалах.

Пояснение Дюбуа означало, что Россия в кругу европейских держав должна будет изучить вопрос о признании императорского титула за королем Франции и в случае положительного решения излагать в том же сообществе свою просьбу.

В России эти слова Дюбуа поняли как отказ в признании нового титула Петра I, и Долгорукий больше не заводил в Париже разговоров на эту тему. Позже послы России во Франции князь Борис Иванович Куракин, за ним Александр Гаврилович Головкин пытались возобновлять просьбу об императорском титуле русским монархам, но всегда наталкивались на сопротивление королевского двора.

Как мог представить себе Кантемир, в Англии ждало его несколько неотложных дел, и понадобилось записать, в каком порядке придется ими заняться.

Прежде всего следовало готовить поддержку удобного для России кандидата на польский престол — король Польши и Саксонии Август III был болен, и его здоровье, некогда на редкость могучее, начинало внушать опасения. Наследников у этого короля по прямой линии могло отыскаться много — Август III, кроме законных потомков, имел не менее трехсот пятидесяти четырех внебрачных детей!

Французский флот, вероятно, не замедлит явиться в Балтийское море, чтобы влиять на выбор наследника. Стало быть, резиденту предстояло требовать прихода в Данциг английской эскадры. Это могло уравновесить силы сторон, а точнее — дать преимущества русскому флоту, если ему придется вмешаться в события по мере их развертывания.

Второе дело — оказание помощи русским людям, по разным причинам находящимся в Англии. Это были различного рода учащиеся, отправленные, чтобы изучать кораблевождение, строительство судов, архитектуру, медицину, различные ремесла, юриспруденцию и прочее. Чиновники в России забывали о посланных, прекращали высылку жалованья — и люди бедствовали, брали в долг, сидели по тюрьмам за неплатеж. Сведения сохранялись далеко не о каждом, и резиденту предстояло отыскивать забытых страдальцев, выручать из бед и возвращать на родину.

Кантемир должен был торопить английское правительство дать замену его резиденту в Петербурге Клавдию Рондо, который получил распоряжение возвращаться в Лондон. Кто сменит его, было неизвестно, и не пропала возможность выбрать человека дельного, не мелочного, искренне желающего дружбы между народами Англии и России. Если найти такого человека, имя его могло быть подсказано министерству иностранных дел.

Поручений много. Как-то сумеет он с ними справиться?!

Глава 8

Туманный берег Альбиона

1

Кантемир выехал из Москвы в первый день нового, 1732 года на восьми санях, предоставленных ему Иностранной коллегией.

"А в Лондоне уже двенадцатое января наступило, — подумал он, садясь в крытый возок. — На одиннадцать дней наш календарь от заграничного отстает, надобно к нему привыкнуть…"

Путь по Европе Кантемир наметил такой: Петербург, Рига, Данциг, Штеттин, Берлин, Гаага, переезд морем — и Лондон. Остреман предложил ему познакомиться с опытными русскими дипломатами в Берлине и Гааге. Это было бы полезно для службы.

В Петербурге ожидали возвращения из Москвы государыни Анны Иоанновны и ее двора, город выглядел сумрачным. Кантемир погулял у здания Академии наук на Васильевском острове, грустя о том, что не довелось ему потрудиться в ее стенах, но зайти не пожелал. Президентом царица назначила барона Корфа, человека, далекого от наук, но близкого к некоторым важным особам. С ним разговаривать было не о чем, и Кантемир со своим небольшим обозом поехал в Прибалтику.

Красиным и бойкий город Рига понравился Кантемиру. Здесь пришлось ему отправить назад казенные сани с ямщиками и постараться уплотнить багаж, расположив его в четырех поставленных на полозья фурах.

Багажом занимался старый слуга Василий, приставленный в свое время к Антиоху отцом его Дмитрием Константиновичем. Он состоял при молодом князе в Петербурге, поехал с ним в Москву и теперь совершал путешествие в Англию. Василий расплатился с ямщиками и сговорил четырех возчиков, наняв особо пятого для княжеской упряжки.

Дальше поехали быстрее — дороги позволяли.

В Данциге Кантемир посетил русского дипломатического агента Эрдмана. Тот был рад гостю и расспрашивал его о московских новостях, которые, впрочем, были ему известны лучше Кантемира.

Во время их беседы к Эрдману пришел посетитель. Агент представил его Кантемиру как русского студента Онуфрия Спешнева. Три года назад он был послан в Германию для изучения медицины, но Иностранная коллегия через некоторое время прекратила ему по небрежности высылку денег. Спешневу пришлось прервать занятия, и он обратился к Эрдману с просьбой помочь возвратиться на родину. Агент не раз писал в Петербург о бедственном положении бывшего студента, однако не получал ответа.

— Это бывает, дорогой князь, — сказал Эрдман, — пошлют человека — и забудут о нем. Вероятно, в Лондоне к вам станут обращаться такие люди, и, может быть, ваши письма в Петербурге будут читаться внимательнее, чем те, что пишу я.

Он помолчал минуту, задумавшись, и спросил:

— Хотите сотворить доброе дело, за которое не только не будете наказаны, но и меня поблагодарите? Надо взять Спешнева с собою. Во-первых, вам, как особе высокого ранга, будет легче похлопотать о нем перед коллегией, а во-вторых, он может вам пригодиться. Спешнев знает французский, немецкий, латинский, хорошо грамотен по-русски, может писать деловые письма. Держится трезвого поведения, спокоен, хотя у него есть причины шуметь и сердиться. Притом же медик: ежели что, не дай бог, — помощь окажет.

Кантемир прислушался к совету. Перед ним стоял молодой человек с широким и добрым лицом. Кафтан его поистерся но швам, но, видимо, был знаком со щеткой, чулки подштопаны.

— Не оставьте меня, ваше превосходительство, — молящим голосом попросил он. Рыдания мешали ему говорить. — Погибаю на чужбине, сил больше нет. Спасибо господину Эрдману, не дает с голоду помереть…

Слова юноши тронули Кантемира.

— Вы думаете, что Спешнев может быть нам полезен? — спросил он Эрдмана, — Хорошо, присмотрюсь к нему дорогой.

— Ошибки не будет, — уверил Эрдман.

Спешнев молча утирал слезы.

— Что ж плакать? — сказал Кантемир. — Собирайся, завтра поедем.

— А я, почитай, весь тут, — улыбаясь, ответил Спешнев.

В пути Кантемир убедился, что бывший студент может стать толковым помощником. Он был деятелен, собирал у немцев сведения о дорогах, трактирах, постоялых дворах, чем немало облегчал путешествие.

Когда Кантемир со своими фурами добрался до Вердина, то повел обоз к дому русского посла — адрес был сообщен ему перед поездкой.

Граф Павел Иванович Ягужинскнй распорядился устроить людей и вещи. Кантемир занял комнату в его доме, и неделя-другая прошли в беседах опытнейшего царедворца и дипломата с молодым резидентом, горячо желавшим постичь основы предназначенной ему профессии.

Кантемир слушал рассказы графа Ягужинского о европейских делах, запоминал неизвестные ранее имена, характеристики сановников, советников, послов, агентов и разного звания людей, получал советы обзавестись по приезде в Лондон негласными сотрудниками, требующими, однако, от казны изрядных расходов.

— Меня предупредили, — сказал Кантемир, — что высочайшим повелением отпускаемая мне сумма составляет три тысячи рублей в год. И увеличивать ее нельзя.

— На эти деньги вы в Лондоне едва сумеете прожить сами да оплачивать почтовые расходы. Нужные правительству сведения приходится покупать, и пусть Остерман не делает вида, что ему об этом неизвестно. Сразу требуйте денег на агентуру. Наш посол при дворе цесаря в Вене Ланчинский тысячи золотых привозит для раздачи австрийским министрам. Сумейте и вы себя поставить, чтобы казна не скупилась.

— Как это — "раздача"? Спросить: "Вам нужны золотые монеты?" — и отдать их министру?

— Монеты всякому нужны, — засмеялся Ягужинский. — Вы, передавая, скажите, например: "Русская государыня узнала, что вы торгуете себе новую карету и посылает это вам, чтоб купить и лошадей". Пару, четверку, шестерню — сколько денег дадите… А вы в самом деле молоды, князь!

Из Берлина Кантемир поехал в Гаагу повидаться с графом Иваном Гавриловичем Головкиным, русским послом в Голландии, и расспросить его, как надобно исполнять обязанности резидента, чтобы чувствовать себя уверенно в стране пребывания и выполнять исправно приказания и пожелания петербургского двора.

Головкина, сына кабинет-министра, мало беспокоили дипломатические заботы, он жил за границей в свое удовольствие. Политические виды России не были связаны с Голландией, и эта страна не нуждалась в помощи "северного медведя". Однако он сумел рассказать Кантемиру несколько поучительных случаев из своей служебной практики, а кроме того, помог ему лично советом старожила.

Дело в том, что Кантемир задумал напечатать еще не опубликованные труды своего отца, и Головкин указал ему на книгопродавца Гайэ, который брался также издавать книги. Кантемир нашел с ним, как говорится, общий язык — им оказался итальянский — и условился, что труд "Историческое и географическое описание Молдавии", написанный на латинском языке, будет переведен на немецкий и проверен, после чего Гайэ отдаст его набрать и отпечатать.

Кантемир был очень рад возможности выпустить в свет книгу отца, которую он справедливо ценил как крупную научную работу, впервые знакомящую читателей с его далекой родиной.

Благодарность купцу резидент выразил тем, что приобрел в его лавке десятки книг по истории, географии, математике, политике европейских держав, а также ланкарты и гравюры. Багаж увеличился, но и до Лондона теперь было совсем близко.

Снег таял, наступала весна. Погрузив свои вещи на голландский корабль, Кантемир в числе других пассажиров после недолгого плавания высадился в городе Лондон.

Прежний русский резидент в Лондоне Андрей Артамонович Матвеев, покинувший Англию в 1708 году, имел даровую квартиру в доме герцога Нортумберлендского на улице Пель-Мель, у Сент-Джеймс-сквера. После него в 1710–1711 годах там жил русский посол князь Борис Иванович Куракин. Дом этот был свободен от постоя, пользовался дипломатической неприкосновенностью, но не мог служить убежищем для политических эмигрантов.

Английский резидент в Петербурге Клаудиус Рондо сообщил Остерману, что дом до сей поры никому не сдан, что русский резидент при королевском дворе может занимать половину этого здания, однако правительство его величества, не требуя оплаты за прежнее время, будет отныне взимать за наем двести фунтов стерлингов в год.

В дом герцога Нортумберлендского и прибыл 31 марта 1732 года Кантемир в сопровождении Спешнева, дядьки Василия и колонны подвод, окруженных грузчиками, которых расторопный Онуфрий увел с собой — от пристани на Темзе было рукой подать.

Дом оказался не пустым — в нем обитали православные священники-греки, архимандрит Геннадий и Варфоломей Кассано, приходившийся ему племянником. В Лондоне со времени Матвеева была православная церковь, священники, служившие в ней, жили в посольском доме, и английские власти их не беспокоили.

Архимандрит Геннадий был причислен к русской миссии в Лондоне осенью 1716 года и остался в городе, когда в 1720 году Россия прервала дипломатические отношения с Англией. Для церкви наняли квартиру на улице Стрэнд, поблизости от Темзы, Черинг-кросс Роуд, Уайт-холла, и лондонский епископ Робинзон разрешил вести богослужение для православных, которые проживали в стране или наезжали по делам из России. Однако Геннадию епископ рекомендовал англичан до церкви не допускать, пение отправлять в тихости, чтобы церкви простой народ какой обиды не учинил.

Весть о назначении в Лондон резидента из Петербурга успела уже дойти до Геннадия и через него до малочисленной русской колонии в английской столице. Общую радость архимандрит выразил Кантемиру в кратком торжественном слове, которое вместе с приезжими слушали, соблюдая молчание, и грузчики. Потом Кантемир в сопровождении Геннадия обошел отведенную ему часть трехэтажного дома, распределил комнаты, выбрав для себя на втором этаже кабинет с библиотекой и спальню. Началась переноска сундуков, огромных связок книг, кожаных мешков и прочего добра, проехавшего земли нескольких стран и народов, чтобы служить резиденту на месте новой и трудной для него жизни. Желая доставить удовольствие священнику, Кантемир говорил с ним по-гречески и рад был убедиться, что не забыл языка своего детства.

Вечером в комнате Геннадия резидент сел писать свою первую служебную бумагу. Необходимо доложить государыне, что он прибыл в Лондон, намерен требовать аудиенции у короля, а тем временем постарается прилежно известиться о здешних обычаях при дворе и о поведениях на церемониале, то есть о порядке представления королю и передаче верительной грамоты.

Но каким по форме должен быть его первый документ? В Иностранной коллегии Кантемиру дали перечень видов бумаг, какие употребляются в дипломатической переписке. Некоторые, конечно, сюда не подходят. Нота — это запрос или сообщение иностранному правительству, ультиматум — решительное требование, предъявленное в резких выражениях, меморандум — подробное объяснение по делу, исторический обзор вопроса. Реляция — отчет, описание — также не годится. Депешами назывались регулярные сообщения агента своему правительству. Их отсылали с почтой, с курьерами и даже передавали через частных лиц. Запиской именовалось краткое объяснение какого-либо дела, изложение фактов, справка.

Кантемир охотно восстановил в памяти характеры дипломатических документов и посчитал, что вернее всего в данном случае будет написать письмо господину кабинет-министру. Оно особых формальностей при составлении не требует, а как вид документа в списке значится.

И он принялся составлять черновик.

В первую же свою утреннюю прогулку резидент обошел прилегающие улицы. Околоток ему понравился. Сент-Джеймс-сквер представлял глазу сельский пейзаж. По лужайкам бродили овцы и козы, щипали траву, обгладывали кустарник. Сент-Джеймский дворец королевы Анны являл собою старинный трехэтажный дом, сложенный из кирпича. Как успел узнать Кантемир, там была королевская резиденция в течение последних тридцати с лишком лет после пожара, погубившего дворец Уайтхолл.

Стоявший неподалеку новый дом наследного принца Мальборо-хаус по сравнению с королевским дворцом казался роскошным зданием. Дворец герцога Манчестерского, выстроенный но соседству, был ему под стать.

Сент-Джеймс-сквер окружили дома в три-четыре этажа. Двери каждого выходили на улицу, слева и справа от них стояли как украшение колонны.

Улицы в это утро покрывал беловатый туман, он скрадывал резкость линий. Люди показывались и исчезали внезапно, поглощаясь через несколько шагов плывущей дымкой. Моросил дождь, было тепло и сыро.

Когда Кантемир вернулся домой, в комнатах уже топились камины. Был подан завтрак — овсяная каша, ветчина и чай с молоком: отец Геннадий имел привычку к английскому столу.

Онуфрий Спешнев красиво переписал набело первое письмо резидента, Кантемир взял его и, сопровождаемый, а вернее — предводимый знатоком города архимандритом, поехал в наемной карете знакомиться с чиновниками министерства иностранных дел. Было необходимо узнать о порядке вручения королю верительных грамот, справиться об условиях, в которых русскому представителю придется исполнять свои обязанности, а также отправить с почтой, идущей в Петербург, письмо Остерману.

По пути Геннадий завез Кантемира на улицу Даунинг-стрит и показал на заурядный каменный в три этажа дом под номером десять.

— Не поленитесь взглянуть, князь, — сказал он. — Здесь живет первый лорд казначейства сэр Роберт Уолпол, старший министр или премьер совета министров. Тут происходят их заседания. Хоромы тесноваты, но дела в них ведутся знатные. А нам надо подальше проехать — в Форин-оффис.

Кантемир вспомнил дворцы, в которых живут кабинет-министры Анны Иоанновны, дворцы обер-камергера Бирона и еще раз внимательно посмотрел на дом 10 по Даунинг-стрит. В очертаниях его явственно проступали упорство и сила.

Частная аудиенция у короля Георга II не заставила себя ждать — Гаррингтон постарался назначить приезд Кантемира ко двору на 6 апреля.

Члены русской миссии вышли у ворот и в сопровождении церемониймейстера чинно проследовали через двор. Невидимая рука распахнула двери, караульные солдаты сделали шаг в сторону — и русские вступили на ковер обширного холла. Отец Геннадий и Спешнев остались в аван-зале, а Кантемира церемониймейстер ввел в кабинет короля.

Георг II стоял у стола, держа шляпу с пером в руке. Из-за его плеча выглядывал статс-секретарь Гаррингтон. Кантемир поклонился королю, получил в ответ кивок головой и на французском языке стал произносить свою речь. Он сказал, что императрице Анне Иоанновне были приятны уверения в дружбе, переданные резидентом Рондо от имени короля, и что в знак своего удовольствования она отправила его, князя Кантемира, своим резидентом к английскому двору. Радостно видеть возобновление между Россией и Великобританией древнего согласия и надеяться, что это согласие обе стороны будут стараться распространить, утвердить и в теснейшее соединение привести.

Король оглянулся на Гаррингтона и, приняв от него незаметный одобрительный знак, по-французски ответствовал, что весьма доволен возобновлением старинной англо-русской дружбы и со своей стороны не замедлит поощрять все то, что такому доброму делу будет полезно.

Он замолчал и провел кистью руки по губам, как бы слепляя их воедино. Аудиенция закончилась. Кантемир передал верительную грамоту Гаррингтону, поклонился и, не поворачиваясь спиной, начал отступать к двери. Гаррингтон улыбнулся и пошел животом вперед, как бы корректируя движение резидента по начищенному паркету к выходу.

В аван-зале Кантемира ждал церемониймейстер. С поклоном он жестом предложил резиденту следовать за собой и провел его на второй этаж дворца в комнаты королевы.

Супруга Георга II Кэролайн была женщиной деятельной, любила искусство, знакомилась с учеными, вникала в дела, которыми обременяли мужа его министры. Когда король уезжал навестить свой любимый Ганновер, она вместо него принимала управление страной под титулом регентши.

Кэролайн приняла Кантемира в спальне, выслушала от него на французском языке приветствие, или, как принято было называть, комплимент, с выражением добрых чувств к пей русской императрицы Анны и завела разговор:

— Где вы оставили вашу царицу, отправляясь в Лондон?

Кантемир, подумав, ответил:

— Три месяца тому назад, как отъехал я в Англию, императрица Анна Иоанновна изволила быть на Москве.

— А теперь, наверное, царица в Петербурге? Я надеюсь, что этот город ей приятнее Москвы, потому что она там воспитана и там, говорят, бывает меньше снега.

— Ваше величество не совсем точно извещены были, — сказал Кантемир, — Императрица Анна Иоанновна больше в Москве и в Митаве годы жизни своей проводила. А снега зимой и в Петербурге и в Москве выпадает достаточно.

— Скажите, много ли у вашей царицы сестер? — спросила королева, и Кантемиру показалось, что ответ может ее интересовать: у самой королевы было пять дочерей. И два сына — принц Уэльский и принц Кумберлендский. Всем им резиденту предстояло нанести визиты.

Едва Кантемир успел ответить, что сестер две, королева спросила:

— Царица ваша — какова она собой? Красива? А ездит ли верхом? Я слышала, что она болеет подагрой. Нужно ей чаще прохаживаться, движение очень помогает. Посоветуйте царице больше ходить и ездить. Правда, что у вас был царь Петр, он все время двигался и всех заставлял торопиться? А еще я знаю…

Внезапно она умолкла и протянула собеседнику руку. Не думая, нарушает ли он инструкции или нет, Кантемир тронул губами кончики пальцев, и церемониймейстер увел его на аудиенцию в комнаты принцев.

2

Резидент или посол представлял при иноземном дворе личность своего монарха и защищал интересы родной страны. Ему доверялись переговоры о союзах с другими государствами на основе особо присылаемых инструкций.

Перед отъездом Кантемиру показывали в Иностранной коллегии письма и реляции русских посланников и резидентов. Были среди них краткие извещения, были подробные пересказы проведенных разговоров, попадались расшифрованные отчеты о сведениях, собранных с помощью друзей. Кантемиру запомнились письма Саввы Рагузинского с Дальнего Востока, в которых были рассыпаны картинки природы, местности, наблюдения над собеседниками, содержались выводы и рекомендации.

Кантемир знал Рагузинского, как и большинство современников, с наиболее известной его стороны — скупости. Он имел огромное богатство, которое пополнял различными торговыми операциями, соединяя их с доходами от исполнения обязанностей тайного агента России в Турции, Италии, Китае. Своему племяннику Ефиму, который учился в Париже, Рагузинский не высылал ни копейки, молодой человек за долги сидел в тюрьме, и о жадности дяди русские представители докладывали из Парижа Петру I. О Рагузинском думал Кантемир, когда писал о скупце Тиции:

Так всю жизнь свою нурит, не зная покою,

Все сбирая, будто в гроб все возьмет с собою…

Что глупее Тиция? Когда будет полно?

Надобно ль коли сказать — уж теперь довольно?

Никак!..[4]

Неприятен Рагузинский был Кантемиру еще и потому, что в одной из книг, переведенных им с итальянского языка — он исполнял и литературные работы, — тот дурно отозвался о труде отца Антиоха князя Дмитрия Кантемира "Систима или состояние мухаммеданския религии", вышедшей в 1722 году в России. А выпадов против отца Кантемир никому простить не мог.

В 1725 году Рагузинский был отправлен в Китай как Чрезвычайный посланник России. В мае 1726 года он прибыл в Иркутск, а в августе, миновав уже Селенгинск, прислал в Петербург описание первого этапа своего пути:

"Сибирская провинция, сколько я мог видеть и слышать, не губерния, но империя, всякими обительными местами и плодами украшена: в ней больше сорока рек, превосходящих величиной Дунай, и больше ста рек, превосходящих величиной Неву, и несколько тысяч малых и средних; земля благообительная к хлебному роду, к рыболовлям, звероловлям, рудам разных материалов и разных мраморов, лесов предовольно и, чаю, такого славного угодья на свете нет…"

С огорчением видел путешественник, что эти земные богатства остаются без разработки и просторы Сибири не заселены людьми:

"По всей Сибири нет ни единого крепкого города, ни крепости, особенно на границе по сю сторону Байкальского моря; Селенгинск не город, не село, а деревушка с 250 дворишков и двумя деревянными церквами, построена на месте ни к чему не годном и открытом для нападений… а Нерчинск, говорят, еще хуже".

Рагузинский достиг Пекина, и с мая 1727 года от него стали поступать донесения. Он провел более тридцати конференций с министрами Поднебесной империи. Китайцы требовали изменения границы, желая отторгнуть от России значительную часть Сибири. Терпя угрозы, испытывая притеснения — русским давали только соленую воду, отчего они болели, — Рагузинский все же сумел защитить свой проект договора и 20 августа 1727 года подписал его вместе с министрами Китая. Обе стороны обязывались владеть тем, что имеют, никаких приращений китайской территории не предусматривалось, в чем русский посланник видел немалую пользу, принесенную им своей стране.

"Государство китайское, — писал Рагузинский, — вовсе не так сильно, как думают и как многие историки их возвышают; я имею подлинные известий о их состоянии и силах, как морских, так и сухопутных; нынешним ханом никто не доволен, потому что действительно хуже римского Нерона государство притесняет и уже несколько тысяч людей казнил, а несколько миллиопов ограбил…"

Впрочем, знакомясь с отчетами Рагузинского, Кантемир вполне понимал, что Англия, куда он прибыл, не Сибирь и тем более не Китай, она известна всему человечеству, описана, изучена и расхвалена приезжими путешественниками и национальными писателями. Ему придется искать свою манеру письма, и для начала надо вспомнить о том, что он уже успел узнать.

Англия — островное государство — уклоняется от непосредственного участия в делах континентальной Европы. Могучий флот ищет для страны добычу за океаном, морские пути приносят крупные барыши английским купцам.

Королевский престол с 1727 года занимал Георг II, наследуя своему отцу Георгу I, который был сыном курфюрстра Ганноверского, то есть немцем. Воцарения его в 1714 году в Англии добивались крупные землевладельцы и купечество, средоточием власти стала палата лордов. Палата общин потеряла значение, выбирали в нее жители захудалых городов, а возникавшие мануфактурные и промышленные центры не получали права посылать от себя депутатов в парламент. Был для выборов установлен и высокий имущественный ценз.

Георг II оставался по настроениям и вкусам человеком из Ганновера. Политическое положение этого маленького немецкого княжества всегда волновало его. Близость к Ганноверу границ России кажется порой опасной, но в то же время позволяет надеяться и на защиту Ганновера, если бы он подвергся нападению Пруссии, стремящейся к расширению своих границ.

Король Георг II участвовал в войне за испанское наследство, однако военных способностей не проявил, Говорят, что он скуп, не вмешивается в политику и с чужестранными министрами разговаривает неохотно, в чем Кантемир уже убедился.

Правят государством братья Уолполы, Роберт и Горас. Роберт — премьер-министр, человек острого ума, верховодит в парламенте, но в международных акциях не искусен. Иностранными делами занимается его брат Горас, опытный дипломат, и Роберт просит советов у него. Они старались удовлетворять насущные интересы государства, не ведя войн. Если же столкновения избежать было нельзя, требовалось по возможности пользоваться чужими войсками, причем это почти всегда удавалось делать.

Озабоченные укреплением своей власти, братья Уолполы предпочитают мир и тишину, понимая, что во время войны им придется передавать часть своих прав и средств многим помощникам, хотя защищаться от народного недовольства будут они в одиночестве — помощники разбегутся. Семейство Уолполов не предпримет действии против России, и с этой стороны резидент мог быть отчасти спокоен.

Секретарь департамента южных стран, герцог Ньюкастль, отличался умом и счастливой памятью, но службой себя не утруждал и жил в своем поместье, редко приезжая в Лондон. Секретарь по делам северных стран, милорд Гаррингтон, с которым вел дела Кантемир, был человеком образованным, искушенным в политике и трудолюбивым. Лукавства и высокомыслия Гаррингтон не терпел, и эти качества позволяли Кантемиру вести с ним легкие и полезные беседы.

Кантемир узнал в департаменте, как и когда иностранные резиденты и послы могут видеть короля Великобритании. В воскресенье и понедельник во втором часу пополудни, по пятницам во втором и довитом часу король выходит из домашней опочивальни в парадную, где его ожидают дипломаты и придворные. Стоят они где кому удастся, и король обходит комнату, останавливаясь перемолвиться словом с кем захочет. Общая аудиенция продолжается полчаса. Сказать что-либо серьезное или услышать нечто важное от короля тут не случается, но чужестранные министры могут рассчитывать и на приватную аудиенцию.

Никаких развлечений во дворце не бывает, обедов или ужинов не дождешься, в карты не играют — не то что в Петербурге, где четыре масти со столов не сходят, а тысячи рублей перетекают из рук в руки… Балы во дворце бывают лишь три раза в год — в дни рождения членов королевской семьи: самого Георга II, его супруги Кэролайн и наследника принца Уэльского.

Кантемир составил для себя перечень дипломатов, с которыми суждено ему встречаться на приемах в королевском дворце и, может быть, сноситься по государственным надобностям. В Петербурге, отправляя резидента, наказали ему завести дружбу с английскими лордами, а из иностранцев — с австрийским и прусским послами. Ими были граф Филипп Кински и граф Дегенфельд.

Кроме них в Лондоне жили чрезвычайные посланники — датский граф Ранцау, шведский барон Спаар, польский граф Ватцдорф, голландский господин Капп, гессен-кассельский генерал Димон, сардинский шевалье Озорио и другие. Барон Лосс был резидентом Саксонии, министр без характера Шавиньи возглавлял представительство Франции.

Дипломатов собралось много, но заводить дружбу с кем-либо Кантемир не торопился. Он желал бы для начала узнать, каков каждый из его возможных соперников или друзей при английском дворе.

В первом письме из Петербурга Остерман объявил Кантемиру, что Онуфрий Спешнев зачислен временно секретарем лондонской миссии, пока не прибудет чиновник, посылаемый на эту должность, после чего Спешнева надо будет отправить в Россию. Далее кабинет-министр извещал, что в английской газете "Evening Post" ("Вечерняя почта") 6 апреля было помещено письмо из Берлина, в котором замечены непристойные и предерзостные экспрессии против русской государыни и министров ее. Почему ж резидент не доложил об этом в письме и кто автор дерзкого сочинения? Надобно это узнать, не скупясь на расходы ("Где я фунты возьму?" — подумал Кантемир), и впредь самому следить за газетами.

В ответной депеше Кантемир написал, что он еще не весьма по-аглицки разумеет, но язык учит и скоро сможет делать газетам обзоры. Однако и тот номер "Вечерней почты" не пропустил, ходил объясняться. Редактор отказался назвать имя автора письма. Так в этой стране заведено: здешний народ волен печатать газеты и книги, не испрашивая разрешений, это у них называется "свобода слова". Все же редактор обещал ничего предосудительного для русского двора больше не помещать, и за исполнением надобно будет следить.

Во втором письме из Петербурга Кантемиру сообщили, что петербургский академик Христиан Гросс просит, ссылаясь на свою дружбу с господином в Англии резидентом князем Кантемиром, определить секретарем русской миссии брата его, именем Генриха Ивановича, ручаясь за преданность оного государыне Анне Иоанновне и отличное знание им английского языка. Из Данцига русский резидент Эрдман ходатайствовал за свояка Вильяма Броуна, чтобы того причислить к той же миссии. Свояк в английском языке весьма сведущ, а также знает русский и немецкий, да притом искусно чертит географические карты. В случае согласия князя Кантемира оба претендента на должности могут быть надлежащим образом утверждены и направлены в Лондон.

Кантемиру помощники были нужны. Вместо первого, второго и третьего секретарей; какими располагали посольства цесарское или шведское, — один секретарь. Никаких атташе. Не включен в штат шифровальщик. И нет комиссионера для связи с учреждениями и торговыми предприятиями Англии.

Разумеется, Кантемир ответил согласием на присылку Генриха Гросса и Вильяма Броуна — он лично знал рекомендующих и доверялся их аттестациям. А Спешнева обещал отослать в Петербург и особо просил дать ему возможность закончить медицинское образование под руководством московского врача Бидлоо, начальника госпиталя в Лефортове.

Со Спешневым возвратился в Россию и дядька Василий. Взамен Кантемир, по рекомендации отца Геннадия, нанял камердинером француза-гугенота Якова Жансона, и этот выбор оказался на редкость удачным.

К осени того же 1732 года прибыли обещанные сотрудники. Гросс легко заменил уехавшего Спешнева и вскоре стал надежным помощником в составлений документов и шифровке секретной переписки. Но хваленый переводчик Броун оказался запойным пьяницей. Покидая Россию, он поссорился с отцом и пытался заколоть его шпагой. На второй день после приезда Броуна в Лондон его пришлось выручать из полицейского участка, куда он был отнесен после уличной драки. В ход пошлц несколько пригодных для беседы английских слов, твердо известных Кантемиру, а также итальянский, французский, латинский языки, но почему-то лишь просьба, выраженная по-молдавски, и энергичные жесты помогли выручить разгульного сотрудника.

Переписка с Петербургом усиливалась. Через каждые три-четыре дня резидент почтой отправлял свои депеши — сообщения о том, с кем и о чем говорил, что довелось узнать самому. Раз в две недели писал он реляции — отчеты о происшедших событиях и соображения о том, чего дальше ожидать следует, — прогнозы течения дел в европейской политике. Кроме того, отсылались письма министру баропу Андрею Ивановичу Остерману, канцлеру графу Гавриле Ивановичу Головкину, министру князю Алексею Михайловичу Черкасскому, да и герцогу Эрнсту-Иоганну Бирону писывать приходилось… На пересылку почты Каптемиру отпускалось в год триста рублей, но этой суммы заведомо было мало.

Глава 9

Сегодня и ежедневно…

1

Глядя из Лондона, Кантемир убедился, что английское министерство не хочет в настоящее время войны и не станет открыто выступать против Франции, руководители которой старались вернуть на польский престол бывшего короля Станислава Лещинского. Король Георг II и братья Уолполы ценили то, что русская государыня вместе с австрийским правительством поддерживает другого претендента на польскую корону — саксонского курфюрста Августа, сына короля Августа III.

В беседе с Гаррингтоном Кантемир высказал как новую идею предложение о том, что для сохранения спокойствия в Европе следовало бы Англии и России прийти к полнейшему согласию между собой и действовать вместе.

— Это было бы прекрасно, — ответил Гаррингтон, — и его величество от всего сердца желает быть в союзе с Россией. Мы здесь понимаем, что нет лучше способа заявить свое уважение к русской государыне, но желания нашего тут мало. Чтобы заключить союз, необходимо согласие парламента, однако его вряд ли можно будет испросить. Члены парламента зависят от своих избирателей, а те, по внушениям врагов короля и министерства, будут против заключения союзного договора с Россией. Сейчас же станут говорить и писать, что Англию заставляют взять непосильные обязательства, вовлекают в крупные расходы. Договор выгоден лишь русским, они выиграют, а мы потеряем покой и деньги.

— Мир в Европе, — сказал Кантемир, — нужен Англии не меньше, чем России, а издержек бояться напрасно — не будет войны, не надо готовиться к ней, вот деньги и сохранятся.

Гаррингтон покачал головой. С парика посыпалась пудра.

— Англичане — практический народ, и вам еще предстоит это узнать, — ответил он. — Без оружия никак нельзя, и военные траты не остановишь. Но если бы к союзному договору приложить договор коммерческий, определить благоприятные условия торговли с Россией, нашему купечеству небезвыгодные, то после его заключения речь и о союзном договоре могла бы, наверное, пойти.

Кантемир написал об этом разговоре Остерману, и в ответ получил распоряжение добиваться все же согласия Англии заключить союз, обещая выгодный коммерческий договор. Почему в Петербурге торопились, было понятно — прошел слух, что Франция увеличивает военную помощь Станиславу Лещинскому и, вероятно, пришлет в Балтийское море эскадру боевых кораблей.

Встреча с Гаррингтоном проходила на этот раз веселее — главное было высказано, теперь шла речь о том, как добиться отдельных преимуществ, где нужно уступить, а где нажать.

— Я думаю, — сказал Кантемир, — что мы могли бы с вами вернуться к обсуждению договора о союзе. Полагаю, что он должен быть построен так, чтобы оставить в силе договоры, заключенные нашими странами со своими соседями. Союзники должны будут оказывать друг другу помощь военную и всякую иную.

— Позвольте! — воскликнул Гаррингтон. — Если на Россию нападет, скажем, Турция, а она довольно часто делает это, — чем будет помогать вам Англия?

— Хорошо, Турцию мы исключим, — согласился Кантемир, — сумеем справиться сами. Да и на севере у вас много не попросим. Если начнет против нас войну какая-либо держава — а мы причины к войне подавать не будем, — пусть придет одна английская эскадра, ее хватит, больше не нужно.

— Ну, это очень скромно — эскадра, — заметил Гаррингтон.

— К тому же, — продолжал Кантемир, — Англия не раз посылала в Балтийское море свой флот, когда мир на севере нарушался, и английский народ никогда с этим не спорил. Жалованье при этом платят своим матросам, и деньги вон из государства не выходят.

— Наш свободный народ, — улыбнулся Гаррингтон, — привык ворчать по поводу любых обязательств, которые от его имени принимает король, но подготовка такого неожиданного союза вызовет решительные возражения. Договор, будем говорить прямо, выгоден только России. Если кто нападет на Англию, чем ей сможет помочь ваша дальняя и дикая страна? Король — пусть это будет между нами — не знает, чем оправдать перед английским народом обязательство защиты России неизвестно от каких ее врагов.

О настойчивости русского резидента Гаррингтон сообщил премьер-министру Роберту Уолполу, и тот поручил своему брату Горасу объяснить Кантемиру неуместность его попыток склонить английское правительство к заключению союзного договора с Россией.

Горас посетил Кантемира и разговаривал с грубоватой откровенностью.

— Что вам дался этот союз? — спросил он, раскуривая сигару. — Забудьте о нем, живите в свое удовольствие: в Лондоне есть чем развлечься. Наш король хочет жить в дружбе с Россией, он готов подписать торговый трактат, но взаимные гарантии военной помощи нам не нужны. В таком союзе пользу будет получать Россия, все тягости понесет Англия. Разумно ли это? Давайте заключим только торговый договор. Прибыток достанется поровну. А если вам для торговли непременно надобен и военный союз, то мы не сумеем договориться. Понятно ли это? Товары же, которые теперь получаем из России, будем возить из наших американских колоний, и вы о своей неуступчивости пожалеете.

Доводов Кантемира он слушать не стал, кончил говорить, посидел для приличия минуту-другую и уехал.

Через несколько дней Гаррингтон, пригласив Кантемира, сообщил, что его величество король Георг II с большим сожалением принужден отказаться от союза, предлагаемого русской государыней.

— Сожалею вместе с его величеством и я, — сказал Кантемир. — Однако тем дело наше не кончится. Не сегодня, так завтра союз этот заключить придется — политические обстоятельства того потребуют.

— Не спорю, — согласился Гаррингтон. — Русская империя становится сильной и готова быть соперницею западных государств. Занимает она в Европе и в Азии почти треть Старого Света. Еще двести лет назад она делилась на княжества и царства, отчего в целом была слаба. Но со времен царя Ивана Страшного или Сердитого…

— Грозного, — не позволив себе улыбнуться, подсказал Кантемир.

— Со времен Грозного, — повторил Гаррингтон,-

Россия очень изменилась. Зверей потеснила в леса, возникли новые поселения, княжества слились в едином государстве. Русские всегда обладали военным искусством, и теперь ваша страна с каждым годом становится могущественней. Но все равно продолжает оставаться дикой и необразованной.

— В Англии, как вижу, никто не знает России, — грустно сказал Кантемир. — Да и откуда бы знать? Ваши купцы бывают иногда в русских портах, но дальше Риги, Архангельска, Петербурга никуда не ездят. Несколько путешественников побывало в Москве — ведь это и всё! Кто же дает право английским писателям утверждать, что русские люди злобные и коварные дикари, едят сырое мясо и не знакомы с грамотой?! Какой вздор!

— У нас так не пишут, — возразил Гаррингтон.

— Пишут и печатают, — уверенно сказал Кантемир. — Вот книга под титулом "Lettres moscovites" — "Московские письма". Издана в Париже, но, как меня известили, переведена на английский язык и скоро выйдет в Лондоне. Эта книга предосудительна чести ее императорского величества и всех русских подданных, не выключая никого.

— Ай-ай, — посочувствовал Гаррингтон.

— Его королевское величество, — продолжал Кантемир, — покажет изрядный знак своей истинной дружбы к императрице, если запретит книжнику господину Питчу издание той книги на английском языке.

— Понимаю, — ответил Гаррингтон. — Приложу все свои силы, чтобы исполнить вашу просьбу. Однако должен заранее просить прощения у русской государыни, если не удастся с книжкой поступить по ее желанию. Вольность нашего народа столь далеко простирается, что против его величества короля без всякого опасения ежедневно печатают, и ничем сочинителей унять невозможно.

— Я о том знаю, — сказал Кантемир. — Англичане свободное печатание почитают за фундамент своей вольности, судят обо всем и обо всех, разве что не всегда имена приводят. И автор "Московских писем" это правило знает. Хоть он весь народ русский атакует, но не называет имен, и оттого издание книги его запретить вам трудно. Да все же постарайтесь!

— Постараюсь, — вежливо сказал Гаррингтон, и слово прозвучало так неуверенно, что Кантемир прибавил:

— Книга эта большой вред нам приносит. О России в ней так плохо написано, что трудно мне будет мастеровых людей нанимать к нам на службу ехать. Я кроме вашего запрета напечатаю в газетах и опровержение — пусть ведают англичане, что в "Московских письмах" неправо про нас писано!

2

Книга "Московские письма" в самом деле доставила Кантемиру немало хлопот. Резидента известил о ней из Петербурга Остерман — вышла, мол, в Париже, но автор, видимо, не француз, а итальянец, побывавший в России. Он был в составе экспедиции профессора Делиля, отправленной Петербургской академией наук для изучения Камчатки. По дороге автора в Казани арестовали, обвинили как шпиона и под конвоем возвратили в столицу. Здесь его содержали арестованным и допрашивали. Получив свободу, он выехал очень злой за границу и теперь печатно бранит иноземцев, стоящих во главе управления Россией. Однако в книге имен немного — упоминаются фамилии Остермана, профессора Делиля и Саввы Рагузинского.

Остерман обязал Кантемира добиться немедленного сожжения на площади вредительной книги "Московские письма" и примерного наказания ее автора.

Почта ходила нешибко, и прошло несколько недель, прежде чем Остерман узнал из письма своего резидента, что выход книги на английском языке задержать не удалось, ее в Лондоне читают и, вероятно, теперь приглашение в Россию мастеровых людей из Англии будет затруднено.

Остерман поспешил передать резиденту распоряжение императрицы просить английское правительство запретить дальнейшую распродажу книги, потому что она предосудительными для русского государства ложными и злостными измышлениями заполнена. Сочинил же ее, как установлено, известный обманщик, итальянец граф Локателли, он в 1733 году прибыл из Парижа, а там с ним знался русский поверенный в делах, сын фельдмаршала Миниха. Отъезд его в Россию был неожиданным для окружающих — он спасался от необходимости жениться, а потом выправил себе паспорт на имя купца Рокафорта и уехал в Россию.

В книге Локателли, состоящей из одиннадцати писем, Кантемир прочитал, что издателю эта корреспонденция досталась от некоего человека, испытавшего крушение на море. Весьма вероятно, что его нет в живых. Из текста явствует, что пишущий покинул Францию, желая послужить русской императрице б войсках, направленных в Персию под командой принца Гессен-Гомбургского.

Кантемир знал этого принца. За него, после смерти отца, вышла замуж Анастасия Ивановна, вдова князя Дмитрия Кантемира. О принце этом он, как и большинство знавших его, был дурного мнения и не одобрил выбор своей мачехи. Принц был человеком глупым, упрямым, невежественным, но то, что несколько лет назад он числился женихом цесаревны Елизаветы Петровны, позволило ему принять генеральский чин и даже получить в командование экспедиционный корпус.

Как было уже известно Кантемиру, автор присоединился к научной экспедиции профессора Делиля, желая в безопасности проделать хотя бы часть пути к низовьям Волги, но, когда он стал просить у казанского губернатора содействия в поездке на юг, тот счел его шпионом, разыскивающим корпус принца Гессен-Гомбургского, и отправил в Петербург. Там автор сначала был посажен на гауптвахту, из нее переведен в тюрьму, после допросов его освободили и нашли ему приют в передней Правительствующего сената, где даже разрешили расстилать свою постель, с тем чтобы свертывать ее к началу присутствия.

За год, проведенный в Петербурге, автор завел знакомство с тюремщиками, полицейскими чиновниками, сенатскими канцеляристами. Он разговаривал с просителями и накопил множество наблюдений из служебного быта, а также выслушал немало рассказов о взяточничестве и казнокрадстве и поделился ими с читателями своей книги.

Резкие страницы в ней были отведены осуждению бесчестных иностранцев, слетающихся в Россию на поиски денег и карьеры, в особенности придворной. Они управляют русским государством, не думая о его благополучии, о помощи населению. Их цель — наполнить свои секретные шкатулки и скрыться, чтобы не быть повешенными за воровство. Они торопятся грабить, но на их головы неминуемо обрушится гроза, когда умрет Анна Иоанновна и на трон взойдет дочь Петра I славная принцесса Елизавета. Только через нее московиты освободятся от рабского состояния, в котором находятся ныне. А пока Елизавета живет уединенно и скромно, в бедности и молитвах.

Можно понять, как напугали и рассердили государыню, Бирона, их придворное окружение выпады против иноземцев, завладевших Россией, и похвалы Елизавете Петровне, названной автором ближайшей претенденткой на русский престол. В Петербурге выражали досаду на то, что не раскусили вовремя Локателли и он безнаказанным уехал. Еще и на дорогу ему выписали двести рублей. А ведь ничто не мешало осудить его как шпиона, заключить в тюрьму или поселить в Сибири, откуда он ничего бы не сумел написать и отослать…

Резидента запросили, как теперь можно покарать Локателли за "Московские письма", а заодно какую неприятность следует доставить английскому королю, в чьем городе вышла такая оскорбительная для русской государыни книга?

Резидент ответил, что, как он знает и судит по расспросам, в Англии за книги наказывать не принято ни авторов, ни тем более королей. Это называется "свободой печати", от которой правительство не страдает, потому что брань на вороту не виснет, а у кого есть сила, у того и право. Просить короля казнить Локателли не нужно — на себя это действие Георг II не возьмет, парламент же своего разрешения не даст. Обратиться в суд — и он бессилен совладать с Локателли. А вот через тайно посланных людей побить этого писателя вполне возможно. Не поискать ли для такой комиссии охотников?

Вероятно, Остерман понял насмешку в словах Кантемира, потому что на письмо его не ответил и дальше о Локателли не вспоминал.

"Русский резидент в Лондоне… Что он там делает?" — спрашивали себя знакомые Кантемира в Петербурге и Москве. "Чай, хлопот у него немного, может для хороших людей потрудиться", — вероятно, рассуждали придворные и чиновные особы, садясь писать Кантемиру просьбу купить и прислать английских товаров. Поручения были различные. Так, граф Михаил Гаврилович Головкин, сын канцлера, видевший в резиденте подчиненного его отцу служащего, забросал Кантемира требованиями покупок:

"Английскую дамскую епанчу, долгую, чтобы на все платья надевать, камлотовую готовую, цветом серенькую, с позументом серебряным…"

Ишь, как подробно представлял себе он эту епанчу, камлотовую да серенькую…

"Прислать английского сукна разных цветов образчиков, ибо я чрез вас намерен выписать себе сукон разных на несколько пар, тако ж под всякую пару подкладки, пуговиц и гарус, и по чему всякая пара провозом обойдется?"

Считай, господин резидент, провоз, готовь приложение к дипломатической почте!

"Купить в Лондоне дюжину шелковых чулков, половину белых стрелками, половину других цветов".

"Прислать на корабле лошадь езженую, а летами чтоб была не молода и не стара, лет семь или восемь, а больше десяти лет не была б. С ходу также смирна и собою плотна и крепконога, и не пуглива, и стрельбы не боялась…"

Какие точные и обширные требования у канцлерского сына! И какая уверенность, что князь Кантемир, оставив государственные дела, будет искать в лавках белые чулки со стрелками, в конюшнях крепконогую лошадь средних для ее породы лет, а на реке Темзе — корабль везти заказы в Россию…

Об украшениях и нарядах просили многие отцы семейств — английские вещи были в чести у модниц и щеголей.

Андрей Иванович Остерман просил купить некоторые математические инструменты для занятий со своими детьми.

От имени графа Павла Ягужинского, русского посла в Берлине, секретарь его Сергей Волчков отправил просьбу в стихах, обратившись как поэт к поэту — он переводил книги, следил за литературой и знал кантемировские сатиры:

Мне, государь, пришел слух повсюды,

Что в Лондоне есть хорошие уды,

Которые с принадлежностью вложены в тростях,

Носятся на ремнях и ленточных лопастях;

Таких здесь никак не мог достать,

Чего ради прошу парочку прислать,

Чтобы оными могли рыбу мы ловить

И тем долгость дней летних с скукой проводить.

Даже императрица Анна Иоанновна не обошлась без подарка лондонского резидента: по просьбе ее ближних людей Кантемир прислал в Петербург французские легкие дамские фузеи — ружья, из которых государыня, не покидая дворца, через окно стреляла птиц, сидящих на ближайших деревьях сада.

Кантемир никого не обременял просьбами присылать ему что-либо из России. Он только просил увеличить ему жалованье: трех тысяч рублей в год, что были определены, — увы! — не хватало. Расходы на представительство были большими, как того требовали авторитет и могущество государства, пославшего его за границу.

На каждый праздник в королевском дворце шьется новое платье, таков здесь обычай. А сколь велики расходы на приемы у себя! И как стыдно, что у русского резидента нет серебряного сервиза, какие ставят на стол даже в иных частных домах! Купить его можно за семьсот фунтов стерлингов, и деньги эти не пропадут — посуда останется следующему резиденту, казне… Да вот беда — денег нет, ни фунтов, ни рублей.

Кантемир знал, что, когда несколько лет назад был отправлен Чрезвычайным посланником в Швецию князь Василий Лукич Долгорукий, ему отпускалось по сто рублей на день, на экипаж и ливреи слугам дано 11 тысяч рублей, сервиз серебряный, дорогие обои — правда, лишь на одну комнату, — разные вина. Да, кроме того, повез он с собою 20 тысяч рублей на раздачу скудным дворянам, которые имеют вес в шведском обществе, драгоценные вещи и червонцы раздавать услужающим людям. Главным персонам Долгорукий мог обещать знатные подарки и пенсионы, если будут они поступать по желаниям русского двора.

Но и задача была у него нелегкая — удержать Швецию от вступления в союз с Францией и Англией. Старался Долгорукий много, да не вышло дело. Не помогли червонцы и золотые шпаги. А Кантемиру без денег и без серебряного сервиза надобно союз с Англией сочинить!..

Письма и реляции иностранных дипломатов, посылаемые из Лондона, прочитывались сотрудниками Форин-оффис, и Кантемир знал об этом. Уже в апреле 1733 года он писал в Петербург, что "здесь обыкновенно всех чужестранных министров письма распечатывают и имеют искусных людей для разбирания цифирей на всяком языке".

Чтобы сохранить тайну переписки, резидент просил прислать ему новый ключ к шифрам, потруднее прежнего, и позволить отправлять депеши с нарочным в Голландию, где сдавать на почту, и там получать письма, которые будут присылать ему из Петербурга. Этот порядок пересылки ему разрешили, хотя поездка из Лондона в Голландию обходилась казне в пять гиней. По этой причине с нарочным доводилось отправлять не каждую почту.

Шифрованные обозначения ввел Кантемир и в переписку со своей старшей сестрой Марией, сумевшей стать его верным другом. Брат посылал ей книги, различные подарки, Мария же выступала ходатаем по его делам перед Остерманом и бывала в доме Черкасских, дружа с Варварой Алексеевной. Они переписывались на греческом или на итальянском языках и старались в корреспонденции не называть имен, а если без этого обойтись нельзя, то пользоваться прозвищами, их заменявшими.

Мария Дмитриевна почти в каждом письме сообщала брату о том, что происходит в семействе Черкасских. Сам князь за медлительность в действиях и решениях заслужил у них название Черепахи. Варвара получила прозвище Тигрица. Она была резка, неприступна, не давала окончательного согласия на брак. Княгиня Черкасская характерного прозвища не получила, о ней упоминалось так: "Мать Тигрицы, — писала Мария Дмитриевна, — все болеет, сама же она здорова; обе они ко мне очень ласковы, так что, по-моему, название в данном случае не соответствует действительности; но все-таки полагаю, что если она желает иметь супруга, ей нужно сделаться более ручной".

3

Международные события поглощали все внимание Кантемира. Он понимал, что близость между Францией и Швецией неприятна правительству Георга II и, пожалуй, только в этом направлении интересы Англии сходятся с русскими. Но привлекать шведских сановников на свою сторону, платя им больше, чем платят французы, расчетливые англичане, по-видимому, не собирались — тут можно было понадеяться на пенсии, которые посылались из Лондона русским вельможам. Московские — как их? — бояре сумеют урезонить шведов, и если не словом, то ружьем и саблей.

Приближались выборы короля Польши. Они имели важное значение для России — желательно было видеть на польском престоле короля, расположенного к великому северному соседу и враждебного Швеции, постоянной сопернице России на Балтийском море и в Ингерманландии. Если Польша будет заключать договор со Швецией и к нему на юге примкнет Турция, такой союз может быть опасен для России.

Необходимо было также решить спор по поводу Курляндии. Это герцогство во многом зависело от Польши. Когда умер герцог, за которого Петр I выдал свою племянницу Анну Иоанновну, власть принял дядя покойного, старик Фердинанд. Охотников править Курляндией нашлось достаточно — судьбой этой области интересовались и Россия, и Пруссия, и Польша. В 1726 году герцогом в Митаве был избран Мориц Саксонский, но сейм не утвердил выборы и после немалых колебаний, по рекомендации Анны Иоанновны, согласился признать правителем Курляндии герцога Бирона.

Тем временем польский сейм, собравший в Варшаве до шестидесяти тысяч конной шляхты — вооруженных дворян, — избрал королем Станислава Лещинского. Меньшинство — оно составило вместе со свитою отряд в четыре тысячи человек — ушло в предместье Варшавы Прагу. Тогда, выполняя союзный договор, в ночь на 20 сентября 1733 года русский корпус под командою фельдмаршала графа Ласси подошел к Варшаве, поставил артиллерию на берегу Вислы против лагеря польских войск и начал готовиться к переправе через водный рубеж.

Под защитой русского корпуса шляхтичи, покинувшие сейм, объявили о создании конфедерации и выбрали королем Польши курфюрста саксонского Фридриха Августа. В его честь был отслужен молебен, даны девяносто три выстрела из пушки и троекратный ружейный салют. Польское воинство отступило из Варшавы, а Станислав Лещи некий с приближенными ускакал в Данциг.

Так в Польше оказалось два короля, оба избранные по воле дворянства. И если один хладнокровно пользовался защитой и поддержкой русской армии, приступая к правлению страной, то другой, забравшись в портовый город Данциг, нетерпеливо призывал французское правительство, любимую дочь и дорогого зятя, короля Франции, посадивших его на трон, помочь теперь на нем удержаться.

Эти призывы могли стать опасными для России. В конце 1733 года фельдмаршал Ласси получил приказ вести часть войска армии к морю — возможным казался приход на Балтику французского военного флота. В помощь Ласси был отправлен фельдмаршал Миних. Он принял командование оставшимися войсками, также подошел к Данцигу и начал бомбардировать город из пушек, захваченных у поляков, не дожидаясь прибытия своей артиллерии. Прусский король, соблюдая нейтралитет, точнее говоря — выжидая, чем кончится конфликт, не согласился пропустить русских к Данцигу через свои земли, и Миниху пришлось отправлять орудия морем, не без риска встретить французскую эскадру или шведские корабли.

К счастью, плаванье прошло благополучно — французский фрегат, нагруженный шведскими солдатами и оружием, пришел в устье Вислы, когда пушки русского корпуса были уже выкачены на берег. Одновременно прибыли мортиры из Саксонии — их удалось аккуратно замаскировать, и прусская пограничная охрана пропустила орудия, записанные в бумагах под видом экипажей герцога Вейсвельдского.

Огонь по городу набрал большую силу, и, когда на помощь Станиславу Лещинскому пришло несколько французских кораблей, адмирал не решился произвести высадку десанта: он запросил у Парижа подкреплений. Вторая эскадра Франции в половине мая 1734 года в составе одиннадцати судов высадила две тысячи морских пехотинцев. Гарнизон Данцига произвел для их поддержки вылазку. Русские войска отразили этот двойной удар — и французские эскадры удалились.

Потеряв надежду на успех новых попыток снять осаду, Станислав Лещинский надел на себя крестьянское платье и тайно покинул осажденный Данциг.

Городские власти прекратили сопротивление и приступили к сбору денег на уплату военных издержек победителям и на штраф за бегство польского короли.

О всех передвижениях французского флота по сведениям, какие можно было собрать в Лондоне, русский резидент извещал свое правительство, и Остерман, уверенный в осведомленности и энергии Кантемира, стал взыскивать с него за дурное поведение английских резидентов в других странах. Как же, мол, так? Ведь, по его словам, английский посол в Стамбуле имеет задание быть с русским послом в дружбе и тесном согласии, от французского же Вильнева удаляться. А между тем лорд Кинуль часто бывает у Вильнева, у польского посланника Стадницкого, с ним ест и пьет, да и у себя принимает. Почему так происходит?

Что мог ответить Кантемир? Отмолчаться нельзя. И он писал, что лорд Кинуль все необходимые указания действительно получил, и если не выполняет их, то, может быть, по соображениям тактическим и разведывательным не показывает, что хочет их исполнять, чтобы удобней было собирать у француза и поляка необходимые сведения.

Потом русский посол в Стамбуле Неплюев написал Кантемиру, что его переговорам с турецкими властями сильно мешает английский посланник лорд Кинуль. Кантемир нашел возможность помочь коллеге. Он провел беседы с Гаррингтоном и Робертом Уолполом, указал на помехи, которые чинит Кинуль русскому послу, чем возбуждает недовольство государыни Анны Иоанновны, и добился, чтобы в 1735 году того отозвали в Лондон, а взамен был прислан Фокнер, с которым Неплюев нашел общий язык.

Удалось также Кантемиру вступить в переговоры с французским двором — дипломатические отношения России с Францией были в то время прерваны, — и первый министр кардинал Флери согласился вести обсуждение вопроса о взаимном обмене представителями.

Замбони, агент-резидент курфюрста Гессен-Дармштадтского в Лондоне, был опытным дипломатом и кроме своей прямой обязанности по совместительству служил и другим государям — королю польскому и герцогу Моденскому. Он слыл знакотом живописи, очень любил музыку. Общество Замбони было приятно Кантемиру, они подружились.

Видя доброжелательное отношение к себе и уменье расторопного Замбони вершить разнообразные дела, Кантемир задумал привлечь его на службу российской монархине. В 1735 году он обратился в Коммерц-коллегию с предложением назначить Замбони русским консулом в Англии, возложив на него роль агента по распространению и продаже в стране различных товаров. Новизна такого предложения смутила членов коллегии, жалованье, намеченное Кантемиром — 2000 рублей в год, 300 рублей жилье, 600 рублей карета, — показалось чересчур высоким. Однако ходатайство в кабинет министров было послано, и его отклонили. В апреле 1736 года Кантемиру прислали письменный отказ в просьбе о назначении Замбони русским консулом в Лондоне, и он больше не пытался рекомендовать никого.

Удачнее прошло приглашение морских капитанов. Кантемир завербовал в 1735 году двух опытных капитанов — Метьюса и Лестока, и они долгие годы водили по морям и океанам русские суда.

Английский резидент в Петербурге Клаудиус Рондо регулярно писал секретарю по северным странам лорду Гаррингтону о всех петербургских новостях, и тот искал их подтверждения в беседах с русским посланником. Так Рондо посоветовал обер-камергеру Бирону уведомить английского короля Георга II о своем избрании герцогом Курляндским и выразить надежду, что король в своем ответе назовет его титулом правящего герцога. В письме же Георгу II заметил, что, если будет передан Бирону милостивый привет короля, это приведет его в восторг и может иметь последствием любезное отношение к торгующим в России английским подданным. Следует помнить, что герцог Бирон всевластен при петербургском дворе, не надо скупиться на приятные слова в письмах к нему, а при содействии герцога всегда можно склонить государыню на любой шаг, полезный Великобритании, друзьям ее и союзникам.

Когда летом 1737 года Рондо сообщил в Лондон, что прусский король предъявляет претензии на некоторые имения герцога Курляндского, хочет занять их своими солдатами и уговаривает шведского короля также захватить кое-какие курляндские земли, лорд Гаррингтон призвал во дворец Кантемира.

Тот подтвердил сообщение Рондо, но заверил, что Анна Иоанновна не позволит дробить герцогство. Однако, если прусский король не оставит своих покушений, качнется воина.

— Ах, нет, не надо воины, — сказал Гаррингтон.

— И таком случае не угодно ли будет королю Георгу II приказать посланнику Англии в Стокгольме Финчу остановить шведского короли, а прусскому сама Россия сумеет запретить захват курляндской земли.

Георг II распорядился отослать распоряжение Финчу, и вскоре государыня Анна Иоанновна письменно благодарила его за любезное содействие.

Не забыл также Рондо в следующем письме донести, что государыня Анна Иоанновна отослала прусскому королю более тридцати великанов для его гренадерского полка — более тридцати рослых мужиков были отняты от своих семей и на всю жизнь отправлены служить в немецких войсках. Таков был подарок за любезность и молчаливое согласие короля не зариться пока на Курляндию…

Перед началом мирных переговоров между Россией и Турцией Рондо вновь напомнил Гаррингтону: ничто не сможет так способствовать скорому заключению мира, как желанно герцога Курляндского покончить войну с Турцией, чтобы скорее навести порядок в собственных владениях и обезопасить их от прусских солдат.

Петербургский резидент, однако, не угодил никому в Лондоне своим усердием: состояние войны, в котором находились Россия и Турция, приносило Англии выгоды. И все же Георг II через Кантемира известил Анну Иоанновну, что Франция продолжает советовать Швеции напасть на Россию, видя в войне между ними единственный путь к ниспровержению могущества царицы и к спасению Турции. Но при этом король настойчиво просил сохранять в тайне свое сообщение.

Большая переписка шла о том, следует ли английскому резиденту целовать руку у государыни Анны Иоанновны или можно обойтись и без этого — ведь императорский титул за нею европейскими правительствами еще не признан.

Вопрос о титуле был не так мелок и смешон, как может показаться. Титул Императора Всероссийского принял Петр I, чтобы увеличить престиж своего государства, повысить ранг его дипломатических представителей, Новый титул русского царя, содержавший, как обычно, перечень его территориальных владений, включал названия земель, приобретенных Россией в регионе Балтийского моря. Именно поэтому англичане пропускали в титуле государыни Анны Иоанновны упоминание Эстляндии, Лифляндии, Карелии, не желая признавать вхождения этих областей в состав Российского государства.

Выписывая для лорда Гаррингтона титул русской царицы, Кантемир вспомнил семейный анекдот. Его отец князь Дмитрий Константинович в Персидском походе сказал однажды государю Петру Алексеевичу, что он скоро к своим многочисленным титулам прибавит и титул шаха персидского. Государь ответил:

— Ты не понимаешь ни моих намерений, ни моих интересов. Я вовсе не хочу приобретать новые земли, их у меня и так много. Я ищу только воды.

И в этом была правда: он искал и находил моря, а земли прихватывались по дороге…

Английское правительство согласилось признать за русскими государями императорский титул только в начале царствования Елизаветы Петровны, по союзному договору, заключенному 11 декабря 1742 года, чему немало помогла дипломатия Кантемира.

Впрочем, торговый договор с Россией Великобритания заключила уже 2 декабря 1734 года. Он был для нее очень выгоден, и настояния Кантемира совпали с корыстными побуждениями английских купцов.

В дипломатической карьере нужно было проходить несколько ступеней. Начальным было звание резидента. Так именовались дипломатические агенты правительства при иностранном государе. Затем шел чин полномочного министра. Выше стоял разряд посланников, а самым старшим было звание посла, Чрезвычайного Полномочного Посла, представлявшего свою родину на чужой стороне и обязанного в необходимых случаях принимать самостоятельные решения.

Кантемиру при отъезде было сказано, что его не задержат в звании резидента и возведут в ранг посланника. Но из Англии на место Клаудиуса Рондо прибыл некий моряк Джордж Форбс, имевший звание полномочного министра, и, согласно дипломатической практике взаимного равенства должностей иностранных представителей, Кантемир также стал полномочным министром.

На этой ступени он отправил письмо герцогу Бирону, сообщив, что его жалованье составляют те же три тысячи рублей. Однако времена изменились.

"Характер, мне данный, требует от меня, чтоб я не хуже моих товарищей мог себя содержать, почему обязан был малую серебряную посуду сделать, убрать дом, содержать карету…"

Стоит все дорого — и уже накопился долг в 500 фунтов стерлингов. Платить нечем.

Но герцог Бирон полномочному русскому министру не ответил.

Это было тем досаднее, что затянувшийся спор о наследстве князя Дмитрия Кантемира получил новый поворот, угрожавший сыновьям покойного крупными расходами.

Время торжества Голицыных при дворе Анны Иоанновны проходило, однако они еще не чувствовали надвигающейся грозы. Царица исподволь готовилась к расправе над ними, не забывая при этом смотреть за поверженными Долгорукими, и ей нужны были только предлоги, юридические зацепки для объявления судебных процессов, кратких и страшных для обвиняемых.

В 1736 году Сенат возвратился к делу о наследстве князя Дмитрия Кантемира и в третий раз разрешил его в пользу вдовы, обязав Константина за противозаконное владение передать мачехе четверть доходов, полученных с 1723 по 1729 год.

Из общей суммы на долю Антиоха пришлась уплата двадцати одной тысячи рублей. Таких денег у него не было, о чем он написал из Лондона в Петербург, добавив, что имением управлял брат Константин, который и учинен наследником, а его, Антиоха, обвинили заочно, ни о чем не спрашивая.

Князь Черкасский сообщил Кантемиру, что мачеха с него и с Сергея ничего брать не хочет, а чтобы закрыть дело, нужно бы послать ей письмо в почтительных и благоприятных терминах и с ним галантереи заграничной на двадцать — тридцать рублей, чтоб курьезно и новомодно было. И тогда мачеха заявит, что претензий к младшему пасынку у нее нет.

Кантемир поступил так, и дело о наследстве для него закончилось.

Брат же Константин, не чуя изменений придворной обстановки и уверенный в силе своего тестя, затеял борьбу против Сената и подал государыне челобитную с жалобой на неправильность сенатского решения.

Этого только и надобно было врагам Голицыных! Повод для следствия возник, и оно развернулось, подтолкнутое Анной Иоанновной… Она хорошо запомнила, что князь Дмитрий Михайлович Голицын старался умалить ее власть, а себе и другим вольности прибавить. Настала пора с ним рассчитаться за дерзость.

Дело о наследстве Кантемиров было внесено в Кабинет ее величества, и она распорядилась учредить Вышний суд из пяти вельмож под своим председательством. Заседания, утренние и вечерние, начались в конце ноября 1735 года. На некоторых присутствовала государыня. Открылось участие сына Голицына, судьи Московского судного приказа Алексея Дмитриевича, и канцеляриста Камер-коллегии Лукьяна Перова, которого Голицыны перевели годом раньше в Петербург, обещав ему чин коллежского секретаря и пятьсот рублей за помощь. Перов должен был вести дело против вдовы, изучать документы, приходные книги Кантемиров, составлять экстракты бумаг, ходить по коллегиям, торопить выдачу справок. Он и проделывал всё это, да, кроме того, кое-что в листах дел подчищал, иные документы припрятывал.

Государственного чиновника князь Голицын заставил почти два года заниматься судебными своими кляузами! Где это видано?! Член Верховного тайного совета преступает законы! Вот источник служебного неустройства!

И, оставив спор о наследстве — Сенат снова подтвердил решение выделить вдове князя Кантемира четвертую часть доходов с майората, — Вышний суд занялся проступком князя Дмитрия Михайловича Голицына.

В январе 1737 года было созвано Генеральное собрание — двадцать генералов и сановников — для суда над ним, и на другой день был вынесен приговор. Голицын обвинялся по тринадцати пунктам. Главные таковы: отговаривался всегда болезнью, не хотя государыне служить, дел не отправлял и всячески правду опровергать старался, некоторые донесения, присылаемые в Сенат, у себя задерживал, отвлек от службы Лукьяна Перова да еще произносил противные и богомерзкие слова о том, что когда бы из ада к нему сатана пришел, то и с ним, несмотря на грех, советовался бы и его советы принимал…

За такие противности, коварства и бессовестные поступки, а наипаче за вышеупомянутые и богомерзкие слова Вышний суд приговорил князя Дмитрия Михайловича Голицына к смертной казни.

Государыня смягчила этот приговор и повелела отправить преступника в Шлиссельбургскую крепость, там держать под крепким караулом, а движимое и недвижимое имение отписать на нее.

Утром 9 января Голицына повезли в Шлиссельбург. Он прожил там три месяца и умер.

Глава 10

Литературные досуги

1

Широким был круг обязанностей резидента. Кантемиру приходилось бывать в Форин-оффисе, во дворце, в редакциях газет, в порту, в магазинах, он принимал визиты иностранных дипломатов и выезжал с ответными. А поздним вечером обязан был садиться за стол, обдумать и записать все виденное и услышанное, чтобы самое необходимое отжать и выразить на бумаге в немногих и точных словах.

У него постоянно болели глаза — давали себя знать последствия черной оспы, он легко утомлялся и в чтении и письме должен был делать перерывы.

Не вставая с кресла, Кантемир откладывал работу, подпирал голову руками и закрывал глаза. Карусель мыслей и картин понемногу затихала, появлялась какая-то тема, подчинявшая себе вереницы отрывочных впечатлений и проблески дум, начинал складываться текст суждения, которое уже могло быть записано…[5]

Иногда Кантемир перечитывал свои сатиры и другие стихи. Для новых сочинений не хватало времени, не подвертывались и темы. Писать сатиры на братьев Уолнолов, на Гаррингтона, на лондонских издателей и журналистов — кто сможет прочитать и понять их? Да и не идут насмешливые стихи к лицу почтенной особы — иностранного резидента. А писать о себе, о своих думах, горестях, мечтаниях, вспоминать эпизоды прошедших лет жизни, заглядывать в будущее Кантемир в стихах еще не умел и не знал, сколь нужны такие строки ему самому и другим людям, которые могли бы находить в них отклики на свои настроения.

Но если Кантемир, занятый службой далеко от России, не писал за границей новых собственных произведений, то старые сатиры он перерабатывал, думал, как можно улучшить их слог, стих, вносил подробности, вписывал новые сцены и расширял замечания. Занялся он и новым для себя трудом — стал переводить древних поэтов Анакреонта и Горация Флакка, а также и современных авторов, например Франческо Альгаротти. Этот итальянский ученый и поэт, побывавший в России, написал книгу, посвященную своему путешествию, и свои впечатления уточнял с русским посланником. Кантемир, войдя в дружбу с Альгаротти, перевел на русский язык его книгу, содержавшую изложение теории Ньютона о свете, — "Ньютонианство для дам". Рукопись этого труда, к сожалению, не сохранилась.

Свои сатиры 1729–1731 годов Кантемир переписал на новый лад: силлабическому тринадцатисложному стиху он придал отчасти тонический характер, потому что стал делить строку на полустишия по семь и шесть стихов. При этом ударения падали на седьмой или на пятый слог, образуя цезуру — перерыв голосам, — а шестой остается безударным. Во втором полустишии ударным был пятый слог, как того ждет обязательная женская рифма, а шестой, или тринадцатый по общему счету строки, — безударным. Такое распределение образовало четкую ритмическую основу стихотворного текста.

Кантемир остался доволен своим открытием: он установил, что русские стихи могут составляться из строк, имеющих от тринадцати до четырех слогов, с одним условием: нужно наблюдать, чтобы во всяком стихе на некоторых двух слогах лежало ударение голосом.

Мысли о стихе Кантемир изложил в небольшом руководстве иод названием "Письмо Харитона Макентина приятелю о сложении стихов русских". Имя автора — анаграмма имени Антиоха Кантемира, правда, перестановка букв неточная. "Письмо" это Кантемир приложил к своему переводу десяти писем Горация и, очевидно в конце 1742 года, отправил в Петербург князю Н. Ю. Трубецкому. Тот передал рукопись в Канцелярию Академии наук, и по указанию ее начальника А. К. Нартова она была издана в середине 1744 года.

"Письмо" Кантемира вызвано было трактатом В. К. Тредиаковского "Новый и краткий способ к сложению российских стихов", напечатанным в 1734 году. Кантемир познакомился с ним по дошедшему к нему с опозданием экземпляру, может быть посланному автором, после чего счел нужным описать свою систему. Стихов Ломоносова Кантемиру читать не привелось и четырехстопный ломоносовский ямб ему нигде не встретился.

А у книжки Тредиаковского название было длинным:

НОВЫЙ И КРАТКИЙ СПОСОБ К СЛОЖЕНИЮ РОССИЙСКИХ СТИХОВ

с определением до сего подлежащих знаний.

На особом листе курсивом было набрано посвящение — кому? Императрице? Обер-камергеру Бирону? Князю Черкасскому, графу Головкину, барону Остерману? Вовсе нет. Автор, переводчик Петербургской академии наук, имел смелость обойти этих и других сиятельных лиц и обратиться тоже к высокого ранга особам, однако притом и редкое качество имеющим и тем отличным от других вельмож.

Написал он об этом в таких выражениях:

Всем высокопочтеннейшим особам, титулами своими превосходительнейшим,

в Российском стихотворстве искуснейшим

и в том охотно упражняющимся,

моим милостивейшим господам.

"Вельможи-стихотворцы — да искуснейшие? Кто б это мог в Петербурге быть? — подумал Кантемир. — Ах, как льстив парижский студент!"

Кроме себя, титулованного и охотно упражняющегося в поэзии человека, Кантемир никого другого такого не знал. Может быть, книжка относится не в последнюю очередь к нему самому? "Искуснейшим" он себя, разумеется, не считал, но упражняться в сочинении стихов готов был ежедневно, отчего и посвящение Тредиаковского от себя не отринул.

Автор ждал поддержки читателей.

"Вас, искуснейших, ежели правила мои не правы, нижайше прошу и купно исправить и купно оные дополнить, — писал Тредиаковский и более увереным тоном добавлял: — Но в том упражняющиеся чрез них же повод возымеют тщательнее рассуждать, и стихи наши, чрез свое рассуждение, от часу в большем совершенстве в свет издавать…"

И это соображение понравилось Кантемиру. Он стал сравнивать свои мысли о стихах с книжкой Тредиаковского, потом внимательно прочитал примеры стихотворений, собранные в ней — нового российского эксаметра, сонета, рондо, эпистолы, элегии, оды, песни, мадригала, их автор предлагал в качестве образцов, — и наконец оценил заключение трактата. Автор напомнил, что господин Боало Депро, лучший стихотворец и славный сатирик французский, сердясь на плохих слагателей стихов, которые не знали в том ни складу ни ладу, почитая счастливой находкой строки, в которых рифмовались слова "лавка" и "булавка", сказал о них так, если перевести на русский:

Не могу сего терпеть, кто еще не кстати

В рифму строки приведя, мнит стихи слагати.

В книжке не раз упоминался Кантемир как, без сомнения, главнейший и искуснейший пиит российский, и в пример героического стиха ставилась строка из его первой сатиры:

Ум, толь слабый плод трудов краткия науки…

Пробежав глазами эту строку, не сразу Кантемир понял, что Тредиаковский исказил стих. Первая его сатира начиналась так:

Уме слабый, плод трудов недолгой науки!

Автор обращался к уму, для чего понадобилась форма звательная — "уме". А Тредиаковский написал "ум толь слабый". Отчего? Оттого, что проходил какую-то "краткую науку". Наука не может быть краткой — она бесконечна, любой человеческой жизни мало для того, чтобы проникнуть в ее тайны. В сатире сказано: "плод трудов педолгой науки" — слишком мало времени было отпущено историей на постижение науки русскому обществу, только два-три десятилетия прошло с тех пор, как император Петр Алексеевич ввел в России науки. Ум русского человека не сам по себе слаб, ему досталось немного времени для изучения науки — и потому назвал ее сатирик "недолгой".

Тредиаковский не понял строки и напрасно думает, что улучшил стих, своим пересказом он погубил его. Значит, как нужны примечания к сатирам и другим стихотворениям! Если поэт, ученый переводчик Академии наук не понимает выражений сатирика, записанных кратко и точно, что можно ожидать от малоопытных читателей? Стало быть, надо яснее и проще писать и не лениться в подстрочных примечаниях разъяснять каждую фразу, толковать мысли.

"А Тредиаковский хотел меня учить! — подумал Кантемир, — Он рекомендует свой способ и предлагает мне мои стихи на его манер переделать. Нет. Не надобен мне этот новый способ, останусь при старом. Как он подбивается, советуя мне из моих стихов сотворить новые, если захочу когда забаву иметь в сложении стихов. Прямо пишет мне, приговаривая, мол, буде высокие к тому ж и важные упражнения и дела, которые моей прозорливости и бодрому попечению при дворе великобританском в характере полномочного министра вверены, к тому допустят меня… Постараюсь, чтоб допустили, и своим проживу".

2

Продолжая изучение математики, начатое еще в Петербурге с академиком Ф. X. Майером, Кантемир в Лондоне постарался продолжить свои занятия. На этот раз репетитором стал английский офицер Жан Тома, капитан артиллерии. Чтобы экономить время и обеспечить возможность проведения частных уроков, Кантемир просил статс-секретаря Гаррингтона зарегистрировать капитана Тома в числе прислуги посольского дома, и его просьба была выполнена.

Занимался также Кантемир древними языками. Он задумал познакомить русских читателей с римским поэтом Горацием, которого весьма ценил за его сатирические стихи и рассыпанные в них моралистические наставления, и древнегреческим поэтом Анакреонтом. Его стихи, посвященные любви, неге, наслаждению жизнью, вину, известные в западноевропейских странах, он желал с помощью своего перевода открыть народам России.

Верный себе, строгий и систематичный, Кантемир начал свою работу с первого, служившего предисловием к сборнику, стихотворения. Он полагал, что все включенные в него стихи принадлежали Анакреонту, как думали и его современники. На самом деле, вместе со стихами Анакреонта древние переписчики под его именем объединяли и произведения других поэтов, писавших о любви и о радостях жизни.

Стихи по-русски вышли такие:

О СВОИХ ГУСЛЯХ

Хочу я Атридов петь,

Я и Кадма петь хочу,

Да струнами гусль моя

Любовь лишь одну звучит.

Недавно я той струны

И гусль саму переменил;

Я запел Ираклев бой —

В гусли любовь отдалась!

Ин прощай богатыри,

Гусль одни любви поет.

Переводил Кантемир Анакреонта с греческого текста, изданного во Франции Дасье, сверяясь с английскими изданиями Барнеса и Матера. Он очень заботился о точности перевода, более всего опасаясь утратить простоту и ясность Анакреонтовых строк. Желая ближе держаться подлинника, он сумел отказаться от рифм, которые могли бы иногда заставить его отдаляться от текста.

Прочитав явившиеся впервые на русском языке стихи Анакреонта, Кантемир задумался: что поймут читатели в словах греческого поэта, если им неизвестно, кто такие Кадм и Атриды и почему песнопений в их честь противостоят гимнам любви?

Дать объяснение стихотворным строкам, ввести в его текст, это значит изменить произведение Анакреонта, напечатать под его именем нечто, ему не принадлежащее. Остается сопроводить перевод примечаниями, как это было сделано для сатир. Примечания будут длиннее текста? Ничего, зато читателю он станет понятнее, ближе, сумеет захватить его четкостью мысли.

Для начала надо кратко пояснить, что говорит Анакреонт в стихотворении "О своих гуслях": он хотел оставить любовные песни, чтобы прославлять героев, но не смог, гусли его звучат любовный мотив.

Кто такие Атриды? Агамемнон и Менелай, которых Гомер называет сыновьями Атрея. Вводя эти имена, Анакреонт напоминает о Троянской войне. Кадм, сын царя Агенора, был основателем города Фивы, его именем Гомер обозначил Фивейскую войну. Что же выходит? То, что Анакреонт будто бы собирался воспевать героев различных войн, а гусли его поют о любви.

Откуда у греков гусли, музыкальный инструмент славян? Верно, их у греков не бывало, поэт называет барбитос. Однако что это такое — неизвестно, и переводчик позволил себе небольшую замену — о гуслях русские читатели знают достаточно. Слова "струны переменил" означают, что Анакреонт желал изменить характер своих песен, по-иному настроить гусли, чтобы запеть о другом. Он избрал темой "Ираклев бой", то есть подвиги Геркулеса, известного через басни древних своею чрезвычайной силою и чудными делами. Он даже побывал в аду и вытащил оттуда трехглавого пса Цербера. Но в гуслях вместо этой песни отдалась, отозвалась любовь. И поэт говорит "прощайте" богатырям, любовные чурства взяли верх, и, кроме них, гусли его ни о чем другом петь не в состоянии.

Одно за другим переводил Кантемир стихотворения Анакреонта и писал примечания, объясняя, какое место занимает каждый названный бог в древнегреческой мифологии — Юпитер, Минерва, Марс, Венера, Меркурий, Аполлон, приводил исторические, географические, историко-культурные сведения, отмечал, как и почему иногда приходилось заменять греческие выражения сходными русскими.

Так он перевел и прокомментировал пятьдесят пять произведений Анакреонта, закончив свой труд переводом небольшого стихотворения "О любителях"[6].

Кони убо на стегнах

Выжженный имеют знак,

И парфянских всяк мужей

По шапке может узнать.

Я же любящих тотчас,

Лишь увижу, познаю;

Того бо, что, бедные,

В сердце скрывают своем —

На лице видится знак.

В первых двух строках потребовало объяснения не слово "стегно" — было оно общеизвестно и обозначало конский круп, — а греческая манера клеймить лошадей.

Кантемир написал:

"Весьма древнее обыкновение есть пятнать коней в стегно. Греки к тому две литеры употребляли — Каппа и Сан, которых начертание было следующее: К. С.".

О третьей строке он сказал:

"Парфянских мужей. Парфия есть провинция Асиатическая, которая некогда составляла часть Персидского царства, ныне составляет провинцию Еракатзем и часть Хорасанской".

Восьмая строка в греческом оригинале буквально переводится так: "Имеют бо некой малой знак внутрь сердца". Что это значит, Кантемир не понял и, внеся в примечание этот перевод, откровенно признался:

"Я не знаю, как можно видеть внутрь сердца, для того прибавил, что на лице видеть знак того, что в сердце кроется".

Отдав переписать начисто переводы стихотворений вместе с примечаниями, Кантемир подумал о том, что, если будет сборник издаваться, читатель должен знать, какой человек писал эти стихи, когда он жил и как оценивают его в других землях. Описаний жизни авторов Кантемиру и читанных им книгах встречать еще не случалось. Что ж, если не было — теперь будет. К новым читателям надо подходить с новыми правилами.

И Кантемир стал готовить статью "Анакреонтова жизнь":

"Родился Анакреонт в Тие, городе Ионии, греческой провинции; жил и прославился во времена Кира и Камбиза около 500 лет прежде рождества Христова…"

Он писал и видел, что сведений о поэте сохранилось, в сущности, очень мало. Известно, правда, что тиран острова Самоса Поликрат и афинский князь Писистрат имели к нему великое почтение, что Платон, славный философ, о нем с похвалой говорит, мудрецом его называя. Очевидно, был он человек гораздо знаменитый, оставшиеся после него песни заслужили ему громкое имя при нынешних временах, как и у древних.

Изложив эти факты, Кантемир понял, что характеристика Анакреонта, основанная только на них, будет неполной. Каким представится русским читателям старый поэт? В каждом стихе пишет он о вине, о любви, о пляске, требует, чтобы вокруг резвились красные девки, — хорошо ли это?! Хорошо, но в глазах непредубежденного читателя сомнительно: а что подумает о стихах Анакреонта, например, отец Геннадий, не говоря уже о московских церковниках и синодских архиереях?

Надобно защитить поэта от возможных нападок, объяснить характер его стихов.

И Кантемир написал:

"Хоть из помянутых песней должно бы признать, что Анакреонт был пьяница и прохладного жития человек, однако ж противное из многих писателей старинных усматриваем, почему нужно думать, что веселый его нрав к таким сочинениям причину подал. Пожил Анакреонт 85 лет и умер, как сказывают, удавлен виноградным зерном, которое в горле остановилось".

Веселого нрава был старик, возраст ему не помеха, мог бы и еще пожить, если б не виноградная косточка…

Чем не пример читателям стихов, тем более что и с виноградными косточками они вряд ли встречаются?

Кроме краткой биографии Анакреонта Кантемир составил предисловие к сборнику, рассказал, что стихи древнего поэта переведены на многие языки и всюду читатели усматривают в сочинениях его неподражаемую простоту и острые выдумки.

"Такое общее о Анакреонте мнение побудило меня сообщить его и нашему народу через русский перевод, — заключил Кантемир. — Читатели судить будут о удаче моей, извиняя неисправности трудностию дела".

Он четко сказал о цели своей нелегкой работы: необходимо было познакомить русских людей с великой ценностью древней поэзии — стихами Анакреонта, приобщить к мировой культуре народ российский, обитателей огромной северной страны, которую жители западных государств считали землей невежественных дикарей.

Кантемир стремился напечатать своего Анакреонта, хоть и знал, что сделать это будет нелегко — рукопись придется отправлять в Петербург, адресуя Академии наук: ведь рассчитывать приходилось только на ее типографию. Кто же станет ходить вместо Кантемира по канцеляриям, добиваясь публикации сборника? Поручить некому, а без доброго глаза никто в Петербурге не даст себе труда даже прочитать присланный от лондонского резидента пакет, не говоря уж о подготовке сборника для печати.

Понимая обстановку и ни на что не надеясь, Кантемир постарался все же облегчить типографщикам работу над книгой и сопроводил оригинал рукописи дельными указаниями. Он как бы поставил себя на место книжного справщика — редактора — и записал по порядку все, что нужно было перед набором проделать с рукописью.

На отдельной странице Кантемир старательно вывел название сборника, его титул, то есть приготовил титульный лист:

АНАКРЕОНТА Тиейца

песни с греческого переведены и потребными

историческими примечаниями изъяснены

трудами

князя Антиоха Кантемира

в Лондоне 1736 г.

В этом названии Кантемир сумел дать полную характеристику книги. Песни Анакреонта переведены с языка оригинала, греческого, а не с английского или французского переводов. Стихи сопровождены потребными, то есть необходимыми для понимания текста, примечаниями, содержащими ого "изъяснение", сиречь толкование. Труд переводчика взял на себя князь Антиох Кантемир и работал над книгой в Лондоне в 1736 году.

За титулом были помещены "Предисловие", статья "Анакреонтова жизнь" и после них оглавление "Таблица несен Анакреонтовых".

Далее каждое на своей странице шли стихотворения, и иод каждым, отделенные чертой внизу, располагались относящиеся к его тексту примечания.

Кантемир представлял себе, что наборщикам нужно будет пользоваться различными шрифтами — стихи читатель должен был видеть отчетливо и отличать их от прозы примечаний. Не худо было бы повторить в примечаниях объясняемые слова, расставив одинаковые цифры в тексте у таких слов и у примечаний внизу страницы — будет легче понимать, какое к чему относится.

Чтобы добиться соблазнявшей его красоты по-новому набранной страницы, Кантемир приложил к сборнику письмо будущему исполнителю работы:

"Известие наборщику

1. Предисловие и жизнь Анакреонтову должно печатати крупными буквами, и еще лучше косыми (Кантемир так назвал курсив).

2. Стихи должно отличить от примечаний крупнейшими буквами (то есть более крупными, чем примечания. Мы теперь сказали бы: стихи набирать корпусом, примечания петитом).

3. Примечания должно печатати на низу страницы, вмещая всякое примечание под стихом, к которому оно принадлежит (требование это весьма трудно исполнить, ибо примечаний может быть и много и мало, полосы набора будут заполнены неравномерно, что противоречит принципам типографского искусства).

4. Все, что в примечаниях писано крупными буквами, должно печатати косыми, чтобы отличить от прочего (то есть объясняемое слово набирать курсивом).

5. Строки, которые подчеркнуты или сбоку двумя запятыми отмечены, должно печатати косыми словами (запятыми называл Кантемир кавычки и слова, заключенные в них, рекомендовал набирать курсивом).

Знак § значит, что надлежало б писать с заглавия (вероятно, знак параграфа § Кантемир взял для показания красной строки, абзаца)".

Вот как точно и верно ощутил Кантемир будущую книгу, и лишь через многие годы подошли издатели к понятию аппарата книги и его типографского оформления, которые так просто для себя определил Кантемир, думая о том, как сделать книгу доступнее для читателя и вместить на ее страницах раскрывающие текст примечания.

…Остается сказать, что сборник переводов Анакреонта, как и другие подготовленные Кантемиром книги, в свое время не увидел света. Эти стихи были напечатаны только в 1867 году — они вошли в первый том сочинений, писем и избранных переводов Кантемира, изданных под редакцией П. А. Ефремова.

Глава 11

Новые знакомства

1

Лишь на шестом году лондонской службы Кантемир нашел время и возможности серьезно заняться лечением глаз. Они болели, и это было памятью о перенесенной им черной оспе, как и рябинки на лице, впрочем не очень заметные. Но глазам своим Кантемир не давал отдохнуть, ежедневно по многу часов читал и писал, оттого-то нередко страдал от воспаления глаз и за рабочим столом пользовался очками.

В Лондоне он обращался к столичным врачам, следовал их советам и все же облегчения не чувствовал. Больные глаза не давали иной раз выехать по делам, подготовить реляцию, прочитать присланные из Петербурга бумаги, и Кантемир наконец понял, что дальше его зрение может и совсем ухудшиться.

Он попросил у государыни разрешение отлучиться на краткое время из Лондона и съездить в Париж, к лейб-медику французского короля славному Жандрону, через полтора месяца получил от Остермана согласие, оставил вместо себя секретаря Гросса и пересек Ламашнский пролив.

Лет за семьдесят до Кантемира, при царе Алексее Михайловиче, ездили из России во Францию посол Петр Потемкин и дьяк Семен Румянцев. В отчете своем — статейном списке — они сообщили о путевых впечатлениях: во Франции, мол, города великие, и многолюдные, и крепкие, и сел великих, и деревень много, и людно безмерным обычаем. По селам и по деревням домы кавалерские каменные, великие, и всякое строенье в селах и деревнях каменное ж; хлеба, и винограду, и овощей, и птиц всяких, и скота много.

О французском народе и о городе Париже писали послы так:

"Во французском государстве вера католическая под паствою папы римского. Люди во французском государстве человечны и ко всяким наукам, к философским и рыцарским, тщательны. Из иных государств во французскую землю, в город Парис и в иные городы, приезжают для науки философской и для ученья ратного строя королевичи, и великородные, и всяких чинов люди, потому что город Парис великий и многолюдный и богатый, и школ в нем безмерно много, студентов в Парисе бывает тысяч по тридцати и больше.

Дом королевского величества в Парисе строят весь вновь, палаты каменные великие; длина тому королевскому двору будет с полверсты; у того же королевского двора сады строят великие, воды в тех садах взводные розными образцы…"

Этот дом — дворец Лувр, взводные воды в садах — фонтаны…

Ко времени приезда Кантемира дворец достроили, о том, что в Париж люди едут учиться, ему было известно, и восхищения столицей Франции, которое испытывали предшественники, у него не возникло. Как написал он сестре Марии, Париж показался ему скучным и мрачным городом, чересчур многолюдным и шумным. Остановился он в гостинице на улице Сен-Антуан, вблизи крепости Бастилия, и такое соседство могло быть для него неприятным — старая крепость служила тюрьмой. Очарование города не открылось Кантемиру в эту первую встречу. Но, может быть, тут повинны болезнь и озабоченность, — сколь ни уверен он был в способностях и опыте своего секретаря, на свете бывает столько неожиданностей…

Доктор Жандрон, занимавший дом на улице Капуцинов, принял Кантемира с французским изяществом и нескрываемым любопытством — он впервые видел русского, да к тому же министра, и почувствовал прилив гордости: не только в Париже, но и за границей признают его искусство, и вот пример — чиновный московит приехал к нему лечиться. Откуда, из медвежьей норы? Да нет, из английской столицы. Подумать только, лондонские врачи не могли вылечить его болезни!

Новый пациент понравился доктору. Во-первых, прибывший был князем и князем московским, а это в Париже еще диковинка, а во-вторых, он гладко говорил по-французски, даже слишком гладко, как человек, изучавший язык по книгам и лишенный возможности познавать разговорную речь в дружеских беседах. Он занимался переводами с французского на русский язык, знал книгу аббата Фонтенеля о множестве миров, "Персидские письма" Монтескье, а когда Жандрон заговорил с ним о Вольтере, оказалось, что с этим великим человеком русский состоит в переписке и отзывается о нем не только без должного, по мнению доктора, восторга, но даже критически.

— Мне кажется, — сказал русский, — что Вольтер человек, берущийся порой писать о вещах, ему совсем незнакомых. Его "Историю Карла XII" можно читать как роман, это верно, однако лишь потому, что исторических фактов там немного. После своего пребывания в Лондоне Вольтер издал "Письма об англичанах". Я несколько лет провел в Англии, имею там знакомых и скажу, что знаменитый француз не знает островных соседей. В его книге собраны записи разговоров, подслушанных в лондонских кафе.

— Господин Вольтер объявил, что он будет писать о философии Ньютона, — заметил доктор Жандрон, — и постарается изложить ее так, чтобы она была понятна и дамам.

— Что ж, читатели получат еще один роман Вольтера, не более того. Поверьте, он глубоко не вникал в философию Ньютона, наука алгебра неизвестна ему, — как же будет он их изъяснять? Боюсь, в новой книге для дам общедоступным окажутся лишь остроумные шутки, на которые Вольтер подлинный мастер.

— Вы не очень жалуете гения французской литературы!

— Я только отдаю ему должное и оказываю знаки внимания. Какие? Послал ему книгу моего отца "Оттоманская история", из которой он черпал сведения о Востоке. При этом, называя молдаванина князя Дмитрия Кантемира греком, Вольтер был не прав. Когда я указал на эту ошибку, он обещал исправить ее в новом издании "Истории Карла XII", но и там все оставил по-прежнему.

Кантемир говорил строго, тон его не допускал возражений, спорить не приходилось, и доктор Жандрон попросил гостя пройти в кабинет. Там он усадил больного лицом к свету на стул, вымыл руки и, слегка отклонив его голову, принялся рассматривать глаза через увеличительное стекло. Он осведомился у Кантемира о состоянии здоровья, о перенесенных болезнях и посоветовал чаще давать отдых глазам, сократить для них рабочее время, во всяком случае до того, как улучшится зрение.

— После оспы это бывает, — сказал он. — У вас развивается катаракта. Но горю можно помочь. Мудрая природа — почему не сказать: божественная воля? — дала нам средство от многих болезней — пчелиный мед. Он должен помочь и вам. Я приготовлю капли и мазь. Приезжайте завтра.

В один из последующих визитов Кантемира доктор Жандрон, закончив лечебную процедуру, сказал:

— Мне случилось в семье моего пациента проговориться о том, что нынче я имею честь пользовать московского посла в Лондоне. Меня стали расспрашивать, любите ли вы сырую рыбу, имеете ли понятие о цифрах, есть ли у вас — какие глупости спрашивают у врача-окулиста! — хвост… И не поверили тому, что мы беседуем с вами о французских писателях и о политике европейских держав. А маркиза Монконсель захотела непременно познакомиться с вами.

— Она желает посмотреть, умею ли я правильно есть рыбу?

— Нет, мне кажется, цель у нее другая. Эта дама обладает острым умом, искусна в делах как здешних, так и заграничных.

— Что это значит?

— Я вам скажу, князь, надеясь, что вы не злоупотребите чужой тайной. Впрочем, вам, дипломату, хорошо известно, как надо обращаться с такими тонкими вещами. Мадам Монконсель — супруга военного инспектора бригадира маркиза Монконсель. Сестра ее, мадемуазель Кристина, живет в тесном согласии с господином Бретьоль, государственным секретарем по военным делам. У этих дам большие знакомства среди канцелярских служащих и в кругу офицеров. Не кажется ли вам, любезный московит, что эти дамы могут быть не только милыми, но и могущественными?

— Причем любезными собеседницами для друзей и опасными для врагов? — добавил Кантемир. — Вы очень наблюдательны, доктор Жандрон.

— Нетрудно будет проверить ваше впечатление. Маркиза Монконсель, моя постоянная пациентка, должна прибыть ко мне, и час ее уже настает. Вот и карета.

С улицы донеслись стук лошадиных копыт, голоса, и в дверь кабинета постучали.

— Минутку терпения! — крикнул доктор. — Они приехали, идемте, — шепнул он Кантемиру и вместе с ним вышел в гостиную.

Посредине большой комнаты стояла красивая, не очень молодая дама, чье лицо дышало умом и энергией. Господин в военном кафтане, парике с двумя буклями на висках, панталонах ниже колен и башмаках с белыми чулками оторвался от висевшей на стене картины и отдал вошедшим поклон.

— Здравствуйте, прелестная маркиза, рад видеть вас, господин бригадир. Простите, если заставил ждать. Князь Кантемир, посол Москвы при английском дворе, как больной нуждается в моем особом внимании.

Кантемир поклонился супругам.

— Как вам нравится Париж? — спросила дама. — На его улицах людно и шумно, однако всегда есть возможность укрыться в доме друзей, где найдешь тишину и покой.

— Парижанину это сделать легко, сударыня, — отвечал Кантемир, — но откуда возьмутся друзья у приезжего иностранца?

— Простите, — сказала дама, — я совсем забыла, для чего мы приехали. Доктор, мой муж пожаловался, что у него слезятся глаза.

— Прошу в кабинет, господин маркиз, — пригласил Жандрон. — Посмотрим и решим, что следует предпринять.

— Садитесь, князь, — пригласила дама, когда ушедшие затворили за собой дверь. — Я знала о вашем приезде от моих знакомых в Лондоне. Доктор Жандрон мне большой друг, у нас есть общие дела, вы можете вполне доверить ему, если он заговорит с вами не только о болезнях.

Дама умолкла и, не разжимая губ, улыбнулась.

— Находясь по воле моей государыни в дипломатической службе, я привык узнавать, но спрашивая, и отвечать, не получая вопросов, — сказал Кантемир. — Если вы хотите сообщать мне сведения, которыми будете располагать, вам надобно иметь в виду, что у меня найдутся способы все их тщательно проверить.

— Слова мои не будут нуждаться в проверке, и я могу поделиться с вами кое-чем даже сейчас. Мне известно, к примеру, что составлена памятная записка, мемория для французского короля, ему подадут ее прямо в руки, минуя первого министра кардинала Флери.

— Что ж, это вполне вероятно.

— Записка о войне.

— Франции против Австрии, Швеции против России? Новости ваши не свежие.

— Но французское правительство даст шведам субсидию на войну с русскими и пошлет в Балтийское море свой флот и войска. Они захватят порты, торговля России умалится, силы спадут. На окраинах выступят персияне и турки.

— Кто автор этого плана?

— Пока не знаю.

— Надо узнать. Шведы хотят вернуть себе земли, отошедшие по Ништадтскому миру к России. Эту меморию мог составить посол Швеции в Париже граф Тессин. Видны его расчеты. Но войну французы могут начать и против англичан.

— Это верно. Они боятся, что Англия и Россия смогут помешать им разделаться с Австрией.

— Я полагаю, что ваши лондонские знакомые не будут знать, что мы нечаянно встретились. О чем и как дальше будем сноситься, узнаете у доктора Жандрона. А теперь мне время уходить. Всего хорошего, сударыня.

Кантемир подробно расспросил доктора о новой знакомой. На ее репутации не проступали темные пятна, но политическая ориентация была очевидной: дружбой с госпожой Монконсель дорожил английский посол в Париже милорд Вальграф. Она состояла в переписке с премьер-министром Англии Робертом Уолполом и получала от него пенсию, то есть помесячное жалованье.

Знакомство с Кантемиром госпожа Монконсель завела, вовсе не надеясь на то, что русский поверит ее желанию служить московской государыне и забудет осторожность в общении с ней, но характер его вопросов, их направление могли бы раскрыть отдельные стороны международной политики России и были бы полезны английской разведке.

Со своей стороны Кантемир не ждал никаких особых открытий от госпожи Монконсель, но какие-нибудь мелочные сообщения могли подтвердить или опровергнуть далеко идущие политические выводы.

В своих письмах из Лондона госпоже Монконсель Кантемир спрашивал о здоровье, сетовал на собственные болезни, непрерывные труды, усталость, огорчался неуспехом опер Генделя, чью музыку он любил, приводил хронику гастрольной поездки "Орфея" — знаменитого Фаринелли, соболезновал о смерти отца корреспондентки. Содержание писем, кажется, ничем не могло привлекать внимание непрошеных читателей. И тем не менее конверты все чаще приходили дурно запечатанными, а некоторые пропадали при пересылке: кому-то становились подозрительными извещения о замужестве сестер или о новом месте службы господина Монконселя.

С переездом Кантемира в Париж переписка прекратилась. Он по утрам прохаживался по аллеям парка Тюильри, где иногда с ним встречалась госпожа Монконсель, которой были предписаны врачами пешеходные прогулки.

2

Месяцы шли непрерывной чередой. Кантемир стал известен всем чиновникам Форин-оффиса, бывал во дворце, но знакомств среди английской знати не завел. Зато видели его в театрах, на концертах, и если он сам не хаживал в гости, то у себя посетителей принимал охотно. Вокруг русского резидента объединилась дружная компания, собрался кружок любителей искусства и науки, в который входили также и дипломаты различных европейских стран, состоявшие при английском дворе. В этом кружке или клубе, как иногда называл его Кантемир, участвовали резиденты тосканский — Винченцио Пуччии, португальский — Азеведо, саксонский — барон Лосс, Чрезвычайный посланник Сардинии Озорио, сотрудник французского посольства де Бюсси, а также Замбони, агент и министр-резидент курфюрста Гессен-Дармштадского, герцога Моденского и даже короля Польского. Исполнение всех этих должностей Замбони совмещал с постоянными занятиями музыкой и живописью. Он много читал и находил время для поездок верхом, из чего явствует, что дипломатические обязанности его были необременительны.

Кроме них посещали Кантемира философ Франческо Альгаротти, поэт Паоло Ролл и, итальянские артисты, работавшие в Лондоне, — певица Бартольди, певец Порпора, его ученик Фаринелли, певец Кафариелли, актер и театральный критик Луиджи Риккобони.

Домашний клуб Кантемира в Англии принял итальянские характер, и, может быть, причиной тому послужила некая общность судеб гостей и хозяина. Кантемир в раннем возрасте осознал себя сыном эмигранта, пусть и сотрудника самодержца России, доверенного исполнителя его поручений. Отец постарался дать ему хорошее образование, но, прежде чем сын успел закрепить свои связи в светском кругу Петербурга и Москвы, он был отослан за границу, в Лондон, и обречен жить вдали от Молдавии и от России, без семьи, без наставников и друзей.

Покинувшим свой Апеннинский полуостров итальянцам жилось также несладко. Италия в то время не представляла собой единого целого. На ее пространстве располагались королевства Сардинское, Сицилийское, Неаполитанское, Генуэзская республика, Венецианская республика, Великое герцогство Тосканское, герцогство Модена и Парма, Папская область, области, принадлежащие Австрии. Везде обитали потомки различных племен, подпавших под власть Рима, везде были свои диалекты языка, настолько многочисленные и разнообразные, что жители соседних городов не всегда могли понимать друг друга.

В каждом герцогстве, городе, области складывались свои порядки, обычаи, правила. Богатые люди богатели, бедные все глубже оседали в нищету. Не было уверенности в завтрашнем дне, безуспешными стали попытки строить планы на будущее. Оттого те, кто мог надеяться найти себе место в соседних странах — Франции, Англии, Австрии, в германских княжествах — и с помощью своих способностей, знаний, таланта заработать на жизнь, уезжали за границу. Иным в самом деле удавалось и разбогатеть.

Была, может статься, и еще одна причина такого неожиданного подбора знакомых русского резидента. Кантемир поначалу не знал английского языка, равно как далеко не каждый англичанин знал итальянский, латинский, французский, а тем более греческий, русский или молдавский языки, на которых мог разговаривать приехавший из Петербурга дипломат. Англичане держались замкнуто, а характеру Кантемира не было свойственно уменье легко завязывать знакомства. В общении с итальянцами языковых трудностей не существовало, живость южного темперамента была не чужда Кантемиру, сыну гречанки, интерес к музыке, поэзии, театру объединял чужеземных людей искусства, собравшихся в Лондоне, и подружил их между собою.

Когда Кантемир привык читать по-английски, он все чаще брал книги из библиотеки архимандрита Геннадия, не говоря уже о том, что и сам часто заходил в книжные лавки.

Удивительным было для него, сколь быстро умели откликаться английские писатели на события года, месяца, дня, как пристально следили они за политическими новостями, за жизнью соседних стран и обо всем спешили высказать свои суждения, для них единственно правильные, для тех, о ком писали, — большей частью обидные и чаще всего неверные.

Заметив, что Кантемир в свободные минуты подходит к полкам и читает стоящие на них книги, отец Геннадий сказал ему:

— Двадцать лет назад еще была свежа здесь память о приезде государя Петра Алексеевича, о победе под Полтавой и о русском царе писали журналисты. У меня сохранился номер журнала "Зритель" за 1711 год, в котором автор господин Ричард Стиль сравнивает французского короля Людовика с Петром I, российским императором, в рассуждении славы — кому какая достанется. Он говорит, что ныне в Европе только эти два человека заслуживают названия "великих". Но как не похожи они друг на друга! Людовика с младенчества окружали высокомерные и хитрые вельможи, став монархом, он прельстился суетной славой и впитал в себя намерение нападать на соседние страны, грабить, убивать. Нравы общества повредились. Любовь обратилась в щегольское волокитство, дружба стала союзом людей для взаимной корысти. К богатству питали уважение, нищету презирали.

— Что ж, в Лондоне такое осуждение Людовика неудивительно, — ответил Кантемир. — Франции была главной соперницей Англии в войне за испанское наследство, вот ее королю и досталось.

— Историю, князь, вы знаете, — продолжал отец Геннадии, — По-другому Стиль пишет о нашем императоре. Петр Алексеевич силой собственного разума обратил взоры на самого себя и своих подданных, увидел кругом глубокое неразумие, угрюмую грубость и пожелал их искоренить. Он поехал в чужие земли, чтобы уведомиться о всех науках, полезных обществу. Побывал в Лондоне. Чрез свой труд, искусство и храбрость царь Петр получил себе бессмертную славу.

— Это все верно, однако что из такого сравнения следует?

— Послушайте конечный вывод статьи. В нем опровергнуты неуважительные мнения о нашей стране и покойном государе. Журналист спрашивает… — Отец Геннадий снял с полки томик переплетенного "Зрителя", раскрыл его на 139-м номере и перевел на русский прочитанный глазами английский текст: — "Того ради должно ли называть доброю политикою недостойные ухищрения француза, а славные труды россиянина почитать за варварские?" И автор отвечает иа свой вопрос так: "Никак не должно хвалить французскую политику в ущерб России. Варварство не знает, истинной чести и приемлет вместо нее все что угодно. Бывает подлым отличается варварством неправедный государь. И только добрый государь есть храбр и учтив".

— Да, видно, что в Англии кое-что знают о нашем государе, вечная ему память. Но все же, думаю, что журналист более желал унизить французского короля, чем похвалить русского императора.

— Может быть, вы и правы, — заключил отец Геннадий. — Англичане мало знают русских и продолжают считать их дикими людьми.

Как понимал Кантемир, Англия в первые десятилетия нового, XVIII века нашла нужным усилить свое внимание к России, и не только оттого, что ей приносила выгоды торговля с этой страной, но и потому, что предвидела рост великого северного государства и умела оценить его военную силу. Известную роль в этом внимании сыграло и двухмесячное житье в Лондоне императора Петра Алексеевича в 1689 году. Кантемир живо представлял себе, как на улицах привлекала англичан величественная фигура царя из края медведей, одетого в штаны и рубаху голландского матроса. Он ходил пешком. Его высокий лоб, черные проницательные глаза, лицо, которое подергивали конвульсии, отчего иногда оно выглядело ужасным, надолго запоминались видевшим.

Интерес к России заметно увеличился после того, как полки Петра I разбили под Полтавой в 1709 году армию шведского короля Карла XII, слывшую лучшей в Европе. Через пять лет молодой русский флот разгромил в Балтийском море при Гангуте военную эскадру Швеции. Английское правительство, привыкшее видеть себя хозяином на воде, насторожилось: северный медведь слишком быстро научился плавать.

В это же время ганноверский курфюрст, чьи земли располагались поблизости от Балтийского и Северного морей, принял королевский престол в Англии под именем Георга I — и германские проблемы стали для этой страны "своими". Следовало помнить, что отныне русские корабли могут составлять для Англии опасную угрозу, как бы ни старались успокаивать друг друга дипломаты прибрежных государств.

Кантемир с любопытством принял из рук отца Геннадия английскую книгу:

Беспристрастная история

жизни и деятельности Петра Алексеевича,

нынешнего царя московского,

от его рождения до настоящего времени.

С описанием его путешествий и переговоров

в разных европейских государствах.

Его действия и достижения

в северных и восточных частях света.

Во взаимодействии с историей Московии.

Написано британским офицером,

находившимся на царской службе.

Лондон, 1722

Имени автора издатель не поставил. Страниц четыреста двадцать — немало! В одном названии полсотни слов. Но так было принято. Взглянув на титульный лист, покупатель узнавал, о чем или о ком говорит привлекшая его внимание книга (о нынешнем московском царе), какое время она охватывает (от рождения царя до наших дней), причем биография рассмотрена в связи с историей Московского государства. Описаны путешествия Петра по европейским странам и проведенные там переговоры, освещены его действия в соседних с Московией местностях, то есть на севере и на востоке. Наконец, сказано, что книге можно доверять — написал ее человек серьезный и знающий тему, не купец, не пират, не монах, не слуга, а британский офицер, служивший в войсках московского царя: уж он-то лгать не будет.

С первых же страниц этот офицер начал расточать похвалы государю Петру Алексеевичу — и но заслугам, как полагал Кантемир. Война со шведами была описана верно, Полтавский бой изображен подробно и ярко. После своего поражения, утверждал справедливо автор, шведы перестали быть серьезными противниками России.

Но не война помогла Петру I ввести Россию в первый ряд европейских государств, или, как скажет позже добрый знакомый Кантемира Франческо Альгаротти, "открыть окно в Европу". Он строил и налаживал хозяйство, возводил заводы, добывал металлы, расширял торговлю, развивал просвещение, вводил науки, сам непрерывно учился и заставлял получать образование своих подданных.

Из книги британского офицера Кантемир узнал, что незаконное привлечение в Лондоне к суду русского посла Андрея Матвеева в 1708 году, о чем он читал в Коллегии иностранных дел, вызвало протест Петра I. Королева Анна должна была направить в Петербург личного посланника с извинениями в случившемся и обещанием наказать виновных, чего, однако, по словам британского офицера, сделано не было. Петр принял это извинение, убедившись, что английские порядки не позволяют королеве дать строгое внушение чиновникам и полицейским, напавшим па Матвеева.

Прочитал Кантемир по совету отца Геннадия книгу под названием "Жизнь и необычайные приключения Робинзона Крузо, Йоркского моряка, рассказанные им самим", вышедшую в Англии в 1719 году.

Второго тома "Дальнейшие приключения Робинзона Крузо", где говорилось о предпринятом им кругосветном плавании и путешествии по России от берегов Амура до Тобольска, и третьего тома "Серьезные размышления в течение жизни и удивительные приключения Робинзона Крузо" у отца Геннадия не оказалось. Но Кантемир не жалел об этом. Слишком далекими для него были заботы попавшего на необитаемый остров Йоркского моряка.

С удивлением узнал Кантемир, что "Робинзона Крузо" и "Беспристрастную историю царя Петра Алексеевича" написал один человек — Даниель Дефо, талантливый журналист и писатель, скончавшийся за год до приезда в Лондон русского резидента…

3

Из Петербурга Кантемир получал регулярные сведения о том, что русская армия на юге под командованием графа Миниха приготовилась к войне с Турцией и с марта 1736 года повела наступательные бои против крымских татар, в июне после осады захватила Перекоп, Азов, Кинбурн, но затем отошла от Крыма к Днепру. Следовало ожидать повторения похода, и у Кантемира возникла надежда на освобождение Молдавии. А это имело для него, как он выражался, партикулярное, то есть частное, особое значение. Согласно условиям союзного договора, заключенного Петром I с молдавским господарем князем Дмитрием Кантемиром в 1711 году, когда Молдавия воссоединится с Россией, управление будет передано членам рода Кантемиров, а наибольшие права и возможности стать правителем этой страны были у князя Антиоха.

Именно теперь он возбуждает хлопоты о возвращении в Россию, желая сложить с себя обязанности полномочного министра, пишет об этом сестре, и слухи о его вероятном приезде витают над Петербургом. Княжна Мария Дмитриевна видит, что Черкасские готовятся торжественно встретить никем не забытого жениха Варвары и обдумывают план постройки дома, в котором поселятся молодые. Княгиня Черкасская при гостях даже спросила у Марии:

— Когда же ваш братец, полномочный министр, приедет в Россию?

— Как только это будет угодно ее императорскому величеству, — ответила княжна, удержав на языке фразу о том, что князь Черепаха мог бы давно постараться отозвать Антиоха из Лондона, о чем и она его просила.

— Пора бы вернуться вашему братцу, — продолжала Черкасская. — Сколько уж он в Англии живет. Ему, чай, лет двадцать пять нынче.

Княжна Мария рассердилась.

— Мужчине такие годы нипочем. А вот девица в двадцать пять лет всегда старше тридцатилетнего кавалера. Не правда ли?

Как добавила Мария, пересказавшая в письме брату разговор в доме Черкасских, речь ее не понравилась княгине.

Кантемир следил за успехами русских войск, сопоставляя свои данные с теми, которые мог получать у английских чиновников.

Во время одной из бесед статс-секретарь Гаррингтон сказал Кантемиру, пряча улыбку:

— С вами, русскими, трудно дело иметь — никогда не знаешь, как вы себя поведете даже в обычных условиях, а на войне — тем более.

— Не знаю, — ответил Кантемир, — как будто в дипломатической службе мы идем вровень с другими иностранными посольствами и трудностей вам не доставляем.

— Да, благодаря вашему такту и опытности, что в Англии ценится весьма высоко, — сказал Гаррингтон. — Послушайте все же, как на русских жалуются их союзники австрийцы. Мне передали из Вены, что полковник Беренклоу, которого австрийский император держит при армии графа Миниха как своего личного наблюдателя, просит не ставить ему в вину характер действий русского полководца.

— Фельдмаршал Миних во главе своих солдат воюет с турками в Молдавии и на днях взял штурмом крепость Очаков.

— И я об этом говорю. Но, по мнению полковника Беренклоу, Миних очень торопится. Когда русские подошли к Очакову, Беренклоу осмотрел войска, выспросил, что узнали разведчики, и в донесении своему императору написал, что осада крепости продлится не менее двух месяцев. А Миних двадцать девятого июня приступил к штурму и второго июля овладел Очаковом. Беренклоу обиделся на Миниха, упрекнул, что он воюет не по правилам, и все повторяет: "Что скажет на это мой государь?" Было так?

— Совершенно так, — подтвердил, смеясь, Кантемир.

К разговору о том, какими англичане видят русских, отец Геннадий вернулся вскоре, передавая Кантемиру небольшую стопку печатных листков.

— Тут о нас писано, — сказал он. — Издание редкое. Хоть и вздор, а знать надобно. Почитайте перед сном.

Кантемир так и сделал. Завершив дневные труды и хлопоты, он удалился в свои комнаты, сел к столу и поправил свечи.

Листки были карманного формата, мелкой печати. Две страницы с оборотом составляли номер, четыре наборных полосы. На первой название и дата: "Muscovite. Среда, 5 мая". Дальше — текст. Название обозначало русского человека, жителя Московии — московита.

Это был комплект журнала, который, вероятно, окончил свое существование на № 5, последнем в пачке. Фамилии издателя и авторов не указывались.

"После изысканных развлечений, занимавших наш город, — прочел Кантемир, — появление листов со столь неизящным названием, как Московит, может кое-кому показаться дерзостью. Ну, чего еще ждать, скажут люди, от уроженца промерзлого края, взращенного среди медведей, волков и не менее диких людей. Как чего? Разумеется, чего-нибудь весьма необычного, а в этом есть хотя бы прелесть новизны…"

Необычность состояла в том, что автор принялся за рассказ о человеке из Московии по имени Плеско. Он родился в Вятке, в скудном лесном крае России, среди людей, не знавших иных занятий, кроме охоты, еды или сна, да разговоров по поводу этих низменных предметов. Словом, он жил как бы слепым.

Кантемир усмехнулся, вспомнив Петербург, государя Петра I, отцовский дом, плывущие по Неве корабли, свои занятия в Академии наук. Автор конечно же бывал в России, он передал обычные россказни об этой стране, которые распространяли иностранные купцы, чьи впечатления были мелки и ограниченны.

"Точно так же московит был некогда невежест-венным дикарем, — писал далее автор, — и оставался бы им всегда, если бы но счастливой для него случайности его не взял в свою свиту приезжавший в вятский край князь. Юношу научили грамоте и отправили за границу приобщаться к наукам и культуре. Московит оказался очень способным учеником и отчетливо понимал огромную разницу между тем, чем был раньше, и чем стал теперь. Полезные навыки, — пояснял автор, — которые мы бессознательно в Англии обретаем с детства, не подозревая о них, дались московиту в результате тяжких трудов и наблюдений, и тем больше он ими дорожит".

Автор передает здесь же свой разговор с образованным московитом по вопросам политики, воспитания, культуры и восхищается его суждениями, в которых тот излагает свою собственную точку зрения на события и факты современной английской жизни. Известно, что на Севере живут дикари, но, как видим, воля и сила московского князя — читай: Петра I — творят чудеса, московиты получают образование, и Россия его трудами становится цивилизованным государством.

Плеско говорит о себе:

"Когда я рассматриваю величественное здание, мне вспоминается моя жалкая хижина в Вятке, и это сравнение доводит мое восхищение до предела. Внимая прекрасной музыке, я думаю, каково мне было, когда я не ведал звуков приятней воя волков да охотничьих криков! А когда какой-нибудь превосходный сочинитель занимает мое воображение, как часто благословляю я свое избавление от первоначального невежества! Попав в любую приятную компанию, я вне себя от радости при мысли о том убогом обществе, в каком некогда обретался".

"Неужели я кажусь в Лондоне таким невеждой, как вятский Плеско?" — подумал Кантемир, с досадой сознавая, что в беседах со своими лондонскими друзьями он нередко отмечал их удивление по поводу того, как много книг он, Кантемир, прочел, скольких ученых, писателей, музыкантов, художников, политиков разных стран знает, имея о каждом свое мнение. Даже для его друзей Россия оставалась страной дикарей, снегов и медведей.

Однако, будучи дипломатом, Кантемир не показывал обиды и внимательно слушал разговоры гостей.

Глава 12

Джемма

1

Кантемир близко познакомился с музыкальной жизнью Англии. Он стал бывать на концертах, особенно часто посещал оперу. В Лондоне играли два оперных театра. Антрепренером одного был композитор Гендель, и его поддерживал король Георг II, который любил немцев больше, чем англичан. Он нередко посещал театр Ковент-Гарден. Второй труппой, итальянской, руководил композитор Николо Порпора. (Эна занимала театр Хей-маркет, причем пользовалась покровительством наследника престола Фридерика-Людовика, принца Уэльского, и вслед за ним — английской аристократии, не любившей короля.

Музыка в Лондоне звучала не только со сцены. В родильном доме на улице Браунлоу постоянно играл оркестр; его мелодии должны были облегчать страдания рожениц. Ораторию Генделя "Мессия" каждый год исполняли для "Приюта подкидышей". Уличные концерты помогали сбору средств с благотворительными целями в помощь немощных музыкантов и членов их семей.

Сентябрьский вечер обещал быть теплым и долгожданно сухим, без навязчивого дождя, к которому Кантемир хотя и приспособился и даже порою не замечал его вовсе, но испытывал заметное удовольствие, когда небо вдруг прояснялось и не нужно было брать с собою на прогулку зонт. Впрочем, зонт в Лондоне всегда был нелишним.

Антиох решил поехать в оперу, где вечером давали Вивальди "Орландо". Итальянская труппа обещала быть лучшей в этом театральном сезоне.

У Кантемира второй день болели глаза, и он слушал музыку, прикрыв их. Особенно нравилось ему колоратурное сопрано одной из исполнительниц второстепенной партии.

Фамилию певицы он запамятовал.

Выйдя после спектакля на улицу, Кантемир в ожидании своей кареты посмотрел на афишу. "Мадемуазель Бертольди", — прочел он.

Примерно через месяц бывший у Кантемира в гостях секретарь женевской миссии итальянец Гастальди предложил ему поехать послушать итальянскую оперу, любезно предоставив место в своей ложе. Кантемир охотно согласился. Он узнал понравившийся ему голос и внимательно рассмотрел певицу. Она была в нарядном белом парике, оставлявшем открытым ее небольшой выпуклый лоб. Темные узкие глаза смотрели живо и весело. Антиох сидел совсем близко и в лорнет рассмотрел даже ее ресницы, неожиданно короткие, но густые. Они смешно топорщились вокруг глаз, словно темные щеточки, очень певицу красящие. Кожа смуглая, ровная, мягкие линии подбородка и небольшого рта довершали впечатление веселости, простодушия и доброты. Мадемуазель Бертольди была невысока ростом, хорошо сложена, хотя и несколько полновата на английский вкус, но у Кантемира были российские понятия.

В антракте Гастальди спросил Кантемира:

— Как вам понравилась мадемуазель Джемма?

— Мадемуазель Джемма?

— Да, Джемма Бертольди, любимица местной итальянской колонии.

— Мадемуазель Бертольди заслуживает самых высоких похвал, — неожиданно чопорно ответил Кантемир.

Гастальди весело взглянул на него:

— Не желаете ли с ней познакомиться?

— Как вам будет угодно, — еще сдержаннее сказал Антиох и пошел рядом с разговорчивым и шумным Гастальди.

Уборная певицы оказалась тесной и маленькой. Половину комнаты занимало прислоненное к стене зеркало. Туалетный столик, плотно к нему придвинутый, разрезал зеркало как бы пополам. Поодаль стояло продавленное зеленое кресло. Шкафа не было, и платья были развешаны на веревке, протянутой от стены к стене. Какие-то вещи лежали на картонной круглой коробке, задвинутой в угол. Мадемуазель Бертольди успела снять парик, и Кантемир был изумлен, увидев коротко стриженные черные кудри, делавшие ее похожей на мальчика. Она дружески приветствовала Гастальди, который был ей, видимо, хорошо знаком. Заметив чужого господина, мадемуазель Бертольди сделала жест, намереваясь надеть парик.

— О, не беспокойтесь, сеньорина, так вы еще очаровательней, — сказал Кантемир по-итальянски.

Гастальди представил его и, извинившись, вышел.

Веселый и добрый взгляд темных узких глаз из-под ресниц-щеточек остановился на нем. Антиох почувствовал странную теплоту на сердце.

— Сеньор — итальянец?

— О нет, сеньорина, я русский.

— Вы хорошо говорите по-итальянски!

— Я знаю итальянский с детства.

— Вам доводилось бывать в пашем отечестве?

— Нет, сеньорина, я впервые выехал из России в Лондон несколько месяцев назад.

Мадемуазель Бертольди, видимо, стоило большого труда придерживаться светского этикета. Она вдруг совершенно невпопад радостно сказала:

— Ах, боже мой, как интересно! Я никого не видела из России. У вас там так холодно, что, вероятно, приходится хорошо топить. В вашем отечестве много дров?

Кантемир смешался, не знал, что ответить. Но мадемуазель Джемма, видя его смущение, залилась таким смехом, что и Антиох почувствовал неудержимое желание смеяться. Однако выдержка победила, и он только улыбнулся девушке, с удовольствием наблюдая, как колеблются от смеха ее щеточки-ресницы.

— Вы, должно быть, бог знает что подумали обо мне, а у нас ведь холодно.

Джемма нарочито подышала, вытянув вперед свои розовые губки. Действительно, изо рта вырывались легкие клубочки пара и медленно таяли в воздухе.

— Хозяин труппы жалеет деньги на уголь. А я ведь после болезни, даже волосы еще не отросли — видите? — засмеялась она еще радостней, взлохматив свои короткие густые кудри.

Антиоху непривычна была ее простота, сердечность и веселье. Он почувствовал себя обезоруженным. Его светская чопорность была здесь неуместна, к фамильярности или тем более к развязности мадемуазель Бертольди никак не располагала. На сердце у него было по-прежнему тепло. Он боялся каким-либо словом спугнуть ее доверчивость, утратить непривычное ощущение растроганности, которое она в нем вызывала. Ему почему-то хотелось защитить ее, поберечь. Он непонятно тревожился за ее доброту и веселье, словно за розы, срезан-ные в оранжерее и вдруг попавшие на мороз. Антиох понимал, что источник радости и ее натуре, питаемой молодостью, красотой, успехом. Она мало что замечала вокруг, вернее, не замечала дурного, а если и жаловалась, то как-то весело, словно невзначай, словно и не всерьез.

— В России дрова тоже недешево стоят, мадемуазель Джемма. Вы позволите вас так называть? — наконец нашелся что ей ответить Кантемир.

— Да-да, пожалуйста, — улыбнулась Джемма, сощурив при этом свои глаза-щелочки.

— Однако думаю, — продолжал Кантемир, которому вдруг передалось состояние легкой радости, — думаю, что такую очаровательную певицу никто не посмел бы морозить в России.

— В таком случае посодействуйте, чтобы с нами заключили в России контракт.

— Со всею труппой?

— Нет, с труппой не надо. Особенно с хозяином не надо. — Джемма состроила гримаску притворного ужаса. — Я здесь с матушкой и старшей сестрой — Амалией, — сказала она. — Мы все поем в этом сезоне. Сегодня они не заняты. Матушка и Амалия — прекрасные певицы, и все у них перенимала с самого детства, хотя у матушки меццо-сопрано и у Амалии тоже, а у меня — колоратура.

— Вы давно на сцене, мадемуазель Джемма?

Антиох спросил и смутился: Джемма была воплощением юности. Как она могла быть на сцене давно?

— Я выросла на сцене, — сияя узкими глазами, охотно отвечала Джемма. — Самостоятельные партии мне дают третий год. Первое время в Риме пела, а теперь пригласили сюда. Так все удачно получилось! В мадемуазель Лоретту один немецкий барон влюбился по уши и стал ревновать. Так и увез ее к себе. Публики собралось в тот вечер видимо-невидимо. Шум, крик, а петь некому. Мадемуазель Лоретты нет. Два раза за ней посылали — никого нет. Что делать? Матушка возьми да и подсунь меня: Джемма, мол, партию знает. Так меня и выпустили в тот вечер. Публика меня сразу приняла. С тех пор пою. Когда у меня весной горячка случилась, хозяин мне доктора присылал. А матушке все говорил: "Ты мне за нее отвечаешь, Джемма. — Матушку мою тоже Джеммой зовут. — Я без Джеммы-маленькой — это мое прозвище, — в Лондон не поеду…". С нами тогда уже контракт заключили.

— Мадемуазель Бертольди, на выход, — просунувши голову в дверь, сказал по-английски седой и невзрачный на вид человек с широким плоским носом.

— И нам нужно поторопиться, — напомнил вошедший в это время Гастальди.

Джемма вдруг изменилась в лице. Кантемиру показалось, что ей было страшно. Она надела парик, поправила его перед зеркалом, перекрестилась. Улыбнувшись гостям, виновато сказала:

— Милости прошу, сеньоры, после спектакля. Теперь мне пора.

В тот вечер, вернувшись из театра, Кантемир не заснул до утра.

Мадемуазель Бертольди шел двадцать второй год. Антиох подружился с ней и старался, если позволяли посольские обязанности, не пропускать спектакли с ее участием. Джемма познакомила его со своей семьей — матушкой, сорокапятилетией сеньорой, пылко любящей театр и дочерей, такой же доброй и веселой, как Джемма-маленькая, и сестрой — строгой, сдержанной Амалией. Она была старше Джеммы на четыре года и заметно покровительствовала и ей, и матери.

Как вскоре понял Кантемир, это было связано но только с особенностями характера Амалии, но и с ее положением в театре. Амалии покровительствовал импресарио, мрачный толстый сеньор Пиловани. Амалия принимала его ухаживания с тем же высокомерным спокойствием, с которым она делала решительно все. Матушка и Джемма-маленькая души в ней не чаяли, но и заметно ее побаивались.

Жили они в десяти минутах ходьбы от театра, в квартирке из четырех комнат, чистеньких и небогатых. Сеньора Бертольди не видела ничего предосудительного в визитах к ним русского князя и не досаждала молодым людям своей опекой. Происходившая из потомственной театральной семьи, она знала судьбы актрис и спокойно принимала ухаживания Кантемира за ее младшей дочерью. "На все воля божья", — говорила она. В ее среде женщины выходили замуж, пройдя суровую жизненную школу. Русский князь был ей симпатичен. Держится скромно, не гордится. Справляется о ее здоровье, приносит иногда подарки. Видно, небогат, но породист.

Повадки выдают. "Может, раньше был богат, да разорился или еще что, — говорила она себе, — но человек очень хороший. За Джемму можно не волноваться. Пусть при нем в разум войдет, оперится. Он в ней души не чает".

Джеммина матушка не ошиблась. Кантемир был влюблен в молодую певицу. Только строгая школа самодисциплины, пройденная им в доме отца и под влиянием сестры Марии, заставляла его по-прежнему тщательно выполнять свои служебные обязанности и сохранять достоинство полномочного министра России.

Зима в Лондоне стояла промозглая, холодная, гнилая, но в душе Кантемира был праздник. Все ладилось. Он с трудом сдерживал себя, чтобы сохранять надлежащую солидность.

С Джеммой Антиох виделся чаще всего по вторникам, когда матушка была занята в спектакле, а она свободна. День этот с раннего утра бывал ознаменован занятиями, имевшими чрезвычайный смысл. Когда входил цирюльник с чашкой мыльной пены, чистым полотенцем и бритвой, он испытывал волнение, потому что начинал готовиться к встрече с Джеммой. Он долго и блаженно принимал прохладную ванну, прописанную ему доктором для укрепления нервов, потому что мог предаваться мечтам о Джемме, тщательно выбирал одежду, слыша ее восхищенный голосок-колокольчик. Он подписывал дипломатические бумаги с мыслью, что скоро освободится от них для Джеммы, завтракал и обедал с мыслью, что ужинать он будет вместе с Джеммой. Наконец в посольской карете ехал в Джеммин театр, отпуская кучера, читал и перечитывал на афише дорогое Джеммино имя в ожидании, когда рассеется толпа любителей итальянской оперы. Затем незаметно проскальзывал на Джеммину улицу и шел по ней, зная на ощупь каждый камень и каждую рытвину. Сердце билось где-то в гортани; он различал темные очертания двухэтажного Джемминого дома. Теперь наступали минуты, когда он, замирая от нетерпения и медля от страха, поднимал глаза на окно Джемминой комнаты. Темное окно заставляло содрогаться от отчаяния: не ушла прислуга или незваный гость заглянул простодушно на огонек. Тогда безнадежность опускалась на сердце. Горящая свеча в ее комнате! Бог мой, скорее, скорее во двор и по скрипучей деревянной лестнице — на второй этаж. Он еще внизу видит светящуюся щелочку своего счастья — Джемма приоткрыла дверь, ждет. Еще секунда… Антиох знает, чувствует ее протяженность… Бог мой…

Джемма и Антиох отрывались друг от друга, блаженные, опьяненные, обессиленные. Часто они испуганно обнаруживали, что не только не заперли, но даже не прикрыли дверь. Господь хранил их в эти секунды, оберегал их тайну и счастье.

Джемма накрывала маленький столик в своей чистой, светлой комнатке, и счастье продолжалось.

Но тревожно и громко стучали часы в гостиной. Влюбленные горестно замирали, прислушиваясь к этому стуку.

Они своими руками разрывали счастье, словно купец в лавке кусок отмеренного полотна.

Усталые певцы, приободрясь в предвкушении отдыха, дотягивали свои последние арии. Антиох спешил. Сейчас за ним подъедет карета.

— Прощай, моя радость.

Джемма плакала.

2

Сладкое бремя любви — тоже бремя. Сердце Антиоха жаждало облегчения. Дипломатическая служба, как никакая другая, требовала всяческой выдержки, следования букве протокола, где жена была предусмотрена, а любовь исключалась.

Антиох и Джемма вынуждены были сохранять свои отношения в тайне. Для Антиоха это не представляло большого труда. По натуре молчаливый и спокойный, он не имел привычки делиться с окружающими сокровенным, да и посольская жизнь немало способствовала выработке этой привычки. Но Джемме было трудно. Непосредственная, искренняя, принадлежащая иному кругу, чем Антиох, она не могла понять, почему нужно ото всех скрывать свою любовь. Выполняя просьбу Антиоха, она утрачивала возможность быть самой собою, а вместе с тем присущее ей обаяние, способность нравиться окружающим. Она погрустнела, осунулась.

Мысль о Джемме не покидала Кантемира, какими бы делами он ни занимался. Он написал о ней Марии в надежде, что сестра поймет его и подскажет решение.

На что он надеялся? С горечью думал Антиох, что не властен в своей судьбе и не в силах порвать цепь обстоятельств, опутавших его жизнь.

От Марии пришло нарочито спокойное письмо. Она писала, что полюбила подругу Антиоха уже за то, что он ее любит. Не сомневается в уме и доброте Джеммы, которые так хвалит брат. Посылает для нее подарки. Далее шел совет за ласками и поцелуями не забывать о невесте. Слухи о его связи могут обидеть Варю.

Кантемир в письмах сестры Марии находил сведения о житье-бытье Черкасских. Она упоминала князя, рассказывала, что Варвара человек неуравновешенный, взрывной, взбалмошный, затрудняет людям общение с собой, кому угодно будет ее нелегко приручить. Мария поясняла брату, чем трудна была бы их совместная жизнь. С годами характер Варвары заметно портился, как замечала сестра по своим визитам к Черкасским. И все же, полагала она, если бы Антиох возвратился на службу в Россию, его сватовство к Варваре теперь могло стать успешным.

Но из Петербурга в Лондон кроме сестриных сведений Кантемир получил известия о том, что княгиня Мария Юрьевна Черкасская искала внимания и поддержки Бирона, писала ему просительные письма, благодарила за доброту к мужу и, в частности, за деньги, пожалованные Черкасскому государыней.

Кантемир презирал Бирона, сознавая при этом, что должен его опасаться. Но чего боялась Варвара? А она боялась. Иначе как объяснить, что эта богатейшая невеста России выткала серебром домашние туфли и поднесла их Бирону, чтоб не стучал по паркету, пробираясь в покои Анны Иоанновны. Хотя почему бы герцогу и не стучать? Он вхож в спальню государыни, чего ему-то бояться? Вот княжна Варвара, если отец ее не угодит фавориту, враз может перестать быть богатейшею и останется бедною старой девою… Такие превращения случались…

Антиох вздохнул. Да, с Варей Черкасской Мария неумолима. Как, в сущности, эгоистична любовь. Только на первый взгляд кажется, что любовь самоотверженна…

Вечером он был в театре и зашел в антракте за кулисы. Джемма сидела в зеленом потертом кресле усталая. При виде Кантемира заулыбалась своими узкими глазками. Смешно и мило задрожали ее щеточки-ресницы. "Ненаглядная моя", — только и мог сказать Кантемир.

Связи с актрисами были в порядке вещей и у лондонской знати, как в России — у русской, посещение кулис не возбранялось и представителям дипломатических миссий, мимолетное покровительство актрисам не вызывало осуждения. Но любовь влекла за собою неминуемую кару. Форма защиты сословных привилегий от посягательства сословий низших? Наказание за счастье как компенсация неимущим? Способ предупреждения человека об опасности, сопряженной со страстями? Звериное желание уничтожить слабейшего? Ибо проявление любви — это публичное признание своей слабости. Кантемир бесплодно решал загадку, веками не решенную.

— Я получил сегодня письмо и посылку из России. Сестра Мария просит тебе кланяться и посылает в подарок вот это.

Кантемир развернул упакованный в холстину сверток. Там были две шкурки соболей, мягких, искрящихся, оживающих от прикосновения пальцев.

Джемма была в восторге. Особенно приятно ей было, что сестра Антиоха приняла се, признала как подругу своего брата.

— Она вправду обо мне пишет?

— Да вот же, посмотри!

Антиох достал письмо, написанное по-гречески, и порадовался, что Джемме язык незнаком. Что бы сказала она, прочитав о Варе Черкасской?

— Быть может, в этот вторник мы соберемся с друзьями в моем доме. Мне бы хотелось, чтобы ты была рядом. Попроси сеньора Гастальди заехать за тобой.

— Удобно ли это, Эни?

— Будут и другие артисты.

— Я охотно приеду.

Они быстро простились. Кантемир пошел в ложу, которую абонировал на весь сезон. Когда пела Джемма, он не чувствовал своего одиночества.

Нередко перед спектаклями в гостиной русского резидента появлялись певцы, актеры, дипломаты, по пути в театр зашедшие перемолвиться между собой и с хозяином дома. Театральные кулисы скрывали много секретов, подчас совсем по музыкального свойства, и с ними знакомился Кантемир в общество своих артистических друзей. Собирались вместе они у Кантемира нередко и по окончании представлений. Говорили обычно о музыке, о театре.

— Проезжайте от Рима до Лондона и от Лондона до Мадрида, — сказал однажды композитор Порпора, — везде вы увидите свои обычаи и предрассудки, но музыка повсюду будет одинаковая. Правда, я ничего не могу сказать о вашей северной стране, — отнесся он к русскому резиденту.

— Наша музыка еще не успела о себе заявить ни в Лондоне, ни в Милане, — ответил Кантемир. — У народа есть свои песни, крестьяне имеют дудки, балалайки, церковные певчие поют молитвы. В столицах молодые люди играют на флейтах. Сам я люблю музыку с детства. Князь Дмитрий, мой отец, был изрядным музыкантом. Пьесы, что он сочинял, мелодичны, их напевали в Молдавии. Это восточная музыка, не такая четкая, жесткая, которую можно слышать здесь, — она мягкая, пластичная, певучая.

На его слова не обратили внимания. Порпора продолжал:

— В половине прошлого века итальянская музыка сумела достичь высокого совершенства. Но в начале нынешнего она стала терять свои достоинства. Большие оперные спектакли кажутся иногда сумасбродными, в них нет действия. Певцы, не буду спорить, хороши, но только голос не создает театрального искусства. К тому же нередко у нас в пении принялись утверждать правила обыденной морали, гражданского поведения.

Луиджи Риккобони, известный театральный критик и актер, резко возразил знаменитому певцу:

— Помилуйте, это великолепно! С годами театр теряет значение школы гражданского долга, передатчика примеров мужества и доблести. У героев сцены учиться нечему — с горечью, но все же нам приходится это признавать. Опера и балет, как думаю, устарели, они отмирают. А трагедии и комедии следует для сцены внимательно отбирать.

— Опера в Лондоне двух видов, — напомнил Кантемиру Паоло Ролли. — В одном выступают либо боги с древнегреческого Олимпа, либо исторические герои, а в другом пастухи и пастушки поют о взаимной любви, жалуются на измены, страдают от гнева богов. И способов рассказать зрителю о том, что происходит на сцене, тоже два. Для того чтобы описать происшествие, существует речитатив — речь под музыку, а характеристики себе и другим персонажам певцы дают в ариях. Теперь появилась мода украшать музыку, что написал композитор, всякими вариациями по воле исполнителя, и дирижерам приходится следить за певцом, поддерживая его упражнения музыкой оркестра.

— Да, сцена отдана актерам в их полную власть, — подтвердил Замбони, признанный знаток театра. — Композитор и поэт — бесправные люди, им никогда не удастся раскрыть перед зрителем свои замыслы. Они обязаны угождать актерам, актрисам, считаться с мнением декораторов, слушаться указаний хозяев театра, которые, к слову сказать, запрещают писать арии для второстепенных действующих лиц, хотя бы этого и требовал сюжет. Арии могут петь только главные герои спектакля.

— Открыв искусство создавать музыку, — сказал Кантемир, — необходимо учиться слушать ее. А это умеют еще немногие. И театры к тому не приучают публику.

— Ваше наблюдение верно, — согласился Замбони. — Вы знаете, князь, что ложа, например, в Миланской опере обставлена как средней руки квартира — там камин, диваны, шкаф, обеденный стол, посуда, белье столовое и другое… В такой ложе проводят время, не слушая музыки.

— Онеры слишком серьезны и оттого скучны, — заявил Риккобони. — И тянется спектакль очень долго — четыре, пять, шесть часов. Тут и поужинать, и поспать захочешь, для того и ложи понадобились. А кто в креслах — те беседуют, либо в карты играют, спорят, ухаживают за дамами.

— И напрасно так поступают, — сказал Порпора. — Голоса наших певцов — кто не знает Кафариели, кто не восхищается Фаринелли! — превосходны. Каковы сила, сладость, широта диапазона! А быстрота пассажей — скрипачи не поспевают за певцами!

— Однако ведь у Фаринелли голос отчасти… не совсем естественный… — заметил Кантемир.

— Проще говоря, он кастрат? Конечно. Да ведь голос-то божественный!

— Репертуар у него ограниченный, роли героев ему поручать нельзя, — возразил Риккобони. — Вольтер писал, что никогда не мог привыкнуть слушать арии Цезаря или Александра Македонского, напеваемые фальцетом каплуна…

Кантемир уже знал, что операция, производимая над мальчиками, считается противозаконной, тем, кто ее производит, может грозить смертная казнь, — и что число кастратов все-таки растет. Бедные родители надеются, что сын разовьет свой голос, получит музыкальное образование, станет известным певцом, вытащит семью из нужды. Мальчиков не спрашивают, что думают они об операции, но выгоды положения профессионального певца скоро становятся им понятны.

В результате операции у мальчиков не происходило возрастного перелома голоса, они становились церковными певчими. Их голоса становились женскими по тембру и диапазону, оставаясь мужскими по мощи и полноте звучания.

Кастратов вербовали в церковные хоры, но затем они вышли и на оперную сцену. Теперь же для итальянцев, как понял Кантемир, музыка обозначала только пение, а слово "кастрат" заменило понятие "певец".

— Я согласен с Вольтером, — сказал Паоло Ролли. — Что общего между воинственной арией Фемистокла и гладким лицом исполнителя, человека среднего рода? Ахилл не может идти вялой поступью кастрата, Марс — глядеть жеманным, изнеженным взором. Людей уродуют, чтобы их пение ласкало уши публики, а вельможи потворствуют беззаконию, столь постыдному. Философы молчат.

— Что делать, — заметил Порпора, — итальянцы любят пение кастратов. Они в церковных обрядах и в театре не терпят басов и теноров. Басы вызывают смех. Однако в женских ролях кастраты незаменимы.

— Они стали такими, — сказал Риккобони, — с тех пор, как папа Климент XI запретил женщинам учиться музыке и пению. Почему? Потому что красавица, делающая петь в театре и в то же время хранить свое целомудрие, по его словам, подобна человеку, который бросается в Тибр, надеясь при этом не замочить ног. Да, церковники оправдывают оскопление и благодаря ему получают прекрасные голоса, достойные петь хвалу господу…

Этот вечер, когда приехала к нему Джемма, сопровождаемая Гастальди, проходил за привычными занятиями и разговорами, но Кантемир воспринимал все сквозь призму ее присутствия, наполнявшего его сердце радостью.

— Сеньор Кантемир, почему вы пишете по-русски? — спросил его Замбони. — Вы свободно владеете греческим, итальянским, французским. Наконец, язык вашей родины — язык молдавский. Я слышал, что вы молдавский наследный принц, не так ли?

— О сеньор Замбони! Вы задали мне нелегкие вопросы. Родина моих предков — действительно Молдавия. Отец мой, князь Дмитрий Константинович Кантемир, молдавский господарь, мечтал вручить подданных своих под начало единоверца нашего, царя православного, великого Петра I. Но судьбе неугодно было до сей поры воссоединить Молдавию с родиной большой, которой для всей нашей семьи стала России. России еще предстоит стать большой родиной и для всего моего народа, я в этом уверен. Стихотворство же, которому я отдаю свой досуг, — не безделка и не забава, не потребность моей души, но души гражданина Государства Российского. Пиша о бедах его и язвах, в поступках и правах подданных обретающихся, как мог я прибегнуть к языку не русскому? Писать не по-русски — значит писать без намерения способствовать исправлению злонравия в людях. Ведь из россиян никто не будет читать мои стихи, по-гречески или по-итальянски писанные. Стихи же, сочиненные для ящиков стола, все равно что плод, умерший во чреве матери.

— Разве в Европе для вас не может найтись читатель? — возразил Замбони. — Пороки, которые вы осмеиваете, всем людям свойственны. Вы нередко повторяете, что Гораций, Ювенал и Буало темы сатир вам подсказывали. Каждый из них не только своему отечеству принадлежит, но и всем просвещенным людям!

— Потому и принадлежат всем просвещенным людям, что у себя на родине признаны были и нужными оказались. Иначе какая им цена? Пороки же человеческие, хоть и общи по сути, по форме рознятся, ибо национальную окраску имеют, главное же — причины имеют различные, условиями жизни объясняемые. А то, что я у Горация, Ювенала или Буало беру, то неузнаваемо в моих стихах; все русским становится.

Паоло Ролли сказал Кантемиру:

— Вы настоящий поэт. В России вас должны почитать не менее, чем в Англии Свифта.

— В России мало кто читает мои стихи, они но напечатаны, — возразил Кантемир.

— Но избавиться от вас все-таки поспешили, — улыбнулся Франческо Альгаротти, — не так ли?

Кантемир промолчал. Паоло Ролли заметил:

— Это еще не так плохо — стать послом в Англии за попытку осмеять нравы своих сограждан. Джонатану Свифту повезло куда меньше! Когда он напечатал свои "Письма суконщика", правительство издало приказ об его аресте.

— Важно, чем все это кончилось, — вмешался в разговор Гастальди. — Когда премьер-министр Уолпол потребовал доставить к нему арестованного Свифта, ирландский наместник ответил: "Для выполнения вашего приказа мне нужно иметь десять тысяч солдат. Обеспечьте мне армию".

Все засмеялись, и громче всех сам Гастальди. Он вообще отличался веселым нравом и был очень смешлив.

— Да, в борьбе правителей с талантом последний в конечном счете всегда оказывается победителем. К сожалению, нередко после смерти. Англия не исключение, хотя она не в пример демократичнее России и Италии, — сказал Франческо Альгаротти.

— С Уолполом англичане не слишком церемонятся, — заметил Никкола Порпора.

Он был женат на знаменитой певице Фаустине Бордони, скандально конкурировавшей с прославленной Франческо Куццони. Во время премьеры оперы Генделя "Александр", где обе примадонны исполняли партии двух возлюбленных главного героя, они на глазах публики вцепились друг другу в волосы.

Никкола Порпора пропел куплет Пичума, содержателя притона и скупщика краденого из нашумевшей недавно "Оперы нищих":

На законника пастор кивает,

На служителя церкви — судья.

И министр великий считает

Себя таким честным, как я.

— Опера превосходная, — сказал Луиджи Риккобони, — но грубые насмешки над личностями, пользующимися всеобщим поклонением, неприятны, согласитесь.

— Вы имеете в виду Генделя? — улыбнулся Порпора.

— И Генделя тоже. Быть может, опера seria и устарела во многом, но подвергать ее полному уничтожению только потому, что в моду вошла комедийная музыка, не следует, — уверенно сказал Риккобони. — Блестящий успех "Поро" Генделя в театре Геймаркет — прекрасное доказательство того, какими богатыми возможностями она обладает.

— Это гениальный Гендель обладает возможностями, а не опера-seria, — возразил Порпора.

— Половина успеха "Поро" заключена в превосходном либретто, — отметил Кантемир, — Метастазио не просто удивительный поэт, чьи стихи сами по себе музыкальны. Он знает законы театрального действия и руководит всем спектаклем, что немаловажно и для оперы, согласитесь. Но и музыка прекрасна. Это лучшее у Генделя.

— Да, пожалуй, и его лебединая песня, — неохотно согласился Порпора.

— Быть может, мадемуазель Бертольди доставит нам удовольствие, исполнив одну из арий? — попросил Луиджи Риккобони.

Джемма просто согласилась. Пиккола Порпора сел за клавикорды.

Кантемир знал, что Джемма втайне готовит все партии примадонны, не уставая надеяться на большой успех. Он не мешал Джемме в этом, полагаясь на волю случая. Но в глубине души был рад, что артистическая слава не смутила ее чистую душу.

Джемма на секунду склонилась к Порпоре, посияв ему своими узкими глазами, что-то тихо сказала, тот кивнул. Она запела, заметно побледнев, опустив вниз свои ресницы. Тоска сжала сердце Кантемира. Джемма пела о любви, готовой принять смерть, но остаться верной любимому. Но нежный голос отличался большою подвижностью. Она легко брала верхние поты.

Порнора аккомпанировал блистательно. От Кане мира не укрылся его взгляд, обращенный к Джемме, взгляд профессионала, оценившего мастерство певицы.

Джемма кончила петь и весело, совсем по детски не скрывая удовольствия, выслушивала похвалы присутствующих. Порпора ничего по сказал, по был озабочен, словно он что то обдумывал, пытался сказать и все медлил, взглядывая на Джемму.

Первый раз видел Кантемир Джемму среди своих гостей и вполне отдался очарованию ее нового облика. Дружеское внимание друзей к мадемуазель Бертольди было полно скрытого значения, за которым легко угадывалось понимание положения девушки, признание их близости.

Джемма не дичилась и не стеснялась общества, которое накануне казалось ей чужим и страшным, и была весь вечер в одном из лучших своих настроений — непосредственной, слегка шаловливой веселости. Очень шел к ней белый парик с длинными локонами, спадающими на плечи. Пурпурного цвета бархатное платье, драпированное на рукавах и талии, выглядело удивительно празднично. Да и вся она, казалось, излучала праздничный свет. Кантемир гордился успехом, выпавшим на долю его подруги.

3

В один из вторников за ужином Джемма сказала:

— Все твои друзья говорят, что ты большой поэт. А я так и не слышала никогда твоих стихов. Почитай мне, что ты написал, Эни.

— Ты не поймешь, Джемма. Я ведь пишу по-русски.

— А ты переведи для меня.

— Хорошо, постараюсь. Сатира эта у меня шестая по счету. Называется "О истинном блаженстве". Намерение мое было доказать, что тот блажен в сей жизни, кто довольствуется малым, живет в тишине и добродетели следует.

Тот в сей жизни лишь блажен, кто малым доволен,

В тишине знает прожить, от суетных волен

Мыслей, что мучат других, и топчет надежду

Стезю добродетели к концу неизбежну,—

прочитал он.

Джемма грустно покачала головой:

— Нет-нет. Я так все равно ничего не пойму.

— Я хочу, чтобы ты послушала, как стихи звучат. В них есть своя музыка.

— Да, я слышу. Но мне хочется понять смысл.

— Я пишу о том, моя радость, что человеку для счастья довольно иметь свой маленький домик и клочок земли, дающий вес необходимое дли жизни. Выбрав себе друга по сердцу, можно большего но желать.

Антиох нежно коснулся губами Джемминых волос.

— Это ты о нас?

— И о нас тоже. И о других.

— Дальше, милый, — попросила Джемма.

— В стихах я хочу убедить людей, что, живя в тишине, можно делать много полезного — читать мудрые книги, созданные древними, изучать свойства различных веществ, причины всевозможных явлений, познавать дурные и хорошие стороны человека. Богатство, погони за чинами много приносит бед и тем, кто стремится к ним, и том, кто добился желанного. Люди, преуспевшие в этой жизни и достигшие вершим, не могут чувствовать себя спокойно. Им постоянно грозит опасность упасть вниз. Между тем карабкаться в гору трудно. Пробудясь ни свет ни заря, нужно тащиться на поклон к тем, от кого зависит твоя карьера, томиться в передней, не смея ни кашлянуть, ни высморкаться. После обеда те же занятия. Ночью опять нет покою: обдумываешь, к кому необходимо бежать поутру, что подарить слуге, что господину.

Кантемир остановился и посмотрел на Джемму. Она слушала внимательно.

— В доме вельможи, — продолжал он, — нужно делать вид, что всем небылицам его веришь, сносить его спесь, чванство своей родословной, якобы происходящей еще от киевских князей, если даже ты сам был свидетелем, как его отец носил одежду простолюдина, называть Венерой его кривую жену и хвалить шальных детей за остроту ума, не зевать, когда вельможа изволит говорить, и провожать его до кареты без шапки даже в сильный мороз. Но это еще не все! Нужно преодолевать зависть тех, кто всячески будет тебе метать. Когда же за все ты получишь первый чин, положение твое еще более ухудшится, потому что стыдным покажется остановиться на первой ступеньке. Чтобы продвинуться выше, придется терпеть опасности и скуку лет тридцать подряд, прежде чем над тобой останется только царская власть. Но опять нет покоя, а жизнь между тем бежит, и скоро конец. Зачем вся эта суета?

Добродетель лучшая есть наша украса,

Тишина ума под ней и своя мне воля

Всего драгоценнее…—

прочитал Кантемир.

— Эни, я не понимаю, — напомнила ему Джемма.

— Нельзя стихи пересказывать прозой. Это почти то же самое, что декламировать арию, — вздохнул Кантемир.

— Ничего, Эни. Смысл арии тоже нужно понимать. Хорошее либретто для певца — подарок. В искусстве все должно быть взаимно связано и способно переводиться с одного языка на другой.

— Но я пересказываю тебе стихи прозой.

— А разве проза не может быть искусством?

— Разумеется, может, — согласился Кантемир, — только здесь совсем другие законы.

— Да продолжай же, Эни, — еще раз попросила Джемма.

— Я почти кончил. В заключение я говорю о том, что мы с младенчества нищету и презрение окружающих считаем самым горючим злом, а потому бросаемся в противоположную крайность. Между тем важно придерживаться золотой середины. Необязательно означает, что ты нищ, если у тебя нет богатства. Есть еще такое понятие, как умеренность. Мудро поступают люди, живущие тихо и честно. В конечном счете именно такая жизнь может обеспечить добрую славу человеку. Добродетель сама по себе его высшая награда.

— Ты такой умный, Эни. Я всегда удивляюсь, за что ты меня любишь.

— Труднее на свете нет вопроса, за что один человек любит другого. Но я все люблю в тебе. Все, что ведомо мне и что от меня сокрыто.

— От тебя у меня нет тайн.

— Мне кажется, тайны есть у всех. Не обо всем можно сказать другому. Даже самому близкому обо всем не расскажешь, но близкий человек потому и нужен нам, что он без слов все поймет, все примет, все простит.

— Ты простишь мне, даже если у меня есть пороки, которые ты обличаешь?

Глаза Джеммы засветились привычным лукавством.

— Они есть и у меня. Но, сознавая дурное в себе и близких, можно стремиться его исправить.

— Ах, Эни, мне очень страшно, как я буду жить, когда судьба разлучит нас.

— Нас нельзя разлучить, Джемма. Что бы ни случилось, я всегда буду с тобой.

— Поверь мне, Эни, я тоже.

Хорошо, что люди говорят друг другу слова, которые дарят счастье и помогают переносить испытания. Между тем разлука была на пороге.

Шел седьмой год пребывания Кантемира в Англии. Он привязался к стране, в которую его случайно привели обстоятельства, с которой прочно соединила любовь. Они с Джеммой, оба чужестранцы, тосковали по родному дому, общность судеб сближала их.

Отношения их почти не менялись. Менялись только дни свиданий. Это зависело от занятости в спектаклях Джеммы и ее матушки, отчасти от обязанностей Антиоха.

Как бы ни складывались дела в очередной сезон, они выбирали день в неделю для встречи наедине.

Вслед за первыми огорчениями, связанными с изменением Джемминой судьбы и последовавшими кривотолками, пришли годы успокоения. Время дает самому бесправному некоторые права, и их негласно признали за Джеммой. Определяя порядок спектаклей, импресарио невольно учитывал, что Джемме-маленькой следует освободить один вечер, когда Джемма-большая и Амалия заняты. Его никто не просил об этом, но у людей помимо глаз и ушей есть сердце. Теперь у Джеммы нередко справлялись о состоянии здоровья князя. Случалось, спрашивали Антиоха о мадемуазель Бертольди.

Теперь в гостевые дни Джемма приезжала к Антиоху без сопровождения Гастальди.

С каждым пароходом приходили письма от сестры Марии, а иногда и подарки для Джеммы. Ей радостно было чувствовать себя причастной к семье Кантемиров.

Она тоже не оставалась в долгу: посылала Марии приветы и подарки, с удовольствием выбирая в лондонских лавках товары, которые могли понравиться сестре Антиоха: шелковые чулки, домашние туфли, шляпы последней моды, шерстяные ткани на платье, пряжу для вязания.

4

В марте 1738 года матушка Джеммы получила извещение о смерти своей сестры, жившей неподалеку от Рима в небольшом собственном домике. Она была бездетна и оставила свое состояние семье единственной сестры. Джемме по завещанию причитался домик с небольшим хозяйством. Для введения в права наследования необходимо было поехать в Рим. Когда Джемма сказала об этом Антиоху, тот огорчился. Но вскоре и в его жизни произошли события, заставившие его примириться с предстоящей разлукой.

Однако поездка с недели на неделю откладывалась. Антиох, занятый своими сборами, радовался, что Джемма пока с ним.

Однажды утром Гросс доложил, что его хочет видеть сеньора Бертольди.

— Сеньорина, — сдержанно поправил Кантемир, не понимая, что произошло. Джемма всегда вела себя чрезвычайно тактично.

— Матушка сеньорины, ваше сиятельство, — возразил Гросс.

— Проси.

Кантемир в большой тревоге, которую он пытался скрыть, встал навстречу Джемминой матери.

Большая Джемма, как ее называли в театре, уже начала слегка полнеть, но еще сохраняла фигуру. У нее были узкие Джеммины глаза, только ресницы были редки…

— Ваше сиятельство, — сказала сеньора Бертольди, — у нас очень большие неприятности. Я бы не обратилась к вам, ежели бы не крайность.

— Прошу вас, сеньора, садитесь.

— Вы знаете, ваше сиятельство, что мы получили небольшое наследство. Моя сестра скончалась два месяца назад от лихорадки, которая ее мучила много лет. Все, что у нее было, она завещала мне и моим дочерям — Амалии и Джемме, которых любила, как родных детей. Нам нужно поехать в Рим для вступления в права наследства. Я никогда не стала бы вас беспокоить, князь, если бы не ваша дружба с моею дочерью, делающая невозможной наше обращение по Джемминым делам к кому-либо другому. Это поставило бы вас и нас в неловкое положение, согласитесь.

— Бога ради, сеньора Бертольди, объясните, что случилось?

— Вы знаете нашу семью. И и и дочери трудимся, сколько это возможно. Мы живем очень скромно, но согласитесь, что актриса без туалета все равно что без таланта. Девочки мои, слава богу, имеют гардероб и та и другая. Я за этим слежу.

Кантемир не знал, к чему она клонит, но уже изменился в лице. Джеммина мать коснулась самого больного и трудного вопроса в их отношениях — вопроса денежного. В первый год их отношений он пытался делать ей подарки, но она мягко отказывалась от них. Они оба были небогаты, оба испытывали денежные затруднении — каждый по-своему. Джеммина доброта, чуткость и такт определили характер их отношений.

Однажды Антиох принес Джемме в подарок золотой медальон, она сказала:

— Спасибо, Эни, но прошу тебя, не надо. Мне очень важно знать, что мы любим друг друга. Если и начну брать от тебя деньги или дорогие подарки, мне скоро может показаться, что и у тебя на (одержании. Я же хочу, чтобы у меня на душе было чисто.

— Джемма, — серьезно сказал Кантемир, — мне кажется, когда мужчина и женщина вместе, они должны облегчать друг другу жизнь. Не моя вина, что в наш век это легче всего делается с помощью денег. Я не богат, ты знаешь мои денежные обстоятельства, но чем могу, я всегда готов облегчить тебе жизнь.

— Не нужно, голубчик, прошу тебя, не нужно. Мне хорошо платят в театре. После моего совершеннолетия прибавили жалованье. Я обещаю в случае нужды обратиться только к тебе. А пока не надо. Это нам обоим не надо.

Антиох уступил Джемме. Нельзя сказать, чтобы он считал правильным то, что она предложила, но доля истины в ее рассуждениях была.

С годами Джемма спокойней стала относиться к это подаркам, даже радовалась им. Несколько раз она просила Антиоха дать ей недостающие суммы для покупки туалета. Часто он упрекал себя в том, что служит плохой опорой Джемме, что, принимая ее любовь, отнимая у нее золотые годы, ничего не дает ей взамен. Кантемир говорил об этом Джемме и неизменно встречал возражение, против которого но мог устоять:

— Что ты, Эни! Мне выпало такое счастье — любить тебя и быть любимой. Разве это не высшая награда мне за всю прошлую и будущую жизнь!

В чем же сейчас собирается упрекнуть его Джеммина мать? Он чувствовал свою невольную вину.

Сеньора Бертольди продолжала:

— У Джеммы образовался небольшой долг, но для нас немалый — сто фунтов стерлингов. Ростовщик — настоящий разбойник; требует неслыханные проценты — еще пятьдесят фунтов! Где их взять? Без уплаты долга покинуть Англию ей нельзя. Таковы законы страны.

— Я все сделаю, сеньора Бертольди, — сказал Кантемир, — не беспокойтесь.

— Ваша светлость, — попросила большая Джемма, — не выдавайте меня дочери. Она мне никогда не простит, что я к вам приходила с этой просьбой, вы знаете, как она щепетильна, когда речь идет о деньгах.

— Джемма не узнает об этом, — обещал Кантемир.

Когда сеньора Бертольди ушла, Антиох пригласил к себе Гросса и попросил связаться с секретарем женевской миссии Гастальди. Встреча была устроена в тот же день.

— Мой добрый друг, — сказал Кантемир, обращаясь к веселому итальянцу, шумно его приветствовавшему— У меня к вам дело чрезвычайно деликатного свойства.

Гастальди стал серьезен.

— Вы всегда можете рассчитывать на меня, дорогой князь!

— Благодарю вас. Иначе я и не думал. Речь идет о мадемуазель Бертольди, которой в настоящее время необходимо выехать в Рим по делам наследства. У нее образовался долг ростовщику — сто пятьдесят фунтов стерлингов. Мадемуазель Бертольди грозит судебный процесс, из-за которого поездка в Рим становится невозможной. Я бы очень просил вас вмешаться в это дело. Вот необходимые деньги. Только…

Кантемир замялся. Он не знал, как объяснить Гастальди, что его, Кантемира, имя не должно упоминаться при этом.

Гастальди все понял.

— Смею вас заверить, князь, что сохраню ваше имя в тайне. Дело будет улажено не далее как завтра. Я обо всем позабочусь. Мадемуазель Бертольди может спокойно собираться в дорогу.

Антиох поблагодарил Гастальди. Ему стало немного легче. "Сегодня пятница. До вторника еще три дня", — посчитал Кантемир. Ожидая свидания, он уже с утра вычеркивал сегодняшний день. Так было легче ждать.

Кантемир решил пройтись пешком и отпустил карету.

5

На дворе стояла осенняя лондонская погода. Все уже было готово к завтрашнему отъезду на континент. Оставались еще разные мелкие дела, но Кантемир решил не пропускать последний спектакль.

С Джеммой он простился вчера. Антиох ни словом не обмолвился, что узнал о долге ростовщику, щадя ее гордость. Джемма была нежна и рассеянна. Все ее силы уходили на то, чтобы сдерживать слезы, которые то и дело повисали на ее щеточках-ресницах. Сердце Антиоха сжимала печаль.

— Мы расстаемся ненадолго, Эни, — говорила Джемма. — Контракт наш заканчивается в декабре, в Риме я не пробуду больше месяца. В начале будущего года мы непременно будем вместе. Я приеду в Париж.

Но Антиоху казалось, что прощаются они навсегда, что счастливая пора его жизни миновала вместе с умчавшейся молодостью.

Здание театра было в молочной пелене. Только подойдя вплотную к фонарю, можно было обнаружить, что он горит: такой густой туман покрывал его. Но Кантемир и с закрытыми глазами знал дорогу.

Он прошел в фойе, где швейцар поклонился ему как своему человеку:

— Пожалуйте, ваше сиятельство. Сейчас начинаем.

Кантемир прошел к себе в ложу: Джемму он никогда не беспокоил перед началом спектакля и не считал возможным сделать исключение сегодня.

Давали старинную оперу Клаудио Монтеверди "Орфей", написанную композитором почти полтора столетия назад.

Праздничные фанфары медных инструментов в начале оперы сменились печальным речитативным напевом аллегорического персонажа — Музыки. Это была Джемма. Она на секунду повела свои узкие глаза в сторону Кантемира и прикрыли их щеточками-ресницами. На их языке это означало: "Здравствуй. Я рада, что ты пришел". Кантемир особенно любил "Орфея", потому что первые его звуки приносили свидание с Джеммой. Четырежды в прологе проходила ее тема. Музыка воспевала всепокоряющую силу искусства, властвующую над людьми. Возвышенно-созерцательное настроение овладело Кантемиром.

Нет, это была не пастораль, столь характерная для прошлого века. Драматизм человеческого страдания наполнял музыку.

Горестным эхом откликнулась в его сердце прощальная ария Эвридики, обращенная к Орфею. Суровые звуки органного сопровождения усиливали впечатление отрешенности Эвридики от мира вместе с потерей любимого.

В ответном ариозо Орфея было столько страстного протеста против несправедливости судьбы, что Кантемир был потрясен.

В конце оперы опять появилась Джемма-Музыка как воплощенная гармония жизни, вернувшая ему элегическое состояние.

Торжествующие звуки финала уже не произвели на Антиоха впечатления.

Кантемир быстро прошел к Джемме за кулисы. Они долго стояли обнявшись, тесно прижавшись друг к другу, не говоря ни слова.

Несколько раз кто-то заглядывал в уборную и испуганно прикрывал дверь. Они не шелохнулись.

Через несколько месяцев в Париже Кантемир получил письмо от Гастальди, в котором он извещал, что денежные дела мадемуазель Бертольди своевременно были улажены.

Еще через полгода Гастальди прислал Кантемиру сто пятьдесят фунтов стерлингов: Джемма вернула долг.

Глава 13

В Париже

1

В половине августа 1738 года Кантемир известил Министерство иностранных дел Англии, что ему предписано немедленно выехать на службу в Париж, а на его место прибудет новый русский министр.

Решение это английскому двору, да и другим соседним правительствам, показалось внезапным. Смысл в нем крылся такой. Надобно было показать шведскому сейму, что если он решится на враждебные России действия, то пусть не рассчитывает, как бывало, на помощь французского короля. Отношения России и Франции улучшились. Чтобы закрепить их, в Париж направляется полномочный министр камергер князь Кантемир, дипломат известный, немало потрудившийся при королевском дворе в Англии. Он же станет наблюдать за переговорами с Турцией, которые ведутся при участии французских посредников, и можно быть уверенными, что сумеет наладить добрососедские отношения с обеими странами.

Сборы в дорогу велись исподволь. Главное место в багаже занимали сотни книжных томов, наиболее ценных и нужных владельцу. Много книг оставил Кантемир посольской библиотеке.

Отзывную грамоту прислали из Петербурга в конце августа. Императрица Анна Иоанновна писала в ней английскому королю:

"Понеже дела наши востребуют обретающегося при дворе вашего королевского величества полномочного министра князя Антиоха Кантемира ныне отозвать, и к другой комиссии его употребить, того ради мы оставить не можем вашему величеству о том чрез сие дружебно, сестрински объявить, с приятным прошением, чтобы ваше величество оного нашего министра склонно от себя отпустить изволили…"

На прощальной аудиенции Кантемиру была вручена рекредитивная грамота за подписью Георга II, в которой король выражал свое удовлетворение деятельностью русского министра, сожалел о его отъезде и желал успехов на новом поприще. Статс-секретарь по северным странам лорд Гаррингтон также высказал в письменной форме благодарность за дружеское содействие в установлении деловых связей между их государствами и уменье поддерживать тон взаимного уважения и доверия в служебных обстоятельствах.

Кантемир в свою очередь искренне благодарил за доброе отношение к себе, что помогало ему исполнять поручения, наложенные на резидента и полномочного министра его дипломатической миссией.

Когда сборы были окончены, Кантемир написал последнюю свою реляцию из Лондона:

"Прежде отъезда моего должностью своей чаю вашему императорскому величеству кратко и всенижайше донести, в каком состоянии оставляю двор здешний, каковы его главнейшие министры и какие настоящие дела.

Его королевское величество, как я многажды честь имел доносить, государь весьма честного характера и в слове своем приметного постоянства, если бы нужда здешних законов и часто советы министров к противному его не понуждали. Вспыльчивый нрав причину подал к несогласию с сыном, который, может быть, больше, нежели прилично, с противниками его величества сообщается. Господа Вальполи бессомнительно всю силу здешнего правления имеют…"

Кантемир написал далее, каковы характер и знания каждого брата — Роберта и Гораса, что за люди герцог Ныокастль, статский секретарь полуденных стран, и лорд Гаррингтон, статский секретарь северных, в чьем ведении находятся сношения с Россией. "О членах Тайного совета не упоминаю, — добавил он, — понеже ни силы никакой не имеют, ни господину Вальполю противиться не отваживаются. Ничего также примечать нельзя о прочих придворных, которые ни в какие дела не вступают, — разве господин Вальполь кому что позволит, — и его величество ни в которому из них отменную милость не являет".

Закончив писать, Кантемир почувствовал усталость. Рука отказывалась держать перо, и он позвал секретаря.

— Простите, что так поздно тревожу вас. К реляции надобно приложение. Запишите, что я скажу, чтобы завтра с моей реляцией отправить.

— Слушаю, Антиох Дмитриевич, — ответил Гросс, присаживаясь к столу.

— В последние годы, — начал Кантемир, — все больше товаров доставляется в Англию из Америки. Они дешевле русских, и для того, чтобы наши купцы могли с англичанами успешно торговать, следует нм цену понизить. Приучать надо купцов, чтобы сами в Лондон свои товары привозили, ибо англичане, покупая в России товары, их в Англии за дорогую цену продают. Далее. Здесь полотняных заводов гораздо умножилось, а лен и пеньку из Америки не доставляют, — стало быть, есть расчет в русских портах повысить пошлину на товары.

— Верно, — вполголоса одобрил Гросс. — Нигде в других странах им этих товаров не купить.

— Но это не все, — продолжал Кантемир. — Форма русских товаров нехороша. Тонкое и толстое наше полотно чрезмерно узко, а пошлина ведь с аршина берется, и это препятствует их продаже: покупать невыгодно. Смолу везут в бочках неравной меры, отчего в расчетах непорядок заводится и убыток происходит. Железо в толстых и чересчур длинных прутьях поступает, для разжигания требуется гораздо больше угля, чем для шведского железа, и работать с тяжелыми прутьями не столь сручно.

Гросс, кончив писать, смотрел на Кантемира.

— Теперь другая тема пойдет. Помните Локателли с его "Московскими письмами"? Слушайте и замечайте для второго приложения. Появился в Лондоне итальянец именем Локателли. Я к нему людей приставил, чтобы известиться, кто таков и откуда. Оказывается, он был в России и говорит о ней с великими похвалами. Может быть, если это Локателли, то делает он так, чтобы прикрыть напечатанную им хулу в "Московских письмах"? Ростом невелик, лет около пятидесяти, смуглый, ни сух, ни жирен, большой нос, черные глаза, и здесь продает разные медицинские средства. У искусных юристов я доведывался, можно ли его арестовать и наказать за сочинение помянутой книги? Сказали — нет, понеже нельзя доказать, что книга та здесь писана и печатана, а за преступления, в других государствах учиненные, в Англии не наказывают. Кроме того, вольность здешнего народа, который на всякий день в бесстыдных дерзостях против самого короля и министров упражняется, так велика, что никогда через суд в подобных делах сатисфакцию, сиречь удовлетворение, получить не удастся. Прошу всемилостивейше рассмотреть описанный мною его портрет и решить, сходен ли он с тем человеком, который держан иод арестом в 1735 году, а тогда и распорядиться гораздо побить его через тайно посланных. Другого способа наказать обманщика здесь не придумать…

…Полномочным министром России в Лондон был назначен князь Сергей Григорьевич Долгорукий, ранее занимавший пост полномочного министра в Польше. Служил он и в Голландии. Однако возобновление судебного дела против князей Долгоруких вызвало отмену назначения Сергея Григорьевича в Англию: он был казнен.

Место несколько месяцев оставалось вакантным, замена подыскивалась с трудом, но все же в мае 1739 года к английскому двору прибыл в качестве русского посланника князь Иван Андреевич Щербатов, родственник графа Остермана по жене, урожденной Стрешневой. Он служивал в посольствах при английском, турецком, испанском дворах, и про него говорили, что пьет и болтает он много, но редко кстати.

С необходимостью отъезда отчасти примирился Кантемир потому, что Лондой покинула мадемуазель Бартольди.

Спустя несколько месяцев после ее отъезда Кантемиру сообщила сестра, что в Москве идут разговоры о его женитьбе на иностранной актерке и Черкасские очень обижены. Кантемир, сердясь, поторопился ответить, что москвичи тароваты на выдумки и что ему, занятому по горло делами, не до свадьбы.

Оставив Лондон 8 сентября 1738 года, Кантемир выехал в Дувр и на следующий день, переплыв Па-де-Кале, высадился в городе Кале. Взяв с собой секретаря Гросса, он поскакал в Париж. Багаж и сотрудники посольства ехали следом.

Дороги, ведшие в столицу Франции, были кое-где вымощены камнем. Они пролегали через деревни, через рощи и поля, на которых работали крестьяне — истощенные, усталые люди. В гербергах — трактирах — не слышалось веселого шума. Посетители пили молча и быстро освобождали столы. Каменные старинные церкви казались путникам холодными и пустыми.

То и дело на вывесках, на отдельных щитах встречались изображения герба Франции — три лилии с девизом "Монжуа, Сен-Дени" — "Защита наша, святой Дионисий". Таков был двести — триста лет назад военный клич французов, увековеченный затем в королевском гербе. "Сен-Дени" в то же время — название городка в двух милях от Парижа, где погребают французских королей.

В столице на улицах было шумно. Скрип телег, перебранки возчиков, вопли просящих милостыню, выкрики разносчиков воды, молока, овощей, рыбы, громкие разговоры прохожих, звон колоколов с церковных башен — это обилие звуков не очень беспокоило парижан, но заставляло нервничать и волноваться новоприезжих.

Дом графини Овернской в Париже — отель д’Овернь, — занимаемый русским посольством, стоял по левому берегу Сены, в приходе св. Сюльпиция, на улице Сен-Доминик. Владела домом госпожа Трант. Она была предупреждена о прибытии знатного иноземца и встретила его очень любезно.

Церковь св. Сюльпиция на площади, недалеко от отеля д’Овернь, заложили в 1646 году, но через десять лет появился план другой, более обширной постройки. Новый архитектор потрудился недолго и ушел, оставив храм незаконченным. Заметить это было нетрудно: его две башни разнились между собой по высоте на пять метров. Все это сообщила Кантемиру госпожа Трант, добавив, что, несмотря на такое несоответствие башен, церковь считается в Париже самой вместительной и богатой, славится обилием украшений и огромной величины органом.

В доме графини Овернской кроме комнат посольских служб нашлись помещения и для десяти сотрудников Кантемира. Сам он занял в первом этаже дома как бы отдельную квартиру — кабинет, смежная с ним — спальня, зала, она же столовая, и не имеющая своего назначения комната, отделанная желтыми обоями и по их цвету названная "желтой". Окна ее выходили в сад.

Со временем на стенах покоев утвердились портреты государыни Анны Иоанновны и кардинала Флери в золоченых рамах, бронзовые статуэтки, отлитая из меди рысь, английской работы гусли — на них играли заходившие иногда гости-музыканты, скрипки они приносили с собою. Книги Кантемир разместил на полках в кабинете и в спальне.

На площади перед отелем бил невысокий фонтан. Ее пространство замыкали здания духовной семинарии, темные даже в солнечные дни, и двух-трехэтажные дома. В лавках продавали различные предметы, связанные с религиозным культом, — церковные облачения, чаши, блюда, лампады, свечи, богослужебные книги.

С этой площади начинал Кантемир свои почти ежедневные пешеходные маршруты, и обитатели квартала привыкли встречать по утрам или видеть из окон его стройную фигуру, за которой нередко шагала другая фигура, в точности соблюдавшая теми, остановки, повороты первой. За русским министром следили сыщики.

Кантемир присматривался, привыкал к знаменитому городу.

Улицы Парижа на левом берегу Сены были кривыми и тесными, дома высокими и узкими по фасаду. Из дверей мясных лавок под ноги прохожих стекала кровь, к угловым домам жители сваливали кухонные отбросы, рестораторы — устричные раковины. Утром этот вонючий груз увозили в телегах, но к полудню кучи опять нарастали.

По реке плыли барки с углем, дровами. У берегов качались на воде плоты, женщины стирали белье. Водовозы спускались с ведрами, чтобы наполнить бочки, — большой город денно и нощно требовал воды.

Левый берег Сены немощеный, грязный, застроен дровяными складами и жалкими домишками, где ютится беднота. Но подальше, в Сен-Жерменском предместье, живут аристократы. Их отели образуют улицы Лилль, Сен-Доминик, Грепелль, Варенн, Вавилонскую и другие. К востоку от Сен-Жерменского предместья — Латинский квартал, Сорбонна, Люксембургский дворец" церкви Сюльпиция, Сен-Жермен де Прэ.

Площадь Вандом украшал медный памятник Людовику XIV. Король сидел верхом на лошади, торжествующий и спокойный. На четырех сторонах каменного пьедестала были выбиты похвальные надписи. В них перечислялись деяния короля — что когда он исполнил, над кем и где одержал победы.

Конный памятник отцу этого короля Людовику XIII воздвиг его первый министр кардинал Ришелье на плац Рояль по улице Турнель в 1639 году. Король изображен в латах и шишаке, вид у него воинственный.

Близ Нового моста через Сену четырьмя годами ранее Людовик XIII соорудил памятник королю Франции Генриху IV. На каменном белом столпе он сидит в седле своего боевого коня и как бы озирает толпу, текущую вниз, реку, оживленную движением барок. По сторонам постамента укреплены медные доски, на которых вырезан текст хроники памятных событий его царствования. В четырех углах площадки расставлены фигуры представителей побежденных Францией народов в их национальных костюмах. У величественного монумента всегда останавливается много зрителей.

На бульварах Парижа аллеи были обсажены деревьями. По широкой дороге между ними проезжали экипажи, вдоль аллей располагались кофейни, в промежутках стояли и сидели торговцы, играли бродячие оркестры — обычно две скрипки, виолончель аккомпанировали певице. На открытых площадках танцевали под музыку менуэт, аллеманд, котильон, контраданс. За вход надо было платить.

Парк Тюильри — излюбленное место прогулок парижан. Рощи деревьев перемежались в нем цветниками, на садовых стульях всегда занимали места любители природы, старушки с вязаньем, няньки с детьми. В этом парке стал часто бывать Кантемир. Он любил по утрам, закончив прогулку, читать под сенью деревьев принесенную с собою книгу или обдумывать дела предстоящего дня.

2

Прямые контакты между Россией и Францией только налаживались. Кантемиру следовало их развить и упрочить, а потому барон Остерман избавлял себя от труда подробно в письменной инструкции советовать русскому послу, как ему вести себя в Париже, и ограничился перечнем самых неотложных дел. Да и безупречное Исполнение Кантемиром обязанностей русского резидента, а затем Чрезвычайного посла в Лондоне заставляло верить, что и с новой обстановкой он сумеет освоиться быстро.

Ему предписывалось быть почтительным с кардиналом Флери, первым министром Франции, в уважение к его великим добродетелям и праводушию. Из трех десятков представителей иностранных государств, состоявших при дворе Людовика XV, Кантемиру был рекомендован лишь один друг и собеседник — посол Австрии в Париже князь Лихтенштейн. Большое значение придавалось хлопотам, начатым прежними послами, о признании за государыней Анной Иоанновной императорского титула. А ближайшее поручение было таким: передать кардиналу Флери, что русская императрица свидетельствует французскому королю свою постоянную дружбу и охотно примет посредничество Франции в переговорах о заключении мира Австрии и России, как союзников, с турецким султаном. Однако императрица не откажется и от медиации — посредничества — морских держав, Голландии или Англии, имея в виду, что отказ сотрудничать с ними может озлить их и помешать выгодному для России миру с Турцией.

Отправляясь из Лондона в Париж, Кантемир повторял про себя строки петербургской инструкции, все больше убеждаясь в том, что понял ее правильно.

Он был в Париже двумя годами ранее — приезжал к знаменитому окулисту доктору Жандрону посоветоваться, как лечить больные, усталые глаза. Теперь Жандрон встретил его как старого знакомого — имя князя Кантемира, русского посланника в Лондоне, друга итальянских артистов и литераторов, образованного московита, получило известность в салонах французской интеллигенции. Северный медведь, читающий древних авторов, — на него стоило посмотреть, перемолвиться словом.

И главная задача русского посла становилась Кантемиру ясной — пропагандировать и отстаивать внешнюю политику России в кругу европейских держав. Противостоит ей Франция, чей противник — Австрия. А России Австрия — союзник, оборонительный и наступательный, — договор между ними был заключен в 1726 году.

На границах России расположены три державы, союзные Франции, — Швеция, Польша и Турция. Франция управляет ими и держит в постоянном напряжении Россию, которая ежедневно может ждать вооруженных столкновений с турецкими, польскими, шведскими войсками на своих протяженных границах.

Король Франции Людовик XV был на два года моложе Кантемира — он родился в 1710 году — и уже в пятилетием возрасте был возведен на престол. Его опекуном стал принц Филипп Орлеанский, а воспитателем и учителем епископ Андре Эркюль Флери, впоследствии кардинал. В 1723 году отпраздновали совершеннолетие короля — ему исполнилось тринадцать, — и Флери позаботился о выборе для него невесты. Среди кандидатур девушек знатных семей сначала числилось девяносто имен. После тщательного изучения их осталось лишь семнадцать. Сокращение велось до тех пор, пока не было оставлено всего четыре имени, и они принадлежали двум внучкам английского короля Георга I и двум сестрам первого министра Франции герцога Бур-бонского, близкого родственника юного короля. Однако любовница герцога маркиза де-При силой своего влияния возбудила настолько сильную придворную оппозицию бурбонским невестам, что родителям пришлось увезти их из Парижа. Англичанки также не встретили поддержки, и тогда епископ Флери остановил свой выбор на дочери Станислава Лещииского Марии. Успокаивало и то, что Станислав хоть и был настоящий король, избранный польской шляхтой, будучи изгнанным из своей страны, власти не имел и скромно жил в Цвейбрюкене, получая пенсию от шведского короля Карла XII.

Людовик XV, достигнув шестнадцати лет, взял в руки бремя власти, а точнее — поручил управление страной кардиналу Флери, питая к нему неограниченное доверие. Умный и осторожный человек, Флери войнам предпочитал дипломатические переговоры, умея добиваться своего, то есть успеха Франции, защиты ее национальных интересов. Сам король делами заниматься не любил и не вникал в беседы на политические темы, когда они велись в его присутствии.

Ко времени знакомства Кантемира с Флери тому шел восемьдесят шестой год. Ум его был по-прежнему ясен и память свежа.

Все служебные разговоры иностранным послам во Франции приходилось вести либо с кардиналом Флери, либо со статс-секретарем. Можно было получить аудиенцию также у короля, но при беседе все равно присутствовали бы оба этих сановника. А если вспомнить, что Людовик XV весьма неохотно разговаривал о делах, предоставив следить за их течением кардиналу Флери, то будет понятно, почему послы не стремились вести беседы с королем — пользы от них не бывало.

Короля, однако, послы могли видеть ежедневно, когда он жил в Компьене, или по вторникам, когда он находился в Версале. Им разрешалось смотреть процедуру одеванья короля, туалет королевы и даже стоять в столовой, когда они обедали и ужинали. Но беседы и тут не возникало. Король мог спросить одного, другого посла о каких-нибудь пустяках, но задать вопрос ему строго запрещалось. Однажды и навсегда почтив доверием кардинала де-Флери, своего бывшего воспитателя, а теперь первого министра, король больше не вникал ни во что.

В таких обстоятельствах Кантемир, естественно, не ждал больших успехов от своей дипломатической миссии и был готов столкнуться с непониманием при французском дворе жизненных интересов России и нерасположением к себе как ее полномочному представителю. Так оно, в сущности, и вышло. Министры, король Людовик XV и королева Мария, отцу которой, Станиславу Лещинскому, русские войска воспретили вновь занять польский престол, — каждый из них недоброжелательно отнесся к приезжему из России князю, и понадобились время, ум и обаяние Кантемира, чтобы завоевать доверие руководителей французской политики и даже иногда вступать в беседу с королевой, что впервые произошло, правда, лишь через год после его приезда.

Свою первую аудиенцию у короля Франции Кантемир получил 23 января 1739 года в Версальском дворце. Он прибыл в собственной карете, которая сопровождала его из Англии.

Охотничий домик, построенный в 17 километрах от Парижа, в Версале, Людовиком XII, внук, Людовик XIV, превратил в роскошный дворец и часто наезжал туда. Сын его, Людовик XV, жил там постоянно. Залы, комнаты, галереи огромного здания, церковь, театр были красиво убраны, обставлены модной мебелью, завешаны гобеленами. Затейливые узоры паркета прикрывали восточные ковры.

В центральной части дворца, за первыми стеклянными дверями слева, находились кабинет и спальня короля. Входили туда через прихожую, в двери которой вставлено было небольшое круглое окошко — "бычий глаз", в него поглядывали придворные, ожидая утреннего выхода короля.

Правое крыло дворца называлось министерским.

В двадцати залах нижнего этажа была развешана коллекция картин, а верхний занимали государственные служащие, сотрудники министерства. Им предоставлялись также дома в городке Исси-ле-Мулино. Именно там помещался кардинал Флери со своим штатом, уезжая из Парижа.

У парадного входа во дворец Кантемира встретил посольский вводитель — так называлась эта придворная должность — Сентот. Он раскланялся, распахнув стеклянную дверь, охраняющуюся двумя гвардейцами, и жестом пригласил следовать за собой.

Король стоял посреди своего кабинета без шляпы. Справа от него находился кардинал Флери, слева — статс-секретарь Амело. Кантемир, держа в одной руке верительную свою грамоту, а в другой шляпу, поклонился. Стоя в трех шагах перед королем, он произнес краткую речь и протянул верительную грамоту. Людовик XV, бледно улыбаясь, взял бумагу, передал ее Амело и едва слышно произнес несколько слов. Кантемир еще раз отдал поклон и, не поворачиваясь спиной, пошел к двери.

Потом он побывал с визитом у королевы, дофина, королевских дочерей — и возвратился в Париж.

Французским дипломатам Россия представлялась большим ребенком, который, явившись на свет, не умеет еще пользоваться руками и ногами, не догадывается, как может употребить свою силу, и оттого позволяет командовать собою сборищу датчан, пруссаков, вестфальцев, голштинцев, ливонцев и курляндцев, то есть немцам, как их называют русские. Венский двор, постоянный соперник французского, умеет подчинить правительство России своему влиянию — почему этого не может достичь и король Франции?

Из такого понимания обстановки возникала идея привлечь Россию на сторону Франции, для чего, если понадобится, сменить ее правительство. Перевороты в этой северной дикой стране обычное дело, и еще одно выступление гвардии там никого удивить не сможет. А чтобы удачно выбрать день и час, предотвратить возможное сопротивление, подготовить наибольшее число сторонников новой ориентации — от Вены к Парижу, — нужен свой человек в Петербурге. Пусть там за всем наблюдает, обо всем узнаёт, вербует друзей французам и почаще докладывает.

Назначенный послом в Петербург граф Вольгренан вовсе не торопился с отъездом из Парижа. Между тем русское правительство требовало от Кантемира скорейшей отправки в Петербург французского посла. Он просил кардинала Флери поторопить Вольгренана, недели ожидания складывались в месяцы и наконец кардинал, наскучив ждать боязливого посла, распорядился направить в Россию маркиза Шетарди, освободив его от обязанностей посланника в Пруссии.

3

Иоахим Жак Тротти маркиз до ля Шетарди — ему шел тридцать пятый год — был весьма ловкий интриган, сумевший приобрести широкое, но поверхностное представление о политике европейских держав, человек смелый, нахальный, на решения быстрый. Дипломатическую деятельность, в духе времени, он вел, опираясь на услуги шпионов, платных и бесплатных агентов, выпытывая сведения у знакомых и незнакомых, подслушивая, когда удавалось, и прочитывая письма, если доводилось их перехватывать. При этом о себе держался самого высокого мнения, а людей страны, где исполнял свою службу, презирал.

Перед поездкой в Россию Шетарди несколько лет состоял в должности полномочного министра Франции при дворе короля Пруссии Фридриха-Вильгельма. Бойкий и разговорчивый, он вносил ириятиое оживление в однообразную и скучную жизнь берлинского монарха, наследный принц, будущий Фридрих II, насколько мог, полюбил его и говаривал, что возьмет Шетарди к себе министром.

Оценить его способности поводы были. В 1734 году, когда свергнутый польский король Станислав Лещинский пытался вернуть свой престол, а правительство Франции старалось ему помочь, Шетарди сумел уговорить короля Пруссии дать приют бывшему государю Польши, когда тот, под натиском русских войск, переодетым бежал из Данцига.

Если Кантемир думал, что резвый Шетарди соберется в Россию скоро, он ошибся. Прежде всего Шетарди постарался увеличить свое денежное содержание, отчаянно торговался — и довел его до пятидесяти тысяч ливров в год, а считая на русские деньги — до десяти тысяч рублей. Затем стал набирать свою свиту, нанимать прислугу, делать закупки и наконец тронулся в путь.

Обоз не спеша из Парижа добрался до Берлина — и здесь Шетарди остановился надолго. Он был известен в городе, сам знал многих — и принялся ходить по гостям, хвастаться, обедать, пить шоколад, приглашая поехать с ним в холодную Россию, где можно достать хорошие и дешевые меха.

Когда Шетарди продолжил свой путь, с ним отправились двенадцать кавалеров, восемь духовных лиц, секретарь миссии, знаменитый повар Барридо с шестью помощниками, полсотни слуг и пажей. Десятки подвод повезли предметы домашней обстановки, личные вещи. Не желая терпеть недостатка в напитках, Шетарди захватил с собой в устланных соломой и тряпками ящиках сто тысяч бутылок вина различных сортов и среди них — семнадцать тысяч бутылок шампанского.

Король Франции Людовик XV вручил маркизу Шетарди перед его отъездом длинную инструкцию, смысл которой кратко мог быть выражен так: постарайтесь вытеснить австрийское влияние в России французским, не останавливаясь перед сменой правительства. Вам будут помогать сами русские. Немцы им надоели.

Но как найти в Петербурге этих русских? Шетарди знал только свой родной язык, и для объяснений с императрицей Анной Иоанновной и Бироном ему нужен бывал переводчик с немецкого. При дворе по-французски говорил князь Александр Борисович Куракин, другие вельможи этим языком еще не владели. А ведь французскому послу предстояли разговоры на такие тонкие и небезопасные темы, что чье-либо посредничество начисто исключалось.

Вино, по наблюдениям Шетарди, обычно служило верным козырем за столом опытного дипломата, но в России — есть же на свете такое государство! — оно для французского посла важного значения не получило. Русские вельможи и придворные пили охотно и очень много — запас бутылок, что замечал расчетливый хозяин, таял день ото дня, — но рассказывать не торопились и покровительства короля Франции отнюдь не искали. Вот когда признанный дипломат королевский посол маркиз Шетарди пожалел, что не учился языкам, хотя бы немецкому, что нетрудно было бы делать и Берлине!

Заняв свою резиденцию в Петербурге 15 декабря 1739 года, Шетарди донес королю Франции Людовику XV, что его встречали и принимали великая княгиня Анна Леопольдовна, цесаревна Елизавета Петровна и другие важные особы. В январе 1740 года он описал, с каким достоинством нанес визит герцогу Курляндскому Бирону, радуясь собственной скромности.

"Свита моя, — писал он королю, — состояла на этот раз лишь из двух верховных форейторов, двенадцати лакеев, шедших попарно, и пажей… в двух других каретах, следовавших за мной, находились дворяне моей свиты. Герцог Курляндский в сопровождении значительнейших лиц своего двора встретил меня при выходе из кареты, везде подавал мне руку; его слуги были выстроены шпалерами; кресла наши были одинаковы, и он проводил меня точно таким же образом".

А вот герцог Бирон, пожалуй, обставил свой визит с излишней пышностью, — судите сами, ваше величество, сообщал далее Шетарди:

"Ничего не было опущено для того, чтобы сделать этот выезд пышным и блестящим; в нем участвовали: один фурьер верхом, два верховых форейтора, три кареты, запряженные шестерками, в которых сидели дворяне свиты герцога, с двумя лакеями при каждой карете, верховой шталмейстер, двадцать четыре конюха верхами, двадцать четыре пеших лакея: четыре скорохода, два негра, шесть егерей, двенадцать пеших пажей и два камер-пажа перед запряженной шестеркой герцога Курляндского; последняя была окружена двенадцатью гайдуками, а позади находились два турка".

Наверное, не торопясь из важности встретить всесильного временщика, некоронованного мужа царицы Анны Иоанновны, Шетарди из-за оконной шторы наблюдал процессию, пересчитывал гайдуков, лошадей, лакеев и записывал цифры, чтобы представить отчет в Париж…

Король Франции был доволен таким обращением своего дипломата, его пониманием придворного этикета и советовал продолжать вращаться в свете с той же ловкостью. Впрочем, он поправил Шетарди, напомнив ему, что между креслом и стулом со спинкою, как предметами дипломатического обихода, есть различие, и весьма существенное, В рескрипте на имя Шетарди 14 февраля 1740 года Людовик писал:

"С правилами этикета согласно, чтобы вы первенствовали перед министрами, делающими вам визит. Но вы чересчур далеко простерли свою вежливость, предоставив одинаковые с вами кресла лицам, имеющим лишь звание резидентов. Строго говоря, им надлежало дать место лишь на стуле со спинкой. Но так как вам не придется более придерживаться подобного ритуала, то вам и не будет никакого повода вторично оказывать эту вежливость, на которую нельзя давать права".

Шетарди поспешил сообщить, что его при русском дворе встречают чрезвычайно вежливо — перед ним распахивают обе половинки дверей, чего удостаивают далеко не каждого гостя. А когда он выходит из дворца, его сопровождают от апартаментов до кареты два камер-лакея с факелами в руках. Все было так, но впечатление королевского упрека долго не сглаживалось.

4

Вроде бы все пустяки — стул со спинкой, без спинки, лошадей в запряжке две, или шесть, или двадцать шесть, а на поверку выходило, что иной посол не сумел поддержать достоинство своего государя, или шире — своей страны, родины-матери, он утрачивал вес в оценке своих собратьев-дипломатов, правительственных чиновников, придворных особ — и понуждаем был отъехать к себе, не добившись предупреждения войны или не сговорясь о мирном договоре.

Свои верительные грамоты Шетарди должен был вручить русскому государю Иоанну VI, или, проще говоря, Ивану Антоновичу, которому исполнилось шесть месяцев от роду. Шетарди требовал, чтобы его принял император лично, а не правительница Анна Леопольдовна, его мать, или отец, принц Антон, герцог Брауншвейг-Люнебургский. Шетарди жаловался кардиналу Флери, что в России чинят ему препятствия в исполнении обязанностей посла его величества короля Франции.

Флери недовольным тоном заявлял Кантемиру протест, тот писал в Петербург, рекомендуя разрешить аудиенцию, потому что жалобы Шетарди теперь стали мешать русскому послу вести переговоры с кардиналом Флери.

В феврале 1741 года Остерман прислал наконец Кантемиру высочайший рескрипт от имени Ивана Антоновича, в котором государь пояснял, что он вовсе но показывает своей холодности французскому послу и относится к нему с полным вниманием. Однако, писал он, "дело в том состоит, что сущее и первое младенчество, в котором еще находимся, весьма нам препятствует чужестранного министра к себе допустить и яко во всех историях никакой пример не сыщется, который к сему случаю применить возможно было".

Кантемир вновь отправился к Флери, затем побывал у Амело, старательно доказывая французским дипломатам, что русский государь некоторым образом младенец и в истории нет примеров беседы царственных, но грудных детей с послами иностранных государств — они еще не умеют говорить.

На это Амело возразил письмом, состоявшим из девяти пунктов. Главным был гот, в котором говорилось, что если иностранные министры посылаются к лицу государскому, то ему одному и должны передать свои бумаги. Как докладывал в Петербург Кантемир, Амело уверял, что "нимало достоинству вашего императорского величества и характеру посольскому не кажется быть неприлично, чтобы ваше императорское величество при такой аудиенции лежали в колыбелях и при грудях кормилицы, понеже те обстоятельства с возрастом вашим нераздельны".

Переписка об аудиенции Шетарди продолжалась и в течение последующих месяцев. Сознавая бесполезность ее, Кантемир сообщил в Петербург 1 июня 1741 года:

"Докучая вашему императорскому величеству такими неприятными донесениями о деле Шетарди, я по должности своей желаю дать вам понять, с какими людьми мы принуждены иметь дело, и что каково бы ни было прилежание и искусство чужестранного министра, он мало может надеяться на удачу, если нет в чем интересу для Франции. Поэтому мне понятны жалобы Шетарди, и, если бы не дерзко было мне столь далеко проницать, я б сказал, что во всем здесь видна склонность к разрыву, чтоб можно было чем-нибудь извинить отправление эскадры в Балтику, когда придет к тому время, и поведение маркиза Шетарди, по-видимому, служит средством к этому".

О конце концов аудиенцию провели так: французский король разрешил, чтобы Шетарди был принят герцогом Брауншвейг-Люнебургским, если так поступили и с другими иностранными министрами. Однако Шетарди должен поставить верительную грамоту прямо перед лицом лежащего в колыбели императора, а не вручать ее кому-либо, и речь свою произнести, обращаясь к нему же.

Когда длинная эта история закончилась и в Париже получили о том известия, Кантемир, беседуя с кардиналом Флери, заметил:

— При всех своих, может быть, достоинствах, маркиз Шетарди, чего нельзя не увидеть, является человеком беспокойным в поступках и любит преувеличивать всякие мелочи.

— Пожалуй, — ответил Флери. — Однако должен уверить вас, что я такое поведение порицаю и не могу любить тех людей, которые склонны к ябеде.

У кардинала были свои представления об искренности, выработанные годами дипломатической службы.

После долгой болезни 20 мая 1740 года умер прусский король Фридрих-Вильгельм I. На престол взошел его сын Фридрих II. Он, как было известно, получил от отца завет жить в дружбе с Россией, иметь с нею союз, не торопиться менять политику, покуда не вникнет в политическую обстановку, — и выполнил просьбы родителя. В октябре того же года Фридрих предложил русскому правительству заключить союз с Пруссией. Он сделал это, узнав о кончине австрийского императора Карла VI.

Ожидали, что эта смерть вызовет попытку баварского курфюрста захватить Верхнюю Австрию, Богемию или Тироль, что взбунтуется венгерский народ и турки пойдут па Европу войной, но эти опасения не сбылись. Зато премьер-министр Франции кардинал Флери стал обхаживать нового прусского короля, побуждая его к дружескому союзу, — и Кантемир в своих донесениях писал, что лишь английский король Георг II может удержать Фридриха II от близости с Парижем.

Так оно и случилось: Англия начала страшиться усиления Франции на континенте и предприняла попытку искать пути для сближения с Россией, не желая при этом чем-либо поступиться в пользу будущего союзника.

Неизменными для России оставались враги па севере — Швеция и на юге — Турция. Обоим государствам помогала Франция, и оба они грозили войной России. С парижской точки зрения, было бы желательно разорвать русско-австрийский союз, учинить его невыгодным для обеих стран. Этого возможно было бы, наверное, достичь, если бы удалось изменить правление в России, то есть произвести государственный переворот. Об нем и хлопотал в Петербурге посол Франции маркиз Шетарди.

Смерть императрицы Анны Иоанновны в октябре 1740 года усилила надежды французского короля на безнаказанность вмешательства в русские дела, для чего маркиз Шетарди был очень и очень пригоден.

Новым императором объявлен был младенец Иоанн VI, сын принца Антона-Ульриха Брауншвейгского и принцессы Анны Леопольдовны, племянницы покойной государыни.

И хотя в пришедшем из Петербурга печатном Уставе о регентстве говорилось, что во время малолетства Иоанна, а именно до возраста его семнадцати лет, определен и утвержден регентом государь Эрнст-Иоанн, владеющий герцог Курляндский, Лифляндский и Семигальский, — Кантемир не торопился поздравить Бирона. Он отправил в Петербург неизвестному нам адресату свое письмо Бирону с изъявлением радости по поводу назначения его регентом, но просил задержать передачу на одну-две недели: медленная доставка почты оправдывала такое опоздание.

Как он был прав, парижский отправитель поздравления! Через двадцать три дня после опубликования устава Бирон был арестован и отправлен в Сибирь.

Все же Кантемир полагал, что родители императора могут пожелать почему-либо заменить полномочного министра при французском дворе своим ставленником, и, как человек деловой, счел нужным хотя бы косвенно справиться о своей судьбе. С очередной почтой он отправил в Петербург прошение на высочайшее имя:

"По договору с хозяйкой моей о найме дома я должен за шесть месяцев дом отказать и за те шесть месяцев платить. Потому всеподданнейше прошу о моем отзыве, если он случиться имеет, указать меня уведомить. К предосуждению высочайшей вашей славы было бы, если бы я, не уплати свои долги и не удовольствовав всех, с коими дела здесь имел, отсюда принужден был отъехать".

Ставшая за время этой переписки правительницей государства Анна Леопольдовна в ответ на письмо пожаловала Кантемира чином тайного советника, одобрив таким образом его деятельность в качестве Чрезвычайного посла. В Петербурге говорили также, что Анна Леопольдовна желала бы предложить Кантемиру быть воспитателем ее сына, императора Ивана Антоновича, но за скоротечностью своего правления не успела начать осуществление этой идеи. Да Кантемир вряд ли и захотел бы принять это назначение — не любил он придворной службы.

Глава 14

Дипломатический успех

1

В конце марта 1741 года Кантемир отправился во дворец, чтобы повидаться с Флери. Он был сразу принят и в кратких словах изъяснил кардиналу, что русский император — Кантемир настойчиво произносил этот титул, который не желали признавать за русскими государями короли Франции, — готов совместно с французским королем решить, какие меры нужны, чтобы воплотить гарантии прагматической санкции. Так называлось признание права на наследство после императора или цесаря Карла VI, владевшего Австрией, Венгрией и другими землями, за его дочерью Марией Терезией. Все европейские государства были вовлечены в споры об австрийском наследстве, и от имени русского императора Иоанна VI, лежавшего еще в колыбели, его полномочный министр князь Кантемир беседовал теперь на темы наследования с первым министром Франции кардиналом Флери.

Известно, что король Франции имеет доброе расположение к Марии Терезии, и он, Кантемир, не раз докладывал об этом в Петербург своему императору. А если Франция и Россия вместе возьмут на себя защиту прагмагической санкции, никто против них спорить по будет.

И ответ кардинал Флери произнес, как показалось Кантемиру, неожиданную и дикую речь.

— Да, — повысив голос, сердито заговорил он. — Дурное положение дел венгерской королевы касается только ее лично. Король Франции не может и не должен участвовать в поправлении ее обстоятельств, он вовсе не обязан этим заниматься. Неужели нужно повторять, что наш король не принимал участия в гарантии прагматической санкции? Эту тягость пусть несут державы, принявшие на себя задачу обеспечить гарантию. Скажу больше. Пусть Франция не объявила войны англичанам, однако находится вовсе не в такой дружбе с ними, чтобы рядом спешить на помощь Марии Терезии. Надеюсь, мои слова достаточно ясны?

— Вряд ли его преосвященство, — спокойно сказал Кантемир, — господин кардинал мог забыть, что между христианнейшим королем Франции и покойным императором Австрии Карлом VI был заключен союзный договор и Франция получила немалое вознаграждение за то, что гарантировала эту прагматическую санкцию. Ваше преосвященство много раз обнадеживали австрийского посла, да и резидентов других держав, что договор этот будет свято исполняться. Можно ли об этом не вспоминать?

Кардинал на мгновение смутился.

— Правда, — как бы нехотя молвил он, — договор как будто был заключен, однако в действие обе стороны его не приводили. Император Карл VI ратификацию договора произвести не торопился и даже старался задержать ее на регенбургском сейме.

— Что было на сейме, мне мало знакомо, — возразил Кантемир, — но к чему бы, кажется, покойному императору останавливать ратификацию? Этому верить нельзя. Всем понятно, что утверждать договор на сейме не требовалось, потому что прагматическая санкция относится только к частным владениям австрийского императорского дома, а не к самой империи.

Кардинал Флери обеими руками перебирал рубиновые четки и молча глядел в глаза русскому резиденту.

"О чем дальше толковать? — подумал Кантемир. — Он всякий стыд потерял. Уж и от договора отрекается. Видно, собрался всеми способами вредить венгерской королеве. Но когда и где в действие свою злую склонность приводить будет? Вот что узнавать надобно. А здесь сидеть нечего".

Он откланялся и, едучи домой, обдумывал свой отчет в Петербург. Старик Флери не любит войны, и его король не станет воевать с Марией-Терезией. Пожалуй, Франция сейчас не будет мешать другим державам помогать Австрии в войне с Пруссией. По взамен Флери постарается раздуть междоусобную войну среди германских княжеств, чтобы иметь основание ввести войска для защиты союзных Франции государств и получить возможность приобрести новые области. Чем он займется дальше — предсказать пока трудно.

Все же, чтобы выяснить намерения французского правительства, Кантемир через месяц вновь навестил кардинала Флери. После взаимных приветствий и сообщений о здоровье русского императора и французского короля кардинал заметил вскользь, что в окрестных странах усматривается пока мир и покой. Как будто не знал старый лицемер, что прусский король во главе своих войск занял Силезию! А вот в Швеции — что должно бы, наверное, обеспокоить господина полномочного министра — наблюдаются военные приготовления.

— Что бы это значило? — невзначай осведомился кардинал.

— Шведские движения всем видны, — сказал Кантемир, — но помешать соседней стране вооружаться нам никак не способно. Российский император ничем не пренебрегает для сохранения на Севере тишины…

Ссылка на младенца, который не пренебрегает, показалась Кантемиру смешной, однако он сдержал улыбку и закончил серьезным предупреждением:

— Но если, против желаний нашей страны, шведы начнут войну, мы сумеем дать им острастку и весь мир должен будет признать силу России!

— Да, да, конечно, — поспешил согласиться Флери. — Совсем не понимаю, как шведский двор может решиться воевать против России — ведь ваше государство огромно и армия обучена по-европейски. Впрочем, теперь мирные договоры становятся редкостью, каждый ищет воевать с каждым, льется кровь людей, гибнущих в угоду честолюбию владетелей. Кажется, напрасно я прожил свою долгую жизнь — труды мои, предпринятые в пользу общего спокойствия и блага народов, никем не были ни поощрены, ни даже замечены.

— Нет, ваше преосвященство, — сказал Кантемир, — ничьи труды, на общую пользу предпринятые, не пропадают, и творцы их вечной благодарности удостаиваются. А злые властители будут ответ держать перед разгневанными народами Европы за пролитую ими кровь.

Флери охотно поддержал моралистическое направление беседы. Русский министр — образованный и разумный господин, беседа с ним всегда приятна.

— Род человеческий, — продолжал Флери, бог наказывает не только войнами, но и другими бедами. Бывает, в один год встретятся жестокая зима, сухое лето, голод, болезни… Это знаки немилости божьей. Отчего же не останавливают они высокомыслия иных монархов? Не желают такие правители внимать предостережениям неба! Всякий спешит ввязаться в воину, которая, собственно, и не касается до пего.

В сетованиях кардинала Флери Кантемир увидел повод затронуть более злободневные темы.

— Ваше преосвященство, справедливо изволите рассуждать, — сказал он. — Все дела в Европе можно было полюбовно решить и закончить, если б не помешало тому нападение прусского короля на Силезию. Другие державы связаны кто с Австрией, кто с Пруссией, и между собой они к одному итогу не придут. Им нужен умный и благожелательный посредник. Французское правительство могло бы взять на себя эту роль, а справедливость и миролюбие министра его, то есть вашего преосвященства, давно всему свету известны.

Кардинал Флери легко принял предложенную Кантемиром перемену темы.

— Король прусский поступил плохо, — убежденно заявил он, — и я его не оправдываю. Но что сделано, то сделано, и надо теперь искать выход, для всех приемлемый и удобный. Пруссия на этот раз может ограничиться захватом южной Силезии и прекратить войну, если венгерская королева проявит склонность к примирению.

— Иначе говоря, согласится с тем, что Силезия перестанет быть ее владением и перейдет к прусскому королю? — спросил Кантемир.

— Речь идет не о войне, а о мире, — скороговоркой поправил его кардинал. — Королева показала бы желание мира, если бы другие державы — о, эти мнимые друзья! — не льстили се надеждами на помощь. Оттого медлит она, и раздор продолжается. А надо вернуть Европе мир. И русскому императору эту мысль можно разъяснить, не так ли?

"Кардинал Флери внушает иностранным министрам" что никто не должен помогать Марии-Терезии, — думал Кантемир, слушая кардинала. — Тогда легче будет Франции занять Люксембург и захватить часть австрийских Нидерландов. Какова же цена французской подписи на союзных договорах? Грош? Но хочу дальше тратить время с этим обманщиком".

Но служба заставила Кантемира вскоре опять увидеться с кардиналом. Из верных источников русский министр узнал, что в порту Брест снаряжается эскадра военных кораблей и путь ей назначен в Балтийское море, помогать Швеции.

— Что вы, князь! — воскликнул Флери, едва услыша вопрос Кантемира. — Верно, эскадра в Бресте, — вы знаете, это наш лучший порт, — по никакого назначения она еще не получила.

— Как мне передавали, ваше преосвященство, — сказал Кантемир, — офицеры и матросы эскадры говорят, что на днях корабли пойдут на север, и подсмеиваются над тем, что русские моряки плавают под заплатанным парусом и заряжают пушки капустными кочанами.

— Я не договорил еще, князь, — продолжал Флери. — Французская эскадра не пойдет в Балтийское море, если датский король обещает сохранить это море нейтральным и если в нем не появится английский флот. Наш король не имеет намерения принимать участие в войне между Россией и Швецией. Что касается меня, то моя нелюбовь к войне всем очевидна, и но чистой совести говорю вам, что мои советы шведскому министерству всегда клонились к сохранению тишины.

"Как бы не так!" — сказал про себя Кантемир, а вслух произнес:

— Многовато условий, ваше преосвященство, оснований же для них не имеется. Очевидно, Швеция будет поддержана французским флотом. Так, не правда ли?

— Не так. — Кардинал вынул из кармана золотую табакерку с женским портретом. Затягивая ответ Кантемиру, он взял понюшку, придумал возражение и, забыв чихнуть, сказал: — Французский король желает жить в согласии с вашим государем. Но английское высокомерие становится нестерпимым, и, пожалуй, только наш христианский король может воспрепятствовать английскому двору вмешиваться в дела каждой европейской страны, усиливать свое влияние и закреплять власть. Если Франция сочтет необходимым, она будет сопротивляться движению англичан на Север. Так не сочтет ли удобным русский государь, облегчая трудности в его отношениях с Францией, остановить отправку английской эскадры в Балтийское море? У России есть военный флот, шведам знакома его сила. Зачем вам просить помощи у английского короля?

Видя, что кардинал Флери уклоняется от прямых ответов на вопрос, станет ли Франция помогать шведам, Кантемир прекратил обсуждение политики Англии.

— Что касается английских поступков, — сказал он сухо, — я их судить не обязан. Равно не вступаю в исследование того, как должна вести себя Франция, это ее дело. Но посудите сами, есть ли у вас право препятствовать поданию кем бы то ни было помощи России, если в ней объявится нужда? Права такого нет. Вы спросите: "Почему же России было посылать войско в помощь императору Карлу VI, когда он воевал с Францией? Ведь эта военная помощь не вызвала разрыва между нашими странами?" Отвечу, что между Россией и Австрией был давний оборонительный союз, и вы первый осудили бы Россию, когда б она не выполнила своих обязательств. А между Францией и Швецией — как вы не раз изволили отмечать — союзного договора нет. Припомните также, что в той войне первой Франция напала, Австрии пришлось защищаться, а если теперь война начнется, на Россию первыми нападут шведы.

Флери вскинул было голову, как бы готовясь продолжать спор, но оправданий новых не подыскал или поленился искать.

— Вы вкладываете в вашу деятельность слишком много ума и сердца, — наконец сказал он. — И очень торопитесь, что, впрочем, неудивительно в молодые годы. Мы еще не знаем, какое решение примет наш король, но, по всей вероятности, оно будет зависеть от поведения англичан. Они высокомерны, они крайне высокомерны всегда и во всем… Без них было бы в Европе спокойнее.

С тем и уехал из Лувра Кантемир. Англичан он сам знал хорошо, а, кроме скорби об их высокомерии, от Флери ничего дельного услышать не привелось.

2

В июне 1741 года из Петербурга пришла депеша. Кантемиру приказывали добиться от кардинала Флери согласия на оборонительный союз Франции с Россией. Мол, такой договор не будет мешать ранее заключенным союзам. Остерман в Петербурге искал способов прекратить французскую помощь королю Швеции.

Что было делать? Кантемир отлично знал, что французское правительство не предполагало помогать русским. Ему было выгодно занять Россию защитой своих границ от нападения шведских войск, чтобы не позволить ей оказать помощь венгерской королеве Марии Терезии: против нее Франция собиралась начать войну.

В ответной своей реляции Кантемир постарался объяснить истинное положение дел. Кардинал Флери не станет подписывать никаких соглашений с Россией. Он заключил договор с Пруссией, но которому направит в Баварию корпус французских войск, — курфюрсту баварскому обещано помочь захватить у Австрии Богемию, после чего его объявят императором… Ближайшая цель французской политики — разделить австрийские владения. В Италии получат земли короли испанский и сардинский, Силезия остается за королем Пруссии, часть Нидерландов отходит к Франции. Какое может быть дружеское согласие с Россией? Даже титула императора не желают в Европе присвоить русским государям!

Швеции, как выясняется, предоставлены боевые корабли и даны деньги, чтобы она поскорее захватила Петербург. Французские агенты побуждают Турцию и Персию вступить в войну с Россией. Европейские державы готовы совместно выступить против России, чтобы отнять области, доставшиеся ей по Ништадтскому миру со Швецией в 1721 году. А областей этих было немало — Эстляндия, Лифляндия, Ингрия, часть Карелии, город Выборг и острова в Рижском заливе Эзель и Даго[7].

В Петербурге серьезность обстановки оцелить не смогли и по-прежнему предписывали Кантемиру добиваться соглашения с Францией.

Пока шла переписка, Швеция начала войну с Россией и соседние монархи выражали восхищение смелостью юного короля шведов, который один на один схватился с "русским медведем".

Позднее Кантемир узнал, что 28 июля к посланнику России в Швеции Михаилу Петровичу Бестужеву пришел надворный канцлер со свитой и объявил, что его король в согласии с представителями сословий, или государственных чинов — духовного, дворянского, городского и крестьянского, — нашел себя вынужденным объявить российскому царю войну. Русский двор не уважал народные права, вмешивался во внутренние дела шведского королевства, чтобы сеять смуту, требовал установить престолонаследие, как ему хотелось, вопреки правам чиновников, говорил со Швецией языком высокомерным, неприличным меж государствами равными и суверенными. Кроме того, Россия прекратила вывоз хлеба в Швецию, хотя в другие государства вывозит. Есть также оскорбления, на которые надлежит отвечать только с оружием в руках. Таково злодейское убийство шведского капитана Синклера, лежащее на совести русского правительства.

Бестужев принял шведский манифест и тотчас отправил его с курьером в Петербург. Через несколько дней ему прислали ответный манифест императора Иоанна VI.

"Между неверными и дикими, бога не исповедующими погаными, — писал император, — не только между христианскими державами, еще не слыхано было, чтоб, не объявя наперед о причинах неудовольства своего или не учиня по последней мере хотя мало основанных жалоб и не требуя о пристойном поправлении оных, войну начать, как то действительно ныне в Швеции чинится…"

Кантемир получил этот манифест с очередной почтой и, под впечатлением полученных документов, отправился в Версаль, желая посмотреть, как будет вести себя с ним лукавый кардинал.

Флери ждал этого визита и был готов отводить упреки и возражения русского министра.

— Ах, мой князь, — поторопился он приступить к беседе, — как мы думали с вами, так и вышло. Какая жалость, какое безрассудство! Поверьте, князь, однако, что французский двор не принимал участия ни в каких движениях шведских чинов. Мы противники войны в любом ее обличье. Поверьте…

— Я верю, ваше преосвященство, — сказал Кантемир. — Отчего же все-таки французские солдаты отправляются в Баварию? Известно, что баварский курфюрст намерен занять Богемию и стать императором. Что же, Франция согласилась ему помогать, приняв участие в дележе австрийских владений?

— Нет-нет! — воскликнул Флери. — Я должен был разрешить эту переброску некоторой части нашей армии в Германию, чтобы предупредить английскую угрозу. Я знаю, каковы планы англичан. Господства на море им недостаточно, они хотят предписывать законы Европе и на суше. Если пока Англия молчит, в этом надо видеть успех передвижения французских войск. Верьте мне — я желал бы своею кровью купить возможность избежать всеобщей войны…

Сообщая о ходе переговоров с Флери, Кантемир в своей реляции подвел их итог:

"Нынешние здешние поступки довольно показывают, что всякое чувствование стыда на сторону отложено, нечаянная перемена во всем случиться может, и для того предосторожность всегда нужна".

Военные события развертывались в пользу России. Ее войска под командой генерала Лесси одержали победу над корпусом шведской армии. Были заняты крепость и город Вильманстрандт, захвачено более тысячи двухсот пленных, и среди них генерал Врангель.

В Париже это известие было встречено с огорчением, в Петербурге французский посол Шетарди заверял цесаревну Елизавету, что разгром корпуса шведам не страшен. Они сумеют перейти в наступление, свергнут правительницу Анну Леопольдовну, прогонят Остермана, Миниха, других немцев и передадут русский престол дочери императора Петра I Елизавете.

Регулярной служебной хроники Кантемир из Петербурга не получал, но некоторые новости до него доходили. Так, он прочел манифест шведского главнокомандующего графа Левенгаунта, в котором объявлялось, будто король начал войну, чтобы "избавить достохвальную русскую нацию для се же собственной безопасности от тяжкого чужеземного притеснения и бесчеловечной тирании и предоставить ей свободное избрание законного и справедливого правительства, иод управлением которого русская нация могла бы безопасно пользоваться жизнью и имуществом, а со шведами сохранять доброе соседство".

Очевидно было, что этот манифест встревожит правительство России. Если руководители его понятие "бесчеловечной тирании" могли относить лишь к герцогу Бирону, то чужеземными притеснителями они должны были ощущать и себя. Тем подозрительней и опасней казалось им поведение цесаревны Елизаветы, у которой часто бывали иностранный лекарь Герман Лесток и посол Шетарди да хаживали к ней и молодцы гвардейцы, унтер-офицеры Преображенского полка, располагавшегося по соседству. А это могло кое-что обозначать…

Были приняты меры. Айна Леопольдовна посоветовала цесаревне отказаться от посещений Шетарди и вместе с Остерманом приняла решение вывести 24 ноября из Петербурга полки гвардии в поход на шведов.

Этот приказ Елизавета Петровна и ее сторонники поняли как сигнал действовать. В ночь на 25 ноября цесаревна в сопровождении Воронцова, Разумовского, братьев Шуваловых прибыла на полковой двор преображенцев, где уже была собрана гренадерская рота, и крикнула солдатам:

— Ребята! Вы знаете, я дочь Петра Великого. Ступайте за мной!

По пути в Зимний дворец отряжались команды гренадер арестовать министров и сановников — Миниха, Остермана, Головкина, Менгдена, Левенвольде и других.

Караульная рота во дворце подчинялась приказаниям цесаревны.

Войдя в спальню правительницы, Елизавета разбудила ее словами:

— Сестрица, пора вставать!

— Как, это вы, сударыня! — пробормотала спросонок та, но, увидев солдат, горько заплакала…

3

И России началось новое царствование.

Свергнутый император Иоанн VI, пятнадцати месяцев от роду, и его семья — принц Антон-Ульрих, принцесса Анна Леопольдовна, их дети — были отправлены в ссылку. За ними, приговоренные к смертной казни и помилованные, выехали в Сибирь Остерман, Миних и другие дельцы прежнего правления. Участники дворцового переворота получили награды, ранее сосланные сановники были возвращены из отдаленных мест в Петербург и Москву. Старая администрация заменилась новой.

Великий канцлер князь Алексей Михайлович Черкасский двадцати дней не дожил до воцарения Елизаветы Петровны, и эта кончина отозвалась на судьбе Кантемира. Черкасский считал его почти что родственником, хоть и не высказывал никак своего расположения. Перенявший же у него заведывание иностранными делами Алексей Петрович Бестужев, отлично осведомленный о способностях Кантемира и о его авторитете в дипломатической среде и при каждом европейском дворе, королевском, республиканском или герцогском, Кантемира не признавал и не любил. Рескрипты, обращенные к русскому послу в Париже, приобрели характер выговоров, наставлений, насмешливых замечаний, что обижало самолюбивого адресата.

После смерти отца решилась наконец и участь дочери Варвары Алексеевны. За нее посватался и получил согласие Петр Борисович Шереметев, сын соратника Петра I фельдмаршала Бориса Петровича Шереметева, наследник огромного богатства, владельца десятков деревень и многих тысяч крепостных крестьян. Впрочем, человек он был скромный, невесте, затем жене, послушный. Крупнейшие состояния двух дворянских родов соединились, чтобы умножать доходы семей, молодожены заняли подмосковное имение Кусково и принялись его улучшать и украшать, как того требовали мода и хозяйственные расчеты — практическая жилка была у Варвары Алексеевны крепка.

Князю Кантемиру такой жилки не хватало, и он остался бедным и холостым, да ведь и умер-то скоро…

От правительства Елизаветы Петровны Франция ожидала уступок Швеции, заключения такого мира,

но которому побежденной стороне возвращались бы земли в Финляндии, занятые русскими войсками… Об этом хлопотал Шетарди, повинуясь инструкциям, полученным из Парижа. Он объявил условия окончания войны, намеченные кардиналом Флери: Швеция никогда не согласится на безвыгодный для себя мир. Король французский может умерить шведские претензии, но, как надеется он, Россия также должна чем-нибудь пожертвовать, если захочет привести дела к скорому примирению.

Елизавета Петровна ответила отказом.

— Уступки противны моей чести, — сказала она Шетарди. — Пусть ваш король судит, что может думать народ, увидя, что принцесса Анна Леопольдовна, случайно ставшая правительницей, предпочла войну с наглым неприятелем, а я, дочь Петра I, для прекращения этой войны соглашаюсь на условия, противоречащие благу России, славе моего отца и всему, что было добыто кровью моих подданных.

Шетарди, который был обижен на Елизавету за то, что она без его помощи справилась с Анной Леопольдовной, причем ей не понадобились и шведы, именно их привлек в качестве аргумента для возражения.

— Ваше величество! — воскликнул он. — Вы не можете не знать, что именно французский король дал денег и поднял шведов, чтобы вам доставить престол. Они проиграли войну, — в каком положении Людовик XV? Ему невозможно выглядеть обманщиком целого народа. Помогите нашему королю. Ведь он из-за вас попал в затруднительное положение.

— Я рада, что король хочет помочь своим союзникам-шведам составить условия мира. Но если б ему предложили оставить то, чего достиг его родитель, я уверена, что поступил бы, как поступаю я, — не согласился пренебречь уважением к памяти отца.

"Вот не ждал! Какой крепкий орешек!" — подумал Шетарди, а вслух произнес:

— Верность завету — прекрасно! Но я все же прошу разрешения переговорить о мире с вице-канцлером Бестужевым.

— Извольте, — милостиво согласилась Елизавета Петровна.

Шетарди не замедлил обратиться к Бестужеву, надеясь достичь успеха — вице-канцлер на его памяти

не высказывался против Франции и, вероятно, будет не против учинить что-либо против намерений великого канцлера, князя Черкасского, испытанного друга австрийских политиков. Начал разговор он с прямого предложения:

— Его величество король Франции очень доволен, что вы расположены к его стране, и, надеясь, что дружеское отношение ваше будет укрепляться, рад был бы предложить вам ежегодную пенсию.

— Велика ли пенсия? — спросил Бестужев.

— Пятнадцать тысяч ливров. На первое время.

— По русскому счету три тысячи рублей… — Бестужев помолчал. — Благодарю. По притом объявить должен, что мне покамест не довелось ничего сделать, чтобы заслужить такую благосклонность королевскую. Да и к чему особые награждения? Я и без всяких ливров готов служить интересам короля, когда они согласуются с пользой для нашей империи.

— Иначе и быть не может! — с жаром подхватил Шетарди. — Король будет счастлив помочь вашим действиям. Но он знает, что без уступок вами территории, пусть небольших, шведы не подпишут мирного договора.

Бестужев успел оценить ситуацию, понял, что услуги Франции к добру его не приведут, и сумел твердо заявить:

— Мы полагаем, что переговоры с Швецией могут вестись только па основе Ништадтского мира, не иначе, и я бы заслуживал смертной казни, если предложил отдать хоть один вершок возвращенной России земли. Мы желаем Швеции добра. Посоветуйте ей не требовать того, что отдано никогда не будет. А если шведы станут продолжать войну, с ними будем поступать по правилам и обычаям воинским.

— Но как быть королю Франции? Ведь начнутся разговоры, что будто он обманул шведов, не выполнил обещаний, данных им союзной стране, — растерянно спрашивал Шетарди.

— Ваш вопрос оставляем без внимания, — сухо ответил Бестужев, — как нам не принадлежащий. Решать его Франции придется со Швецией, и больше ни с кем.

Мнение Бестужева было одобрено императрицей.

Охлаждение русско-французских отношений повело к тому, что Англия нашла своевременным усилить свои связи с Россией. Торговля между обеими странами велась со взаимной выгодой, а ныне стало возможным подойти к заключению союзного договора, о котором добрых десять лет назад вел переговоры Кантемир. Новый английский посол в Петербурге Вейч дал понять, что Англия готова к соглашению с Россией, ему ответили, что такое доброжелательное намерение короля приятно императрице. Условия выработали быстро, и 11 декабря 1741 года союзный договор подписали в Петербурге Бестужев и Вейч.

В статьях нового документа было установлено, что в случае нападения на Англию какого-либо государства Россия пошлет ей на помощь 10 000 солдат пехоты и 2000 конницы, а если нападению подвергнется Россия, то ей на помощь придет английский флот — 12 кораблей при 700 пушках. Посылка войск и кораблей может быть заменена финансовой поддержкой на сумму 500 тысяч рублей в год.

Сферой действия договора ограничивалась только территория Центральной Европы. Россия не будет помогать союзнице воевать в ее колониях, Англия не станет участвовать в войне русских с турками и восточными народами. Кроме того, Россия не пошлет своих солдат, если англичане будут воевать в Италии, Испании, Португалии.

После отъезда из России маркиза Шетарди, Чрезвычайного посла, экономный кардинал Флери не пожелал тратиться на снаряжение взамен ему дипломата столь же высокого ранга и назначил представителем Франции чиновника посольства д’Альона, который жил в Петербурге и помогал Шетарди в его интригах и переговорах. Дать ему посольский характер в Париже сочли неприличным, и это решение неприятно отразилось на службе Кантемира.

Дипломатические представители должны быть равны по категории, и вот рескриптом 27 сентября 1742 года Кантемиру было приказано сложить с себя посольское звание и принять характер полномочного министра, о чем уже послана грамота французскому королю. Одновременно понижалось на семь тысяч рублей в год и жалованье — вместо пятнадцати восемь тысяч…

На эти деньги жить в Париже, вести дом, платить служителям, помогать молодым людям, приезжавшим на ученье, было невозможно. Своих денег, кроме государева жалованья, у Кантемира не было. Что делать? Кого можно вразумить письменным объяснением, присланным из-за тысячи верст?

Кантемир написал прошение императрице. Обиженным он себя не чувствует — таков общий порядок, это не персональный штраф. "Но если после этого понижения характера я должен будут распустить большую половину прислуги, распродать половину лошадей, нанять малый дом и, словом, поставить себя наряду с последними министрами малейших дворов, то как при здешнем дворе, так и в народе имеет произойти от того мне крайняя остуда. Я бы это терпеливо снес, если б с этим не было, некоторым образом, соединено в ущербление самой высочайшей славы вашего императорского величества.

На этом основании я прошу выдавать мне посольское жалованье, или, если я здесь не нужен, повелеть отозвать меня, заплатив долги мои — я должен банкиру и разным купцам 15 тысяч рублей, а мои доходы не таковы, чтоб на них можно было полагаться".

О том же Кантемир писал Михаилу Ларионовичу Воронцову, близкому к императрице человеку, и Бестужев, несмотря на свою неприязнь к Кантемиру, должен был отменить решение Коллегии иностранных дел и сохранить полномочному министру при французском дворе посольское жалованье.

Глава 15

Тайна

1

Во Франции, приняв первые впечатления от Парижа, от дипломатов и чиновников, рядом с которыми предстояло ему работать, Кантемир охотно вспоминал свой кабинет в Лондоне, где провел он столько дней и ночей в неустанных трудах. Многое передумал он теперь, многое вспомнил…

Наверное, шесть лет дипломатической службы неузнаваемо изменили его со времени приезда в Лондон. Сколько умных, коварных, опасных, добрых, благородных людей повидал он, исполняя круг своих обязанностей, сколько хороших книг успел прочитать, как развилось его уменье излагать на бумаге мысли и факты, передавать речи собеседников, вникать в политические интересы европейских стран, добиваясь выгод и преимуществ для страны, которую он имел честь представлять за границей, — России.

Шесть лет не бывал он дома… А где его дом? В Москве, в Петербурге, в молдавских Яссах? Ведь дом — это не только архитектурное понятие. Родина его Молдавия, и он всегда помнит о ней, хотя принужден был трех лет покинуть ее. Безмерно благодарен он сильной, богатой стране, приютившей семью молдавского господаря по воле его могучего союзника — императора Петра Алексеевича, с чьей помощью князь Дмитрий, его отец, желал освободить свою страну от власти турецкого султана…

В России Дмитрий Кантемир получил, как русский князь, титул "светлейшего", ежегодную пенсию в 6000 рублей, вотчины под Харьковом, в Московском и Севском уездах, в которых обитало 10 000 крестьян, право вершить суд над молдаванами, пришедшими с ним в Россию. И все же — но, может быть, речь идет о парадной караульной службе? — император Петр Алексеевич написал на указе, посвященном Дмитрию Кантемиру, собственной рукою так: "Где его пребывание будет, чтоб был гарнизон российский". Это значит кроме молдавского, которого для почета было бы совершенно достаточно, необходимо подразделение русских войск — рота, батальон, — способное не только оборонять князя, но и не допустить беспорядков, могущих возникать по какой-либо причине близ жилища молдавского господаря. И не потому ли Петр Алексеевич старался держать отца поближе к себе, поселил в Петербурге, взял в астраханский поход, поручал читать вслух турецкие, татарские бумаги? Для него князь Кантемир, очевидно, всегда оставался властителем народа Молдавии, страны дружественной, но самостоятельной. И он требовал постоянного к себе внимания…

А если подумать еще? С нами прибыл в Россию Анастасий Кондоиди, священник-грек. Он учил детей итальянскому и греческому языкам, и царь Петр тотчас взял его на службу в Духовную коллегию. Отец просил взамен дать в учителя греческого же священника Елевферия Колетти, которого привез из-за границы царевич

Алексей Петрович, Этого Елевферия пытали на розысках, расстригли, посадили в темницу Соловецкого монастыря. За него хлопотал князь Дмитрий, отпустили мученого, битого, уважили его просьбу — а к нам взять не дозволили, подозрителен казался.

Итальянский и греческий языки пришлось нам оставить, а чтобы учить русский, назначили студента Славяно-греко-латинской академии Ивана Ильинского, да он стал у отца и секретарем…

Греков из дома убрали. Но и его за границу не выпустили! Шестнадцати лет обратился он к государю с просьбой разрешить поездку в окрестные государства, чтобы снискать многие науки, — даже ответа не удостоили. Через пять лет, он служил офицером, был подписан указ, чтобы зачислить его, Антиоха, в Иностранную коллегию и отправить во Францию к послу графу Головкину министерским делам учиться, — не исполнили по сему! И видно, что хлопотал о том князь Голицын, тесть брата Константина, боясь, что он, Антиох, будет за передел наследства вступаться — но кто-то ведь не дал выехать, помнил, что раньше так заведено было… А при новой императрице назначили его в Англию, да и теперь возвращаться не дают, посылают во Францию — живи на чужбине…

Размышляя о прожитых годах, думая о семье, о том значении, которое играл в его жизни отец — политик, ученый, писатель, музыкант, — Кантемир должен был сказать себе, что пример отца всегда был для него поучительным. Но этот пример был и перед глазами его братьев, — разве они взяли его себе в образец?

Отчего так случилось, Кантемир не знал, и Джон Локк, чью книгу "Мысли о воспитании" он с жадностью читал и с кем от души соглашался, этого ему не объяснил. Предмет показался ему важным, и он счел полезным обсудить его с читателями, избрав для этого привычную форму сатиры. Она была седьмой у него но счету и называлась "О воспитании".

Житейское наблюдение казалось уместным в стихе. Кантемир зарифмовал строки и лишь позже увидел, что его утверждения не подкреплены фактами. У Дмитрия Кантемира четыре сына, старшего от младшего отделяло пять лет. У них был внимательный и мудрый отец, вели занятия одни и те же учителя. Старшая сестра их Мария в это рассуждение не входит. Она — человек серьезный, доброго и любящего сердца. Марии взяла от отца пристрастие к наукам, к языкам. Но ее сфера — дом, семья, пусть и миновала ее пора замужества. А им четырех братьей почему лишь младший, Антиох, унаследовал склонность к наукам, литературе, к общественной деятельности, в то время как старшие правдами и неправдами добывали состояние, пили, играли в карты, дрались? Не зря же ведь отец лишил своего первого сына, двадцатилетнего офицера Матвеи, наследства? Мачеха Анастасия Ивановна была ровесницей ему. Наверно, понимал он это обстоятельство, и отец вынужден был отстоять свои супружеские права…

Однако исключения правил не нарушают. Пусть эти строки останутся:

С двух братьев, кои росли под теми ж глазами

И коих тот же крушил учитель лозами,

Один добродетелей хвальную дорогу

Топчет…

…в своей должности он верен

И прилежен, ласков, тих и в словах умерен,

В бедности смотреть кого сухими глазами

Не может, сердцем дает, что дает руками.

Другой гордостью надут, яростен, бесщаден,

Готов и отца предать, к большим мешкам жаден,

Казну крадет царскую, и, тем сломя шею,

Весь уж сед, в петлю бежит, в казнь, должну злодею.

В том, но счастью, добрые примеры скрепили

Совет; в сем примеры злы оный истребили.

Добрые советы воспитателей братья слушали вместе, а примеры для подражания избрали различные. Очевидно, заповеди были с юности недостаточно внедрены в тех, кто стал пользоваться "злыми примерами", или слабо ими усвоены.

С негодованием Кантемир опроверг общепринятое мнение, что от молодежи нельзя ждать дельных соображений: "Напрасно, молокосос, суешься с советом".

Он чувствовал в себе достаточно силы, чтобы не испугаться прямо указать на себя:

…еще я тридцатый

Не видел возврат зимы, еще черноватый

Ни один на голове волос не седеет;

Мне ли в таком возрасте поправлять довлеет

Седых, пожилых людей…

Кантемиру привычны, но и надоедливы были упреки в молодости, якобы не дающей ему права обличать старших по чину и возрасту. Нет, с этим он никогда не согласится. Не в возрасте дело, а в воспитании. Государь Петр Алексеевич это понимал и в трудах своих неусыпных не забывал о необходимости с малолетства учить и воспитывать слуг отечества.

Большу часть всего того, что в нас приписуем

Природе, если хотим исследовать зрело,

Найдем воспитания одного быть дело.

И знал то высшим умом монарх одаренный,

Петр, отец наш, никаким трудом утомленный…

"Повадки, которые мел получаем в детстве, — думал Кантемир, — мы до гроба храним. Следовательно, главная причина злых и добрых наших дел — воспитание".

Он писал:

Главно воспитании в том состоит дело,

Чтоб сердце, страсти изгнав, младенчее зрело

В добрых нравах утвердить, чтоб чрез то полезен

Сын твой был отечеству, меж людьми любезен

И всегда желателен, — к тому все науки

Концу и искусства все должны подать руки.

По мере того как слагались стихи, в голове у него привычно выстраивался стройный ряд разъяснений для читателя. Поэтому, закончив сатиру, он легко перешел к примечаниям.

"Ст. 97. Суд трудный мудро решить и проч. Все знания, все науки и искусства должно подавать младенцам в том намерении, чтоб разными способами, как бы по степеням, возводить их к благонравию, для того что благонравием только могут учиниться полезными отечеству и людям любезны и желательны. Знание прав правительства гражданского, искусное учреждение расходов и доходов государственных, мореплавание, астрономия, естествословие и прочие искусства доставят человеку имя мудрого человека и, может быть, подадут способ достать себе какое высшее достоинство; но буде лишается добродетели, буде он яростен, горд, жестокосерд и проч., люди его любить не станут".

"Право, не сатира, а трактат получился", — подумал Кантемир не без удовольствия.

2

Кантемир обжился в Париже и полюбил этот шумный город, где всегда находил для себя возможность побыть одному. Каждый день приходил он в парк Тюильри в одно и то же время. Здесь он читал и думал в тишине, временами прерывая чтение.

В этот раз он особенно подолгу смотрел, как тянутся к апрельскому солнцу первые цветы, слушал чуть приметный шорох молодой листвы, вспоминая о Джемме без обиды и горечи. "Два с половиною года я в Париже, в разлуке с любимой, и живу, тружусь не покладая рук. Если я не умер от тоски, расставшись с Джеммой, то, вероятно, смерть от тоски невозможна и просто придумана сочинителями. Если я не бросил все и не побежал вслед за нею, значит, невозможно это — побежать за любимой, когда у тебя каждодневная служба, приемы в посольстве и во дворце, к тому же нет денег для того, чтобы доехать до Рима. Много всего придумывает наш брат, сочинитель, — говорил себе Кантемир, усмехаясь. — Придумывать-то придумывает, но и правду пишет, потому что, будь моя воля, я бросил бы посольскую службу, скучную переписку с Петербургом, бесконечные напоминания о невыплаченном жаловании и тамошних непомерных расходах и поехал бы в жаркий Рим искать свою Джемму".

И омять усмехнулся Кантемир и сказал себе, что нет, не поехал бы, потому что не должен мужчина и гражданин бежать от дела, ему порученного, что утомление от однообразных слов и бумаг еще не означает мизерности самих слов и бумаг, что нужно исполнять свой долг высоко и достойно, тогда и любовь будет высокой и достойной, потому что она всегда растет соответственно духовной ценности человека. "Брось я все — и не заметил бы, когда перестал испытывать потребность любить и бежать за любимой на край света. Да и нужен ли я Джемме сейчас? Быть может, она давно замужем, оставила сцену, любит своего мужа".

Нет, все-таки думать об этом очень непросто: Джемма навеки принадлежит ему одному, а он принадлежит ей.

И вновь Кантемир возвращал себя усилием воли к книге, стараясь с пользою провести время, отведенное для отдыха.

Антиох не заметил, когда к нему подошла молодая женщина, и вздрогнул, услышав тихий женский голос:

— Я не помешаю вам, сударь?

— Помилуйте, как можно, — ответил Кантемир, вставая и приподнимая шляпу.

Рядом с ним на скамейку присела молодая женщина, хрупкая, маленькая. Кантемир несколько дольше, чем позволяло приличие, задержал на ней взгляд. Нет, ни одной дорогой черты. У Кантемира выработалась привычка отыскивать в незнакомых женщинах черты, общие с Джеммой, или, напротив, отмечать их несходство. Рыжие волосы, золотистые, красивые, были уложены в сложную прическу, наполовину прикрытую соломенной шляпой с широкими нолями, которые недавно вошли в моду. Волосы делали маленькую голову незнакомки пушистой и мягкой, манящей своей видимой шелковистостью. Из-под пышной прически виднелись небольшие без мочек уши, плотно прижатые. Узкое лицо с крупными зеленовато-серыми глазами. Нет, таких ресниц-щеточек, как у Джеммы, он больше ни у кого не встречал. У этой, напротив, они были длинны и загнуты кверху. "Похожа на одуванчик", — подумал Канте мир о незнакомке неожиданно мягко. Женщина встретила его взгляд спокойно, не смущаясь. Он завершил свои наблюдения. Нос прямой, чувственный рот несколько велик для такого узенького лица. Шея совсем тонкая, длинная, незаметно переходящая в покатые плечи. Маленькая, почти детская грудь виднелась в низком вырезе ее нарядного розового платья, которое она аккуратно расправила, садясь на скамейку.

Привставший для приветствия Антиох не решался более сесть, опасаясь невзначай задеть ее наряд. В руке она держала хорошенький дамский зонтик от солнца, такой же розовый, как ее платье. Кантемир обратил внимание на красоту ее тонких рук. Перчатки она сняла и держала в другой руке.

Ее звали Мари Ангельберт, как она сообщила Кантемиру. Родители ее умерли: мать, когда она была еще ребенком, отец четыре года тому назад. Она на всем белом свете одна и должна сама зарабатывать себе на хлеб. Она корсетница у мадам Либо, это совсем неподалеку отсюда. И живет там же. Мадам Либо дает кров и стол своим незамужним мастерицам. Ей так удобнее. У нее пансион. Да, она не замужем. Пять лет назад погиб от лихорадки ее жених Жан. Она оплакивает его до сих пор. Мари говорила спокойно, с доверчивостью и обстоятельностью простолюдинки, не привыкшей к тайнам. Да и как могла она их иметь, живя круглые сутки на глазах двадцати таких же молодых девиц?!

— Как ваше имя, сударь? — спросила Мари, наконец уставши говорить одна.

Из осторожности Антиох не назвал ей своего настоящего имени.

— Антон Дмитриев, — сказал он улыбаясь.

— Месье Дмитриев, вы часто гуляете здесь?

Антиоху все напоминало начало романа, к которому он мало был расположен.

— Нет, мадемуазель, я редко захожу сюда. Просто сегодня выдался такой погожий весенний денек, что грех было не полюбоваться природой.

— Вы здесь проездом, месье Дмитриев? Вы иностранец?

— Я из России.

— Моя покойная бабушка была православной. Ее родина находилась неподалеку от России. Она бежала из гарема турецкого паши и пешком добралась до Парижа. Здесь она нашла приют и выучилась на корсетницу. Маман тоже была корсетницей, и я.

Уже предвидя ответ и заранее волнуясь, Кантемир спросил:

— Откуда же родом была ваша бабушка?

— Папа мне рассказывал, что пришла она из Молдавии. Там живет маленький южный народ, которым управляют турки. Что с вами? Вы плохо себя чувствуете, месье Дмитриев? Я не могу вам чем-нибудь помочь?

Нет-нет, он чувствовал себя хорошо, даже очень хорошо, словно прикоснулся невзначай к своей далекой, но незабвенной родине.

Антиох взял с нежностью узенькую руку девушки с красивыми длинными ногтями и прижал к своим губам.

Мадемуазель Ангельберт изумленно взглянула на него.

— Я гуляю здесь каждый день, мадемуазель, с семи до девяти утра.

3

Не сомневаясь, что девушка придет на следующий день, Антиох все же колебался, пристало ли ему идти на это свидание. Недовольный собою, он сидел два часа на скамейке, где накануне познакомился с Мари. Сначала Антиох принуждал себя к чтению, затем отложил книгу и стал нетерпеливо ждать появления девушки. Но ее не было. Не пришла Мари и на следующий день. Кантемир загадал: если она не появится в субботу, значит, ему не на что больше надеяться. Мари не пришла ни в субботу, ни в воскресенье.

Сидя по утрам с книжкой на той же скамейке, Кантемир не находил в душе прежнего умиротворения. Мысли его были тревожны, хотя он убеждал себя, что все к лучшему, что пора забыть это весьма двусмысленное знакомство, которое ни к чему хорошему привести не может, но душевная уравновешенность не восстанавливалась.

Антиох, к удивлению своему, часто думал о бабушке Мари, безвестной мужественной молдаванке, не испугавшейся восстать против насилия и рабства и бесстрашно пуститься в неизвестный путь. Где она жила, кто были ее родители? Быть может, случайно судьбы их семей перекрещивались в прошлом, а вот теперь он волею провидения встретил Мари в Париже, чтобы навсегда потерять…

Далеко родная Молдавия, поросли быльем к ней стежки-дорожки, не видать ему, вероятно, никогда ее залитых солнцем степей, но не изжить в сердце ощущения кровного родства с несчастным народом и сознания своей ответственности за его судьбу.

В середине мая, когда Кантемир шел из парка домой, навстречу ему вышла Мари. Моросил дождик, и она держала над головой зонт. На ней было серое платье в темную строгую полоску, глухо застегнутое от ворота до корсажа на мелкие темные пуговицы. Мари узнала его, заулыбалась.

— Доброе утро, мадемуазель Мари. Я рад вас видеть.

— Доброе утро, месье Дмитро. Вы еще не уехали в Россию? А я вот решила проведать тетушку. Она живет в конце парка, на другой стороне. У меня ведь на свете никого нет. Жива только старая тетушка моего отца. Она совсем ослепла и не выходит из дома. Соседи за нею присматривают, и я забегаю.

— Если вы разрешите мне, мадемуазель Мари, я провожу вас немного.

— Пожалуйста, если вам угодно, — ответила она.

Кантемир пошел рядом с девушкой по аллее, где месяц назад они случайно познакомились.

Антиох испытывал состояние раскованности. Быть может, это происходило оттого, что он назвался чужим именем и словно сбросил вместе с ним груз ответственности за свои поступки. Сейчас он был всего лишь Антоном Дмитриевым.

Мари оступилась, каблук ее модных туфель, которые Антиох сумел рассмотреть, слегка подвернулся. Он поддержал свою спутницу, на минуту почувствовав теплоту ее маленькой руки, ответно к нему прижавшейся.

— Благодарю вас, месье Антуан. Вы позволите мне вас так называть?

— Весьма польщен за доверие, мадемуазель Мари, — ответил Кантемир. — Но, может быть, мы встретимся с вами, когда вы освободитесь от ваших обязанностей?

Мари улыбнулась. Ее пушистая головка на тонкой шее, покачивавшаяся из стороны в сторону, пушистые золотистые ресницы — все довершало сходство с одуванчиком — неприхотливым цветком каменных городов.

— Завтра в четверть восьмого утра, месье Антуан, — ласково сказала Мари и, указав на двухэтажный ветхий дом, видневшийся на окраине парка, добавила: — Мне туда. Прощайте, сударь! До завтра!

Антиох долго провожал взглядом ее тонкую фигурку, исчезающую и вновь появляющуюся за высокими, густо разросшимися деревьями.

Весь май они встречались в парке. Он познал редкую прелесть утренних свиданий. Умытый город, пробуждающийся к жизни, но еще тихий, безлюдный, свежая зелень, словно отдохнувшая за ночь, радостный гомон птиц в парке, яркое солнце, еще не похитившее утреннюю прохладу, и встреча без томительного ожидания.

Мари никогда не опаздывала, и он, подчиненный строгому распорядку посольской жизни, едва успевал прийти к заветной скамейке. Уже издали он узнавал ее легкую стремительную походку. Да и как было не узнать? В этот ранний час в парке не было ни души.

По мере приближения к нему Мари все убыстряла шаги, а иод конец радостно, как девочка, бежала навстречу и с разбегу обнимала его за шею. Увлеченный ее стремительностью, Антиох подхватывал девушку и кружил, радостно и молодо смеясь.

Им обоим внове было это ощущение вернувшейся юности, потому что оба они были не так уж молоды. Мари шел двадцать восьмой год, Антиоху было тридцать три.

Они сидели на скамейке, тесно прижавшись друг к другу. Антиох держал Мари за руку, и им было покойно и хорошо вдвоем.

Она рассказывала ему о своей жизни:

— Мама умерла, когда мне было семь лет. Отец служил садовником у одного мануфактурщика, он рассказал о своем горе хозяину, не зная, что делать со мной. Тот попросил привести меня. Спросил, умею ли я читать. Я умела. Мама на время работы в мастерской отводила меня к соседке, у которой не было семьи, и она, играя, выучила меня буквам, удивляясь моей понятливости. Часто даже показывала меня своим гостям, как маленькое чудо. Месье Тибольд, хозяин моего отца, пришел в восторг, услышав, как я читаю. Он сказал отцу, что устроит меня в пансион и будет платить за меня. Вскоре меня действительно отвезли в пансион мадам Форестье. Это был недорогой пансион для девочек, куда преимущественно попадали незаконнорожденные дети, отцы которых не до конца потеряли совесть и пытались кое-как загладить свою вину. Там меня выучили вязать кошельки, вышивать бисером, танцевать, немного говорить по-английски, сервировать стол для гостей. Оканчивающие пансион мадам Форестье получали право быть домашними учительницами. Я мечтала об этом и училась очень хорошо. У нас были парты на троих. По обе стороны от меня сидели две взрослые девочки. Они мне казались взрослыми, потому что были старше меня года на два. Я не знаю, кем были их родители, но одну из них все время навещал дядя в богатой бобровой шубе, а к другой приезжала мать, и руки у нее сплошь были покрыты толстыми золотыми кольцами. Так вот, когда нам давали писать под диктовку, они обе сердито толкали меня, требуя, чтобы я убрала локти. Я убирала, но мне было трудно писать, не имея опоры, и я сажала кляксы, за что мне часто снижали отметки. У Клотильды и Жанны — так звали моих соседок — бывали отметки лучше, так как они писали красиво. Но без меня они ни одного слова правильно написать не могли. По арифметике я тоже была первая. Но больше всего я любила читать книги.

Мари перевела дух и посмотрела на Кантемира. Вместо ответа он сжал ей руку.

— Продолжать? Хорошо. Мне было четырнадцать лет, когда благодетель мой месье Тибольд разорился. До окончания пансиона оставалось три года. Я горько плакала, расставаясь с мадам Форестье, и она тоже всплакнула, потому что я была ее первая ученица. Отец, не долго думая, отвез меня к мадам Либо, попросив обучить мастерству бабушки и матери. Мадам Либо возмутилась: "Для девочки она уже выросла. Не получится из нее мастерицы. Поздно". Но все-таки взяла меня. Я была в мастерской ненужным переростком, с которым трудно обращаться, как обычно обращались с девочками: комнату хозяйке прибери, ботинки зашнуруй, а если не угодишь при этом или долго канителишься, то и в нос ботинком сунет с силой. Меня она невзлюбила как раз за то, что будто я надеялась в госпожи выйти, и решила весь семилетний курс обучения корсетницы сполна мне преподать. Меня, четырнадцатилетнюю, гоняли, как восьмилетнюю девчонку, по разным поручениям, я чистила ее башмаки и шнуровала ее по утрам, получая затрещины. Между тем девушки моего возраста уже были мастерицами, и через год им предоставлялась возможность работать самостоятельно. Но и моя мука подошла к концу. Мне исполнился 21 год. Я знала, что была хорошей мастерицей, руки у меня ловкие, сильные. Мадам тоже знала мне цену и в последние месяцы изменила ко мне отношение. Ей хотелось, чтобы я осталась работать в ее мастерской: очень уж многие богатые заказчицы стали просить, чтобы корсеты им шила мадемуазель Мари-рыжая. Я осталась. Не так просто бедной девушке найти себе в Париже работу и кров. Так и живу седьмой год, не знаю, когда вырвусь оттуда.

Взволнованный до глубины души, Кантемир слушал ее исповедь. Осторожно поднеся руку Мари к губам, он нежно поцеловал ее ладошку. Решение он принял еще накануне.

— Послушай меня, Мари. Мне хотелось бы изменить твою жизнь, но есть обстоятельства, которые мешают мне это сделать. Но, может быть…

— О чем ты, Антуан?

— Я хочу сказать тебе, что очень небогат; жить мне приходится на жалованье. К тому же есть обстоятельства, обязывающие меня соблюдать определенные условия жизни, для моих средств весьма высокие. Но я бы мог… я бы очень хотел, чтобы мы…

Антиох совсем смутился. Ему хотелось сказать Мари, что он снял для нее небольшую квартиру, что ей нет необходимости далее служить у мадам Либо, что теперь они могли бы бывать вместе. Но он не решался ей сказать об этом.

— Ты женат, Антуан? — вдруг горестно спросила Мари.

— Нет, Мари, нет, отныне я принадлежу только тебе, но мне нельзя жениться, поверь — нельзя.

— Напрасно ты заговорил об этом, — спокойно сказала Мари. — Мне ведь каждый день приходится иметь дело с господами. Я знаю ваши нравы. Ты не можешь жениться на мне, потому что я бедна, принадлежу иному сословию, родилась и выросла в другой стране, в жилах моих течет другая кровь.

При этих словах Кантемир бросил быстрый взгляд на Мари, словно собирался ей что-то сказать, но опять не смог и покорно стал слушать ее спокойный голос, который почему-то казался ему сейчас жестким, карающим.

— Моя бабушка, молдаванка, свободу свою не захотела променять на деньги. Побираясь по дороге, переодевшись нищенкой, она пришла в мою страну, чтобы иметь право любить и быть любимой. Мы, девушки третьего сословия, не отказываем себе в праве на любовь. Должно же быть что-то и у бедняков!

Взглянув на Кантемира и заметив, какие тяжелые нравственные мучения он испытывал, она враз смягчилась.

— Антуан, ты долго пробудешь в Париже?

— Да. Меня к этому вынуждают дела службы.

— Я спрашиваю тебя об этом, потому что успела привязаться к тебе и мне было бы больно расстаться с человеком, которого я полюбила тотчас же.

Антиох обнял, прижал ее к себе.

— Мари, голубка моя, прости меня, но согласись переехать в маленькую квартирку, которую я нашел для тебя по объявлению. Там две комнаты и небольшая кухня. Я буду счастлив, если ты согласишься. Придет время, я все расскажу о себе, я тебе обещаю. Нот адрес: Улица Бурбон, дом 5. Первый этаж, налево. С хозяйкой я расплатился.

Мари заметно повеселела. Лицо ее стало лукавым:

— А если я не соглашусь?

— Согласись, Мари! Ближе тебя у меня в Париже нет и не будет человека. Отныне ты моя жена перед богом, а с людьми, увы, труднее. Потерпи, мы что-нибудь придумаем, вот увидишь.

4

Тверды, неизменны законы любви, и люди разного возраста, переступившие порог ее царства, начинают жить по этим законам. Они говорят друг другу нежные глупости и радуются им, как не в состоянии порадоваться ни одному из умных изречений или поступков. Они тревожатся, не имея сведений друг о друге. Им необходимо сознание постоянного присутствия любимого рядом. Они жаждут своей исключительности в глазах близкого существа и не переносят сравнений, умаляющих их достоинства. Они безгранично доверчивы, слушая любовные клятвы, и ни одна из них не кажется им преувеличенной. Они мелочно подозрительны и жестоко ревнивы, чуть дорогое существо проявит желание жить обособленной жизнью. Им свойственны приливы острой ненависти, потребность освободиться из любовного плена и горячее, добровольное раскаяние в этих крамольных мыслях и намерениях. Они испытывают особую радость во взаимных исповедях о прошлом, словно подводят под ним черту, свидетельствующую о наступлении повой эры. Они воспринимают жизнь и события с точки зрения того, понравится ли это любимому или как и когда об этом лучше ему рассказать. Они хранят в памяти даты и события своей любви еще до того, как их судьбы объединились. Каждая мелочь приобретает для них содержание и значительность, и, вероятно, поэтому так ярка и насыщенна жизнь любовников.

Кантемиру и Мари впервые довелось познать счастье семейной жизни. Выло оно у них урезанное, сокрытое от посторонних глаз, но все-таки настоящее. Они имели свой дом — а это немало! Кантемиру казалось чудом, что он может прийти туда в любое время и застать Мари, и быть с нею рядом!

Он не мог познакомить Мари со своими друзьями, не мог пригласить к себе, не мог даже остаться у нее на ночь, но все-таки он умел выгадывать время на встречи, и они виделись часто, очень часто. Потребность встреч с нею становилась все ощутимее по мере того, как росло в нем чувство ответственности за нее, за семью. Мари ждала ребенка.

Весть эта ошеломила его своею реальностью, хотя и оставалась для него сказочной фантазией.

Он с нежностью и тревогой следил за Мари, и его мучила мысль, как сможет развиться новая жизнь в этом хрупком и тоненьком существе.

Потрясенный, он слушал биение сердца своего малыша. В тиши кабинетных занятий он высчитывал оставшиеся до родов недели и дни.

Гросс заметил, что он часто стал гулять в неурочное время, и приписал это желанию во что бы то ни стало восстановить пошатнувшееся здоровье.

Антиох, не соблюдая предосторожностей и нередко даже убеждаясь, что за ним следят, быстрою своею походкой шел на улицу Бурбон, дом 5. Волнуясь, открывал дверь своим ключом, и его встречала сияющая Мари в широком платье с отложным белым воротником, очень к ней шедшем. Временами ему казалось, что никогда ему но дождаться рождения ребенка, которого они так страстно хотели иметь.

Мари в упоении шила ему нарядные чепчики, обшитые кружевом или лентами, крохотные платьица, розовые, голубые, белые, вязала чулочки, которые Антиох, играя, надевал на свои пальцы, и они счастливо смеялись, простынки, одеяльца. Они выбирали своему малышу имена. Было решено девочку назвать в честь бабушки-молдаванки, пришедшей пешком в Париж, — Ниорицей, а мальчика — в честь его отца — Дмитрием.

К этому времени Антиох поведал Мари всю свою жизнь. В этом рассказе ее более всего поразило, что он молдавский князь, сын молдавского царя.

Она уверовала в то, что само провидение послало ей Антиоха, и привязалась к нему еще больше.

Желанный день настал совсем неожиданна, Антиох накануне простился с Мари, которая по-прежнему была беззаботна и весела.

Утром нужно было срочно отправить в Россию реляции, и он просидел над ними до обеда. Затем, отказавшись от еды из-за нездоровья, вышел на прогулку.

Через десять минут он был на улице Бурбон. Его встретила толстая акушерка, которая вот уже вторую неделю по приглашению Мари жила в их квартире.

— Сыночек родился поутру, поздравляю вас, месье Димитро. Мадам Димитро сейчас только проснулась, попросила поесть и покушала очень хорошо. Две котлетки бараньих скушала и выпила бульон. Теперь я чаю принесла с печеньями.

Стоял сырой и холодный февраль. Антиох был в шубе, привезенной еще из России. Он стремительно рванулся, не раздеваясь, в комнаты, но акушерка, чувствуя себя сегодня главной в доме и зная, что все ей подчиняются, преградила Антиоху дорогу, потребовав, чтобы он разделся.

— Разве мыслимо с холоду? Простудите и младенца и мать.

Антиох с удивлением рассматривал толстощекого малыша, которого родила Мари. Ребенок был очень крупным, и Антиох, улыбнувшись, вспомнил свои недавние страхи, что Мари слишком худа и хрупка для материнства. Долгожданный сын Митя. Мари будет называть его Дмитро или Мити. Он представил себе, как Мари произнесет своим тихим голосом: "Мити", и улыбнулся еще раз, счастливый.

Теперь нужно было сделать главное. Повидать Мари. Он помнил о ней все время, пока рассматривал сына. Пять шагов до соседней комнаты. Сияющая акушерка, не переставая наслаждаться главенством в доме, сделала ему знак рукой, предлагая войти. Он вошел и не узнал в этом бледном пятне, почти слившемся с белизной подушки, лица Мари. Волосы ее были собраны под белым платком, и без своего роскошного золотого обрамления она была совсем некрасива. Но у нее были говорящие глаза, которые мгновенно поведали ему все: и перенесенную муку, и радость рождения сына, и страх за него, и боль, что они разлучены навеки. Он ничего не сказал ей из слов, которые хотел бы произнести. Он только смотрел на нее. Но Мари прочла в его глазах все: и сострадание к перенесенным мукам, и благодарность за рождение сына, и обещание не оставить его своей заботой, и надежду на соединение их жизней.

Не он, а Мари произнесла главное слово, которое он собирался ей сказать:

— Спасибо.

Глава 16

Вечер у Кантемира

1

— "Вечер у Кантемира"… Где-то я видел уже такое заглавие, — скажет иной читатель.

— Вполне вероятно, — ответит автор. — Так называется рассказ о беседе, которую вели в Париже русский посол князь Антиох Кантемир с французским писателем Шарлем де Секонда бароном де ля Бред э де Монтескье и другими гостями у себя дома, в отеле д’Овернь. А сочинил этот рассказ и напечатал в 1817 году друг Пушкина Константин Батюшков. Он любил творчество Кантемира, понимал его значение для русской словесности и сказал о Кантемире прочувствованное слово как поэт и гражданин. Автору этих строк, начавшему писать о Кантемире, рассказ Батюшкова светил подобно огню в конце туннеля, был нужен как литературный источник. Но в передаче вероятных рассуждений Кантемира и Монтескье автор следовал своим представлениям о характере доводов и возражений ее участников.

У Кантемира в Париже появилось много знакомых. Дипломатический корпус, с членами которого он встречался почти ежедневно, составляли цесарский посол Вагнер, английский — милорд Вальграф, шведский — граф Тессин, саксонский — советник Фрич, польский — посол Понятовский, турецкий — Сеид-паша и другие. Кантемира знали аббат Фонтенель, философ и математик Мопертюи, писатели Монтескье, Нивель де ля Шоссе, Франческо Альгаротти, Луиджи Риккобони, художник Джакомо Амикони, он поддерживал дружбу с герцогиней Эгийон, с госпожой Монконсель, а также с кардиналом Мельхиором де Полиньяк, автором поэмы "Анти-Лукреций", направленной против материалистов.

Доводилось Кантемиру принимать участие и в театральной жизни Парижа. Вскоре после приезда в Париж к нему обратился литератор Поль Моран с просьбой прочесть сочиненную им трагедию "Меншиков" и сказать, возможно ли посвятить эту пьесу государыне Анне Иоанновне. Кантемир согласился познакомиться с рукописью, увидел в ней множество неточностей и ошибок, произошедших от незнания автором фактов русской жизни, обычаев, условий народного быта, но при этом отметил чуткость иностранного литератора. Раньше других он увидел, что русская тема будет интересна для парижского зрителя и что посвящение северной царице может принести ему ценный подарок из Петербурга.

В трагедии Поля Морана изображался двор императора Петра I. Князь Амилка — автор был уверен, что избрал для этого аристократа чисто русскую фамилию, — интриган и честолюбец, плетет сети заговора против Петра. Меншиков, бывший продавец пирогов, затем приближенный царя, обличает заговорщиков, и дочь князя Амилки становится его женою.

Драматург, как определил Кантемир, читал записки ганноверского резидента в Петербурге Вебера "Преображенная Россия", после чьей-то переработки изданные в Гааге в 1725 году. Но в целом персонажи, выведенные автором, не походили на русских людей, и вымысел казался наивным. Кантемир посоветовал Морану перенести действие в какую-либо другую страну, например, в Ассирию, так как о России за ее границами что-то было известно, и нашел неудобным задуманное автором посвящение.

Моран выслушал критику, поблагодарил, но пьесу без поправок напечатал и передал итальянскому театру в Париже для постановки.

Когда Кантемир узнал о готовящемся спектакле, он заявил протест министерству иностранных дел и генерал-полицмейстеру Морвилю — и трагедию сняли с репертуара.

В Париже продолжалась дружба Кантемира с актером и режиссером Луиджи Риккобони, автором вышедшей в 1738 году книги "Исторические и критические рассуждения о различных театрах Европы". Он утверждал, что театр обязан пропагандировать гражданские доблести, учить зрителей, укреплять в обществе нравственные начала. Просветительский характер деятельности Риккобони, предпочтение личных достоинств человека знатности его рода были близки Кантемиру, проводившему эти идеи в своих сатирах.

Когда в 1742 году Риккобони закончил книгу "О реформе театра" и выразил намерение посвятить ее русской императрице Елизавете Петровне, Кантемир написал об этом придворному врачу Герману Лестоку, сумевшему получить согласие своей пациентки. Книга с этим посвящением вышла в Париже в 1743 году.

Аббат Октавиано Гуаско учился в Туринском университете, принял монашество и стал известен как писатель и ученый филолог. Своим членом избирали его Французская академия надписей, Лондонское королевское общество и Берлинская академия наук. Говорили, впрочем, что Гуаско, живавший подолгу в различных европейских столицах, кроме научных исследований вел секретные розыскания для австрийского двора и савойской династии в Пьемонте. Слышал об этом и Кантемир, но не верил рассказчикам, а может быть, и не страшился такого сочетания навыков. Он сам несколько лет исполнял обязанности резидента, соединенные с занятиями наукой и литературой. Гуаско отлично знал несколько языков и по просьбе Кантемира перевел с латинского на итальянский труд князя Дмитрия Кантемира "История Оттоманской империи". С итальянского перевода сатир Антиоха Кантемира, выполненного под руководством автора, Гуаско перевел их на французский язык и выпустил двумя изданиями в 1749 и 1750 годах. С французского на немецкий перевел сатиры Кантемира и опубликовал прусский подполковник Шпилькер в 1752 году.

В один из вечеров Кантемира навестили его старые и новые знакомцы — Монтескье, аббат Вуазенон, Паоло Ролли, Луиджи Риккобони, аббат Гуаско. Разговор сразу принял литературное направление, как всегда бывало в присутствии Монтескье. И это было для Кантемира столь же привычно, как беседа о музыке в его лондонском доме. Участие Никкола Порпора, мадемуазель Бертольди, кавалера Замбони не позволяло собравшимся уходить в сторону от близких им музыкальных тем. Правда, время встреч в посольском доме изменилось. Чтобы повидать друзей, не нужно было дожидаться конца спектаклей, и теперь клуб у Кантемира открывался в ранние часы согласно распорядку дня хозяина дома.

А этот распорядок был строгим и тщательно выдерживался. Кантемир вставал в семь часов утра и шел на прогулку, по возвращении завтракал, в десять часов садился за письменный стол или уезжал но делам в министерство иностранных дел, в королевский дворец, в парижский дом кардинала Флори или в его загородную резиденцию Исси ле Мулино. Обедал Кантемир в три часа дня один, к четырем приходили гости. Сервировался чай, прислуживал за столом лакей Легрейн. Гости не засиживались позже семи часов, и но их уходе Кантемир продолжал свой рабочий день — он писал реляции государыне, ответы на присланные из Петербурга рескрипты, а исполнив служебные дела, читал книги, просматривал и поправлял свои сочинения, занимался алгеброй или переводами.

Вечером, в половине десятого, двери отеля д’Овернь закрывались на ключ, в десять обитатели дома гасили огни. И не раз агенты наружной полиции, наблюдавшие за русским послом, отмечали неизменность расчисленного по часам течения суток в его доме. Докладывать было не о чем — по всему видно, что там живет человек хитрый, выдержанный, и то, что хочет он спрятать, найти нелегко.

Но прятать Кантемиру было решительно нечего. О слежке он знал, ничьих ушей не боялся и смело высказывал свои мысли в министерских кабинетах, в беседах с иностранными дипломатами и у себя дома.

В тот вечер, о котором было сказано выше, Кантемир заговорил с Монтескье о его книге "Персидские письма", которую переводил на русский язык. В этой книге, впервые увидевшей свет в 1721 году, автор высказал свои суждения о государстве и обществе, о нраве и быте французов, печатая письма, какими якобы обмениваются персы, находящиеся в Европе, и какие отсылают на родину, в Персию или Иран, как страна именуется в настоящее время. Содержательное и остроумное произведение имело огромный успех у читателей, но, высоко ценя талант Монтескье, Кантемир был не согласен с тем, как в его книге изображалась Россия.

— В "Персидских письмах", — сказал он, — вы поместили сведения о Московии, переданные послом царя царей, то есть шаха. Должен заметить, что за пять лет, которые он там провел, ему не удалось сколько-нибудь глубоко познакомиться с жизнью русских людей. И его представлениях много неточного.

— Я знаю людей, живших в Москве, в Петербурге, их рассказы дали мне возможность составить письмо посла Наргума, и пока я не слышал о нем критических отзывов, — возразил Монтескье.

— Переводя "Персидские письма", — продолжал Кантемир, — я оставил все так, как вы писали, но, не скрою, сопроводил это письмо своим примечанием. Ваш посол утверждает, что русский царь полный властелин над жизнью и имуществом своих подданных, которые все рабы, за исключением четырех семейств. Почему только четырех? Десятки тысяч дворянских семейств самостоятельны и свободны, хотя мужчины обязаны вступать в военную и гражданскую службы, как подданные царя и слуги отечества. Верно, что в России действует крепостное право, о котором в соседних с нею странах уже забывают. Злоупотребление есть везде и во всем, но мы помним, что крестьяне — люди, что плоть слуги однолична с плотью дворянина. Купцы, ремесленники, работные люди — не рабы, но подданные.

— О четырех свободных семействах мне говорили знающие люди, называя их имена, которых я не мог, однако, запомнить: Голо… Доло… или Долго, Голго…

— Долгорукие, Голицыны, Головкины, Головины? И только? Нет, вам сказали неправду. Но позвольте закончить. Вы боитесь ужасного климата России и не верите, что изгнание из ее столицы может служить карою. Но ведь наказание заключается не в перемене климата более мягкого на суровый, а в том, что человека лишают привычного дела, семейной обстановки, его имя становится опороченным. Беда в этом, а не в низкой температуре. Неверно также утверждение персидского посла о том, что царь запрещает своим московитам пить вино. К сожалению, такого запрета в России не существует, и московиты пьют немало. Впрочем, такое запрещение, может быть, вызвало бы свои опасные последствия… Неправда, что русские женщины принимают побои мужа как нежную ласку и с гордостью носят на лице следы кулаков. Персы вашей книги сообщают друг другу — и читателям, разумеется, — сказки о нас, но я готов простить небылицы за вашу уверенность в том, что нравы в России теперь переменились благодаря трудам императора Петра Алексеевича. Он ничем не пренебрегает, чтобы прославить свой народ и насадить в морозных краях искусства и науки.

— Все же нельзя отрицать, — сказал Монтескье, — что в России, как и в Персии, царит деспотия. Франция — это европейская монархия, как Испания или Англия. Я не говорю здесь об итальянцах или немцах — их страны раздроблены на множество мелких государств, где правители — мученики власти. Монархия — это форма правления насильственная, и она перерождается либо в деспотию, либо в республику. В деспотии над людьми господствует страх смерти, который они преодолевают лишь под страхом наказания. А святилище чести, славы, добродетели утверждается в республиках и в тех государствах, где существует понятие отечества.

— Могу напомнить, — сказал аббат Гуаско, — что князь Кантемир принадлежал к той партии, которая противилась планам Верховного тайного совета ограничить в свою пользу власть новой русской государыни Анны Иоанновны. Однако он вовсе не желал установления в России деспотии. Он хотел видеть на троне просвещенного монарха, каким был император Петр Великий.

— Мечты мои не сбылись, — грустно подтвердил Кантемир. — Но я с уважением относился к остаткам свободы, сохранившимся среди людей, и полагал, что в тогдашней обстановке будет благоразумнее сохранять установившийся порядок. Все же оставим это. Должен признаться вам, что некоторые страницы "Персидских писем" я мог бы относить прямо к себе. Вспомните рассказ Рики о том, как ученый геометр, человек точного ума, встретился с филологом, который объявил, что из печати только вышел "его Гораций". "Как?! — воскликнул геометр. — Да ведь он издан две тысячи лет тому назад". — "Вы не поняли меня. Я выпустил в свет перевод этого древнего поэта. Двадцать лет я занимаюсь переводами". — "Значит, двадцать лет вы не думаете? Вы говорите за других, а они за вас думают?" — "Милостивый государь, — сказал филолог, — неужели вы не считаете, что я оказал большую услугу читателям, сделав доступными им книги хороших писателей?" — "Я не меньше других почитаю литературных гениев, которых вы переряжаете, но сами-то никогда на них не будете похожи, ибо, сколько бы вы ни переводили, вас-то переводить не станут. Прославленным мертвецам вы даете лишь тело, но жизни им не возвратите. Не хватает духа, который оживил бы их".

— Вы, однако, крепко запомнили "Персидские письма", — одобрительно сказал Монтескье. — Как приятно знать об этом сочинителю!

— Я двадцать лет занимаюсь переводами и как бы вместе с авторами тружусь над каждой строкой их текста. Память храпит плоды моих усилий. Страсть к древним писателям завлекла меня далеко. Не думая сравняться с ними, я влачусь им вслед, как раб за господином, как любовник за гордой красавицей.

— Всегда уважал я послания и сатиры Горация, — сказал Монтескье, — они знакомят с нравами и обычаями римлян, перечитываю стихи Ювенала. Люблю творения этих поэтов, как памятники языка, образованного веками славы народной, языка мужественного, обильного, выразительного — почтенного родителя языков новейших.

— И господин президент Монтескье, конечно, сожалеет, что вы пишете русские стихи, — вмешался аббат Вуазенон. — Зная совершенно язык латинский и наш французский, столь ясный, красивый и точный, вы лишаете нас возможности читать ваши прелестные произведения.

— Сожалею и удивляюсь, — с важностью подтвердил Монтескье, — как можно писать, более того — как можно мыслить на языке необразованном. Вы пишете по-русски, а ваш язык и нация еще в пеленках.

— Но язык наш богат, выразителен, как язык латинский, и со временем будет ясен и точен, как язык остроумного Фонтенеля и глубокомысленного Монтескье. Теперь я принужден изобретать новые выражения и обороты, которые, без сомнения, обветшают через несколько лет. Переводя "Миры" Фонтенеля, я создавал новые слова. Петербургская академия наук часто одобряла мои опыты.

— Как же вы могли присвоить своему языку, — спросил аббат Вуазенон, — все тонкие выражения и обороты первого щеголя языка французского, нашего Фонтенеля?

— Как умел! Перевод мой слаб, груб, неверен. Скифы заставили пленного грека изваять Венеру. Он употребил гранит, молот, пилу и создал нечто похожее на Венеру, следуя образцу, изваянному великим Праксителем. Скифы не знали божественного подлинника и поклонялись новой богине с детским усердием. Скифы — мои соотечественники, Праксителева статуя — книга бессмертного Фонтенеля, а я — этот грек, неискусный ваятель.

— О, вы слишком скромны, дорогой князь. — Аббат был вежливым гостем.

— Не довольствуясь опытом над Фонтенелем, я принялся за "Персидские письма".

— И северяне узнают, как ветрены и малодушны обитатели берегов Сены! — воскликнул аббат.

— И как остроумны! — прибавил Кантемир.

— Никогда не думал, что мою книгу будут читать при свете лампады, налитой рыбьим жиром, — задумчиво сказал Монтескье.

— Или при свете северного сияния. Странно, чудесно, — прибавил Вуазенон, — а мы говорим с таким пренебрежением о великой Московии!

— Калмыки и самоеды не читают философических писем и, наверное, долго читать не будут. Но в Москве многолюдной, в рождающейся столице Петра, в монастырях Малой и Великой России есть люди просвещенные и мыслящие, которые умеют наслаждаться прекрасными произведениями муз.

— Число таких людей должно быть весьма ограничено, — сказал Монтескье. — До сих пор я думал и думаю, что климат ваш, суровый и непостоянный, земля, по большей части бесплодная, покрытая в зиму глубокими снегами, малое население, трудность сообщений, образ правления, почти азиатский, закоренелые предрассудки и рабство, утвержденные веками навыки — все это вместе надолго замедлит ход ума и просвещения. Власть климата есть первая из властей.

— Я осмелюсь поспорить с вами! — воскликнул Кантемир. — Россия пробудилась от глубокого сна, подобно баснословному Эпимениду. Заря, осветившая нашу землю, предвещает прекрасное утро, великолепный полдень и ясный вечер: вот мое пророчество!

— Но это не заря — северное сияние, — возразил аббат Вуазенон. — Блеску много, но без света и без теплоты. Как можно сеять науки там, где осенью серп земледельца пожинает редкие колосья, где зимой от холода распадается чугун и жидкости приходится рубить топором?

— Холодный воздух сжимает железо, — как же не действовать ему на человека? Он сжимает его фибры, он дает им силу необыкновенную. Эта сила физическая сообщается душе; она внушает ей храбрость в опасности, решительность, бодрость, крепкую надежду на себя, но она же лишает чувствительности, необходимой для наук и искусства, — повторил Монтескье.

— Не спорю: климат имеет влияние на жителей, но это влияние бывает уменьшено или ограничено образом правления, нравами, общежитием. Да и климат России разнообразен, — отвечал Кантемир. — Иностранцы, говоря о нашем отечестве, полагают вообще, что Московия покрыта вечными снегами, населена дикими. Они забывают неизмеримое пространство России. Самый север не столь ужасен взорам путешественника, ибо он дает все возможное возделывателю полей.

— Но искусства? Могут ли они процветать в туманах Невы или под суровым небом московским? — спросил Монтескье.

— Искусства… Ах, им-то нужен прозрачный воздух и яркое солнце Рима или умеренный климат нашей Франции! — воскликнул аббат Вуазенон.

— Полуденные страны были родиною искусства, — сказал Кантемир. — Музыка, живопись и скульптура любят свое древнее отечество, а еще более — многолюдные города, роскошь, нравы изнеженные. Но поэзия свойственна всему человечеству: там, где человек дышит воздухом, питается плодами земли, там, где он существует, там же он наслаждается и чувствует добро или зло, любит и ненавидит, укоряет и ласкает, веселится и страдает. Сердце человеческое есть лучший источник поэзии.

— Так! — согласился аббат Вуазенон. — Но оно — признайтесь — не столь чувствительно на севере?

— Мы, русские, имеем народные песни: в них дышит нежность, красноречие сердца, в них видна задумчивость, тихая и глубокая, которая дает неизъяснимую прелесть и самым грубым произведениям северной музы.

— Чудесно, по чести, но невероятно! — вскричал аббат Вуазенон.

Монтескье оставался серьезным.

— Мне известно, — сказал он, — что вы пишете сатиры, сатиры на нравы, которые еще не установились. Гораций и Ювенал осмеивали пороки народа развратного, но достигшего высокой степени просвещения; остроумный Буало писал при дворе великого короля в самую блестящую эпоху монархии французской. Теперь общество в России должно представлять ужасный хаос — грубое слияние всего порочного, смешение закоренелых предрассудков, невежества, древнего варварства. татарских обычаев с некоторым блеском роскоши азиатской, с некоторыми искрами просвещения европейского. Какая тут пища для поэта сатирического? Могут ли проникнуть тонкие стрелы эпиграммы сквозь тройную броню невежества и уязвить сердце, окаменелое в пороках? Как можно, смеяся, говорить истину властелинам или рабам? Первым — опасно, другим — бесполезно.

— Петр Великий, преобразуя Россию, старался преобразовать и нравы, — ответил Кантемир. — Новое поприще открылось наблюдателю человечества и страстей его: мы увидели в древней Москве чудесное смешение старины с новизною, две стихии в беспрестанной борьбе между ними. Частые перемены при дворе возводили на высокие степени государственных людей низких и недостойных: они являлись и исчезали; временщик сменял временщика, толпа льстецов — другую толпу. Я старался изловить некоторые черты этих времен, скажу более: я старался выявить порок во всей наготе и намекнуть соотечественникам на истинный путь честности, благих нравов и добродетели.

— Мы желали бы видеть ваши сатиры переведенными на французский язык, — сказал Монтескье. — Впрочем, было бы все же любопытно послушать, как звучат стихи на языке русском.

— Не составит труда исполнить ваше желание, — ответил Кантемир. — Я прочту по-русски несколько строк, и мы попросим аббата Гуаско перевести их на французский язык. Должен признаться, что мы с ним делали подобные опыты. Вот, например, отрывок из сатиры "На воспитание". Я пишу о том, что наш император Петр I не щадил трудов для того, чтобы дать образование людям своего народа. Он дважды выезжал за границу. И Лондоне помнят его, известен он и в Париже. Слушайте:

Большу часть всего того, что в нас принисуем

Природе, если хотим исследовать зрело,

Найдем воспитания одного быть дело.

И знал то высшим умом монарх одаренный,

Петр, отец наш, никаким трудом утомленный,

Когда труды его нам в пользу были нужны.

Училища основал, где промысл услужный

В пути добродетелей имел бы наставить

Младенцев; осмелился и престол оставить

И покой; сам странствовал, чтоб подать собою

Пример в чужих брать краях то, что над Москвою

Сыскать нельзя: сличные человеку нравы

И искусства. Был тот труд корень нашей славы:

Мужи вышли, гордые к мирным и военным

Делам, внукам памятны нашим отдаленным…

Кантемир произносил строки тринадцатисложных стихов, голосом выделяя цезуру — перерыв на седьмом слоге, как бы отмечая полустишия. Такая манера привносила в чтение ритм хорея — двустопного размера, в котором ударения падают на первый слог.

Русские стихи слушателям понравились. Аббат Гуаско прозой пересказал содержание отрывка.

— Как северяне ценят своего императора! — заметил Паоло Росси. — Они приписывают ому военное победы и успехи воспитания русских людей.

— Да, потому что Россия при нем добилась международного признания, — горячо сказал Кантемир. — Петр I был умный, смелый и честный правитель государства и умел держать свое слово. Этой его черте я, может быть, обязан и своею жизнью.

— Что это значит? — спросил Монтескье.

— Мой отец князь Дмитрий Константинович, — сказал Кантемир, — вступил в союз с русскими, и турки требовали выдать им, как они говорили, изменника — молдавского господаря. Петр ответил так: "Не отдам. Он пожертвовал для меня всем своим достоянием. — И добавил: — Потерянное оружием возвращается, нарушенное слово невозвратимо. Отступить от чести — значит перестать быть государем".

— Не все, однако, так думают, — возразил Паоло Росси. — Разумеется, для государя похвально соблюдать слово и не лукавить, но, как заметил один умный человек, великие дола творили те государи, которые не считались со своими обещаниями, хитростью привлекали к себе людей и умели затем одолевать тех, кто полагался только на честность. Ведь бороться можно двумя способами. Один из них — законы, другой — сила. Человеку присущ первый, зверю — второй. Но законов слишком часто оказывается недостаточно, и потому приходится обращаться к силе. Оттого государю необходимо владеть природой как человека, так и зверя.

— Какой же умный человек научил вас этой мудрости? — спросил Кантемир.

— Макиавелли. Слышали о таком?

— Слышал. Он жил двести с лишним лет назад и учил, что людям надо быть коварными, заботиться о собственном благе. Чтобы ого добыть, все сродства хороши и могут быть оправданы. Имя это известно даже моей сестре, живущей в Москве. И недавнем письме назвала она "макиавеллистом" одного чиновника коллегии за то, что он дает читать пересылаемые через него письма людям, в расположении которых нуждается. И многие письма пропадают.

— Макиавелли учил добру, а но злу, смотрел на вещи прямо, не скрывая правды, не замазывал истины и оттого казался жестоким. Он любил Италию, нашу страну, разбитую на куски, расхватанную по частям королями, герцогами, князьями, епископами, полководцами республик. Макиавелли желал объединения областей под единой властью. Он писал — слова отпечатались в моем сердце: "Италия ждет того, кто сможет излечить ее раны, кто положит конец разграблению Ломбардии, поборам в Неаполе и Тоскане, послушайте, как молит он бога о неисполнении того, кто избавит ее от кровавых и жадных угнетателей. Посмотрите, как приготовилась она следовать знамени, лишь бы нашелся человек, способный поднять его и понести…"

— Какие прекрасные и мужественные слова! — воскликнул Кантемир. — Вы говорите об Италии, а я вижу свою родную Молдавию, томящуюся под турецким владычеством. Отец мой хотел влить в свой народ новые силы, объединив его для борьбы против угнетателей с русским народом, и умер, не исполнив задачи… Но, кажется, беседа с вами заставила забыть, что у меня есть обязанности хозяина.

Он подошел к группе гостей, уже смотревших на часы: они знали свой срок и стали прощаться.

2

Вскоре Паоло Росси принес Кантемиру книгу Макиавелли "Государь" — "Le prince", переведенную на французский язык и выпущенную в Амстердаме в 1684 году. Кантемир прочел ее за несколько вечеров, от страницы к странице все более поражаясь прямотой и смелостью мысли патриота.

"Теперь, в наше время, — читал Кантемир, — дружба, любовь, благодарность, величие стали продаваться и покупаться как вещи, выше всего люди стали ценить имущество, деньги, богатство, а если что и уважают, так это силу — она внушает им страх.

Любовь держится узами благодарности, но так как люди дурны, то эти узы рвутся при всяком выгодном для них случае. Страх же основан на боязни, которая не покидает тебя никогда. Однако государь должен внушать страх таким образом, чтобы если не заслужить любовь, то избежать ненависти, потому что вполне возможно устрашать и в то же время не стать ненавистным. Он всегда этого добьется, если не тронет ни имущества граждан и подданных, ни жен их. Когда придется все же пролить чью-нибудь кровь, это надо сделать, имея для того достаточное оправдание и явную причину, но больше всего надо воздерживаться от чужого имущества, потому что люди забудут скорее смерть отца, чем потерю наследства. Кроме того, повод отнять имущество всегда окажется, и тот, кто начинает жить грабежом, всегда найдет повод захватить чужое; наоборот, случаи пролить кровь гораздо реже и представляются не так скоро.

Если не трогать имущество и честь людей, то они вообще довольны жизнью, и приходится бороться только с честолюбием немногих, которое можно очень легко обуздать. Государя презирают, если считают его непостоянным, легкомысленным, изнеженным, малодушным, нерешительным, и ему надобно сделать так, чтобы в его поступках видели величие, смелость, обдуманность, твердость.

Государь должен проявлять себя покровителем дарований и оказывать уважение выдающимся людям во всяком искусстве. Он должен, кроме того, побуждать своих сограждан спокойно заниматься своим делом: торговлей, земледелием и всяким другим человеческим

промыслом, чтобы один не воздерживался от улучшения своих владений из страха, как бы их не отняли, а другой не боялся открыть торговлю, опасаясь налогов; он должен приготовить награды и тому, кто пожелает все это делать, и тому, кто думает так или иначе о росте ею города или государства. Наконец, государь должен в подходящее время года занимать народ празднествами и зрелищами.

Немаловажным делом для государя является выбор ближайших советников. Они хороши или нет, смотря по благоразумию правителя. Чтобы судить об уме государя, надо прежде всего видеть его приближенных. Если они дельны и преданны, государя всегда можно считать мудрым, потому что он сумел распознать годных и удержать их в верности себе. Но если они не таковы, то вполне возможно неблагоприятное суждение о государе, потому что первую свою ошибку он делает именно в этом выборе…"

Кантемир сопоставлял сказанное автором со своим жизненным опытом, сравнивал характеристики добрых и жестоких монархов, рассыпанные в книге, думал о прошлом России, о настоящем ее, проникал умственным взором в будущее.

И в Париже постоянной обязанностью его была борьба с дезинформацией и клеветой на Россию, чем нередко занимались европейские газеты. Так, в рескрипте от 31 октября 1743 года Кантемиру сообщили, что в номере газеты "Кельнские ведомости" от 30 июня — вот как поздно спохватились столичные ловцы новостей! — напечатана статья из Гданска, содержащая насмешки над русской государыней, ее домашними друзьями и придворными.

"Всякий благоразумный, — говорилось в именном рескрипте Елизаветы Петровны об этом номере газеты, — не может читать иначе, как с омерзением, потому что все в нем ложь… Несмотря на это, статья должна быть опровержена и так автор, как издатель увещаны, чтоб впредь подобных дерзких статей не помещать и помнить, что о коронованных лицах опасно так нагло отзываться".

Но свобода печати существовала на континенте подобно тому, как ею пользовались в Англии, отчего Кантемир не сумел отыскать автора и произвести увещевание редактора.

Через месяц посол России в Голландии Головкин прислал Кантемиру французскую газету, в которой были напечатаны критические заметки о русском правительстве. Головкин сумел дознаться, что материал этот прислан из Парижа и сочинил его некий Пистау.

Кантемир навел справки — человека с именем Пистау в Париже не знали. Очевидно, это был псевдоним. Все, что посланник мог сделать, это известить свое правительство, что он продолжит поиски автора, а когда найдет, спросит у него, кто в Петербурге снабжал его сведениями о придворной жизни. Потом будет можно привлечь его к суду. Но сам Кантемир на успех своих поисков не рассчитывал.

В ответ на высочайшие рескрипты, посылаемые из Петербурга, Кантемиру доводилось повторять, что в Париже смотрят на Россию неприятным, как он говорил, глазом, потому что русские помогают австрийскому дому и дружат с Англией. Пока русские государи в союзе с этими странами, нельзя надеяться на дружбу Франции.

В Петербурге вроде бы понимали эти разъяснения, но быстро забывали о них и снова слали различные требования, которых Кантемир по многим причинам выполнить не мог.

Например, ему предлагали найти способы знакомиться с тайной перепиской французского двора — наверное, можно получить к ней доступ, если отыскать подходящего человека… Но Кантемир не хотел да и не умел пользоваться подкупом. В ответ на письма из Петербурга он отвечал, что такие дела в Париже проходят через двух-трех канцеляристов, благосостояние которых уже основано, и рисковать они больше не станут, в чем уверились чужестранные здесь министры.

Неприятны для Кантемира были объяснения с французскими дипломатами и журналистами по делу Синклера, о чем не имел он из России подробных сообщений и должен был повторять фразы официальных писем, которым не верил.

Русский посол в Швеции М. П. Бестужев сообщил императрице Анне Иоанновне, что из Стокгольма к турецкому визирю будет отправлен с письмами курьером майор Синклер, известный в Европе как шпион. Он поедет через Россию, будет наблюдать и расспрашивать о нашей армии, а в Польше станет возбуждать народ против короля Августа и русской государыни, как делал это в прошедшем году. Надо бы, советовал Бестужев, у этого Синклера письма отнять, а самого обезвредить, пустив слух, что на него напали гайдамаки, разбойники или кто другой.

Сотрудникам Иностранной коллегии задача и ее решение представились ясно — примеры бывали. Бестужев знал, что в 1635 году французский министр Лувуа отправил коменданту города Страсбург секретное письмо такого содержания:

"Его величество считает необходимым задержать австрийского курьера, направленного из Мадрида в Вену через Эльзас, и отобрать у него депеши, которые он везет. Для этого близ дороги между Страсбургом и Соверном расположите засаду из трех или четырех верных людей, способных выполнить такое поручение. Надо обыскать курьера, тщательно осмотреть седло и амуницию, делая вид, что искали деньги".

Бумаги нашлись, а что стало с курьером — неизвестно.

Через полгода Бестужев известил, что майор Синклер сумел тайно прибыть в Константинополь, виделся, с кем ему было указано, отдал шведские депеши и теперь готовится к обратному пути. В Стокгольме не надеялись на благополучный исход его поездки, думали, что он не доберется, будет по дороге изрублен или повешен как шпион. Стало быть, уверял Бестужев, виновных искать не станут.

Намек был в Петербурге понят. Граф Миних дал инструкцию драгунскому поручику Левицкому перенять в Польше майора Синклера, взять у него бумаги, которые посылал с ним в Швецию турецкий визирь, может быть, за султанской подписью. Ради высочайших ее величества императрицы Анны Иоанновны интересов разрешалось оного Синклера умертвить или в воде утопить, но прежде письма все без остатка изъять. Такое же приказание получил от Миниха капитан Кутлер. Ему, кроме того, предписывалось то же самое проделать еще с двумя людьми, едущими из Франции в Турцию, — они могли везти тайную почту.

Миних успокаивал себя тем соображением, что в убийстве Синклера не может быть большого греха. Он и в самом деле Российской империи злой неприятель, как турок, то есть военный противник.

Приказ есть приказ. Левицкий и Кутлер взяли у австрийского резидента в Варшаве паспорта, выследили Синклера и выполнили свою комиссию… Левицкий у мертвого забрал документы, передал их русскому министру в Польше барону Кейзерлингу, о нем доложил Миниху, после чего офицеры поехали к местам службы.

Слух об убийстве майора Синклера очень быстро дошел до Стокгольма и вызвал возмущение горожан. Виновниками сочли русских, толпы собирались у дома, где жил посол Бестужев, и там пришлось выставлять усиленную охрану. Гвардейские офицеры открыто грозились убить Бестужева, требовали похода на Петербург, возвращения Выборга.

Сведав о шуме, поднятом за границей по поводу убийства Синклера, царица Анна Иоанновна сделала вид, что недовольна этим происшествием, и написала Миниху, что его люди поступили безответственно. Всем русским резидентам, посланникам и послам за границей был отправлен рескрипт с требованием разъяснить иностранным правительствам, что русский двор не виноват в убийстве Синклера:

"Сие безумное, богомерзкое предприятие нам подлинно толь наипаче чувствительно, понеже не токмо мы к тому никогда указу отправить не велели, но и не чаем, чтоб кто из наших оное определить мог…"

Миних, в свою очередь, письменно заверил императрицу, будто ничто на свете не может заставить его учинить бесчестный поступок и он в этом скаредном деле никакого участия не имеет. А если в берлинских газетах писано, что в убийстве Синклера участвовал русский офицер Кутлер, то, приказав пересмотреть все полковые книги, он может доложить, что за время их ведения один офицер с такой фамилией, верно, обретался, но в прошлом году, вместе со многими другими офицерами, ваял отставку и либо в польскую службу вступил, либо без всякой службы в Польше живет и бог знает от кого и через кого там быть имеет содержав

А пока оправдывались друг перед другом фельдмаршал и царица, убийц майора Синклера отвезли тайно в Сибирь и наградили. Кутлер был произведен в подполковники, Левицкий в майоры, состоявшие при них сержанты — в прапорщики. Только фамилии пришлось переменить: Кутлер стал Туркелем, Левицкий-Ликевичем…

Но время войн со шведами Кантемир обратился к французскому правительству с протестом но поводу искаженных сообщений о характере боевых действий, появлявшихся в парижской печати. Газеты писали о больших потерях русских войск, об убийствах мирных жителей, о сжигании домов с пленными шведами. Зверства русских в Финляндии кардиналу Флори живо писал шведский посол граф Тессин, и выдумки его попадали на страницы газет.

В беседе с Кантемиром кардинал все же не смог не коснуться неудач шведской армии…

— Я старался по возможности хотя бы отдалить вашу войну, однако не сумел этого сделать. Жаль, что суждено будет погибнуть многим людям. И как это генерал Буденброк допустил, чтобы его корпус разбили, — простодушно сказал он, забыв, что разговаривает с представителем другой воюющей стороны. — Опытный, образованный полководец напрасно пожертвовал пехотным корпусом и положил столь дурное начало военной кампании. Все же, — спохватился Флери, — ваши войска тоже несут немалый урон.

— На войне это неизбежно, ваше преосвященство.

— Постойте, — как бы припомнил кардинал, — я читал или мне говорили, будто русские без разбору топят, режут и жгут шведов и финнов, военных и штатских… Разве могут вести такую войну цивилизованные люди?!

— Прошу отложить нашу беседу на военные темы, — сказал Кантемир. — Вероятно, в ближайшие дни я получу необходимые известия и смогу разрешить ваши сомнения. Хочу лишь заверить, что если какой-либо случай подобной жестокости где-то замечен, то произошел он без ведома командиров, и никто в России не одобряет зверских поступков.

Через неделю Кантемир отдал кардиналу Флери перевод отчета о Вильманстрандтском сражении, пришедший из Петербурга, и почтенному министру осталось признать лживыми уверения шведского посла о ничтожных потерях шведской армии и возмутиться фактом убийства русского парламентера-барабанщика с белым флагом.

Предупредил Кантемир кардинала Флери также о том, что шведское правительство готовит манифест, наполненный бранью и клеветой на Россию, который предполагалось разослать в редакции европейских газет. Он просил запретить публикацию манифеста во Франции.

Кардинал Флери ответил русскому послу, что такой манифест выглядел бы непристойным и что, как он думает, война между двумя странами не может извинять грубые хулы против неприятеля, тем более что пользы от ругательств ожидать невозможно. Полицмейстер господин Морвиль объявит печатникам и книгопродавцам о запрещении издавать шведский манифест и присмотрит, чтобы его распоряжение исполнялось.

— Тем не менее, — добавил кардинал, — должен напомнить, что уже несколько лет наше правительство критикует некая церковная газета, и мы не можем ее закрыть, потому что никак не удается узнать, где и кто ее выпускает. Так что, если шведский манифест появится, не считайте, что мы пренебрегли вашей просьбой…

Очевидно, предупреждение Кантемира все же помогло: о манифесте больше не вспоминали.

…В новом, 1743 году первый министр Франции кардинал Флери стал хворать. Две недели он боролся с болезнью, но старое сердце не поддержало волю к жизни. Узнав о кончине своего наставника, Людовик XV горько плакал. Семнадцать лет он не знал забот и царствовал, довольный жизнью, во всем положившись на старшего друга и учителя. Пришло время самому браться за дела. Как-то станут складываться они…

Для Кантемира и других послов и резидентов единственным источником сведений о королевских распоряжениях сделался статс-секретарь Амело. Он разговаривал неохотно, в объяснения не вступал, и видно было, что указы составляются без его участия и он знакомится с ними не раньше, чем приходит время их обнародовать.

Общей системы, видимой цели в королевских распоряжениях не чувствовалось, иногда указы противоречили один другому, и было видно, что подсказывались они разными людьми из тех, кто был близким королю и мог влиять на его решения.

Думая об этом, Кантемир вновь и вновь оценивал прозорливость Макиавелли, умевшего предвидеть возможность такого положения, в котором очутился Людовик XV.

"Если государь не обладает мудростью, — писал итальянский политик, — то у него не будет хороших советников. Впрочем, может быть, что государю удастся довериться одному советнику, который станет направлять его во всех делах и начинаниях, как человек большого ума и многих знаний. Но такое взаимодействие долго не продлится — советник заберет всю власть государя себе, а от него легко избавится.

Немудрый государь постарается взять нескольких советников, но никогда не получит от них общего мнения. Каждый советник будет заботиться о своей выгоде, а государь не сумеет понять их и вывести правильное решение.

Не в советниках сила. Государь должен прежде всего рассчитывать на свое уменье управлять страной и на войско, созданное им для того, чтобы защищать ее границы…" Понимает ли это французский король, похоронивший своего наставника?!

Летом 1743 года среди парижан распространились слухи о том, что в Петербурге раскрыт опасный заговор против государыни Елизаветы Петровны. У Кантемира прямо и намеками дипломаты и французские чиновники спрашивали, что случилось в северной столице, и ему приходилось отмалчиваться — петербургский двор не спешил указать послу, какие демарши ему надо предпринимать и в чем смысл происшествия, о котором заговорили газеты.

Но вот и дипломатическая почта. Оказалось, были разговоры в семьях придворных, что Елизавета Петровна есть незаконнорожденная — за три года до свадьбы родителей явилась па свет, нынешние управители все негодные, надобно выручать брауншвейгскую фамилию — Анну Леопольдовну и ее сына, императора Ивана Антоновича, ему король прусский берется помогать, и австрийский посланник Ботта верный слуга и доброжелатель…

Разговорщиков арестовали, допрашивали, подняв на дыбу, пытали. Генеральное собрание, учрежденное в Сенате, приговорило пятерых казнить, остальных кого сослать, кого высечь плетьми, у всех имения отписать в казну. Императрица приговор смягчила: Степана Лопухина, его жену Наталью, сына Ивана, жену обер-гофмаршала Михаила Бестужева Анну, урезав им языки, отправить в Сибирь.

Австрийскому канцлеру Улефельду, а затем королеве Марии Терезии было заявлено неудовольствие поведением маркиза Ботты — они отговорились отсутствием доказательств его вины. В Париже радовались конфликту между Россией и Австрией, в Лондоне огорчились, ожидая падения Бестужевых, своих доброжелателей, правда, обходившихся недешево. Кантемир сносился с дипломатами обеих столиц и печатал в газетах разъяснения по существу дела, доказывая неизменность внешней политики России и ее миролюбие.

Он следил за дипломатической перепиской, слухами, делал обзоры печатных известий — и составил объемистую рукопись, вобравшую сведения о мнимом заговоре Лопухиных и маркиза Ботты.

Именно в эти дни, начитавшись взаимных уверений и увещаний в дружбе и благорасположении, Кантемир сказал одному из своих друзей, аббату Гуаско, фразу, которую тот не поленился записать:

— Договоры между государствами есть скорее доказательства их взаимного недоверия друг другу, чем торжество политической мысли.

Глава 17

Свои — и чужие

1

Просмотрев переписанные Гроссом дипломатические бумаги, Кантемир остался ими доволен.

Теперь предстояло ответить на письма Марии, не устававшей писать брату о Варе. Он не давал девушке никаких обещаний, и Черкасские себя от них освободили. Но все же… Все же что-то в глубине души связывало Антиоха с Варей, от чего ему хотелось освободиться, особенно теперь, когда в его жизнь вошла Мари. Рассказать сестре правду не было никакой возможности: Антиох заведомо знал ответ, который ничего не изменил бы в его судьбе, но навеки провел бы полосу отчуждения между ним и сестрой, любящей и непримиримой.

Кантемир писал:

"Что касается Тигрицы, то я больше о ней не думаю; мне до того наскучили эти вечные бесплодные разговоры о ней, что у меня уж не хватает на них терпении, особенно когда я вижу, что ее мать ждет кого-нибудь из сынов Юпитера, чтобы выбрать себе зятя, достойного ее чрезмерного тщеславия. Жалею только о бедной девушке, которая так печально проводит лучшее время своей жизни".

Он по-прежнему был осторожен в словах, хотя нетрудно было рассмотреть за ними его холодность к несостоявшейся невесте, желание видеть ее судьбу устроенной и тем самым себя свободным для новой жизни.

Сказав Гроссу, что едет в театр, Кантемир поспешил на улицу Бурбон, радуясь возможности провести вечер в семье. Теперь Мари жила в другой квартире, побольше. Она находилась в том же доме, но этажом выше.

Мари ожидала его. Она очень похорошела, родив сына. Лицо ее обрело выражение спокойного счастья. Выпавшие на ее долю испытания в детстве и юности закалили характер молодой женщины, выработали у нее самостоятельность, главное же, умение радоваться хорошему.

— Здравствуй, друг мой, — сказал Кантемир, целуя ее.

Митю, или, как говорила Мари, Митью, только что уложили в постель. Антиох зашел в детскую. Митя, радостно лопоча, заулыбался отцу.

— Спи, малыш, спи, поздно, — сказал Кантемир, погладив ребенка по светлым, мягким волосам.

К приходу Антиоха Мари обычно отпускала служанку. Они оба заботились о сохранении тайны. Скрыть совсем его визиты теперь, разумеется, было невозможно. Для Митиной няни, служанки и квартирной хозяйки Антиох был Антуаном Дмитро, коммивояжером, находившимся в постоянных разъездах.

Мари приготовила легкий ужин: молочную кашу, сухарики, чай.

Антиох все время чувствовал себя плохо, боли не оставляли его, и Мари знала об этом.

— Как Митя вел себя? — задал Кантемир свой обычный вопрос, на который у Мари всегда бывал обстоятельный ответ. Им обоим все до мелочей в поведении сына было интересно и полно значения.

— Как трудно угадать, каким он вырастет, — заметил Кантемир.

— Это уж от бога, — сказала Мари.

— Нет, голубка, совсем нет, — возразил Кантемир. — Как жаль, что ты не читаешь по-русски. Четыре года назад я написал сатиру, словно предвидя, что у меня родится сын и меня начнут занимать вопросы воспитания. Она так и называется "О воспитании".

— Может быть, ты начнешь меня учить русскому языку, Антуан? — спросила Мари. — Я ведь очень недурно училась в пансионе, и мадам Форестье находила меня способной.

Антиох нежно погладил ее тонкую руку.

— Охотно, Мари. Жаль, что у меня так мало времени для обучения. Едва успеваешь иовидать вас, как надо возвращаться.

— Но, может быть, есть какие-нибудь буквари, по которым учат у вас детей? Мне бы они подошли в самый раз. — Мари улыбнулась.

— Теперь, благодаря заботам государя Петра Алексеевича, есть в России и буквари. Да только я не догадался с собою взять! Разве мог я предположить, что здесь мне придется устраивать школу для своей семьи! Но я напишу в Россию. Пока же постараюсь хотя бы четверть часа в день уделять твоим занятиям. Мне вообще не мешает подумать о твоем образовании.

— Я отвлекла тебя, Антуан, — напомнила Мари. — Ты рассказывал мне о сатире. Как же ты предлагаешь воспитывать детей?

— Ты вот сказала о Мите: как бог даст! Я же стараюсь объяснить, что человека в значительной степени создает воспитание.

…То одно я знаю,

Что если я добрую, ленив, запускаю

Землю свою — обрастет худою травою;

Если прилежно вспашу, довольно покрою

Навозом песчаную — жирнее уж станет,

И довольный плод с нея трудок мой достанет,—

прочитал Кантемир и тотчас перевел: — "Если запустить плодородную почву, ничего, кроме сорняков, на ней не произрастет. Но и песчаная почва может дать хороший урожай, если ее удобрить и как следует обработать".

— И все-таки главное — натура! Ты сам мне рассказывал, что в вашей семье отец одинаково заботился о воспитании всех сыновей. Константин же оказался дурным человеком, разорил вас всех. Наукой один ты увлекся, остальные до книг не охотники.

— Об этом я не мог не подумать, когда писал. Помимо воспитателей и учителей на ребенка оказывают влияние самые разные люди, чей пример иногда бывает дурен. И нам с тобой, воспитывая Митю, нужно помнить о силе примера.

— Разве ты можешь меня в чем-нибудь упрекнуть? — вспыхнула Мари.

— Я не о тебе, что ты так всполошилась, глупенькая? Я говорю вообще о том, что произносить благонравные слова, не подкрепленные силой примера, — все равно что писать вилами на воде.

И с каким лицом журить сына ты посмеешь,

Когда своим наставлять его не умеешь

Примером? когда в тебе видит повсечасно,

Что винишь, и ищет он, что хвалишь, напрасно?

Я говорю, как можно журить сына за проступки, которые сам совершаешь у него на глазах, и требовать от него достоинств, которыми сам не обладаешь!

— Вот видишь, Антуан, я непременно выучу русский язык. Он очень труден?

— Для детей нет трудных языков. Трудность обычно в возрасте ученика заключена, не в языке.

— Я так стара? — весело засмеялась Мари. — Все равно не поверю, сколько ни убеждай! Мне кажется, я живу только два года. Моя жизнь началась при тебе. Все остальное господь послал мне, чтобы я тебя оцепила и все, что ты для меня сделал.

— Полно, Мари, мне кажется, ты не понимаешь, что говоришь.

Антиоху действительно казалось, что Мари не осознает трудности своего положения. У него же не шло из головы, что будет с нею и с сыном, если с ним случится беда. Он с трудом расплачивался за квартиру, которую снимал для нее, и за прислугу. Долгов было множество, жалование из России задерживалось по году — по два.

Когда-то в России он писал о своей бедности, которая сопутствовала ему, несмотря на то что он не был отягощен семьей:

Хоть могу быть не отец, житель бедный света.

Теперь ему стало значительно труднее. Его положение требовало неукоснительного соблюдения этикета, связанного с расходами. Даже перед Мари он стыдился своего безденежья, и ему трудно было отказывать ей в пустяках, которые тем не менее для него были тяжелы.

Кантемир отогнал неприятные мысли и продолжил начатый разговор:

— Дети восприимчивее нас, Мари. Им все внове, все интересно, сердце открыто для добра. Это время нужно сполна использовать, чтобы обучить их всем наукам, жизненной мудрости.

— Чтобы стать мудрым, нужно приобрести жизненный опыт. Мудрость приходит с годами, Антуан.

— Да, но прожить жизнь — еще не значит приобрести жизненный опыт. Каждое событие и явление нужно уметь понять, установить его причину, определить следствие. Вне этого не приходит опыт, а приходит лишь кичливая старость. Ум, увы, не растет в соответствии с возрастом человека.

— Однако, Антуан, его тоже нужно развить. Для того чтобы ребенок мог познавать причины и следствия явлений, которые он наблюдает, ему нужно долго учиться.

— Да, конечно, я имею в виду не младенческий ум, а юношеский. Многое нужно познать ребенку, прежде чем он станет полезным отечеству: гражданское право, мореплавание, астрономию, естествословие, математику. По мере приобретения знаний он становится все мудрее, и все-таки в воспитании не это главное.

— А что же?

— Добродетель. Занятия науками должны иметь прямым следствием воспитание добродетели. Ежели человек при этом останется яростен, горд, жестокосерд, люди не станут его любить, он им будет не нужен. Неискушенный в науках добродетельный простолюдин заслуживает большего уважения и доверия, нежели преуспевший в науках плут.

— Легко сказать — научить добродетели! Ты вот сознаешься, что далеко не всегда науки этому способствуют. Не всегда возможно уберечь ребенка и от дурного примера, ежели даже сами родители следуют добродетели, — грустно сказала Мари.

— Ну, что ты огорчилась, голубка? Я замучил тебя своими наставлениями? Вот выучим о тобой русский язык, и ты сама все прочтешь в моих стихах. Я писал сатиру "О воспитании", имея в виду прежде всего молодых людей, которые вступают в брак и собираются иметь детей, а не тебя лично. Очень важно понимать, что воспитание детей дело для отечества весьма необходимое. И рекомендую ряд правил, следуя которым легче всего воспитать добродетель, и очень хочу, чтобы и ты их помнила, воспитывая сына.

Он совсем еще крошка, Литуан.

Воспитание начинается с момента рождении ребенка. Лучшие воспитатели — то, которые понимают цели его и владеют рядом правил. Нельзя чересчур утруждать детей. Беспрерывные наставления вызывают в детях равнодушие. Наставлять детей нужно терпеливо и ласково, исподволь, играя с ними. Излишняя строгость может только вызвать ненависть к обучению. Избегай делать замечания ребенку при посторонних. Одергивание на людях неизменно приведет к притуплению желания получить их одобрение и любовь славными делами. Следовательно, и путь ребенка к добродетели окажется замедленным, ничто не будет его ускорять. Нужно помнить еще, что опозоренный перед людьми стыда уже не боится.

— Знаешь, Антуан, справедливость того, о чем ты сейчас говоришь, я испытала на себе. Когда я оказалась в мастерской, то хозяйке более всего доставляло удовольствие унижать меня; она понимала, что от этого я сильнее всего страдаю, Она при всех, нарочито грубо совала мне в нос корсет с кривым швом или запутавшимися нитками. И возненавидела эту работу, хотя, скажу тебе, была к ней способна. Кроме того, во мне накапливалась такая ненависть, что я только и думала, как бы мне досадить мадам, и менее всего стремилась исправиться. Я согласна с тобою: нельзя добиться добрых результатов, унижая человека, даже маленького.

Кантемир радовался, что Мари так хорошо понимает его мысли и разделяет их. Он продолжал:

— Никогда ничего доброго не добьешься от ребенка побоями и угрозами. Я бы вообще исключил это средство, столь широко применяемое не только в России, но и в Англии, и здесь, во Франции, из числа средств воспитательных. Они могут привести только к трусости и малодушию. Когда нам представляется, что именно побоями мы добиваемся послушания и прилежания, то необходимо помнить, что человек утрачивает при этом чувство собственного достоинства и перестает ценить его в другом. Став взрослым, он сам начнет угнетать и мучить.

— Вырастим, непременно вырастим Митья, следуя твоим советам, и он прославит имя своего отца… — Мари вдруг запнулась, растерянно и виновато взглянув на Кантемира. — Прости, я…

— Это ты прости меня, Мари, — тихо ответил Кантемир, — Не огорчайся! Если Митя будет отличаться добронравием, он любое имя сделает славным. Разве дело в имени!

Антиох нежно поцеловал ладонь ее узенькой руки.

— За разговорами ушло мое время. А мне пора.

Он зашел в детскую, чтобы поцеловать сына. Спящий ребенок вызвал в нем острый прилив любви. Мальчик был золотоволос и круглолиц. Светлые ресницы бросали на толстые щечки легкие тени. Он совсем не был похож на своего деда — молдавского господаря Дмитрия Кантемира. Но был очень похож на Мари.

2

Кантемир не ожидал, что изучение русского языка доставит Мари столько радости. Он показал ей все буквы. За неделю они освоили фонетику. Теперь, приходя на улицу Бурбон, Антиох говорил с Мари по-русски, пока она не уставала. Правда, приходилось при этом переводить ей фразу за фразой, заставляя ее повторять слова и целые предложения.

У Кантемира была выработана своя метода изучения иностранного языка. Он ежедневно закреплял знания, полученные не только накануне, но в полном объеме за все предшествующие уроки, и определял задачи занятий на несколько месяцев вперед.

С этою целью он составил большой рассказ, в который включил первый минимум слов, необходимый для овладения русским языком.

Рассказ был интересен для Мари, поскольку касался ее жизни, мыслей, планов на будущее, — Кантемир придавал большое значение личному интересу изучающего язык к тексту. Каждое занятие рассказ проговаривался полностью. Усвоению ежедневно подлежала лишь его незначительная часть. Пройденное закреплялось по вопросам, придуманным заранее ко всему рассказу. Эффект обучения превзошел все его ожидания.

Мари обнаружила завидное прилежание и терпение, главное же — прекрасную память и безошибочный слух.

Кантемир впервые выступал в роли учителя, и занятие это пришлось ему по вкусу. К тому же оно еще теснее сблизило их.

Ему было невероятно сладостно слышать из уст Мари произнесенные по-русски фразы.

— Что тебе приготовить на обед? — спрашивала она, и Антиох, сообразуясь с ее познаниями в русском языке, называл несложные по названиям блюда.

Антиох принес Мари переписанную набело последнюю сатиру, составив ей в помощь небольшой русско-французский словарь и переведя на французский язык примечания.

Ему очень хотелось, чтобы она высказала о ней свое мнение и заодно приобрела навыки перевода.

Мари взяла в руки сатиру с опаской, но читать стала храбро "На бесстыдную нахальчивость", — не без труда перевела она название.

Затем она взяла листы, исписанные рукою Кантемира по-французски. Это были его примечания.

"Осмеяние бесстыдной нахальчивости есть главное намерение сей сатиры, в которой издатель потом вкратце коснулся нынешнего века погрешительному суду о делах человеческих, заключает похвалами императрицы Анны. Писана она в Париже в конце 1739 года", — прочла она. Затем взяла оригинал и сличила с переводом.

Далее Мари прочитала пояснение к первому стиху: "Для обличения бесстыдности и нахальчивости стихотворец начинает сатиру описанием своей собственной стыдливости и несмелости, которые два свойства сам в себе дивно вкорененны усмотрел, и от того случай берет подробно изъяснить в таком намерении, с какою осторожностью сатиры писать должно и каков быть должен слог стихов, кои, как он говорит, честь бы можно".

Тот же текст она осилила и по-русски. Засмеялась, довольная. Не так трудно! Затем взялась за стихи. Вот она, эта первая строчка, с которой начинается пояснение:

Счастлив тот, кто, на одной ноге стоя…

Непросто было читать по-русски. Но Мари отыскивала нужные слова в тетради, исписанной рукой Кантемира.

Меня рок мой осудил писать осторожно,

И писать с трудом стихи, кои бы честь можно.

Когда за перо примусь, совесть испытаю…

Ей становилось радостно, когда смысл написанного вдруг раскрывался перед нею. Она, быть может, одна знала, как непросто давалось ему сочинительство. И не потому, что он с трудом подбирал рифму. Уж кто, кто, а Мари знала, как легко он это делал. Играя с сыном, Антиох часто рифмовал все подряд, чтобы развлечь его и заставить запомнить необходимые правила поведения. Кантемир с трудом пишет стихи, потому что испытывает ответственность перед читателем за каждое слово. Мари не могла ранее прочесть, что было им написано, но душу его знала хорошо, знала так, как может знать только жена, потому что никому другому не дано туда заглянуть. Это необъяснимое таинство. Совестливость Антиоха, о которой он упоминает, ей была известна. Каждая строка стихов оживала для Мари, потому что за нею стоял любимый человек. Она слышала его голос, его интонации, наблюдала его поведение, поступки. Кантемира не могла вдохновить на сочинительство личная обида, или оскорбление, или желание отомстить. Не стал бы он писать и для славы. Ни в гневе, ни в зависти он бы не поднял пера.

Мари столько раз приходилось иметь дело с этой удивительной совестливостью, требовательностью к себе Кантемира как сочинителя, что она мгновенно не только поняла, что написал Антиох, но и запомнила. Вредить ближнему стихами Антиох считает недостойным. Помогать людям исправить свои пороки, понять природу своих поступков, научить отделять доброе от злого — вот цель его сочинительства.

Бывало, мадам Либо учила их не только обращению с материалом, из которого шьются корсеты, правилам шитья, но и обращению с заказчиками: интонациям, словам, улыбкам, поведению. Это умение она ценила едва ли не так же высоко, как умение сшить хороший корсет.

Разбирая строку за строкой восьмой сатиры Кантемира, Мари поняла, что у сочинителей свои правила и нормы поведения. Очень важно, оказывается, знать, что и как надо писать, о ком и для кого. Есть сочинители, которые это делают дурно.

Антиох говорит, что менее всего думает, много или мало он написал стихов. Он заботится о том, как они написаны.

Мари в ранней своей юности любила читать, йотом уж ей некогда было, но последние годы она вновь пристрастилась к книгам. Она знала по опыту, что некоторые стихи, хотя и читались гладко, были непонятны. Антиох как раз и писал о том, что не желает беспутно лепить одно слово к другому, добиваясь, чтобы каждое из них имело свое место и было необходимо.

Особенно Мари поразила его забота о том, чтобы невзначай не обидеть кого-либо стихами.

Во всем между тем смотрю, не чресчур ли смело"

Не досадна ли кому речь, что с пера сплыла,

Стрегучись, чтоб, хуля алы нравы, не открыла

Злонравного ясная чрезмеру примета.

Памятна была Мари история, когда учитель словесности в пансионе почитал им рассказ о маленькой рыжеволосой девочке Мари Жильберт, которая совершила кражу — утащила куклу в доме, где ее мать служила кухаркой. Рассказ был сентиментально-нравоучительным, но совпадение имени Мари с именем героини причинило ей острые страдания. К несчастью, даже волосы у нее были рыжие. Во время чтения девочки как одна повернулись в ее сторону. Раздались даже возгласы: "Мари-воровка!" Незаслуженная обида полоснула по сердцу. Она была растоптана, унижена в глазах своих подруг, мгновенно превратившихся в жестокосердых истязателей, напавших на беззащитную жертву.

Мари в слезах выскочила из дортуара. По счастью, мимо проходила мадам Форестье, которая усадила ее, захлебнувшуюся слезами, рядом с собой и заставила рассказать, что случилось. Она сумела, переговорив с воспитанницами и учителем, тотчас прекратить травлю, но Мари не скоро забыла обиду. Часто, проснувшись ночью, она мечтала написать рассказ, в котором бы совершали дурные, омерзительные поступки обидевшие ее подруги. И представляла себе, как этот рассказ читает в дортуаре учитель.

Годы шли, она забыла и о своих давних обидах, и о своих мстительных мечтах, но теперь, читая сатиру Кантемира, обо всем вспомнила. Значит, Антуан думает о тех, кому доведется читать его стихи. Он не хочет никого обидеть, даже тех, кто причинил ему горе. Это правило сочинителя. Он карает зло, которое видит, но заботится о том, чтобы не придать своим героям портретного сходства.

"Кантемир не убивает оружием, которым владеет, безоружного. Немногие, должно быть, умеют этим правилом пользоваться, лишь настоящие сочинители, о которых Антуан говорит, что они должны сограждан своих обучать добродетели", — подумала Мари.

Кончив дело, надолго тетрадь в ящик спрячу;

Пилю и чищу потом, и хотя истрачу

Большу часть прежних трудов, новых не жалею;

Со всем тем стихи свои я казать не смею,—

прочитала Мари далее. О, она хорошо знает, как Антуан пишет стихи! Сколько раз она просила его принести сборник своих стихов. Он отвечал, что пока еще показывать их рано, пусть полежит некоторое время в ящике стола, чтобы он мог потом перечитать написанное, оценить как бы со стороны и снова поправить. Мари казалось, что он просто никогда не может сказать себе, что все закончил. Требовательность Кантемира к своим сочинениям беспредельна так же, как его доброта, подумала Мари.

Он понимает, сколь удачливее те, чей язык не знает узды, кто пишет, не стыдясь лжи и несовершенства написанного, и все печатает тотчас же.

Антиох высмеивает бесстыдную нахальчивость людей, которые не стыдятся гнуть спину, кланяться, добиваясь своего. Таким даже если сто раз укажут на дверь, они воротятся вновь.

Мари дочитала сатиру до конца только на третий день. Да, Антуан прав: трудно честному и скромному человеку добиться признания своих заслуг. Немногие умеют по достоинству оценить умное слово, талант. Большею частью преуспевают нахальные болтуны, а в молчаливых, скромных людях никто не может распознать ум.

"Антуан мучится оттого, что не оценен, но не хочет вступить на путь, которым следуют люди, лишенные совести, болтливые и наглые, — подумала Мари.—

Но зачем он славит в конце Анну? Неужто она так добродетельна? Он мне об этом не говорил. Антуан только императором Петром Великим восхищался. Вот и Пьера в его честь назвал. А как хотелось ему дочку! — вдруг почему-то вспомнила Мари. — Но и сына полюбил.

Я ему даже сказала, что он очень Пьера отличает, что Мити может быть обидно, он ведь уже большой и все понимает. Ответил: "Так ведь Петя маленький. Пусть Мити тоже привыкает проявлять больше заботы о тех, кто слабее и беззащитнее". Так-то так, но дело здесь в другом. Пьер очень похож на него и на деда".

Она прошла в детскую. Мальчики спали. Мити улыбался во сне, Пьер, напротив, сердито сопел. Мария задержала на нем любящий взгляд. "Будет таким же непримиримым, как его отец, — подумала она. — Впрочем, разве это так плохо? Пусть немного на свете людей, которые оценивают таких неистовых, как Антуан, но их дружба, любовь, признательность столь значительны, что превосходят прочие ценности. Трудно, когда кажется, что тонешь в море враждебных дураков, но ведь если не хочешь с ними поменяться местами, значит, твои радости значительней. Значит, не так ты обижен в этой жизни. Кроме того, у таких людей, как Антуан, есть еще одно несомненное преимущество. Они остаются в памяти потомков. Страданиями своими они словно платят за бессмертие. Не обездолены избранные. У них есть высшее счастье".

3

Утром Гросс, подавая Кантемиру на подпись реляции, которые нужно было сегодня отправить в Россию, несколько задержался.

— Что у вас еще, Генрих? — спросил Кантемир, зная четкость и такт своего секретаря.

— Мне хотелось бы, ваше сиятельство, показать вам одну любопытную вещь. Вчера из России прибыл мой старый друг и привез рукописный сборник, который составлен из ваших сатир. Мой друг узнал ваши сочинения, потому что я его когда-то давно с ними знакомил. Помня о моем к вам отношении и о том, что я служу под вашим началом, он купил его в одной книжной лавке в Петербурге, и, надо сказать, недешево. Не угодно ли вам будет взглянуть?

Гросс протянул Кантемиру несколько тетрадей, сшитых в одну толстыми нитками.

Кантемир взял тетрадь с любопытством. Почерк ровный, красивый, писарский. Похоже, копию заказывали. Листая рукопись, он решил, что это — список со сборника, подготовленного им перед отъездом в Лондон. Он включил туда пять сатир и "Речь императрице Анне Иоанновне".

Листы были изрядно потрепаны, края излохматились и кое-где были подклеены. Последнее обстоятельство Кантемир отметил не без удовольствия.

— Одна сатира мне была неизвестна, Антиох Дмитриевич, — сказал Гросс, радуясь, что заинтересовал Кантемира.

— Помнится, вы все читали, — ответил Кантемир, продолжая листать страницы.

Вдруг брови его удивленно приподнялись.

— Это что такое? — спросил он, указывая на последнюю строку в оглавлении. — "На состояние сего света. К солнцу"?

— Я имел в виду именно эту сатиру, когда сказал вам, что она мне неизвестна.

Кантемир покачал головой, словно говоря: "Ну и ну".

— Вы прочитали? О чем это? — спросил он Гросса.

Гросс ответил недоуменным взглядом.

— Дело в том, дорогой Гросс, что я этой сатиры не писал, — пояснил Кантемир. — Сборник весь из моих сочинений составлен, а "К солнцу" — сатира чужая. Кто-то но ошибке ее присовокупил, полагая, что я в России один сатиры пишу.

Кантемир поднес рукопись близко к лицу и прочитал:

Солнце! Хотя существо твое столь есть чудно,

Что ему в век довольно удивиться трудно —

В чем нам и свидетельство древни показали,

Когда тебя за бога чрез то почитали…

Пробежав далее глазами строки стихов, он заметил:

— Автор возмущается несовершенством людей, их пороками и суевериями. — Вдруг улыбка осветила лицо Кантемира: — Смотрите-ка, Генрих, он и примечания составил по моему образцу. Что ж, похвально, весьма похвально.

— Приятель мой говорит, что, торгуй этот сборник, от книгопродавца имя ваше услышал. "Известный российский сочинитель, Антиох Кантемир, русский Буало", — сказал он.

Кантемир не мог скрыть удовлетворения. Гросе в последнее время редко видел его в таком состоянии. Он понял, что случайно затронул самые сокровенные струны души своего покровителя.

Радуясь его радостью, Гросс добавил:

— Антиох Дмитриевич, когда сочинителю подражают — это означает, что он обрел признание читателей.

— Вы лучше посмотрите, Генрих, что он пишет в примечаниях: "Писана сия сатира 1738 году месяца июля в последних числах, которую сатирик в немощи своей в забаву себе сочинил, рассуждая бедность человеческую, которой и он немало причастия имел".

Кантемир положил рукопись на стол.

— Если бы петербургский книгопродавец знал немного мою жизнь, он бы усомнился в том, что сатира мне принадлежит. Конец июля 1738 года. Вы помните, Генрих, что это было за время?

— Мы собирались переезжать из Лондона в Париж, — ответил Гросс и засмеялся, представив себе, что в это время Кантемир мог сесть за свою сатиру. С утра до вечера они составляли всевозможные бумаги, сметы, письма. Не хватало времени на сон. Кантемир лично наблюдал за упаковкой дипломатических бумаг. Библиотека также требовала его сил и внимания: все книги еще стояли на полках.

Но Кантемиру он сказал примирительно:

— Откуда знать книгопродавцу о вашем переезде? Когда у вас появится свой биограф, он непременно все сопоставит. Полагаю, что аббату Гуаско следует об этом сказать.

— Аббату Гуаско? — удивился Кантемир.

— Он проявляет большой интерес к вашей жизни и часто меня расспрашивает о вас. Поверьте, ваше сиятельство, он большой ваш друг и знает вам цену. Не далее как третьего дня он сказал мне: "Господин Гросс, вы имеете редкую возможность ежедневно наблюдать жизнь человека замечательного, щедро одаренного природой, трудолюбивого и талантливого. Жаль, что дни князя протекают вдали от его отечества и некому в полной мере оценить его гражданский подвиг".

Кантемир, смутившись, сделал Гроссу знак замолчать.

— Полно, дорогой Генрих, живому о себе такое невыносимо слушать. Вернемся лучше к этим любопытным стихам. Они написаны так, как я это делал до отъезда в Лондон, — обычным силлабическим стихом. В них совершенно не расставлены ударения, кроме одного, связанного с рифмой. За границей я так уже не писал и взгляды свои на этот вопрос изложил подробно в "Письме Харитона Макентина", с которым безвестный автор, похоже, незнаком.

— Да, пожалуй, — согласился Гросс. — Но сборник рукописный, в нем вообще немало ошибок. Может быть, сатира написана в конце 20-х годов и просто неправильно датирована?

— Думаю, что автор правильно обозначил дату, — возразил Кантемир. — Смотрите, о чем он пишет:

Вон де за то одного и сожгли недавно,

Что, зачитавшись там, стал Христа хулить явно.

Это ведь о капитан-лейтенанте Возницыне, который был обращен Борухом Лейбовым в иудейскую веру. По приказу Анны Иоанновны в начале июля 1738 года, если помните, они оба были сожжены.

— Очень хорошо помню. Меня, ваше сиятельство, когда я читал сатиру, другое удивило. Вот здесь в примечаниях сказано: "Совершив он сю сатиру, с покорнейшим своим прошением вручил оную одному из чистосердечных и весьма доброжелательных приятелей своих к исправлению, не довольствуясь, по обычаю безмозглых, но высокомнительных в себе голов, своим скудным рассуждением". Я подумал: ваш клуб в Лондоне составляли иностранцы, не знавшие русского языка. Кто бы это мог быть? А потом мне известна ваша требовательность к себе.

Кончив дело, надолго тетрадь в ящик спрячу;

Пилю и чищу потом, и хотя истрачу

Польшу часть прежних трудов, новых не жалею;

Со всем тем стихи свои я казать не смею,—

процитировал Гросс и продолжал: — Это меня смутило, хотя, должен признаться, я не усомнился в вашем авторстве. В "Изъяснении" сказано, как обычно, что стихи в забаву сочинены. К тому же о порядках в Академии наук немало говорится. — Гросс взял со стола раскрытую тетрадку и прочел:

Иной бедный, кто сердцем учиться желает,

Всеми силами к тому скоро поспешает,

А пришел — комплиментов увидит немало,

Высоких же наук там стени не бывало.

А кому это важно, кроме вас? Стать президентом академии было вашим желанием, я знаю.

— Это правда, — спокойно ответил Кантемир. — Основатель академии — бессмертный наш государь Петр — мечтал обучать там способных юношей из славян. Указание Петра совершенно забыто нынешними правителями, от русских студентов всячески избавляются. Автор сатиры пишет об этом совершенно справедливо, я его мнение разделяю. Ежели бы довелось мне возглавить российский храм науки, я бы все старание свое употребил, чтобы восстановить академию по мысли ее основателя. И все-таки это не я, хотя мысли в сатире многие разделяю. Я музу свою в грубости часто упрекаю, однако так грубо не пишу. У автора приписанной мне сатиры что ни строка, то ругательство: "плесть безмозгло", "безмозглых голов", "от безмозглых голов мужичьих, пахарских" — всего не перечислишь.

Гросс ушел. Кантемир сидел, глубоко задумавшись. Россия, от которой он был так давно отторгнут, словно приблизилась к нему, улыбнувшись.

Его не забыли. Читают. Находятся даже последователи, подражатели. Гросс прав. Это ли не доказательство того, что на родине появился читатель, понявший и оценивший его? Жизнь несправедлива, но история не терпит несправедливости. Нужно только не изменять себе, верить в себя наперекор судьбе. Хорошо, что он завершил работу над итоговым сборником стихов. Даже если не удастся добиться разрешения его напечатать, теперь можно не сомневаться: стихи дождутся своего часа. Придет день, когда пахнущие свежей типографской краской книги — Кантемир всем существом вдруг ощутил этот сладостный для него запах — с обозначенным его именем появятся в лавках. Их будут подолгу листать книгочеи, покупать, ставить на полки своих библиотек.

Кантемир прикрыл усталые глаза. Видение не исчезало, становилось явственным, словно во сне, хотя он не спал. Он видел светло-желтые переплеты с золотым тиснением на корешках: Антиох Кантемир. Гора книг росла, поднималась все выше.

Оказывается, он все-таки задремал. Никогда с ним такого не бывало. Во рту было сухо. Бил озноб. Он почувствовал резкую боль в животе. С трудом добрел до своей спальни и лег, не раздеваясь, на кровать.

"Все-таки не хочется, чтобы в мою книгу попали чужие стихи, — подумал он. — Надо бы написать, что они не мои. Или Гроссу сказать, чтобы сообщил в академию. Впрочем, разберутся. В итоге все встанет на свои места. Не нужно только суетиться и пытаться что-то подсунуть для истории по протекции. Совершенно бесполезное занятие. Нужно бы попросить…"

Кантемир очнулся, хотел приподняться, чтобы встать, и не мог.

Через час пришел доктор, пустил ему кровь. Кантемир внимательно смотрел, как осторожно он нащупывает вену. Он об этом где-то писал.

Видал ли искусного когда рудомета,

В жирном теле кровь пущать больному в отраду?

Руку сего обвязав, долго, часто, сряду

Напруженну щупает жилу сверху, сбоку…

"Это в последней сатире. Последняя моя сатира — восьмая".

"И когда стихи пишу, мню, что кровь пущаю", — вспомнил он строчку, которая долго ускользала из его памяти, и успокоился.

Антиох еще слышал, как чей-то знакомый голос, кажется, Гросса, произнес:

— Он заснул.

Стало тихо. Совсем тихо.

Глава 18

С мыслью о родине

1

Правительство Елизаветы Петровны отправляло в Париж молодых людей получать образование, готовиться к административной и придворной службе, и руководить ими поручалось русскому послу князю Кантемиру. А так как деньгами их снабжали в Петербурге скупо, то труд учителей, счета за щегольское платье, выпитое вино, за нанятые для юных дворян квартиры нередко посол оплачивал из своего кармана.

Приезжие являлись так часто, что Кантемир в одной из реляций спросил, зачем их посылают? Денег на ученье дают мало, а от недоученных не будет пользы России. В штате посольства значатся только трое стажеров — из каких средств содержать дюжину? Прежнему послу во Франции Александру Головкину платили жалованье 48 тысяч рублей и не отягощали его таким числом дворян посольства.

"…Я в таком недостатке денег нахожусь за остановкою жалованья моего в Коллегии иностранных дел, — писал Кантемир, — что принужден был заложить посуды серебряной часть: ибо у банкира своего уже кредит я потерял, видя он, что надлежащие мне от Двора деньги столь беспорядочно и поздно ко мне пересылаются… Дело к тому пришло, что и съестные припасы в долг давать мне здесь не станут. Я наипаче о том прошу, чтоб вся должная мне сумма была вдруг переведена, чтоб я мог однажды из долгу выбиться и восстановить свой кредит; ибо ежели еще по лоскуткам будет переслано, то никаким образом мне в нужде настоящей исправиться нельзя, понеже что с одной стороны получаю, тотчас отдаю должникам, и остаюся всегда безденежен. Одному банкиру я теперь должен около 60 тысяч ливров, за которые должен рост платить…"

Но вместо ответа Кантемира предупредили из Петербурга, что вскоре к нему будет послан малолетний сын покойного графа Павла Ивановича Ягужинского. Мальчика желали воспитать в Париже под смотрением доброго гофмейстера и обучать всем по его состоянию и возрасту наукам. Кантемир должен был нанять ему квартиру неподалеку от своего дома, чтобы как можно чаще наведываться к мальчику и следить за его поведением и занятиями. Из Петербурга просили также прислать смету расходов, связанных с пребыванием в Париже молодого Ягужинского, как еще "в науках пребывающего, а не как имеющего уже совершенные лета".

Смета была выслана. При всей скромности квартиры, питания и платья выходило не меньше трех тысяч рублей в год.

"Возможно и до 2000 рублей потребные на него издержки сбавить, — писал Кантемир, — умаляя его пищу и число учителей, также употребляя учителей поплоше того, как я приискал, но в таком случае меньше проку от того воспитания ожидать должно".

Однако расчетливым опекунам Ягужинского и эти деньги показались значительными. В рескрипте от имени государыни предлагалось платить не более 1500 рублей… Кантемир сухо ответил, что на полторы тысячи мальчик "здесь содержан и воспитан быть не может, и я принужден буду отстать от того гофмейстера, которого было я ему приискал и искать дешевле…".

Вслед за Ягужинским явились в Париж братья Иван и Василий Головины. На год каждому из них вручили по четыреста рублей, они ж истратили деньги по дороге и пришли в посольство без копейки. Приехали сыновья казненного князя Сергея Григорьевича Долгорукого, прапорщики Александр и Владимир, сыновья князя Хованского — Петр и Александр. Наконец прибыл на должность дворянина посольства поручик Андрей Ефимовский, двоюродный брат императрицы. На год ему ассигновали пятьсот рублей, он покончил с ними в два месяца и пришел просить Кантемира похлопотать о присылке жалованья на год авансом. Пришлось поместить Ефимовского в посольстве, писать о нем в Петербург. В марте 1743 года императрица прислала своему кузену четыре сотни рублей и приказание возвращаться домой. Денег не хватило на расплату с долгами, две тысячи ливров портному взялся отдать Кантемир и полсотни рублей дал поручику на дорогу.

С Ефимовским он отправил в Академию наук свои переводы из Анакреона, перевод всеобщей истории, написанной Марком Юстинианом в I веке н. э., — судьба этой рукописи неизвестна, — а кроме того, собрание своих сочинений — восемь сатир, четыре песни, два письма, шесть басен и девять эпиграмм. Это был самый полный рукописный сборник его произведений.

Елизавета Петровна рукописный сборник от Ефимовского приняла, но разрешения печатать дать не соизволила…

Долгие месяцы ждал Кантемир высочайшей апробации на издание книги и наконец с досадой признал, что, вероятно, в молчании государыни есть и собственная его вина. Когда-то, двенадцать лет назад, писал он такую просьбу к покойной императрице Анне Иоанновне и так же не получил ответа, а для нового прошения поленился искать убедительный предлог, чтобы оправдать отсутствие у него хвалебных стихов — обошелся прежним.

— Да нет, вряд ли столько лет хранились во дворце мои стихи, — успокаивал себя Кантемир. — Кто их станет читать и с теми, что прислал я из Парижа, сравнивать? Нехорошо только, что раньше писанное повторил. Будем считать — за то и наказан…

Дошли до Парижа слухи о том, что арестован поручик Преображенского полка Ханыков, говоривший унтер-офицерам, будто министры поступили неправо, отдав престол русский герцогу Курляндскому Бирону, вместо того чтобы передать правление родителям императора-младенца Ивана — Антону Ульриху и Анне Леопольдовне. Погрозился переделать власть в России генерал-прокурор князь Никита Трубецкой, но, кроме нескольких резких слов, ничего не произвел. Подполковник Пустошкин многих подбивал подать челобитную о замене регента Бирона принцем Антоном Ульрихом и пришел к князю Алексею Михайловичу Черкасскому за советом, кому эту челобитную представить? Тот выслушал, расспросил, кто будет подписывать бумагу, за ответом просил завтра прийти — и поехал во дворец донести Бирону о заговоре. Пустошкина арестовали, в Тайной канцелярии били кнутом.

— Хорош мог быть у меня тесть! — печально думал Кантемир, услышав такие петербургские новости. — Настоящая черепаха так поступать не стала б. Человеческий панцирь, пожалуй, крепче, потому что у людей страху больше. Алексей Михайлович и меня боялся, поди, — вот зятем в семью приму, а его и сошлют — недорого возьмут. Уж он-то не заступился бы. Родного племянника Александра позволил осудить напрасно, хотя и ведал, что тот оговорил себя в застенке Тайной канцелярии. Устрашил Бирон, опасался князь свое богатство потерять. Чуть не так — и все имение могли бы на государыню отписать. Свою жену заставил Алексей Михайлович Бирона благодарить за деньги, что пожаловала ему государыня.

Живость натуры Елизаветы Петровны, желание придать своему двору блеск и парадность парижского, любовь ее к нарядам и праздникам обернулись новым поручением для русского посла. При дворе французских королей понадобилось узнавать о порядке проведения дипломатических приемов, торжественных встреч, о ритуале коронаций, похорон, об устройстве балов и обедов.

Кантемиру был отправлен рескрипт — высылайте описания парижских обыкновений и поведений в публичных торжествах, как коронациях, так и в других случаях, и вообще обо всем, что касается тамошнего этикета. Пришлось ему заняться сбором необходимых сведений.

Как истинный ученый, Кантемир провел библиографические разыскания и обнаружил несколько подходящих к случаю книг. Придворный чиновник Сентот, отец нынешнего посольского вводителя, в свое время составил описание церемониала коронации Людовика XIV. Кантемир получил от сына эту книгу, отдал переписать французский текст и спешно отправил рукопись в Петербург. Там уже проявляли нетерпение и требовали новых документов. Кантемир обещал по всякой почте отсылать сведения о различных торжествованиях, какие только можно будет собрать из надежных известий, и не без горечи заметил:

"Можно было бы избегнуть большого труда, если б я был уверен, что в библиотеке вашего императорского величества находятся печатные книги: церемониал всех дворов европейских, изданный в Голландии г. Русетом, описание коронации Людовика XV, изданное в Париже, и устав кавалеров ордена св. Духа, потому что в этих трех книгах находится все, что требуется указом вашего императорского величества".

Но справку из библиотеки никто Кантемиру не прислал, и он продолжал в рукописном виде снабжать петербургский двор сведениями о порядках при дворе французском.

В очередном циркуляре, присланном Кантемиру, говорилось, что для ясности и скорейшего исполнения русские министры при иностранных дворах должны писать в своих реляциях только о том, что касается государственных интересов, а о прочем, что не так важно, писать в приложении к этим реляциям, рассматривая каждое дело обстоятельно и подробно.

Кантемир в очередном ответе изъявил готовность исполнять приказание" но не удержался от насмешки над канцелярской старательностью: "Прошу также наставления, — добавил он" — если не случится никаких дел, то довольствоваться ли отправлением одного приложения без реляции?"

Поручений из Петербурга не убывало" а исполнять их Кантемиру становилось все труднее. Он был тяжело болен и понимал это. В Лондоне" страдая от болей в желудке" Кантемир предписал себе молочную диету" в Париже приступы боли усилились.

Врачи пробовали применять различные средства" ставили компрессы, делали припарки, проводили массаж, — ничего не помогало. Убедившись в неудаче, они возложили надежду на минеральные воды. Кантемир в 1741 году прошел курс лечения водой источника в германском городе Аахене, но лучше ему не стало.

Два следующие года международная обстановка, смены правителей в Петербурге, русско-шведская война лишили Кантемира возможности продолжить лечение. Только летом 1743 года он побывал на Пломбиерских водах — и снова не получил облегчения болезни. Возвратившись в Париж, он почувствовал, что ему трудно заниматься делами, и в приложении к одной из депеш написал:

"Крайне сожалею, что нынешнее мое плохое здоровье обязывает меня почти неисходным быть из дому, мучая непрестанно в лекарствах, от которых столь мало пользы получаю, что еще и третьего дня имел я сильный припадок жара, и, следовательно, мало в состоянии нахожусь собою исполнять высочайшие вашего императорского величества указы".

Предупреждение Кантемира прошло как бы незамеченным. Вице-канцлер Бестужев хорошо знал, что, хоть и больной, министр при французском дворе будет исполнять свое дело и не оставит служебный пост. Кроме того, заменить больного без ущерба для государственных интересов было некем. Никто из возможных кандидатов не обладал необходимым кругозором и дипломатическим опытом.

Кантемир страдал и от болезни и от того, что работал не в полную силу, что-то упускал, за чем-то не доглядывал, и в начало нового 1744 года, вслед за очередной реляцией, написал просьбу императрице Елизавете Петровне:

"Уже тому близ 4 месяцев, как и до того дряхлое мое здоровье повседневно ослабевает, изнуряется, так что ныне нахожусь в крайне худом состоянии, не могучи нимало что есть без рези в желудке, терпя по все ночи жестокие жары и кашель, которого продление и чахотку мне навести может.

Для освобождения себя от сей болезни во время 4-х годов я употребил все возможные способы, каковые от здешних докторов мне были предписаны, и ни одного из них я уже не миновал, но все советы их до сих пор явились бесполезны".

Кантемир доложил далее, что консилиум пяти лучших парижских врачей присоветовал ему оставить лечение водами, как ранее отказались от лекарств. Решили теперь искать здоровья в умеренном питании и движении тела, а наипаче в какой-либо приятной и недолгой поездке, в которой мог бы он воздух переменить и отбыть нынешнюю свою меланхолию. Полезна была бы езда в Италию за добротою тамошнего воздуха, на срок четыре месяца, и он всеподданнейше просит разрешить ему отпуск и пожаловать из казны денежную помощь, потому что своих Средств не имеет, а болезнь требует немалых расходов…

Рескриптом от 14 февраля 1744 года Кантемир был извещен, что в отпуск можно, о деньгах же говорилось в записке Алексея Петровича Бестужева так:

"А что ж в случае такого позволения, — насмешливо разъяснял вице-канцлер, — просите о награждении, то вам самим небезызвестно, что вы, будучи в характере полномочного министра, посольское жалованье, и больше, нежели другие наши послы, почти два года получали, так что мы не инако думать причину имеем, как что оного вам с излишеством ежегодно доставало, яко вы по нынешнему вашему характеру расходы соразмерять могли".

"Мы" обозначало государыню Елизавету, а думал вместо нее в данном случае и написал вице-канцлер, который сам же не переслал своему полномочному министру в счет жалованья за два года — 10 000 руб., не оплатил наем дома за четыре года — 6700 руб., не возместил чрезвычайные расходы на сумму 700 руб., отчего министр вошел в долги у парижских банкиров и лишился кредита.

Поездка становилась невозможной. Однако лечиться было необходимо, и, сообщив об отказе в казенном пособии Воронцову, Кантемир просил его больше о деньгах не упоминать, потому что он постарается кое-что добыть сам. "Я сколько можно стараться буду тот недостаток дополнить продажею каких уборов, или учредя теснейшую экономию в оставляемом моем здесь доме, и уменьшая сколько возможно расходы дорожные. А то подлинно как перед богом, что я ни одной копейки накопить не мог. Однако ж за тем я не скуден в уборах домовых и в серебряной посуде. Жалованье ж мое не знаю для чего так велико и чрезвычайно кажется".

Надежды на отпуск и радость от мысли, что продажа серебряной посуды и вещей даст средства на лечение по новому способу, позволили Кантемиру продиктовать благодарственное письмо императрице.

"Отъезжая из Парижа в Италию, — записывал Гросс, — я найду там лето и избегну здешнюю зиму, которая мне смертельна. От вашего материнского милосердия и другую высочайшую милость ожидаю и рабски, сколько могу прилежно, о том прошу, чтоб к наступающему новому году меня от здешнего двора отозвать в отечество…"

…В отечество, которого не видел и о котором ежедневно думал двенадцать долгих лет…

2

Мари обратила внимание, как резко похудел Антиох. Он не жаловался, но она замечала, каких усилий стоит ему сохранять привычную бодрость.

В этот вечер на улицу Бурбон Кантемир пришел неожиданно.

— Мари, — сказал он устало, — мне надо с тобою серьезно поговорить.

Мари передала маленького Пьера няне и прошла за Антиохом в гостиную, села рядом с ним, взяла его слабую руку в свои.

— Что случилось?

— Я скоро умру, Мари, я это чувствую,

Мари молчала. На лице ее не дрогнул ни единый мускул. Она только немного побледнела, или это ему показалось?

Начатый Кантемиром разговор был для Мари продолжением давнего и нескончаемого диалога, который она вела с ним почти целый год, с момента рождения второго сына — Пьера. Именно тогда, увидев, как Антиох, взяв на руки малыша, замер, отрешенно глядя в пространство, и то ли от боли, то ли от тяжких мыслей застонал и опустил его тотчас в колыбельку, Мари поняла, что счастью ее пришел конец.

Теперь, когда он заговорил с нею об этом, нужно было собрать все силы, чтобы не усугубить его тяжелого состояния. Нужно было продержаться. Только эта мысль владела ею.

— Не смерть меня страшит. Я истерзан тревогой за тебя и детей. Что с вами будет? Я не в состоянии даже погасить наш долг квартирной хозяйке и лавочнику.

— Долг пустяковый, Антуан, стоит ли о нем тревожиться? — ровным голосом, стараясь не выдать своего отчаяния, сказала Мари.

— Не такой уж пустяковый. Я все узнал.

От слабости Кантемир не мог говорить. Мари уложила его на софу и присела к нему на самый краешек. Лицо ее по-прежнему было безжизненно спокойно.

Одинокими ночами в своем посольском доме Кантемир все продумал до мелочей. Даже теперь, на краю могилы, Антиох не мог написать сестре о Мари и детях. Он не мог этого сделать по той простой причине, что сестра Мария скорее бы отреклась от него, любимого брата, чем признала простую корсетницу и детей его семьею. Иного отношения к ним Кантемир бы не потерпел, поэтому неколебимо хранил тайну, как обычно хранят тайну друг от друга одинокие родные люди, когда у кого-либо из них появляется близкий человек, сводящий на нет его одиночество и тем самым невольно разрушающий атмосферу психологического уюта и взаимного утешения, в котором родные дотоле пребывали.

Поскольку они связаны узами родственными, а не любовными, постольку нет у них возможности даже себе сознаться в ревнивом нежелании признать самостоятельное право близкого существа на счастье. Это нежелание обычно выражается в резком отрицании избранника или избранницы отца, брата, сына, сестры, дочери. Они искренне убеждены, что виною — дурные его свойства: происхождение, образование, прошлое, бедность, расчетливость, отсутствие красоты и прочее. По-своему защищаясь от неминуемой разлуки, родные стремятся на свой вкус и по своему желанию устроить жизнь близкого существа. Это условие им необходимо, во-первых, потому, что составляет занятие, компенсирующее отсутствие личной жизни. Кроме того, их не оставляет надежда, что если они сами устроят жизнь сына, дочери, младшего брата, сестры, то сохранят бразды правления в дальнейшем, обретут благодарность последних как благодетели, в чем неизменно испытывают потребность.

Все это Кантемир понимал и не писал Марии о семье. Но в то же время он знал, что смерть примирит сестру с Мари, потому что уйдет угроза его женитьбы на ней или разрушения их близости. В то же время появится возможность проявить в отношении покойного брата привычную благородную самоотверженность. Вот почему Антиох решил, что только после его смерти Мари следует обратиться к его сестре и братьям. У него не было с братьями духовной близости, по была кровная связь, которая всегда обнаруживает свою силу в минуты горя. Они не откажут в помощи Мари после его смерти. Кантемир не мог им писать. Он боялся тем самым повредить Мари, вызвать раздражение и ревность сестры своею любовью к семье, необходимостью считаться с его просьбой, что сразу же лишит ее сознания собственного благородства и великодушия. Антиох решил во всем положиться на добрую волю сестры и не мешать проявлению лучших свойств ее натуры.

Попросить должна Мари. После его смерти. Так он решил.

Теперь сама Мари. Ей нужно выйти замуж. Если у Мари появятся небольшие средства, мальчики не будут мужу в обузу. Через четыре года даже Петю можно поместить в пансион. Митю же следует определить туда через год. Он еще разузнает, в какой лучше. У него есть на примете два пансиона, куда берут совсем маленьких мальчиков. Мари не следует огорчаться разлукой с ними. Дети должны расти в среде своих сверстников, когда выходят из младенческого состояния. Руководить их воспитанием и образованием должны опытные учителя и педагоги. Если Мари выйдет замуж, детям не следует рассказывать об отце до их совершеннолетия.

Не нужно ранить их души. Но все же пусть Мари попытается обучить их русскому языку. Ему бы хотелось, чтобы дети прочитали когда-нибудь написанное им. Стихи близкого друга их семьи. Он будет рад, если и Мари продолжит свои занятия. У нее замечательные способности, редкая память. Как жаль, что их дороги с сестрой Марией никогда не пересекутся. Именно сестра могла бы оценить этот божий дар. Но именно сестре суждено перечеркнуть его, с гневом отрицать самою возможность его существования.

Изнурительнее физической боли было сознание, что он предоставляет судьбу Мари и детей воле случая. Если сестра и братья не пожелают выслать ей деньги? Страшно было подумать Кантемиру об этом. Но в глубине души он не сомневался, что принял единственно верное и безопасное для Мари и мальчиков решение.

В бессилии лежа на софе, он сказал ей все, что собирался сказать. У Мари хватило ума и такта не возражать. Не перечить. Не возмущаться. За четыре года совместной жизни она привыкла доверять Кантемиру во всем. Значит, так действительно нужно. Значит, так лучше для нее и детей.

Антиох задремал, обессиленный, измученный. Дрожа всем телом, Мари вышла в детскую, взяла на руки маленького Пьера, любимца отца. Подошла к окну.

У этого окна она простаивала, бывало, ожидая, когда Антиох появится из-за поворота на ее улице.

Бушевал апрель, столь памятный ей по первой встрече с любимым. Навещая тетку, она частенько видела в глубине аллеи одинокую фигуру утреннего посетителя парка, строгую и печальную. Со свойственной ей отчаянной решительностью Мари подошла однажды к его скамейке. Так решилась ее судьба.

3

Между тем силы покидали больного. Он слег и с грустью рассматривал сотни книг, стоявших на полках в его кабинете, стараясь не думать о том, что ему вряд ли доведется перелистывать их страницы.

Каждую книжку своей библиотеки покупал он сам. В разряде точных и естественных наук были книги по алгебре, арифметике, геометрии, медицине, архитектуре, физике, географии, написанные на латинском, греческом, французском, английском, итальянском, славянском, русском языках. Большим был отдел, и котором находились книги по истории Рима, Греции, Англии, Франции, Дании, Норвегии, Швеции, Мальты, Польши, Японии, Индии, книги о революциях в Англии, Испании, Венгрии, книги об исторических деятелях Ришелье, Мазарини, Карле XII, Тамерлане, Петре I и других. Отличным был подбор словарей и справочников. Ими постоянно пользовался Кантемир, так любивший расширять кругозор читателей с помощью примечаний к строкам своих стихов, оригинальных и переводных. Словари исторический и критический, философский, экономический, географический, римских древностей, искусств и наук, библейский, медицинский, античности, английский этимологический, архитектурный. Словари английского, итальянского, французского, немецкого языков занимали отдельный шкаф.

Подбор древних классических писателей был достаточно полным. Греческие авторы — Гомер, Геродот, Платон, Эврипид, Анакреон — присутствовали во французских переводах. Латинские стояли дружным строем — Сенека, Цицерон, Корнелий Непот, Квинтиллиан, Петроний, Тацит, Апулей, Катулл, Вергилий, Овидий, Гораций, Ювенал, Плиний младший и многие другие.

Из английских писателей в библиотеке хранились Мильтон, Стиль, Свифт, Томас Мор, Гоббс, Поп; из итальянских — Ариосто, Пьетро Аретино, Данте, Петрарка, Макиавелли, Бокаччио; из французских — Мольер, Расин, Корнель, Скаррон, Буало, Монтескье, Фенелон, Лафонтен и даже кардинал Флери, чьи два сочинения — "Les moeurs des Israilites" (1701) и "Les moeurs des Chretiens" (1682) — Кантемир приобрел после знакомства с первым министром, желая лучше узнать его…

Теперь настали часы прощания.

— Генрих, — сказал мартовским утром 1744 года Кантемир, — займу час вашего времени. Надобно завещание составить. Боюсь, как бы не опоздать.

— Полноте, ваше сиятельство, Антиох Дмитриевич, — ответил Гросс, пытаясь растянуть губы в одобрительную улыбку. — Спешить некуда, вся жизнь впереди.

— Не обманывайте ни меня, пи себя. Пока я еще способен думать и говорить, запишите мои распоряжения и с нотариусами Пультиером и Жерольтом составьте завещание, чтобы я успел еще подписать.

Гросс промолчал, прикрывая листом бумаги от света глаза.

— Пишите на русском языке. Ведая, сколь час смерти неизвестен, столь всякому человеку смерть известна, и видя себя долгое время в тяжелой болезни, я заблагорассудил расположить и об имении, которое после меня останется, настоящую духовную, которую пишу, будучи в чистом уме и зная исправно все то, чем я располагаю.

— …полагаю… — повторил секретарь.

— Того ради в начале должен объявить, что я не признаю по себе наследников никого другого, кроме сестры моей княжны Марьи, князь Дмитриевой дочери, и двух братьев моих, князь Матвея и князь Сергея, князь Дмитриевых детей. Меж ними одними хочу, намерен и действительно разделяю все то мое движимое и недвижимое имение, которое по смерти моей останется, следующим образом…

Кантемир перевел дыхание и глубоко вздохнул. Вода, скопившаяся в грудной клетке, мешала ему дышать. Гросс не без удивления отметил, что Кантемир свободно произносит формулы завещательного документа, помня их, по-видимому, по тексту завещания отца, князя Дмитрия Константиновича, десятки раз в свое время перечитанного.

— Ваше сиятельство, — сказал он, просматривая запись. — Вы не забыли про Константина Дмитриевича?

— Я его слишком хорошо помню, — ответил больной. — В юности нашей всех разорил и теперь себя забыть не дает — хотел было отцовское имение продать будто от нашего имени. Счастье, что сестра Мария о том уведомилась и продаже помешала. В моем завещании места ему не найдется. Напишите, что деревни, которыми я действительно владею, разделить между двумя братьями и сестрой на равные доли — числа дворов я, по долгом отсутствии из отечества, не помню — и владеть каждому по свою смерть, не продавая и не закладывая, чтобы переходили из рук в руки целыми, а последний из трех волен учинить с теми деревнями что ему угодно… что угодно… — повторил Кантемир, закрывая глаза.

Гросс поправил одеяло, сползавшее с постели, и на цыпочках вышел из комнаты.

На следующий день работа была продолжена. Кантемир назначил душеприказчиков — в Париже Генриха Гросса, своего банкира Вернета и резидента герцога Гвастальского графа де-Борио, а в Москве князя Никиту Юрьевича Трубецкого, которого называл "истинным и древним другом". Таково было мнение Кантемира. Сестра его, княжна Марья, однако, сомневалась в достоинствах Трубецкого как верного друга и была права, что выяснилось, правда, впоследствии.

Серебряную посуду Кантемир завещал сестре, библиотеку братьям, им же весь домовой прибор, карсты, лошади, камердинеру Якову Жансону все платье, белье и полторы тысячи франков.

Тело свое он просил перевезти в Россию и похоронить в Москве в греческом монастыре па Никольской улице, ночью, никого не созывая.

На бумаге раздел совершился легко, но приближающаяся кончина требовала и чрезвычайных расходов, золотых монет для расплаты с поставщиками и кредиторами.

— Вам придется пробить равнодушие Иностранной коллегии, Генрих, — сказал секретарю Кантемир, кончив диктовать. — Сразу после моей смерти — да не морщите лоб, я дело говорю — донесите о том чрез курьера петербургскому двору и приложите письмо его сиятельству вице-канцлеру Алексею Петровичу Бестужеву с просьбой перевести деньги, которые мне должны, а завещание отправьте моим наследникам, чтобы они могли немедленно свои меры принять. У нас есть наличные деньги?

— Мы живем в долг, Антиох Дмитриевич. Банкир Вернет обещал ссудить вам две тысячи ливров, но сказал, что в последний раз, до петербургской почты.

— Получите у него эту сумму. У меня есть еще обязательство, которое я выполнить не сумел, не успел, оно мучит меня и не дает покоя. Живет в Париже очень близкий мне человек. Завещать ему что-либо я не могу — братья-наследники будут протестовать, заступиться некому. Улица Бурбон, пять, молодая дама. Я бывал у нее. Вы знаете об этом?

— Нет, Антиох Дмитриевич.

— И хорошо, я старался быть осторожным. От сыщиков, моих обычных провожатых, мне укрыться не удалось. Они подкарауливали меня на улице Сен-Доминик и на улице Бурбон, где живет мадемуазель

Ангельберт, моя жена перед богом и мать моих детей.

— Детей? — изумился Гросс.

— Да. Пьеру второй год, Мите четвертый. Он знает буквы. О, надеюсь, это будет Дмитрий ле гранд, великий умом и ростом. Скажите Мари, что я сознаю свою вину перед ней, не сумел устроить ее судьбу, обеспечить будущее детей. Передайте две тысячи, возьмите счет для душеприказчиков. Скажите все, что найдете нужным. Я верю вам…

…Подписав завещание, Кантемир снова как бы обрел спокойствие, признавая, видимо, что ничего более от него не зависит, и вернулся к обычным занятиям — читал даже больше, чем прежде, потому что дополнительное время ему давали ночные бессонницы. Он исправлял реляции Гросса и подписывал их, беседовал с аббатом Гуаско, не покидавшим посольский отдел, с математиком и натуралистом Мопертюи, у которого в течение двух лет брал уроки алгебры. Пьер-Луи Мопертюи лет двадцать назад живал в Петербурге, работал в Академии наук, вместе с юношей Кантемиром учился математике у профессора Бернулли и теперь навещал больного почти ежедневно. Они решали алгебраические задачи, вспоминали о Петербурге.

Аббат Гуаско упрашивал Кантемира оставить занятия, поберечь силы, но получал неизменный ответ:

— Не надо уговаривать, мне так лучше. За работой я не страдаю.

Он читал трактат Цицерона о дружбе, взялся переводить сборник нравоучений Эпиктета, заглядывал в словари, готовил комментарии к текстам, и лишь когда утром не потянулся к любимым книгам, понял, что надеяться больше не на что…

Через три дня он скончался.

В извещении императрицы о смерти Кантемира Гросс написал, что тайный советник и полномочный министр по долготерпенной жесточайшей болезни сначала в желудке и потом в груди умер вчерась, то есть 11 апреля (31 марта ст. ст.), в восьмом часу вечера. Нечаянным укором холодным и невнимательным начальникам прозвучали последующие строки извещения:

"Ваше императорское величество подлинно в нем изволили потерять верного раба, и весьма ученого, и министра. Здесь таким обиде все его почитали, понеже к превосходным качествам ума присовокупил гораздо приятное обхождение о людьми, а особливо со своими друзьями; обще же в городе и при дворе сожалеют о преждевременной его смерти".

Гросс ошибался: французский двор считал русского посла, прибывшего на службу из Лондона, другом англичан, не любил его и даже не присылал к нему за справкой о здоровье…

Аббат Гуаско и Монтескье нанесли визит в отель д’Овернь. К ним вышел Гросс, допущенный к исполнению обязанностей полномочного министра. В этой должности он был затем утвержден Иностранной коллегией.

— Отечество будет оплакивать, — сказал ему аббат Гуаско, — борца за просвещение, сторонника начинаний Петра Великого, русское правительство — ученого дипломата, литератора — выдающегося писателя, все честные люди — друга. Он казался замкнутым человеком, но у него было горячее сердце, и внешняя холодность исчезала, когда находился он в обществе, для него приятном. Меланхолическое настроение князя Кантемира было, я думаю, не чертой его личности, а следствием продолжительной болезни, ее присутствие в теле он всегда ощущал. В его речах было более рассудительности, чем огня, но в сатирах своих он умел поражать пороки, его стихи были смелы, остроумны, они трогали сердца читателей и будили мысли.

— Знаю, что вы лишились друга и горе ваше несомненно, — сказал Гроссу Монтескье, — однако вы еще сумеете найти сотоварища, который заменит вам умершего. Но России трудно будет найти заграничного представителя с достоинствами, какими обладал князь Кантемир, — ум, честность, прямота, дипломатический такт выделяли его в среде иностранных министров, состоявших при королевском дворе, как делали заметным и в Лондоне, откуда его перевели в Париж.

Гросс известил княжну Марию Кантемир о горестном событии, и не раз она отправляла деньги на улицу Бурбон; но тысяче рублей перевели туда братья Матвей и Сергей. Принося благодарность, мадемуазель Ангельберт писала Мари, что эта помощь дает ей возможность жить так, как прилично в ее состоянии, и расходовать средства на собственное образование в память ее покойного брата князя Антиоха. Через год с небольшим его дети, однако, скончались, а их мать вышла замуж за стряпчего — юриста парижского парламента господина Пети де Булар.

Русское правительство откликнулось на кончину своего посла тем, что прислало невыплаченные вовремя деньги, и с ними Алексей Петрович Бестужев направил служащего Иностранной коллегии секретари Гейнцельмана. Ему в рескрипте было приказано искать, не окажется ли какой тайной корреспонденции, а также составить опись всех бумаг посольства и книг. Переписки не обнаружили, все остальное нашлось в целости. Рукописи Кантемира и письма к нему отдали на хранение душеприказчикам.

После этого Гейнцельман пригласил книготорговцев. Они произвели оценку книг — 6562 ливра. Русские, латинские и греческие книги в количестве 207 названий выкупил, чтобы везти в Россию, Гейнцельман, английские, итальянские, французские взяли книготорговцы.

На проверку бумаг, разбор библиотеки, переписку с наследниками, с Иностранной коллегией, на поиски судна, идущего в Петербург, — никто не спешил, ничего не горело! — ушло полтора года. Все это время тело русского посла, подвергнутое бальзамированию и уложенное в гроб, стояло в посольской церкви. Лишь 15 августа 1745 года голландский корабль "Два брата" принял в руанском порту на борт гроб и одиннадцать ящиков книг и бумаг. Плавание длилось пять недель, и 23 сентября корабль прибыл в Петербург.

По желанию Кантемира тело его было перевезено в Москву и погребено без всяких церемоний, ночью, в правом приделе нижней церкви греческого монастыря на Никольской улице.

1984

Москва — Удельная

Примечания

1

Пушкин А. С. Полн. собр. соч. в 10-ти т. 4-е изд. — Л., Наука, 1978, т. 8, с. 302.

2

Стихи вошли в пятую сатиру Кантемира, начатую в Москве и заново отделанную в Лондоне. — А. 3.

3

Stranguril — болезненное мочеиспускание (лат.).

4

Сатира третья, — А. 3.

5

Бумаги, исполненные Кантемиром, служили образцами для следующих поколений русских дипломатов. Так, в 1762 году канцлер М. И. Воронцов писал своему племяннику А. Р. Воронцову, назначенному полномочным министром в Лондон: "Еще же советую вам старых времен дела, находящиеся в архиве, с прилежанием прочесть, а в особенности реляции князя Кантемира, которые вам к руководству дел много способствовать будут" (Архив князей Воронцовых, СПб., 1899, т. XXXI, с. 157). — А. 3.

6

В соответствии с современной лексикой — "О любовниках". — А. 3.

7

Ныне — Хийумаа и Сааремаа. — А. 3.

Content

Западов Александр Васильевич Подвиг Антиоха Кантемира

От автора

Глава 1 Сто строк истории

Глава 2 Отец и сын

Глава 3 Начало

Глава 4 Ученая дружина

Глава 5 Государыня Анна Иоанновна

Глава 6 Награда или наказание?

Глава 7 На чужбину

Глава 8 Туманный берег Альбиона

Глава 9 Сегодня и ежедневно…

Глава 10 Литературные досуги

Глава 11 Новые знакомства

Глава 12 Джемма

Глава 13 В Париже

Глава 14 Дипломатический успех

Глава 15 Тайна

Глава 16 Вечер у Кантемира

Глава 17 Свои — и чужие

Глава 18 С мыслью о родине

Примечания