Джирджи Зейдан

Аль-Амин и аль-Мамун

ПРЕДИСЛОВИЕ

1

Исторический роман получил распространение в арабской литературе раньше, чем романы других жанров. Интерес именно к исторической тематике объясняется той ролью, которую постоянно играла в национально-освободительной борьбе арабских народов идея возрождения былой славы Арабского Востока, наполнявшая обращение к героическим страницам отечественной истории актуальным смыслом.

Возникший в 70-х годах прошлого века, в пору распространения арабского просветительского движения, исторический роман переживает расцвет в начале XX века, в период, который В. И. Ленин назвал «пробуждением Азии»; возрождение этого жанра наблюдается и после второй мировой войны, когда перед арабскими странами встали задачи окончательного освобождения от империалистической зависимости и строительства новой жизни.

Общепризнанным мастером исторического романа в арабской литературе начала XX века справедливо считается ливанец Джирджи Зейдан (1861–1914). Его романы переводились на персидский, турецкий, азербайджанский, хинди и другие восточные языки; существуют также и европейские переводы. Широкая популярность творчества Зейдана на всем Ближнем Востоке объяснялась не только увлекательностью фабулы и легкостью языка его произведений, но и умением автора чутко уловить дух и задачи своей эпохи — эпохи запоздалой ломки феодальной идеологии и формирования идеологии буржуазной, эпохи, определяемой советской наукой как просветительская.

Родиной арабского просветительского движения были Сирия[1] и Египет, ранее других арабских провинций Османской империи пробудившиеся от средневековой спячки и втянутые в орбиту европейского влияния. Начавшаяся на рубеже XVIII–XIX веков экспансия европейских держав в страны Арабского Востока превращала их в полуколонии и колонии, но в то же время объективно ускоряла процесс становления буржуазных отношений в этих странах. В свое время К. Маркс, говоря об английском колониальном господстве в Индии, отмечал, что Англия являлась бессознательным орудием истории и что ей предстояло «выполнить в Индии двоякую миссию: разрушительную и созидательную, — с одной стороны, уничтожить старое азиатское общество, а с другой стороны, заложить материальную основу западного общества в Азии»[2]. Несомненно, эта оценка применима и к положению, сложившемуся на Арабском Востоке в XIX веке.

Арабская просветительская идеология, достаточно расплывчатая по своему содержанию, формировалась в борьбе против реакционных феодальных кругов. На нее наложили свой отпечаток противоречия тогдашнего арабского общества, связанные и с движением за реформу ислама в новом буржуазном духе, и с переосмыслением традиций, и с двойственным отношением к культуре Запада.

В учении арабских мыслителей идеи реформированного ислама сочетались с идеями французского Просвещения, которые соответствовали духу времени — с представлениями о «естественном человеке» и его неотъемлемых правах — свободе и равенство, о необходимости построения общества и всех его институтов на разумной основе, с требованиями конституционализма и парламентаризма.

Важную роль в арабском просветительстве играют идеи национального освобождения — и от гнета Османской империи, в состав которой арабские страны входили до первой мировой войны, и от все растущих притязаний колониальных держав. Большинство идеологов этого движения — сторонники мирного, просветительски-реформистского пути освобождения и преобразования общества. Здесь, на Арабском Востоке, идеи просвещения народа и воспитания общественной нравственности приобретают особое значение: отсталый Восток сопоставляется с ушедшей вперед Европой, которую необходимо догнать, если Восток не хочет полностью ей подчиниться.

Под знаком этой идеи прошла вся жизнь Зейдана, небогатая внешними событиями, но освещенная одной целью: учиться самому и учить других.

Родители Джирджи Зейдана были неграмотными и его самого послали учиться только затем, чтобы он мог помогать семье — вести счетные книги в маленьком ресторанчике, который содержал в Бейруте его отец. Грамоте Зейдана учил брат местного священника; потом мальчик поступает в начальную школу французских миссиоиеров-католиков, где обучались дети многих бейрутских арабов-христиан. Последовавшая за этим попытка освоить сапожное ремесло оказалась неудачной, и с двенадцати лет Джирджи Зейдан начинает работать в заведении своего отца.

Как он сам вспоминает впоследствии, именно тогда у него появляется интерес к литературе и театру: задняя дверь ресторанчика, где он целые дни сидит за конторкой, выходит на маленькую мощеную площадь, занятую уличным кафе, а здесь по вечерам бродячие кукольники показывают традиционные представления театра теней — незатейливые лубочные пьески, в которых действует комический герой Карагёз, подобный нашему Петрушке, и бродячие рассказчики разыгрывают в лицах истории о подвигах знаменитого героя арабского средневековья — Антара или сказки из «Тысячи и одной ночи».

Идут годы. Под влиянием одного из своих друзей, которому посчастливилось окончить среднюю школу, Зейдан знакомится с классической арабской поэзией и увлекается ею; он выкраивает гроши, покупает книги и читает до глубокой ночи. Натура творческая, он и сам пытается писать стихи и статьи наподобие тех, что печатаются в солидном каирском журнале «Аль-Муктатаф» («Сборник»). Один из постоянных клиентов отцовского заведения за умеренную плату обучает его по вечерам английскому языку; под руководством другого учителя он за два месяца осваивает бухгалтерское дело. Все поражаются его способностям.

Отцовский ресторанчик посещают в основном люди образованные, литераторы, поэты; приходит много студентов-медиков из американского университета, основанного в Бейруте протестантскими миссионерами. Джирджи Зейдан жадно прислушивается к разговорам и спорам, знакомится со студентами; постепенно у него зреет решение самому поступить в университет и стать врачом.

Зейдан совершает почти невозможное: с помощью друзей-студентов он за одно лето ухитряется подготовиться к вступительным экзаменам, в том числе по предметам, о которых он раньше и понятия не имел — алгебре, геометрии, физике, химии и биологии, и осенью 1881 года становится студентом медицинского факультета. Занимается он с усердием, весьма успешно заканчивает первый курс и начинает второй. Но вскоре происходит событие, резко изменившее все его первоначальные планы: вместе с группой студентов он покидает университет в знак протеста против увольнения профессора-дарвиниста.

Сдав экзамены на диплом фармацевта и заняв денег у соседа, Зейдан едет в Каир, надеясь продолжить там медицинское образование. Но, попав в египетскую столицу, тогдашний центр арабской прессы и журналистики, в самую гущу борьбы различных направлений арабской общественной мысли, он быстро отказывается от своего первоначального намерения а начинает сотрудничать в первой египетской ежедневной газете «Аз-Заман» («Время»), попутно продолжая самообразование.

В 1884 году Зейдан направляется в Судан в качестве переводчика при англо-египетской экспедиции. Вернувшись оттуда, полный впечатлений, он едет к родным в Бейрут и здесь, вместо отдыха, усиленно занимается древнееврейским и сирийским языками, участвует в деятельности научного общества «Восточная академия». В Бейруте же в 1886 году выходит его первое научное сочинение «Арабская лексика и философия языка», которое представляет первую, достаточно еще наивную попытку применить к изучению арабского языка принципы сравнительного языкознания.

Лето 1886 года застает Зейдана в Лондоне. Он изучает арабские рукописи в Британском музее, знакомится с научной жизнью Англии. Вскоре он возвращается на Восток, и его второй родиной становится Египет. Зейдан живет в Каире почти безвыездно, принимая самое деятельное участие в культурной жизни страны.

Все мемуаристы и биографы Зейдана отмечают его колоссальную энергию, трудоспособность, умение рационально использовать каждую минуту. Как он сам пишет в воспоминаниях, у него под влиянием трудностей и лишений очень рано сложилось убеждение, что «человек создан для того, чтобы трудиться, поэтому без работы сидеть стыдно». Он определил свою цель как «верное служение народу и направление его по правильному пути». Конкретно это его служение состояло в литературно-просветительской деятельности, направленной на «развитие, обучение и формирование поколения сознательного, разумного, углубленного». С главной жизненной задачей связано представление Зейдана о необходимых качествах писателя и ученого: раз писатель «слуга нации и руководитель ее», для него важнее всего — социальное чутье, дающее ему «ощущение истинного положения нации, понимание того, в чем она нуждается». Равно как для ученого мало просто быть ученым: он «должен уметь использовать свои знания, дать их людям, быть полезным для них».

Подобные высказывания ставят Зейдана в ряд самоотверженных египетских и сирийских просветителей, немало сделавших для культурного подъема Арабского Востока.

Заповеди его подтверждаются реальной деятельностью. Активно сотрудничая в журнале «Аль-Муктатаф» — крупнейшем либеральном научно-литературном органе тогдашнего Египта, — Зейдан выпускает одно за другим разнообразные по тематике исторические сочинения, материал для которых он черпает в основном из трудов европейских ученых: «Новая история Египта», «Общая история масонства», «Всеобщая история от сотворения мира до наших дней», «История Греции и Рима» и др. В 1891 году выходит его первый роман — «Беглый мамлюк», снискавший гораздо больший успех, чем его предыдущие научные сочинения.

В 1892 году Зейдан основывает свой знаменитый литературно-научный журнал «Аль-Хиляль» («Полумесяц»), существующий и пользующийся популярностью до сих пор. Вплоть до самой смерти Зейдан остается бессменным его редактором и обычно более чем наполовину заполняет его собственными произведениями — научными статьями, публицистикой, романами. Последовавшие за «Беглым мамлюком» романы с исторической тематикой — «Пленник аль-Махди» (1892), в котором он описывал свои суданские впечатления, «Произвол мамлюков» (1893) и «Египтянка Арманоса» (1895) — были приняты публикой с таким интересом, что Зейдан задумывает целую серию произведений, в которых предполагает изложить всю историю арабов в наиболее драматических ее эпизодах. Последний роман серии — «Шаджарат ад-дурр» вышел в год смерти автора; события в нем доведены до конца правления династии Эйюбидов в Египте (XIII век). Всего было написано двадцать два романа.

Романами Зейдана зачитывались. Главы, едва вышедшие из-под его пера, тут же попадали в очередной номер «Аль-Хиляля», хотя порой дальнейший ход событий самому автору рисовался смутно. После опубликования в журнале романы сразу же выходили отдельными книжками, выдержав по нескольку изданий еще при жизни автора.

Одновременно продолжается и разнообразная научная деятельность Зейдана, преимущественно в области истории и филологии. Наибольший интерес среди его многочисленных научных трудов представляют «История мусульманской цивилизации» (1902–1905) и «История арабской литературы» (1911–1914), в работе над которыми автор впервые применил методы европейской науки и в то же время обогатил историю новыми материалами, почерпнутыми из арабских рукописных источников, часто недоступных европейским ученым.

Прогрессивная критика высоко ценила сочинения Зейдана, отмечая, впрочем, отдельные его ошибки в использовании источников. В то же время мусульманские ученые-консерваторы встретили его новаторские труды в штыки, возмущаясь тем, что он, христианин, посмел касаться в своих сочинениях сугубо мусульманских тем и открыто высказывать по их поводу собственное мнение. Под нажимом консерваторов руководство Каирского университета, пригласившее Зейдана прочесть курс лекций по истории ислама, вынуждено было взять свое приглашение назад во избежание скандала.

Нет нужды говорить о том, что яркая разносторонняя личность Зейдана сыграла большую роль в арабском просветительском движении на рубеже XIX–XX веков. «Он был учителем всего народа», — так оценивает его деятельность современный иракский ученый Хамди аль-Хайат. Говоря это, он имеет в виду, что научные труды Зейдана получили признание арабской интеллигенции, а романы его были популярны среди самой широкой публики.

Зейдан соединяет в романах реальные исторические факты, почерпнутые из достоверных источников, с художественным вымыслом. Это пытались сделать еще его предшественники, правда в достаточно наивной форме: переписывая дословно, согласно арабской историографической традиции, целые части из средневековых хроник, они разворачивали на фоне исторических событий нехитрый любовный сюжет, стремясь привлечь этим малоискушенного читателя. Зейдан также вводит в сюжет вымышленных героев, но, наподобие Вальтера Скотта или Александра Дюма, так тесно сплетает их судьбы с историческими событиями, что обе сюжетные линии становятся неотделимы друг от друга. И если можно говорить о влиянии европейского исторического романа на творчество Зейдана, то это касается в первую очередь именно структуры сюжета. Задачи же арабский автор ставит перед собой иные: его интересует не «верное изображение развития человеческого духа в той или другой эпохе», как определял В. Г. Белинский содержание романов В. Скотта, и не романтическая экзотика прошлого — Зейдан прежде всего стремится ознакомить читателя с конкретными историческими фактами, обогатить своих соотечественников знаниями о прошлом. Отсюда его исключительно бережное отношение к истории, к источникам, которыми он пользуется, частые ссылки на них; отсюда и очень точные, суховатые исторические или историко-географические справки в начале почти каждого романа или отдельных глав, и почерпнутые из источников подробнейшие описания городов, обстановки, костюмов, обычаев, нередко замедляющие развитие действия даже в самые напряженные его моменты.

Но «полезность» произведений Зейдана не сводится только к насыщению ума читателей научными сведениями; автор преследует также цели нравственного их воспитания. Это связано с той высокой ролью, которую Зейдан отводил вообще нравственным вопросам: он считал, в духе идеалистических воззрений арабского просветительства, что прогресс нации, любые социальные и политические реформы истоком своим имеют повышение уровня общественной нравственности.

Поэтому в основе сюжетов всех романов Зейдана лежит конфликт между добром и злом — так осмысляет автор исторические коллизии, так он строит и личные судьбы вымышленных героев. Однако если в мире нравственном добро и зло, добродетель и порок разграничиваются всегда очень четко, то в истории все оказывается сложнее. Зейдан, по его собственным словам, всегда стремился объективно оценивать историю. Если мы обычно и можем понять, какой из двух столкнувшихся в конфликте сил он сочувствует больше, мы видим, что он тем не менее не рисует противоположный лагерь исключительно черной краской, старается понять истинные мотивы действий исторических персонажей, уловить их какие-то сильные качества, даже сочувствует их горю.

Разумеется, тенденциозность здесь неизбежна, ибо в романах Зейдана добро и зло всегда спроецированы в современность под углом воззрений арабского буржуазного просветительства. Как правило, силы добра в историческом плане воплощают у Зейдана нравственность, гуманизм, высокие общественные идеалы, разум и просвещенность; силы же зла — безнравственность, деспотизм, корыстолюбие, узость духовных интересов, суеверие.

Для усиления воспитательного эффекта автор постоянно вводит в текст нравоучительные сентенции и не считает лишним открыто высказать свое отношение к тому или иному событию, персонажу. Нравственная задача для него ничуть не менее важна, чем историческая.

В дальнейшем, на примере романа «Аль-Амин и аль-Мамун» читатель увидит, как эта нравственная задача накладывает свой отпечаток на принципы художественного изображения действительности.

2

Роман «Аль-Амин и аль-Мамун» написан в 1906 году; это одиннадцатый роман из исторической серии Зейдана. По сюжету своему он тесно связан с двумя предыдущими: «Абу Муслим аль-Хорасани» (1904) и «Аль-Аббаса, сестра ар-Рашида» (1905). Вместе взятые, они представляют нам историю прихода к власти, укрепления и начала упадка халифской династии Аббасидов (750—1258); действие первого романа начинается в 740-е годы, действие третьего заканчивается в 813 году.

Воцарение Аббасидов в 750 году — не просто дворцовый переворот; это событие определило многое в жизни арабского халифата. Предшественники Аббасидов — Омейяды (661–750), проводившие активную завоевательную политику, опирались на достаточно узкий слой арабской знати, преимущественно связанной с Сирией и Египтом. Это вело к тому, что ими были недовольны самые широкие слои населения: нещадно эксплуатируемые кочевники-бедуины и крестьяне (особенно неарабы), отстраненные от власти потомки пророка и его сподвижников[3], неарабские феодалы, лишенные многих прежних привилегий. Одно за другим вспыхивали восстания, которые расшатывали могущество халифата.

Группа родичей пророка, потомки его дяди Аббаса (Аббасиды), воспользовавшись всеобщим недовольством, начала вести антиомейядскую пропаганду, обещая облегчить налоговый гнет. Центром пропаганды был Хорасан — восточная провинция с иранским населением, куда Аббасиды засылали своих эмиссаров. Во главе движения стоял иранец Абу Муслим, бывший раб, человек талантливый и энергичный.

Восстание началось в июне 747 года. В назначенный день в селениях Мервского оазиса вспыхнули сигнальные костры, и к Абу Муслиму со всех сторон стали стекаться повстанцы: арабы и неарабы, крестьяне и аристократы; к ним присоединялись и беглые рабы. Повстанцы оделись в черные одежды и развернули черные знамена; черный цвет был признан официальным цветом Аббасидов. Восстание охватило весь Иран и Ирак; в январе 750 года омейядские войска были окончательно разбиты, сами Омейяды почти полностью уничтожены, и на халифском престоле утвердились Аббасиды.

Эта победа была выгодна в первую очередь иранской землевладельческой аристократии, которая получила ряд высоких постов и приобрела весомое влияние в халифате; она также распространяла иранские государственные и культурные традиции. Центр халифата переместился на восток; вместо прежней столицы, Дамаска, в 762 году была выстроена новая — Багдад, недалеко от старинной столицы иранских шахов — Ктесифона (арабское название — аль-Мадаин).

Простые люди не выиграли ничего. Использовав народное восстание для завоевания власти, Аббасиды уже не считали нужным заигрывать с массами и выполнять свои прежние обещания. Неугодным оказался и вождь восстания Абу Муслим, который, поддерживая Аббасидов, мечтал о завоевании независимости для Хорасана и разделял демократические настроения народных низов. Его популярность в народе становилась для Аббасидов опасной, и аль-Мансур, второй халиф новой династии, поспешил расправиться с ним: в 755 году Абу Муслим был любезно приглашен в халифскую резиденцию и там предательски убит.

События переворота вплоть до гибели Абу Муслима составляют содержание романа «Абу Муслим аль-Хорасани». Следующий роман, уже знакомый советскому читателю, «Аль-Аббаса, сестра ар-Рашида»[4], переносит нас в начало IX века — во времена правления Харуна ар-Рашида, знаменитого благодаря сказкам «Тысячи и одной ночи». Прошло около полувека после воцарения Аббасидов, и им теперь кажется опасным иранское влияние в государстве, особенно — растущий авторитет Бармекидов, визирской династии иранского происхождения. В романе «Аль-Аббаса» повествуется о расправе халифа со своим когда-то горячо любимым визирем Джафаром и остальными Бармекидами (803 г.).

Всего шесть лет отделяют драматическую историю гибели Бармекидов от событий, послуживших завязкой романа «Аль-Амин и аль-Мамун», ныне предлагаемого читателю. В этом романе изображена борьба сыновей Харуна ар-Рашида за халифский престол, принявшая характер междоусобной воины.

После смерти Харуна ар-Рашида ситуация в халифате создалась достаточно сложная. Два его старших сына были сводными братьями: первый, аль-Мамун, — от персидской рабыни; второй, аль-Амин, — от жены халифа Зубейды, то есть чистокровный хашимид. По мусульманским законам, сын рабыни, если он признан своим отцом, равноправен с детьми законной жены; таким образом, аль-Мамун, как старший сын, в первую очередь мог претендовать на престолонаследие. Тем не менее, еще задолго до смерти, Харун ар-Рашид заставил придворных и войско принести присягу как первому наследнику своему младшему сыну — аль-Амину (по мнению средневековых историков, здесь не обошлось без влияния Зубейды). Аль-Мамун был объявлен вторым наследником и, кроме того, назначен несменяемым наместником восточных провинций халифата. Специальным распоряжением Харуна ар-Рашида аль-Амину запрещалось, под угрозой лишения трона, нарушать какое-либо из прав старшего брата; аль-Мамуну же предписывалось свято хранить верность младшему брату-престолонаследнику.

По свидетельствам арабских летописцев, братья не любили друг друга; еще при жизни отца их соперничество перерастало в открытую вражду. Аль-Мамун, человек прозорливый и хладнокровный, предвидел, что после смерти ар-Рашида аль-Амин попытается нарушить его предписания, и поэтому искал опоры среди населения управляемых им восточных провинций. Опору найти было нетрудно: иранские феодалы, оттесненные от власти, лелеяли планы мести Аббасидам и мечтали об отделении Хорасана от халифата; форма «защиты законных прав» наследника их вполне устраивала. Иранские крестьяне, обманутые в своих надеждах и возмущенные вероломным убийством Абу Муслима, который сохранился в их памяти как народный герой, были готовы к восстанию. Хорасанская армия во главе с Харсамой, старым полководцем Харуна ар-Рашида, поддерживала аль-Мамуна.

Шаги, предпринятые аль-Амином сразу после вступления на престол — провозглашение наследником своего сына, малолетнего Мусы, и официальное лишение аль-Мамуна хорасанского наместничества, — были весьма опрометчивыми: компрометируя самого аль-Амина, они в то же время развязывали руки его сопернику, который мог рассчитывать на поддержку населения своих провинций и армии.

Ход и результаты этой борьбы подробно описаны в романе. Зейдан подчеркивает, что иранцы, поддерживая аль-Мамуна, руководствуются прежде всего своими собственными интересами, стремясь использовать халифские междоусобия в целях завоевания независимости. Они ведут эту борьбу под лозунгом возрождения былого могущества Ирана.

«Вы позволили завоевать вашу отчизну и смирились о унижением вашего народа! Попрано ваше достоинство, лучшие из вас коварно убиты, вас низвели до уровня рабов!.. Зачем же склоняете вы свои головы пред людьми, которые слабее и недостойнее вас? Ведь они одолели вас хитростью и коварством! Во сто крат возрастет позор, если ваше терпение еще продлится!» Этот призыв, вложенный автором в уста одного из хорасанских вождей, вообще сама идея борьбы за национальное освобождение и возрождение былой силы и славы порабощенной родины, — все это было созвучно настроениям арабских просветителей на рубеже XIX–XX веков. Так коллизия из далекого прошлого приобретает для читателей — современников Зейдана — вполне актуальный смысл.

В романе не дается четкого представления о социальном составе движения; оно, в духе расплывчатых просветительских представлений о «народе вообще», изображено как единый поток, воодушевляемый общей целью. Однако в этом потоке читатель встретит и аристократа-карьериста, визиря аль-Фадля Ибн Сахля, и внука Абу Муслима — Бехзада, наделенного чертами народного героя, отказывающегося от всех высоких должностей, ибо для него главное — «служить своему народу, который избрал путь свободы».

Как известно, в средние века и политическая борьба, и народные движения нередко облекались в религиозную форму. Так было и здесь. Еще задолго до описываемых событий многие представители иранской оппозиции примкнули к религиозному течению шиитов[5], которое возникло в мусульманской среде первоначально как течение политическое, в ходе борьбы за халифский престол после смерти Мухаммеда и его ближайших преемников. Шиизм, утверждавший, что право на духовную и светскую власть в мусульманской общине имеют только потомки Али, был оппозиционен ортодоксальному исламу, поэтому он и привлекал к себе недовольных, принадлежащих к различным социальным группировкам.

Среди тех, на кого полагался аль-Мамун, кроме шиитов Зейдан упоминает и хуррамитов — последователей иранской немусульманской секты, распространявшей учение о непрерывном воплощении бога в людях; в частности, таким воплощением божества был признан после смерти Абу Муслим. Хуррамиты проповедовали социальное равенство, одинаковое право всех людей на землю и на любое имущество, призывали к вооруженной борьбе против угнетателей и эксплуататоров. Таким образом, Зейдан показывает — правда не акцентируя, — что в этом «едином потоке» сопротивления Аббасидам участвуют и социальные низы; кстати, главный герой романа, Бехзад, также причисляет себя к хуррамитам. Забегая вперед, скажем, что надежды хуррамитов на аль-Мамуна не оправдались: в улучшении участи иранских бедняков халиф вовсе не был заинтересован, и уже на третьем году его правления хуррамиты поднимают восстание, перерастающее в длительную крестьянскую войну (816–837) под руководством Бабека. Восстание Бабека жестоко подавлялось аль-Мамуном и его преемником аль-Мутасимом (об этом речь идет в следующем романе Зейдана — «Невеста из Ферганы»).

Симпатии Зейдана прослеживаются достаточно четко: они отданы, несомненно, лагерю аль-Мамуна, представляющему в романе силы добра, то есть силы прогресса и освободительной борьбы. В этом отношении интересно противопоставление двух братьев: легкомысленного, порочного и невежественного эль-Амина и разумного, добродетельного и просвещенного аль-Мамуна. Характеры наследников, нарисованные в романе, в общих чертах соответствуют тому, как их изображают средневековые арабские историки; однако знаменательны акценты, расставленные Зейданом: он показывает аль-Мамуна типичным просвещенным монархом, добрым и демократичным, который думает о благе государства, заботится о правильном воспитании дочери, окружает себя людьми благородными, мыслящими и образованными. В стремлении изобразить достойного правителя, Зейдан вольно или невольно идеализирует аль-Мамуна, подчеркивая не только его любовь к науке и литературе (это подтверждается источниками), но и его гуманность, кротость и доброту, что представляется явно преувеличенным, ибо в истории его правления немало было жестокости и несправедливости.

Аль-Амин рисуется полной противоположностью брату: беспечный деспот, разлагающий государство, думающий только о собственных удовольствиях, окруженный толпой невежественных интриганов, которых легко дурачит лжепрорицатель.

Вымышленные герои — идеальная пара влюбленных — принадлежат к лагерю аль-Мамуна. Зейдан возводит их происхождение к личностям вполне реальным: Бехзад — внук Абу Муслима (сын его дочери Фатимы), Маймуна — дочь визиря Джафара Бармекида; однако в арабских исторических хрониках ни тот, ни другая не упомянуты. В то же время это не делает их родословную абсолютно неправдоподобной: у Джафара было много жен и наложниц и, соответственно, много детей; далеко не все они известны поименно. Бехзада же Фатима выдает не за родного, а за приемного сына, который, разумеется, тоже мог не попасть в исторические хроники. Интересно, однако, что арабский историк ад-Динавери (IX век) возводит к Фатиме происхождение Бабека, то есть так или иначе она оказывается родоначальницей хуррамитских вождей, и тем самым Зейдан не слишком грешит против исторической правды.

Мы уже говорили, что в изображении Зейдана Бехзад — народный герой: умный, красивый, храбрый и благородный, в любую минуту готовый пожертвовать жизнью за правое дело. В то же время это ученый человек, искусный врач, окончивший знаменитую в средние века медицинскую школу в Джундишапуре, то есть гармонично развитая личность, о какой всегда мечтали просветители и европейские, и восточные. Имя его «Бехзад» означает «благороднорожденный», «благородного происхождения», и для демократа-просветителя это «благородство» — не аристократическая родословная (ведь дед Бехзада был рабом!), а благородство духа, возвышенность идеи, за которую он борется.

Зейдан особенно подчеркивает нравственную сторону конфликта между обоими партиями. Слабость халифата при аль-Амине он считает «следствием распутства»; близкая победа аль-Мамуна представляется его героям как «час, когда над пороком восторжествует добродетель». Именно в высоконравственной основе сила лагеря аль-Мамуна, это чувствуют и его противники — достаточно вспомнить сцену разговора аль-Амина с племянницей, юной Зейнаб (гл. 48). Зейдан подчеркивает, что законы нравственности не дозволено попирать никому: «Изменник всегда поплатится за свою измену!» Справедливость этих слов, неоднократно повторяемых героями романа, автор подтверждает судьбой Сельмана, слуги и друга Бехзада: несмотря на все свои заслуги перед аль-Мамуном и Бехзадом, он в конце несет положенную кару, так как преступил законы нравственности.

Нравственному воспитанию читателя служит не только историческая линия романа, но и любовная; лишь на первый взгляд может показаться, что назначение ее — не более как увлечь читателя.

Важны в этом смысле взаимоотношения влюбленных — целомудренные, исполненные взаимного уважения. Показательна и встающая постоянно перед главным героем дилемма: личное счастье и общественный долг, в решении которой он всегда отдает предпочтение долгу; характерно и то, что Маймуна готова понять любимого и смириться с его решением. Вообще, сам принцип подхода автора к изображению героини несет в себе определенный нравственный заряд, ибо связан он с одним из насущных вопросов арабской общественной жизни на рубеже XIX–XX веков — с вопросом о положении женщины. Традиции феодального Востока оставили здесь тяжелое наследие: по словам современника Зейдана, известного египетского публициста-просветителя Касима Амина (1865–1908), в глазах мусульман даже в его эпоху «женщина не является настоящим человеком», она «со времени рождения до дня смерти — рабыня». Книги Касима Амина «Освобождение женщины» (1899) и «Новая женщина» (1901), поднявшие настоящую бурю в египетском обществе, оживленно обсуждались в те годы, когда Зейдан писал серию романов из истории арабского халифата, и он по-своему откликнулся на эти дебаты. Говоря об освобождении женщины, арабские просветители начала XX века имели в виду не столько предоставление ей политических прав, сколько право женщины на уважение, на выбор в любви, на самостоятельное решение своей судьбы. Поэтому одно то, что Зейдан изображает свою героиню как самостоятельную личность, способную на сильную любовь и самоотверженные поступки во имя этой любви, уже имеет общественный смысл.

В воспроизведении чувств Маймуны Зейдан психологически точен, хотя современному читателю именно эта точность может показаться недостоверной. Мы привыкли к тому, что в русской литературе безответная любовь девушки опоэтизирована, начиная с пушкинской Татьяны, и нам непонятно, почему героиня Зейдана в смятении так упорно твердит себе, что чувства, которые она испытывает к Бехзаду, — не любовь, потому что «он своим поведением не давал ей никакого повода любить его». С нашей точки зрения, это отнюдь не обязательное условие зарождения любви, но для мусульманской женщины такое убеждение типично: не только в средние века, но и во времена Зейдана женщина не могла проявить в любви инициативу, ведь мужчина — ее господин, он выбирает себе жену, и жена, согласно предписанию Корана, должна его любить; любить же не мужа — безнравственно. И если бы Маймуна любила Бехзада «без оглядки», она не воспринималась бы современниками Зейдана как положительная героиня: в их глазах ей бы не хватало стыдливости и она являла бы дурной пример для читательниц.

Какого бы мнения ни придерживался сам писатель, здесь он должен был быть особенно щепетильным; с него, как с немусульманина, осмеливавшегося затрагивать мусульманские темы, был больший спрос.

Время показало, что Зейдан углублялся в эти темы с полным правом; его произведения заслужили всеобщее признание, и он давно уже считается классиком новой арабской литературы. Романы Зейдана до сих пор переиздаются во многих странах Арабского Востока массовыми тиражами. Читателей привлекают к ним богатство и достоверность исторического материала, благородный патриотический пафос в сочетании с увлекательностью сюжета и простотой изложения.

Арабские критики считают Джирджи Зейдана «основоположником жанра романа, объединяющего в себе и назидание, и развлечение». Если это даже не совсем верно — подобные попытки известны и до него, — то можно смело утверждать, что именно благодаря Зейдану этот жанр стал в арабской литературе общепризнанным и популярным.

Зейдан был первым арабским писателем, который сделал: серьезную литературу достоянием массового читателя.

А. Долинина.

Аль-Амин и аль-Мамун

Глава 1. Постоялый двор Симана

Халиф аль-Мансур[6] основал Багдад в 145 году хиджры[7]. Разместив в нем войско и государственных чиновников, он превратил новую столицу в оплот своей власти.

Первоначально город имел форму правильного круга. В центре его, по повелению аль-Мансура, воздвигли дворец для самого халифа, названный Золотым дворцом[8], рядом с которым вскоре появилась величественная мечеть, носящая имя этого правителя — мечеть аль-Мансура[9]. В прочих частях города халиф приказал выстроить дома для своих приближенных и разные правительственные ведомства. Город обнесли тройной стеной, в которой сделали четверо ворот. Они именовались по направлениям дорог, берущих отсюда свое начало: северо-восточные ворота назывались Хорасанскими, северо-западные — Сирийскими, юго-восточные — Басрийскими и юго-западные — Куфийскими воротами.

Щедрой рукой роздал аль-Мансур своим приближенным наделы в окрестностях города, где они и поселились, выстроив себе великолепные дворцы. И поныне багдадские предместья носят их имена.

Прошло совсем немного времени, и за городскими стенами возникли новые кварталы, самыми обширными из которых были аль-Харбия на севере и аль-Карх на юге. Позднее на восточном берегу Тигра выросли кварталы аш-Шемассия, ар-Русафа, аль-Мухаррем и прочие.

За Хорасанскими воротами аль-Мансур повелел выстроить большой укрепленный замок, известный под названием Каср аль-Хульд — Замок Вечности[10]. Между этим замком и Хорасанскими воротами вымостили широкую площадь. Отсюда начиналась дорога, ведущая в Хорасан, — Хорасанский тракт. Дорога эта пересекала Тигр по среднему мосту, устремляясь на север, затем круто поворачивала на восток и проходила между аль-Мухарремом и ар-Русафой. Благодатные земли этих предместий, щедро орошаемые каналами и речными протоками, что разбегались от Тигра во все стороны, утопали в садах, густая зелень которых скрывала множество роскошных дворцов.

Один из каналов — канал Джафара — был проложен далеко на восток через оба эти предместья. Уходя за пределы ар-Русафы, тянулись по обеим сторонам канала Джафара фруктовые сады и различные постройки. Вот уже около полувека в одном из садов, что примыкают другой своей стороной к Хорасанскому тракту, находился небогатый постоялый двор. Содержал его некий виноторговец — он был из набатеев[11]. Обычно здесь охотно останавливались приезжающие в Багдад чужеземцы. Дом стоял в саду, у самой дороги; тут же располагалась винная лавка хозяина, где он продавал финиковое и виноградное вина, а также готовил разные блюда для своих гостей, будь то багдадцы или чужеземцы.

Место было удобное — постоялый двор находился подле большой дороги и в то же время был достаточно удален от населенных кварталов. Потому сюда охотно устремлялись все желающие выпить вина и поразвлечься: цены были низкие, да и идти приходилось не очень далеко. Чаще всего это были простолюдины, но случалось, что кое-кто из знатных искал уединения в этом саду, в особенности если хотел отведать вина без свидетелей — не дай бог, еще осудят!

Владельцу постоялого двора было лет шестьдесят. Превратности судьбы сделали из него человека угодливого и смирного, — подобострастие так и сочилось из него. Впрочем, что ж тут удивительного? Человеку этому довелось жить во время правления трех жестоких халифов из династии Аббасидов — аль-Махди, аль-Хади и ар-Рашида[12]. Много ужасов повидал Симан (так звали хозяина постоялого двора) на своем веку. Последним и самым страшным событием на его памяти было избиение семьи Бармекидов[13] шесть лет назад, — долго еще ему мерещился труп халифского визиря Джафара[14], выставленный на багдадском мосту…

Виноторговцев не удивишь людскими слабостями и пороками, поскольку они частенько являются свидетелями пьяного разгула и буйства. Однако они вынуждены угождать своим клиентам и потворствовать дурным чертам человеческой природы. Очевидно, они легко сносят несправедливое обращение, терпят оскорбления и брань. Издавна они слывут терпеливыми, скромными людьми, осведомленными о многих человеческих недостатках и лучше всех умеющими держать язык за зубами. Обычно виноторговлей занимались неверные, познавшие бедность и унижения, — иудеи[15] или набатеи, коренные жители этой страны. К тому же такая торговля мусульманам была запрещена — иметь дело с вином им не разрешал Коран[16].

Винная лавка Симана находилась в одном из помещений его домика. Пол был устлан циновками, на которых лежали подушки из грубого холста, набитые соломой. В стенах были устроены ниши, где стояли сосуды и бочки с разными сортами вин — из винограда, фиников, яблок и прочих фруктов. Над нишами нависали полки, на которых хозяин расставил стаканы, кружки и чаши, стеклянные или деревянные — ими меряли вино, — одни вмещали ратль[17], другие — половину или четверть этой меры. На видном месте висели барабан, лютня и бубен, чтобы посетители лавки играли на них в свое удовольствие.

Обычно виноторговцы обладали приятным голосом и умели хорошо играть на одном или нескольких инструментах, а некоторые багдадские держатели лавок даже приглашали певиц с красивой наружностью и обольстительным голосом, пение которых пробуждало еще большую жажду у посетителей. И вино тогда лилось рекою…

Глава 2. Бродяга и солдат

В один из дней 193 года хиджры дело шло уже к вечеру, а нашего виноторговца так никто и не навестил. Лавка Симана находилась в городском предместье, а потому основной доход шел ему от путешественников. Из них он, понятно, предпочитал чужеземцев, обычно норовя продать им вино подороже: те не знали цен, а главное, торговались куда меньше, чем багдадцы. Особенно не раздумывая, они выкладывали по пять дирхемов[18] за ратль молодого вина, в то время как из багдадцев больше двух было не выколотить.

И вот, когда день подошел к концу, а к Симану так никто и не заглянул, он принялся разводить огонь в одном из уголков сада, чтобы поджарить рыбу, припасенную на ужин. Подобрав полы своего кафтана и заткнув их за пояс, он дул на тлеющий хворост, дым от которого, поднимаясь, окутывал его лицо, голову и пропитывал бороду, как вдруг услышал у ворот сада неясный шум и голос, звавший его:

— Эй, хозяин Симан!

Его сердце забилось от радости, он поспешил на зов и увидел какого-то бродягу, — их много развелось в те времена в Багдаде. В большинстве своем молодцы эти зарабатывали на жизнь разными непотребными занятиями. Рядом с бродягой стоял какой-то человек.

При виде бродяги Симан сначала отпрянул в испуге и воззвал про себя к господу, однако он привык сохранять спокойствие в таких случаях, зная, что только сговорчивость может уберечь его от беды. Он собрался с духом и двинулся навстречу посетителю, уповая на милость всевышнего.

На бродяге была шапка из пальмовых листьев; толстая кожаная куртка с разноцветными узорами оставляла голыми руки; короткие штаны из грубого холста доходили ему только до колен; ноги были босы. На левом боку, перекинутая через плечо, висела торба с мелкими камнями, а с пояса свисала праща — обычное оружие этих оборванцев. В одной руке бродяга держал короткую сучковатую палку, а в другой — наполовину съеденную лепешку. Не переставая жевать, он сказал торговцу:

— Напои-ка нас, хозяин!

Симан поклонился, бросился за большой чашей и, наполнив ее доверху, поднес бродяге. Потом взглянул на его спутника; тот был одет в военную одежду — куртку, на спине которой был вышит девиз халифата: «Да воздаст вам аллах, ибо есть он всеслышащий и всевидящий»; на голове его красовалась высокая остроконечная шапка, форму свою она сохраняла благодаря тому, что в нее были вставлены спицы; на поясе, поверх кафтана, висел меч.

В появлении в его лавке солдата Симан усмотрел добрый знак, — ведь солдаты обычно расплачивались с ним, если, конечно, на руках у них еще оставалось жалованье. Солдат жестом указал на кружку, — он тоже требовал вина. Симан поспешил наполнить вторую чашу, которую подал солдату с поклоном.

Не отвечая на приветствие Симана, солдат выпил вино, громко рыгнул и с важным видом отошел в сторону. Бродяга же поднес свою чашу ко рту со словами:

— Благословение божье с тобой, хозяин Симан! Ей-богу, когда выбьюсь в какие-нибудь начальники, сделаю тебя своим личным бродягой!

Солдат, засмеявшись, подошел к Симану и, положив ему руку на плечо, сказал на ломаном языке (он происходил из ферганских наемников[19], множество из которых аль-Мансур взял на службу в годы своего правления):

— Я тебе тоже обещаю: скоро в поход пойдем, деньги заработаем, тогда и расплачусь с тобой, получишь свое сполна. Ну, а до тех пор считай, что я твой должник. Ничего не поделаешь, надо подождать!

— Вы тоже жалуетесь на бедность и нехватки? Ведь вам платят постоянное жалованье! — изумился бродяга.

— Верно, приятель, — вздохнул солдат, — жалованье нам платят, да только семьям нашим куда больше нужно! Ну как солдату выдержать эту тяжкую жизнь, пока он военной добычей не разживется? Разве что… — он замолчал, собираясь перейти на шепот, из страха, что его кто-нибудь услышит, но бродяга опередил его:

— Разве что после кой-каких перемен в халифском дворце вы получите жалованье намного больше прежнего! Успокойся, ждать недолго!

Солдат поспешно прикрыл рукой рот своему приятелю, опасаясь, что тот скажет лишнее. Но Симана, хотя он и слушал их разговор, за живое задело только одно: денежки его, кажись, пропали. Смекнув, что его вечерние посетители боятся говорить открыто, стоя у дверей лавки, торговец пригласил их войти внутрь и, указывая на циновки, добавил:

— Сделайте милость, располагайтесь!

Едва они вошли, бродяга сразу же протянул руку к висящей на стене лютне, снял ее и подал Симану со словами:

— Слыхал я, что ты недурно поешь и на лютне играешь, — ты ведь родственник Барсуме — музыканту. Сыграй-ка нам!

Симан взял лютню и принялся ее настраивать, бормоча:

— О, если б мне только иметь своим родственником Барсуму! Ведь он — из числа приближенных нашего повелителя, эмира верующих, рука которого щедра и милостива!

— Умей ты хорошо играть на флейте, — отозвался солдат, — то и тебе выпала бы удача, как Барсуме, или Ибрахиму аль-Мосули[20], певцу, или же… — он умолк и задумался. — Но возблагодари лучше господа за свою судьбу, потому что близость ко двору не избавляет от опасностей в этом мире. Как бы ни был прекрасен твой земной удел, сможешь ли ты подняться выше, чем, к примеру, Бармекиды? А ведь тебе хорошо известно, что с ними в конце концов приключилось…

— Смотрю я, друг, ты будто какой философ или святой отшельник! — перебил его бродяга. — Что до меня, то, если можешь, посели меня в Замке Вечности, сделай придворным певцом халифа, флейтистом или поэтом, а когда придет беда — уж как-нибудь господь вызволит! Или лучше сделай меня солдатом на жалованье, как ты сейчас, а сам будь моим начальником! Вместе тогда пойдем на войну и вернемся с богатой добычей и пленными красавицами… — он закашлялся и, не договорив фразу, рассмеялся.

— Если вернешься живым, — заметил солдат, качая головой.

— Почему ты не пошел в поход на Самарканд против Рафи Ибн аль-Лейса[21]? — продолжал бродяга. — Ведь эмир правоверных уже выступил туда два месяца тому назад. Может, ты не веришь в нашу победу?

— Будущее ведомо только господу, — пожал плечами солдат. — А идти нам или нет — решают наши начальники. Имей в виду, что ар-Рашид в этот поход пошел совсем больной, а за себя в Багдаде сына своего, Мухаммеда аль-Амина, оставил. А у этого юноши душа широкая, щедрая, и властью он не хуже отца сумеет распорядиться. Я думаю, это и вам на руку, потому что вижу: старший ваш, аль-Хариш, стал очень близок ко двору, будто каким вельможей заделался.

— Кажись, так, — согласился бродяга. — Да только не будет нам удачи, пока… — он оглянулся по сторонам и понизил голос до шепота, — пока аль-Амин халифом не станет. Вот тогда, быть может, позавидуешь мне, что я бродяга, как сейчас завидую я тому, что ты солдат.

Тут он повернул голову в сторону сада и воскликнул:

— Чую, рыбой жареной пахнет!

Все то время, пока они говорили, Симан настраивал лютню. Меж тем ночь окутала все своим черным покрывалом, и в темноте стал виден горящий неподалеку костер и поднимающийся над ним дым. Вдруг Симан выронил лютню и закричал:

— Ах, я же совсем забыл про рыбу!

Ему понадобился светильник, и он бросился к вделанной в стене подставке. Поправив фитиль пальцем, Симан принялся разжигать светильник. Для этого он схватил кресало, положил на кремень трут и ударил по нему стальным кресалом. Брызнула искра, и трут загорелся. Виноторговец поднес к нему спичку с серной головкой, которая тут же вспыхнула, и с ее помощью зажег светильник.

Пока Симан был занят высеканием огня, бродяга устремился к костру и, не обращая внимания на огонь, подхватил рыбину. Так же бегом он вернулся к солдату, положил рыбу на лепешку, сам уселся и закричал хозяину:

— Ну-ка, неси две чаши кутраббульского!

— Нет у меня такого вина, — мрачно отозвался Симан, — но я напою вас настойкой из изюма на меду.

Он принес настойки и подал им, стараясь держаться приветливо и услужливо, а в душе моля всевышнего поскорее избавить его от этих гостей.

А бродяга с солдатом лишь беззаботно попивали вино, посмеивались и никуда, по-видимому, не спешили, так что Симану ничего не оставалось как присоединиться к их веселой компании.

Глава 3. Богослов Садун и аль-Хариш

Они все так же смеялись и шумели, когда вдруг услышали голос какого-то человека, выкрикивающего:

— Свежая рыба! Отборная! Отдаю по дешевке!

Так кричали разносчики в те времена. Бродяга вскочил со слогами:

— Ну, вот и выпал счастливый случай рассчитаться с тобой, хозяин Симан!

Он достал из торбы камень, вложил его в пращу и вышел из лавки, на ходу крикнув Симану:

— Поспеши-ка за мной, будешь подбирать рыбу!

Симан решил, что бродяга сейчас убьет беднягу торговца. Движимый жалостью, он бросился следом и успел схватить своего гостя за руку, помешав ему метнуть камень. Затем Симан бросил взгляд на разносчика, шедшего по дороге. Ему с трудом удалось разглядеть того в сгустившейся темноте. Заметно было только, что разносчик — человек бедный: ноги — босые, руки — голые, тело едва прикрыто рваной одеждой, на голове чалма, а на ней соломенная плетенка с поблескивавшей в темноте рыбой.

Бродяга скинул с себя руку Симана.

— Не мешай мне, — сказал он, — я тебе за одну рыбу две верну.

— Пожалей ты этого несчастного, не убивай его, — взмолился Симан, — а мне ничего не нужно!

— Не бойся, — рассмеялся оборванец, — я только рыбу камнем собью, а человека и плетенку даже не задену, сам увидишь.

Раскрутив пращу, он метнул камень, который попал точно в товар, лежавший поверх чалмы торговца; несколько рыбин упало, но торговец продолжал свой путь, ничего не подозревая, — в самом деле, бродяги были весьма искусны в метании камней.

В руке у торговца рыбой была лепешка, и бродяга предложил Симану:

— Хочешь, я выбью у него и эту лепешку?

Слова его случайно достигли ушей разносчика, и он обернулся. Ужас отобразился на его лице при виде бродяги с пращой, и, бросив лепешку на землю, с криком: «Возьми ее, только меня не трогай», он пустился бежать со всех ног. Бродяга, громко хохоча, бросился за ним и вскоре воротился с двумя рыбами и лепешкой. Дивясь про себя такой ловкости, Симан взял рыбу и понес к огню — жарить, вновь моля господа поскорее избавить его от столь опасных посетителей.

И вдруг всевышний словно внял его мольбе: не прошло и минуты, как послышался стук подков и звон упряжи — звуки, внезапно оборвавшиеся у садовых ворот.

Разговор смолк, бродяга и солдат застыли в напряженном молчании. Симан повернулся к воротам и сквозь густую пелену разъедавшего глаза дыма увидел высокого, чуть сутуловатого человека, облик которого внушал глубокое почтение. Голова вновь прибывшего была повязана большой черной чалмой, наполовину скрывавшей его высокий лоб; джубба[22] цвета меда была стянута широким поясом — подобные одеяния носили в те времена иноверцы, находившиеся под покровительством мусульман, — у пояса висели калам и серебряная чернильница[23]. Худощавое лицо незнакомца отличалось тонкостью черт, кожа плотно обтягивала выступавшие скулы, в черных блестящих глазах светился недюжинный ум; у него был крупный, слегка изогнутый нос и густая, начинавшаяся прямо от висков, борода, в которой уже поблескивала седина. Человек этот вошел в сад, правой рукой опираясь на посох, а локтем левой придерживая какой-то предмет, спрятанный под джуббой.

При виде незнакомца Симан сразу же решил, что тот принадлежит либо к сабейской[24] знати, либо к сословию сабейских богословов, и удивился его приходу, зная, что подобные люди не заходят на постоялые дворы. Бродяга и солдат посторонились, а Симан устремился навстречу гостю и низко склонился перед ним, ожидая приказаний.

Незнакомец заговорил тихим низким голосом:

— Это ведь постоялый двор Симана, не так ли?

Торговцу приятно было слышать свое имя в устах знатного человека.

— Точно так, мой господин!

— Есть ли в твоем саду место, где можно расположиться на отдых? — спросил пришелец.

— К вашим услугам, мой повелитель, — ответил Симан, — пожалуйте за мною.

И Симан повел сабейца в один из укромных уголков сада. Тот последовал за ним, отдавая на ходу следующее распоряжение:

— Если сегодня вечером придет аль-Хариш и спросит богослова Садуна, скажи, что я жду его здесь.

Бродяга и солдат стояли в дверях лавки, разглядывая нового гостя. Бродяге казалось, что он уже видел его где-то раньше, а когда он услышал имя аль-Хариша, предводителя бродяг, то вздрогнул и мигом вспомнил, что встречал богослова именно у аль-Хариша и не единожды. Он тотчас смекнул, что ему разумнее будет убраться из этого места прежде, чем здесь появится аль-Хариш собственной персоной.

И бродяга скрылся, а солдат решил остаться, надеясь разузнать все, что возможно, о будущей встрече незнакомца с аль-Харишем, — ведь такое не часто случается на постоялых дворах за пределами города. Он уселся на подушку, лежавшую на циновке возле стены, примыкавшей к саду, положил меч на колени и стал напряженно вслушиваться.

Что касается Симана, то он был рад как самому сабейцу, так и будущему приходу аль-Хариша: ведь если они соберутся поужинать или захотят выпить, то тогда он возместит весь ущерб, понесенный в этот вечер. Размышляя таким образом, Симан мелкими шажками семенил впереди богослова, который из-за своего высокого роста боялся зацепиться чалмой за ветви и потому шел медленно, пригибая голову. Наконец они приблизились к каменной скамье, стоявшей на берегу канала Джафара под сенью развесистого дерева.

На скамье лежала циновка с двумя подушками, на которую торговец и усадил богослова, а сам кинулся назад, чтобы принести из лавки светильник. Вернувшись, он поставил светильник возле скамьи, на пень, оставшийся от давно срубленного дерева, и спросил Садуна — так себя назвал богослов, — не желает ли он чего-нибудь поесть или выпить.

— Нет, благодарствую, — отвечал богослов, сидевший облокотясь на одну из подушек и положив рядом свой посох. Он извлек из рукава маленький мешочек и положил его перед собой.

Симан пошел обратно, а богослов остался сидеть, перебирая длинными пальцами бороду и прислушиваясь к скрипу колодезного колеса, которое вращалось где-то неподалеку.

Вернувшись в лавку, Симан достал другой светильник, зажег его и тогда только увидел солдата. Симан спросил, где же его товарищ.

— Сбежал, — ответил солдат, — видимо, главаря своего, аль-Хариша, испугался. Ну, а что сабеец? Он тебе, пожалуй, возместит весь сегодняшний убыток?

— Дай-то бог!..

— Ах, уж верно по важному делу встречается сегодня этот человек с аль-Харишем, — продолжал солдат.

— Твоя правда, — согласился Симан. — Эти сабейцы все как один — колдуны и звездочеты, для них нет ничего сокрытого. Может, аль-Хариш потому и славится умением узнавать чужие тайны, что прибегает к искусству этого провидца.

Солдат кивнул в знак согласия и умолк, опасаясь в душе, что Садун догадается, о чем он, солдат, здесь говорит, и тогда накажет его. А Симан отвернулся и стал убирать с пола остатки еды и питья, готовясь к приходу аль-Хариша. Внезапно громко заржал мул сабейца, оставленный у ворот под присмотром слуги; вдали раздалось ответное ржание, и Симан обрадовался. Звуки приближались, стал слышен звон подков, и вот у садовых ворот всадник осадил свою лошадь. Впереди бежал слуга в одежде бродяги.

— Эй, хозяин Симан! — крикнул он.

Симан поспешил навстречу.

— Здесь я!

Он бросил быстрый взгляд на всадника — тот был одет богато: на нем был расшитый золотом плащ, доходящие до колен штаны из дорогой ткани, на голове красовался невысокий шлем, поверх которого была повязана чалма; на поясе висел меч; сандалии с ремешками из цветной кожи плотно сидели на его ногах.

— Приехал к тебе богослов Садун? — осведомился слуга.

— Да, — ответил Симан, — он в саду.

Поняв по всему, что всадник и есть аль-Хариш — предводитель бродяг, Симан приблизился, взял лошадь под уздцы и, придерживая стремя, помог новому гостю спешиться.

Аль-Хариш оказался человеком невысокого роста, довольно полным, однако, несмотря на свой зрелый возраст, не утративший стремительности движений и физической силы. Выступал он важно, с достоинством. У него были толстые губы, жидкая бородка и седые усы; лоб пересекал глубокий шрам — след тяжелого ранения, которое он получил в молодости в бою и которое едва не стоило ему жизни. Теперь он гордился этим шрамом. Его маленькие глазки были всегда красны, словно их обладатель только что пробудился от глубокого сна. Ну, а памятуя о том, что человек этот являлся предводителем бродяг, не трудно было составить суждение о его внутренних качествах, — ведь известно, что бродяги зарабатывают на жизнь воровством, грабежом и прочими «почтенными занятиями». Власти смотрели на это сквозь пальцы, — они частенько прибегали к помощи бродяг: те оказывались чрезвычайно полезны, когда правительству надо было обнаружить местонахождение тайных разбойничьих шаек или грязных притонов. У бродяг был на это особый нюх. Правительство в те времена охотно пользовалось услугами их и им подобных, вплоть до самых отчаянных головорезов, — целая группа таких «помощников» находилась на государственном содержании — они получали жалованье и назывались «раскаявшимися».

Но люди эти редко служили властям честно, гораздо чаще они действовали заодно с разбойниками.

Примеры такого падения в обществе, основанном на деспотическом правлении, встречаются чаще всего тогда, когда власть правителя-деспота слабеет, а жажда наживы у его приближенных растет все больше и больше. Тогда наблюдаем мы глубокое падение людских нравов. Очень часто подданные начинают следить друг за другом и слать властям доносы.

Глава 4. Алхимия

Оставив у входа на постоялый двор слугу с лошадью, аль-Хариш вошел в сад, и Симан поспешил провести его к богослову.

Тот поднялся навстречу аль-Харишу, приветствуя его. Предводитель бродяг в ответ расплылся в улыбке и, подойдя ближе, уселся на скамью. Знаком он дал Симану понять, что им ничего не нужно, и торговец, сообразив, что они хотят остаться одни, вернулся в лавку и посоветовал солдату, все еще сидевшему там, уйти, чтобы не вызвать подозрений аль-Хариша; тот с большой неохотой побрел к выходу.

Меж тем в саду аль-Хариш, не переставая улыбаться, обратился к богослову:

— Я, верно, заставил тебя ждать?

— Мое ожидание было недолгим, — ответил Садун.

— Я крайне нуждаюсь в твоих услугах, — сказал аль-Хариш. — Иначе разве мог бы я отлучиться из дому и приехать сюда, чтобы встретиться с тобой? Тебе ведь известно, что эмира правоверных, ар-Рашида, нет в Багдаде.

— А разве не остался в столице вместо отца сын его — аль-Амин?

— Аль-Амин остался… но он слишком еще молод! Да ты лучше меня знаешь, что он не может решать государственные дела так, как это делает его отец. Голова у наследника занята лишь девушками, мальчишками да вином! Потому я сейчас неотлучно нахожусь дома, а посыльные от начальника тайной службы постоянно бегают ко мне с вопросами. А ведь я не богослов Садун, знаменитый ясновидец, который все тайны может разгадать по звездам!

После этих слов аль-Хариш рассмеялся, довольный, что ему удалось назвать имя богослова и тем самым перейти к интересующему его предмету. Садун, который догадался, к чему тот клонит, притворился, что не понимает, о чем идет речь.

— О нет, мой господин! Разве могу я сравнивать себя с тобою? Сделать тайное явным мне помогают книги и различные вычисления, ты же добиваешься большего мужеством и отвагой.

Похвала эта пришлась по душе аль-Харишу.

— Ну что ж, действительно, я на кое-что еще гожусь, — ухмыльнулся он. — Однако, видно, становлюсь стар, раз никак мне не узнать, где же все-таки ты живешь. Ведь каждый раз, когда у меня в тебе нужда, найти тебя невозможно, если только мы не условились о встрече заранее.

— Старость твоя тут ни при чем, — возразил Садун. — Виной всему мой несчастный удел, ибо занятия алхимией, не говоря уж об астрологии, отнимают большую часть моего времени и требуют уединенной жизни. Я покинул близких мне людей, чтобы стать совершенно свободным. Сейчас я настолько отдалился от всех моих родных, что им не известно место моего пребывания, и если ты осведомишься у них обо мне, они ничего не скажут, а, пожалуй, еще и отрекутся от меня.

Аль-Хариш обрадовался, что разговор коснулся занятий Садуна, — значит, теперь было уместно спросить о том, что Садун сделал с куском меди, который аль-Хариш дал ему в свое время.

— Ты настолько погружен в разные науки, что забыл своего друга аль-Хариша? — начал он.

— Ничуть не бывало, — перебил его Садун. — Я никогда не забываю моего господина и сейчас хочу обрадовать его сообщением о том, что звезды покровительствуют ему: ведь мне удалось превратить кусок меди, который он мне дал, в золото — удача редкостная и удивительная…

От этих слов аль-Хариш возликовал: ведь кусок меди, который он дал богослову, был довольно велик, и если он действительно обратился в золото, то теперь можно будет дать Садуну еще один, с той же целью, и тогда он, аль-Хариш, станет богатым человеком!

Он не мог больше сдерживаться.

— Ты что, и в самом деле сумел превратить эту медь в золото? — спросил он.

Садун улыбнулся, протянул руку к своему мешку, открыл его и извлек оттуда слиток чистого золота.

— Да, мой господин! Вот кусок, который я сделал для пробы. Когда будет готово остальное, я все передам тебе.

И, вручая аль-Харишу слиток, добавил шепотом:

— Я полагаю, нет необходимости просить тебя держать это в секрете. Мне не хотелось бы… Впрочем, ты и сам все знаешь.

Аль-Хариш взял слиток и поднес его к пламени светильника, чтобы получше разглядеть. Несомненно, это было золото! И все же он опасался обмана, поскольку привык видеть повсюду ложь и лицемерие, столь распространенные в эту эпоху падения нравов и взаимного наушничанья. Пожалуй, аль-Хариш лучше любого багдадца знал об этом, — ведь в силу своего положения он владел многими тайнами. Он взвесил слиток на руке, пытаясь определить, сколько же тот весит. Заметив, что аль-Хариш не вполне доверяет ему, Садун, с легким упреком в голосе, тихо сказал:

— Не сомневайся, мой господин. Отнеси слиток завтра на базар, где торгуют золотом, и ты убедишься, что я тебя не обманываю. Впрочем, я не порицаю тебя за твое недоверие, потому что люди сейчас отвыкли от честных сделок, да и мало кто верит в успехи алхимии. Даже те, кто верит в нее, заботятся по большей части о том, чтобы обогатиться с ее помощью. Наука сама по себе их мало интересует.

Этот намек смутил аль-Хариша, он почувствовал доверие и уважение к богослову. Чтобы загладить свою оплошность, он поспешил оправдаться:

— Боже упаси меня сомневаться в твоей честности! Да и по знаниям сейчас нет тебе равных; ведь сколько тайн ты раскрыл для меня, сколько секретов мне поведал! Я тебя теперь братом своим почитаю, даже больше, чем братом!

— Как, у мусульманина брат сабеец, разве такое возможно? — засмеялся Садун. — Как ты это терпишь?

Пока они разговаривали, у Садуна в руках был какой-то свиток, теперь он свернул его и сунул в мешок, откуда прежде вынимал слиток.

Из последних слов Садуна аль-Хариш понял, что тот шутит.

— Если все сабейцы похожи на богослова Садуна, то пусть все они будут моими братьями! — воскликнул он. — Уважаю народ, который придумал науку о звездах, и…

Тут он замолк, прислушиваясь к какому-то неясному шуму.

— Никак, почтовая упряжь позвякивает…

Сабеец, завязав мешок, сунул его под мышку и поднялся со скамьи.

— Это почта из Хорасана, — уверенно сказал он, — везет важное известие… Я и встал, чтобы встретить гонца.

Аль-Хариш вновь поразился способности Садуна угадывать события и про себя подумал: «Любопытно, какие же это важные известия, если верить его словам, везет почта из Хорасана?» Он также встал, поправил шлем и нацепил меч.

— Верно говорят, — заметил он, — что звон почтовой упряжи всегда настораживает, а иногда и пугает. Пойду-ка встречу гонца, может, узнаю от него какую новость.

Он поспешно ушел, а Садун неторопливо двинулся вслед за ним.

Не успел аль-Хариш подойти к воротам, как увидел почтовую лошадь, остановившуюся возле них. На ней восседал всадник, закутанный в плащ, перехваченный широким поясом. Бока лошади тяжело вздымались от усталости, по груди стекали струйки пота, из-под уздечки падала на землю пена.

— Эй, Симан, быстрей напои меня! — крикнул всадник торговцу.

Глава 5. Важное известие

Симан поспешил наполнить водой чашу и подать ее всаднику. Но в эту минуту гонец заметил приближающегося аль-Хариша и, не сделав ни одного глотка воды, спешился, чтобы поцеловать ему руку. Но аль-Хариш знаком разрешил ему напиться, и гонец, осушив чашу, вернул ее Симану. Затем он отозвал аль-Хариша в сторону и что-то зашептал ему на ухо; тот так же шепотом спросил гонца о чем-то. Садун стоял у садовых ворот и ничего не мог услышать. Однако по тому, как внезапно изменилось выражение лица аль-Хариша, он догадался, что новость из Хорасана, должно быть, великой важности.

Беседа длилась недолго, гонец попрощался, вскочил на лошадь и пустил ее во весь опор. Поспешность, с которой он ускакал, еще более подтвердила догадку Садуна о необычайной важности только что полученного известия. Он вошел во двор и увидел, что аль-Хариш идет ему навстречу. К выражению некоторой растерянности на лице предводителя бродяг теперь примешивалась затаенная радость, о чем свидетельствовала улыбка, игравшая на его губах. Острый ум подсказал богослову, что известие связано с халифом ар-Рашидом, — ведь тот уехал в Хорасан, будучи совсем больным. Садуну из тайных источников было известно, что халиф болен неизлечимо и что жить ему оставалось считанные дни. Поэтому, услышав позвякивание почтовой упряжи, он и сказал, что это едет почта из Хорасана и везет важное известие. У него даже промелькнула мысль, уж не умер ли халиф.

Теперь же, увидев, как аль-Хариш идет ему навстречу, улыбаясь и покачивая головой, Садун уверился в справедливости своей догадки и произнес:

— Каждой жизни отпущен свой срок…

Эти слова, прозвучавшие как пророчество, потрясли аль-Хариша. Он схватил богослова за руку и, оттащив в сторону, взволнованно зашептал:

— Ты знал о его смерти? Но откуда?

— Да будет милостив господь к ар-Рашиду, умершему на чужбине, — ответствовал Садун. — Я предвидел его кончину давно, еще когда он только собирался в поход, — на это указывало расположение звезд… А ты, я вижу, рад смерти халифа, впрочем, это понятно: тебе, как и всем должностным лицам, а также солдатам теперь увеличат жалованье. Конечно, больше всех выиграешь ты, потому что эмир, наследовав халифскую власть, еще более приблизит тебя к своей особе.

Садун закашлялся, притворяясь, что кашель помешал ему закончить речь. Но аль-Хариш не заметил этого и сказал:

— Этот гонец, несмотря на всю его преданность и желание мне услужить, не сообщил другого известия, по его словам, чрезвычайной важности. Просил прощения, что не может рассказать сейчас то, что ему ведомо, уверяя, что я, мол, все равно об этом скоро узнаю.

— Разумеется, узнаешь, — согласился Садун, — когда эту новость огласят перед всем народом. Ах, если б здесь была моя книга с прорицаниями, я бы узнал все тотчас же, но увы!..

Он сделал движение, как бы порываясь поскорее уехать, чтобы заняться своими таинственными науками, и уже крикнул слуге подвести мула, но аль-Хариш удержал его:

— Вижу, ты спешишь, а у меня к тебе одно дело.

— Твое желание для меня закон, — поклонился Садун, — но уж очень хочется мне проникнуть в тайну второго известия.

— Я понимаю тебя, но ведь мы уславливались встретиться здесь, чтобы побеседовать, а ты спешишь… Главного-то я тебе не сказал. Знай же, что тебя хочет видеть друг наш Али Ибн Иса Ибн Махан, начальник тайной службы, которому я частенько рассказывал про тебя и твои чудеса.

— Уж не говорил ли ты ему про мои занятия алхимией? — забеспокоился Садун.

— Ну что ты! — аль-Хариш рассмеялся, поигрывая перевязью своего меча. — Я рассказал ему, сколь ты искусен в гадании и астрологии, вот он и пожелал с тобой встретиться, а мне поручил привести тебя к нему. Думаю, что он, в свою очередь, может оказать тебе услугу — как никак, начальник тайной службы Багдада! Власть-то у него велика! Особенно теперь, когда ар-Рашид скончался, а господин наш эмир его так жалует и во всем на него полагается. Для меня же это удобный случай отблагодарить тебя за услуги.

Садун медлил с ответом, теребя бороду и ковыряя посохом землю.

— Позволь мне сейчас уйти, — сказал он наконец, — а вечером, если желаешь, я приду к тебе с ответом.

— Раз обещаешь вернуться, иди, — согласился аль-Хариш. — Если надумаешь явиться после полуночи, то найдешь меня в притоне бродяг в аль-Харбии, тебе он известен. И тогда сразу пойдем к Ибн Махану, он не будет спать. Вряд ли кто-нибудь из его подчиненных вообще заснет этой ночью после известия о смерти халифа. Это событие чревато большими переменами, и я надеюсь, что они принесут выгоду и мне, и тебе.

С этими словами он протянул Садуну руку и кликнул слугу. Слуга подал ему небольшую шкатулку, палку и накидку. Аль-Хариш знаком приказал слуге расплатиться с хозяином, что тот и исполнил, протянув Симану маленький кошелек с дирхемами. Симан поблагодарил и бросился целовать руку предводителю бродяг, но тот не допустил его до себя.

— Скажи-ка, — обратился к виноторговцу Садун, — был у тебя сегодня вечером господин аль-Хариш?

— Нет, что вы, мой господин! — залепетал Симан, поняв, что богослов хочет сохранить их встречу в тайне. — Не было ни его, ни богослова Садуна, уж будьте покойны!

Аль-Хариш обернулся к Садуну и расхохотался, но богослов без тени улыбки предложил:

— Ты поезжай вперед, а я — следом за тобой, чтобы никто не догадался о нашей встрече.

— По-моему, приятель, ты уж слишком осторожничаешь, — пожал плечами аль-Хариш. — Мы не совершили ничего предосудительного. Да и вообще, стоило ли нам тащиться сюда, на край города, чтобы встретиться?

— Я боюсь, как бы кто не разведал про мои занятия алхимией, — Садун понизил голос до шепота. — Сдается мне, что в городе у стен есть уши, а у улиц языки. Так что, ты извини меня.

— Ну ладно, будь по-твоему, — ответил аль-Хариш, тронул поводья и отправился в сопровождении слуги по Хорасанской дороге на запад, направляясь к мосту и дальше на юго-запад, к аль-Харбии.

А Садун, убедившись, что он уехал, вскочил на своего мула и погнал его на юго-восток, туда, где за аль-Мухарремом высился дворец аль-Мамуна.

Глава 6. Дворец аль-Мамуна

Дворец этот в эпоху, о которой идет речь в нашем романе, находился на юго-восточной окраине Багдада и был даже выше дворца аль-Амина. Прежде он назывался дворцом Джафара, по имени Джафара Бармекида, визиря Харуна ар-Рашида, которому принадлежал. С его постройкой была связана следующая история. Как вы уже знаете из нашего предшествующего романа «Сестра Харуна ар-Рашида, или Конец Бармекидов»[25], за Джафаром водилась страсть выпить и поразвлечься. И отец его Яхья, человек благоразумный, боялся, что сын обесчестит себя таким поведением. Он наставлял его на путь истинный, но тот не слушался; он просил хотя бы поберечься людской молвы, но Джафар и этого не пожелал сделать. И тогда Яхья, сломленный упорством сына, предложил: «Раз уж ты не можешь хранить в тайне свое беспутство, так построй себе дворец на восточной окраине Багдада (а это было в ту пору место малонаселенное), собери там своих приятелей и певичек и гуляй сколько душе угодно. Хоть таким путем укроешься ты от глаз тех, кого возмущает твое разнузданное поведение!» Джафар принял этот совет и приказал выстроить себе дворец на восточной окраине, вложив в это строительство большие суммы денег. И вот, когда дворец был готов, собрались гости, в числе которых был некий Мунис Ибн Умран — преданный и умный друг Джафара. Гости ходили по дворцу, преисполненные восхищения, наперебой расточая похвалы его владельцу. Все уже высказались, только Мунис молчал.

— Почему ты не участвуешь в нашей беседе? — обратился к нему Джафар.

— По-моему, сказано уже достаточно, — ответил Мунис.

Джафар понял, что друг чего-то недоговаривает.

— Но все же ты хоть что-нибудь, да скажешь! — вскричал он.

— Если ты настаиваешь, изволь.

— Говори, да покороче! — нахмурился Джафар.

— Ну что ж, скажи, что бы ты сам сделал, если бы пришел в дом одного из твоих друзей и увидел, что он лучше твоего?

Джафар понял намек: сильно будет уязвлена гордость халифа ар-Рашида, когда до него дойдут слухи о богатстве, а стало быть, и о могуществе одного из его придворных.

— Я понял тебя, — мрачно сказал Джафар. — Что же теперь делать?

— Я предлагаю тебе пойти к эмиру верующих, и когда он спросит, почему тебя так долго не было видно, сказать, что ты находился во дворце, который выстроил для господина нашего аль-Мамуна. Постарайся убедить халифа, что дворец и в самом деле строился для его сына.

Остаток дня визирь провел во дворце, обдумывая это предложение. На следующий день он отправился в Замок Вечности и предстал перед ар-Рашидом. Соглядатаи, конечно, уже успели донести тому о новом дворце, с которым не мог сравниться ни один из тех, что принадлежали халифу.

— Откуда ты? — спросил ар-Рашид. — И что мешало тебе прибыть к нам раньше?

— Я был во дворце, который построил для господина нашего аль-Мамуна на восточной окраине у Тигра, — последовал ответ.

— Для аль-Мамуна? — изумился халиф.

— Да, ваше величество. В ночь, когда родился ваш сын, его положили сначала на мои колени, а лишь потом на ваши, и отец наказал мне верой и правдой служить наследнику; во исполнение этого приказа я решил построить для аль-Мамуна дворец на восточной окраине, известной своим целебным воздухом, — пусть растет он там, чистый душой и крепкий телом. Я уже распорядился убрать дворец как подобает, только вот некоторых вещей нам не удалось раздобыть, и потому прошу выдать их из сокровищниц господина нашего, эмира верующих, будь то в долг или в дар.

Ар-Рашид поверил словам визиря, и у него отлегло от сердца.

— В дар, только в дар! — проговорил он поспешно, светлея лицом. — Да не позволит более господь никому говорить что-либо, тебя порочащее; отныне я желаю слышать только похвалу тебе. И клянусь всевышним, никто, кроме тебя, не будет жить в этом дворце, а все убранство для него повелеваю доставить во дворец из наших сокровищниц!

Вот каким образом все сомнения, омрачавшие, душу ар-Рашида, рассеялись, и дворец остался во владении Джафара, столь легко его отстоявшего. И много дней, наполненных разгулом и весельем, провел визирь во дворце, названном его именем.

Когда же в 187 году хиджры халиф ар-Рашид расправился с Бармекидами и отобрал у них все владения, дворец этот перешел к аль-Мамуну, сыну ар-Рашида, назначенному вторым после аль-Амина наследником престола. Тогда еще совсем юному аль-Мамуну пришелся по душе этот дворец. Он стал для него излюбленным местом пребывания, и аль-Мамун принялся расширять его со стороны суши. Молодой наследник присоединил к дворцовой территории большой участок земли, превратив его в место для скачек и конной игры с мячом. Поблизости от дворца стояли клетки, где содержались львы и прочие дикие звери.

В восточной стене дворца аль-Мамун приказал пробить новые ворота, ставшие теперь главными со стороны суши, и еще провел во дворце канал, пополнявший запасы воды из текущей неподалеку речки. Вскоре вокруг дворца выросли дома друзей и приближенных молодого эмира, и начиная с того времени дворец стал называться дворцом аль-Мамуна, а вся сторона по нему аль-Мамунией — Мамуновой стороной. И сейчас в Багдаде сохранилась улица, известная под этим названием. Нам остается добавить, что с дворцом аль-Мамуна связано много важных исторических событий.

Глава 7. Аль-Фадль Ибн Сахль

Наследник престола аль-Мамун, обитавший в этом дворце до 192 года хиджры, поселил там также своего визиря аль-Фадля и его брата аль-Хасана, сыновей Сахля (оба эти человека также сыграют свою роль в истории дворца).

Когда ар-Рашид решил лично возглавить поход в Мавераннахр[26], чтобы сокрушить восставшего против халифской власти Рафи Ибн аль-Лейса, перед которым оказались бессильны местные правители и полководцы, он оставил своим преемником в Багдаде аль-Амина, но и аль-Мамуну не велел покидать столицу. Еще прежде халиф завещал младшему сыну в наследство после своей смерти Хорасан, пока не перейдет к нему власть над всем халифатом — это могло произойти только в случае смерти аль-Амина.

Визирь аль-Мамуна аль-Фадль Ибн Сахль, по рождению перс из Сархаса, был жаден до власти и, подобно многим другим персам, таил в душе ненависть к халифу ар-Рашиду за коварное убийство им Джафара Бармекида. Аль-Фадль Ибн Сахль и его приверженцы с надеждой взирали теперь на аль-Мамуна, мать которого была персиянкой и который, находясь долгие годы под опекой Джафара, впитал в себя его симпатии к религиозному течению шиитов[27], а большую часть их составляли персы. Сам Яхья, отец Джафара, облек доверием аль-Фадля Ибн Сахля, приказав ему служить аль-Мамуну, и аль-Фадль, язычник-огнепоклонник, ради этого даже принял ислам — так сильна была в нем жажда споспешествовать победе персов. Аль-Мамун высоко ценил своего визиря и всецело полагался на него.

И вот, когда ар-Рашид, будучи смертельно больным, собрался в поход, наказав аль-Мамуну оставаться в Багдаде, аль-Фадль встревожился. Поэтому он поспешил к аль-Мамуну и высказал опасение, как бы с халифом не произошло в дороге несчастья. Ведь тогда в наследство аль-Мамуну достанется один Хорасан, а Мухаммед аль-Амин будет старшим. Самое малое, что он сделает — это лишит брата власти, — он ведь сын Зубейды, и дядья его из рода Хашимидов[28]. От Зубейды же можно всего ожидать, поэтому аль-Мамуну следует упросить эмира верующих взять его с собою в поход.

Аль-Мамун обратился с такой просьбой к отцу. Тот вначале воспротивился, но потом согласился. С аль-Мамуном отправились в поход его визирь аль-Фадль Ибн Сахль и брат последнего — аль-Хасан.

Во дворце осталась часть домочадцев, а также слуги и невольники, смотреть за которыми аль-Мамун назначил доверенного человека; тот должен был управлять дворцовым хозяйством, следить за расходами.

Фасад дворца, выходящий на реку, украшали широкие красивые окна и террасы; внутреннее убранство покоев было великолепно: повсюду были разостланы златотканые ковры, на них лежали парчовые подушки, вывезенные из далеких краев; на дверях висели занавеси из дорогих тканей. Сокровищницы полнились разными диковинными вещами, а слуг, невольников и евнухов было столько, сколько подобало иметь в таком дворце, — великое множество их считалось в те времена неотъемлемой принадлежностью любого богатого дома.

Со стороны Тигра к дворцу примыкала высокая, выложенная мрамором, пристань. Гости, прибывшие во дворец по реке, поднимались по широким ступеням, с двух сторон огражденным массивной мраморной балюстрадой с затейливым персидским орнаментом, — при взгляде на нее невольно возникала мысль, что прежде она украшала один из дворцов персидских шахов[29]. Пристань простиралась от берега до самой стены, защищавшей западный вход во дворец, через который попадали в просторную залу, устланную коврами; вдоль стен залы стояли скамьи, предназначенные для того, чтобы обитатели дворца могли, сидя на них, любоваться Тигром и скользящими по нему вверх и вниз лодками.

В этот год, вызвавшись идти в поход с отцом, аль-Мамун оставил во дворце свою дочь Зейнаб, прозванную Умм Хабиба[30], — совсем еще юную девушку, которой не исполнилось и двенадцати. Подобно отцу, она была умна, образованна, обладала острым, независимым умом, а от деда — халифа ар-Рашида — унаследовала фанатическую приверженность Хашимидам. Несмотря на юный возраст, Зейнаб отличалась непреклонным и своевольным характером. Отец знал о ее склонности к Хашимидам, и это ему было не по душе — ведь он хотел привить ей симпатии к персам. Поэтому воспитание дочери он поручил одной невольнице, которая вырастила его самого.

Дананир, так звали эту невольницу, принадлежала прежде семье Бармекидов, когда та находилась еще на вершине славы, и визирь Джафар, под опекой которого, как помнит читатель, находился тогда аль-Мамун, поручил Дананир воспитать в юном наследнике любовь к персидской культуре. На ее руках вырос аль-Мамун, и даже став юношей, он по-прежнему продолжал уважать свою воспитательницу и слушаться ее, а когда стал взрослым, забрал ее к себе во дворец, включив в число своих невольниц.

Новорожденную Зейнаб он также вверил попечениям Дананир, наказав воспитать ее в духе свободомыслия и любви ко всему персидскому. И Дананир постаралась не за страх, а за совесть выполнить его наказ.

Халиф, однако, обожал свою внучку. Это он назвал ее Зейнаб и придумал ласковое прозвище — Умм Хабиба. Он часто в часы досуга приглашал ее к себе, играл с ней, дарил ожерелья и браслеты. Иногда девочка присутствовала на вечерах, где собирались только взрослые члены халифской семьи. Там она сидела подле жены халифа — Зубейды, необычайно гордясь, что она тоже хашимидка, поскольку девочка постоянно слышала разговоры о гордости и величии Хашимидов, разговоры, которые ее душа впитывала, как губка. Так развилась в ней сильная приверженность к Хашимидам, и Дананир, несмотря на все свои старания, ничего не могла с этим поделать. Вместе с тем Зейнаб оставалась послушной своей наставнице, почитала ее и очень любила откровенно беседовать с ней, не утаивая ничего, что волновало ее детскую душу.

Глава 8. Умм Хабиба и Дананир

Дочь аль-Мамуна Зейнаб, по прозвищу Умм Хабиба, в свои двенадцать лет выглядела на все шестнадцать. У нее было прелестное личико с блестящими глазами, маленьким носом и полными алыми губами; выдававшийся вперед подбородок свидетельствовал о твердости характера, а в темных глазах, глядевших прямо, светился ум. Дананир воспитала девочку в строгой простоте, не дав развиться распространенной в те времена тяге к роскоши и богатым нарядам, и Зейнаб, бывало, целыми днями ходила в одной простой накидке, с волосами, свободно распущенными по спине.

Воспитательница Зейнаб — миловидная, белолицая Дананир — выросла в доме Яхьи Ибн Халида Бармекида, куда попала совсем еще ребенком. Ее отец, житель Басры, обучил девочку стихосложению, чем она и привлекла Яхью, взявшего ее к себе. Пусть читатель не путает ее с другой Дананир, певицей, прославившейся своим прекрасным голосом и умением декламировать стихи, — нет, наша Дананир была склонна к ученым занятиям. А вечера в доме Яхьи, как и у других Бармекидов, не проходили без споров о литературе, науках, искусстве. Бармекиды были первыми, кто стал покровительствовать наукам во времена Аббасидов.

Когда Яхья решил перевести на арабский язык трактат Птоломея «Алмагест»[31], он пригласил к себе лучших переводчиков, и тогда часто можно было видеть, как Дананир, сидя в их обществе, жадно внимала беседам о законах движения небесных тел. Ее подруги-невольницы смеялись над ней и стыдили за то, что она пытается постичь эти запутанные науки, представлявшиеся им чем-то вроде таинственных значков, смысл которых доступен лишь самым выдающимся ученым из иноверцев.

Философия была тогда для арабов новой наукой: до них еще не дошли переводы сочинений старых философов, да и вообще знакомство с переводами ограничивалось одним трактатом по астрономии и несколькими — по медицине, переведенными при аль-Мансуре, аль-Махди и ар-Рашиде. Дананир, однако, была не чужда интереса к философии, она внимательно прислушивалась к беседам в доме Яхьи, которые обычно предшествовали переводу философских сочинений. Она славилась среди невольниц Бармекидов как умная и любознательная женщина.

Когда визирь Джафар доверил Дананир воспитание аль-Мамуна, она часто, играя с мальчиком в саду, чертила на принесенном листе пергамента или бумаги разные астрономические или медицинские символы, заставляя воспитанника запоминать их. А когда тот подрос и сам стал тянуться к знаниям, не было вопроса, на который Дананир не дала бы ему ясный, подробный ответ. Потом Дананир начала учить мальчика разным наукам — в той мере, как это позволял его возраст. Делала она это не столько по обязанности, сколько из любви к знаниям, ибо справедливо, что для любящего знание сеять его столь же приятно, сколь и пожинать его плоды.

Благодаря стараниям Дананир, когда аль-Мамун вырос и образованием его занялись учителя, в нем развилась склонность к отысканию взаимной связи различных явлений, что привело к занятиям философией и принятию учения шиитов. Эмир даже занимался переводами древних авторов, что в дальнейшем принесло ему известность.

И в зрелом возрасте аль-Мамун продолжал уважать Дананир, относясь к ней, как к матери. Он часто проводил с ней часы досуга, ведя долгие беседы и восхищаясь ее умом. Вот почему доверил он этой невольнице воспитание своей дочери, будучи уверен, что та воспитает ее как надлежит.

Зейнаб, подобно отцу, обладала редкой любознательностью и стремлением выяснить причины и следствия разных явлений окружающего мира, так что Дананир не приходилось особенно побуждать девочку к учебе. Мать Зейнаб умерла рано, и девочка в самом нежном возрасте стала называть свою воспитательницу «мамой» и так к этому привыкла, что в дальнейшем уже иначе ее и не называла; возможно, она любила Дананир сильнее, чем отца, потому что аль-Мамун, будучи занят политикой, мало вникал в то, как развивается его дочь.

Надобно сказать, что в те времена отцы вообще редко занимались своими детьми, чаще всего они поручали воспитание детей невольникам.

Итак, Зейнаб усвоила основы философии и старалась по мере сил добраться до сути всего происходящего в мире. Она забросила игры и забавы сверстников, меж тем как при халифском дворе, и при дворе аль-Мамуна в частности, то и дело устраивались различные увеселения. Развлекались все — даже слуги и невольники, но Зейнаб держалась в стороне. Из слуг она выделяла лишь свою воспитательницу, с которой не расставалась ни на минуту. Она шла вместе с Дананир в сад рвать цветы, и далее — к клеткам со львами, где можно было наблюдать, как служители кормят этих страшных зверей большими кусками сырого мяса. А если девочку тянуло поразвлечься, она садилась за шахматы, которые были тогда совсем новой игрой при халифском дворе, — первый, кто ввел их, был сам халиф ар-Рашид. Дананир научилась этой игре и частенько играла с Зейнаб. Иногда они отправлялись к западным воротам, выходившим на пристань, и садились там у окна, на террасе, любуясь из-за занавесок зрелищем скользивших по Тигру судов. И им было очень весело — ведь часто мимо проплывали лодки с певцами и музыкантами.

Глава 9. Лекарь из Хорасана

Случилось так, что в тот день, с которого мы начали наше повествование, Зейнаб сидела со своей воспитательницей на террасе над пристанью, любуясь рекой. На ней была простая розовая накидка, на шее жемчужное ожерелье, подаренное дедом накануне отъезда в Хорасан. Они разговаривали о звездах и знаках зодиака. Тема эта была трудной даже для Дананир, и она заметила:

— Неплохо бы расспросить об этом нашего лекаря, когда он вернется.

— Что понимает он в звездах? — удивилась Зейнаб.

— Не скажи! Часто лекари знают тысячи вещей на свете, — улыбнулась Дананир, — особенно те, что из персов. Далеко ходить не надо: наш лекарь не только умеет лечить разные болезни, он еще и философ!

Тут Зейнаб стало смешно, и она звонко рассмеялась. Так смеется юная девушка, не ведавшая в жизни ничего, кроме радости.

— Неужели он знает больше тебя? — в темных глазах ее отразилось недоверие. Конечно же, она была убеждена, что ее воспитательница знает больше всех на свете, — ведь люди часто безгранично верят в тех, под чьей опекой выросли и от кого получили начатки знаний. Так, в глазах детей их родители или воспитатели — кладезь премудрости, а учителей своих они считают самыми великими философами, даже если те на поверку оказываются невежественнее деревенского судьи. Дети часто считают непреложной истиной любые слова своих наставников. Даже если учитель не слишком умен, то ученик все равно ставит его выше прочих ученых, полагая, что уж в своей-то области, скажем, в грамматике и правописании, его учитель непревзойденный мастер.

Дананир знала об этом и, услышав, как Зейнаб превозносит ее знания, улыбнулась:

— В том-то и горе, моя госпожа, что я ничегошеньки не знаю, я ведь только подбираю крохи со стола настоящих ученых! Ну, а что до нашего лекаря, так он изучал медицину и философию в знаменитой школе Джундишапур, из которой вышел Ибн Бахтишу[32], врачеватель самого эмира верующих! И наш лекарь многому у него выучился, особенно алхимии и астрологии. Иначе как аль-Фадль Ибн Сахль доверил бы ему здоровье повелителя нашего аль-Мамуна?

— Когда это было? — перебила ее Зейнаб. — Разве аль-Фадль сейчас не с отцом моим в Хорасане?

— Конечно, конечно, они сейчас там. Я хочу сказать, что этого лекаря прислал к нам несколько лет тому назад аль-Фадль Ибн Сахль с письмом, в котором назвал его лучшим в Хорасане врачевателем и ученым. Это сразу заметно, стоит только взглянуть на его лицо.

— А почему он не живет у нас? Мой отец ему не разрешает?

— Нет, причина в другом. В первый же свой приход он договорился с нашим господином, что не будет жить во дворце по каким-то особым причинам, и эмир согласился.

— Но где же он живет? — заинтересовалась Зейнаб.

— Насколько мне известно, в аль-Мадаине[33], где-то по соседству с дворцом Хосрова Ануширвана, самого великого и справедливого персидского владыки. Кстати, ведь и наш лекарь перс.

— То, что он перс, я сразу поняла, у него и сейчас не чистый арабский выговор. Вот жил бы он здесь, среди багдадцев, так быстро бы научился правильно говорить.

— Но аль-Мадаин — не за горами, — заметила Дананир, — всего несколько часов пути по направлению к югу.

— Все равно, — упрямилась Зейнаб, — он должен был поселиться здесь после отъезда отца, чтобы поддерживать нас — ведь дворец так далеко от города! Я помню его, он похож на великана — у него такая большая голова. Хотя мы и знакомы с ним давно, я до сих пор пугаюсь всякий раз, когда он берет меня за руку, чтобы сосчитать пульс.

— Ну, что ты? — улыбнулась Дананир. — Просто он высокого роста, а длинная одежда делает его еще выше. Но он говорит, как образованный человек, и обладает приветливой, располагающей к себе манерой обращения. Иногда, когда больше всего нам нужен, он может исчезнуть на несколько дней, и тогда найти его невозможно. Здесь много и других врачевателей, но я больше всех доверяю ему.

— Мамочка, пожалуйста, — Зейнаб шаловливо обняла воспитательницу, — скажи ему, пусть живет рядом с нами, в одном из дворцовых покоев.

— Как только приедет, я предложу ему, — согласилась Дананир, — может быть, он и уважит нашу просьбу. Взгляни-ка, вон с юга поднимается по реке лодка. Не он ли это?

Пока они говорили, взгляд Зейнаб блуждал то по воде, то по соседнему берегу, окаймленному величественными пальмами, за которыми до самого горизонта раскинулась зеленая равнина, покрытая в разных местах деревьями и кустарниками; сквозь них светлели отдельные постройки, разбросанные по этой равнине, словно драгоценные камни по зеленой парче. Солнце клонилось к закату, и по воде уже протянулись длинные тени от пальм. Эти стройные зеленые красавицы отражались в колеблющейся речной воде, и отражение их можно было принять за настоящие, только перевернутые, деревья, корни которых прочно вросли в кромку берега, а листва полощется в воде, то распадаясь, то вновь соединяясь. И казалось, что они и живут особой жизнью, судорожно извиваясь, как змеи, стремящиеся вырваться из рук того, кто держит их за хвост, — вот-вот им удастся вырвать свои корни из земли и скрыться в глубине вод…

Это зрелище и созерцала Зейнаб, пока Дананир не обратила ее внимание на лодку, в которой, как она полагала, мог ехать лекарь.

— А как он обычно приезжает к нам, по берегу или по реке? — спросила девушка. — Я почему-то думала, что он едет на лошади.

— Из аль-Мадаина сюда есть два пути, — ответила Дананир, — сухопутный и водный.

Глава 10. Неожиданные гости

Они продолжали беседовать, наблюдая из-за занавесей за лодкой, пока та не скрылась за очередным изгибом реки, и они ненадолго забыли про нее. Зейнаб наскучило сидеть на террасе и она собралась уже встать, как вдруг услышала поблизости звук рассекаемой веслами воды и хлопанье паруса; девушка обернулась. С юга к пристани приближалась большая лодка, два гребца уже свертывали парус. В лодке находились две женщины. Одна куталась в старую, полинявшую от времени накидку; накинутое на голову покрывало оставляло открытым лицо, испещренное глубокими морщинами. На второй был черный плащ и покрывало того же цвета, закрывавшее все лицо так, что были видны одни глаза.

Гребцы с поспешностью привязали лодку к кольцу, вмурованному в стену пристани, и перекинули на берег мостки. Женщины встали и, держась друг за друга, сошли по ступенькам на берег. Стоя у подножья лестницы, старуха внимательно осматривалась, словно желала увидеть кого-нибудь, к кому могла обратиться.

— Это и есть Мамунов дворец, тетушка, — сказал один из гребцов.

Дананир тотчас вскочила, подошла к дверям и встала на пороге, пристально глядя на женщин. Зейнаб осталась сидеть, ожидая, что же произойдет дальше.

Очень скоро — очевидно, она узнала прибывших — Дананир сбежала по лестнице вниз и заключила старуху в свои объятия; потом отступила и, низко склонившись, поцеловала ей руку. Поддерживая старую женщину, она повела ее наверх, а девушка последовала за ними. Зейнаб наблюдала эту немую сцену, ожидая, что Дананир вот-вот скажет что-нибудь и она, Зейнаб, поймет, кто эти путешественницы. Но Дананир все так же молча ввела опиравшуюся на посох старуху на террасу и, приблизившись к Зейнаб, тихо сказала:

— Пойдем с нами внутрь, госпожа.

Зейнаб встала. Они прошли через галерею, соединяющую западные ворота с внутренними покоями дворца, и очутились в приемной зале. Отослав всех слуг, Дананир пригласила гостей сесть; женщины, сняв обувь, присели на скамью у стены. Зейнаб тоже уселась на подушку и теперь внимательно их разглядывала.

Старуха сняла с головы покрывало, и ее седые волосы рассыпались по плечам. Девушка тоже приоткрыла лицо — нежно-оливкового оттенка, оно было прекрасно необычной, какой-то неземной красотой; правильные, тонкие черты его говорили о благородном происхождении, а простая бедная одежда только подчеркивала красоту незнакомки. Вместе с тем в облике девушки угадывалась тайная горечь или печаль, но ни черная одежда, ни следы слез на глазах не могли скрыть ее юной свежей прелести. Она вошла в зал потупив взор, словно стремясь спрятать нечто, тревожившее ее душу, но сев, подняла голову и взгляд ее темных глаз оказался глубоким и таинственным. Она посмотрела на восторженно созерцавшую ее Зейнаб, их глаза встретились, и Зейнаб ощутила во взгляде девушки необычайную притягательность, какую ей не доводилось до сих пор испытывать. Гостья была примерно того же возраста, что и Зейнаб, и дочери эмира смутно припомнилось, что она уже видела эту девушку раньше.

Что касается старухи, то, несмотря на жалкий и печальный облик, лицо ее хранило отпечаток былого величия и гордости.

— Тебе не знакома эта женщина, госпожа? — спросила Дананир, указывая на старуху.

— Нет, — шепнула Зейнаб.

Дананир горестно покачала головой:

— О моя госпожа, перед тобой почтенная Умм Джафар[34].

Зейнаб отшатнулась: Зубейду, жену ар-Рашида, тоже называли иногда Умм Джафар, но та была гораздо моложе и вовсе не походила на эту оборванную старуху.

Дананир заметила ее испуг.

— Нет, моя госпожа, это мать Джафара — визиря. Зовут ее Аббада, она дочь Мухаммеда Ибн аль-Хусейна Кахтабы.

Зейнаб знала, что дед ее коварно убил своего визиря по имени Джафар и отобрал в казну все его имущество. Про мать же Джафара она никогда ничего не слышала и думала, что той давно нет на свете. В девушке проснулась хашимидка — она невольно нахмурилась и подалась назад.

— Умм Джафар хорошо знает твоего отца, а нашего повелителя, аль-Мамуна, госпожа, — поспешила Дананир развеять враждебность хозяйки, — ведь он рос под ее опекой. Аббада преданно служила эмиру и снискала его уважение. После казни Джафара эмир часто о ней вспоминал, сожалея, что не может ничем помочь. Если бы он только знал, что Умм Джафар осталась жива, то непременно пригласил бы ее к себе и облагодетельствовал.

Мать Джафара сидела как изваяние, стараясь скрыть свое горе, и лишь украдкой смахивала набегавшие на глаза слезы. А Зейнаб слова воспитательницы настолько растрогали, что, заметив, что старая женщина плачет, она чуть не расплакалась сама, но ее спасли остатки привитой с детства ненависти к Бармекидам. Понимая, что творится в душе ее воспитанницы, Дананир поспешила добавить:

— Даже наш повелитель, эмир верующих ар-Рашид, несмотря на то, что он сотворил с ее сыном, очень любил и уважал Аббаду — ведь она выкормила и воспитала его самого, когда он был еще грудным младенцем, а мать его умерла. Ар-Рашид часто с ней советовался и высоко ценил ее мнение, я даже слышала, как он называл свою кормилицу «Умм ар-Рашид»[35].

— Значит, она мне прабабушка? — наивно спросила Зейнаб.

— Нет, госпожа, скорее матушка, — вступила в разговор Аббада, — твоей матушкой милостиво называл меня эмир верующих. Ну, а на то, что постигло нас впоследствии, была, видно, воля всевышнего.

Не выдержав, Аббада залилась слезами. Сердце Зейнаб сжалось при виде ее горя.

— Ах, бедная Умм Джафар, почему только дед мой не помиловал твоего сына ради тебя?!

— Ар-Рашид казнил Джафара по доносу врагов, — завистники оклеветали моего сына и заставили халифа убить его! А халиф, да сохранит его всевышний, уж если что решил, так немедля приводит в исполнение, и тогда ни просьбы, ни мольбы его не остановят. Но что бы ни делал эмир верующих — это есть закон, которому нужно повиноваться. Вот мы и смирились…

Аббада повернулась к Дананир:

— Враги сумели подговорить ар-Рашида схватить и моего мужа Яхью с сыном аль-Фадлем и заключить их в темницу. Святостью молока, которым я вскормила халифа, я заклинала его помиловать хотя бы одного из них, но халиф не пожелал исполнить мою просьбу…

— И что же он сделал с ними? — спросила Дананир.

Глава 11. Ар-Рашид и мать Джафара

Умм Джафар опустила руку в карман и вынула маленький ларчик из цельного ярко-зеленого изумруда. Дрожащими пальцами она вставила в замок золотой ключик и открыла его.

— Вот этими реликвиями заклинала я ар-Рашида, — сказала она, обращаясь к Дананир и указывая на лежавший в ларце локон волос и несколько зубов; по залу распространился запах мускуса. — Я молила о пощаде в память об этом локоне и зубах — это волосы эмира верующих и его молочные зубы, которые я хранила долгие годы. Но он не помог мне!

— Как это было, госпожа, расскажи! — попросила Дананир.

Лицо Аббады вновь обрело сосредоточенность и достоинство, она устроилась на скамье поудобнее и начала свою печальную историю:

— Когда я узнала, какая участь постигла моего сына Джафара, свет померк перед моими очами. Но когда ар-Рашид схватил и Яхью, я сказала себе: «Иди и вымоли прощение хотя бы мужу». Зная, как мой господин меня уважает, я была уверена, что он мне не откажет. Бывало, ничьих просьб никогда не слушал, кроме моих… Уж сколько пленников я освободила, скольким узникам помогла!.. — слезы подступили ей к горлу, но она совладала с ними и продолжала: — Ну вот, пошла я к ар-Рашиду. Обычно ходила к нему, не испрашивая приема, а тут послала спросить, угодно ли ему будет видеть меня, и он отказал и распоряжений никаких не дал. Ах, как тяжко мне стало, я вышла, не закрыв лица, и, как была босая, так и пошла к дворцовым воротам. Увидал меня привратник в таком виде, побежал к ар-Рашиду и, слышу, говорит:

— О, эмир верующих! Твоя кормилица стоит у дверей, и вид ее способен вызвать сострадание у самого злого завистника, — ведь она пришла пешком.

А ар-Рашид спрашивает:

— Горе тебе!.. И впрямь пешком?

— Да, эмир верующих, — отвечает привратник, — к тому же босая.

Тут эмир верующих как закричит:

— Впусти ее! Сколько сердец она успокоила, сколько печалей развеяла, сколько слабых защитила!

А я при этих словах только обрадовалась, вижу, цель моя стала близка. Вышел привратник, сказал мне, чтоб входила. Ар-Рашид встретил меня уважительно, подвел к почетному месту, наклонился и поцеловал в голову и грудь, потом усадил около себя. И я начала:

— Видно, прогневили мы судьбу, и защитники наши из страха пред тобой нас покинули, а подлые враги нас оклеветали. Подумай, ведь я тебя вскормила и воспитала, так неужели теперь ты не защитишь меня и мою семью от злого рока и лютых врагов?

А он меня спрашивает:

— О чем это ты, Умм ар-Рашид?

— Да ведь муж твоей кормилицы Яхья тебе что отец родной, ты сам, господин, знаешь, как он тебя жалел, как советами помогал! Чуть на плаху не пошел, когда история с Мусой аль-Хади[36], братом твоим, вышла!

Вижу, нахмурился он:

— И, матушка, прошлое это дело! Неизбежное свершилось, излился гнев божий…

— А в Коране сказано: «Стирает всевышний то, что желает, и утверждает желаемое им», — стою я на своем.

— Верно, матушка! Да только такого всевышний не сотрет!

— Воля божья скрыта даже от пророков, или тебе она ведома, о эмир верующих?

Долго молчал он, потупив голову, потом произнес:

— Коль запустила в кого судьба свои когти, никакой амулет не поможет.

— Какой я амулет для Яхьи? — говорю я ему — Недаром сказано: «Если ты ищешь сокровищ, то не найдешь сокровища лучшего, чем доброе дело». Да и еще сказал господь, велик он и славен: «Уготован рай для сдерживающих гнев, прощающих людям. Поистине, господь любит делающих добро!»

Поиграл халиф трубкой, что в руке у него была, и говорит:

— Ах, Умм ар-Рашид… Едва пытаюсь я забыть о чем-то, как судьба являет мне это в другом обличье.

И когда я увидела, что упорствует он в своем решении, то вспомнила такие слова:

— Перемени решение! Отнимется у тебя правая рука за то, что меня ее лишаешь!

— Пусть так, — ответил он.

— О эмир верующих! — взмолилась я. — Сохрани мне мужа, ведь сказал же посланник божий, да благословит его господь и да приветствует: «Что оставлено на суд божий, то, по милости божьей, не потеряно».

Опять он замолчал; потом поднял голову.

— Что было и что будет — на все воля божья!

— Обрадуются тогда люди помощи господней; помогает он, кому захочет, ведь он велик и милостив. Вспомни, эмир верующих, свое обещание миловать тех, о ком я попрошу.

— Вспомни, матушка, и твое обещание: не заступаться за виноватого.

И тогда, увидев, что он уклоняется исполнить мою просьбу и открыто обвиняет Яхью, я достала этот ларчик, открыла замочек и показала, что лежит внутри.

— О эмир верующих, милостью божьей взываю, прости раба твоего Яхью ради памяти о детстве твоем, которую я свято храню.

Взял он ларец, облобызал его, и слезы заструились из его глаз. И я уже не сомневалась, что внемлет он моей мольбе, но тут он овладел собой.

— Хорошо, что ты сохранила эти реликвии, кормилица, — только и сказал он.

— В твоей власти воздать за это, о эмир верующих! — вскричала я.

Помолчал ар-Рашид, запер ларец и вручил мне со словами:

— Господь повелевает возвращать доверенное имущество владельцам его…

— Но ведь там же сказано: «И когда вы судите среди людей, повелеваю судить по справедливости». И еще сказал всевышний: «Верно выполняйте договор с господом, когда его заключили».

Поднял ар-Рашид глаза, и вижу, хочет он спросить, о чем это я говорю, — я давно привыкла читать по его глазам.

— Разве не поклялся ты не унижать меня и всегда к себе допускать? — спросила я.

Он не стал спорить:

— Так ты, Умм ар-Рашид, хочешь продать ларец за изменение приговора?

— Справедливо, эмир верующих, ведь ты готов совершить то, от чего совести твоей никогда не очиститься.

— За сколько же ты его продашь?

— За твою благосклонность к тому, кто не питает к тебе злобы.

— А что, матушка, разве у меня нет такого же права на твое заступничество, как у твоих родных? — говорит это, а у самого тоска на лице.

— Есть, эмир верующих, — отвечаю, — ты мне дороже, а они милее.

— Тогда подумай и о других, если берешься судить, — халиф поднялся, и я, отчаявшись его уговорить, тоже встала.

— Хорошо, я дарю тебе своего мужа, решай его судьбу! — бросила я напоследок и вышла, заставив себя подавить горе, сдержать слезы. — Сейчас ты видишь, как они душат меня, но в тот день не пролила я ни одной слезинки.

Глава 12. Труп Джафара

Закончив своей рассказ, мать Джафара закрыла ларчик и спрятала его в карман со словами:

— Не осталось теперь у меня никакой надежды. Тот, за кого я молила ар-Рашида, давно избавился от тягот этой жизни, умер в темнице. А вчера и второй мой сын, аль-Фадль, последовал за отцом — в тюрьме в Ракке[37] скончался, — старуха умолкла на мгновение, утирая слезы.

— Однако после смерти аль-Фадля большие перемены могут случиться, потому что часто я слышала от него: «Похож мой удел на удел ар-Рашида». Но я молю господа, пусть продлит он жизнь эмира верующих.

У Зейнаб дрогнуло сердце от страха за деда, но то, что старуха пожелала халифу долгих дней, понравилось ей и успокоило. И мысли ее вновь вернулись к странной истории, рассказанной Аббадой. Был рассказ старухи преисполнен такой скорби, так страстно звучала ее речь, что Зейнаб слушала, не переводя дыхания и не сводя пристального взгляда с губ рассказчицы. Не раз душило девушку волнение, и она сама готова была разрыдаться. А когда мать Джафара подошла к концу истории, Зейнаб была поражена мужеством и величием души этой женщины. Она почувствовала, что проникается к ней состраданием, разделяя в сердце боль унижения и ни с чем несравнимой утраты, — несмотря на юный возраст, Зейнаб были доступны глубокие переживания.

Увлеченная рассказом, она уже забыла о своем желании узнать, кто же эта девушка, приехавшая с матерью Джафара. Но теперь, когда рассказ был окончен, Зейнаб вновь устремила на нее полный любопытства взгляд, и только стеснительность мешала ей прямо задать вопрос молодой гостье.

Дананир догадалась о желании своей госпожи, она сама еще более жаждала разгадать этот секрет, и во время рассказа украдкой бросала взгляды на девушку в надежде понять хоть что-нибудь по выражению ее лица, но все было тщетно. Тогда, набравшись терпения, она решила подождать окончания истории.

Солнце уже почти скрылось. Дананир велела слугам зажечь свечи, стоявшие на подставках вдоль стен залы. Свечи эти были изготовлены таким образом, что воск в них был смешан с благовониями. Когда свечи загорелись, зал наполнился ароматом ладана.

Дананир сидела молча, размышляя, зачем же все-таки, после стольких лет отсутствия, пожаловала сегодня к ним мать Джафара.

— Твой рассказ, госпожа, просто за душу хватает, — наконец прервала она молчание, — но ты не сказала, где ты скрывалась все эти годы, — ведь никто ничего не знал о тебе.

— Скрывалась! — горько вздохнула мать Джафара. — Уж лучше бы мне было похоронить себя заживо! О, почему я не умерла десять лет тому назад, тогда бы не узнала я страданий и горького унижения! Ты же помнишь, Дананир, кем я была в доме Джафара!.. — она закашлялась.

Дананир поспешила перевести разговор на другую тему.

— Да, госпожа, — обратилась она к Зейнаб, — уж я-то лучше, чем кто другой, знаю, какова была эта женщина в дни ее величия. Помню праздник жертвоприношения в доме ее сына Джафара много лет назад; тогда четыреста невольников и невольниц находились у нее в услужении!..

— И я еще считала, — перебила ее Аббада, — что сын недостаточно ко мне почтителен! Зато в дни страшных бедствий я не имела не то что дома — двух шкур овечьих, чтобы на одну лечь, а другой прикрыться! Но все это сейчас не важно, куда важнее дело, с которым я пришла к вам сегодня. Но, верно, я утомила своей исповедью госпожу нашу, Умм Хабибу?

Зейнаб к тому времени прониклась уважением к Аббаде, перестав замечать ветхое платье женщины — так люди всегда судят о собеседниках по одежде и украшениям, прежде чем не узнают по разговору их истинных достоинств, — и почтительно обратилась к гостье:

— Ради бога, моя госпожа! Располагайся у нас, как тебе будет удобно, без всякого стеснения. Ты будешь иметь все, в чем нуждаешься. Мама, — обратилась она к Дананир, — дай же ей все, что необходимо!

Аббада встала и поцеловала Зейнаб:

— Спасибо тебе, госпожа, за твою доброту. Но дело, с которым я пришла, для меня важнее крова, который ты так милостиво предлагаешь. Хотя я ни того, ни другого не заслуживаю…

— Говори, — вмешалась Дананир, — ведь сказала же наша госпожа, да хранит ее господь, что будет тебе дано все, что пожелаешь.

— Ты спрашивала меня, Дананир, почему я скрывалась вдали от Багдада все эти годы? Но как могла я жить в городе, где видела труп моего сына, выставленный на мостах?! Ведь они разрубили тело пополам и распяли обе части на двух мостах, а голову выставили на третьем, так, чтобы видели это все проходившие мимо утром и вечером. Разве не провисел труп моего Джафара больше двух лет, пока халиф не изменил своей воли и ни повелел в 189 году хиджры сжечь его? Словно почуял опасность и сбежал с того дня в Ракку, где и жил до этого года, пока не ушел в хорасанский поход! Представь, каково мне было оставаться в столице? Соглядатаи не дремлют, а халиф приказал всех убивать, кто добром Бармекидов помянет. Да меня бы на клочки разорвали, если бы узнали, что я здесь! Смерти я не боюсь, она легче многого из того, что я испытала, но я должна жить ради этой девушки, — Аббада указала на свою спутницу, и взоры Зейнаб и Дананир обратились на нее.

Глава 13. Спутница Аббады

Под их взглядами девушка смутилась: на ее щеках вспыхнул румянец, в темных глазах блеснули слезы, и она еще больше потупилась.

— С самых первых минут, как вы пришли, смотрю я на эту красавицу, — сказала Дананир, воспользовавшись наступившим молчанием. — Все стараюсь вспомнить, где я ее прежде видела, да не могу. Видно, ошиблась я…

— О вот уж поистине, девушка эта — дочь горя и дитя несчастий! — со вздохом сказала Аббада. — Никто в Багдаде, кроме меня, ничего о ней не знает. Боясь за ее жизнь, я скрыла ее от всех. Она — единственное, что еще связывает меня с этой жизнью. Сейчас впервые за много дней мне хочется вслух произнести ее имя. Нас никто не подслушивает?

— Тебе нечего остерегаться, — успокоила ее Дананир. — Ты сама видишь, как милостива к тебе наша возлюбленная госпожа. Да и разве возможно после того, что ты здесь рассказала, не проникнуться к вам сочувствием? Говори же, не бойся, а затем проси, что тебе нужно, и просьба твоя будет исполнена.

Аббада вздохнула и поправила покрывало на голове.

— Эту несчастную зовут Маймуна, она — дочь убитого визиря, сына моего, Джафара, — тихо сказала она.

Дананир вздрогнула и вновь устремила взгляд на девушку, пытаясь узнать ее, но тщетно.

— Нет, я не могу ее припомнить, — призналась она.

— Так оно и должно быть, — согласилась Аббада, — Маймуна родилась после того, как ты ушла из нашего дома в дом сына халифа, аль-Мамуна. И счастье твое, что ушла, ведь дом этот — в прежние времена убежище просящих, обитель странников, приют гонимых — сделался вдруг проклятием для своей семьи, а одно упоминание о нем стало причиной несчастий его друзей и близких… — Старуха вновь разразилась рыданиями. Затем, вытерев глаза краем покрывала, она продолжала:

— Так вот, внучка моя родилась после того, как ты уехала. А когда убили ее отца, она была совсем еще маленькой. Случилось, что в тот злосчастный день она находилась с невольницей в нашем имении близ Багдада, а когда ар-Рашид его захватил, невольница бежала с девочкой в глухую деревню. Там они и жили, пока мне об этом не стало известно, тогда я поехала за внучкой и увезла ее еще дальше от Багдада. Потом мы переехали в аль-Мадаин, где остановились у совсем чужих людей — очень они нам помогли, дай бог им здоровья! — и прожили мы там многие годы в тишине и спокойствии. И вот послал нам господь человека, прежде нам неизвестного, который стал относиться к нам заботливей, чем родной отец, и ласковей, чем брат. Познакомились мы несколько лет назад: жил он в доме по соседству с нашим. Чужой человек, неведомо какого роду и племени, — ну, да милость божия всегда изливается невесть откуда! Вот стал он заходить к нам и расспрашивать, в чем мы нуждаемся, а после все нам приносить. Денег при этом не брал и благодарностей наших не желал слушать. Так и поддерживал он нас все это время, а мы не знали, кто он, и нам уже казалось, что это небесный посланник, который несет милость господню, нами незаслуженную.

Слушая рассказ Аббады, Дананир время от времени смотрела на девушку, любуясь ее красотой, но, увлеченная историей, не обратила внимания, что та при упоминании о добром незнакомце прикрыла лицо покрывалом, иначе, заметив, как вспыхнул румянец на щеках юной гостьи, Дананир легко догадалась бы, что таилось у нее на сердце.

— Воистину, мир не без добрых людей, — заметила Дананир, восхищенная поведением незнакомца. — Подобное благородство присуще только Бармекидам. Вы так и не узнали, кто же ваш благодетель?

— Нет. Похоже, он перс по происхождению. В аль-Мадаин он приехал недавно, а прошлое свое тщательно скрывает. У себя дома он запирается на все запоры и может по целым дням не показываться на люди. Потому и пошли о нем разные толки: одни говорят, что он колдун, алхимией занимается, другие — что он богач и прячет в своем доме несметные сокровища, которые там же и нашел, поскольку дом этот построен на развалинах дворца шаха Шапура[38]. До того, как был основан Багдад, сам халиф аль-Мансур жил в нем.

— А как зовут вашего благодетеля? — спросила Дананир.

— Его зовут Бехзад аль-Джундишапури.

Тут Зейнаб встрепенулась, вспомнив хорасанского лекаря, который, как ей было известно, жил также в аль-Мадаине.

— Наш лекарь, по-видимому, его знает, он ведь часто бывает в аль-Мадаине, — сказала она. — Может быть, сегодня вечером он приедет, вот тогда мы его и спросим!

— Вряд ли кто-нибудь знает его, — усомнилась Аббада. — Но кем бы ни оказался наш благодетель, он заслуживает всяческих похвал. Может быть, это господь хочет с его помощью воздать нам за вынесенные страдания? Хотя пути судьбы никому не ведомы и пока она лишь преследовала нас. С тех пор как закатилась наша счастливая звезда, не успели мы только насладиться минутным покоем, как на нас обрушивается новое несчастье.

— Что это значит? — спросила Дананир.

— А то, что стоило нам подумать, что люди забыли о нас, как вновь столкнулись с их злобой и ненавистью.

— Кто же эти люди?

Глава 14. Признание Аббады

Аббада посмотрела на внучку, и по зардевшемуся лицу девушки Дананир поняла, что дело, видимо, касается Маймуны и Аббада не хочет говорить при ней. Тогда Дананир решила как-нибудь отвлечь девушку.

— Уже поздно, а мы еще не предложили вам поужинать, — сказала она. — Госпожа позволит подать кушанья?

Аббада мигом поняла замысел Дананир.

— Спасибо, мне не хочется, а вот Маймуна поест. Она проголодалась.

Их намерение скрыть от нее разговор не ускользнуло от девушки, но она только кивнула головой, соглашаясь на предложение Дананир.

— Пожалуйте и вы, госпожа, ужинать вместе с нашей дорогой гостьей, — обратилась Дананир к Зейнаб и сама встала.

Привыкшая, как и Маймуна, к послушанию, девушка повиновалась, и они все вместе вышли. Дочь эмира понравилась Маймуне своим умом и красотой, а вообще-то ее можно было полюбить за одну только доброту, — недаром говорят, что доброта обращает сердца людские в рабство.

Дананир, отдав приказание слугам подать ужин, вернулась к Аббаде, полная страстного желания услышать продолжение рассказа. Плотно прикрыв дверь залы, она подошла к Аббаде, — та сидела, низко склонив голову, — и стала ее утешать. Старой женщине было приятно, что Дананир столь почтительно и ласково относится к ней, старается всячески ей услужить, по-прежнему видя в ней госпожу. Ведь она, изведав горечь унижения после былого величия, так нуждалась в подобном утешении!

Для человека благородного естественно быть великодушным, он охотно признает превосходство других людей над собою и чувствует при этом уважение к ним. Но есть люди, столь низкие и малодушные, что они отрицают даже саму возможность чьего-либо превосходства над ними, — эти люди в силу своего высокомерия способны причинить вред человеку, делающему им добро, особенно если человек этот, рожденный в бедности, волею судеб сумел как-то возвыситься; более того, случается, что зло, сокрытое в душах этих людей, нашептывает им мысль стереть с лица земли хоть в чем-либо их превосходящего.

Дананир была чужда этих чувств, ей доставляло радость оказывать почтительное внимание своей бывшей госпоже. А та в свою очередь, видя неподдельный интерес со стороны воспитательницы внучки халифа, расположилась к ней всем сердцем.

Теперь, когда они остались вдвоем, Аббада взглянула полными слез глазами на Дананир и со вздохом сказала:

— О, Дананир! Я гляжу на тебя и вспоминаю дни былого счастья! Спасибо за то, что уважила и утешила меня, старуху, сейчас, когда самые близкие люди забыли меня или притворяются, что ничего не помнят. Она всхлипнула. — Но жизнь полна превратностей. Дело, с которым я пришла сюда, очень важное, иначе я ни за что не стала бы утруждать вас.

— Ну что ты, госпожа, какие же затруднения! — прервала ее Дананир; она обняла старую женщину и ласково ей улыбнулась. — Ты — моя повелительница, мне надлежит только повиноваться тебе.

Аббада вновь тяжело вздохнула.

— Ты ведь знаешь аль-Фадля Ибн ар-Рабиа? — начала она.

Едва услышав это имя, Дананир смекнула, что дело, с которым пришла во дворец Аббада, весьма важное: ведь старуха упомянула о том самом человеке, который, исходя завистью, всячески раздувал вину Джафара перед халифом ар-Рашидом. Это он, аль-Фадль Ибн ар-Рабиа, добился, чтобы Джафара казнили, а сам занял его место.

— Знаю, конечно знаю, госпожа, — сказала Дананир. — Что же еще он сделал?

— Да не о нем сейчас речь, на сына его, Ибн аль-Фадля, хочу пожаловаться.

— На сына? — удивилась Дананир.

— Уж не знаю, как прослышал он про Маймуну, не ведаю, где он мог увидать ее, да только голову совсем потерял из-за нее, а может, прикидывается. Словом, замыслил он зло против нас. Несколько недель тому назад послал к нам домоправительницу своего отца, чтоб сосватала она ему Маймуну. Та в учтивых словах изложила его просьбу, добро разное сулила. В тот раз не стала я ему наотрез отказывать, боялась, что преследовать нас начнет, думала, может, сам отступится. Да только не отступился он от своего намерения и все продолжал нас уговаривать, заверял, что лишь добра нам с Маймуной желает, уж так сильно ее полюбил! Да и домоправительница его подтвердила, что любит он девушку великой любовью, а нам всякого счастья желает, и посему нам нужно на предложении его согласиться. Уж как я ни извинялась, как ни выкручивалась, ничего не помогло. Тогда я взмолилась к ней, чтобы уговорила она его отказаться от Маймуны, и она обещала. Много дней она к нам не показывалась, я решила, что затея моя удалась, и успокоилась. Но вот вчера вечером вновь пришла она к нам с известием, от которого помутился мой разум и оборвалась последняя ниточка надежды…

Аббада умолкла, пытаясь справиться с подступившими к горлу рыданиями. А Дананир, внимательно слушавшая рассказ, при виде слез вновь принялась успокаивать старуху:

— Ну, не расстраивайся так, госпожа. Что дальше-то было?

— На этот раз домоправительница заявила, что меня ожидает большое несчастье, если я не соглашусь на требование Ибн аль-Фадля. Он, мол, все рассказал Али Ибн Махану, начальнику тайной службы, и просил того помочь ему в сватовстве. Теперь же сам Ибн Махан предупреждает нас через нее, чтобы мы согласились, сулит нам все, чего только мы не пожелаем. В противном же случае тяжкая кара падет на меня и на Маймуну. Я пообещала домоправительнице, что соглашусь, только попросила дать мне время все обдумать. Ты ведь знаешь, как я отношусь к этой семье, особенно к аль-Фадлю Ибн ар-Рабиа, который и есть убийца моего Джафара. Подумай, как мне за его сына внучку свою выдать, когда даже один звук его имени мне ненавистен?! — старуха уже не утирала струившихся по щекам слез, и сердце Дананир сжалось от сострадания к этой несчастной; она хорошо знала, что люди, подобные аль-Фадлю, выполняют свои угрозы. Дананир опустила голову и задумалась:

— Я не вправе осуждать тебя, госпожа, за чувства, которые ты испытываешь к этому человеку и к его сыну, но все же… — она пожала плечами, и лицо ее выразило растерянность.

— Нет, нет! — застонала Аббада. — Не могу я пойти на такое! Даже если я не стану возражать, неужели ты думаешь, Маймуна согласится, когда прекрасно знает, что ар-Рабиа — причина нашего горя, источник всех бед?! О, нет, не бывать этому!..

— Ну, раз ты тверда в своем решении, мне ничего не остается делать, как согласиться с тобой и подчиниться твоей воле. Стало быть, дворец этот с его челядью весь к твоим услугам: хочешь, оставайся и живи в нем. Не думаю, что кто-нибудь осмелится изгнать тебя отсюда. Меня радует расположение, которое питает к тебе госпожа наша Зейнаб. Ты ведь знаешь, как любит ее дед, эмир верующих. Когда он вернется из похода, она попросит за тебя, а уж ей-то халиф не откажет. Потому умерь сейчас свое горе.

— Боюсь я, Дананир, — со вздохом сказала Аббада после минутного раздумья, — что наше пребывание здесь навлечет на вас беду, потому что злая судьба преследует нас по пятам. А видит всевышний, как мне не хочется, чтобы тень наших несчастий пала и на вас.

Дананир растрогали эти слова, она вновь принялась успокаивать старуху.

Глава 15. Приезд хорасанского лекаря

Вдруг в галерее послышались поспешные шаги, и Дананир встала, чтобы открыть дверь. За дверью стоял Слуга.

— Прибыл лекарь, госпожа.

В глазах Дананир блеснула радость.

— Прибыл? Что-то опоздал он сегодня. Ну, зови, зови, пусть входит. — Она вернулась к Аббаде.

— Приехал наш хорасанский лекарь, — сказала она с улыбкой, — про которого я говорила, что он часто бывает в аль-Мадаине. Может, с его помощью узнаем, кто ваш тамошний благодетель?

Аббада тоже обрадовалась этому приятному известию и теперь с нетерпением ждала прихода лекаря. Не прошло и минуты, как послышались шаги и шорох одежды, и Дананир бросилась навстречу вошедшему.

— Запоздал ты, лекарь, на этот раз! Но надеюсь, никакой неприятности не случилось?

Аббада приподняла покрывало, глаза ее стремились разглядеть лекаря.

— Мне надлежит просить прощения за свое опоздание. Во мне была нужда? — услышала Аббада голос с сильным чужеземным выговором. Сердце ее забилось, потому что она узнала голос их соседа Бехзада. Не успев даже как следует разглядеть вошедшего, она уже теперь знала, что это он, вне всяких сомнений!

— Это же Бехзад! — вскрикнула она.

При виде Аббады гость поспешно сбросил сандалии и устремился к ней; он коснулся ее руки, приветливо поздоровался и спросил:

— Какими судьбами вы здесь, тетушка?

— Да вот приехала проведать Дананир.

— Стало быть, наш лекарь и есть ваш друг Бехзад? — вымолвила пораженная Дананир. — Какое необыкновенное совпадение! Пожалуйста, господин, — она жестом пригласила его садиться.

Бехзад прошел своим твердым широким шагом к указаному месту и сел. Он был очень высокого роста, широкоплеч, с крупной головой; на лице со светлой кожей, под высоким лбом, выделялись глубоко посаженные, умные, проницательные глаза; он носил небольшие усы и короткую бородку. На вид ему было лет двадцать пять. Он кутался в длинную черную абу[39], голову его венчала низкая остроконечная шапка без обычной чалмы вокруг. Несмотря на высокий рост и широкие плечи, он двигался легко и стремительно, словно носить свое тело не составляло для него ни малейшего труда, и лишь вблизи вы убеждались, что перед вами — поистине великан, взирающий на окружающих с высоты своего необычайного роста. В его взгляде читались сила и доброта — свидетели внутренней воли и чистосердечия. Его редко можно было видеть смеющимся, чаще он хмурил брови, и живое выразительное лицо его было сосредоточенным и внимательным. Обычно задумчивый, он говорил мало, однако беседовать с ним было приятно и занимательно; вместе с тем, собеседник его всегда чувствовал некоторую робость, словно сидящий перед ним человек обладал какой-то магической силой.

Не успел Бехзад сесть, как Дананир поспешно заговорила:

— Мы вспоминали о тебе с моей госпожой в час заката, а после говорили о тебе с госпожой Умм Джафар. Но я никак не думала, что ты и есть тот самый Бехзад, которого она поминала добром, поскольку не знала тебя под этим именем. Да наградит тебя господь за твое к ней милосердие!

Тут Дананир случайно повернулась в сторону Аббады и увидела, что та прикладывает палец к губам и смотрит на нее предостерегающе.

Дананир живо смекнула, в чем дело, но Бехзад, казалось, ничего не заметивший, спокойно объяснил:

— В аль-Мадаине меня знают только как Бехзада, поскольку считают, что я очень похож на перса, — вот и дали мне это персидское имя. А по-настоящему меня зовут, как вы знаете, Абдаллах.

Он ласково и в то же время почтительно взглянул на мать Джафара и добавил:

— Никакого особого милосердия к вам, тетушка, я не проявлял. Не помню, чтобы я совершил нечто, достойное похвалы.

Бехзад повернулся к воспитательнице:

— А как поживает госпожа наша Умм Хабиба? В добром ли она здравии?

— Да, — ответила Дананир. — Она сейчас в столовой зале, ужинает со своей гостьей. А потом я собиралась, как обычно, уложить ее спать.

Лекарь, казалось, не расслышал конца фразы. Стараясь скрыть промелькнувшее на его лице беспокойство, он поправил свой меч и спросил:

— А не приехал ли мой слуга Сельман?

— Нет, господин, — ответила Дананир. — Я ничего не слышала про то. А вы условились здесь встретиться?

— Да, и я ожидал, что он прибудет сюда к закату солнца. Но поскольку сам задержался, то думал, что он уже ждет меня.

Бехзад встал, озабоченно поглядывая на дверь, словно намереваясь выйти, и Дананир спросила:

— Моему господину что-нибудь нужно?

— Нет, ничего. Я просто хотел бы удостовериться, что Сельман еще не прибыл. Может быть, он все-таки приехал и ждет где-нибудь в помещении для слуг?

— Я поищу его, — предложила Дананир, вставая, — а господин пусть посидит здесь.

Но не успела она приблизиться к двери, как в галерее послышался шум и громкий смех. Воспитательница узнала голос Зейнаб, — видимо, девушка шла сюда, и по дороге ее что-то рассмешило. Дананир тоже улыбнулась про себя, радуясь, что воспитанница ее в хорошем настроении, и вышла в галерею.

— Ты здесь, госпожа? — послышался ее строгий голос. — Почему ты не отправилась в постель после ужина? Или мне непременно нужно было проводить тебя?

Она не успела закончить, как Зейнаб очутилась подле нее. Она подбежала к дверям, шаловливо таща за край платья Маймуну, с удовольствием ей подчинявшуюся. На лице Маймуны была улыбка.

— Ну, что тебя так рассмешило, милая? — уже мягче спросила Дананир.

Немножко успокоившись, Зейнаб прокричала, обернувшись в глубину галереи:

— Да слуга лекаря меня насмешил! Пойди только взгляни на него! — Она указала в глубь галереи.

Дананир посмотрела туда и увидела человека странной внешности, в одеянии, которое Сельман прежде никогда не носил. Сейчас же его голову прикрывала большая чалма, из-под которой лохматились длинные пейсы; в окладистой бороде пробивалась седина; а на плечи была накинута джубба; всем своим обликом он напоминал раввина. Тут и Дананир не смогла удержаться от смеха.

— О боже, — вскричала она. — Да что это с тобой приключилось?

Глава 16. Маймуна

Сельман нырнул в один из боковых ходов галереи и через минуту вновь предстал перед ними уже в своем собственном обличье: чалма, джубба и пейсы куда-то исчезли! Да и в бороде его больше не видно было ни одного седого волоса.

Такое быстрое превращение ошеломило Дананир. Она двинулась было назад, чтобы известить лекаря о прибытии его слуги и об удивительных превращениях последнего, но Бехзад, услышав шум, возгласы и смех, причиной которых был Сельман, уже спешил ему навстречу. В дверях он столкнулся с хохочущей Зейнаб и Маймуной, которую дочь аль-Мамуна тащила за собой. Зейнаб не было известно, что к ним приехал лекарь, и теперь, при виде его, она смутилась. Стыдливо опустив глаза, она поспешила спрятаться за Маймуну. Бехзад с улыбкой склонился к ней и протянул руку:

— Как поживаешь, Умм Хабиба?

Но девушка, еще больше застыдившись, отпрянула от него и совсем скрылась за спиной Маймуны.

Румянец, окрасивший щеки Маймуны при виде молодого человека, похоже, был вызван не только этой неожиданной встречей; у Маймуны язык словно присох к горлу, колени дрожали, и девушка вся застыла в нерешительности: то ли ей опустить голову, чтобы скрыть смятение, то ли, набравшись смелости, приветствовать своего благодетеля. А тот лишь коротко с ней поздоровался, притворившись, что не замечает ее робости и замешательства, и вновь обратился к Зейнаб, подшучивая над ней и ласково уговаривая ответить на его приветствие.

Аббада заметила смущение, охватившее ее внучку, но не ведая тайны ее души, отнесла это смущение за счет неожиданности встречи, поскольку не замечала прежде со стороны Маймуны чего-то большего, чем естественная признательность их благородному другу за его доброту. Аббада поспешно встала и подошла к Маймуне со словами:

— Это же наш господин и благодетель! Что с тобой, почему ты его не приветствуешь, Лямия?

Дананир, услышав, как Аббада называет внучку Лямией, смекнула, что она скрывает их настоящие имена даже от лекаря. А Маймуна после слов бабки вся так и похолодела, но покорно протянула руку; по дрожи и холоду этой руки Бехзад понял, в каком состоянии находится девушка, но вновь не подал виду и лишь улыбнулся ей, как обычно, приветливо и любезно.

— И ты здесь, Лямия? — сказал он и опять стал шутить с Зейнаб.

Маймуна еще ниже наклонила голову; щеки ее пылали. Подними она сейчас глаза, лекарь устрашился бы молний, сверкавших в ее взоре! Но этого не случилось. А Бехзад, повернувшись к Дананир, заметил, что она тоже наблюдает за девушкой. От воспитательницы не укрылось смущение, отразившееся на лице Маймуны, и искушенный женский ум подсказал ей, что не одна лишь стеснительность тому причина. Ее удивила сдержанность Бехзада по отношению к девушке; неужели он не чувствует, что творится в юной душе? Дананир огорчилась и про себя пожелала девушке исполнения ее надежд.

В этот момент к ней обратился лекарь:

— Где же Сельман? Я слышал, вы говорили о нем.

— Он там, — Дананир указала в глубь галереи. — Позвать его?

— Нет, не нужно. Я сам пойду к нему. Эй, Сельман! — крикнул лекарь и вышел из залы, покинув девушек в полном смятении чувств. Они были охвачены и смущением, и восхищением, и стеснительностью, и почтительной робостью…

— Я здесь, господин! — откликнулся Сельман.

— Ты запоздал, и я уже начал тревожиться.

Бехзад надел сандалии, оставленные у входа в залу, и поспешил к Сельману.

— Ворочусь немного погодя, — бросил он на ходу Дананир, давая понять, что направляется в отведенное ему помещение — небольшой домик, который утопал в зелени сада, среди прочих строений, разбросанных по огромной территории дворца. Лекарь всегда, когда приезжал, останавливался в этом домике.

Сельман вышел навстречу своему господину и почтительно пропустил его вперед; они миновали галерею, спустились в сад и направились к своему жилищу. Бехзад быстро шел вперед, погруженный в раздумье, так что Сельман едва поспевал за ним, — будучи сам немалого роста, он, однако, отставал от лекаря: шаг у того был размашистый и стремительный. У домика Сельман все же опередил хозяина, чтобы распахнуть перед ним дверь. Они вошли, оставив сандалии у входа. Сельман тотчас принес светильник на подставке и зажег его; потом запер дверь и встал возле нее в ожидании распоряжений. Меж тем его хозяин расположился на подушке посреди комнаты, застланной коврами, и подал Сельману знак сесть напротив, после чего лекарь заговорил:

— Ну, с чем изволил явиться, богослов Садун?

— Ты тоже называешь меня богословом! — засмеялся Сельман, он же Садун, как теперь нам стало известно.

— Клянусь, ты им останешься, пока мы не достигнем желанной цели и пока не сбудутся все наши чаянья! Так с чем же ты пришел?

— Я принес тебе важное известие, о котором еще не проведала ни одна душа в этом городе. Если б только люди узнали о нем, весь город пришел бы в смятение, и недаром: ведь решаются судьбы людские! Одни бы засмеялись, другие заплакали…

Лекарь кашлянул и вперил в Сельмана острый, пронзительный взгляд, который словно высвечивал самые потаенные уголки сердца.

— Что ж, новость твоя важнее, чем известие о смерти ар-Рашида?

Сельман от неожиданности вздрогнул.

— Как, ты уже знаешь?! — вскричал он. — Клянусь богом, это невозможно, — ведь я сам проведал об этом какой-нибудь час назад! Больше никто, даже начальник почтового ведомства, ничего об этом не знает. И если бы я своими глазами не увидел чеканную медную бляху на груди у гонца — свидетельство важности донесения, то ни за что не поверил бы услышанному! Но как тебе-то удалось узнать?

— Для этого мне не нужно было видеть медную бляху у гонца, — усмехнулся Бехзад. — Да, Сельман, ар-Рашид умер… А не принес ли ты новости поважнее?

— Что может быть важнее известия о смерти халифа? Клянусь, ты уже показал ничтожность всех моих стараний, — я-то думал, что добьюсь твоей похвалы! То, что я сказал тебе, я узнал по чистой случайности, хоть это и стоило мне слитка золота. Да, мало тебе от меня пользы!

— Ну, что ты! — возразил лекарь. — Твой ум и усердие в похвалах не нуждаются. Достаточно того, что ты сообщаешь нам о настроениях в среде простого люда. Чего стоит одна эта возня с бродягами!

— Ах, я ничего значительного не делаю, ничего путного не добился! — продолжал сокрушаться Сельман. — Но ты-то, верно, знаешь что-нибудь необычайно важное? Впрочем, не понимаю, что может быть сейчас важнее смерти ар-Рашида?

— А важнее ее то, что содеяли его бывшие сподвижники, лишив законного престолонаследника аль-Мамуна прав и нарушив тем самым присягу. Какие из этого будут для них последствия, увидишь сам.

— Нарушили присягу аль-Мамуну?.. — переспросил пораженный Сельман. — О, предатели! Кто отважился на это?

— Аль-Фадль Ибн ар-Рабиа.

— Тот самый визирь, что находился при халифе во время похода?

— Он самый. Этот человек совершил сейчас проступок, который приведет наше государство к гибели. Такое преступление можно уподобить только одному: подстроенному тем же человеком убийству опального визиря Джафара, Каждое из этих двух преступлений таит в себе великую разрушительную силу. Подумай сам, что станется с халифатом теперь, когда свершились оба злодеяния! — Глаза Бехзада метали молнии.

— Как это случилось, господин? — тихо спросил Сельман. Он был не на шутку испуган.

Глава 17. Новость из первых рук

— Ты, должно быть, знаешь, — начал свой рассказ Бехзад, — что ар-Рашид взял в поход аль-Мамуна и велел всем своим военачальникам и приближенным присягнуть своему старшему сыну. Затем он вверил заботам сына походное имущество и казну. Конечно, все это произошло благодаря стараниям аль-Фадля Ибн Сахля, визиря аль-Мамуна, величайшую заботу о том проявившего.

— Да, я слышал… — вымолвил Сельман.

— Так вот, аль-Мамун отправился с отцом, намереваясь остаться в Хорасане. Для тебя не секрет, что ар-Рашид завещал престол обоим сыновьям: первому — аль-Амину, который находится сейчас в Багдаде, второму — аль-Мамуну, уехавшему с ним. Таким образом, аль-Мамун должен был оставаться в Хорасане до тех пор, пока аль-Амин правит в Багдаде.

Но, как тебе известно, ар-Рашид был нездоров, хоть и скрывал от всех свой недуг, еще в самом начале похода. Мне поведал об этом Саббах ат-Табари — близость его к халифу тебе известна. Саббах провожал эмира верующих в день его отбытия из столицы; тогда и сказал ему ар-Рашид: «Вряд ли свидимся с тобою когда-нибудь, Саббах». Тот насторожился, но постарался ничем не выдать своей тревоги; он стал желать владыке здоровья и успокаивать его. Халиф же после этого свернул с дороги в тень деревьев и приказал приближенным отойти в сторону. Оставшись с Саббахом наедине, он обнажил свой живот. Саббах увидел плотную шелковую повязку на животе ар-Рашида. «Болезнь эту скрываю от всех людей, — сказал халиф с горькой усмешкой — Но у сыновей моих есть при дворе соглядатаи: Масрур, я знаю, доносит аль-Мамуну, а Джибраил Ибн Бахтину служит аль-Амину. Он — единственный, кому ведомо, сколько дней мне осталось жить, когда испущу я последний вздох. Сейчас я прикажу подать лошадь, мне подадут хромую тощую клячу, чтобы тряска ускорила мою кончину. Смотри же, не рассказывай никому того, в чем я тебе признался».

Саббах еще раз пожелал ему долгих лет жизни; ар-Рашид потребовал коня, и ему подвели животное в точности такое, как он описал. Халиф бросил прощальный, исполненный печали взгляд на Саббаха, сел в седло и тронул поводья. А Саббах, вернувшись с проводов, рассказал мне обо всем без утайки.

Сельман про себя удивился такой удаче Бехзада, странно было только, что его господин ни словом не обмолвился об этом раньше. Однако больше всего взволновала Сельмана весть о предательстве визиря аль-Фадля Ибн ар-Рабиа.

— Расскажи, господин, что же сделал аль-Фадль?

— Находясь с ар-Рашидом в походе, аль-Фадль Ибн ар-Рабиа повел оживленную переписку с аль-Амином. Он постоянно извещал престолонаследника обо всем, что происходит в Хорасане, давал какие-то советы. Конечно, аль-Фадль передавал свои послания через особого, доверенного гонца. Недавно он дал знать аль-Амину, что халиф стал намного хуже себя чувствовать. Наследник в ответ на это спешно написал несколько писем. Их спрятали в ящики с провизией. В стенках этих ящиков сделали углубления, туда были положены письма, сверху стенки обтянули воловьей кожей. Доставить эти ящики аль-Амин доверил одному своему приближенному, по-имени Бекр Ибн Муаммир. «Ни эмир верующих, ни кто другой не должен знать о письмах, даже если тебе будет грозить смерть. Но когда халиф умрет, передай их тем, кому они предназначены», — таков был наказ первого престолонаследника. Бекр прибыл в город Тус, где находилась резиденция занемогшего халифа, и тот, узнав о приезде посланца, потребовал его к себе. На вопрос, зачем он приехал, Бекр объяснил, что послан аль-Амином справиться о здоровье повелителя. Халиф спросил, нет ли при нем какого послания. Гонец ответил, что нет, но ар-Рашид не поверил. Зная о тайных кознях, ведшихся вокруг его особы, и о том, как жаждут в Багдаде его кончины, он приказал обыскать прибывшего. Понятно, у того ничего не нашли, но халиф не успокоился и повелел бить посланца, пока тот не признается; и били Бекра жестоким боем, до полусмерти, а он не признавался. Однако ему все же удалось дать знать аль-Фадлю Ибн ар-Рабиа, что привез он нечто важное, а потому умоляет как-нибудь приостановить избиение. Но халиф уже отдал приказ о казни Бекра. Однако, на счастье посланца, ар-Рашид внезапно впал в беспамятство, поднялась суматоха, и о несчастном гонце на время забыли.

Немедленно после кончины ар-Рашида аль-Фадль послал за Бекром и, известив его о случившемся, потребовал посланные аль-Амином письма, которые тут же и получил.

В письме первом — оно было адресовано аль-Мамуну — излагался приказ не предаваться скорби, а привести людей к присяге аль-Амину. Аль-Мамун, однако, находился в то время в Мерве. Второе письмо предназначалось третьему сыну халифа, Салеху, и предписывало ему взять на себя командование войском, во всем полагаясь при этом на советы визиря аль-Фадля Ибн ар-Рабиа. Третье письмо было обращено к самому аль-Фадлю с наказом беречь и хранить казну, а также походное имущество; здесь же подробно перечислялись обязанности всех прочих военачальников.

Когда письма были прочитаны, стали советоваться, что делать: сохранить ли верность аль-Мамуну и примкнуть к нему в Хорасане, или же взять сторону аль-Амина. Аль-Фадль считал, что нужно держаться аль-Амина. «Я бы пока не доверил власти другому братцу, ибо не знаю, чего от него можно ожидать», — признался он и отдал приказ идти в Багдад.

Так что, Сельман, не пройдет и нескольких дней, как они прибудут сюда. Таким образом, они лишили аль-Мамуна прав на престол, ссылаясь на то, что он рожден персиянкой, — послушать эту шайку, так она неусыпно печется о благе арабов, а на самом деле они этими лицемерными речами лишь прикрывают свои корыстные устремления. Но они забыли про родичей матери аль-Мамуна, и те с ними еще рассчитаются!..

Бехзада душил гнев, ему было трудно говорить. Сельман страшился даже взглянуть на него: несмотря на неизменную доброту и дружелюбие своего господина, слуга не переставал его побаиваться, особенно, когда того охватывала ярость. Через несколько минут Бехзад поднялся с подушек, на которых сидел. Сельман вскочил вслед за ним.

— Главное, это то, — произнес Бехзад, — что никакой беды не случится с сыном нашей сестры, пока он в Хорасане и окружен своими родичами. И визирь его, аль-Фадль Ибн Сахль, там же. Так что можно не опасаться за судьбу аль-Мамуна.

— Что же мы будем делать, господин?

Бехзад задумался, потирая лоб.

— Сейчас мне придется поехать по важному делу, которое, пожалуй, уже нельзя откладывать.

— Мне ехать с тобой? — спросил Сельман.

— Нет, не стоит. Пожалуй, мне лучше ехать одному, а почему, объясню после.

— Вот уж поразительно, как ты умеешь хранить свои тайны и выведывать чужие! — Сельман восхищенно затряс головой. — Джинны тебе, что ли, помогают!

— Ничего особенного я не делаю, — проронил лекарь, поправляя шапку и сдвигая в сторону меч, чтобы он не мешал при ходьбе.

— Коль скоро я тебе не нужен, — заторопился Сельман, — я отправлюсь завершить то, что сегодня начал. Все было бы уже в порядке еще до нашей встречи, если бы я так не торопился передать тебе весть о кончине халифа. Откуда мне было знать, что ты неким сверхъестественным образом уже проведал сокрытое от всех?

— О чем ты болтаешь? — прервал его Бехзад. — Позднее поймешь, как мне все удалось узнать. Но я не привык к пустым разговорам, когда дело не доведено до конца. Одни глупцы любят много болтать — раззвонят, растрезвонят на весь свет, а толку никакого. Для истинного же мужа разгласить свои намерения — значит тут же их исполнить. Погоди, настанет время, и ты услышишь от меня решительные слова! И вот что запомни: «Тайна способствует исполнению желаний!»

Сельман слушал эту речь, почтительно склонив голову, и, когда господин его закончил, сказал:

— Прекрасная проповедь! А посему срочно отправляюсь исполнять дело, начатое мной перед заходом солнца. Я доложу тебе о нем только, когда все будет закончено. Тогда надеюсь прочесть одобрение в твоих глазах. При условии, конечно, что ты опять меня не опередишь…

Бехзад, слушая Сельмана, надевал сандалии.

— Ступай, да хранит тебя господь, — сказал он. — Встретимся здесь же завтра. Если я не приду, ты долго не жди.

С этими словами он вышел, покинув Сельмана, который должен был запереть дом, и направился в залу, где оставил женщин одних.

Глава 18. Терзания Маймуны

После ухода Бехзада Дананир отправила в постель Зейнаб и спросила Маймуну, не хочет ли та отдохнуть. Девушка ответила, что она лучше останется и послушает, о чем они будут говорить.

Дананир распорядилась подать ужин, и пока они с Аббадой ели, разговор шел только о Бехзаде. Каждая рассказывала то, что ей было известно о причудах характера и необычайном образе жизни лекаря. Особенно старалась Аббада, расписывая щедрость и благородство их друга, которого жители аль-Мадаина глубоко почитали, хотя подчас не могли скрыть своего недоумения, видя, какой таинственностью окружены все его поступки.

Впрочем, с другой стороны, это-то еще больше возвышало Бехзада в их глазах, вызывало к нему большее почтение. Людей всегда влечет к себе тайна, пока они не откроют ее. Именно поэтому немногословный собеседник вызывает к себе уважение, а речистый отталкивает. Пока человек молчит, вам кажется, что он таит в себе нечто важное, но вот он заговорил и вы убеждаетесь в скудости, приниженности его мыслей. Иное дело, когда после долгого молчания вам удастся услышать умную речь. Мудрые не бросают слов на ветер. Таким образом, умение приберечь слова для нужного случая — вот что украшает речь, а не только мысли, в ней заключенные.

Маймуна слушала этот разговор о Бехзаде, и сердце ее билось от неизъяснимого волнения. Впервые она увидала этого человека несколько лет назад. Его доброта по отношению к ней и Аббаде граничила с заботливостью родного человека. Девушка прониклась к Бехзаду глубоким почтением и сердечной благодарностью. Вскоре она так привыкла к его посещениям, что когда он долго не показывался в их доме, она места себе не находила. Она успокаивалась лишь тогда, когда видела Бехзада, идущего мимо по дороге. И, конечно, ее восхищение этим человеком росло из-за похвал, которые расточала ему бабка.

Потом пришло новое: стоило ей увидеть его или просто услышать его голос, как сердце ее замирало в груди, кровь приливала к голове, а на лице вспыхивал румянец. Потом сердце начало колотиться при одном звуке его имени; девушка жадно внимала разговорам о Бехзаде и, если слышала, что кто-то дурно о нем отзывается, ощущала острую душевную боль. Тогда она принималась пылко за него заступаться, не подозревая, что причиной этому — любовь. Если бы ее прямо спросили, любит ли она этого человека, Маймуна несказанно удивилась бы и, конечно, ответила отрицательно. Но не из-за лицемерия или ложной скромности, нет, она и в самом деле не догадывалась, что полюбила всем сердцем. Правда, Бехзад ничем не обнаружил, что он неравнодушен к Маймуне. Когда молодой лекарь приходил к ним в дом, он разговаривал только с Аббадой и, главным образом, об их нуждах. Если он сталкивался в дверях с Маймуной, то здоровался с ней, глядя при этом куда-то в сторону. Бывало, что он осведомлялся о ее здоровье, но в тоне его голоса не было особой заинтересованности.

Маймуна так бы и оставалась в неведении, если бы не внезапная встреча с Бехзадом этим вечером. Когда она услышала, как молодой человек шутит и заигрывает с Зейнаб, ревность больно ужалила ее, хотя было совершенно очевидно, что с его стороны это не что иное, как простая любезность. Словно невидимая стрела кольнула Маймуну в сердце. Она поспешила взять себя в руки: ну что она, в самом деле, тревожится, ревновать нет никаких причин; рассудок поверил этому, но не сердце: оно продолжало болеть. С этой минуты девушка не переставая думала, что же заставляет ее так волноваться, — благо теперь бабушка и Дананир были заняты ужином и беседой, и можно было спокойно обо всем поразмыслить. Но стоило Маймуне спросить себя, уж не любит ли она Бехзада, как ее охватил жгучий стыд и она поспешила отогнать от себя эту мысль: в конце концов, он вел себя с ней так сдержанно, его поведение не выходило за рамки обыкновенных приличий. Мысль об этом немного успокоила Маймуну, и она решила, что относится к нему, как к доброму, благородному другу.

Но потом она пришла к выводу, что это не совсем так: ее чувство было не похоже на то, что она испытывала, к примеру, к своей бабушке, а уж добрее той никого на свете не было! Да, пожалуй, она любит Бехзада не только за его доброту. Как только она об этом подумала, сразу поняла, что попалась. Но ведь с его стороны не было заметно ничего похожего на ответное чувство! Маймуна принялась вспоминать прошлое, вернулась к моменту их знакомства, перебрала в памяти все их встречи. Да, Бехзад был всегда ровен, невозмутим, замкнут. Но, может быть, за всем этим скрывается любовь?

Маймуну терзали эти думы, а Дананир и Аббада спокойно ужинали. Шла неторопливая беседа.

— Не желаете ли отдохнуть, ведь время уже позднее? — предложила Дананир, когда трапеза была окончена.

— Мне что-то не хочется спать, — отозвалась Аббада, — а Маймуна пусть ляжет.

При этих словах Маймуна сразу же вспомнила, что Бехзад, уходя, обещал вскоре возвратиться. В душе ее блеснула надежда, и ей страстно захотелось увидеть его прежде, чем она заснет: вдруг он подаст какой-нибудь знак или обронит слово, которые выдадут ответное чувство? Приказание бабки повергло ее в отчаяние. Нужно было повиноваться: Маймуну воспитали в строгом послушании. Впервые в жизни ей пришло в голову не подчиниться, но возразить бабке у нее не хватило смелости, и она лишь замешкалась в нерешительности.

Дананир увидела терзания девушки и сразу поняла, в чем дело. Аббада же, напротив, ничего не заметила: она ни минуты не сомневалась, что внучка немедленно встанет и уйдет.

— Ну, какой сейчас сон! — услышала она слова Дананир. — Позволь Маймуне побыть с нами. Клянусь, эта ночь — одна из самых памятных для меня, мне так приятно вновь увидеть вас! — Она протянула Маймуне руки и заключила девушку в объятия. — Особенно мою милую Маймуну! Дай же мне на нее еще полюбоваться!

Маймуна просияла и, будучи не в силах сдержать буйного восторга, рассмеялась и осыпала Дананир градом горячих поцелуев.

Глава 19. Луч надежды

Аббада поблагодарила Дананир за доброту и ласку, и все трое остались сидеть, предаваясь приятной беседе. Вскоре послышался стук сандалий лекаря в галерее и, словно в ответ ему, сильнее застучало сердце Маймуны.

Дананир поднялась навстречу Бехзаду. Он был в своем прежнем наряде, только вокруг головы повязал куфию[40], края которой ниспадали ему на плечи; было видно, что он собрался в дорогу.

— Что это, наш лекарь уезжает?! — воскликнула Дананир.

— Я немедленно должен отбыть по важному делу, — сказал Бехзад. — Мне и самому хотелось бы остаться, но, увы, так надо. Завтра же, если богу будет угодно, я ворочусь.

Аббада и вслед за ней Маймуна подошли к двери. Бехзад остановился на пороге.

— Ступай, сынок, да сохранит тебя всевышний, — промолвила старуха. — Желаю тебе поскорее вернуться, смотри, не забудь о нас!

Бехзад ласково и почтительно погладил руку старой женщины.

— Боже упаси, как я могу забыть вас! Дананир, — обратился он к наставнице, — я вверяю тетушку твоим заботам. Хотя знаю, что тебя не нужно об этом просить, я вижу, как ты любишь ее.

Маймуна стояла рядом с Аббадой в полной растерянности, чувствуя, как дрожат ее колени. Она уже приготовила слова прощания, но язык не повиновался ей.

А Бехзад, попрощавшись с Аббадой, протянул Маймуне руку. Рука девушки была холодна и дрожала. Дрожь эта передалась ему, он незаметно сжал пальцы Маймуны чуть сильнее и взглянул на Дананир.

— А можно доверить тебе и Лямию? Конечно, лучше бы поручить ее нашей госпоже — Умм Хабибе, но она и так о ней позаботится, ведь они уже подружились. Поэтому мне, пожалуй, стоит просить Лямию быть теперь моей заступницей перед нашей госпожой.

Он перевел глаза на Маймуну, продолжая нежно сжимать ее пальцы; в ответ рука девушки задрожала сильнее.

— Ты согласна? Как тебе удалось столь быстро покорить нашу госпожу? Она относится к тебе так, словно вы знакомы многие годы.

Бехзад вдруг улыбнулся, и его внезапно засиявший взгляд почти выдал долго скрываемую тайну. А Маймуна и не пыталась притворяться: ее охватили сразу и смущение, и радость, и благодарность за добрые слова и ласку, которые могли говорить только о том, что и он любит ее. Она не нашлась, что сказать в ответ, и только опустила глаза. Радостная улыбка освещала ее лицо. Не есть ли это лучший ответ девушки в подобном случае?

А Бехзад словно очнулся и, казалось, пожалел о том, что позволил себе лишнее. Он выпустил руку девушки и вновь стал сдержанным и серьезным. Отвернувшись от Маймуны, он коротко простился с Дананир и со словами: «Вверяю судьбу вашу господу, увидимся завтра», быстро вышел.

Дананир внимательно наблюдала за только что происшедшей сценой, она заметила перемену в поведении Бехзада и обрадовалась: ведь он был так холоден с Маймуной, когда здесь впервые встретил ее.

Проводив Бехзада, воспитательница вернулась к гостям.

— До чего же странный человек этот наш лекарь, — заметила она. — Только видишь, что он присел, как вдруг он вскакивает и бежит куда-то сломя голову. Не могу его понять!

— Да, — согласилась Аббада, — и с нами он всегда так. Не помню, чтобы он, при всей своей доброте, посидел у нас часок лишний. Вечно какой-то сумрачный, озабоченный. Первый раз сегодня улыбнулся, да и то ненадолго — опять насупился.

А Маймуна после кратковременной радости вновь погрузилась в печальные размышления. Почему он так внезапно бросил ее руку и отвернулся? Куда он ушел? Встретятся ли они завтра? Потом она немного отвлеклась разговором, а вскоре Дананир попрощалась с ними и предложила идти спать.

Глава 20. Притон бродяг

Теперь читатель знает, что под именем богослова Садуна скрывался не кто иной, как Сельман, который по приказу своего господина бродил среди простого люда, узнавал о его настроениях и даже завел дружбу с самим предводителем бродяг аль-Харишем. Как они условились в лавке виноторговца, случись Сельману задержаться, он должен был разыскать аль-Хариша в притоне для бродяг. И хотя напрасно, как теперь выяснилось, Сельман так торопился во дворец рассказать лекарю о смерти халифа, зато он узнал от Бехзада историю о нарушении присяги аль-Мамуну. Теперь, если аль-Хариш поведет Сельмана к начальнику тайной службы, можно будет ошеломить того этой новостью, и тогда Ибн Махан сразу уверится в том, что Садун подлинный ясновидец.

Проводив своего господина, Сельман запер дверь и переоделся: вскоре из домика вышел человек в черной чалме, с пейсами и седоватой бородою, облаченный в джуббу. Он подошел к мулу, сел в седло и тронул поводья.

Уже перевалило за полночь. Все дома были погружены в сон. Перекликались только ночные сторожа, совершавшие свой обычный обход; всех подозрительных они задерживали, но внушающий почтение облик Садуна служил ему надежной защитой.

Вскоре он подъехал к Багдадскому мосту, по обоим концам которого стояла вооруженная стража. Этот мост надо было миновать, чтобы попасть на западный берег, где в квартале аль-Харбия обосновались бродяги. Садун смело въехал на мост и, никем не задержанный, достиг западного берега, с которого начинался старый Багдад — подлинный город аль-Мансура. Всадник очутился среди тесных улочек старых кварталов, считавшихся прежде предместьем. В начале каждой улицы висели масляные фонари, стояли стражники, вооруженные мечами и палицами.

Садуну стало не по себе, но он подавил страх и окликнул одного стражника, а когда тот подбежал, то сказал ему строго:

— Ступай вперед и проведи меня к бродягам.

Услышав повелительный голос и увидав одеяние всадника, стражник смекнул, что этот иноверец, должно быть, один из приближенных ко двору: либо лекарь, либо звездочет.

Он послушно отправился вперед и вскоре вывел Садуна к огромному строению. Вход в него охраняли двое бродяг, на которых не было ничего, кроме изаров[41] и шапок из пальмовых листьев. Они, видимо, узнали верхового, потому что подбежали к нему и помогли спешиться.

— Наш господин ждет тебя, — сказал один из них. — Сейчас он уехал ненадолго, но скоро вернется. Нам он поручил встретить тебя и провести в залу, где тебе следует его ожидать.

Садун, опираясь на посох, двинулся вслед за бродягой. Они прошли через галерею и оказались во внутреннем дворике, через который попали в просторную залу. Многочисленные светильники свешивались с потолка, пол был устлан коврами с богатой вышивкой; на коврах всюду были разбросаны подушки. Бродяга пригласил Садуна присесть на подушку у правой стены.

Тот сел. Впервые ему удалось проникнуть в логово аль-Хариша, но поразило Садуна не богатое убранство залы. Гораздо большее впечатление производило развешанное по стенам оружие и боевое снаряжение. Помимо обычных мечей, луков и копий, здесь были пращи различных видов: либо из кожи, либо сплетенные из конского волоса или шелка. Рядом висели торбы, наполненные камнями. В одном из углов Садун увидел длинные шесты из крепкого вяза — с их помощью бродяги легко перепрыгивали через неширокие каналы. Тут же лежали веревочные лестницы с железными крючьями на концах, которые можно было забросить на крышу дома, чтобы взобраться на него; такие лестницы назывались штурмовыми. Еще он увидел сосуды с нефтью, которой пропитывалась туго скрученная ветошь и, подожженная, закладывалась в метательную машину.

Самих метательных машин здесь не было, кроме одной, маленькой, предназначенной для метания стрел или зажигательных снарядов; приспособлений для бросания больших камней тоже не было видно. Зато в центре залы высилась пирамида из палиц — здоровых дубин, утыканных железными гвоздями. Были там гвозди из серебра и даже золота, — видимо, палицы эти принадлежали главарям. Садун заметил также палицы, целиком сделанные из стали.

На полках вдоль стен он разглядел кучи свинцовых лепешек, которые бродяги запускали в своих врагов. Такая лепешка, кинутая с большой силой, могла поразить сразу нескольких противников. И много еще других предметов, с помощью которых можно было кого-либо убить или что-то сломать, а также груды скрученных веревок, — словом, все, что необходимо было бродягам в их гнусном ремесле, увидел Садун в этой зале.

Глава 21. Начальник тайной службы

Вскоре Садуна охватило беспокойство — прошло всего полчаса, а ему казалось, что он ждет аль-Хариша целую вечность. Он стал перебирать в памяти странные события минувшего дня. Вдруг послышался шум у дверей залы, и Садун понял, что аль-Хариш вернулся. Он оправил одежды и приготовился встретить предводителя бродяг.

Аль-Хариш вошел стремительно, в сопровождении красивого стройного юноши, одетого в кафтан и короткие штаны; голову юноши венчала остроконечная шапка. На румяных щеках его пробивался пушок, а по белизне кожи можно было заключить, что он из белых невольников.

Аль-Хариш быстро подошел к Садуну, поднявшемуся ему навстречу, и, поздоровавшись, сказал:

— Я задержал тебя, сам того не желая. У Хамида, — он указал на юношу, оставшегося стоять у двери, — есть дело к начальнику тайной службы, он хочет во что бы то ни стало пойти с нами. Придется взять его. Ну, а сам ты не передумал?

— Я пришел сюда среди ночи только чтобы исполнить твое желание, — ответил Садун. — Не ты ли просил меня об этом? Но если ты считаешь, что этого не следует делать, прощай!

— Да нет же! — испуганно вскричал аль-Хариш. — Я очень хочу, чтобы ты пошел со мною. Время позднее, да что с того? Лошади готовы! Поедем! — Он повернулся к юноше: — Сейчас мы едем с богословом Садуном к господину Ибн Махану, и я попрошу, чтобы он определил тебя в наемники: все лучше, чем быть тебе бродягой.

Сельману захотелось поближе рассмотреть невольника, которого аль-Хариш обещал устроить в наемное войско. Помимо красоты, юноша, как показалось Садуну, обладал еще умом, а также умением держать себя. Это не удивило Садуна: среди рабов — будь то ввозимых в Багдад или рожденных в нем — были замечательные образцы человеческой породы. Часто такие люди несли службу в войске или дворцовой охране наравне с наемниками, которым доверялась, в числе прочего, доставка депеш во дворец халифа.

Аль-Хариш вышел из залы, держа Садуна за руку, что являлось знаком почтения. Предводителю бродяг очень хотелось спросить своего спутника, не проведал ли он чего нового, как обещал, но чванливость и высокомерие не позволяли ему торопиться задавать вопросы.

Выйдя из дома, они сели в седла и тронулись в путь, сопровождаемые двумя бродягами.

Хамид, молодой невольник, следовал за ними сзади на осле; он удивлялся почтительности, с какой аль-Хариш обращался с этим богословом; но гораздо больше занимало его сейчас то, что сумеет ли он попасть в наемники, как решил его господин. Вообще-то, Хамид готовил себя для службы в бродяжьем воинстве, но теперешнему желанию аль-Хариша перечить не смел, ибо тот воспитал его, как родного сына; более близкого человека у юноши не было, и потому он слепо повиновался своему господину, питая к нему искреннюю любовь — чувство, вовсе не похожее на то, которое раб испытывает к своему хозяину. И аль-Хариш обращался с Хамидом, как отец; чувствуя, что он словно в ответе за этого юношу, он дал ему образование, чем не мог похвастать ни один бродяга.

До дома начальника тайной службы ехать было недалеко. Они спешились у входа, который охраняли два клевавшие носом стражника. Услышав звон упряжи, те вскочили и без лишних вопросов широко распахнули перед аль-Харишем двери дома. Аль-Хариш и богослов вошли внутрь; Садун для пущей важности опирался на свой посох. Стражник со светильником в руке ввел их в длинную приемную, в конце которой висел занавес, закрывавший вход в залу. Аль-Хариш кашлянул, и тотчас появился особо доверенный слуга Ибн Махана; они обменялись рукопожатием.

— Господин дома? — осведомился предводитель бродяг.

— Так это с вами у него назначена встреча? — полюбопытствовал старый слуга. — Много лет я служу своему господину, а не помню, чтобы он бодрствовал до такого позднего часа. Это в его-то возрасте!

Аль-Хариш оставил без ответа это замечание. Он просто прошел вперед и сам поднял занавес, пригласив Садуна войти следом; Хамиду он знаком указал ждать в приемной, пока того не позовут.

Слуге осталось только объявить:

— Прибыл аль-Хариш, мой господин!

Садун оставил обувь и посох у двери и вошел в залу, всем видом стараясь сохранить свое достоинство богослова.

Ибн Махан сидел посредине залы, на расшитой подушке, в обществе двух человек. Один подвинулся к нему совсем близко и о чем-то быстро говорил. Садун сразу узнал говорившего: это был Салям, начальник почтового ведомства. Должно быть, прибежал тайком сообщить полученное этой ночью известие о смерти халифа! Вон, Ибн Махан даже шею вытянул, чтобы лучше слышать! В глазах начальника тайной службы была заметна растерянность.

Второй гость был молод, на вид — лет двадцати пяти. Он отличался благородной осанкой, красивыми чертами лица; щеки его были нарумянены, но тем ярче блестели его глаза. Одет он был богато: шапку обвивала расшитая золотом чалма; ноги, которые он подобрал под себя, были скрыты длинными шароварами из дорогого шелка. На всю залу распространялся запах духов, которыми он был надушен. Красавец с не меньшим волнением, чем Ибн Махан, внимал рассказу начальника почтового ведомства.

Сельман узнал и этого человека — это был Ибн аль-Фадль, сын визиря аль-Фадля Ибн ар-Рабиа. Зато никто из присутствующих богослова Садуна знать не мог — разве что по рассказам аль-Хариша.

Сам Ибн Махан, человек старый, имел окладистую бороду, крашенную хной; лоб его был прорезан глубокими морщинами, однако во взгляде и манере говорить по-прежнему сквозило высокомерие и самодовольство, — он ведь был на короткой ноге со многими влиятельными лицами при дворе, с которыми сошелся за годы своей долгой службы — со времени правления самого халифа аль-Мансура.

В 177 году хиджры, когда этот халиф скончался, случилось так, что Иса Ибн Муса[42], узнав об этом, отказался присягнуть сыну халифа, аль-Махди. Ибн Махай при сем присутствовал. Схватился он тогда за рукоятку своего меча и закричал:

— Клянусь всевышним, ты присягнешь, или я отсеку тебе голову!

Иса Ибн Муса присягнул, и с того времени Ибн Махан вошел в милость к аббасидским халифам. Четверо из них сменились при нем на престоле, последним был ар-Рашид.

Остро завидуя Бармекидам, Ибн Махан занял сторону аль-Фадля Ибн ар-Рабиа, — они сошлись на ненависти к персам и всем, кто им сочувствовал. Посему в дальнейшем Ибн Махан был приближен к аль-Амину, который и сделал его начальником тайной службы; и стало главной заботой Ибн Махана упрочение власти своего покровителя.

Его сильно тревожило, что станется с халифской властью после отъезда ар-Рашида. Аль-Хариш узнал об этом и рассказал ему о богослове Садуне, могущем провидеть сокрытое от всех. Весь сегодняшний вечер Ибн Махан был словно на угольях, ожидая прихода богослова. Но вдруг, час назад к нему явился начальник почтового ведомства и сообщил о том, что ар-Рашид скончался. Они вместе стали обсуждать, какие за сим последуют перемены.

Что касается присутствия здесь в этот час Ибн аль-Фадля, то следует заметить, что он частенько без всяких церемоний заходил проведать начальника тайной службы, пользуясь уважением Ибн Махана к высокому сану его отца. И теперь вместе с Ибн Маханом слушал он рассказ Саляма.

Услышав о приходе аль-Хариша, Ибн Махан повернулся к двери и увидел Садуна, вошедшего вместе с предводителем бродяг. Он поздоровался, изобразив на лице своем приветливую улыбку, — так улыбаются надменные люди, когда хотят казаться простыми в обращении с собеседником; следует сказать, что такую приветливость еще труднее переносить, чем изображать.

Садун, впрочем, сделал вид, что не заметил этой улыбки. Аль-Хариш выступил вперед и произнес:

— Вот богослов Садун, который прибыл со мною.

Ибн Махан снова улыбнулся, расчесывая кончиками пальцев крашеную бороду, но с места не двинулся и только процедил:

— Добро пожаловать, всеведущий прорицатель!

Он подал им знак сесть и вновь повернулся к начальнику почтового ведомства.

— Я крайне жаждал узнать новость, которую ты мне поведал. Я даже пожелал прибегнуть к помощи этого ясновидца. Но сейчас необходимость в том отпала, — он сглотнул слюну и устроился поудобнее на подушке. — Однако я рад познакомиться с тобой, богослов. Возможно, ты понадобишься мне в другой раз.

Аль-Хариш смекнул: Ибн Махан был уверен, что новость больше никому не известна. Он бросил на Садуна взгляд, значение которого тот сразу же понял. В одном мнимый богослов был уверен полностью: тайны, которой владел он, никто в Багдаде знать не мог. Он бросил на аль-Хариша ответный взгляд, улыбнулся и слегка пожал плечами.

— Я вижу, начальник тайной службы сейчас занят беседой с начальником почтового ведомства и господином нашим Ибн аль-Фадлем, — обратился аль-Хариш к Ибн Махану. — Боюсь, мы явились некстати.

— Что ж, прорицателями тоже не стоит пренебрегать в таких случаях! — рассмеялся Ибн Махан, и что-то похожее на интерес блеснуло в его глазах. — Особенно, если их предсказания соответствуют истине. Ну, богослов, известно ли тебе событие, которое взволновало нас?

— Возможно, что и известно, — ответил Садун как можно более непринужденно.

— Новость, о которой вы здесь шепчетесь, — вмешался аль-Хариш, — он знал много часов тому назад!

— Что же это за новость? — притворился непонимающим Ибн Махан.

Аль-Хариш взглянул на Сельмана, и тот понял, что час его пробил.

— Смерть ар-Рашида для меня не новость, — сказал он спокойно. — Мне показалось, что я могу узнать еще кое-что, и я сегодня вечером занялся магией… Но возможно ли случиться такому, что мне открылось?

Глава 22. Замешательство Ибн Махана

Ибн Махан вздрогнул от неожиданности и уставился на начальника почтового ведомства, словно ожидая, что тот разделит его недоумение. Но тут вступил в разговор Ибн аль-Фадль:

— Ты знаешь о чем-то еще, кроме смерти ар-Рашида?

— Халиф, да будет милостив к нему всевышний, — степенно ответил Садун, — был нездоров еще до отъезда в Хорасан, и все мы могли предвидеть его кончину. Но магия открыла мне другое… Я бы поведал это вам, но лишь при том условии, что вы обещаете не рассказывать господину нашему аль-Амину, — пусть узнает сам, но не от меня.

Понятно, мнимый богослов вовсе не имел в виду того, что говорил: поставленное условие должно было расшевелить любопытство присутствующих, это была обычная уловка хитреца. Ведь если говорить о своем желании сохранить тайну (боже упаси, кто узнает!), то можно быть уверенным, что всякий узнавший сообщит об этом (конечно же, по секрету!) всем, кому может, расписав заодно и скромность такого человека.

Так оно и вышло: Ибн аль-Фадль, услышав просьбу Садуна, тут же загорелся желанием немедленно проникнуть в тайну.

— Если ты знаешь что-то стоящее, — заговорил этот красавец, — то в твоих же интересах довести сию новость до господина нашего аль-Амина и тем снискать его милость. Но известие это в самом деле важное?

— Тайна, которая мне открылась, имеет к господину Ибн аль-Фадлю касательство большее, чем ко всем присутствующим, — многозначительно заметил Садун.

Сын визиря, сам того не замечая, подвинулся ближе к говорящему.

— Что такое?.. И почему это должно касаться Ибн аль-Фадля в особенности? — забеспокоился он, не предполагая, что богослов может знать его в лицо.

— Тайна сия затрагивает Ибн аль-Фадля, поскольку связана с его отцом… то бишь, с твоим отцом…

То, что прорицатель знает его, не слишком удивило молодого повесу, — сейчас им целиком владело желание выведать секрет. Он посмотрел на Ибн Махана, прося у того помощи.

— Твои слова очень многозначительны, — сказал Ибн Махан. — Откройся нам, а там посмотрим. Я обещаю тебе милость нашего повелителя, если ты ее заслужишь.

— Ты, верно, хотел сказать «эмира верующих»? О, милость его — огромное счастье! Ведь все мы — его рабы!

— Почему ты называешь его эмиром верующих? — удивился Ибн Махан. — Ведь пока аль-Амин не более, чем первый престолонаследник! Пусть ар-Рашид и скончался, но станет ли аль-Амин халифом — еще вопрос.

— Он — уже халиф. Он и только он один. Все решено!..

Ибн Махан понял: вот она, новость!

— Он — халиф! Как это произошло?

— Это произошло, — тут ясновидец направил указующий перст на Ибн аль-Фадля, — стараниями господина нашего визиря, его отца!

Все повытягивали шеи, чтобы лучше слышать. Аль-Хариш, не менее других пораженный услышанным, вскричал:

— Так вот какую новость ты узнал после нашей встречи! Выкладывай все начистоту!

Садун горделиво выпрямился на своей подушке и, потупив глаза, словно читая невидимую книгу, лежавшую перед ним, начал пересказывать то, что услышал от Бехзада. За напряженным молчанием угадывалось, как колотятся сердца пораженных его рассказом собеседников. Особенно был взволнован Ибн аль-Фадль, переполненный гордостью за своего отца, оказавшего важную услугу аль-Амину. Кое-что из рассказанного он уже знал раньше и теперь, услышав, чем все закончилось, поверил в правдивость слов Садуна. И не успел тот окончить, как сын визиря оказался рядом с ним и в восторге стал похлопывать его по плечу.

— Благословение божие с тобою! Подлинно, ты — величайший прорицатель!

Ибн Махан умел сдерживать свой восторг.

— А достоверно ли то, что ты рассказываешь здесь, приятель? — спросил он.

Гордо выпрямившись, Садун высоко вскинул брови.

— Я говорю то, что мне открыла магия, — губы его скривила усмешка. — Не припомню, чтобы она когда-либо подводила меня.

Салям, начальник почтового ведомства, был погружен в глубокое молчание; он казался сам себе ничтожным вместе со своей незначительной новостью.

— Если богослов не обманывает, — обратился к аль-Харишу Ибн Махан, — то все, что он сказал, весьма важно. За это я могу обещать ему место главного прорицателя при халифском дворе. О том, что слышали, пока никому ни слова! Посмотрим, что будет дальше.

Он достал из-под подушки маленький кошелек с монетами и протянул его Садуну со словами:

— Вот тебе за долгий путь сюда, хватит на первый случай.

Садун отстранился и спрятал руку за спину, всем видом выражая презрение к подаянию. Рука Ибн Махана с кошельком повисла в воздухе: он с удивлением посмотрел на аль-Хариша. Тот рассмеялся, забрал кошелек и сунул его обратно под подушку:

— Прорицатель оказывает нам услуги не за вознаграждение, но только во имя дружеского расположения.

Это произвело впечатление, и начальник тайной службы поспешил исправить ошибку.

— Не беда, получит сторицей, если удастся приблизить его к халифу, — сказал он.

Богослов поднялся.

— Прошу простить за беспокойство, вы давно бы уже могли почивать, — сказал он.

Ибн Махан невольно тоже встал, обычное высокомерие его куда-то исчезло, впрочем, ему был крайне необходим этот человек с его удивительным даром.

К людям, обладающим широкими познаниями, обычно так и относятся: их встречают, как и прочих людей, по одежке. Часто случается нам сидеть с человеком неказистой внешности, ничего, кроме презрения к нему и чувства собственного превосходства над ним, не испытывая, пока тот не заговорит; тогда, при виде его ума и образованности, пренебрежение в нас сменяется уважением и признанием его достоинств. И если, допустим, когда он входил, мы не встали, то после, узнав глубину его ума, не преминем подняться при прощании, выказав ему почет и уважение.

Это и случилось с Ибн Маханом. Теперь он понимал, что принял прорицателя излишне холодно, но ведь он счел его сперва за очередного плута, ищущего его милости. Однако талант этого человека, а также его презрение к деньгам внушали уважение. Поэтому начальник тайной службы не только встал, но и проводил гостя до двери, попросив прийти завтра.

Вернувшись, Ибн Махан рассыпался в похвалах аль-Харишу, ведь это он познакомил их с таким замечательным человеком.

Предводитель бродяг вспомнил о Хамиде, оставшемся за дверью.

— Не за что меня особенно хвалить, господин, — сказал он. — Знаю, милость твоя к нам беспредельна, — тут он позвал Хамида; юноша подошел и остановился перед Ибн Маханом. — Этот мальчик очень мне дорог, и я бы хотел, чтобы он попал в число наемников, несущих службу в халифском дворце. Окажи милость, определи его туда.

Склонившись, юноша поцеловал Ибн Махану руку и застыл в молчании, всем своим видом выражая почтение.

— Ступай сейчас в помещение для слуг, — распорядился Ибн Махан. — А завтра начнешь службу. Будь покоен, — добавил он, обращаясь к аль-Харишу, — я исполню твою просьбу.

Аль-Хариш поблагодарил и, простившись, вышел.

Что касается Ибн аль-Фадля, то он был восхищен и обрадован больше всех. Такой прорицатель мог быть полезен и ему лично. Он поспешил выйти вслед за Садуном и аль-Харишем. Посторонних рядом не было, и сын визиря тихонько шепнул богослову, что намерен доверить ему дело, к халифату на этот раз отношения не имеющее. Так что пусть тот зайдет к нему в ближайшее время.

Садун почтительно поклонился и ушел вместе с аль-Харишем. На пороге они распрощались, и богослов поехал своей дорогой. До рассвета оставались считанные часы.

А начальник почтового ведомства в эту ночь уже не ложился: ему нужно было подготовиться к аудиенции у аль-Амина, чтобы передать известие о кончине его отца. Вообще-то он был обязан сообщить эту новость сразу по получении ее, но он не мог удержаться, чтобы не сообщить ее сперва начальнику тайной службы. Едва рассвело, Салям отправился в Замок Вечности — место пребывания аль-Амина, чтобы поведать престолонаследнику о кончине халифа ар-Рашида.

Глава 23. Принесение присяги

Пока происходили описанные события, жители Багдада спокойно спали, не подозревая о случившемся. Только на утро следующего дня по улицам стали разъезжать глашатаи; они оповещали народ о смерти ар-Рашида, призывая на него божью милость, и провозглашали восшествие на престол аль-Амина. Всем Хашимидам и государственным чинам предписывалось принести новому халифу присягу, согласно тому, как это требовал установленный обычай.

В это утро, 19 дня весеннего месяца джумада аль-ахира 193 года, Садун вновь подъехал к дому начальника тайной службы. Ибн Махан встретил его приветливо и предложил, хотя это и не полагалось, ехать в составе его свиты на церемонию присяги.

У Замка Вечности они спешились и сразу попали в толпу придворных вельмож и военачальников. Пробившись к дверям Зала Собраний, они вошли; Садун на всякий случай держался поближе к начальнику тайной службы.

На церемонии присутствовали старейшины рода Хашимидов, жившие в Багдаде, и высшие государственные чины; зал был переполнен.

На халифском троне восседал аль-Амин. Молодому правителю к этому времени минуло двадцать три года. Он был крепкого сложения; сухощавое мужественное лицо его было обрамлено густой бородой; росту он был высокого, держался дерзко и смело, казалось, встреться такой со львом — не испугается. Внешность его не лишена была привлекательности: гладкие черные волосы, на светлом лице — прищуренные глаза, гордый орлиный нос; немного портили лицо следы перенесенной оспы.

Аль-Амина уже облачили в халифское одеяние — расшитую золотом чалму и грубошерстный плащ пророка Мухаммеда[43], ниспадавший с плеч. Одеяние это вместе с халифским жезлом и перстнем с печатью спешно доставил ему из Туса слуга его брата — Салеха. Сейчас перстень красовался на руке аль-Амина, которой он сжимал жезл. Весь облик молодого халифа свидетельствовал о его красоте и величии.

Люди, сидевшие перед ним — это, прежде всего, Хашимиды, — удобно расположились в креслах; прочие — на подушках и на коврах, некоторые стояли. Все присутствующие были погружены в молчание, головы их были низко опущены в знак скорби по ар-Рашиду и почтения к его преемнику.

Первым, кто выступил вперед, был Салям, начальник почтового ведомства. Он приблизился к аль-Амину, произнес слова утешения и поздравил с восшествием на престол. Вслед за ним стали выходить Хашимиды: все они выражали свою скорбь и клялись в верности новому халифу. Затем аль-Амин поручил старейшему Хашимиду, Сулейману Ибн аль-Мансуру, привести к присяге присутствующих вельмож и военачальников; в их числе находились Ибн Махан и Ибн аль-Фадль. На Садуна, стоявшего в толпе, никто не обратил внимания.

Когда церемония окончилась, аль-Амин поднялся, а присутствующие застыли в ожидании того, что он скажет.

— Да будет славен господь наш! — зазвучал голос наследника. — О люди, и особенно сыны рода Аббаса![44] Неизбежный удел уготован всем живым существам — таков закон всевышнего! Его нельзя отменить, ему нельзя не подчиниться. Так отвратите сердца свои от печали прошлого и обратите их к радостям будущего. Облачитесь в одежды терпеливых и будете вознаграждены!

Собравшиеся были неприятно поражены: они не ожидали от нового халифа подобной бестактности. Аль-Амин тем временем распорядился раздать войску жалованье на два года вперед. Подобные приказы давно вошли в обычай: каждый новый халиф спешил задобрить войско дополнительным жалованьем, чтобы завоевать его расположение.

После этого выступил придворный поэт аль-Хасан Ибн Гани, известный всем, как Абу Нувас[45]. В стихах он поздравил наследника с восшествием на престол и выразил скорбь по поводу кончины его отца. Вот что он сказал:

Счастье с печалью вместе пришло,

Горе и радость волнуют чело;

Плачут глаза, — только губы смеются,

Тризна у нас или пир-сватовство?

Скорбно и весело здесь аль-Амину,

Кто предсказать мог халифа кончину?

Праздник нежданный в Багдаде справляют, —

Роют негаданно в Тусе могилу.

Ибн аль-Фадля эта торжественная церемония ничуть не занимала, все его мысли были сосредоточены на поручении, которое он намеревался дать Садуну. Лишь только церемония подошла к концу, он устремился к богослову. Он увидел, что тот уже направляется к выходу, и поспешил его догнать.

Однако прорицатель отклонил просьбу сына визиря ехать к нему немедленно, — он просил прощения и ссылался на срочные дела, требующие его отъезда. Но обещал вернуться вечером. Сейчас же Сельман хотел поскорее разыскать своего господина Бехзада, чтобы узнать у него, к чему приведут происшедшие события.

— Ну, ступай, — согласился Ибн аль-Фадль, — только непременно приходи сегодня вечером в наш дом в ар-Русафе.

Они простились, и Сельман направился ко дворцу аль-Мамуна.

Глава 24. Во дворце аль-Мамуна

К тому времени весть о кончине эмира верующих достигла дворца второго престолонаследника и, словно тяжелая глыба, обрушилась на его обитателей.

Особенно страдала Зейнаб, которая была сильно привязана к деду. Услышав о его смерти, она плакала не переставая, ничьи уговоры не могли ее утешить.

Дананир уже знала из многочисленных придворных сплетен о назревающих во дворце переменах, которые, как она справедливо опасалась, последуют за смертью халифа. Новость, рассказанная Бехзадом Сельману, была ей пока не известна. Дананир с нетерпением ожидала вестей от их господина аль-Мамуна: ведь если он стал теперь правителем Хорасана, как было решено ар-Рашидом накануне отбытия в поход, то, наверное, вскоре повелит дочери и всему семейству перебраться туда. Дананир сейчас, как никогда, нуждалась в советах Бехзада. Кроме того, он помог бы утешить юную Зейнаб, чьи глаза не просыхали от слез. Ничто не радовало теперь дочь эмира, словно сердцу ее стало тесно в груди, а ведь еще совсем недавно она была беспечна и весела, как птичка; и во дворце то и дело слышался ее звонкий хохот. Теперь она не покидала своей комнаты, и Дананир старалась находиться при ней неотлучно. Девушка почти совсем ничего не ела; лицо ее побледнело, у нее постоянно кружилась голова. Уж как ни уговаривала ее Дананир, как ни отвлекала — все было напрасно. Опасаясь за здоровье своей госпожи, она просила позволения послать за дворцовым лекарем, но девушка отказалась. Воспитательница попробовала настаивать, но только услышала в ответ:

— А где наш хорасанский лекарь?

Дананир вздохнула с облегчением: раз Зейнаб вспомнила о нем, значит, она доверяет ему, стало быть, он поможет девушке выздороветь, излечит ее от скорби. С еще большим нетерпением стала ждать Дананир прихода Бехзада.

Что касается Аббады, то смерть халифа тоже глубоко огорчила ее — ведь он был для нее почти что сыном. Вместе с его кончиной исчезли надежды Аббады на обещанное Зейнаб посредничество. С другой стороны, быть может, перемены во дворце пойдут ей на пользу? Правда, в это мать Джафара верила очень мало, зная, что к власти пробиваются недруги аль-Мамуна — ненавистники персов, значит, и ее враги. Она считала, что сейчас она должна помочь Дананир во что бы то ни стало успокоить Зайнаб: когда молодой госпоже полегчает, можно будет поговорить с воспитательницей о том, каких перемен во дворце следует ждать в ближайшее время.

Маймуну же больше всего на свете занимали ее сердечные заботы: любовь к Бехзаду и желание узнать наконец, что творится в его душе.

Очень часто влюбленный не замечает происходящего вокруг, он целиком погружен в свой внутренний мир. Вот предмет его воздыханий скрылся, и душа разрывается на части, терзаемая одним желанием: поскорее вновь увидеться! И ничто не заставит любящего забыть свою страсть или умерить волнение; и чем бы он ни занимался, мысль его направлена лишь на одно. Когда же влюбленные наконец соединяются, то вырастает между ними и миром высокая стена: они глухи ко всему, они лишь внимают милым речам, они немы для всех и говорят только друг с другом, они слепы, ибо видят только предмет своей любви. Весь окружающий мир предстает перед ними, как в дымке. Даже события чрезвычайной важности волнуют их лишь постольку, поскольку они могут приблизить любимое существо или, напротив, отдалить.

Поэтому и смерть ар-Рашида волновала Маймуну очень мало — ведь она не имела касательства к ее любви. Маймуна по-прежнему сомневалась в ответных чувствах Бехзада. Особенно после вчерашней встречи: почему он так сухо попрощался и поспешно ушел? Ах, день уже кончается, а его все нет! И слуга его не явился… Хоть бы скорее пришел славный Сельман, — тогда она его расспросит, где его господин, и долго ли ей еще ждать!

Весь день Маймуна не могла найти себе места, терзаемая ожиданием. Она, казалось, не замечала ни скорби обитателей дворца, ни шума, доносившегося из города, вызванного торжествами (впрочем, дворец аль-Мамуна находился довольно далеко от халифского дворца).

Вот и сейчас девушка сидит подле Зейнаб, произнося слова утешения, а глаза ее устремлены в окно: вдруг появится слуга с вестью о Бехзаде? А может, прежде раздастся звук его шагов? Ага, Дананир что-то говорит о нем бабушке — она тоже с нетерпением ждет лекаря! Сердце девушки бьется все сильнее и сильнее, но она молчит, боясь выдать свою тайну.

Солнце уже клонилось к закату, а меж тем у Маймуны с утра не было ни крошки во рту. Понятно, что никто вокруг не обращал на нее внимания, занятый своими горестями и заботами.

Но вот долгое ожидание было вознаграждено: внезапно Маймуна увидела, что к ним направляется слуга. По лицу его было видно, что он собирается о чем-то доложить. Маймуна вскочила с места, но тут же себя одернула: а вдруг слуга этот явился к Дананир по каким-нибудь хозяйственным делам? Она сделала вид, что поднялась просто так, безо всякого умысла, и стала не спеша прогуливаться по комнате, стараясь все же держаться поближе к двери.

— Сельман, слуга лекаря, у ваших дверей, госпожа, — объявил с поклоном слуга.

От этих слов у Маймуны вновь заколотилось сердце, а на лице вспыхнула радость.

— Пусть Сельман войдет, — сказала Дананир, — быть может, он обрадует нас вестью о скором возвращении своего господина. Ах, как тот нам сегодня нужен!

Через минуту появился Сельман, на этот раз в своей обычной одежде. Маймуна с волнением следила, как он, тяжело ступая и всем своим обликом выражая глубокую печаль, подошел к порогу и застыл в почтительном поклоне, ожидая позволения войти.

— Что за весть ты принес нам, Сельман? — заговорила Дананир. — Видишь, какое несчастье нас постигло!

При этих словах слезы подступили ей к горлу.

Не поднимая головы, Сельман переступил порог и, приблизившись к Зейнаб, низко склонился перед ней, как бы намереваясь поцеловать руку. Казалось, он тоже с трудом сдерживает слезы.

— О, несчастье поистине огромно, госпожа! — сказал он, обращаясь к Дананир и изображая на лице крайнее уныние. — Кончина эмира верующих — тяжелый удар для всех его подданных! Да продлит господь дни аль-Амина и его потомства, сделав нашего господина лучшем преемником своего прославленного отца!

Он всхлипнул и отступил, пятясь в угол комнаты.

Дананир поманила его к себе и приказала сесть.

— Ты видел сегодня нашего лекаря?

— Нет, госпожа. Не видел его с тех пор, как мы вчера расстались. Я думал, он уже здесь.

— Нет, Сельман, он не приходил. Мы давно ждем его, — видишь, госпожа нездорова и не желает никого видеть, кроме него, — в голосе Дананир прозвучал упрек.

— Отсутствующий оправдается тогда, когда вернется. Да он не задержится! Ведь обещал же господин быть сегодня…

— Так ты не знаешь, куда он уехал? — оборвала Сельмана Дананир.

— Конечно, нет. Разве ведомо кому-нибудь, куда он уезжает и откуда возвращается?

— Мы уже привыкли, что он бросает нас на день или на несколько дней, а потом появляется, однако теперь…

— А ты не думаешь, что он у себя дома, в аль-Мадаине? — вмешалась в разговор Аббада.

Пожав плечами, Сельман поднял брови и возвел глаза к небу, всем видом показывая, что никак не причастен к поступкам господина, что не имеет о них ни малейшего представления.

Стеснительность мешала до сих пор Маймуне вмешаться в разговор, но желание узнать, где ее милый, оказалось все же сильнее.

— Я уверена, что он сейчас в аль-Мадаине, — с притворным равнодушием обронила она, стараясь, чтобы ее слова звучали как можно спокойнее. — Небось закрылся на все запоры и занимается своей алхимией. А может, сокровища выкапывает — ведь идет про него такая молва…

Однако, несмотря на все свои старания, девушка покраснела. Взгляд ее упал на Дананир, и она заметила, что та с усмешкой за ней наблюдает. Это окончательно смутило Маймуну, она поспешно опустила глаза и отошла в сторонку, где, усевшись па подушку, принялась расправлять свое покрывало.

— Люди подозревают моего господина в дурных поступках, — сказал Сельман, обращаясь к Аббаде. — Но в доме своем он уединяется только, чтобы заняться медициной или философией. Если бы я был уверен, что он сейчас в аль-Мадаине, то немедля отправился бы за ним и привез сюда. Но, думаю, он и сам скоро будет. А уж если не приедет до завтрашнего утра, начнем его искать и в аль-Мадаине и в других местах.

Дананир, однако, продолжала беспокоиться. Она понимала, что нужно как можно скорее утешить Зейнаб, а также успокоить Маймуну. Что ж, придется ей, Дананир, помочь бедной девушке.

— Будь добр, — попросила она Сельмана, — все-таки непременно разыщи своего господина до наступления вечера.

— Я подчиняюсь приказу госпожи, — Сельман с поклоном стал пятиться к двери. — Возможно, я принесу вам весть о нем этим же вечером или завтра утром.

Дананир поблагодарила его и взглянула на Маймуну — в глазах девушки светилась благодарность. Дананир улыбнулась.

— Ну что, я правильно поступила? — обратилась она к Аббаде.

— Если Сельман занят другими делами, то я сама поеду за Бехзадом в аль-Мадаин, — внезапно отозвалась Умм Джафар. — Дом его нам известен и дорога туда легкая. — Она поправила волосы и предложила: — Отчего бы нам не поехать туда немедля?

При этих словах бабки Маймуна просияла: исход дела как нельзя лучше отвечал ее желаниям; Аббада словно прочитала мысли, которые девушка не смела высказать вслух.

Хотя Сельман пообещал, что отправится на поиски Бехзада, в действительности же он торопился к Ибн аль-Фадлю, как они ранее договорились. Такой поворот событий необходимо было использовать: сын визиря мог оказаться полезным для того дела, ради которого Сельман сюда прибыл. С другой стороны, не было никаких причин беспокоиться об отсутствующем хозяине — известно, что у него много разных дел. Вслух он, однако, только сказал:

— Ну, я пошел разыскивать господина, — и вышел из залы.

Глава 25. Ибн аль-Фадль

Покинув встревоженных женщин, Сельман сменил платье и вышел из дворцовых покоев. Во дворе он оседлал мула и поехал во дворец аль-Фадля Ибн ар-Рабиа, который находился в ту пору в ар-Русафе, на восточной окраине Багдада, и фасадом был обращен на улицу аль-Мейдан. Прежде он был дарован ар-Рашидом Аббаду Ибн аль-Хасибу, потом перешел к аль-Фадлю Ибн ар-Рабиа, поселившемуся в нем со всем своим семейством.

Несмотря на то что дворцы аль-Фадля и аль-Мамуна — оба находились на восточной окраине Багдада, расстояние между ними было значительное. Садун поехал через весь аль-Мухаррем и оказался у рынка ас-Суляса. Здесь начиналась улица аль-Мейдан, протянувшаяся через ар-Русафу в Шемассию, — там она называлась улицей аль-Хадыр. На рынке торговали изделиями из фарфора, дорогой посудой и прочей столовой утварью.

Только к закату добрался Садун до ворот дворца аль-Фадля. Сын визиря ждал его. Стражникам было приказано немедленно пропустить во дворец богослова Садуна; наружность его им описали. И не успел Садун спешиться, как к нему подскочил стражник.

— Богослов Садун? Пожалуйте за мной. Господин ждет вас.

Садун последовал за стражником. Он степенно шествовал по садовой дорожке, опираясь на посох и бормоча себе под нос то ли стихи, то ли заклинания. Второй стражник кинулся вперед, чтобы известить хозяина о прибытии прорицателя. Сад кончился, они подошли к внутренним воротам дворца. Внезапно в дверях появился Ибн аль-Фадль, вышедший лично встретить своего гостя. Любезно поздоровавшись с богословом, он взял его под руку и повел за собой через галерею и приемную залу в свои личные покои, куда допускались лишь самые близкие приближенные.

В зале, куда они попали, стояла низкая тахта и подле нее два кресла; пол был устлан дорогим ковром, по углам расставлены высокие подсвечники со множеством свечей, уже зажженных в этот поздний час.

Ибн аль-Фадль уселся на тахту, пригласив богослова занять одно из кресел. Садун сел, не переставая что-то бормотать; он крепко прижимал локоть к своему боку, словно придерживая им под джуббой нечто необычайно ценное. Устроившись поудобнее, он извлек из-за пазухи шелковый платок с завернутой в него книгой. Затем не спеша развязал платок и с величайшей осторожностью разложил книгу у себя на коленях. Время оставило свой след на переплетенных свитках старого пергамента. Ибн аль-Фадлю были со своего места видны странные письмена, прочесть которые, кажется, было не под силу ни человеку, ни джинну.

Через некоторое время Садун сделал вид, что закончил чтение. Он протер лицо ладонями по направлению от лба к щекам и лишь тогда обратился к Ибн аль-Фадлю и поблагодарил его за радушный прием.

— Добро пожаловать, да будет тебе здесь приятно, — отозвался хозяин с улыбкой. Он рассчитывал своим любезным отношением расположить к себе богослова, чтобы тот открыл ему некоторые тайны.

— Ты уже оказал мне почет сверх всякой меры, о визирь! — улыбнулся богослов, быстро понявший, чего Ибн аль-Фадль от него хочет.

Ибн аль-Фадль насторожился: ясновидец неспроста называет его визирем, верно, сумел проникнуть в будущее. Чтобы удостовериться в этом, он сделал вид, что не понимает:

— Ты называешь меня визирем, но ведь визирь — это мой отец!

— Сын визиря — сам визирь, мой господин, — послышался туманный ответ. — Но переходи же к сути дела, я готов внимать тебе.

— Раз ты назвал меня визирем, — не унимался Ибн аль-Фадль, — то я теперь буду звать тебя главным придворным прорицателем.

Садун подумал, что сын визиря и в самом деле поможет ему заполучить эту должность: ведь отец его — человек очень влиятельный при дворе, да и сам аль-Амин весьма расположен к ним обоим. Нужно только сделать так, чтобы молодой человек не забыл об этом.

— Да благословит господь Ибн аль-Фадля! — произнес Садун. — Поистине, все, что он говорит, он выполняет. Я готов слушать и повиноваться.

Ибн аль-Фадль опустил голову, прикидывая, с чего лучше начать.

— Я пригласил тебя по важному делу, которое очень хотел бы сохранить в тайне. Надеюсь, что с твоей помощью я добьюсь успеха, — сказал он.

— То, на что намекает мой господин, — тайна для всех, кроме меня. Но, право, лишнее просить богослова Садуна держать язык за зубами.

Ибн аль-Фадль был изумлен, но все же ему захотелось проверить, правду ли говорит прорицатель.

— Как, ты уже знаешь, о чем я хочу тебя просить?

О страсти Ибн аль-Фадля к Маймуне Сельману рассказал один из дворцовых слуг, подслушавший накануне рассказ Аббады, — напрасно женщины полагали, что беседуют наедине. Слуги в те времена лучше самих господ знали их секреты, да и не удивительно: ведь те, не соблюдая осторожности, о чем только не болтали в их присутствии, не считая слуг за людей.

— Тайна твоя, пожалуй, мне известна, — усмехнулся прорицатель, — если, конечно, она касается не чего-нибудь иного, а только одной молодой девушки.

Ибн аль-Фадль был ошеломлен; его лицо выразило растерянность. Впрочем, после слов прорицателя ему легче было признаться во всем, что таилось у него на душе.

— Раз ты узнал мою тайну, — сказал он, — то не скрою: я люблю эту девушку любовью безудержной, пылкой. Страсть испепеляет мою душу…

При этих словах глаза его засверкали, краска разлилась по щекам, свидетельствуя о силе владевшего им чувства.

Садун рассмеялся.

— Любовь, что султан, — всеми правит, — заметил он, сочувственно качая головой. — Значит, любишь ее?

— Да, безумно!.. Но любит ли она меня?

— Не знаю, — задумчиво протянул Садун. — Будь она здесь, с нами, я заглянул бы в самые сокровенные уголки ее сердца. А так мне необходимо прибегнуть к гаданию.

— Ну, хорошо, она меня не любит, вернее, мне кажется, что я ей не нравлюсь. Что же мне делать? Словом, я позвал тебя затем, чтобы ты мне помог. Ты согласен?

Садун взял в руки книгу, лежавшую у него на коленях, и, полистав ее и найдя, казалось, нужное место, погрузился в чтение. Это продолжалось несколько минут, потом он оторвал взгляд от книги и глубоко задумался. Затем возвел глаза к потолку, вновь уткнулся в письмена. Пробормотал что-то невнятное, вперил пристальный взгляд в Ибн аль-Фадля. И, наконец, склонил голову на грудь, задумчиво теребя бороду, чем-то весьма озабоченный.

— Твоей возлюбленной нет на прежнем месте, — наконец вымолвил он.

— Что такое? Куда она девалась? — испуганно вскричал сын визиря.

— Ведь она была в аль-Мадаине, не так ли? — о невинным видом осведомился Садун.

— Да…

— Ну, так сейчас ее там нет.

— Где же она? Куда уехала? — продолжал волноваться Ибн аль-Фадль.

— Мне известно, что она покинула аль-Мадаин, а где обрела обитель, пока не ведаю. Это требует особого изучения.

— Может быть, она сейчас в дороге? — вопрошал Ибн аль-Фадль, уверенный, что находись Маймуна где-то в определенном месте, она не укрылась бы от ока ясновидца.

— Может, и в дороге. Впрочем, это неважно. Где бы она ни была: на небе, на земле или между ними, моего взора ей не избежать!

В глазах Ибн аль-Фадля блеснула радость, он немного успокоился.

— Да воздаст тебе всевышний за это добром! — с чувством проговорил он. — Делай, что следует, прорицатель, я не поскуплюсь! Все, что есть у меня, за нее отдам! Я ведь хочу жениться на ней, поверь мне, я не лгу, у меня самые честные намерения! Ах, почему она не соглашается на этот брак? Понять не могу!

— Видно, на то есть причина, — сказал Садун, загадочно улыбаясь. — Бывает, вражда отцов переходит к детям и это влияет на их судьбы.

Сын визиря был ошеломлен во второй раз: оказалось, другая его тайна тоже раскрыта.

— Твоя правда! — признался он, сочтя за лучшее не запираться. — Вся причина в этом. Ах, если б только она знала, как сильно люблю я ее, то забыла бы все зло, причиненное моим отцом ее родителю, и уж тогда непременно согласилась бы!

— Про твою любовь она знает, да все равно не согласна. Но нас не должно сейчас это беспокоить. Воистину, этот калам, — Садун указал на прибор для письма, висевший у него на поясе, — способен превратить камень в воду. Так неужели он не смягчит девического сердца?

— Делай то, что считаешь нужным, только поскорее, а за ценой я не постою, — пообещал Ибн аль-Фадль.

Садун искоса с удивлением взглянул на него.

— Разве тебя не было вчера у начальника тайной службы? Или вы оба привыкли унижать своих друзей? Впрочем, вас окружают одни льстецы и приживалы, падкие до денег, так что трудно винить вас за это.

— Прости меня, почтенный, — поспешил загладить неловкость Ибн аль-Фадль. — Я принимаю от тебя эту услугу, но ты в свою очередь должен согласиться на мое посредничество: мы вместе с Ибн Маханом будем просить для тебя должность главного придворного прорицателя. Заодно мы окажем величайшую услугу халифу, ведь иметь при дворе такого человека, как ты — огромное преимущество! Ну, а сейчас ты чем собираешься заняться?

— С твоего позволения, выясню, где она, после чего напишу для тебя письмо. И если ты доставишь его туда, куда я тебе скажу, можешь быть уверен: она придет к тебе покорная, готовая пожертвовать жизнью, чтобы исполнить твои желания.

При этих словах Ибн аль-Фадль даже вскочил с места.

— Ты и вправду так думаешь? Ах, не знаю, как благодарить тебя. А когда ты напишешь письмо?

— Я напишу его, когда закончу поиски. Ты только не волнуйся и не торопи меня.

— Поступай, как считаешь нужным, — повторил Ибн аль-Фадль. — Однако надеюсь, что одно мое условие ты выполнишь.

— Какое условие? — насторожился Садун.

— Сегодня ты останешься ночевать в моем доме, а завтра пойдешь со мной во дворец халифа, где я представлю тебя эмиру верующих.

— Воля твоя, — ответил Садун. — Однако ночевать здесь я не стану. Лучше уж приду завтра, если тебе угодно.

— Нет, ты останешься, — настаивал хозяин. — Дворец велик — выбирай себе комнату по вкусу, и никто тебя в ней не потревожит. А я уже послал приглашение начальнику тайной службы прибыть завтра утром к халифу, который живет теперь во дворце, расположенном в городе аль-Мансура. Кстати, тебе, конечно, известно, что двор халифа после присяги переехал из Замка Вечности, что за Хорасанскими воротами, внутрь города?

Сказав это, он хлопнул в ладоши. Появился слуга.

— Накрой нам ужинать, — распорядился Ибн аль-Фадль, — и передай дворецкому, чтоб приготовил опочивальню — богослов Садун сегодня наш гость.

Настойчивость, с какой Ибн аль-Фадль уговаривал его остаться, не понравилась Садуну. Но он все же решил не перечить ему. Не прошло и минуты, как ужин был подан.

Глава 26. Город аль-Мансура

На утро следующего дня Ибн аль-Фадль в сопровождении свиты выехал из своего дворца, одетый в черную джуббу, в какой надобно было являться ко двору аббасидских халифов. Рядом на муле в прежнем своем наряде ехал Садун. Выбравшись из переулков ар-Русафы, кавалькада устремилась на запад к мосту через Тигр, за которым начиналась дорога, ведущая к Замку Вечности. На этот раз всадники проехали мимо него, ибо аль-Амин сразу же после торжественной церемонии принятия присяги переселился в прежний дворец аль-Мансура, прозванный Золотым.

Город аль-Мансура — так называли эту часть старого Багдада — имел форму правильного круга. Он был обнесен огромной стеной, длина которой достигала двадцати тысяч локтей; необычайно широкая и массивная — в девяносто локтей у основания — она суживалась кверху до двадцати пяти локтей, а высота ее составляла шестьдесят локтей на всем протяжении. Это была самая мощная городская стена. Между ней и другой стеною, называемой наружной, был оставлен пустой промежуток, равный примерно толщине главной стены. Внешняя стена, усеянная многочисленными грозными башнями с закругленными зубцами, была окаймлена ровной насыпью, искусно выложенной скрепленными алебастром плитками, которая обрывалась в глубокий ров, наполненный водой. За рвом тянулись кварталы, где жили в основном купцы и торговцы; далее шли предместья.

Всего город защищали три стены, самой внушительной из которых, как уже говорилось, являлась средняя. Между ней и внутренней стеной, значительно ей уступавшей по размеру, тянулись торговые ряды и рынки.

Четверо городских ворот — Хорасанские, Сирийские, Куфийские и Басрийские — состояли в свою очередь из нескольких ворот, последовательно пробитых в трех стенах, и также представляли собой укрепления с зубцами и бойницами. К воротам примыкали четыре огороженных двора длиною в восемьдесят локтей, вымощенных кирпичом. Въезжающий в город попадал сначала во двор, расположенный за внешней стеной, потом на мощенную камнем площадь перед главными воротами. Открыть их огромные чугунные створы было не под силу одному человеку, этот труд выполняли несколько стражей. Ворота были такие высокие, что через них спокойно могли ехать всадники с поднятыми копьями, не опуская развивавшихся на длинных древках штандартов.

В следующем дворе всадник должен был миновать куполообразные строения из кирпича с алебастром, обращавшие внимание всякого, кто на них смотрел, своими окнами в византийском стиле, расположенными с таким искусством, что они, свободно пропуская лучи солнца, надежно защищали от косых струй дождя находившихся внутри строения стражников.

Над каждыми воротами нависал огромный позолоченный купол, под которым, защищенные зубцами, располагались скамьи для воинов. Обычно здесь находился один стражник, следящий за всем, что делалось вокруг. Под купол можно было попасть, взобравшись по лестнице, опиравшейся на несколько стройных арок тоже из кирпича и алебастра.

Когда Ибн аль-Фадль с Садуном и прочими спутниками подъехал к Хорасанским воротам, стражники, едва завидев приближающихся верховых, широко распахнули перед сыном визиря тяжелые створы. Не сдерживая коней, прибывшие влетели в ворота, за ними потянулась свита. Они миновали двор, прилегающий к внешним воротам, и копыта лошадей зацокали по мощенному камнем пространству, давая знать о своем прибытии стражам у главных ворот. При виде Ибн аль-Фадля стражники засуетились, дружно налегли на огромной высоты тяжелую створу, и та, подавшись со страшным скрежетом, открыла всадникам путь.

Садун с интересом разглядывал все, что ему удалось увидеть. Когда они проезжали под воротами, он обратил внимание на то, какой они высоты. Потом его взгляд привлекли куполообразные строения на площади с их причудливой формы византийскими окнами, откуда сейчас высовывались стражники, глазеющие на процессию. Выехав из ворот, богослов обернулся, чтоб рассмотреть нависавший над ними огромный купол, украшенный золотым орнаментом, под которым, за каменными зубцами, прятались скамьи для воинов. Еще он смотрел на ведущую вверх лестницу из кирпича и алебастра, стараясь запечатлеть в памяти ее размеры и общий вид.

Глава 27. Золотой дворец

Проскакав мимо сводчатых казарм, кавалькада достигла наконец последних ворот, значительно уступавших по своему великолепию вторым воротам, и, миновав их, оказалась перед центральной, самой большой, площадью города.

В середине высился Золотой дворец аль-Мансура, называемый также Дворцом Золотых Ворот за позолоченную решетку его входа. Рядом вознеслась соборная мечеть, носящая имя того же халифа.

Всадникам пришлось миновать большую, совершенно пустую площадь, прежде чем они достигли дворца и мечети, в горделивом одиночестве высившихся в центре площади. Со стороны Сирийской дороги к дворцу прилегали караульные помещения для халифской гвардии и две продолговатые постройки с кирпичными колоннами: в одной располагался начальник тайной службы, в другой — начальник гвардии.

Зато по краям площади растянулись многочисленные здания — дома младших отпрысков аль-Мансура, жилища его личных рабов и челяди, казначейство, ведомство земельных податей, государственная канцелярия, где скреплялись халифской печатью все договора, военное ведомство и прочие. Улочки и переулки между этими зданиями были названы именами военачальников аль-Мансура и его приближенных.

Охрана дворцовых ворот, как это и было положено, приветствовала Ибн аль-Фадля. Едва они въехали на площадь перед дворцом, как до слуха их донеслось конское ржание, храп мулов и крики ослов: площадь сейчас была полна верховых животных, которым не хватило места в конюшнях. При них находились рабы и слуги, ожидавшие своих господ — эмиров и военачальников, прибывших поздравить аль-Амина с восшествием на престол или по другим надобностям.

Садун взирал на эту картину, стараясь держаться поближе к Ибн аль-Фадлю. И правильно делал, потому что когда они уже подъехали ко дворцу почти вплотную, сын визиря неожиданно повернул коня к ведомству начальника тайной службы — ему нужно было встретиться с Ибн Маханом прежде, чем он предстанет перед халифом. Но слуга, посланный вперед узнать, на месте ли начальник тайной службы, быстро воротился с известием, что Ибн Махан вызван по срочному делу к эмиру верующих.

Это не слишком огорчило Ибн аль-Фадля, хотя он и рассчитывал, прежде чем попасть к аль-Амину, посоветоваться с Ибн Маханом, как лучше представить халифу богослова Садуна.

Пора было спешиваться. Ибн аль-Фадль соскочил со своей лошади, Садун последовал его примеру. Вдвоем они прошли через дворцовые ворота мимо стражников, застывших в почтительном молчании. Те таращили глаза на богослова, дивясь его странному одеянию и серебряному чернильному прибору у пояса. Ишь что за птица! И как важно вышагивает со своим посохом рядом с сыном визиря, хоть бы поотстал от него из приличия на шаг!

В нижней приемной дворца, где они вскоре очутились, было полно ожидающих у халифа аудиенции. Здесь были и эмиры, и военачальники, и поэты, — многие жаждали быть принятыми новым правителем сразу же после его восшествия на престол. Ведь известно было, что аль-Амин сейчас необычайно щедр, особенно по отношению к войску, чье доверие молодой престолонаследник спешил завоевать. Зная, как трудно держать войско в повиновении, он распорядился немедленно выдать солдатам жалованье на два года вперед.

Вместе с войском радовались все горожане: раз у солдат появятся денежки, значит, они будут тратить их здесь же, в Багдаде. Во-первых, расплатятся с долгами, а уж потом станут покупать все, в чем нуждаются: утварь, еду, одежду…

Стоит ли удивляться радости жителей столицы, которой сопровождалась каждая смена правителя, если было известно, что новый халиф будет щедро расточать дары после присяги на верность.

Большинство из находившихся в приемной хорошо знали Ибн аль-Фадля. Одни почтительно здоровались, другие откровенно лебезили, заговаривая с ним и льстя в лицо, — все же сын визиря! А визирь в те дни был очень важной фигурой при дворе.

Ибн аль-Фадль спросил, почему все они здесь, и услышал в ответ, что халиф занят беседой с начальником тайной службы, которого срочно вызвал после того, как сюда прибыл гонец, — ему указали на человека, стоявшего чуть поодаль. Взглянув на него, сын визиря узнал одного из приближенных отца. Гонец наблюдал за Ибн аль-Фадлем с момента его появления в зале, но не осмеливался первым заговорить с ним. Сейчас, увидев, что сын господина с улыбкой смотрит на него, он бросился к нему и склонился в почтительном поклоне, целуя руку.

— Ну, с чем явился, какую весть привез? — ласково осведомился Ибн аль-Фадль.

— Мой господин, я привез от твоего отца послание эмиру верующих.

— А где сейчас мой отец?

— Уже неподалеку от Багдада. Он и послал меня сообщить о том, что скоро прибудет.

— А что за послание ты привез? — поинтересовался Ибн аль-Фадль.

— Послание, мной привезенное, я вручил эмиру верующих, — уклончиво ответил тот. — Возможно, оно и является причиной задержки этих людей здесь, как ты сам видишь. Сейчас халиф принимает господина Ибн Махана.

Эти слова подхлестнули желание Ибн аль-Фадля поскорей попасть к аль-Амину. Пусть никому, а ему-то будет дозволено! Заодно пусть лишний раз позавидуют придворные его близости к властителю халифата. Сопровождаемый Садуном, он решительными шагами направился к двери, ведущей во внутренние покои дворца. Вооруженные наемники, охранявшие вход, завидев его, почтительно расступились. Навстречу выступил церемониймейстер и любезно приветствовал фаворита. В чуть виноватом тоне его голоса и в выражении глаз можно было прочесть сожаление, что придется на этот раз не пропустить именитого гостя. Угадавший его намерение Ибн аль-Фадль поспешил предвосхитить отказ.

— Эмир верующих уже дозволил мне войти к нему с моим спутником, — указывая на Садуна, солгал он.

Церемониймейстер заколебался: он не верил. Ведь эмир верующих строго наказал ему не впускать никого. Однако перечить сыну визиря было негоже, и церемониймейстер пошел доложить о нем аль-Амину.

Ибн аль-Фадль остался ждать, ощущая на себе пристальные взгляды придворных, гадающих, дозволит халиф ему войти или откажет и тем самым посрамит его намерение опередить остальных.

Что до сына визиря, то он, зная, каким влиянием при дворе пользуется его отец, не ожидал иного ответа, кроме положительного.

Церемониймейстер быстро вернулся и, низко кланяясь, сказал:

— Извольте следовать за мной.

Ибн аль-Фадль прошел к месту, где следовало оставить обувь, и скинул сандалии. Садун последовал его примеру. В тот же миг появился слуга, который взял их обувь, чтобы убрать ее в специально отведенное для этого место.

По пышному ковру они двинулись в глубь галереи, из одного зала в другой. Церемониймейстер шел впереди, указывая дорогу. Вскоре они достигли покоя, в котором пребывал аль-Амин. Вход в него закрывал занавес из вышитой парчи. Церемониймейстер выступил вперед и, приподняв занавес, торжественно провозгласил:

— Господин Ибн аль-Фадль со спутником у двери!

— Пусть войдут! — раздался голос аль-Амина.

Глава 28. Прием у аль-Амина

Аль-Амин восседал в центре зала на троне из эбенового дерева, инкрустированном одной слоновой костью — ни позолоты, ни драгоценных камней на нем не было. На этом троне сидел когда-то сам аль-Мансур, а после него — его потомки, которые, не в пример ему, стали предаваться соблазнам роскоши, и золото с драгоценными камнями сделалось неизменным украшением дворцового убранства. Дорогой, но простого рисунка ковер покрывал пол; на нем были расставлены низкие скамеечки, лежали расшитые подушки.

На аль-Амине был тот же наряд, что и в день присяги, — ведь он по-прежнему принимал придворных, желающих поздравить его и выразить свои верноподданнические чувства.

Войдя в зал, Ибн аль-Фадль и Садун сразу заметили начальника тайной службы, сидящего перед халифом в самой непринужденной позе, без всяких признаков подобострастия, — аль-Амин, в отличие от своего отца, не требовал строгого соблюдения этикета. Необычайно просто держался он с приближенными на веселых вечеринках с вином и певицами, всегда выделяя из прочих Ибн Махана и еще некоторых людей, к чьим советам и помощи прибегал. Особым доверием пользовались у нового халифа начальник тайной службы, а также визирь аль-Фадль Ибн ар Рабиа.

Утром аль-Амин получил известие от визиря, в котором сообщалось о том, что тот скоро возвратится в Багдад с оставшимися людьми ар-Рашида и походным имуществом. Все подробности о случившемся — писал визирь — он не замедлит рассказать эмиру верующих лично, сразу по прибытии в столицу.

Аль-Амина взволновало это письмо, и он послал за Ибн Маханом, чтобы тот растолковал его скрытый смысл. Церемониймейстеру было приказано никого к халифу не пускать.

Начальник тайной службы явился, и аль-Амин протянул ему послание аль-Фадля. Ибн Махан как раз читал его, когда внезапно вошедший церемониймейстер доложил, что аудиенции просит Ибн аль-Фадль со своим спутником.

— Кто таков? — поинтересовался аль-Амин.

— Выглядит как истинный ученый. Похож на раввина или на персидского богослова.

— Каково его занятие?

— Это богослов Садун, — улыбаясь, ответил за церемониймейстера Ибн Махан, смекнувший, что речь идет о его новом знакомце. — Способности этого человека огромны: он обладает таинственной силой проникать в неведомое.

— Ты его знаешь? — повернулся аль-Амин к начальнику тайной службы.

— Да, если он тот самый богослов, с которым мы беседовали вчера, то так оно и есть. Чудные вещи он мне рассказывал!

— Мало верю я этим шарлатанам, — покачал головой аль-Амин.

— Он не шарлатан, мой повелитель, а астролог.

— В астрологах у нас нет недостатка, да только редко они говорят правду.

— Уверен, что равного ему мой повелитель еще не видел. Дозволь ему войти, и он поведает тебе престранное известие. Человека испытать — цену ему узнать.

Аль-Амин подал церемониймейстеру знак ввести гостей, и тот вышел, чтобы исполнить приказание.

Войдя в зал, Ибн аль-Фадль приветствовал халифа согласно придворному этикету и застыл перед троном, ожидая приглашения сесть. Аль-Амин милостиво кивнул и перевел взгляд на богослова. Садун поспешил поздороваться.

— Садись и ты, ясновидец, — проронил халиф.

Богослов уселся на ковер, подобрав под себя ноги и учтиво склонив голову, и погрузился в почтительное молчание.

— Начальник нашей тайной службы, — услышал он голос аль-Амина, — известил нас, что ты астролог.

— Прежде всего я раб эмира верующих, — смиренно ответил Садун.

— А есть ли хоть крупица истины в твоих предсказаниях?

— Единственным долгом моим почитаю я без утайки поведать эмиру верующих обо всем, что удалось мне узреть или прочесть в согласии с законами моей науки, а уж его воля судить, правду я говорю или лгу.

Аль-Амин посмотрел на Ибн Махана, ожидая, что тот скажет.

— Мой повелитель, — заговорил царедворец, понизив голос, — твой визирь пишет, что лично расскажет эмиру верующих обо всем, что произошло в Тусе. Проверь, знает ли ясновидец, о чем идет речь.

Аль-Амину эта мысль понравилась.

— Только что мы получили от нашего визиря письмо, — обратился он к Садуну. — В нем он извещает о скором своем возвращении. Можешь ли сказать, что нового мы узнаем от него?

Богослов еще ниже склонил голову. Просунув руку под джуббу, он достал свои таинственные свитки и принялся их перелистывать, что-то бормоча и нашептывая, словно вникая в скрытый смысл старинных письмен. Наконец он поднял глаза на аль-Амина.

— Твой визирь — храни его господь — везет тебе важную весть, касающуюся халифской власти.

Аль-Амин презрительно рассмеялся.

— Всем известно, что присяга на верность мне уже состоялась! Никакой тайны тут нет!

— Справедливы твои слова, о эмир верующих. Но визирь поведает тебе новость касательно брата твоего аль-Мамуна. Будет ли для тебя огорчительным узнать, что визирь твой объявил присягу аль-Мамуну недействительной? — Садун вздрогнул. — Да, ясно говорят свитки, именно это он сделал! Сомнений нет… Но пусть не винит меня эмир верующих, если весть эта ему неприятна.

— Аль-Фадль мог сделать такое?! — искусно разыграл негодование аль-Амин. — Не верю. Берегись, ясновидец, говорить подобные вещи! Иначе не сносить тебе головы!

— Не от себя говорю я сии слова, о повелитель! — твердо и убежденно проговорил Садун. — Но все это читаю в книге, лежащей предо мной. А закрою ее — вмиг забуду, что говорил.

— За такие слухи должно наказывать! — продолжал возмущаться аль-Амин.

— Прости мои слова, о повелитель! — голос прорицателя был по-прежнему спокоен. — Но нет вины моей в том, что говорю, я рассказываю только то, что является взору. Наука моя не обманывала меня прежде.

— Довольно! — грозно крикнул аль-Амин и повернулся к Ибн аль-Фадлю. — Отец сообщал тебе что-нибудь подобное?

— Нет, мой повелитель. Он вообще не писал мне, — сын визиря не осмелился повторить вчерашний рассказ богослова.

— Не говорил ли я тебе, — обратился халиф к Ибн Махану, — что эти астрологи способны на любую ложь, чтобы войти к нам в доверие?

Начальник тайной службы заискивающе улыбнулся.

— Опыт подсказывает мне, что богослов не лжет, — понизив голос, будто он говорит для одного аль-Амина, прошептал он. — Но если господину угодно, можно все это проверить. Визирь непременно будет в Багдаде либо этим вечером, либо завтра утром. И когда явится сюда, пусть расскажет о том, что им сделано в Тусе. А уж после этого эмир верующих решит, где истина.

Богослов тем временем продолжал листать книгу, что-то тихо бормоча и притворяясь, что не слышит речи Ибн Махана, обращенной к халифу. Он поднял голову, только когда аль-Амин сказал церемониймейстеру, низко склонившемуся перед своим повелителем:

— Передай дворецкому, пусть поселит богослова Садуна в покоях для гостей. Будет жить там, пока я не потребую его к себе. Повелеваю оказывать ему почет и уважение! — Он повернулся к Садуну. — Следуй в свои покои. Располагайся там удобно и жди, когда мы тебя позовем.

Мнимый ясновидец поднялся, с ужасом думая о том, какая тревога царит сейчас во дворце аль-Мамуна, где с нетерпением ждут возвращения его и Бехзада.

Однако ему не оставалось ничего другого как подчиниться. Его с почтением провели в комнату для челяди, находившуюся рядом с кухней, и принесли еду и питье — все, что ему было нужно.

Глава 29. Испытание

Сельман — он же Садун — провел в этой комнате остаток дня, не находя себе места от беспокойства. Он почти раскаивался в том, что явился к аль-Амину.

Только на утро следующего дня, когда солнце стояло уже высоко, к нему вошел посланный от халифа с приглашением пожаловать на аудиенцию. Сельман оправил на себе одежду и, собравшись с духом, приготовился и дальше играть свою роль, роль ученого богослова и простодушного, искреннего человека притом.

Его провели в тот же зал, что и накануне. Рядом с халифом там находились Ибн Махан и Ибн аль-Фадль. Аль-Амин пригласил богослова садиться.

— Сейчас прибудет визирь наш аль-Фадль, — сказал халиф, — и мы в твоем присутствии расспросим его обо всем, что произошло в Тусе. А там будет видно, что делать дальше.

Садун встал и поклонился в знак полного повиновения и после вторичного приглашения с достоинством опустился на свое место.

Вошел церемониймейстер и провозгласил:

— Визирь аль-Фадль у дверей, о повелитель!

На лице аль-Амина засветилась радость.

— Пусть войдет визирь наш аль-Фадль! — громко сказал он.

В мгновение ока занавес был широко распахнут, и аль-Фадль Ибн ар-Рабиа вступил в зал. Его лицо и платье еще хранили следы долгого путешествия. Визирь склонился перед халифом до земли — так требовал этикет.

— Да простит меня эмир верующих, что я вхожу к нему, не приведя себя в должный порядок, — произнес он.

Аль-Фадль находился в самом расцвете сил, хотя и был немолод; в его бороду уже вплелись седые нити, а лоб испещрили глубокие морщины, сейчас особенно бросавшиеся в глаза, несмотря на низко надвинутую шапку. Согласно придворным установлениям, визирь явился к халифу в черном кафтане.

Аль-Амин с улыбкой поднялся ему навстречу и усадил в низкое кресло рядом с троном. Аль-Фадль прежде всего выразил свое глубокое сожаление по поводу смерти ар-Рашида и пожелал наследнику долгих лет жизни. Потом поздравил его с восшествием на престол и внезапно умолк, выразительно поглядывая на посторонних, мешающих ему перейти к более важной части своего доклада.

— Если ты привез нам какие-нибудь новости, рассказывай без утайки, — рассеял его сомнения аль-Амин.

— Как, сейчас? — удивленно спросил визирь.

— Да, говори как на духу. Этот астролог утверждает, что ему известны все твои действия. Мне хочется установить истину. Если он прав, мы облагодетельствуем провидца, если нет — жестоко накажем.

— Дозволит мне высказаться эмир верующих? — вмешался Ибн Махан.

— Говори, — кивнул аль-Амин.

— Если прорицатель лжет, то он заслуживает смерти. Но если он говорит правду, не сделать ли его главным придворным астрологом? Его искусство может оказаться чрезвычайно полезным для нас.

— Хорошо, — согласился халиф. — Мы так и поступим. Расскажи нам, — обратился он к аль-Фадлю, — что ты содеял с братом нашим Абдаллахом аль-Мамуном, вторым наследником престола?

Вопрос, поставленый в такой форме, визирю не понравился.

— Я сделал лишь то, что почел нужным для блага халифата, — начал он. — Как это известно эмиру верующих, наш повелитель ар-Рашид накануне отбытия в Хорасан привел нас к присяге аль-Мамуну. Это было сделано по наущению некоторых его приближенных, преследующих свои корыстные цели. Затем халиф доверил младшему сыну почти все наше войско, забыв, казалось, о правах первого престолонаследника. Поэтому, когда ар-Рашид скончался, я подумал, что если не вмешаться и оставить аль-Мамуну его привилегии, то это будет означать разделение халифской власти между двумя престолонаследниками, а это всегда — отличный повод для смуты. Поразмыслив, мы утвердились во мнении, что должно восстановить прежний разумный порядок, а потому мы признали присягу аль-Мамуну недействительной. Власть должна полностью принадлежать господину нашему аль-Амину, эмиру верующих.

— А аль-Мамун?.. Что вы с ним сделали?

— Ничего худого, мой повелитель. Он останется наместником Хорасана, как и значилось в прежнем завещании ар-Рашида, до того, как аль-Мамун стал наследником престола.

Визирь еще не кончил говорить, а на лице аль-Амина уже отразилось глубочайшее изумление. Он посмотрел на богослова — тот продолжал сидеть, сохраняя полнейшее спокойствие, склонив голову, и, казалось, не ведал ни страха, ни сомнения.

— Разрази тебя гром! — воскликнул пораженный аль-Амин. — Откуда узнаёшь ты то, что неведомо другим?

— В том нет моей заслуги, о повелитель, — ответил Садун, подняв на государя ясный взор. — Этой наукой владеют многие астрологи, но мало кто разумно ею пользуется.

— Мне нравится, что ты правдив и скромен. Отныне мы назначаем тебя главным нашим астрологом!

Садун поспешно вскочил, согнулся перед халифом в низком поклоне и пожелал ему благоденствовать долгие годы.

— Поистине, я не достоин такой милости, — пробормотал он.

— Нет, ты снискал ее. И мы воздадим тебе по заслугам! — Аль-Амин хлопнул в ладоши, и тотчас же в дверях появился церемониймейстер. — Скажи дворецкому, чтобы приготовил богослову покои, он будет жить у нас постоянно. И пусть положат ему жалованье, как главному астрологу нашего двора.

Жестом он пригласил прорицателя сесть. Отвесив второй поклон и вновь пожелав здравия повелителю, Садун уселся.

— У эмира верующих покои многочисленны и просторны, — заговорил он, — и где бы он ни поселил меня, всюду буду я окружен заботой, купаясь в лучах его щедрости. Но я хочу просить повелителя дозволить его слуге жить, где тому заблагорассудится, поскольку время от времени мне необходимо уединяться в моем прежнем доме для занятий магией и изучения астрологических манускриптов. Но я буду являться к эмиру верующих по первому его зову. И если только дозволено будет отклонить столь щедрый дар, я молил бы моего повелителя сделать меня его покорным рабом без назначения жалованья или наград. Ведь каждый, кто занимается моей наукой, должен отдаться ей всецело, отвратиться от радостей мирской жизни и отринуть все ее соблазны. Да простит меня мой повелитель за дерзкие слова, — я знаю, что не должно отвергать дары эмира верующих, но…

Такое бескорыстие поразило аль-Амина: ни с чем подобным ему не приходилось до сих пор сталкиваться. Обычно многие «мудрецы» такого рода осаждали двор правителя, влекомые единственно жаждой наживы. Не скрывая своего удивления, халиф обратил взгляд к Ибн Махану, прося у того совета.

— Видно, уж таков наш богослов Садун, — развел руками начальник тайной службы. — Однако будет так, как прикажет эмир верующих.

— Гм… вдруг он нам понадобится, а его нет?.. — в голосе аль-Амина зазвучало сомнение.

— Я согласен поселиться во дворце эмира верующих, — Садун сделал вид, что уступает, — если мне будет дозволено беспрепятственно отлучаться в мой прежний дом, разумеется, по мере надобности. Да не случится так, что потребуется мое присутствие, а меня не окажется на месте!

— Хорошо, ты волен поступать так, как тебе заблагорассудится, — согласился аль-Амин.

Визирь, не участвовавший в разговоре, тем временем внимательно изучал прорицателя. Он, как и все, был удивлен услышанным, но теперь в нем зрели смутные подозрения.

Что касается аль-Амина, то он горел желанием услышать от аль-Фадля подробности о событиях в Тусе. Молодой халиф бросил жезл на трон, рядом с собою, и весь подался вперед от нетерпения. Присутствующие поняли его жест и поднялись с мест. Аль-Амин подал знак визирю остаться, прочие же удалились.

Выйдя из дворцовых покоев, мнимый богослов поспешил отыскать своего мула и, вскочив на него, помчался к дворцу аль-Мамуна.

Глава 30. Решение Маймуны

Мы покинули обитателей дворца аль-Мамуна вместе с Сельманом, когда он два дня тому назад ушел от них, якобы на поиски хозяина, пообещав вскоре вернуться либо с самим Бехзадом, либо с добрыми вестями о нем.

В тот день Сельману, как читатель понял из предыдущей главы, не удалось выполнить своего обещания.

Ночью во дворце никто не спал, а с наступлением утра все с нетерпением стали ожидать возвращения лекаря или хотя бы его слуги. Когда же день подошел к концу, а ни тот, ни другой не появился, беспокойство достигло крайних пределов.

Особую тревогу внушало состояние Зейнаб, у которой с утра начался сильный жар. Она наотрез отказывалась от пищи. Ее мучили боли в животе, кружилась голова. Девушку сотрясал сильный озноб. Дананир, вконец расстроенная, начала серьезно опасаться за жизнь дочери эмира. Несколько раз она спрашивала у Зейнаб позволения пригласить кого-нибудь из дворцовых лекарей — многие из них были весьма опытны и искусны, но Зейнаб твердила, что она желает видеть одного Бехзада.

Послали слуг, чтобы они наблюдали за дорогами и за рекой, не покажется ли лекарь. Тревога истерзала всех, в особенности же Маймуну, которой приходилось тяжелее других, потому что она, опасаясь людского осуждения, всеми силами старалась не показать снедавшей ее тоски. Однако теперь, когда заболела Зейнаб, Маймуне стало легче: свое поведение она могла объяснить тревогой о здоровье дочери аль-Мамуна.

Она часами не отходила от окна, глядя на дорогу или на реку, в надежде увидеть своего любимого верхом на лошади или плывущего к ним в лодке. Но он по-прежнему не возвращался. Наконец, устав ждать, она бледная, с горящими глазами ушла к себе в комнату и, бросившись на ложе, в сотый раз задала себе вопрос, почему Бехзада до сих пор нет во дворце. Потом мысли ее вернулись к тому, что произошло между ними при расставании, и это лишь подстегнуло ее желание как можно скорей увидеть Бехзада, чтобы выяснить все до конца.

Солнце садилось, в комнате становилось сумрачно, и девушка, не в силах более там находиться, вышла на галерею. Пока она шла, ей казалось, что вот-вот она услышит весть о его возвращении; или вдруг в глубине галереи раздастся знакомый голос. Человеку свойственно верить и надеяться, даже если он знает, что желание его невыполнимо; так и Маймуне сейчас казалось, что Бехзад непременно появится, ведь обещал же он!

Она миновала галерею, приблизилась к дворцовым воротам, ведущим к пристани, и стала смотреть на лодки, скользящие вверх и вниз по Тигру, а вдруг в одной из них окажется Бехзад! Не раз ей казалось, что она видит его, но увы! — то был не он.

Девушка присела на скамью в конце галереи, подле окна, выходившего на реку, и стала загадывать про себя, приедет Бехзад или нет. При этом она то впадала в отчаяние, то вновь вдохновлялась надеждой. Вот птицы парят в небе, в меркнущем свете заката. Если та птица сядет сейчас на дерево, то Бехзад, возможно, все-таки приедет сегодня… нет, пусть та, другая, летит направо, это будет добрым знаком… ах, она летит налево! Плохо! Значит, не увидит она его…

Если загаданное Маймуной не сбывалось, она притворялась, что загадывала все наоборот.

Потом она стала следить за мухой, что кружила возле ее лица: пусть-ка сядет на щеку — значит, он приедет; опустись муха на руку, Маймуна все равно сказала бы, что именно так она и загадала.

Она сидела у окна, пока совсем не стемнело. Раз ей послышался стук сандалий на пристани, возле самых ворот, сердце ее забилось сильнее, она высунулась наружу, вглядываясь в темноту, — опять никого!

Наконец Маймуна встала и направилась к Зейнаб. Рядом с постелью больной сидела Аббада, у изголовья примостилась Дананир. Лицо Зейнаб пылало багровым румянцем — она вся горела в лихорадке. В комнате царило молчание.

— Видишь, что творится, а его нет как нет! — завидев Маймуну, приглушенным голосом сказала Дананир.

— Опаздывает он, — вздохнула та. — Наверно, какие-нибудь важные дела…

— Удивительно, что и Сельман не идет, ведь он обещал его найти, — проговорила Аббада. — А Бехзад сейчас не иначе как в аль-Мадаине. Напрасно я еще утром не поехала туда на его поиски.

— Если он не приедет завтра, мы пошлем за ним кого-нибудь в аль-Мадаин, — сказала Дананир.

— Завтра мы поедем туда с бабушкой, — решительно сказала Маймуна. — Я уверена, мы застанем его дома.

— Тяжело это вам будет, — попыталась отговорить их Дананир.

— Ну что с того! — возразила старуха. — Все равно никто лучше нас не знает, где его искать, нам и сам город хорошо знаком, и дом Бехзада. Так что, если ни сегодня, ни завтра утром его не будет и Сельман тоже не приедет, то мы непременно отправимся с Маймуной туда.

— Благослови вас господь! — с чувством произнесла Дананир. — Впрочем, подождем до завтра. И коли не будет иного выхода, снарядим для вас дворцовую лодку с гребцами и слугами. Ах, если б наша госпожа не внушила себе, что излечат ее лишь лекарства хорасанского лекаря, то не пришлось бы затруднять вас таким поручением, обошлись бы дворцовыми врачевателями!

Глава 31. Вниз по Тигру

Маймуна обрадовалась принятому решению. Некоторое время она молчала, притворяясь, что чем-то очень занята, а вскоре все разошлись спать.

На следующее утро Зейнаб стало лучше, жар немного спал. Но Маймуна все равно приставала к бабке, уговаривая ее поехать в аль-Мадаин, — должны же они хоть немного отплатить за ту доброту и заботу, которыми их окружили в этом дворце. Аббада поддалась на ее уговоры и попросила Дананир снарядить лодку, которая отвезла бы их в аль-Мадаин. Та отдала приказание дворецкому, и к полудню большая лодца с гребцами и слугами была готова к отплытию.

Женщины взошли на борт, и Аббада велела кормчему плыть на юг. Тот повернул руль, гребцы подняли парус, и лодка заскользила по воде.

Маймуна сидела с левого борта и все смотрела на берег в надежде, что вдруг там появится Бехзад на своем лихом скакуне. Аббада не менее внимательно обозревала реку: что, если Бехзад попадется им навстречу?

Прошел уже час. Увлекаемая скорее течением, нежели попутным ветром, лодка стремительно неслась к югу. Но Маймуне, охваченной единственным желанием скорее добраться до места, казалось, что они еле движутся.

Аббада сидела подле внучки, погруженная в молчание. Гребцы и слуги также не разговаривали; был слышен только плеск воды, рассекаемой носом лодки да веслами.

Внезапно послышался громкий шум и крики. Обернувшись, Маймуна увидела большую лодку, быстро их нагонявшую. Девушка невольно залюбовалась ее изящной формой, золоченой резьбой по бортам. Нос лодки украшала искусно вырезанная из дерева фигура слона с хоботом и бивнями. Маймуна высказала свое восхищение бабушке.

— Да это же ладья халифа! — вглядевшись, воскликнула Аббада. — Теперь, наверно, она принадлежит аль-Амину. У ар-Рашида было таких пять: одна с фигурой льва, другая со слоном и еще с орлом, змеей и конем. Дорого они встали нашему халифу!

Сердце Маймуны вдруг испуганно забилось и краска, залившая было ее щеки, так же внезапно сошла, уступив место смертельной бледности.

— Горе нам! — воскликнула она. — Люди в этой лодке преследуют нас! Что им нужно?

Бабка подала ей знак спрятаться за мачту, а кормчему приказала ослабить парус и идти медленнее, держась поближе к берегу, чтобы дать дорогу халифскому судну. Кормчий повиновался, а Аббада, укрывшись покрывалом, спряталась рядом с внучкой.

Ладья аль-Амина приближалась. По доносившемуся шуму и обрывкам речи можно было заключить, что в лодке едет отряд солдат и бродяг. Женщины услышали чей-то пьяный смех и возглас:

— Эй! Глядите! Вон плывет легкая добыча!

— Какая еще добыча нужна вам? — возразил другой голос. — Или мало только что полученного вперед за два года жалованья? Вашему брату разом досталось по четыреста восемьдесят дирхемов, и это помимо награбленного в походе! Если вы не довольны, то что говорить нам, бродягам, ведь мы ни жалованья, ни наград не получаем — только долю в добыче!

— Ну, ну полно! Вы, бродяги, больше нашего имеете, — рассмеялся первый, по-видимому, солдат. — Поплывет счастье вам в руки, как, к примеру, сейчас, и разом вы получите больше, чем мы за много месяцев. За этого хорасанца вам щедро заплатят, если, конечно, его удастся поймать.

— Даже если мы его и поймаем, не думаю, что эмир верующих нам много за него даст! — зло сказал бродяга. — Мы только и делаем, что ловим таких, как он, а толку никакого. Цена им всем — полушка!

Ответом ему был грубый смех солдата:

— Эх ты, дурень! Плата зависит совсем от другого. Хорасанец этот — важная птица! А ты думаешь, что за простого разбойника и за такого, как этот, вам будут платить одинаково?

— А что в этом хорасанце уж такого особенного? — упорствовал бродяга.

Солдату, верно, показалось, что он ответил бродяге тихо, в самое ухо, но пьяный голос его был достаточно громок, чтобы Маймуна расслышала следующие Слова:

— Этот хорасанец позарез нужен эмиру верующих!

Укрывшись за мачтой, Маймуна напряженно вслушивалась в обрывки разговора, доносившиеся до нее. При упоминании о хорасанце девушка похолодела, вдруг подумав, что речь идет о ее милом. Сдерживая дрожь, она продолжала напрягать слух.

— Вы что, с ума посходили? — раздался голос третьего человека. — Вот услышит аль-Хариш — вам не поздоровится! Здесь не состязание спорщиков. Вам ясно сказано: едем ловить человека хитроумного и осторожного. Если поймаем, никто в накладе не останется!

Халифская лодка поравнялась с их лодкой. В последних словах Маймуне почудился явный намек на Бехзада, и она, забыв про все страхи, вскочила, чтобы лучше рассмотреть говоривших.

Девушка увидела большую группу солдат, сидевших в лодке вперемежку с бродягами, вдребезги пьяных, если судить по доносившемуся гоготу и непристойной брани. Все они были вооружены. На корме Маймуна разглядела невысокого толстого человека, важная осанка которого выдавала в нем начальника.

— Кто эти люди? — спросила она у бабки.

Аббада подняла голову, и взгляд ее упал на человека, стоявшего на корме.

— Это аль-Хариш, предводитель бродяг, — шепнула она внучке.

Но тут один из бродяг заметил Маймуну, которую испуг сделал еще более привлекательной.

— Эй! Какую красотку я вижу! — заорал он. — Не иначе, она певица! Ну-ка, кормчий, причаливай к ним, — послушаем ее пенье.

Маймуна затрепетала от страха. Она почувствовала, что кровь леденеет в ее жилах. Аббада, вмиг сообразив, что им грозит, тоже вскочила на ноги, чтобы приказать кормчему спасаться бегством или приготовиться к защите.

Но тут на чужой ладье раздался чей-то негромкий голос:

— А ну-ка умерь свое любопытство! Или флага не видишь?

Солдаты и бродяги столпились у борта, рассматривая развевавшийся на носу другой лодки стяг с девизом аль-Мамуна. И пока они удалялись, слышны были их слова:

— Лодка аль-Мамуна… брата эмира верующих… пусть себе плывут…

Маймуна обрадовалась, что опасность миновала, но тревога за любимого продолжала терзать ее сердце. Она почти уверилась, что эти люди едут на его поиски. С глазами полными слез девушка обернулась к Аббаде.

— О горе! Они разыскивают Бехзада! — воскликнула она, совсем забыв, что до сих пор пыталась утаить от бабки свою любовь к их другу.

Аббада была тоже сильно напугана, но постаралась скрыть это.

— Не бойся, моя милая, — успокоила она внучку. — Не думаю, что они ищут именно его, но все равно нужно их опередить и предупредить Бехзада о возможной опасности, а там господь ему поможет!

Она приказала кормчему поднять парус и как можно скорей следовать за удалявшейся ладьей.

Глава 32. Маймуна торопится

Лодка стремительно неслась вперед. Стоя на носу, Маймуна сгорала от желания как можно скорее очутиться в аль-Мадаине. Она переводила взгляд с халифской ладьи, бегущей впереди, на простирающийся слева берег. Девушка не скрывала своего волнения, и Аббада, заметив это, постаралась ее успокоить:

— Не бойся, внученька! Все равно мы будем у Бехзада раньше, даже если их лодка опередит нашу.

Старуха поспешила пройти вперед и встала рядом с внучкой, напряженно вглядываясь в левый берег насколько хватал глаз. Маймуна, вся дрожа, чтобы не упасть, ухватилась за плечо Аббады.

Лодка с силой рассекала пенящуюся воду, от порывов сильного ветра громко хлопал парус над их головами. Лодка аль-Амина опережала их на самую малость: вот уже два часа суда двигались нос в нос, почти не отрываясь друг от друга.

Аббада молча всматривалась в береговой простор и вскоре приметила вдали высокое строение.

— Вот он — дворец Хосрова! — радостно вскрикнула она. — Мы подошли к аль-Мадаину! Видишь колодезное колесо? — обратилась она к кормчему и, получив утвердительный ответ, приказала: — Пристань возле него.

Она нагнулась к Маймуне и зашептала ей на ухо:

— Если мы сойдем на берег в этом месте и пешком пойдем к дому Бехзада, то окажемся там намного раньше, чем те люди.

Парус был убран, кормчий резко притормозил ход, и через несколько минут лодка коснулась берега в указанном Аббадой месте. Опираясь на руку Маймуны, старая женщина сошла на берег и обернулась на прощание к кормчему:

— Жди нашего возвращения здесь.

— Разве госпожа не возьмет с собою никого? — удивился тот и, получив отказ, поклонился. — Слушаюсь, госпожа!

Солнце уже начинало клониться к закату. Аббада, хорошо зная все изгибы дороги и мелкие тропки, сокращавшие путь, быстро шла вперед, сопровождаемая ни на шаг не отстававшей Маймуной. Но уже через полчаса силы у старухи иссякли; задыхаясь и едва не падая от усталости, она опустилась на придорожный камень. Маймуна, подгоняемая любовью, была готова бежать еще сколько угодно. В пылу она совсем забыла про то, что бабушка у нее старая, и сейчас, увидав, как та, тяжело дыша, утирает пот, струйками стекавший по лицу и шее, пришла в отчаяние, поняв, что дальше старая женщина двигаться не сможет, что ей нужна остановка. Ах, почему у Маймуны нет крыльев! С какой быстротой полетела бы она к дому своего милого!

Девушка заметалась в нерешительности, что делать дальше: продолжать ли ей путь одной, оставив здесь Аббаду, или подождать немного в надежде, что та оправится и сможет идти. Но, во-первых, девушка не знала дороги, а главное, совесть не позволяла ей бросить старуху одну в таком пустынном месте. Отбросив первое намерение, она уселась рядом и принялась утирать пот с лица Аббады, стараясь ободрить ее и утешить. Аббада из-за сильной усталости даже слова не могла вымолвить. Лишь через некоторое время к ней вернулся дар речи.

— Мы совсем близко от цели нашего пути, — проговорила она. — Видишь ту высокую пальму?

Солнце к тому времени почти скрылось за деревьями, которые остались позади, на западном берегу Тигра. Маймуна взглянула на восток, куда они шли, и в косых лучах заходящего солнца увидела пальму, о которой говорила Аббада.

— Это под ней мы любили сидеть, когда выходили из дома? — радостно воскликнула девушка.

— Да, да, под ней!

— Значит, дом Бехзада близко! Прошу тебя, собери остаток сил, пойдем скорее, осталось совсем немного, а то ведь этот подлый сброд опередит нас!

— Не бойся, — успокоила внучку Аббада. — Они все еще плывут по реке.

С огромным трудом старая женщина поднялась и двинулась вперед. Маймуна последовала за ней, сдерживая нетерпение и в душе моля бога дать силы Аббаде.

Так они шли, пока не достигли рынков на окраине города. Пройдя сквозь них, путницы оказались у дома Бехзада. В последних лучах заходящего солнца они разглядели закрытую дверь. Возле дома никого не было.

Они обернулись в сторону далекого берега — там тоже никого не было видно, значит, враги их не опередили. Подойдя к дому, женщины поняли, что дверь его заперта. Напрасно они стучали в нее изо всех сил — ответа не было. Устав стучать, Аббада осмотрела дверной запор и убедилась, что он закрыт снаружи, следовательно, Бехзада быть внутри не могло. Она с облегчением вздохнула и сказала об этом Маймуне, чтобы та тоже успокоилась.

— Слава богу, его здесь нет! Значит, этим бродягам до него не добраться! — обрадовалась девушка. — Но как ты думаешь, бабушка, где он?

— Может, в Багдаде, а может, в другом городе, — Аббада пожала плечами и опустилась на камень возле двери, чтобы передохнуть.

— Мне страшно, — сказала Маймуна, — вдруг он вернется домой и его схватят? Боже, что же делать?.. Давай поищем Бехзада. Возможно, мы найдем его где-нибудь поблизости и предупредим об опасности, которая ему грозит.

— А сами-то мы, думаешь, в безопасности? — усмехнулась Аббада.

— Но что же тогда делать? — совсем растерялась Маймуна. — Ведь если он скоро явится сюда, ни о чем не подозревая, то станет легкой добычей в их руках! Раз мы вызвались ему помочь, надо довести дело до конца.

Поняв вдруг, что ее слова звучат слишком пылко, девушка поспешила добавить:

— Мы должны отплатить ему за добро и во что бы то ни стало предупредить об опасности, даже с риском для себя!

Аббаде понравилась самоотверженность внучки.

— Верно ты говоришь, — согласилась она. — Нужно сделать все, что в наших силах, чтобы помочь ему. Только вот как? Постой, я как будто слышу шум со стороны берега! Да, это они, и очень скоро они будут здесь. Пойдем-ка прочь отсюда, пока нас не настигли. Ну, живее!

С этими словами она встала и потянула Маймуну за край одежды. Девушка повиновалась, и они быстро зашагали на восток, в сторону от берега. Они прошли совсем немного и внезапно перед ними возникли большие груды осыпавшегося камня — развалины огромного прежде дворца.

— Это все, что осталось от персидского государства! — задумчиво сказала Маймуна. — Похоже, что перед нами развалины дворца Шапура.

Аббада двигалась вперед со всей быстротой, на какую была способна.

— Да, милая, — отозвалась она. — Действительно, эти каменные глыбы — развалины дворца шаха Шапура, что стоял здесь прежде, чем был построен дворец Хосрова. В нем жил сам халиф аль-Мансур, когда еще Багдада и в помине не было. А потом дворец разрушился, сама видишь.

— Теперь мне ясно, почему Бехзад поселился неподалеку от этих развалин. Он хочет быть ближе к знакам нашего былого величия, — произнесла девушка.

Казалось, упоминание о дворце Хосрова навело Маймуну на мысль о чем-то для нее важном. Погруженная в раздумье, она и не заметила, как обогнала бабку, и лишь когда дом Бехзада остался далеко позади, внезапно обернулась к пей.

— Помнишь, он как-то говорил, что часто ходит к этому дворцу и ищет целебные травы, растущие на его развалинах? А вдруг он там сейчас?

— Может, ты и права, — согласилась Аббада. — Пойдем поищем его, пока совсем не стемнело.

Глава 33. Дворец Хосрова Ануширвана

Женщины быстро приближались к дворцу, который возвышался над восточной окраиной города. С облегчением покинули они населенные кварталы, где надо было все время опасаться быть узнанными и потому до самых глаз надвигать покрывала и кутаться в накидки.

Наконец они достигли цели. Дворец Хосрова Ануширвана возник перед ними подобно огромной горе; следы разрушения лишь подчеркивали его мрачное величие. К этому времени солнце окончательно скрылось за горизонтом, все окутал сумрак, постепенно уступавший место глубокой тьме.

Уныние наводит на человека час заката, ибо мрак надвигается на него с приходом ночи и тягостно бывает расставание со светом. В этот час сжимается сердце и человек острее чувствует свое одиночество, даже если он сидит у себя дома, окруженный родными и близкими. Ну а если он затерялся среди дикой равнины, покрытой руинами, и звучит над головой его совиный крик? Да еще когда рядом находится этот дворец, который своим величием подавлял человека еще в те времена, когда жизнь кипела в нем. Теперь от него остались одни стены, наводящие страх даже днем, не то что ночью.

Охваченная возбуждением, Маймуна, однако, не чувствовала страха. И напрасно: зрелище было весьма поучительное. Словно говорили эти руины: вот он, путь человеческий в небытие. Стоит вспомнить тех, кто жил в этом дворце, — средь них шахи, наместники провинций, правители городов. Казалось, земные просторы были тесны для них. Они привязывали коней в дворцовых конюшнях и входили, облаченные в шелка и парчу, во всем своем великолепии… Сколько царей и эмиров являлось сюда, моля о перемирии, заискивая, принося дары! А скольких из них приводили сюда в оковах!

Жили в этом дворце прекрасные женщины и дети, тысячи рабов и невольников, подаренных, купленных, захваченных в плен. Тут были сыновья царей и дочери эмиров. Здесь гордо выступали в шелковых одеждах, важно восседали на мягких, шитых золотом подушках. Пестрое, богатое убранство радовало глаз, изысканное пение услаждало слух. Роскошные занавеси колыхались на окнах, из-за них выглядывали красивые невольницы, с любопытством взирающие на то, что творится во дворе: состязания всадников или конную игру в мяч. Люди предавались веселью, думая, что будут жить вечно.

Если б только свидетель той прежней жизни оказался в этот вечер перед дворцом рядом с Маймуной, то взору его предстали бы лишь полчища ящериц и скорпионов, гнездившихся в развалинах, истлевшие остатки убранства, покрытые мхом и поросшие травой; вместо расшитых подушек — тернии и камни; разрушенные стены, поверженные наземь колонны, растрескавшиеся опоры…

Даже отважный человек содрогнется и призадумается, охваченный тоской при виде подобной картины. А что говорить тогда о слабой девушке, такой, как Маймуна? Она огляделась, и внезапная тоска захлестнула ее при виде этого запустения, заставив пожалеть на мгновение, что они пришли сюда. Но желание найти милого придавало ей сил, а присутствие бабушки успокаивало.

Аббада, измученная усталостью, боялась меньше, чем Маймуна. Она прислонилась к лежавшей на земле колонне и перевела дух, затем спросила:

— Не видно ли кого, внучка? Послушай, может, голос какой раздастся.

— Нет, никого здесь нет, — ответила девушка. — Но ведь Бехзад в поисках нужных трав мог зайти в глубину этих развалин. Раз мы уж пришли сюда, давай войдем под своды. А если никого не увидим, сразу же выбежим, пока совсем не стемнело. Хорошо?

Аббада не стала спорить: предложение внучки показалось ей разумным.

Они осторожно двинулись вперед, ощупывая почву под ногами, боясь споткнуться о камень или напороться на колючки. Вокруг стояла тишина, птицы спали, укрывшись в своих гнездах.

Перед входом во дворец женщины застыли, подавленные огромностью зияющего провала в тридцать четыре локтя шириной и тридцать два высотой. Едва войдя под своды, они услышали легкий шелест ветерка и ощутили его прохладу. Маймуна невольно отпрянула назад — ей показалось, что чья-то холодная рука ощупывает ее лицо. В испуге она оглянулась — никого.

— Что с тобой? — воскликнула Аббада.

— Не понимаю… — прошептала девушка. — Мне кажется, будто я слышу шорох ветерка и чувствую его холод. Уж не дыхание ли это джиннов? Ведь только что мы были снаружи — там все было спокойно. Откуда эти звуки, почему здесь так холодно?

— Словно ты не была во дворце прежде! — усмехнулась Аббада.

— Была, конечно… Скажи, здесь водятся джинны?

— Нет, внучка, — засмеялась Аббада, — нет здесь ни джиннов, ни людей. А звуки — так это просто прохладный воздух стекает вниз из-под купола.

— Но ведь минуту назад никакого ветра мы не чувствовали! Откуда он подул так внезапно?

— Строители этого дворца знали многие тайны, доселе не разгаданные. Он построен так, что свежий воздух играет и струится в его залах. Люди снаружи могут изнывать от непереносимого зноя, здесь же прохлада сочится из окон — удивительных творений лучших зодчих той эпохи. Искусно рассчитали они расположение и форму залов, чтобы в самые жаркие дни по царским покоям гулял ветерок… Но давай вернемся, если тебе страшно.

Они стояли на пороге самого большого зала дворца, называемого прежде «Сводчатым», по нему дворец Хосрова окрестили в народе «Царским сводом». Рассказывают, что размеры этого зала были огромны: пятьдесят локтей на пятьдесят; по мнению других, сто в длину и пятьдесят в ширину. Пол в этом зале прежде устилал огромный, расшитый яркими цветами ковер.

Глава 34. Устрашающее зрелище

Во времена великих шахов в Сводчатом зале, у дальней его стены, стоял золотой трон, инкрустированный драгоценными камнями. Над ним красовался балдахин с опахалом из страусовых перьев; по бокам трона были расставлены скамьи для ближайших советников и наместников шаха в провинциях.

Все это исчезло, захваченное мусульманскими завоевателями, бывшими в ту пору дикими кочевниками[46]. Они поделили меж собой дорогую утварь, разрезали огромный ковер, разорвали занавеси. Варварство одолело цивилизацию. От дворца остались одни руины.

Маймуна смотрела на огромные стены вокруг себя и различала на них какую-то роспись, но как следует разглядеть ее в темноте было невозможно. Услышав, что Аббада предлагает вернуться, девушка подумала, что та, пожалуй, права — в этом унылом, заброшенном месте явно никого не было; к тому же она боялась скорпионов, которые всегда обитают в подобных развалинах. Маймуна повернулась было к бабке, чтобы ответить согласием, как вдруг среди безмолвия, окружавшего дворец, ей послышался глухой топот. Девушка похолодела от ужаса и чуть не закричала, но крик замер в груди.

Старуха тоже услышала шум и была напугана не меньше Маймуны. Она схватила внучку за руку и повлекла за собой дальше, в глубь развалин.

— Это бродяги! — взволнованно шептала она, крепко сжимая руку девушки.

— Верно, они тоже решили искать Бехзада в этом дворце. Слава богу, его здесь нет! Но если они увидят нас, то наверняка убьют! Спрячемся за теми колоннами. Может быть, они только взглянут и, никого не увидев, сразу уйдут, — тогда мы спасены!

Не разбирая дороги, неслись они по камням, заросшим травой и колючками, производя несмотря на все свои старания шума больше, чем желали.

Из-под ног их шарахались полчища крыс, варанов и огромных скорпионов, но насмерть перепуганные женщины не обращали на них внимания. Они добежали до широкой ниши в дальнем конце зала — возможно, здесь-то и стоял во времена могущества персов трон самого Хосрова — и, дрожа от страха, забились в нее.

От ниши к входу протянулась колоннада, построенная таким образом, что для входящего в зал огромные колонны сливались в сплошную стену, не позволяя увидеть остальную часть зала.

Со страхом вглядываясь в сумрак огромного провала на месте прежней двери, женщины раскаивались в своем неразумном поведении. Особенно Маймуна; охваченная дрожью, она прижалась к бабушке, ища у нее защиты. Аббада тихонько ее успокаивала, моля в душе всевышнего избавить их от опасности.

Шум внезапно оборвался у самого входа. Маймуна услышала осторожный шепот, — говоривший словно боялся, что его услышат. Потом вновь воцарилась тишина, прерванная вскоре чирканьем кресала. И вот вдали показался огонек, который медленно двинулся внутрь зала. Светильник нес человек очень высокого роста, с ног до головы закутанный в черный плащ. Лицо его до самых глаз прикрывал платок того же цвета. Была видна только рука, освещенная тусклым светом дрожащего огонька. Пришелец молча продвигался вперед, сопровождаемый еще несколькими фигурами в таких же плащах.

Маймуну охватил безумный страх, ей почудилось, что человек со светильником так же спокойно пройдет через весь зал и обнаружит их убежище. При этой мысли судорожно сжалось сердце и кровь заледенела в жилах. Обнимая бабушку, девушка еще теснее прижалась к стенке ниши.

Достигнув центра зала, несущий светильник остановился и посмотрел по сторонам.

— Видите вы тут кого-нибудь? — обратился он к своим спутникам. — Я — нет. Да и кто осмелится явиться сюда в такой час? Шум, который вы слышали, производили живущие здесь твари; они разбегались, почуяв наше приближение.

Незнакомец осмотрелся, ища, куда бы поставить светильник; он пристроил его на обломке колонны. Затем высвободил из-под плаща другую руку, в ней оказался небольшой черный, тускло отсвечивающий ларец, который был поставлен рядом со светильником.

— В безопасности ли мы? — тихо обратился человек к своим спутникам, которых было шестеро.

— Да, — отозвался один из них. — Теперь говори, что хотел.

С самого начала Маймуне показался знакомым голос высокого человека — он был похож на голос ее любимого. Радостно забилось у девушки сердце, глаза засияли, — уж не сон ли это?

Тем временем незнакомец скинул плащ, и остальные последовали его примеру. Жестом он пригласил их садиться, и они уселись, скрестив ноги, на расстеленные накидки. Под плащами обнаружились одежды, необычные для жителей Багдада. На каждом был зеленый кафтан, голову украшала остроконечная шапка с зеленой чалмой, повязанной вокруг нее. Все были вооружены мечами и луками, словно приготовились к сражению.

Маймуна все свое внимание устремила на говорившего; несмотря на то, что теперь человек стоял к ней спиной, не оставалось никакого сомнения — это был Бехзад! Она едва удержалась, чтобы не окликнуть его. Вместо этого девушка только кивком указала на него Аббаде, и та, хоть и была слаба глазами, тоже узнала их друга. Знаком она приказала Маймуне молчать и, решив подождать, что будет дальше, стала разглядывать спутников Бехзада.

Судя по одежде и внешнему облику, все они были персы, но никого из них Аббада не знала в лицо.

Но вот Бехзад обернулся, бережно поднял ларец и заговорил, обращаясь к собравшимся:

— Во имя хранящегося в этом ларце поклянитесь, что наша встреча останется в тайне!

Поднялся сухощавый подтянутый человек, лицо которого говорило об остром уме и решительном характере.

— Но ты не сказал нам, что находится внутри этого ларца! — возразил он. — А мы привыкли быть посвященными в подробности дела, которое начинаем.

Бехзад достал из кармана ключ и отпер ларец.

— Смотрите, но предупреждаю вас: никаких возгласов!

Люди склонились над ларцом и невольно отпрянули в смятении.

— Поистине, все мы от господа и к нему возвращаемся. Кто это?!

— С сегодняшнего дня, — торжественно заговорил Бехзад, — эта голова невинно убиенного — наш символ и наша святыня! Клянитесь же ею, что разговор наш останется в тайне и что вы отдадите все силы делу великого мщения за него и убитых прежде, чем он!

С этими словами он запер ларец и первый встал перед ним на колени. Вместе прочитали первую суру Корана[47], после чего каждый из присутствующих поклялся, что не пожалеет ни сил, ни крови, ни имущества своего на пути отмщения.

Глава 35. Великий шах Хосров Ануширван

Бехзад встал с колен и бережно водрузил ларец на прежнее место. Высоко подняв светильник, он подошел к стене и осветил ее полустертую роспись.

— Вы видите, что здесь изображено? — спросил он.

— Да, — был ответ. — Хосров Ануширван[48] со своим войском осаждает Антиохию.

— Одержал ли он тогда победу?

— Да.

— Так победим и мы с божьей помощью! Был ли справедлив Ануширван?

— Воистину, он был справедливым и мудрым правителем!

— Не вы ли его наследники и сыновья?

— Да, мы!

— Разве не вы помогли Аббасидам победить и возвели их на трон?[49]

— Да, мы!

— Кто, как не ваши предки, отважные мужи, проливали свою кровь, жизнью жертвовали во имя общего дела? Великие дела вершили они, служа первому халифу этой династии. Их предавали, казнили по малейшему подозрению, — их, которые, подобно Абу Муслиму, пеклись только о благе государства! И что они получили в награду?

— Черную неблагодарность! — воскликнули все в один голос. — Да будет милостив аллах к Абу Муслиму![50]

— Абу Муслим не первая наша жертва. Но, подлинно, он наш величайший герой, предательски убитый арабами, которых он же и возвел на престол, передав им власть над государством! Оставим ли мы без отмщения его кровь и кровь наших отцов?

— Ты зовешь нас на великое дело, но до сих пор не открыл нам себя, — обратился к Бехзаду величавый старец. — Мы видим, что ты перс, — значит, наш сподвижник, но нам нужно знать истинную цель, ради которой ты привел нас в эти развалины, заставив покинуть безопасный кров.

— Напрасно люди называют это место развалинами, — покачал головой Бехзад. — Нет, это живой свидетель былого величия нашей отчизны. Аль-Мансур, коварно убив Абу Муслима, повелел разрушить эти стены, но не смог, — они выстояли, как выжили сыны нашего отечества! И я хотел, чтобы все мы вспомнили об отмщении именно здесь, в этих стенах. Вот он, справедливый Ануширван, — он видит и слышит нас. И если мы поклянемся перед его ликом, то будет тверд наш обет! — С этими словами Бехзад поднял светильник и осветил им лицо великого шаха. — Взгляните, словно живой, смотрит он на вас укоряющим взором, как будто хочет сказать: «Вы позволили завоевать вашу отчизну и смирились с унижением вашего народа! Попрано ваше достоинство, лучшие из вас коварно убиты, вас низвели до уровня рабов! Как терпите это вы, персы, давшие миру великих героев, мудрецов, полководцев, — ведь ваши сыны и Рустам, и Кир, и Дарий, и Шапур, и Парвиз, и Ануширван, и Бузурджмихр![51] Вы воевали с Грецией и Римом, Индией и Согдом, вы топтали их земли, покоряли их города. Как же смогли одолеть вас арабы, которых вы пригрели из милости, дав им кров и пищу?! Лучшие из них служили в вашем войске, были вашими слугами, как же случилось, что они покорили вас мечом? Да, они победили вас, подло убив ваших царей и старейшин, а вы снесли все это. О, если б вы не стерпели позора, тогда сами были бы повелителями, а они — вашими рабами! Но разве бразды правления не в ваших руках даже теперь? Ведь многие из вас — их искусные в политике визири, прозорливые военачальники, великие ученые, государственные мужи! Зачем же склоняете вы свои головы пред людьми, которые слабее и недостойнее вас? Ведь они одолели вас хитростью и коварством! Во сто крат возрастет позор, если ваше терпение еще продлится!»

Вот что сказал бы Ануширван, и чтобы услышать его голос, пришел я с вами в это место.

Вы спрашиваете, кто я? Если вы готовы мстить за Абу Муслима, то знайте: я посланец ваших братьев из Хорасана! Так что вы скажете мне в ответ?

Забыв про осторожность, Бехзад почти кричал, его одухотворенное лицо дышало решимостью и отвагой. Маймуна слушала его слова, и сердце ее радостно билось в груди, опьяненное страстным призывом к мести. Девушка сгорала от любопытства, ей нестерпимо хотелось узнать, что же находится в ларце. По возгласам спутников Бехзада она поняла, что это голова невинно убитого человека, но кого именно? Воодушевленная речью Бехзада, она ждала новых откровений.

Бехзад, закончив речь, стоял теперь неподвижно, держа в руке светильник, и в упор смотрел на людей, сидевших перед ним. Поднялся все тот же старец.

— Ты говоришь, что послан к нам нашими братьями хуррамитами из Хорасана? — спросил он.

— Да, и уже много лет я живу здесь.

— Что мешало тебе обратиться к нам со своим призывом раньше?

— Я ждал, когда представится удобный случай, ибо события не любят, чтобы их торопили. И вот теперь умер ар-Рашид — человек, который одолел нас своим коварством и хитростью; он убил лучшего сына нашего народа, тем самым как бы отсек голову нам самим, в прах повергнув все наши надежды. Мы ждали, когда он умрет, оставив после себя на престоле тщеславного мальчика, помышляющего лишь о пирах да развлечениях…

— Но ведь нам уже удалось положить основание персидскому государству в Хорасане[52], — прервал Бехзада старец. — И не так долго ждать, пока брат теперешнего халифа, аль-Мамун, наследует престол. А он, как известно, орудие в руках аль-Фадля Ибн Сахля, который даже ислам принял, чтобы войти в доверие к аль-Мамуну, и все ради нашей победы. Когда власть перейдет к аль-Мамуну, не достигнем ли мы своей цели наилегчайшим образом?

— Ну не говорил ли я, что вы не блюдете своих интересов? — укоризненно сказал Бехзад. — Все усилия аль-Фадля Ибн Сахля пойдут прахом, если удастся коварный замысел этого тщеславного юнца аль-Амина и его советчиков. Подобно тому, как аль-Мансур основал свое государство на предательстве, убив Абу Муслима, а ар-Рашид спас свою власть, вероломно расправившись с Джафаром, так и этот юноша наносит теперь удар по усилиям аль-Фадля, хитростью лишив аль-Мамуна прав на престол!

— Это правда? — воскликнул старец.

— Чистая правда! — с усмешкой сказал Бехзад. — И пока вы здесь дремлете, перебьют всех его сподвижников! Что такое замыслы аль-Фадля, как не обычный политический расчет? Если их спешно не подкрепить действием, они утратят всякое значение. Аль-Фадлю Ибн Сахлю не помогут тогда ни перемена вероисповедания, ни близость к аль-Мамуну!

— Но ты достоверно знаешь, что аль-Мамуна лишили прав престолонаследника?

— Я не сплю подобно вам, — гордо отвечал Бехзад, — но бодрствую, охраняя наши интересы уже многие годы. У меня есть глаза и уши в халифском дворце. Мне известно каждое движение в доме аль-Амина, я знаю настроение черни и устремления знати. И я с полной уверенностью заявляю: аль-Амин лишил прав на престол брата своего аль-Мамуна, и бог знает, что еще за этим последует! Судьбами простого люда распоряжаются без его ведома, а ведь вы — цвет и гордость нашей отчизны. Вам не пристало отмалчиваться. Так скорей за дело!

Минуту все сидели в молчании, смущенно потупив глаза. Первым поднял голову старик.

— Раз тебе достоверно известно про аль-Мамуна, то дело принимает серьезный оборот, — тихо проговорил он. — Мы сможем помочь вам, только действуя с крайней осторожностью. Это должна быть борьба за веру, иначе простой народ не поднимешь. И надо начинать в Хорасане, а не здесь.

— Подготовить восстание там не составит большого труда, ведь Хорасан наш оплот, — согласился Бехзад. — И у нас уже есть вера, способная завоевать сердца простых людей. Пусть ваши зеленые кафтаны будут ее символом.

Собеседник понял намерение Бехзада использовать шиизм в борьбе за престол.

— Когда зеленый цвет станет цветом халифата, придя на смену черному цвету Аббасидов, тогда цель наша будет достигнута, — сказал он. — Но долго ли еще ждать?

— Даст бог, начнем с Хорасана, — там придется поработать мечами. А вы меж тем стойте на страже шиизма в Багдаде. Когда пробьет наш час, всем хватит дела! Вот он, наш истинный символ! — Бехзад простер руку в сторону ларца. — Обещаю положить в него еще одну голову! Увидев ее, вы поймете, что ваши труды и деньги не пропали даром, но были вложены в доброе дело! Братья, отомстим же за нашего прежнего вождя, великого мужа Абу Муслима, под черными знаменами которого родилось аббасидское государство! Из глубины могилы взывает он к вам: «Верните эту страну персам! Возродите в ней дух исконного шиизма, подло и коварно погубленный аль-Мансуром! И да окажутся тогда тираны на месте угнетенных!»

Глава 36. Дом Бехзада окружен

Весь во власти охвативших его чувств, Бехзад говорил пылко и увлеченно. На лбу его выступили капли пота. Люди, сидевшие перед ним, ощущали, как передается им его решимость и отвага. На мгновение показалось, что ожили вдруг древние развалины и пышный зал наполнился вельможами, военачальниками, солдатами… Кто этот говорящий? Не сам ли Хосров Ануширван обращается к ним со страстным призывом?

Конечно, они и прежде знали Бехзада, но кому могло прийти в голову, что этот персидский лекарь, хоть и не скрывающий своей неприязни к Аббасидам, вдруг окажется посланцем тайных хорасанских братств, которые поклялись отомстить арабским завоевателям? Среди них многочисленное сообщество хуррамитов рядилось в обличие религиозной секты, точно определить суть которой современники затруднялись. В большей степени оно, однако, напоминало политическую партию, используемую честолюбивыми вождями в борьбе за власть. В сообщество входили прежде всего люди, боготворившие не только Абу Муслима, но и все его семейство, в особенности дочь — Фатиму. Хуррамиты объявили ее святой и взывали к ней в своих молитвах.

Большую роль сыграли хуррамиты в истории ислама. Они боролись открыто, когда ощущали свою силу, а если слабели, то действовали тайно. Члены этого братства жили во всех городах халифата. Люди разных религиозных толков — мусульмане, последователи Заратустры[53], христиане, — все сообща боролись и помогали друг другу: персидская кровь словно роднила их.

Приверженцы хорасанских братств имелись и в Багдаде. Самые знатные из них, власть и деньги имущие, пришли сегодня сюда вместе с Бехзадом. Души их точила ненависть к халифам за убийство Абу Муслима, Джафара Бармекида и других соплеменников. На тайных сходках делились они своими замыслами, уповая на аль-Мамуна, который рано или поздно взойдет на престол. Мог ли кто предвидеть коварный ход аль-Амина, только что им совершенный?

Слова Бехзада подлили масла в огонь. Собеседники начали переговариваться шепотом.

— Мы останемся верны своей клятве, — сказал один из них, — и не пожалеем ни людей, ни денег во имя достижения нашей цели. Но нам нужно действовать осторожно.

— Я согласен, будьте осмотрительны, — сказал Бехзад. — Занимайтесь своими обычными делами. Но будьте наготове: когда наступит время, я сумею вас найти. — Он повернулся, поставил светильник рядом с ларцом и добавил: — Пора расходиться. Это последняя наша встреча. В следующий раз, надеюсь, мы встретимся открыто и в другом месте.

Все встали, отряхнули плащи и, закутавшись в них, направились к выходу. Бехзад тоже накинул плащ, задул светильник и, оставив его на обломке колонны, последовал за товарищами.

Зал погрузился в непроглядную тьму, Маймуна не могла больше сдерживаться, она сделала движение, порываясь вскочить, чтобы окликнуть Бехзада. Но Аббада удержала ее за руку и приказала молчать, пока не уйдут остальные. Через минуту она встала и жестом велела девушке следовать за собой, только как можно тише и осторожнее. Маймуна подчинилась и в молчании двинулась за бабкой. Ноги плохо слушались ее, нервная дрожь сотрясала все тело. Подойдя к выходу, они заметили, как заговорщики один за другим простились с Бехзадом, вскочили на лошадей и разъехались в разные стороны.

Оставшись в одиночестве, Бехзад направился к своему жеребцу и уже занес ногу в стремя, как вдруг услышал шорох шагов. Резко обернувшись, он различил две фигуры в женских одеждах.

— Кто здесь? — голос Бехзада звучал, как всегда, спокойно.

Маймуна бросилась к нему и повисла на его руке.

— Это я, Маймуна, а вот моя бабушка, Аббада!

Бехзад почувствовал, что девушка дрожит, и насторожился.

— Что привело вас сюда? — спросил он.

— Мы искали тебя, — заговорила подоспевшая Аббада, — ты так нам нужен! Госпожу нашу, дочь аль-Мамуна, одолела лихорадка, и ни из чьих рук, кроме твоих, она не желает принимать лекарства. Когда всем уже невмоготу стало ждать, решились мы поискать тебя, — ведь мы одни знаем, где ты живешь и как к тебе добраться.

Бехзад смотрел в сторону, задумчиво играя упряжью коня и придерживая другой рукой ларец.

— А почему вы пришли именно сюда? Как вы узнали, что я здесь?

— Сам бог привел нас, — ответила Маймуна. — Об этом долго рассказывать. Тебе нужно сейчас отдохнуть, и нам тоже.

— Тогда скорее домой, — бросил Бехзад. — Ты, верно, устала больше нас всех? — добавил он, обращаясь к Аббаде. — Садись на лошадь и поезжай вперед, а мы пойдем рядом.

— Уволь, господин! — взмолилась Аббада. — Никто, кроме тебя, с твоим скакуном не совладает! А куда ты хочешь идти?

— Домой.

— К себе, в аль-Мадаин?

— Да.

Аббада в испуге вцепилась в молодого лекаря обеими руками.

— Господин, заклинаю, не ходи туда!

— Почему?

— Опасность поджидает тебя.

— Какая еще опасность? — спросил Бехзад, продолжая идти вперед.

— Мы встретили солдат и бродяг, они плыли в аль-Мадаин, чтобы найти тебя, — и Аббада рассказала ему о халифской ладье и добавила: — Боюсь, с недобрыми намерениями они тебя ищут!

— Ты можешь бояться, а я не стану, — проговорил Бехзад внезапно изменившимся голосом.

— Ради бога, послушайся нас! — умоляла старая женщина. — Бежим скорее отсюда! Там, на берегу, нас ждет лодка!

— Нет, тетушка! Сначала мне нужно посетить мой дом.

Маймуна не могла больше молчать и хотела уже вмешаться, чтобы молить Бехзада изменить решение, как вдруг послышались чьи-то торопливые шаги. Все замерли, вглядываясь в темноту. Со стороны аль-Мадаина навстречу им бежал какой-то человек.

— О горе! — в отчаянии вскрикнула Маймуна. — Вот один из этих людей!

— Нет, я не из их числа, — вдруг отозвался незнакомец.

Они с удивлением и облегчением узнали голос Сельмана.

— Сельман, это ты? — окликнул его Бехзад.

— Я, господин! — отозвался тот, задыхаясь от быстрого бега.

— С какими вестями, Сельман?

— О, господин, дом окружен солдатами и бродягами! — прерывающимся голосом проговорил слуга. — Они посланы аль-Амином, чтобы схватить тебя. Их там много…

— Ты, что же, приехал в аль-Мадаин, чтобы поглазеть на них? — оборвал его Бехзад. — Ведь я наказывал тебе оставаться в Багдаде!

— Да я в Багдаде-то и узнал об этом из первых рук и быстрее ветра полетел сюда. Подхожу к дому, вижу, меня опередили. Дом окружен, они стоят, примериваются, как лучше его открыть. Ясно, думаю, хозяина внутри нет, и, вспомнив, что ты часто навещал эти развалины, я помчался сюда в надежде тебя встретить и предупредить об опасности.

— Что же мне теперь делать — спасаться бегством? — усмехнулся Бехзад.

— А как же иначе? — изумился Сельман. — Зачем самому лезть волку в пасть?

— Не годится это… — процедил Бехзад. — Ты ступай с тетушкой и Маймуной к лодке, а мне придется зайти домой по одному важному делу. Ну, коли встречу я там солдат, господь нас рассудит!

Маймуна слишком долго сдерживала свои чувства, и сейчас они вдруг прорвались наружу.

— Неужели ты думаешь, что мы боимся за себя? — вскричала она. — Нет, мой господин, твоя жизнь слишком дорога нам, пойми, дорога! Или ты полагаешь, что мы не слышали твоей речи и не знаем, кто ты? Я поклялась в душе, что узнаю тайну этого ларца!

— Может быть, я сам открою тебе ее… потом… — тихо сказал Бехзад. — А сейчас прощайте. Я должен идти туда, не в моих правилах бежать от опасности.

Девушка поняла, что его решение непоколебимо.

— Так пойдем вместе! — воскликнула она, восхищаясь смелостью этого человека. — Мы последуем за тобой, куда ты пожелаешь, и пусть нас постигнет та же участь, что и тебя!

Не ответив ей, Бехзад передал поводья Сельману, а сам пошел вперед. Слуга хотел взять у него и ларец, но он не позволил. Вслед за ним двинулась Аббада, — видно было, с каким трудом переставляет она ноги, за нею шли Сельман и Маймуна. Глядя на них, можно было подумать, что Бехзад ведет их на казнь.

Глава 37. Объяснение

Слишком много испытаний выпало на долю Маймуны в этот вечер: сколько раз в ее душе надежда сменялась отчаянием, радость уступала место печали. Сейчас она шла, погруженная в океан своих грез, возвращаясь в мыслях к увиденному и услышанному в Сводчатом зале дворца. Ее сердце восторженно билось, когда она представляла, какую трудную борьбу во имя победы персов ведет ее милый. Но мгновенная радость тут же омрачалась предчувствием близкой разлуки: из слов Бехзада явствовало, что он собирается в Хорасан. Значит, любимый уезжает, а ей до сих пор неизвестно, какое место она занимает в его душе! Как никогда прежде, Маймуне захотелось остаться с Бехзадом наедине и в откровенной беседе узнать истину. Но стоило ей лишь представить, что они сидят вдвоем и говорят друг с другом, как краска стыда заливала ее лицо.

Погруженные в молчание, все четверо двигались вперед в непроглядном мраке, и каждый размышлял о своем. Идти приходилось осторожно — дорога почти все время шла под уклон. По мере того, как ближе становился город, их все больше тревожило, где сейчас солдаты, что они замышляют?

Когда достигли предместий, Сельман вызвался пойти вперед и разведать, что происходит в доме. Он вернулся довольно быстро. Солдаты, сказал он, уже убрались оттуда после того, как взломали двери, проникли в дом и начисто его разграбили.

— Из всего, что там было, только одна вещь мне очень нужна, — отозвался Бехзад. — Если ее не украли, я вполне счастлив.

Сельман подумал, что хозяин имеет в виду свои книги и манускрипты, и поспешил его разочаровать:

— Они забрали все книги, а рукописи изорвали в клочья!

— Бог с ними, это все неважно! — кивнул головой Бехзад, продолжая путь.

Наконец они достигли дома. Дверь была взломана, они вошли внутрь. Сельман проскользнул вперед, чтобы отыскать светильник, и вскоре вернулся, освещая им путь. На каждом шагу видны были следы мерзкого грабежа, но Бехзад, бережно прижимая к боку ларец, шел, не оборачиваясь по сторонам, глядя только в пол перед собой. В просторном внутреннем дворике, где они вскоре очутились, резные каменные плиты, старинные барельефы, замысловатые орнаменты — все говорило о том, что дом этот построен на развалинах дворца шаха Шапура, того самого дворца, где прежде жил, когда еще не было Багдада, аль-Мансур.

Из дворика через настежь распахнутую дверь они прошли в жилую часть дома. Бехзад по-прежнему смотрел только себе под ноги, словно желая что-то увидеть на полу и удивляя друзей полным безразличием к разорению, которому подверглось его жилище. В передней комнате он вдруг устремился к нише в стене с правой стороны и извлек оттуда простую мотыгу. Когда он повернулся, спутники увидели, что на лице его выразилось удовлетворение. Со словами «Сохрани это», он протянул мотыгу Сельману и быстро пошел вперед, ни на что более не обращая внимания.

Ковер, устилавший пол самой большой комнаты, был весь покрыт пыльными следами — отпечатками ног грабителей. Повсюду валялись разорванные бумаги и пергаменты. Несколько подушек у стен уцелело, и Бехзад подвел к ним Аббаду с Маймуной, пригласив их садиться. Сельману он подал знак следовать за собой, и, оставив светильник женщинам, они оба вышли через другую дверь, плотно прикрыв ее за собой.

Оставшись с бабкой наедине, Маймуна взглянула на нее и увидела, что та еле дышит от усталости; покрывало на старухе было грязное, насквозь пропитанное потом, ей требовался немедленный отдых. «Хорошо бы, она сейчас заснула, — подумала Маймуна — и мне удалось бы поговорить с ним!» Девушка отвернулась от Аббады, решив не беспокоить ее разговорами, и вскоре заметила, что та привалилась к стенке и мучительно зевает, борясь с подступавшей дремотой. Маймуна встала и подтащила еще две подушки.

— Приляг, бабушка, отдохни!

Старая женщина повалилась на них, успев лишь пробормотать сквозь сон:

— Разбуди меня, когда придет Бехзад.

— Непременно разбужу, — пообещала Маймуна. Через несколько минут Аббада уже спала крепким сном.

Тени колыхались на стенах, они, словно огромные морские волны, укачивали Маймуну, успокаивали ее. Она следовала взором за их движением, размышляя, как лучше заговорить с любимым. Внезапный скрип открываемой двери заставил Маймуну вздрогнуть. Она обернулась. Перед ней стоял Бехзад. Он переоделся — сейчас на нем был легкий плащ и небольшая чалма. Следом за ним показался Сельман с мотыгой в руке. Бехзад подал ему знак удалиться, и слуга вышел, оставив хозяина наедине с Маймуной.

Девушка стояла перед Бехзадом, низко опустив голову, одолеваемая смущением и робостью. Он подошел к ней и положил руку ей на плечо.

— Садись, Маймуна, последняя дочь Бармекидов!

От неожиданности девушка вздрогнула: впервые Бехзад обнаружил, что ему известно не только ее истинное имя, но даже происхождение.

Молодой человек тем временем наклонился, взбил подушку и подвинул ее Маймуне со словами:

— Присядь же, о дочь Джафара!

Полное разоблачение застало Маймуну врасплох, она еще ниже склонила голову, чтобы скрыть вспыхнувших! на щеках румянец. Но куда больше девушка боялась упустить столь удобный для объяснения случай.

— Я слышу, ты называешь меня новым именем, — тихо начала она.

Бехзад подвинул себе другую подушку и уселся подле Маймуны.

— Я называю тебя твоим истинным именем — зря ты думаешь, что оно мне неведомо. Да будет милостив господь к Джафару и да воскресит его!

Маймуна подняла блестящие, полные любви глаза на своего милого.

— Ты веришь в воскресение мертвых в этой жизни? — прошептала она срывающимся голосом, стараясь за улыбкой скрыть свое смятение.

— Пусть не воскреснет его тело, но вечно будет жить память о нем! Твой отец не умер, Маймуна, ар-Рашид убил его бренное тело, но нет такого палача, который мог бы уничтожить светлую память о нем!

Слушая эти слова, Маймуна нервно теребила край своего рукава — ей было тягостно напоминание о гибели отца.

— Спасибо тебе, господин, за твою доброту к нам, — с трудом вымолвила она, едва сдерживая слезы. — Ведь только ты помог нам после казни отца избежать унизительной бедности.

Бехзад чувствовал глубокое сострадание к этой несчастной девушке, ему вдруг страстно захотелось сказать ей о том, как он любит ее, но он сдержался и только тихо произнес:

— Благодеяния Джафара изливались на всех людей. Нет такого человека — мусульманина или иноверца, кто не был бы ему чем-нибудь обязан. Какая же заслуга в том, если я плачу малую часть своего долга?

Маймуна ждала совсем других слов. Неужели сердце обманывает ее? Слезы выступили на ее глазах, и она постаралась незаметно смахнуть их. Но Бехзад увидел это, поймал ее руку.

— Что с тобою, почему ты плачешь? — впервые голос его задрожал.

Девушка только ниже опустила голову, ей показалось, что молния, вонзившись в руку, испепеляет теперь все тело.

— Мне очень грустно, господин! Не обращай внимания, это пройдет…

— Но что заставляет тебя так печалиться?

— Зачем спрашивать, ты же знаешь! Есть ли на свете существо несчастнее девушки-сироты, которая боится, что люди прознают, кто ее родители? Я, дочь Джафара Ибн Яхьи, осталась жить в этом мире — вот главная причина моего несчастья!

Маймуна выдернула было руку, но Бехзад вновь завладел ею и более не выпускал.

— Да, я несчастна, — продолжала Маймуна. — И могу ли я радоваться, когда я наконец все поняла сегодня вечером!..

Она умолкла и сквозь слезы взглянула на Бехзада. Он пристально глядел ей в глаза, казалось, не понимая, о чем она говорит. Глубокую нежность отражал его взгляд: разговор, который ведут глаза, всегда красноречивее слов. Ведь сказал же поэт:

Глаза людские только правду говорят,

О ненависти и любви расскажет взгляд,

Ни отвращения, ни сердца страсти нежной

Они не скроют, гнев не утаят.

Вглядись в глаза — яснее всяких слов,

Признаний всех красноречивей

Сердца зов!

Этот взгляд лучше всяких слов сказал Маймуне, что Бехзад ее любит, но теперь ей хотелось услышать это из его уст. Она отвела глаза в сторону и застыла, как молчаливое изваяние, украдкой поглядывая на бабку, но та спала глубоким сном.

— Ну, договаривай, Маймуна, — нарушил молчание Бехзад. — Что же ты поняла сегодня вечером?

— Мне тяжко вспоминать, избавь меня от этого! Не хочу отягощать тебя своими заботами, ведь у тебя столько других, куда более важных! Незачем знать тебе про глупые девичьи мечты!

— Поделись со мною, может быть, и я мечтаю о том же, — улыбнулся Бехзад.

Маймуна обрадовалась. Она подняла на него блестящие от слез глаза, полные любви и укора.

— Прости, господин, назойливость твоей ничтожной рабыни! Теперь я твердо знаю, что все мои надежды были тщетными. Избавь господь Бехзада, великого вождя, от тех переживаний, какие суждено было пережить мне. Ведь его дело — собирать своих сторонников, подымать на борьбу народ, потрясать основы государства! Откуда у него время обратить взгляд свой на такую девушку, как я? Он должен спешить на сражение с полчищами врагов. Разве важно для него, что творится в сердце бедной сироты?

Она выдернула свою руку и, закрыв лицо, разрыдалась. В сердце Бехзада вспыхнула огромная нежность, но он опять сдержал себя.

— Хочешь, я никуда не поеду? — мягко спросил он.

— О, как это было бы прекрасно! — вырвалось у Маймуны. — Но зачем мне такая жертва? Конечно, я хотела бы, чтобы ты отложил свой отъезд, если только не…

Речь ее внезапно оборвалась.

— В чем дело? — вскричал Бехзад. — Говори же!

Глава 38. Бехзад ставит условие

Маймуне стало вдруг стыдно. Боже, до чего она дошла: хитростью выманивать признание в любви! Мучительно сжалось сердце: сейчас он все поймет и тогда ее надежды пойдут прахом! Да, ее на этот поступок толкает любовь, но это не оправдание! Довольно унижаться, она еще не утратила девичью гордость, сейчас все будет кончено!

Девушка вскочила и бросилась к выходу, но Бехзад успел удержать ее за край одежды.

— Ну куда же ты, Маймуна? — укоризненно покачал он головой. — Почему так внезапно убегаешь?

— Пусти меня, Бехзад! — вскрикнула она, не глядя на него и тщетно пытаясь освободиться от сильной руки.

— Сядь, Маймуна! Тебе некуда идти. Ты чужая в этом городе. Здесь нет иного дома, который бы приютил тебя!

Его слова возымели действие: вспомнив о своем безвыходном положении, девушка перестала вырываться и, закрыв лицо руками, безудержно зарыдала.

Бехзад молчал, сердце его разрывалось от жалости, но он проглотил подступивший к горлу комок и взял себя в руки.

— Ты хотела мне что-то сказать, я слушаю, — тихо сказал он.

Маймуна, как ни старалась, ничего не могла с собой поделать. Слезы продолжали струиться по ее лицу, дрожь сотрясала тело. Силы совсем покинули ее, ноги подогнулись, и она покорно опустилась на ковер рядом с Бехзадом. Краем рукава она отерла слезы и робко посмотрела на любимого. Его взгляд был устремлен на нее с нежностью; еще немного, и Маймуна сказала бы ему, что ей хочется услышать от него, но все же стеснительность взяла верх. Бехзад улыбнулся.

— Говори, же, Маймуна, говори, — ласково сказал он. Голос его дрожал.

— Довольно, мой господин! — Заплаканные глаза, казалось, придавали Маймуне еще больше привлекательности. — Ты слишком добр, но я больше не хочу пользоваться твоей добротой. Скажи лучше, что тебе безразлична моя судьба, избавь себя от лишних забот!

— Зачем я буду лгать? Ты вовсе не безразлична мне, напротив… — горячо зашептал Бехзад. — Неужели сердце ничего тебе не подсказывает? Или ты владеешь собой лучше меня? А может, у тебя вовсе нет сердца?

Маймуна посмотрела ему прямо в глаза и вдруг, словно увидев в них что-то, улыбнулась. Мгновенно высохли слезы, девушка засмеялась легко и радостно — так смеется ребенок, которому вернули любимую игрушку.

— Я тебе не безразлична… не безразлична! — повторяла она. — Говори же, молю тебя, говори!..

Бехзад притворился, что не понял, о чем она просит:

— Что ты хочешь услышать от меня, Маймуна? Скажи скорее!

— Неужели я должна еще что-то объяснять! Разве слезы мои не говорят за меня? Скажи, ради бога, скажи, что любишь меня! Или уйди и мы расстанемся навсегда!

Она отвернулась и замерла, в страхе и трепете ожидая его ответа. Бехзад медлил: он думал о важности дела, возложенного на него; не помешает ли этому делу его признание в любви к Маймуне. Но скрывать долее свое чувство было выше его сил.

— Нужно ли говорить об этом? — вымолвил он наконец. — Конечно, я люблю тебя, Маймуна!

При этих словах девушка улыбнулась и вдруг, охваченная радостью столь же сильной, как только что пережитое горе, залилась счастливым смехом, хотя слезы помимо воли все еще катились по ее щекам.

— Ты любишь меня, Бехзад, любишь?! — вопрошала она. — Неужели это правда? Бехзад, милый, скажи, что это не сон?

Бехзад вдруг помрачнел, словно вспомнил о чем-то печальном. Выражение озабоченности появилось на его лице.

— Это не сон, — повторил он вслед за Маймуной и замолчал, глядя в сторону и в задумчивости потирая подбородок.

Маймуна испугалась: неужели он уже раскаивается в своих словах?

— Что с тобою? — воскликнула она. — Ты жалеешь о только что сказанном? Ты не любишь меня?..

— Люблю, — тихо отвечал он, — однако…

— Что, «однако»?

— Позволь мне сделать тебе еще одно признание.

— Мне достаточно было услышать, что ты меня любишь, — так же тихо сказала Маймуна и опустила голову. — А теперь можешь говорить все, что захочешь. Ну, не медли же! — добавила она, заметив, что он колеблется. — Не думай, будто я боюсь, что ты уедешь!

— Я уезжаю надолго, и ты должна смириться с предстоящей разлукой — таково условие моей любви.

— Вот ты уже и ставишь мне условия, — печально прошептала девушка. — А я люблю тебя безо всяких условий.

Смущенный этим мягким упреком, Бехзад опустил глаза.

— Ты права, — после некоторого раздумья согласился он. — В любви нельзя ставить условия. Но ведь я забочусь о твоем благе, Маймуна, — позволь тебе об этом напомнить, — и тут ты должна мне повиноваться.

— Моя любовь к тебе так глубока, что она не позволяет стеснять тебя в чем бы то ни было. Люби меня, и я подчинюсь всем твоим требованиям.

— Ты уже знаешь, что мне нужно ехать. Но я отправляюсь, чтобы там, вдали от тебя, бороться и за твое счастье. Вот это я и хотел тебе сказать. Отныне ты — владычица моей жизни! Ты слышала, что я послан сюда общиной хуррамитов, — это чистая правда, — но я больше, чем просто их посланец! Поверь, я не смогу наслаждаться нашей любовью, пока не отомщу моим врагам! Вернуться к тебе целым и невредимым с победой, отомстив за твоего отца и других невинно убитых, восторжествовать над злым роком, — вот в чем для меня счастье! Я знаю, что ставлю тебе тяжкое условие, я многого требую, но у нас нет иного выбора. — Бехзад поднялся. — А теперь пойди поспи, ты слишком устала, — уже спокойно добавил он.

Девушка поднялась. Сердце ее было переполнено счастьем. На миг она забыла о предстоящей разлуке, которая надолго отодвинет срок их женитьбы. Ведь Бехзад обещал отомстить за смерть отца! Кто же ее возлюбленный на самом деле, как понять его слова, что он больше, чем просто посланец общины хуррамитов?

Маймуна хотела спросить об этом, но не решилась, — нужно было повиноваться и идти спать.

Бехзад указал на дверь, которая вела в спальню, и, взяв светильник, пошел вперед, освещая дорогу. Девушка послушно двинулась вслед за ним. В мыслях ее царило смятение.

В комнате, куда они вошли, стояла низкая тахта, обтянутая воловьей кожей, на которой лежали подушка и покрывало.

— Ты здесь будешь спать сегодня, доброй ночи! — с этими словами Бехзад ушел, забрав с собой светильник. Едва исчез последний отблеск его огонька, Маймуна сбросила накидку, и, забравшись под покрывало, с наслаждением вытянулась на мягкой тахте.

Глава 39. Тайна дворцового сада

Прошел час, но Маймуне не спалось. Она поправила подушку и плотнее закуталась в покрывало. В доме царила глубокая тишина, нарушаемая только храпом Аббады. Комната тонула во мраке. Теперь, когда Маймуна осталась одна, ее вновь охватили тревоги и сомнения. Вспоминалось все перенесенное ею за день.

Бехзад любит ее! При одной мысли об этом на душе у нее стало радостно. Жаль только, не удалось узнать, что прячет милый в своем ларце; ей так этого хотелось, но случай был неподходящий. Девушка утешила себя, что в следующий раз она непременно доберется до истины.

Прошел еще один час, в течение которого Маймуна ни на минуту не сомкнула глаз, несмотря на то, что тело и душа ее жаждали покоя. Она металась на своем ложе — в мыслях то и дело возникали подробности разговора с Бехзадом…

Когда бессонница вконец измучила ее, она попробовала встать, но тут же передумала: двигаться в этой кромешной тьме было невозможно. Придется терпеть — лежать и ждать наступления утра.

Тишина, стоявшая в доме, лишь усугубляла страдания девушки. Внезапно ей почудилось какое-то движение снаружи, за стеной; она прислушалась: где-то ударяли мотыгой в землю. Маймуна вздрогнула.

«Наверно, показалось», — подумала она, приподнимаясь с постели, и тут услышала чей-то шепот. Девушка проворно вскочила, озираясь по сторонам. Несмотря на темноту, она разглядела над своим ложем крохотное оконце, сквозь которое сейчас пробивался слабый луч света. Вскочив на тахту, Маймуна просунула голову в окно. Оно выходило на пустырь между домом и оградой. Свет исходил от масляного светильника, стоявшего прямо на земле, в котором она признала тот, что унес Бехзад. Какой-то высокий человек с непокрытой головой, с засученными рукавами, подобрав полы одежды, с ожесточением копал мотыгой землю. Перед ним уже чернела глубокая свежевырытая яма. Рядом стоял другой человек, в котором Маймуна сразу узнала Бехзада. Девушка вгляделась в того, кто копал, конечно же, это был Сельман! Ей вдруг стало страшно, — что делают они здесь, в такую пору? В тишине, казалось, были слышны частые удары ее сердца. Ноги вдруг подогнулись, и она чуть не упала. Но, уцепившись за край окна, девушка преодолела охватившую ее слабость и решила подождать, что будет дальше, хотя и опасалась, что Бехзад ее заметит.

— Он должен быть здесь! — донесся до нее голос Бехзада. — Копай еще!

— Боюсь, ошибаешься ты, господин, — отозвался Сельман. — Глянь, сколько земли уж выбросили, и никаких следов трупа.

— Нет. Я не мог ошибиться! — тряхнул головой Бехзад. — Здесь был дворец Шапура или нет?

— Ну, конечно, здесь, — пробормотал Сельман.

— Тот старец убеждал меня, что аль-Мансур сидел тогда в приемной зале дворца, как раз на том месте, где сейчас стоит дом. А труп, как он говорил, схоронили в дворцовом саду, который мог располагаться только на этом пустыре. Мы перерыли здесь каждый клочок, осталось только это место! Копай еще!

— Ах, если бы этот старец был сейчас с нами! — вздохнул Сельман, с трудом разгибая спину. — Он указал бы нам точное место.

— Разве я не говорил тебе, что он умер? Возблагодарим господа, что тот продлил его жизнь и свел с нами, чтобы он успел рассказать всю историю. На его сведения можно положиться: во времена аль-Мансура он был совсем юн. Оказавшись случайным свидетелем убийства, он не мог потом забыть об этом до конца своих дней. Копай! Мы на верном пути!

Сельман вновь принялся бить мотыгой в землю, выкидывая разрыхленный грунт на поверхность.

— Не вижу никаких останков, господин! — через некоторое время опять подал он голос.

Бехзад молчал, внимательно разглядывая землю, которую тот выбрасывал. Внезапно он нагнулся и поднял нечто, отдаленно напоминающее обрывок ткани.

— Смотри, — он отряхнул его и протянул Сельману. — Не похоже ли это на кусок ковра, в который завернули тело?

Сельман выскочил из ямы и схватил полуистлевший клочок.

— Он, точно, он! Часть того ковра!

На глазах удивленной и ничего не понимающей Маймуны слуга бросился к яме, и оттуда вновь полетели комья земли. Но вскоре Сельмана охватила такая усталость, что он начал задыхаться и наконец остановился, в изнеможении опершись на рукоятку мотыги. Пот градом катился с его лица и плеч, тяжелое дыхание вздымало грудь.

— Ты как будто устал, — заметил Бехзад. — Но работа должна быть закончена этой ночью. Дай-ка сюда мотыгу!

Он вырвал инструмент у Сельмана и, оттеснив его в сторону, принялся копать сам, энергично и быстро.

Почти сразу же Маймуна услышала глухой звук, словно мотыга наткнулась на что-то твердое. Бехзад перестал копать, нагнулся и извлек из ямы какой-то длинный предмет.

— Похоже на берцовую кость. Радуйся, Сельман!

Слуга бросился к нему и, спрыгнув в яму, начал разгребать землю руками в поисках чего-то, только им известного. Вскоре он разогнулся, держа двумя пальцами какой-то мелкий предмет, и подал его хозяину.

— Перстень!

Бехзад бережно взял вещь и поднес к светильнику, чтобы лучше рассмотреть.

— Да это его перстень!

— Откуда тебе известно, господин?

— Разве ты не помнишь, что несчастный, когда его потребовал к себе аль-Мансур, оставил наказ своему верному слуге в Хорасане не верить ни одной грамоте, которая придет от него, пусть даже скрепленная его личной печатью, но действовать сообразно той, на которой будет только половина печати?

— Припоминаю, кажется, так…

— Смотри, вот перстень с печаткой, — здесь его имя, — половина печати отогнута в сторону. Значит, это его перстень и его кости! Ищи черен!

Сельман уже разгребал землю обеими руками. Через несколько минут он вытащил еще один кусок истлевшей ткани, три кости и наконец извлек и передал господину тронутый тленом череп. Бехзад бережно счистил с него налипшие комья грязи. Сейчас он был очень бледен, на губах его играла горькая улыбка.

— Да, это его голова! — тихо промолвил он. — Голова невинно убитого. За нее можно отдать полцарства! А отомстить за нее — значит сотрясти основы халифата!

Охваченный внезапным порывом, он поднес череп к губам и поцеловал его. Почтительно склонившись, Сельман последовал его примеру и принялся обтирать череп краем своей одежды. Бехзад не отрываясь смотрел в пустые глазницы. Выражение печали исчезло с его лица, уступив место гневу, который пылал в его темных глазах.

Сельман решился прервать молчание:

— Можно поздравить тебя, господин, с драгоценной находкой. Вот твоя заветная мечта и сбылась. Но с твоего позволения, хватит нам трудов на сегодня. Пора и отдохнуть, — пошли в дом, поспим. Эта ночь была для тебя нелегкой.

Не дожидаясь ответа, Сельман поднял с земли светильник и, забрав у господина череп, направился к дому. Бехзад все так же молча последовал за ним; за его внешним спокойствием угадывался едва сдерживаемый гнев.

Увидев, что они повернули к дому, Маймуна отпрянула от окна и села на тахту. Еще сильнее чувствовала она теперь, как устала, новые мысли и догадки роились в голове. Она подавила в себе желание тотчас же бежать к Бехзаду, чтоб расспросить его об увиденном, — решила подождать до утра.

Весь остаток ночи девушке грезилось, что она одна среди бурного моря, где огромные волны бросают ее из стороны в сторону. Лишь под утро она погрузилась в глубокий сон без сновидений. Ее разбудила Аббада. Маймуна открыла глаза и увидела бабушку, склонившуюся над ее изголовьем.

— Вставай, внученька, — сказала старуха. — Пора отправляться в путь.

Глава 40. Расставание

Перепуганная, Маймуна вскочила с тахты. Она набросила на себя покрывало, обулась и, досадуя в душе, что позволила сну одолеть ее, поспешила следом за Аббадой. Когда они выходили из галереи, послышалось конское ржание. Маймуна обернулась и увидела Бехзада, сидевшего верхом на коне. Он был уже в плаще и приторочивал ларец к луке седла. При виде женщин он сделал прощальный знак рукою и сказал, указав на Сельмана:

— Сельман вас проводит, — и дал шпоры коню.

Маймуне казалось, что ее сердце вот-вот выпрыгнет из груди. Ей хотелось остановить Бехзада, но он уже пустил коня вскачь, и девушка застыла в скорбном молчании. Через минуту слезы подступили к ее горлу, и она разрыдалась.

— Ну, идем к берегу, — потянула ее за руку Аббада, — лодка уже ждет нас, а лекарь… он приедет прямо во дворец аль-Мамуна.

Маймуна тихо плелась за бабушкой, провожая глазами Бехзада, пока тот не скрылся из виду. Аббада не знала, что у ее внучки на сердце. А может быть, она и догадывалась, но, щадя ее чувства, делала вид, что ничего не замечает, тем самым выгодно отличаясь от других старух, зачастую обожающих рыться в чужих секретах. Ведь для них нет ничего приятнее, чем сплетничать о ближнем, и, если пронюхает какая-нибудь из них, что у соседей есть новости, то уж не остановится ни перед чем, чтобы удовлетворить свое любопытство. Но Аббада родилась в благородной семье. Ей довелось повидать на своем веку много и плохого, и хорошего. Посвятив последние годы воспитанию Маймуны и приняв на себя всю ответственность за это, она не оставляла девушку ни на шаг. Она никогда не боялась сделать что-то такое, что расходилось бы с общепринятым, и если бы заметила у Маймуны интерес к человеку, который ей не по сердцу, то не стала бы скрывать это от нее. Но Бехзад ей нравился, и она предпочитала молчать, ожидая, что покажет время.

Женщины не спеша приближались к реке, и Сельман, уже переодетый в обычное платье, указывал дорогу, пока они не вышли к Тигру; лодка их ждала. Они взошли по мосткам, и Сельман дал команду отчаливать. Парус был поднят, и лодка, повинуясь рулю, повернула в сторону Багдада. Аббада с внучкой примостились на скамье посредине лодки. Сельман устроился рядом с кормчим и стал внимательно оглядываться по сторонам.

Они еще и часа не проплыли, как вдруг, плавно рассекая водную гладь, навстречу им показалась быстро бегущая большая лодка. На ней можно было различить флаг, по которому Сельман сразу же распознал, что принадлежит она аль-Фадлю Ибн ар-Рабиа. Эта встреча не сулила ничего хорошего: Сельман обернулся к женщинам и дал им знак спрятаться. Маймуна в испуге пригнулась к борту, но продолжала не отрывая глаз следить за приближающейся лодкой. Палуба этой лодки была богато убрана коврами и подушками. В ней находилось несколько слуг, которые стояли возле красивого молодого человека. Аббада тотчас признала в нем Ибн аль-Фадля и, повернувшись к внучке, увидела, что взгляд Маймуны прикован к юноше. Убедившись, что это Ибн аль-Фадль, девушка внутренне содрогнулась. Ее лицо покрылось смертельной бледностью, а сердце мучительно сжалось. Она опустила глаза и сделала вид, что поправляет на себе покрывало.

Аббада взглянула на Сельмана, стремясь узнать, что тот думает. Сельман ободряюще улыбнулся и прошептал:

— Не бойтесь, госпожа. Эти люди не посмеют сделать нам ничего дурного — ведь мы находимся в лодке господина нашего аль-Мамуна.

— А что бы сделал Ибн аль-Фадль, если б мы плыли на другой лодке? — спросила Аббада.

— Я думаю, что он бы остановил нашу лодку и осведомился, кто в ней сидит, потому что плывет он к аль-Мадаину, чтобы отыскать… — и Сельман указал глазами на Маймуну.

— Будь он неладен! И когда только он оставит свои гнусные намерения! — вырвалось у Аббады.

Сельман снова улыбнулся:

— Ибн аль-Фадль призывал к себе звездочетов, и они объявили ему, что расположение планет благоприятствует его любви. Они также сказали, что девушка — предмет его воздыханий — покинула аль-Мадаин, но он не поверил их словам и решил сам убедиться в этом.

Подавляя застенчивость и робость, Маймуна жадно прислушивалась к словам Сельмана. Ее поразила его осведомленность: откуда слуге Бехзада знать, что Ибн аль-Фадль преследует ее?

— Низкий человек! — сказала Маймуна, повернувшись к бабушке. — Но пока я жива, он и мизинца моего не увидит.

Лодка Ибн аль-Фадля уже почти поравнялась с ними. Слуги теснились у борта, чтобы получше разглядеть сидевших в лодке, но им был виден только Сельман. То, что лодка принадлежала аль-Мамуну, мешало им подплыть ближе.

Маймуна все еще дрожала от страха, когда лодка Ибн аль-Фадля их миновала, и Сельман решил пошутить, чтобы немного развеселить Маймуну:

— Я вижу, наша госпожа упорно избегает господина Ибн аль-Фадля? А ведь он сгорает от любви к ней!

Маймуна бросила быстрый взгляд на Сельмана — наверно, слуга Бехзада подтрунивает над ней? На лице Сельмана сияла улыбка. Краска стыда залила лицо Маймуны, и Аббада выручила внучку:

— Нам обеим одинаково неприятен этот человек.

— И его отец также? — осведомился Сельман.

Услышав эти слова, Аббада очень удивилась, она полагала, что Сельман ничего не знает о злоключениях Маймуны. Она строго посмотрела на него, давая понять, что его последние слова ей неприятны, но он поспешил добавить:

— У вас, госпожа, есть все основания ненавидеть этих двух людей. Не удивляйтесь тому, что это мне известно, и положитесь целиком на меня. Ведь теперь я заменяю моего господина, который всегда был к вам расположен. Считайте меня вашим преданным слугой и знайте, что вы можете всегда рассчитывать на мою помощь.

Искренний тон Сельмана внушал доверие, и у Аббады немного отлегло от сердца, а Маймуна, услышав, что речь идет о ее возлюбленном, вся встрепенулась и, как бы невзначай, спросила:

— А твой господин?.. Он что, далеко уезжает?

— Да… Он отправляется на поиски каких-то редкостных лечебных трав, — лукаво улыбнулся Сельман.

Маймуна ни минуты не сомневалась, что он разыгрывает ее; ведь он был посвящен во все тайны своего господина. Она уже привыкла к шуткам Сельмана и сама не заметила, как улыбнулась — и у нее на душе полегчало.

— Как ты думаешь, надолго он уезжает?

— Вы, наверно, спрашиваете об этом, потому что беспокоитесь о здоровье молодой госпожи, дочери аль-Мамуна? Она не желает видеть иного лекаря, кроме Бехзада! — рассмеялся Сельман. — Я думаю, он не станет задерживаться. Но, по правде говоря, если я скажу, что он вернется такого-то дня, это будет похоже на прорицание, а ведь в этом случае я могу ошибиться, потому что моему господину вольно поступать так, как ему заблагорассудится. Меня он предупреждать не станет.

— Мне кажется, — возразила Аббада, — что ты только прикидываешься дурачком. Я уверена, что Бехзад ничего от тебя не скрывает. А ты стараешься нас убедить, что тебе не известно, надолго ли он уезжает.

Видя, что Аббада говорит серьезно, Сельман решил сбить ее с толку, чтобы она не очень-то полагалась на его слова.

— Мой господин, — сказал он, — желает во что бы то ни стало добиться своей заветной цели и потому тщательно оберегает свои тайны. Мне показалось, что он готовится к отъезду, но сам он об этом ни словом не обмолвился. Может быть, он что-нибудь сказал вам? — с этими словами он повернулся к Маймуне.

Она, как и Сельман, остерегалась говорить лишнее. Хотя она не боялась раскрыть то, в чем ей признался Бехзад, застенчивость останавливала ее. Она потупила взор, кровь бросилась ей в лицо, щеки вспыхнули ярким румянцем. Сельман остался доволен таким исходом и направил разговор в другое русло.

— Мы, наверно, уже недалеко от Багдада? — обратился он к кормчему.

Тот, указывая рукой вперед, ответил ему:

— Да. Вон уже видны дворцы Кальвазы[54].

Сельман повернулся в ту сторону, где на горизонте проступали неясные очертания строений.

— Это место хорошо видно издалека. Значит, и в самом деле мы подплываем к Багдаду, — подтвердил он и добавил: — Город совсем рядом, уже виднеются минареты мечети аль-Мансура, а там до дворца аль-Мамуна рукой подать.

Когда Сельман произнес слова «дворец аль-Малгуна», Маймуна сразу же вспомнила о Дананир и Зейнаб, о том, что ей так и не удалось поговорить с Бехзадом о больной девушке. Что же ей ответить Дананир? Рассказать все как было или умолчать о встрече с лекарем? Размышляя об этом, Маймуна не заметила, как перед ней очутился Сельман, который, подойдя ближе, обратился к Аббаде:

— Госпожа, само собою разумеется, что вчерашняя встреча с Бехзадом должна остаться в тайне.

— А что нам сказать Дананир, когда она спросит о нем?

— Скажем, что не застали Бехзада дома.

— Хорошо, — согласилась Аббада.

Глава 41. Бехзад уезжает

Дананир, обеспокоенная здоровьем Зейнаб, уже давно с нетерпением ожидала возвращения Аббады и Маймуны, отправившихся за лекарем в аль-Мадаин. День подходил к концу, и она не могла найти себе места. Однако Зейнаб к вечеру почувствовала себя лучше, встала с постели и вернулась к своим обычным играм, словно была совсем здорова. Минула ночь. Дананир рассчитывала, что Аббада и Маймуна воротятся к утру, но прошла уже первая половина дня, а их все не было, и в голове Дананир начали рождаться тысячи разных объяснений их опозданию. Когда на землю уже опускались сумерки, появился слуга и доложил, что к пристани подошла лодка. Дананир вышла встретить прибывших и сразу ж заметила, что лекаря среди них нет. Поздоровавшись с Аббадой и Маймуной, она обратилась к Сельману и спросила, где же Бехзад.

— Нам не удалось его разыскать, — ответил тот. — А у вас он не появлялся?

— Нет. Странно… Как ты думаешь, куда он мог исчезнуть?

— Не знаю… Он довольно часто бывает в разъездах, потому что занят особо важными делами, о которых никто и не догадывается. Что ж, я постараюсь разыскать его в Багдаде.

Беседуя таким образом, они вошли во дворец, где повстречали Зейнаб. На ее сияющем лице не было и тени беспокойства. Маймуна и Аббада расцеловали ее и постарались отвлечь разными разговорами, чтобы Зейнаб не вспомнила о цели их поездки. Улучив удобный момент, Сельман сказал, что направляется в Багдад на поиски своего господина. После его ухода во дворце стали с нетерпением ожидать новостей о Бехзаде.

Сельман появился на следующий день. Он был явно чем-то озабочен. Дананир в это время гуляла в саду с Аббадой и Маймуной. К ней подошел слуга:

— Сельман просит тотчас принять его, если вам будет угодно, — сказал он.

Дананир поспешно удалилась. Маймуна, полная радужных надежд, была особенно взволнована приходом Сельмана.

Когда в приемной зале появилась Дананир, Сельман приблизился к ней и тихо сказал:

— Я встретил моего господина на мосту. Он уже собирался идти к вам, но когда увидел меня, поручил передать…

— Что же?

— Что он получил письмо от господина нашего аль-Мамуна, который повелевает ему тотчас же прибыть в Хорасан…

Дананир прервала его:

— От наследника престола? С ним что-нибудь случилось?

— Нет, просто мой господин должен прибыть в Мерв по его приказу, но не знает, чем это вызвано, а мне поручил сообщить вам о его отъезде и оставаться здесь в Багдаде в вашем полном распоряжении.

— А надолго ли он уезжает?

— Он мне ничего не сказал.

Дананир опечалил столь неожиданный отъезд: она привязалась к лекарю и всецело полагалась на его советы. К тому же она знала, что эта весть особенно расстроит Зейнаб. Немного помолчав, она произнесла:

— Ну, что же! Бог ему судья… Может, у него действительно важные дела. Любопытно все-таки, что заставило аль-Мамуна с такой поспешностью послать за Бехзадом?

Уже прощаясь, Дананир спросила:

— Ты будешь жить у нас?

— Не могу я здесь оставаться, боюсь вас обременить. Но по первому зову я явлюсь к вам. Так что не извольте беспокоиться, — ответил Сельман.

Увидев, что Дананир вернулась в сад, Маймуна оставила свою бабку одну и направилась к ней. Как читателю известно, Дананир давно подмечала, что Маймуна неравнодушна к Бехзаду, и теперь она была уверена, что известие об отъезде лекаря огорчит девушку. Она приняла беззаботный вид, решив ничего не говорить Маймуне. Она догадалась, что девушка хочет с ней откровенно поговорить, и, понимая, что только стыд мешает той начать этот разговор, спросила:

— Что с тобою, доченька? Почему ты оставила бабушку одну?

Говоря это, она ласково положила руку на плечо девушки и сразу почувствовала, что та вся дрожит.

— Что с тобою?

Маймуна подняла на Дананир глаза, в которых светились доверие и ласка, и спросила:

— О чем вы говорили с Сельманом?

— Да о нашем лекаре.

— Что с ним случилось? Он уехал?

Такая прозорливость поразила Дананир, и она решила отшутиться:

— Это тебе сердце подсказало? Ведь недаром говорят: сердце сердцу весть подает.

При этих словах девушка смутилась и покраснела: она все еще не догадывалась, что Дананир знает ее сокровенную тайну. Делая вид, что поправляет волосы, Маймуна сказала:

— Тетушка, зачем вы говорите такие слова? Спрашивая вас, я думаю только о нашей госпоже, дочери наследника престола, я знаю, сколь она привязана к Бехзаду.

— Да благословит господь тебя за великодушие! — усмехнулась Дананир. — Стало быть, ты знала, что он уезжает, и огорчаешься за нашу госпожу?

Стараясь казаться равнодушной, Маймуна с невинным лицом переспросила:

— Он и вправду уезжает?

— Да, уезжает.

Маймуна растерялась. Румянец на ее щеках сменился смертельной бледностью. Заметив это, Дананир добавила:

— Впрочем, он скоро вернется. Ведь его сердце не сможет мириться с долгой разлукой.

Маймуна опасалась, что если она еще хоть немного времени пробудет с Дананир, то непременно выдаст себя. Поэтому она сделала вид, что торопится, и направилась в свою комнату, чтобы иметь возможность побыть одной. В коридоре она натолкнулась на Сельмана, и когда она почувствовала на себе его взгляд, у нее вдруг сжалось сердце. Она поспешно спросила:

— Неужели и вправду Бехзад уезжает?

— Да, госпожа.

— Куда же?

— В Мерв, туда, где пребывает наш господин — аль-Мамун.

— Разве он может уехать, бросив нас на произвол судьбы?

К ее горлу подступил комок.

— Только не вас, госпожа. Вот вам от него письмо.

И Сельман протянул ей сверток, завернутый в платок. Маймуна вся вспыхнула, спрятала сверток в карман и собралась идти к себе. Но Сельман остановил ее:

— Не нужно ли вам чего-нибудь еще, госпожа?

Маймуне стало стыдно, что она в спешке забыла его поблагодарить.

— Спасибо тебе, Сельман, — сказал она. — Я не забуду твоей доброты, и мне наверняка еще потребуются твои услуги. Ведь ты сам сказал, что Бехзад поручил меня тебе. Так поступай по своему усмотрению.

— Я в вашем распоряжении. И всегда явлюсь по первому приказу.

С этими словами Сельман удалился.

Глава 42. Письмо Бехзада

Маймуна вбежала к себе и бросилась на ковер. Убедившись, что в комнате больше никого нет, девушка развернула полученный от Сельмана платок. В нем лежало письмо, написанное на плотной бумаге. Бумага стала употребляться для переписки совсем недавно, и заслуга в этом принадлежала отцу Маймуны, Джафару Ибн Яхье; он первый приказал использовать в канцеляриях халифата бумагу вместо кожи. Маймуна торопливо раскрыла письмо и прочла следующее:

«От любящего Бехзада дочери Джафара Ибн Яхьи Маймуне!

Я хотел было написать это письмо на языке наших славных предков, но, увы, тебе этот язык неведом. Волею злых судеб мы обречены объясняться на языке тех, кто притесняет нас, кто овладел нами при помощи предательства и вероломства. Эти люди лишили нас наших вождей, попрали наши святыни и присвоили себе наши знания. Но близок день, и мы обратим наше оружие против них и отомстим за себя. И воздастся им за все сторицею.

Я страстно желал увидеть тебя перед отъездом, чтобы проститься с тобой наедине. Но я боялся, что случится то же, что и при нашей прошлой встрече: мое сердце одержит верх над рассудком, и я открою тебе тайну, которую храню много лет. А я исполнен решимости оберегать эту тайну до той поры, пока не наступит для меня день великих свершений. И тогда я стану достоин твоей любви и смогу полностью во всем тебе признаться.

Маймуна, ты ждала от меня слов любви, и вот я говорю тебе: „Я люблю… я люблю тебя, Маймуна! И любовь моя беспредельна!“ Я говорю это сейчас, не боясь, что мои слова могут повредить делу, которому я был предан всю мою жизнь. А если бы я был рядом с тобой, то не посмел бы произнести эти слова из опасения, что безудержная страсть поглотит меня целиком. Я боюсь оказаться рабом своего сердца, боюсь, что, повинуясь ему, я останусь в Багдаде и тогда погибнет дело всей моей жизни. Но теперь я спокоен и могу открыть тебе свои сокровенные мысли.

Знай же, любовь моя! Я посвящаю тебе свою жизнь, я отомщу за гибель твоего отца, чего бы это мне ни стоило. Знай также, что я совсем не лекарь и не алхимик, и не посланец какой-то общины. Но ты еще услышишь обо мне и будешь гордиться моей любовью.

Я не смогу назвать тебе своего настоящего имени прежде, чем достигну конца пути, таящего в себе немало лишений и опасностей. Я отправляюсь в Хорасан не по велению аль-Мамуна или кого-либо из смертных, а лишь потому, что мне необходимо довести до конца начатое. Я покидаю тебя, подчиняясь крику жертв предательства, крику, который исходит из глубины могил, взывая к смельчакам с надеждою, что они будут отомщены.

Тогда, в прошлый раз, мне не терпелось приподнять крышку ларца, чтобы ты увидела, что в нем находится, но я пожалел твое сердце. Однако знай, придет время и я открою для тебя этот ларец, как открываю сейчас свое сердце. Да хранит тебя всевышний!

Я поручил моему слуге Сельману заботиться о тебе. Можешь не сомневаться в его преданности; во всем положись на него. Храни в тайне все, что я раскрыл тебе, пока не получишь достоверных сведений из Хорасана о великих переменах, несущих победу добра над злом. А если мне не придется познать радость этой победы, то, умирая, я буду утешать себя мыслью, что сложил голову на поле брани, как подобает истинному мужчине. Ведь все в руках господних, а он защитник справедливости, и нет достойнее смерти, чем смерть за правое дело».

Когда Маймуна кончила чтение, лицо ее было бледно, руки ослабли и слегка дрожали. Ей казалось, что биение ее сердца слышно в самом дальнем углу комнаты. «Уж не снится ли мне все это? — подумала она, протирая глаза, словно стараясь пробудиться ото сна, — но нет, все это происходит наяву». Она свернула письмо, спрятала в карман и растянулась поудобнее на ковре, погрузившись в мир грез. Мысли незаметно перенесли ее в аль-Мадаин, где она впервые встретила и полюбила Бехзада. Ей припомнилось, как он непрестанно заботился о них с бабушкой. Тогда она считала, что знаки его внимания — всего лишь желание помочь им, и что он не догадывается о ее чувствах. Теперь из письма ей стало ясно, насколько он любит ее и как дорожит ею.

Маймуне захотелось еще раз перечесть письмо. Она вынула его и, опасаясь, как бы ее не застали за чтением, быстро пробежала глазами строки во второй, а затем и в третий раз. Вдруг до нее донесся шум приближающихся шагов, она торопливо спрятала письмо и улеглась на ковре, делая вид, что спит, но шаги постепенно удалились, и снова наступила тишина. Маймуна вернулась к своим размышлениям. Вновь в памяти всплыли слова Бехзада, и ей стало страшно при мысли, что, может быть, сейчас ее любимому грозит смертельная опасность. На какой-то миг Маймуне захотелось, чтобы Бехзад отказался от своих планов и остался рядом с нею навсегда. Но когда она подумала, что ее вероломно убитый отец будет отомщен, то отъезд любимого уже не показался ей таким тягостным и горечь разлуки не была столь нестерпимой. Маймуна живо представила, как Бехзад возвратится к ней с победой и как будет она наконец вознаграждена за тяжкие дни ожиданий и страха.

Глава 43. Приезд халифского гонца

Маймуна продолжала теряться в догадках: чем же занят Бехзад, и если он не лекарь и не посланец хуррамитов, то кто он на самом деле? Так и не найдя ответа, она решила положиться во всем на судьбу, а сейчас утешаться тем, что время неминуемо все разъяснит. Маймуна поудобнее улеглась на ковре: долгие раздумья утомили девушку. Мысли у нее в голове стали путаться, и сон, казалось, уже овладел ею полностью, как вдруг в дверь постучали. Маймуна поднялась с ковра и отворила — перед ней стояла Дананир и приветливо улыбалась.

— Доченька, почему ты сидишь здесь одна? — спросила она.

— У меня разболелась голова, я прилегла, чтобы немного отдохнуть, и вот — заснула.

Дананир сделала вид, что поверила словам Маймуны; она направилась к дверям и, как бы невзначай, уронила:

— Спи, моя дорогая, и пусть он приснится тебе во сне.

Эти слова поразили Маймуну.

— Что ты хочешь этим сказать?

Дананир повернулась к ней:

— Не бойся, Маймуна. Твоей бабушки нет с нами, и тебе незачем таиться от меня. Старого воробья на мякине не проведешь: а на твоем лице все написано, и твои мысли так же легко прочесть, как распечатанное письмо.

Девушке показалось, что Дананир намекает на письмо Бехзада, но в то же время она была уверена, что та никак не может о нем знать. Маймуна растерялась.

— О каком письме ты говоришь? — тихо спросила она.

— Я не имела в виду чье-то письмо.

Дананир посмотрела Маймуне в глаза:

— Я просто хочу сказать, что тебе ни от кого не утаить свою любовь. Я знаю, что ты влюблена в Бехзада с тех пор как впервые повстречалась с ним, и мне очень жаль, что он уехал прежде, чем…

Дананир остановилась и, продолжая улыбаться, подмигнула Маймуне.

Несмотря на то что Маймуна смутилась и покраснела, тайная радость переполнила ее сердце: пусть Дананир догадалась о ее любви, это не важно, главное же, что о письме Бехзада она ничего не знает! Да уж, нет большей отрады для любящих, чем вверить тайну своего сердца в надежные руки! Маймуна про себя улыбнулась.

То, что Маймуна не стала запираться, обрадовало Дананир, потому что она искала случая принять сердечное участие в судьбе девушки. Она обняла Маймуну и жестом пригласила ее сесть, потом сама опустилась рядом с ней на ковер и стала нежно гладить ее по плечу, располагая к откровенной беседе.

— Тетушка, разве любить грешно? — не поднимая глаз, спросила Маймуна.

— Боже упаси! Я этого не говорила. Для тебя будет тяжела разлука с ним, но не горюй, он скоро вернется.

Лицо Маймуны омрачилось, и она, немного помолчав, с глубоким вздохом сказала:

— Бедная я сирота! Может, бог сжалится наконец и утешит меня! Да и ты тоже, наверно, не откажешь мне в своем покровительстве и защитишь меня?

— Ты моя госпожа и дочь моей госпожи. Я к тому же всегда помню доброту твоего отца (да будет земля ему пухом!). Можешь быть спокойна, я сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь тебе, и госпожа моя, Зейнаб, тоже никогда не оставит тебя в беде.

Дананир не успела договорить, как в коридоре послышались поспешные шаги и встревоженный голос позвал:

— Где госпожа-воспитательница?

«Кто-то из слуг с особым поручением», — пронеслось в голове Дананир. Она хлопнула в ладоши, и слуга подбежал к дверям:

— Могу ли я войти?

— Входи.

Вошел запыхавшийся слуга и поклонился.

— В чем дело? — спросила Дананир.

— У дворцовых ворот стоит халифский гонец, говорит, что у него для вас письмо.

— Халифский гонец? Что бы это могло значить? Зачем мы могли понадобиться халифу? Может, гонец ошибся?

— Я уже справился об этом, но он настаивает, что послан именно сюда, и назвал ваше имя.

— Ступай, принеси письмо, и тогда мы узнаем, в чем дело.

Слуга удалился. Дананир была крайне удивлена этой вестью, Маймуна же загрустила от охватившего ее недоброго предчувствия. Девушке казалось, что это письмо каким-то образом связано с ней и непременно навлечет на нее несчастье. Тот, на кого судьба постоянно обрушивает свои удары, заранее чует беду, и чаще всего ожидания его не обманывают.

Глава 44. Послание из дворца аль-Амина

Слуга быстро вернулся и, вручив Дананир послание, бесшумно исчез. Та взглянула на письмо и, узнав печать аль-Фадля Ибн ар-Рабиа, визиря аль-Амина, сочла это плохим предзнаменованием. Дрожащими руками она разломила печать — это не ускользнуло от внимания Маймуны. Что-то сдавило ей сердце, и она стала ждать решения своей участи. Дананир развернула письмо, быстро пробежала его строки и ахнула от удивления. Все это время Маймуна не отрывала от нее глаз. Ей хотелось вырвать письмо из рук Дананир, лишь бы только узнать, что в нем, но она сдержала себя. Окончив читать первый раз, Дананир с нескрываемым беспокойством принялась читать во второй. Она хотела встать, но Маймуна уже не владела собой и, удерживая ее за руку, взмолилась:

— Не уходи! Скажи, есть там что-нибудь обо мне? Ведь я заметила печать аль-Фадля Ибн ар-Рабиа и теперь не сомневаюсь, что в письме говорится обо мне.

— Даже если оно и касается тебя, то адресовано все-таки мне…

— Значит, оно обо мне!.. Скажи, чего он от меня хочет? О горе мне! Ну говори скорее!

Дананир мягко отстранила девушку и поднялась:

— Поверь мне, в этом письме о тебе нет ни слова.

Но Маймуна не отставала. Она бросилась к Дананир и до боли сжала ей руку:

— Заклинаю тебя, скажи правду! Богом прошу! Прости мою назойливость, но дай мне прочесть письмо!

Дананир осторожно высвободила руку и с лицом, горящим от возмущения, сказала:

— Наглость этого человека не имеет предела! Что-то уж слишком он осмелел! Пользуется тем, что наш господин в отъезде, и рассчитывает, что мы испугаемся и будем во всем ему подчиняться!

Теперь Маймуна нисколько не сомневалась: в этом письме речь шла о ней.

— Что бы ни было написано в этом письме, я хочу знать все! Даже если в нем моя смерть! Ради бога, скажи!

Дананир поняла, что ей не унять Маймуны, и протянула ей письмо.

Маймуна с трепетом приняла письмо из ее рук и прочла следующее:

«От аль-Фадля Ибн ар-Рабиа, визиря эмира верующих, к управительнице Дананир.

Эмиру верующих стало известно, что во дворце вашего повелителя аль-Мамуна с недавнего времени пребывает девушка по имени Маймуна, и эмир верующих желает ее лицезреть, дабы расспросить относительно некоторых дел, а посему повелевает немедленно отправить ее во дворец в сопровождении гонца, доставившего это письмо».

Когда девушка кончила читать, руки у нее так затряслись, что она чуть не выронила письмо, слезы подступили к глазам, и она запричитала:

— О горе мне!.. Злой рок следует за мной по пятам. О горе, горе! Что же мне делать?.. Нужно немедленно бежать из этого дворца, чтобы не навлечь на вас гнев халифа.

Дананир принялась ее увещевать:

— Тебе нечего бояться, и ты никуда отсюда не уйдешь. Ты гостья в этом дворце и находишься под нашим покровительством. Не беспокойся, я никому тебя не выдам.

Сказав это, она вышла, оставив Маймуну одну. В коридоре она хлопнула в ладоши. Тотчас появился слуга, и Дананир приказала:

— Передай халифскому гонцу, что он может отправляться, не дожидаясь ответа.

Дананир вернулась в комнату, гнев все еще клокотал в ее груди. Маймуна, впав в отчаяние, оплакивала свою горькую долю, и Дананир принялась ее успокаивать и утешать. В это время к ним вошла Аббада, которой еще ничего не было известно о письме. Увидев расстроенных Маймуну и Дананир и почувствовав недоброе, она спросила:

— Что у вас стряслось?

Маймуна со слезами упала на грудь бабушки:

— Скорее бежим отсюда, пока на этот дом не обрушился гнев халифа!

Она направилась к дверям, когда Аббада, так ничего и не понимая, остановила ее:

— В чем дело? Скажи наконец толком, что случилось?

— Этот злобный, хитрый человек — визирь — разыскивает меня. Он утверждает в своем письме, что эмир верующих желает меня о чем-то расспросить, — ответила Маймуна.

Аббада на некоторое время задумалась и затем произнесла:

— Я обо всем догадываюсь: эмир верующих тут ни при чем. Письмо мог написать по собственному злому умыслу только аль-Фадль ар-Рабиа, уж я-то его знаю, да и вы, думаю, о нем наслышаны не меньше моего. Сейчас единственный выход для нас — покинуть дворец, чтобы не усугублять опасность и не навлечь беды на наших хозяев.

— Вы наши гости, — возразила Дананир, — и никуда не уйдете. Этот низкий человек не посмеет нанести обиду гостям дома престолонаследника. Боже упаси вас покидать дворец!

Маймуна вспомнила о слуге Бехзада и подумала, как бы он мог им пригодиться сейчас.

— А где Сельман? — спросила он. — Он ведь заверил меня, что Бехзад оставил нас на его попечение.

При упоминании о Сельмане у Дананир отлегло от сердца:

— Вот кто нам поможет! Как только Сельман явится, посоветуемся с ним обо всем — он человек сообразительный. А там будет видно, что дальше делать.

Глава 45. Визит к визирю аль-Фадлю

Еще утром того же дня Сельман возвратился из дворца аль-Мамуна к себе домой. Здесь он переоделся, сменив обычное платье на одежду прорицателя, и с помощью нехитрых манипуляций превратился в Садуна. Придерживая под мышкой книгу и опираясь на посох, он вышел из дома и направился к городу аль-Мансура. Поравнявшись с Золотым дворцом, Садун разыскал дом, который по приказу аль-Амина был определен ему в качестве временного жилища, пока он оставался в городе. Весь день Садун провел в чтении книг и размышлениях. По крайней мере, так могло показаться всякому, кто, будучи наслышан о знаменитом прорицателе, заглянул бы к нему в это время, ища помощи или совета, ибо Садун опасался начальника тайной службы Ибн Махана, имевшего осведомителей под дверями почти каждого правоверного багдадца.

Уже под вечер у дверей прорицателя послышалось цоканье лошадиных копыт. Какой-то всадник подъехал к дому и, спешившись, быстрыми шагами направился к дверям. Запах благовоний опережал гостя. Садун не мог больше сомневаться — это пожаловал Ибн аль-Фадль собственной персоной. По его стремительной походке было не трудно догадаться, что дело, по которому он прибыл, очень срочное. Но прорицатель продолжал сидеть, и лишь когда раздался стук в дверь, он неторопливо поднялся и впустил гостя. На этот раз Садун принял сына визиря с необычной холодностью и даже некоторым пренебрежением. Как ни странно, такой прием заставил Ибн аль-Фадля проникнуться еще большим уважением к прорицателю и его учености.

— Как поживаешь? — с улыбкой обратился Ибн аль-Фадль к Садуну.

Тот молча кивнул в ответ и жестом предложил ему сесть. Несколько смутившись, Ибн аль-Фадль прервал наступившую тишину:

— Садун, что с тобой приключилось сегодня? Почему у тебя такой суровый вид?

— Присаживайся, господин Ибн аль-Фадль, располагайся поудобнее, — голос Садуна звучал мрачно. — Что может значить мое недовольство, когда кругом столько лжи и все насквозь пропитано обманом?

Он еще раз предложил сыну визиря присесть.

— Времени у меня мало, я спешу, — сказал Ибн аль-Фадль, — и пришел я к тебе не по собственному делу, а по поручению отца.

— Какая польза может быть твоему отцу от моих знаний? Ведь он не слишком высокого мнения обо мне, да и вообще, вы оба не верите ни единому моему слову.

Этот намек несколько обескуражил Ибн аль-Фадля: из слов, сказанных Садуном, явствовало, что прорицателю было известно о поездке сына визиря в аль-Мадаин, где он пытался разыскать Маймуну, несмотря на предупреждение Садуна, что девушка уже оставила этот город.

Но Ибн аль-Фадль не сдавался:

— На что ты намекаешь, Садун? Разве я мог когда-нибудь дурно отозваться о тебе?

— Я полагаю, — заявил напрямик Садун, — что ты не очень утомился, когда плыл в аль-Мадаин и обратно в Багдад, чтобы убедиться в правоте моих слов? Ну что, удалось тебе там ее найти?

Довод был неоспоримый, отступать сыну визиря было некуда. Поэтому он поспешил перевести разговор на другую тему:

— Об этой истории лучше поговорим в следующий раз, а сейчас нам нужно торопиться к моему отцу: дело, по которому он тебя вызывает, большой государственной важности.

Садун понимал всю серьезность подобного приглашения, и это спасло Ибн аль-Фадля от дальнейших упреков.

— Я всегда буду рад помочь великому визирю. Где он меня ожидает? — только и осведомился он.

— Он во дворце, у начальника тайной службы.

Садун направился к двери, обулся, взял посох и, не забыв прихватить с собой «священную» книгу, вышел с гостем из дому. Опустив голову на грудь и беззвучно шевеля губами, мнимый прорицатель следовал за Ибн аль-Фадлем. Сейчас он думал о том, зачем он понадобился визирю, о чем тот будет его расспрашивать. Одно Садун знал наверняка: первый вопрос, которым встретит его аль-Фадль, будет касаться Бехзада, Об этом можно было догадаться по многим причинам. Прежде всего, это следовало из слов, сказанных Ибн аль-Фадлем, когда тот упомянул, что дело, по которому его вызывают, является делом государственной важности. Но все же Садун немного побаивался аль-Фадля, зная проницательность и недюжинный ум визиря. Можно было не сомневаться, что как только аль-Фадля оповестили о прибытии лекаря в Багдад, он тут же приказал схватить Бехзада, — только его нигде не нашли. Ибн Махана, начальника тайной службы, можно было не опасаться. Это был человек пустой и тщеславный.

Когда они подошли к входу в приемную залу начальника тайной службы, Ибн аль-Фадль, оставив прорицателя дожидаться у дверей, без всякого предупреждения прошел во внутренние покои. Спустя некоторое время Садуна позвали в приемную. Посередине залы, утопая в пышных подушках, восседал визирь аль-Фадль Ибн ар-Рабиа. По насупленным бровям и озабоченному виду визиря можно было догадаться, что он чем-то сильно встревожен. Рука визиря крепко сжимала опахало, и он в глубокой задумчивости, сам того не замечая, обмахивался им, хотя над его головой не было видно мух или каких-либо других надоедливых насекомых. Рядом с аль-Фадлем Садун заметил Ибн Махана, который поглаживал свою бороду, выкрашенную хной в медно-красный цвет. Очевидно, для того, чтобы выглядеть моложе, он не поскупился на краску. Несмотря на преклонный возраст, он не переставал заботиться о своей внешности и тщательно скрывал свои годы. Ибн Махан мог бы так же, как аль-Фадль, развалиться на мягких подушках, но его останавливало то, что это могут счесть за проявление старческой немощности, поэтому он сидел гордо выпятив грудь и приосанившись, словно бросая вызов своей дряхлости.

Аль-Фадль не обратил никакого внимания на появление сына, а только устремил пристальный взгляд на Садуна.

— Так это — прорицатель Садун? Мне кажется, я видел его вчера во дворце…

— Да, отец, — подтвердил Ибн аль-Фадль, — это лучший придворный прорицатель.

Аль-Фадль молча указал Садуну на подушку, лежавшую напротив. Садуна озадачил такой неприветливый прием. Он смиренно стоял перед визирем, изо всех сил стараясь показаться бесхитростным и простодушным, но его сердце бешено колотилось: ведь от вероломного аль-Фадля можно было ожидать всего. Чтобы подавить свой страх и немного успокоиться, Садун стал расправлять шелковый платок, в который была завернута «священная» книга.

— Правда, что ты лучший придворный прорицатель? — последовал вопрос аль-Фадля.

Садун поклонился:

— Так говорят люди, мой повелитель. Но я не заслуживаю такой похвалы.

— Если верить словам моего сына и начальника тайной службы, ты искуснейший из прорицателей и наделен от бога поразительными способностями.

— Если есть чему удивляться, — ответил Садун, — так этой книге. Из нее я черпаю все, что может помочь мне в познании тайн бытия. Я листаю ее и произношу слова, даже не понимая их смысла.

Аль-Фадль повернулся к Ибн Махану, словно желая убедиться в достоверности этих слов. В ответ начальник тайной службы слегка прикрыл глаза и утвердительно кивнул головой, как бы полностью присоединяясь к сказанному Садуном. С уст аль-Фадля соскользнула улыбка, и в маленьких хитрых глазах засквозило сомнение.

— Я хочу испытать тебя — ведь воина лучше всего видно в бою. Ответь мне на один вопрос.

Прорицатель с готовностью повернул лицо к аль-Фадлю, но при этом чуть отвел глаза в сторону мерно покачивающегося опахала, точно боясь встретиться с визирем взглядом.

— В твоей власти задать мне любой вопрос, но только одному господу ведомы все тайны. Если осенит меня божья благодать, я отвечу без утайки, а если нет, то у меня хватит смелости признать свое бессилие. Таково мое правило.

Не успел Садун договорить, как Ибн Махан и Ибн аль-Фадль одним духом заверили визиря в искренности прорицателя, утверждая, что они знают прямоту его характера.

— Я спрошу тебя об одном деле государственной важности, — приподнимаясь с подушек, обратился к Садуну аль-Фадль, — а ты мне скажешь все, что думаешь об этом. Я, со своей стороны, знаю все тонкости этого дела и просто хочу проверить твои способности.

— Если великий визирь сомневается в моей честности, — смущенно сказал Садун, — то он может меня прогнать, а я…

— Нет, — резко прервал его аль-Фадль, — ты никуда не уйдешь отсюда до тех пор, пока я не буду убежден в правоте или лживости твоих предсказаний. Если ты, как утверждают люди, действительно всеведущ, то тебе не трудно будет ответить на мой вопрос.

В голосе аль-Фадля звучала ярость, отчего по спине Садуна забегали мурашки, и он решил больше не возражать всесильному визирю.

— Великий и мудрый визирь вправе распоряжаться мной, как ему заблагорассудится, — сказал он. — Меня можно отпустить на все четыре стороны или посадить в темницу и даже, если это угодно повелителю, обезглавить, не прибегая к испытанию.

Ибн Махан, почувствовав, что Садун считает недоверие визиря унизительным для себя, почел своим долгом разубедить его:

— Великий визирь не желает тебе плохого. Просто он видел во дворце столько шарлатанов, выдававших себя за прорицателей, что, когда мы рассказали ему о твоих познаниях и учености, он решил испытать тебя. Так скажи нам, что тебе известно о деле, которое имеет в виду великий визирь.

Глава 46. Садун угадывает тайну

Садун раскрыл священную книгу и, перелистывая ее, начал бормотать какие-то непонятные слова. Присутствующие, затаив дыхание, следили за прорицателем, ожидая, что он им сообщит. Наконец он перестал бормотать и обратился к Ибн Махану:

— Я ведь тебе уже раскрыл тайну, о которой не ведала ни одна живая душа?

— Да, это так… — подтвердил начальник тайной службы. — А сегодня мы желаем знать о наших врагах и об их тайных замыслах.

Садун вновь принялся шелестеть страницами. Он читал с таким усердием, что вскоре крупные капли пота начали стекать по лбу, а весь вид его говорил о крайней усталости. Затем он извлек из рукава кусочек ладана, положил его в рот и тщательно разжевал. После этого он жестами показал, что ему требуется сосуд с водой и горящие уголья. Тотчас перед ним поставили небольшую медную жаровню наподобие кадильницы. Вынув изо рта кусочек разжеванной смолы, он бросил его в огонь и стал пристально всматриваться в кубок с водой, поданный ему слугою. Вдруг он отшатнулся, пораженный увиденным, и воскликнул:

— Аль-Мадаин!.. Развалины дворца…

Он снова припал глазами к кубку.

— Кто же там живет?.. — произнес Садун и замолчал, украдкой поглядывая на присутствующих в ожидании, не выдаст ли кто-нибудь себя. По беспокойным движениям Ибн Махана он сразу же понял, что не ошибся. Тогда, сделав вид, что совсем обессилел, Садун отставил в сторону кубок, вынул платок и начал молча вытирать лоб, покрытый испариной.

Первым не выдержал аль-Фадль:

— Что?.. Что случилось в этом дворце?

Ловким движением прорицатель бросил в огонь благовонную смолу и снова устремил свой взгляд на воду в кубке.

— Вижу… Вижу людей… Это бродяги… Они выпрыгивают из лодки… торопятся выйти на берег… врываются в дом…

— Что дальше? — нетерпеливо перебил его аль-Фадль.

— Но никого не находят, мой повелитель, дом пуст!

Лицо аль-Фадля прояснилось, но было видно, что интерес к этому делу в нем еще не остыл.

— Да благословит тебя всевышний за твои старания! — сказал он. — Я как раз ищу человека, который долго скрывался в доме, стоящем неподалеку от дворца Шапура. Ты не знаешь, как его имя?

Садун опустил взгляд и словно оцепенел, силясь вызвать видение вновь. Но вот он очнулся:

— Его зовут Бехзад, он — лекарь из Хорасана.

— Именно его я и разыскиваю! — не мог скрыть своего удивления аль-Фадль. — Где он сейчас? Укажи, как нам найти его!

Садун вновь обратился к своей священной книге, долго листал ее, затем воскурил на жаровне ладан и заглянул в кубок. Немного погодя он поставил кубок на пол и хлопнул в ладоши. Все присутствующие при этом обратились в слух.

— Он покинул Багдад на своем скакуне и сейчас уже далеко отсюда, в пустыне, — прорицатель махнул рукой в неопределенном направлении. — Я вижу на нем дорожный плащ.

— Сбежал! — вырвалось у аль-Фадля. — Сбежал, хорасанский дьявол! Но, может быть, тебе виден его слуга?

— Рядом с ним никого нет, — уже в который раз заглянул в кубок Садун.

— А не мог бы ты что-нибудь рассказать нам о его слуге или, скорее, о его товарище?

Еще в Хорасане аль-Фадлю донесли, что Бехзад отправляется по особо важному делу в Багдад в сопровождении какого-то человека. Тотчас в столице получили приказ изловить их обоих, и на розыски были брошены бродяги аль-Хариша. Мы уже знаем, что, благодаря своей хитрости, Сельман проник в планы аль-Фадля и предупредил своего хозяина о грозящей опасности. Теперь, когда у прорицателя осведомились о слуге Бехзада, он невозмутимо изрек:

— Я знаю имя этого слуги, его зовут Сельман!

— Да, ты прав, — подтвердил аль-Фадль, — но где он сейчас?

Этот вопрос застиг прорицателя врасплох, нервная дрожь пробежала по всему его телу. Однако настал час, когда надо было проявить особое хладнокровие и смекалку. Садун мотнул головой один раз вправо, другой — влево, а затем, глядя в кубок, возвестил:

— Он сейчас в Багдаде… в городе аль-Мансура… Но он скрыт от моего взгляда… Густая пелена опустилась между нами… Может быть, в другой раз мне удастся ее приподнять.

— В таком случае потеря Бехзада с лихвой окупится тем, что в Багдаде остался его слуга, — обрадовался аль-Фадль, — это тоже недурная добыча. Правда, я слышал, что этот Сельман что ни день, то меняет платье и предстает в новом обличье.

— По этой-то причине я и не мог увидеть Сельмана, — подхватил прорицатель. — Ну, ничего! Будь он обут в полумесяц, опоясан звездами и увенчан солнцем — не укрыться ему от прорицателя Садуна!

Теперь, как показалось Садуну, выдался удобный момент, чтобы он мог осуществить свое заветное желание: посеять раздор в лагере Аббасидов, и он начал:

— Мой повелитель считает, что бегство Бехзада из столицы безопаснее для нашего государства, чем если бы он продолжал здесь оставаться?

— То, что он ускользнул от нас, спасло его. А как ты считаешь, прорицатель?

Садун некоторое время листал свою книгу.

— Его побег поможет одержать победу одной важной особе в Хорасане, — наконец возвестил он.

Визирь понял, что он имеет в виду аль-Мамуна:

— А какая польза от победы этому человеку, если он за тридевять земель отсюда?

— Видится мне, — продолжал вещать Садун, — что человек этот наделен большой властью, которую получил из рук покойного халифа, и теперь следует опасаться, что он может пойти войной на законного владыку, если ему вовремя не подрезать крылья.

Садун хотел натолкнуть аль-Фадля на мысль о необходимости низложения аль-Мамуна, чтобы усилить вражду между братьями, — ведь теперь для жаждущих разрыва такой случай представился.

Аль-Фадль, сочтя про себя этот совет разумным, повернулся к Ибн Махану и обменялся с ним многозначительным взглядом.

Они прекрасно понимали друг друга. У них была одна цель — натравить аль-Амина на его брата. Визирь был особенно заинтересован в этом: ведь между ним и аль-Мамуном была старинная вражда. Но сейчас он ничем не выдал себя и быстро переменил тему разговора:

— Да не оставит тебя божья благодать, прорицатель! — и, повернувшись к своему сыну, добавил: — Боюсь, что мы поступили опрометчиво, когда плохо отозвались о главном придворном астрологе.

— Я всегда доверял Садуну, — сказал Ибн аль-Фадль. — Это ты сомневался в его способностях, и из-за этого мы совершили множество ошибок.

Садуну ничего не было известно о письме визиря к Дананир, где речь шла о Маймуне, и он обратился к аль-Фадлю:

— Я надеюсь, что не случилось ничего непоправимого?

— Я действительно не доверял тебе, — стал объяснять визирь, — когда ты сообщил, что девушка не живет на прежнем месте. Позже я дознался от соглядатаев, что она остановилась во дворце аль-Мамуна, и отправил наставнице Зейнаб письмо с требованием прислать девушку сюда. Но ответа не последовало, и гонец вернулся с пустыми руками. Тогда я послал отряд воинов, чтобы они привели ее силой.

Известие о том, что на Маймуну обрушилась такая беда, отозвалось болью в сердце Сельмана, но он постарался не показать виду:

— Я не отрицал того, что она там жила, я только сообщил ему, — при этих словах он указал на Ибн аль-Фадля, — что она покинула аль-Мадаин. Тогда девушка еще не остановилась во дворце аль-Мамуна, но если бы он спросил позднее, где она, то я уведомил бы его об этом немедленно. А я, со своей стороны, хотел привести ее сюда по собственной воле с помощью моей священной книги. И к чему было торопиться!

Он был раздосадован тем, что визирь силой заставил несчастную девушку покинуть дворец аль-Мамуна.

— Воспитательница Зейнаб вела себя крайне неучтиво, — заметил аль-Фадль, — когда ничего не ответила моему гонцу. Но, может быть, она не знала, что эта девушка, как и вся ее семья, находится в опале? Ведь она осталась жива и до сих пор свободна лишь потому, что приглянулась моему сыну!

Глава 47. «Она пришла не одна…»

В это время в дверях появился слуга и доложил:

— Посыльный великого визиря просит принять его.

— Пусть войдет, — приказал аль-Фадль, а затем, повернувшись к присутствующим, пояснил: — Этого человека я послал с отрядом солдат во дворец аль-Мамуна. Сейчас мы узнаем, какие вести он нам принес.

Вошел посыльный, учтиво поклонился. Это был гонец по особым поручениям.

— Ну, какими новостями ты нас порадуешь? — спросил аль-Фадль.

— Смею ли я говорить при всех?

— Говори. Вы привели девушку?

— Да… Но она пришла не одна…

— А с кем же?

— Вместе с ней пожаловала госпожа Умм Хабиба, дочь престолонаследника.

— Господи помилуй! — вырвалось у аль-Фадля. — Как же это случилось? Разве кто-нибудь давал вам подобный приказ?

— Нет, такого приказа не было. Да мы и сами были не рады, что она решила пойти с нами. Но что оставалось делать, когда она вцепилась в Маймуну и закричала, что раз мы уводим ее гостью, то непременно должны взять и ее.

— Неужели вы не могли от нее отделаться? — недоумевал аль-Фадль.

— Увы, мой господин, — развел руками посыльный, — она так подружилась с этой девушкой, что никак не желала с ней расстаться. А на наши просьбы и уговоры не обращала никакого внимания и даже требовала, чтобы мы убирались восвояси. Вот нам и пришлось привести сюда их обеих, да еще и наставницу Дананир.

— И Дананир тоже? — оторопело спросил аль-Фадль.

— Да, господин, — подтвердил гонец, — она бросилась на копья воинов с криком, что лучше умрет, чем выдаст свою гостью. Потому они и явились втроем.

— А где же они сейчас? — осведомился аль-Фадль.

— На женской половине, — ответил посыльный, — и Умм Хабиба требует, чтобы ей дали увидеться со своим дядей.

Лицо аль-Фадля вытянулось от изумления — дело принимало нежелательный для него оборот. Но он знал силу своей власти над аль-Амином и был уверен, что если все представить в ином свете, а именно, открыть эмиру, что эта девушка является дочерью опального визиря Джафара Ибн Яхьи и что он, аль-Фадль, решил схватить ее с единственной целью — выдать аль-Амину, то тот не усмотрит в его поступке ничего дурного.

Аль-Фадль поднялся и, уже собираясь уйти, обратился к Ибн Махану:

— Правду говорят: семь раз отмерь, один отрежь. Спроси мы раньше совета у Садуна, не пришлось бы нам сейчас так туго. Но ничего, даст бог, все обойдется благополучно.

Визирь повернулся к прорицателю и сделал прощальный жест. Садун с выражением благодарности на лице склонил голову. Теперь он мог не волноваться за Маймуну: ведь с ней пришла Умм Хабиба. Если аль-Амин узнает о приходе своей племянницы, то это оградит Маймуну от преследований Ибн аль-Фадля. Когда Садун выходил из залы, солнце уже скрылось за горизонтом и были зажжены большие свечи, называемые свечами Мухаммеда аль-Амина.

В это самое время в просторной приемной зале дворца аль-Амин, окруженный придворными и певицами, предавался безудержному разгулу. Посреди залы был устроен бассейн, пополняемый свежей водой из труб, концы которых походили на змеиные головы. Вокруг бассейна были высажены кустики базилика. Около них расположились сотрапезники эмира и певицы. Прислуживали им и разносили вино молодые евнухи. По прихоти аль-Амина они были одеты в женские наряды, поражавшие своей роскошью, и, чтобы довершить сходство с женщиной, волосы каждого юноши были распущены по плечам. А красавицы рабыни, из числа тех, что подарила эмиру его мать, Зубейда Умм Джафар, сидели, наряженные в костюмы мальчиков. Чрезмерная страсть аль-Амина к приобретению евнухов, которых поставляли в Багдад из самых отдаленных стран, требовала огромных расходов.

Сам аль-Амин был одет в платье, специально предназначенное для подобных оргий: сверкавший драгоценной отделкой костюм желтого цвета ослеплял своим блеском, на голове красовалась переливавшаяся всеми цветами радуги чалма. Ложе из эбенового дерева, на котором восседал эмир, было инкрустировано слоновой костью, а стол, стоявший перед ним, ломился от разного рода яств, напитков и благовоний. Запах мускуса и ароматных смол исходил от стола и заполнял собой все пространство залы. Веселье было в полном разгаре, как вдруг к аль-Амину подошел слуга и шепнул:

— Дочь престолонаследника просит принять ее.

От столь неожиданного известия аль-Амин пришел в замешательство и переспросил, надеясь, что ослышался:

— Ты говоришь о дочери моего брата?..

— Именно так, мой повелитель, — последовал ответ.

Аль-Амин совсем растерялся, он не мог сообразить, каким образом ему выпутаться из этой щекотливой ситуации. Ему не хотелось, чтобы Зейнаб застала его в столь непристойном виде. Несмотря на высокое положение и власть, он чувствовал робость перед этой девочкой-подростком, расположение которой, казалось, можно было снискать, подарив ей румяное яблоко или же нарядную куклу.

Нравственная чистота и воспитанность обладают огромной силой, потому что человеческая душа более подвластна обаянию скромности и учтивости, нежели напору грубой силы или же принуждению. Именно поэтому человек высоконравственный почитается равно как умными людьми, так и глупцами. Человек порочный, сколь бы ни велика была его власть, все же сохраняет в глубинах своей души, давно уже погрязшей в грехе, чувство благоговения перед людской добродетелью. Многие грешники все же стыдятся своих поступков, хотя они и сбились со стези добродетели: они несчастны всякий раз, когда их причисляют к нечестивцам. Являясь сильными мира сего, в глубине души они испытывают робость и неуверенность в себе. Когда нужно проявить человечность, они малодушны, хотя и показывают чудеса храбрости на поле боя, и их одолевает трусость, хотя они и вершат судьбами мира. Человек согрешивший и не страшащийся ни суда земного, ни суда небесного, осужден на вечные муки самоунижения и стыда за свои поступки, дабы он мог убедиться, что преступил каноны нравственности, не говоря уже о благочестии и набожности. Даже самая зачерствелая душа, у которой нет страха перед божьей карой и которая потеряла всякую надежду на райское блаженство, боится одной, не сравнимой ни с чем в этом мире, вещи… Она боится того, «что о ней говорили и что могут сказать», хотя никому от людских слов нет ни вреда, ни пользы. Но такова уж человеческая природа, боящаяся злой славы, и не будь среди людей понятия «доброе имя», превратились бы все они, за исключением немногих наиболее набожных, в подобие животных, которые только и могут, что есть да спать.

Вот почему аль-Амин, этот человек, погрязший в распутстве и беспробудном пьянстве, понимавший, что он, несмотря на бесчисленные увещевания со всех сторон, продолжает грешить, попирая законы шариата[55] и общественное мнение, — этот самый человек устыдился юной девушки, зная чистоту ее сердца и непорочность души, и в нем проснулось желание сохранить свое достоинство.

После того как аль-Амину сообщили, что дочь его брата просит принять ее, он долго колебался, прежде чем что-нибудь ответить. Он стеснялся встретить племянницу в обществе своих сотрапезников, но принимать ее в другом месте он, повелитель тысяч рабов, обладатель высшей власти, халиф, считал унизительным. Отказать он ей не мог, сейчас ему было не под силу придумать подходящий предлог.

— Пусть войдет дочь моего брата, — наконец решился ответить аль-Амин на просьбу Зейнаб.

Глава 48. Беседа с Зейнаб

Аль-Амин поставил на стол недопитый кубок и постарался принять самый благопристойный вид, какой только может быть у человека, сидящего в столь веселом обществе. Он сделал жест рукой в сторону евнухов и рабынь, и они тотчас исчезли. Заметив это, сотрапезники отпрянули от стола, шумная беседа внезапно оборвалась. Все притихли, боясь шелохнуться. На лицах появилось выражение учтивой скромности.

И вот в залу вошла Зейнаб. На ней было шелковое покрывало, плотно облегавшее стан, и платок с золотой каймой, который прикрывал большую часть лица. Ее живой взгляд выражал неподдельную искренность и чистоту ее души.

Детская невинность сразу привораживает людей своей чистотой, но присмотритесь к ней внимательнее, и вы поймете, что она может стать не только предметом почитания, но и живым назиданием. Моралисты же делают из этого вывод о том, что люди по своей природе привержены к добру, но пагубные влияния и мирские соблазны ожесточают их и толкают на всяческие злодеяния. Человек творит зло, чтобы защитить себя и свою собственность, и если внешне он недоброжелателен, то, заглянув поглубже в его душу, видишь, что это не что иное, как боязнь потерять свою независимость.

Дети — образец человеческой наивности и простодушия, им незнаком обман, неизвестна лесть и неведома ложь. Они говорят то, что думают, не скрывая своих мнений. Такой была и Зейнаб, воспитанница Дананир. Для своих лет она была хорошо начитанной, образованной девочкой. Она привыкла, что к ее мнению прислушиваются, несмотря на ее юный возраст. Когда солдаты уводили Маймуну, Зейнаб разрыдалась, потому что никто не обращал внимания на ее просьбы оставить ее гостью во дворце. Тогда она побежала за солдатами и вот теперь стояла перед своим дядей, плача от оскорбления и обиды.

Когда аль-Амин увидел Зейнаб, то, не в силах удержать радостной улыбки, поднялся со своего ложа, чтобы приветствовать племянницу. Сотрапезники халифа, все как один, встали из-за стола и почтительно склонили головы. Видя, что их присутствие здесь долее нежелательно, они, бросив на столе кувшины и недопитые чаши с вином, цветы и ветки базилика, поспешили оставить халифа наедине с племянницей. Свечи, горевшие по обеим сторонам залы, как бы подчеркивали царивший вокруг беспорядок — опрокинутые чаши, валявшиеся где попало недоеденные фрукты, измятые лепестки цветов. И чего не дал бы аль-Амин, только чтобы свечи эти потухли разом и скрыли свидетельства его позора.

Зейнаб подбежала к дяде и с плачем бросилась к нему на грудь. Он крепко обнял ее и поцеловал.

— Что с тобой стряслось, моя девочка?

Зейнаб сразу же уловила запах вина, исходивший от халифа, и с удивлением стала озираться по сторонам.

— Да что же с тобой, дорогая Хабиба? Что привело тебя ко мне? — спросил аль-Амин, стараясь предупредить ее расспросы. — Почему ты не на женской половине?

— Я уже была там, но мне захотелось повидаться с тобой. Я не знала, что ты обедаешь в такой час.

Аль-Амин обрадовался тому, что она приняла эту пирушку за обычную трапезу.

— У тебя ко мне какое-нибудь дело?

— Да, я пришла по делу, и очень важному. А где Дананир? — и Зейнаб повернулась к дверям. — Она тебе все расскажет.

Аль-Амин смотрел на нее и терялся в догадках. Что же все-таки заставило Зейнаб прийти к нему? Маловероятно, чтобы до нее дошли какие-либо подробности о его кознях по отношению к ее отцу.

— Воспитательница сопровождала тебя?

— Да… Но она не хотела, чтобы я без спросу шла к тебе, и осталась на женской половине.

Она еще раз окинула взором всю залу и искренне изумилась:

— Дядюшка, я вижу, что все эти блюда и напитки на твоем столе совсем не такие, что подаются в нашем доме.

Хотя эти слова были сказаны без всякой задней мысли, самолюбие аль-Амина было задето, потому что в них содержался явный укор.

— Просто сегодня вечером ко мне пришли гости, — попытался он оправдаться. — Давай-ка лучше перейдем на женскую половину.

Эмиру верующих не терпелось оставить приемную залу, чтобы более не выслушивать подобных замечаний. Он поднялся, взял девочку за руку и провел ее в покой, сплошь устланный коврами и подушками, на женской половине дворца. Здесь не было ни души. Аль-Амин усадил Зейнаб напротив себя, затем хлопнул в ладоши и приказал вбежавшему слуге:

— Позови сюда воспитательницу Дананир, — ему хотелось как можно скорее узнать подробности столь неожиданного прихода Зейнаб.

Вскоре появилась Дананир. На ней было покрывало, скрывавшее ее с головы до ног. Потупив взор, она приблизилась к аль-Амину, чтобы поцеловать ему руку, а затем почтительно отступила.

— Дананир, расскажи мне, что привело вас во дворец?

— Я очень сожалею, что мы потревожили эмира верующих и испортили ему сегодняшний вечер, но моя госпожа Умм Хабиба хотела прийти непременно сегодня, и я никак не могла ей помешать.

— Так… далее!

— Разве эмир верующих не посылал во дворец гонца за нашей гостьей?

— Какую гостью ты имеешь в виду?

— Нашу гостью Маймуну.

— Я ничего не понимаю. Выражайся яснее!

Теперь Дананир убедилась, что приезд гонца и арест Маймуны дело рук лишь одного визиря аль-Фадля.

— Несколько дней тому назад у нас остановилась незнакомая девушка по имени Маймуна. Моя госпожа, Зейнаб, подружилась с нею и полюбила ее. Но вот сегодня ко мне приходит письмо от визиря аль-Фадля, в котором от имени эмира верующих мне приказывают отправить девушку в халифский дворец. Я не отпустила Маймуну, считая, что она наша гостья и может пользоваться правом покровительства. Тогда пришли солдаты и схватили ее. Когда моя госпожа увидела, что Маймуну уводят силой, то пошла вместе с ней из-за того, что эта девушка очень ей полюбилась. Я не могла оставить мою госпожу одну и тоже пришла во дворец.

Дананир умолкла, а аль-Амина охватила ярость из-за того, что аль-Фадль воспользовался его именем, не спросив на то разрешения. Но он сдержал себя.

— А кто такая Маймуна? Моя вольноотпущенница?

— Она — несчастная сирота, не имеющая ни крова над головой, ни покровителя. А таких девушек во дворце эмира верующих десятки и сотни.

— Где же она сейчас?

— Она здесь, во дворце, мой повелитель.

— Приведи эту девушку ко мне. Я хочу взглянуть на нее.

Когда Дананир скрылась в дверях, аль-Амин, стремясь выказать свою любовь, обнял Зейнаб и проговорил с укоризной:

— И стоило тебе так утруждать себя из-за какой-то чужой девушки?

— Дядюшка, я люблю ее. Она такая славная, ласковая. Ты сейчас сам увидишь, что я права. Я просила солдат, чтобы они оставили ее у нас, но они не захотели. Позволь ей вернуться ко мне.

Непосредственность Зейнаб и ее пылкая, искренняя речь возымели свое действие.

— Я исполню твою просьбу, — успокоил девочку аль-Амин, — и пусть сердце твое возрадуется.

Спустя некоторое время Дананир возвратилась. За ней, склонив голову на грудь, покорно следовала Маймуна. От долгого плача ее лицо осунулось, глаза покраснели.

Она подошла к аль-Амину и с возгласом: «Я твоя рабыня, о эмир верующих!» бросилась к его ногам.

Аль-Амин вмиг оценил красоту девушки, а ее несчастный вид разжалобил его сердце.

— Встань, девушка! — сказал он. — В моем дворце ты в безопасности, тем более что ты гостья моей племянницы.

Затем он обратился к Дананир:

— Вы проведете ночь во дворце, пока я не улажу это дело. Отведи ее к себе, а ты, Зейнаб, будешь у меня сегодня гостьей, так что не беспокойся о судьбе этой девушки. Я сдержу свое слово.

После такой приветливой встречи и ласковых слов Зейнаб почувствовала доверие и расположение к своему дяде. Она ничего не знала об отношениях, которые возникли между братьями после смерти Харуна ар-Рашида, и уж вовсе не разбиралась в политике, поэтому, вспомнив об отце, решила спросить аль-Амина:

— Дядюшка, а когда приедет мой папа?

От такого вопроса аль-Амина всего передернуло.

— Я думаю, скоро, — единственное, что нашелся он ответить.

Зейнаб словно шестым чувством ощутила нежелание дяди продолжать разговор. Она отстранилась от него, глаза ее были неподвижно устремлены в пол. В эту минуту она не могла сказать, что с ней происходит. Эта особенность свойственна женской природе, ведь женщины в своих решениях руководствуются чувствами, а не законами логики. Если спросить женщину: «Чем может увенчаться начатое предприятие, грозит ему провал или его ждет успех?», она всегда ответит на этот вопрос. Но если доискиваться причин, побудивших ее сказать так, а не иначе, она не сможет привести какие-либо логичные доводы в защиту своего мнения, объяснит свой ответ тем, что так ей подсказало ее внутреннее чувство. И чаще всего женщины не обманываются в своих чувствах, как не обманываются мужчины в своих расчетах, несмотря на разницу, которая существует между женской чувствительностью и мужским умом. Мужской ум отличается способностью выводить из посылок суждение и не путать истинное понятие с ложным, а женщина наделена от природы обостренным чутьем и безошибочной интуицией. Конечно, эта природная интуиция неотделима от разума, но все же в женщине она преобладает, как преобладает разум у мужчины. И в свою очередь, если мужчину лишить способности чувствовать, то род людской постигнет огромное несчастье, ибо человек в деловой сфере живет разумом, а в кругу друзей или семьи — чувствами. Но чувствуют люди по-разному… Людям неприятно общение с человеком, эмоционально бедным, его присутствие тягостно для них, даже если он отличается недюжинным умом и силой воли. Поэтому можно наблюдать, как люди чуждаются таких ученых мужей и избегают знакомства с ними. И подобные эрудиты никогда не найдут дороги к сердцам слушателей, пока не поймут, что необходимо взывать к живым чувствам, чтобы снискать доверие людей и заслужить их дружбу.

Несмотря на свой юный возраст, Зейнаб здраво судила об окружающем и верно оценивала людей. Ее дядя явно чего-то не договаривал, и Зейнаб досадовала в душе за свой неуместный вопрос. Но если бы ее спросили, она бы вряд ли смогла объяснить причину этой досады.

Аль-Амин, желая поскорее закончить беседу, хлопнул в ладоши. Появился слуга, и халиф приказал:

— Позови сюда управительницу дворцовых покоев.

Когда та явилась на зов, аль-Амин распорядился:

— Проводи дочь моего брата во дворец, устрой ее как подобает. И присмотри за Маймуной.

Затем он обратился к Зейнаб:

— Мне кажется, что тебе следует сейчас поесть и отдохнуть. Не тревожься за Маймуну. Все будет исполнено в согласии с твоим желанием.

Аль-Амин ласково погладил девочку по плечу и встал. Зейнаб тоже поднялась и последовала за управительницей.

Оставшись один, аль-Амин погрузился в раздумье. Припомнив слова Дананир, он захотел было вызвать к себе аль-Фадля, чтобы подробно расспросить его о письме и посылке солдат с целью увести Маймуну, но тут в его голове промелькнула другая мысль. С приходом племянницы он совсем позабыл о прерванном веселье. Аль-Амин вернулся в приемную залу. Не успел он усесться за стол, как со всех сторон его окружили придворные. Снова послышалась музыка, наполнились чаши, началась попойка. Появились и мальчики, и переодетые рабыни, и все пошло своим чередом.

В тот же вечер аль-Фадль Ибн ар-Рабиа, возвращаясь от начальника тайной службы, всю дорогу клял себя за поспешность, проявленную им при розыске Маймуны. Он принялся подыскивать оправдания, чтобы выгородить себя в глазах эмира верующих. Впрочем, причин для особых опасений не было. Кто, как не он, проторил аль-Амину дорогу к власти и содействовал его восшествию на престол? Аль-Фадль знал силу своего влияния на молодого халифа и теперь спокойно ожидал, когда тот призовет его для объяснений.

А Садун, или Сельман, тревожился о том, что Маймуна оказалась теперь в халифском дворце. Он знал, как дорога была эта девушка Бехзаду, который, оставляя ее в Багдаде, всецело полагался на своего слугу. Сельман все время старался облегчить участь Маймуны, уберечь ее от всяческих напастей, и вот судьба уготовила ему новое испытание. Но удавшаяся проделка с гаданием визирю радовала его. Теперь аль-Фадль и Ибн Махан еще ретивее примутся разжигать вражду между братьями. Люди, живущие придворными интригами, глухи к зову сердец. Их интересует только достижение собственной цели, и они идут к ней напролом, не считаясь с мнением или чувствами другого человека.

Глава 49. Халиф аль-Амин и его визирь

На следующий день утром аль-Амин послал за визирем, и тот немедленно явился к халифу. Эмир верующих усадил аль-Фадля подле себя и стал исподволь расспрашивать его о Маймуне.

— Эмир верующих вправе гневаться на мою дерзость, ведь я именем халифа потребовал от Дананир выдать мне эту девушку, — начал объяснять аль-Фадль, — но лишь забота о благе халифата вынудила меня поступить таким образом. Знает ли эмир верующих, кто эта девушка?

— Нет, — признался аль-Амин.

— А если бы эмир верующих присмотрелся к ней повнимательнее, то мог бы узнать в ней черты ее отца. Ведь она — дочь Джафара, бывшего визиря, который был казнен по приказу халифа Харуна ар-Рашида за государственную измену.

Аль-Амин вздрогнул от неожиданности и уставился на аль-Фадля широко открытыми, полными удивления глазами:

— Дочь Джафара Ибн Яхьи?.. Не может быть! Ты ошибся!

— Увы, мой повелитель… Если бы эмир верующих сам спросил ее об этом, она бы подтвердила мои слова. Еще вчера утром мне доложили, что эта девушка остановилась во дворце нашего повелителя аль-Мамуна. Я отправил письмо Дананир, наставнице дочери аль-Мамуна, в котором сообщил, что эмир верующих желает видеть Маймуну и повелевает прислать ее к себе во дворец. Но наставница дерзко отказала халифскому гонцу. Тогда я, чтобы чести халифа не был нанесен урон, послал туда отряд воинов, и они привели Маймуну силой. Разве мог я предположить, что между людьми, неугодными эмиру верующих, и домом его брата существуют столь тесные связи? По моему разумению, членам халифской семьи должно помогать нам в поимке родственников государственных преступников. Конечно, я понимаю, что эта девушка не представляет особой угрозы благополучию халифата, однако она могла бы принести нам и пользу. Потому что… — здесь аль-Фадль нарочно запнулся, стремясь показать этим, что ему известно кое о чем, но что он боится в этом признаться.

— Ну, договаривай! — нетерпеливо приказал аль-Амин.

— Упаси меня господь вмешиваться в отношения между сыновьями покойного халифа, — осторожно начал визирь. — Эмир верующих лучше моего осведомлен о деле Джафара Ибн Яхьи, но я не могу молчать, когда речь идет о благе государства и об интересах мусульман. Разумеется, дочерью Джафара можно пренебречь. Но ведь ее отец замешан в историю о престолонаследии, за что и был казнен Харуном ар-Рашидом. Не кто иной, как Джафар поддерживал притязания аль-Мамуна на престол, хотя Харуном ар-Рашидом уже был назначен престолонаследник. Теперь аль-Мамун не удовольствуется властью в Хорасане, и, вполне возможно, что он захочет владеть всем халифатом…

Когда аль-Амин услышал эти слова, его охватил ужас, он вытаращил на аль-Фадля свои остекленевшие, расширенные от страха глаза. Если бы визирь не был приучен к подобным сценам, он бы наверняка лишился дара речи, потому что аль-Амин своим видом мог внушить ужас не только человеку, но даже царю зверей — могучему льву. Чтобы немного смягчить впечатление от своей речи, аль-Фадль добавил:

— Но, мой господин, это не значит, что аль-Мамун домогается халифской власти для одного себя. За его спиной стоят заговорщики из персидской знати. Они-то и подстрекают брата эмира верующих к незаконному захвату власти, чтобы впоследствии использовать престол в собственных целях. Если замыслы смутьянов вовремя не пресечь, можно ожидать любых неприятностей.

Теперь мысли аль-Амина были полностью поглощены братом и судьбой государства, а о несчастной Маймуне он совсем позабыл. Аль-Фадль умышленно перевел разговор на другую тему, чтобы отвлечь от себя халифский гнев и избежать наказания за то, что он воспользовался именем эмира верующих без особого на то разрешения. Визирь хотел натравить аль-Амина на его брата, потому что боялся за собственную жизнь больше, чем за судьбу своей родины. Если аль-Мамун вступит на престол, то ни аль-Фадлю, ни его семье не сдобровать: его ждет неминуемая кара за все козни против аль-Мамуна. На сей счет аль-Фадль Ибн ар-Рабиа не заблуждался, и единственным спасением для визиря было низложение аль-Мамуна с хорасанского престола, дабы его власть в Мерве ослабла, в результате чего единомышленники отпали бы от него.

— Эти персы, — подхватил аль-Амин, — источник наших несчастий! Ты же знаешь, что они не перестают враждовать с нами со времен Абу Муслима, — они, видите ли, считают себя обиженными! Они убеждены, что помогли нам, Аббасидам, в борьбе за власть и что мы с ними за это до сих пор не расплатились. Сейчас они подстрекают моего брата захватить халифский престол, чтобы самим извлечь из этого выгоду, хотя законный халиф полон сил и здравствует.

— Раз эмир верующих полагается на мои сведения, то я расскажу все по порядку, — начал визирь. — В день моего приезда я просил разрешения эмира верующих арестовать одного человека, прибывшего в Багдад из Хорасана. Этот хорасанец принадлежит к сторонникам аль-Мамуна, которые послали его сюда сеять среди нас смуту. Когда я был еще в Тусе, мне доложил об этом агент тайной службы и сообщил о месте прибежища этого смутьяна. Вернувшись в Багдад, я велел схватить этого человека, но в указанном месте его не оказалось. Вчера вечером я вызвал главного придворного астролога Садуна и в присутствии начальника тайной службы обо всем его расспросил. Садун сказал, что знает этого человека и что он бежал из Багдада обратно в Хорасан. Зачинщики, к которым он принадлежит, жаждут власти и возврата прежнего влияния персов при дворе. С этой целью они хотят использовать имя нашего повелителя аль-Мамуна, потому что сейчас они бессильны и среди них нет ни одного, в чьих жилах текла бы курейшитская[56] кровь. А если они добьются власти, то им уже не будет нужен никто, даже сам аль-Мамун. Да не падет на меня немилость эмира верующих за эти слова! Воистину, я пекусь лишь о благе халифата! Правдивость моих слов может подтвердить прорицатель Садун и Ибн Махан, начальник тайной службы. А последнее слово всегда остается за эмиром верующих!

Все это аль-Фадль Ибн ар-Рабиа проговорил с пылом, стараясь выказать свое рвение и преданность государственным делам. Аль-Амин внимательно выслушал сообщение визиря, но не захотел ничего предпринимать, не посоветовавшись с Ибн Маханом.

— Об этом стоит подумать, — только и произнес он и вернулся к прежней теме своего разговора: — А что до Маймуны, которая по твоим словам дочь Джафара, то она сейчас находится в нашем дворце на женской половине. Полагаю, что нам можно не опасаться этой бедной девушки. Я хочу проявить сострадание к Маймуне, потому что за нее просила дочь моего брата.

— Эмир верующих волен поступать как ему угодно, — смиренно сказал аль-Фадль. Вся эта история с девушкой занимала его гораздо меньше, чем возможность сместить аль-Мамуна с хорасанского престола, хотя его сын, Ибн аль-Фадль, изо всех сил домогался Маймуны. Да, сын его был воспитан в роскоши, влекли его к себе одни удовольствия, к дворцовым интригам он был равнодушен, а все житейские тяготы он взвалил на отца; если бы вдруг халифат распался, он бы, наверно, проявил к этому полное безразличие. В самом деле, Ибн аль-Фадль влюбился в Маймуну, ни на какую другую девушку он больше и смотреть не хотел, но ненависть Маймуны к его отцу и ее внезапно вспыхнувшая любовь к Бехзаду обрекали Ибн аль-Фадля на полную неудачу.

Поняв, что аудиенция окончена, аль-Фадль встал и, поклонившись эмиру верующих, вышел. Оставшись один, аль-Амин стал думать об обещании, которое он дал Зейнаб. Отпускать Маймуну сейчас, после того как аль-Фадль открыл ему глаза на многое, казалось ему неразумным и даже опасным. Халиф впал в глубокую задумчивость. Наконец, приняв решение, он двинулся на женскую половину дворца. Узнав у слуг, где находится его племянница, он направился к Зейнаб.

Как только Маймуна переступила порог халифского дворца, ее ни на миг не оставляла глубокая подавленность и тоска. Она потеряла всякую надежду на избавление. Ее возлюбленный решился отомстить аль-Амину, и это сделало ее участь еще более тяжелой. Сколько ни старалась Дананир утешить бедную девушку, ее глаза не просыхали от слез. Жалость и сострадание переполняли и сердце Зейнаб. Всей душой она желала, чтобы подругу ее отпустили, она успокаивала Маймуну, повторяя, что ее дядюшка обещал все уладить. Прошла ночь, и Маймуна уже не чаяла, что когда-нибудь ее освободят, ведь аль-Фадль Ибн ар-Рабиа молчать не станет. Он не упустит случая выгородить себя и непременно раскроет ее тайну эмиру верующих.

На следующее утро, едва она поднялась с постели, к ней вошли Зейнаб и Дананир. Они всячески старались отвлечь Маймуну от мрачных мыслей. Подавленная горем, она рассеянно слушала их. Ее печаль усиливалась, когда она вспоминала, что осталась совсем одна, без бабушки, и не знает, где находится сейчас Сельман. Она сидела неподвижно, в молчании, и лишь слезы медленно катились по ее щекам. Лицо ее выражало смирение и покорность. Глядя, как убивается Маймуна, Зейнаб сама с трудом сдерживала слезы. Но она все еще верила в обещание, данное дядей. Вдруг за дверями послышался какой-то шум. По коридору забегали слуги. Затем в комнату вошла рабыня и сказала, что эмир верующих направляется к своей племяннице.

Зейнаб подбежала к дверям встретить дядю, а Дананир и Маймуна поднялись и застыли в почтительном поклоне. Дверь отворилась, и появился халиф. Он с важным видом уселся на подушку, а Зейнаб усадил напротив себя.

— Дитя мое, ты, наверно, соскучилась по дому и хочешь туда вернуться? — спросил он.

— Да, если так будет угодно эмиру верующих, — покорно согласилась Зейнаб.

Аль-Амин одобрил про себя воспитанность юной девушки и продолжал:

— Ты со своей наставницей можешь спокойно возвращаться домой. Я сейчас прикажу управительнице дворца приготовить паланкин, который доставит вас к Тигру. Там вы сядете в лодку и благополучно доедете до дому.

— А Маймуна?.. — с недоумением в голосе воскликнула Зейнаб.

— Она еще погостит у нас денек-другой, — улыбнулся аль-Амин, — а затем мы возвратим ее вам целой и невредимой.

— Но ты ведь обещал отпустить ее с нами?

— Да, обещал. Но теперь обстоятельства изменились, и она будет нашей гостьей, после того как погостила у вас. Дорогая моя, неужели она откажется пожить здесь, во дворце халифа?

Несмотря на ласковый тон, в его голосе звучала настойчивость. Зейнаб, как бы прося совета, посмотрела на Дананир. Перехватив ее взгляд, аль-Амин обратился к воспитательнице:

— Объясни своей госпоже, что Маймуна останется погостить у нас, а затем вернется во дворец моего брата.

Дананир прекрасно понимала, что халиф не изменит своего решения, она догадывалась, чем это вызвано. От дворцовой челяди ей удалось узнать, что утром аль-Амин встречался со своим визирем. После слов халифа, обращенных к ней, она сперва растерялась, однако быстро нашлась:

— Эмир верующих не должен повторять свой приказ дважды, а возможность пожить в халифском дворце, которую благосклонно предоставляет эмир верующих, — большая честь для бедной девушки.

Когда Маймуна убедилась, что уже ничто не убережет ее от участи халифской пленницы, она беззвучно заплакала, и слезы рекой хлынули по ее щекам. Вид несчастной девушки разжалобил аль-Амина. Он уже был готов отпустить ее, но вспомнил слова аль-Фадля и удержался.

— Храни тебя господь, — попрощался он с Зейнаб и добавил, глядя на Дананир: — Заботься о ней!

Затем повернулся к Маймуне:

— Знай, девушка, у нас во дворце тебе нечего бояться! — с этими словами он направился к дверям. Выйдя из покоя, он приказал управительнице подготовить все необходимое для отъезда Зейнаб и ее наставницы во дворец аль-Мамуна. Когда халиф вышел и женщины остались одни, Маймуна разрыдалась с такой неудержимой силой, что напугала Зейнаб. Дананир бросилась ее успокаивать. Она обещала, что по приезде обо всем даст знать Сельману, а уж тот найдет способ спасти Маймуну, и что в случае необходимости она сама вмешается в это дело. Зейнаб, не желая расставаться с Маймуной, всячески противилась отъезду. Дананир пришлось долго уговаривать свою воспитанницу, объясняя, что неповиновение может навлечь на них гнев халифа. Наконец все смирились с мыслью, что Маймуна должна остаться в халифском дворце. Маймуна шепнула Дананир, чтобы она утешила и поддержала в горе ее несчастную бабушку. Та пообещала все исполнить и с тяжелым сердцем покинула девушку. Прощаясь с управительницей халифского дворца, Дананир и Зейнаб просили ее приглядеть за Маймуной, и та благосклонно согласилась.

Глава 50. Аббада направляется к Зубейде Умм Джафар

Когда лодка уже подплывала к дворцу аль-Мамуна, Дананир заметила Аббаду, ожидавшую их на пристани. То, что ее внучку насильно увели во дворец халифа, Аббада восприняла как вопиющую жестокость и унижение. Сердце подсказывало старой женщине, что ей надо следовать за Маймуной. Но она опасалась, что ее появление в халифском дворце послужит причиной еще больших несчастий. И она послушалась Дананир, которая уговорила ее остаться дома, пока они вместе с Маймуной не вернутся назад. Прошел остаток дня, ночью она так и не смежила век, а утро застало ее на пристани. Она сидела, полная дурных предчувствий, и нетерпеливо всматривалась в очертания проплывавших мимо лодок. И вот старуха разглядела фигуру Дананир, стоявшую в халифской лодке. Когда лодка приблизилась, и Аббада убедилась, что внучки с ними нет, она закричала:

— Где Маймуна?

Дананир сошла на берег и ласково взяла Аббаду за руку. Она рассказала, что произошло с ними во дворце аль-Амина, и твердо пообещала, что Маймуна в скором времени возвратится.

— Нет!.. Никогда она не вернется! — сокрушалась Аббада. — Если аль-Амин узнает, чья она дочь, ей не сдобровать. О горе!.. И зачем я только не бросилась бежать следом за ней и не разделила ее участь! Кто теперь приласкает ее и приголубит? — И старуха принялась оплакивать свою горькую долю, словно мать, навсегда потерявшая ребенка.

Дананир как могла утешала Аббаду, но прошло много времени, прежде чем та успокоилась. Выплакав все слезы, старая женщина задумалась над тем, как ей вызволить внучку. И вдруг ее рука случайно наткнулась в кармане на маленький ларчик, и ее осенила одна мысль. До Аббады дошли слухи, что несколько дней тому назад из Ракки прибыла халифская казна, а вместе с ней и Зубейда Умм Джафар, мать аль-Амина. Аббада рассуждала так: если она явится во дворец вдовы Харуна ар-Рашида и помянет добрым словом имя покойного, то, может быть, ей удастся разжалобить Зубейду, показав ей содержимое этого ларчика. (В нем — читателю это уже известно — Аббада хранила, с тех пор когда еще была кормилицей покойного халифа, молочные зубы и прядь волос младенца). Тогда, рассчитывала Аббада, Зубейда замолвит словечко перед своим сыном и Маймуна будет спасена. От этой мысли у Аббады на душе полегчало. Она поделилась своими планами с Дананир, и та одобрила ее решение.

— У нас нет другого выбора, — сказала Дананир, — может, и вправду Зубейда забудет свою ненависть, когда возьмет в руки эту память о муже, и ты расскажешь ей о своем несчастье… Теперь нам остается только уповать на всевышнего.

В полдень того же дня Аббада отправилась в Обитель Покоя[57] — дворец Зубейды. Дорога туда была для старой женщины нелегка, но она не замечала усталости, думая лишь о том, как помочь Маймуне. От дворца аль-Мамуна она спустилась вниз по реке на лодке, пока не достигла места, откуда было недалеко до Обители Покоя. Здесь она сошла на берег и дальше двинулась пешком, опираясь на посох при каждом шаге. Выражение ее лица говорило о смирении и отрешенности: старость приучает людей к покорности.

Только к вечеру достигла Аббада ворот Обители Покоя. Вход охраняли вооруженные стражники. Аббада подошла к ним ближе, поздоровалась, но никто не обратил внимания на уставшую путницу. Тогда она спросила одного из стражников:

— Дома ли твоя госпожа Умм Джафар?

— Она у себя. А тебе что надо?

— Я хочу взглянуть на нее, облобызать край ее одежды и испросить благословения.

— Сейчас она никого не принимает. А если ты просишь милостыню, то знай, что у нас сегодня не подают.

— Сынок, я пришла не за этим. Я хочу поведать Умм Джафар одну историю.

— Какую историю?

— Эта история касается только твоей госпожи. Позволь мне пройти к ней.

Стражник пропустил мимо ушей ее последние слова и повернулся к товарищам, которые с интересом прислушивались к разговору.

— Ты действительно хочешь увидеть мать молодого халифа? — переспросил Аббаду другой стражник.

— Да… Я желаю повидать госпожу Зубейду, мать халифа. Умоляю тебя, доложи поскорее обо мне. Я устала с дороги и еле держусь на ногах.

— Ты бедная женщина и тебе будет нелегко попасть на прием к нашей госпоже, потому что она редко впускает к себе таких странниц, как ты. Лучше я попрошу что-нибудь для тебя у управительницы дворца.

Эти слова задели Аббаду за живое. Припомнились старые времена, когда ей не нужно было стоять вот так у ворот и упрашивать стражников, чтобы ее впустили. Слезы нестерпимой обиды душили Аббаду.

— Я пришла не за подаянием, сынок, а по важному делу, которое заинтересует вашу госпожу. Сделай милость — сходи и доложи ей обо мне.

Стражника растрогали слезы старухи и он отправился с докладом к Зубейде. Ожидая ответа, Аббада присела у ворот. Спустя некоторое время стражник вернулся и сообщил:

— Госпожа спрашивает, как тебя зовут.

Этот вопрос застал Аббаду врасплох. Она на минуту задумалась.

— Скажи, что меня зовут Умм ар-Рашид.

От неожиданности все вздрогнули и уставились на нее с удивлением.

— Твое имя Умм ар-Рашид? — переспросил стражник. — Какого же Рашида ты имеешь в виду?

— Твоя госпожа спрашивает о моем имени? — воспрянула духом Аббада. — Так скажи ей, что Умм ар-Рашид, кормилица, стоит у ворот и желает с ней повидаться.

Стражник поспешил во дворец, а Аббада осталась на прежнем месте. Она была довольна, что назвала себя именно Умм ар-Рашид. Это имя могло ей сослужить хорошую службу. Стражник не заставил себя долго ждать:

— Прошу пройти со мной!

Аббада, тяжело опираясь на посох, последовала за стражником. Пройдя сад, они приблизились к дверям дворца. Аббада разулась у входа и прошла в покои вдовы ар-Рашида. За коридором следовала нескончаемая анфилада зал. Кругом сновали стройные служанки-рабыни, с любопытством озирая Аббаду с головы до ног. Никого и ничего не замечая, старуха шагала за провожатым, пока он не вывел ее к большой зале, откуда доносился запах благовоний. Первое, что бросилось Аббаде в глаза, был сводчатый потолок, отделанный сандаловым деревом. Зала была украшена замысловатой вязью изречений, искусно вплетенной в орнамент, и шелками различных оттенков. По стенам залы спускались подвешенные на золотых крюках занавеси, на которых были вышиты стихотворные строфы. Пол устилал пышный ковер, необычайно больших размеров. Скамьи и подушки ослепляли взор своим великолепием. Но для Аббады все это было не в диковинку. Она привыкла к роскоши в доме сына, где она жила в дни благоденствия и процветания Бармекидов. Сейчас ее внимание всецело было поглощено тем, чтобы любой ценой снискать расположение Зубейды и спасти свою внучку.

Глава 51. Разговор с глазу на глаз

Переступив порог залы, Аббада осталась стоять у дверей, ожидая, когда ей предложат приблизиться и сесть. Посредине залы, на ложе черного дерева, усыпанном драгоценными камнями, опершись на шелковые подушки, восседала Зубейда. На ней было платье небесного цвета, поражавшее взор своей яркой голубизной, а на голове — переливающаяся дорогими камнями повязка с изображением павлина. Аббаде показалось, что Зубейда принарядилась специально для этой встречи. В то время как старуха терпеливо ждала, вдова халифа была, казалось, поглощена тем, что собирала в стоявшую перед ней чашу из слоновой кости крупицы мускуса, рассыпавшиеся по подушке. Аббада решила, что ее просто не замечают, и слегка кашлянула. Зубейда подняла на нее глаза и с пренебрежением бросила:

— Кто ты?

Этот вопрос придал старухе смелости и она шагнула вперед.

— Я — твоя рабыня, Аббада.

Удивленно вскинув брови и презрительно поджав рот, Зубейда искоса рассматривала Аббаду, стоявшую теперь ближе к ней.

— Аббада? А мне доложили, что приема просила Умм ар-Рашид…

— Госпожа, я и есть Умм ар-Рашид. Присмотрись ко мне повнимательнее, может, ты и признаешь меня?

— Я признала тебя, Аббада, — рассмеялась Зубейда, — неужели ты все еще жива?

В этих словах было столько презрения и насмешки, что они больно кольнули самолюбие старухи, но она сумела сдержать свой гнев.

— Да, я все еще жива, назло моей горемычной судьбе.

— Твои несчастья — награда за неблагодарность, — зло рассмеялась Зубейда и добавила: — Садись!

Так и не оправившись от нанесенной обиды, Аббада присела на место, которое ей указали. Она уже сожалела о своем приходе сюда, но голос ее души постоянно напоминал ей о Маймуне, и мысль о том, что она пришла спасти свою внучку, придала ей новые силы.

— Госпожа, я всегда платила добром за добро, — продолжала Аббада, — но бог видит правду и лучше моего воздаст каждому по заслугам.

— Я согласна с тобой, — усмехнулась Зубейда, — все в руках божьих, и он воздает каждому за его деяния. Теперь ты видишь, к чему привели старания твоего мужа и твоих детей захватить халифский престол? Ты видишь, к чему ведет вероломство? Видишь, как наказывается дерзость по отношению к владыкам? Видишь, чем оборачиваются для вас самих ваши козни? По моему расчету ты уже давным-давно должна была бы лежать в могиле, куда тебя свела бы гибель сына, а ты все еще жива.

Аббада молча выслушала слова Зубейды, и когда та кончила, тихо произнесла:

— Моя повелительница! Я пришла сюда не сводить старые счеты. Я надеялась, что встречу здесь сострадание. Ведь ты мать и тебе ведомы материнские чувства, а теперь у тебя есть и внуки, которых ты любишь…

— Ах, вот как ты заговорила! — прервала ее Зубейда. — А что ты думала тогда, когда твой сынок Джафар хотел лишить престола моего сына и отдать его сыну персидской рабыни? Я говорю об аль-Мамуне.

Горечь обиды захлестнула Аббаду, но она сдержала себя.

— Госпожа моя, — вновь обратилась она к Зубейде. — Я уже сказала, что пришла сюда искать сочувствия, ни о какой расплате я и не помышляю. Я принесла с собой память о твоем муже. — Она вынула из кармана ларчик из цельного изумруда, к которому был привязан золотой ключ, и протянула его матери аль-Амина. Но Зубейда не торопилась принять ларчик, стараясь подчеркнуть этим свое пренебрежение к просительнице. Протянутая рука Аббады повисла в воздухе, словно она и вправду просила милостыню.

— Что у тебя там? — наконец произнесла Зубейда, полностью насладившись этой сценой.

Аббада долго возилась с ключом, прежде чем ей удалось отомкнуть ларчик своими старческими, дрожавшими от сильного волнения руками. Она приблизилась к Зубейде и, положив ларчик перед ней на подушку, отступила на прежнее место. Зубейда заглянула внутрь и увидела прядь волос и несколько молочных зубов, от которых исходил запах мускуса.

— Что это? — удивилась она.

— Это волосы и молочные зубки нашего повелителя Харуна ар-Рашида. Ведь я была ему кормилицей. Я вскормила его своей грудью, и за это меня прозвали Умм ар-Рашид. Я принесла все это, чтобы ты выслушала мою просьбу и сжалилась не надо мной, старухой, а над безвинной девушкой. Она воспитывалась в холе и неге, а теперь она — гонимая судьбою сирота. Нет у нее ни крова над головой, ни заступников. В твоей власти спасти ее жизнь или погубить навеки. Ради господа нашего, смилуйся над ней, заступись и избавь ее от смерти! — В глазах Аббады блеснули слезы.

Зубейда выслушала речь старухи и еще раз взглянула на прядь волос своего покойного мужа. В душе ее сострадание готово было взять верх над ненавистью. Аббада, внимательно следившая за ней, уже не сомневалась в том, что теперь Зубейда внемлет ее мольбам.

Воцарилось молчание.

Вдруг Зубейда захлопнула ларчик и спросила:

— А не приходила ли ты с этим ларчиком к супругу моему, когда он был еще жив?

— Да, приходила.

— Зачем, позволь узнать?

— Чтобы просить за моего мужа — Яхью.

— И что он тебе ответил?

Аббада стояла в нерешительности, не зная, что сказать.

— Он отказал мне, моя госпожа, — наконец призналась она.

— И ты думаешь, Аббада, что я поступлю иначе?

— Тогда я пришла к халифу, считая свое дело правым. А сейчас я прибегаю к твоей благосклонности и уповаю на одну твою милость. Сжалься над девушкой, которая не причастна к нашим раздорам. А если ты полагаешь, что я провинилась пред тобой, то вот моя голова — я безропотно расстанусь со своей жизнью. А эта несчастная девушка невиновна…

— Да о ком ты говоришь все время? — прервала ее Зубейда.

— Она дочь человека, убитого в злую годину. Гонимая бедами беглянка, избежавшая участи своего отца, дядей и деда. Она чудом осталась в живых, а меня бог сберег, чтобы было кому вскормить и взрастить бедную сироту. Долгие годы мы скрывались и нищенствовали. Как последние бродяги, мыкались мы по свету, а теперь судьба столкнула нас с лиходеями. Донесли они на нас эмиру верующих и несчастную девушку увели к нему во дворец. Я боюсь, что погубят ее злыми наветами. И нет никого, кроме тебя, кто помог бы мне ее оттуда вызволить. Я принесла эту прядь волос в надежде, что ты проникнешься сочувствием к бедной девушке и замолвишь о ней словечко перед эмиром верующих. А как только он освободит ее, мы тотчас удалимся и поселимся в какой-нибудь жалкой лачуге. А если захочешь, так мы и вовсе уйдем из этой страны, куда нам будет указано. Ради бога, сжалься над нами! Заклинаю тебя именем твоего сына и твоей любовью к нему, внемли моей мольбе! За всю мою жизнь никого я так не молила, ни перед кем так не унижалась, даже перед самим Харуном ар-Рашидом, да будет земля ему пухом! — И уже более не в силах сдержать себя, Аббада разрыдалась.

Но вместо слов сочувствия, которые ожидала услышать старая женщина, до нее донеслось:

— Как имя этой девушки?

— Ее зовут Маймуна, моя госпожа.

Улыбающееся лицо Зубейды перекосила гримаса злобы и ненависти.

— Маймуна!.. Так ты явилась просить за Маймуну? А почему бы ее не спасти хорасанскому лекарю, занесшему меч мести над всей семьей Аббасидов и давно жаждущему нашей крови?

От этих слов у Аббады затряслись руки. Она никак не предполагала, что Зубейде известна тайна, о которой не должен был знать ни один чужой человек. Она совсем позабыла, что в эти времена за каждым шагом правоверного следит шпион или доносчик. Доносы в халифате столь процветали, что отец шпионил за сыном, а сын за отцом. Зубейда знала обо всем, что происходило во дворце аль-Мамуна, от своих доносчиков, а о хорасанце ей сообщили еще вчера. Она собиралась рассказать о Бехзаде сыну и знала, что лекарь уже оставил Багдад, счастливо минуя расставленные ему ловушки.

Пораженная, Аббада словно окаменела. Молчание затянулось, и она боялась, что каждая минута промедления только укрепляет уверенность Зубейды в причастности ее, Аббады, к делам хорасанца. Нужно было тотчас же что-то сказать.

— Кто этот хорасанец? — с притворным недоумением спросила Аббада. — И как мы можем помышлять о мести, если единственной нашей заботой является хлеб насущный? Смилуйся, ради бога! Смилуйся надо мной, ничтожной, всеми презираемой! Молю тебя об одном: выпусти девушку из халифского дворца, а после делай со мной, что захочешь.

Зубейда, не глядя на нее, протянула ларчик со словами:

— Довольно, Аббада! Забирай свой ларец, может быть, он тебе еще пригодится. А если ты нуждаешься в подаянии, то я велю снабдить тебя едой и одеждой.

Глава 52. Гнев

Аббада поняла, что все ее старания вызвать сочувствие оказались тщетными и что Зубейда просто-напросто выпроваживает ее.

— Если бы у меня оставалась цель, ради которой стоило жить, я бы приняла от тебя подаяние, госпожа, — печально проговорила она, беря ларчик из рук Зубейды. — Прости меня, дерзкую, за то, что осмелилась тебя потревожить. Уповаю на то, что господь продлит дни твоего процветания и упрочит престол аль-Амина.

Она повернулась к дверям, делая вид, что собирается уйти, но в ее душе еще теплилась надежда, что сердце Зубейды может смягчиться. Старуха приблизилась к самым дверям, но так и не услышала за своей спиной оклика — Зубейда пальцем не пошевельнула, чтобы ее задержать. Для Аббады было тяжко сознание того, что она покидает дворец Зубейды побежденная и униженная. В ней проснулось чувство гордости. Припомнились дни былого величия Бармекидов и нагрянувшие затем несчастья, которые ей пришлось перенести из-за Зубейды, ее жестокосердие, ее злобная радость при виде чужой беды. Аббада оглянулась: Зубейда продолжала восседать на своем ложе. Опустив глаза, она с напускным усердием собирала с подушки рассыпанные крупицы мускуса. На ее устах застыла улыбка, красноречиво говорившая о бездушии этой женщины, улыбка, вобравшая в себя и презрение к своей жертве, и торжество от сознания своей силы, и спесивую гордость и злобу.

Полностью не утолив свою мстительность, Зубейда страстно желала, чтобы старуха воротилась: уж слишком поспешно она покинула залу! Зубейда испытывала ни с чем не сравнимую радость от встречи с этой женщиной.

Как казалось Зубейде, сама судьба в лице ее супруга, Харуна ар-Рашида, обрушившего свой беспощадный гнев на Бармекидов, восстала против Аббады — искромсала ее жизнь, казнив сына, втоптав в грязь имена мужа и всей родни, разбросав Бармекидов по свету, после того как они были лишены всякого имущества, родовых поместий и боялись произнести вслух собственное имя. Зубейда торжествовала победу, а что для человеческого сердца бывает слаще чувства одержанной победы?

Если вникнуть в суть того, что приносит человеку радость, то видно, что причины такой радости — в упоении победой. Воин-победитель наслаждается ею в прямом смысле этого слова. Для полководца достаточно лицезреть поражение вражеского войска. Стяжатели богатств копят деньги не из-за боязни умереть с голода, — ведь и того, что удается добыть последнему бедняку, хватает ему для поддержания жизни, — а лишь затем, чтобы использовать это богатство для достижения личных целей, для усиления своего влияния и упрочения власти, что в конечном счете дает им возможность вкусить сладость победы и упиться ею. И стяжатели славы в самых разных сферах домогаются ее ради тех удовольствий. Жаждущий славы на политическом поприще понимает, что люди восхищаются им и прославляют его поступки, потому что он постоянно одерживает верх над ними благодаря гибкости и изворотливости собственного ума, и их восторг есть не что иное, как признание их зависимости от этого человека. Жаждущий славы на поприще точных наук, поэзии или изящных искусств наслаждается преклонением масс перед росчерком его пера или величием его замыслов, и это ощущение сродни чувствам полководца, разгромившего вражеское войско.

Вот и Зубейда была упоена блестяще одержанной победой над Бармекидами, и приход к ней покорной, униженной Аббады был апофеозом ее торжества. Это чувство настолько поглотило Зубейду, что она начисто забыла о сострадании или прикинулась, что забыла. А может, она умышленно предала забвению всякую жалость, мстя Бармекидам за их стремление унизить ее сына и ограничить власть покойного супруга.

Когда Аббада повернулась к Зубейде, та все еще подбирала с подушки мускус, но ее учащенно бьющееся сердце ожидало чего-то от этой поверженной и сломленной жизнью старухи. Вдруг Аббада воскликнула:

— Неужели я, принесшая эти святыни в память о твоем муже, погребенном в Тусе, уйду от тебя, так и не получив ничего, кроме презрения и злорадства? Неужели тебе нечего сказать мне, кроме слов о том, что господь покарал нашу семью? Если так, то я рада, что ты помнишь о божьей каре, ведь наш господь всеведущ и всемогущ, и он вершит свой суд в любое время…

Зубейда не удержалась и взглянула на старуху. Лицо Аббады, выражавшее до сих пор униженную покорность, теперь пылало ненавистью и гневом. Мигом высохли покрасневшие от слез глаза. Губы у старухи дрожали, руки тряслись, она едва держалась на ногах. Притянув к себе посох, она всей тяжестью тела уперлась им в пол. Было видно, что ей стоит больших усилий не упасть. Отыскав свои башмаки, она обулась и, не проронив более ни слова, вышла из залы.

— Аббада! — крикнула Зубейда.

Старуха продолжала идти, не обращая внимания на этот зов.

— Аббада!.. Умм ар-Рашид! — раздался голос Зубейды во второй раз.

Тут Аббада, услышав, что ее окликнули «Умм ар-Рашид», несказанно обрадовалась. Сдержав накипевшую на сердце обиду, она приостановилась, в надежде, что ей удастся вызволить Маймуну, вернулась назад и застыла в ожидании. Одна рука ее лежала на посохе, другой она уперлась в свой бок, стараясь одолеть старческую немощь. Аббада пристально смотрела в глаза Зубейде, надеясь отыскать в их глубине сочувствие или жалость. Может быть, Зубейду тронула участь Маймуны? Но на лице матери аль-Амина ничего не изменилось: она все так же надменно улыбалась, а в глазах ее сверкал гнев. Аббада некоторое время стояла неподвижно, всматриваясь в эти глаза, и обманывала себя надеждой спасти Маймуну.

— Скажи, ты желаешь смерти моему сыну? — хриплым голосом произнесла Зубейда.

— Помилуй бог, госпожа! — голос Аббады дрожал и срывался. — Я неустанно молюсь всевышнему, чтобы тебе не довелось увидеть сына своего в несчастье. Я прошу господа, чтобы он никого не обошел своей милостью. Может, он коснется краем своей благодати и моей несчастной внучки…

— А просила ли ты о божьей милости раньше? — оборвала Аббаду Зубейда.

Аббада поняла, что Зубейда намекает на прежние времена, когда еще был жив Джафар.

— Я молила бога, чтобы он был милостив к моему сыну, но, увы, в молитвах моих, видно, не было такого пыла и страсти, как сейчас. В то время мне были в жизни знакомы одни радости. Я думала, что так будет всегда. Но потом все переменилось, и мне пришлось испытать столько горя, что чужому трудно даже себе это представить. Ох, натерпелась я мук после того, как судьба ожесточилась против меня! С тех пор я не видела от ближних ничего, кроме зла, и не жду ничего, кроме новых бедствий.

Зубейда стала опасаться, что если их разговор затянется, то ей придется выслушать всю историю злоключений Аббады, а она терпеть не могла, когда перед ней изливали душу. Зубейда встала и принялась приводить в порядок свои украшения. Она поправила ожерелье, спускавшееся на грудь, и повязку, окаймлявшую ее голову, словно собиралась уйти. Но Аббада, ограничившись сказанным, направилась к дверям и вышла, не обращая внимания на то, что только что потерпела неудачу.

Неприятности и огорчения, которые принесла Аббаде встреча с Зубейдой, заставили ее забыть о всякой усталости. Во дворце аль-Мамуна старуху уже поджидала Дананир. Когда Аббада рассказала обо всем, что с ней приключилось в Обители Покоя, воспитательница Зейнаб погоревала вместе со старухой и постаралась, как могла, утешить ее.

Глава 53. В Мерве

Бехзад, известив Маймуну о своей поездке в Хорасан и дав наставления Сельману, выехал за ворота Багдада верхом на коне с привязанным к седлу ларцом и направился к Мерву кратчайшей дорогой. Когда Бехзаду случалось проводить ночь на постоялом дворе или останавливаться где-либо в пути, он называл себя лекарем и говорил, что в его ларце находятся снадобья. За время долгого пути ему пришлось пересечь горы и равнины, долины и реки, пока он не приблизился к Мерву Шахиджанскому, который являлся в те времена столицей Хорасана. Этот город, обнесенный с четырех сторон крепостной стеной, лежал на равнине. Путешественнику еще издалека бросалась в глаза возвышавшаяся над Мервом огромная цитадель. Местные жители ее так и называли — «Кухендиз». На ее террасах были разбиты огороды и сады, поэтому смотрящему издали казалось, что это селение, которое, точно цветущий ковер, венчает вершину горы. Но этот необычный вид не мог поразить Бехзада: ведь он родился и вырос на этой земле. Въехав в городские ворота, он тотчас направился к дому аль-Фадля Ибн Сахля.

Аль-Фадль Ибн Сахль родился в Сархасе и в юности был огнепоклонником. Он превосходно знал астрологию и при содействии Яхьи Бармекида вступил на государственную службу еще во время правления Харуна ар-Рашида. Только в 190 году хиджры он принял ислам и придерживался шиитского толка. Аль-Фадль Ибн Сахль стал исповедовать новую религию, чтобы помочь персам добиться независимости в Хорасане. Это был старательный и энергичный человек, и Яхья способствовал его быстрому продвижению, так что тот стал вскоре его доверенным лицом, а затем и первым помощником. Аль-Фадль Ибн Сахль сразу подметил у аль-Мамуна недюжинный ум и задатки правителя и потому надеялся, что халифат со временем перейдет в его руки. Он не расставался с наследником престола и всячески старался ему услужить, чтобы стать для него незаменимым. Аль-Мамун тоже отличал его, оказывал знаки уважения, и аль-Фадль Ибн Сахль метил не куда-нибудь, а в визири к будущему эмиру верующих. Рассказывали, что наставник аль-Мамуна, когда тот был еще совсем юным, заметив его расположение к аль-Фадлю Ибн Сахлю и оказываемый тому почет, передал последнему: «Я полагаю, что недалек час, когда ты сможешь получить от наследника миллион дирхемов». На что аль-Фадль Ибн Сахль с гневом возразил: «Я нахожусь у него в услужении не для того, чтобы получать деньги, а для того, чтобы моя печать властвовала над востоком и западом!»

Как читателю уже известно, назначая престолонаследников, халиф Харун ар-Рашид распорядился следующим образом: после его смерти аль-Амину отойдут области Ирака и Сирии до крайнего запада и права первого престолонаследника, а за аль-Мамуном останется Хорасан и весь восток халифата, а также право наследовать престол после смерти брата своего аль-Амина. Такое решение было принято не без участия прежнего визиря ар-Рашида, Джафара Бармекида и других сторонников шиизма, а среди них и аль-Фадля Ибн Сахля. Когда в 192 году хиджры Харун ар-Рашид намеревался отправиться в Хорасан, то приказал аль-Мамуну остаться в Багдаде до своего возвращения. Халиф был тогда тяжело болен и аль-Фадль опасался, что если в дороге он умрет, то его личные планы расстроятся, пойдут прахом. «Трудно предугадать, что может случиться с твоим отцом, — поучал он аль-Мамуна. — Хорасан — твое наследственное владение, а аль-Амин настроен против тебя враждебно, и самое малое, что он может сделать, придя к власти, — это лишить тебя прав наследия. Не забывай, что он сын Зубейды, Хашимид не только по отцу, но и по матери, а она обладает большим влиянием и деньгами. Проси у эмира верующих дозволения сопутствовать ему в хорасанском походе». Сначала халиф отказал в этой просьбе аль-Мамуну, но затем, все как следует обдумав, согласился: предчувствуя близкую кончину, он знал, с каким нетерпением сыновья ждут ее, считая, что отец их слишком долго сидит на халифском престоле. И вот Харун ар-Рашид выступил в поход, сопровождаемый аль-Мамуном. Вместе с ними отправился и аль-Фадль Ибн Сахль, намереваясь по дороге устроить дела аль-Мамуна. И ему удалось привести под присягу халифские войска, принимавшие участие в походе. Все — и военачальники и простые воины — присягнули на верность аль-Мамуну, а Харун ар-Рашид вверил заботам сына походное имущество и казну. Затем аль-Мамун обосновался в Мерве, столице Хорасана, а халиф в это время находился в Тусе, и здоровье его с каждым днем ухудшалось. Аль-Амин, пребывавший в Багдаде, был хорошо осведомлен обо всем, что происходило с его отцом. Он имел множество шпионов в халифской свите, а самым ревностным среди них был аль-Фадль Ибн ар-Рабиа, визирь Харуна ар-Рашида, занявший место убитого Джафара.

Как только ушей аль-Амина достигло известие о том, что отец находится при смерти, он тотчас начал склонять аль-Фадля Ибн ар-Рабиа и других сановников присягнуть ему. Харун ар-Рашид скончался в Тусе в 193 году хиджры, и аль-Фадль Ибн ар-Рабиа, воспользовавшись отсутствием аль-Мамуна, который находился к тому времени в Мерве, хитростью переманил халифское войско на сторону аль-Амина. Воины, желавшие поскорее вернуться к своим семьям в Багдад, поддались уговорам аль-Фадля Ибн ар-Рабиа и нарушили клятву, данную ими аль-Мамуну. Они захватили с собой походную казну и встали под знамена аль-Амина.

Аль-Мамун же, узнав о смерти отца и о том, что его войска, забыв о данной присяге, перекинулись на сторону брата вместо с походным имуществом и халифской казной, испугался за свою жизнь и поспешил собрать в Мерве своих приближенных, чтобы держать совет, что делать дальше. Приближенные ободрили своего господина и дали слово не оставлять его в беде. Аль-Фадль Ибн Сахль медлил с решительными действиями, выжидая благоприятный момент для достижения заветной цели, ради которой ему пришлось переменить веру отцов. Посылка Бехзада во дворец аль-Мамуна под видом лекаря, задолго до смерти Харуна ар-Рашида, была одним из пунктов хорошо продуманного общего плана. Аль-Фадль Ибн Сахль познакомился с молодым человеком через предводителей хуррамиов. Он увидел, что тот отважен, привержен к шиизму и готов оказать помощь персам в их борьбе за независимость. Вместе с Бехзадом отправился в Багдад его слуга Сельман, также принадлежащий к общине хуррамитов. Между Бехзадом и аль-Фадлем Ибн Сахлем не прерывалась тайная переписка. Когда скончался Харун ар-Рашид и халифская власть перешла к аль-Амину, настало время действовать в Хорасане, и Бехзад немедленно прискакал в Мерв.

В тот день, когда Бехзад прибыл в столицу Хорасана, аль-Фадль Ибн Сахль вместе со своим братом Хасаном находился во дворце. Внезапно к визирю подошел слуга и сообщил, что Бехзад просит принять его. Аль-Фадль велел впустить гостя. Бехзад тотчас вошел, еще одетый в дорожное платье и с ларцом в руках. Оставив ларец у дверей, он подошел и поздоровался. Аль-Фадль Ибн Сахль и брат его ответили на приветствие и пригласили гостя сесть рядом с ними. Визирь, мужчина в расцвете сил, был человеком сдержанным. Бледнолицый, хрупкого телосложения, он тем не менее отличался крепким здоровьем и неукротимой энергией. Стоило заглянуть ему в глаза, как можно было определить, что в глубинах своей души человек этот вынашивает тайные замыслы и интриги, что он умеет заманивать в свои сети врагов, терпеливо выжидая в засаде. Его брат Хасан был человеком бесхитростным, совсем иного склада. Он не утаивал от других своих чувств и намерений. Если он сердился, то на лице его это тотчас отражалось, впрочем, как и радость, — тогда оно расплывалось в улыбке. Аль-Фадль Ибн Сахль, наоборот, хранил непроницаемый вид, что бы с ним ни случалось. Никогда гнев не искажал черт его лица, а глаза не светились радостью, словно человеческие страсти обходили его стороной. Добиваясь намеченной цели, он умел сдерживать свой пыл и обуздывать горячность, в отличие от страстных натур, которые не умеют владеть собою. Такие люди не выносят обид и оскорблений. Трудно укротить их, когда они в пылу гнева теряют способность здраво разбираться в окружающем. Тогда одно нечаянно оброненное слово может разрушить все их замыслы.

Когда Бехзад уселся, визирь, а также брат его, стали расспрашивать о делах, и Бехзад рассказал обо всем, что с ним приключилось. Слушатели подивились его храбрости и похвалили усердие, но молодой человек не видел в своих поступках ничего примечательного. Затем визирю захотелось узнать о настроениях в багдадской общине хуррамитов, и Бехзад сказал:

— Они преданы нам и для победы не пощадят ни своих денег, ни жизней.

— А как поживает наш мальчик? — аль-Фадль Ибн Сахль намекал на Мухаммеда аль-Амина.

— Коротая время, он сменяет чашу кубком, а рабыню мальчиком.

— Его власть неизбежно слабеет, — заметил Хасан, — но…

— Но нам не будет от этого проку, — тотчас подхватил Бехзад, — если мы не устраним его сами!

— И если богу будет угодно, мы сделаем это! — торжествующе воскликнул аль-Фадль. — Достаточно, чтобы разгорелась вражда между братьями. А когда нас призовут на помощь, то мы продиктуем условия, которые будут целиком отвечать нашим целям.

— Уже недолго осталось ждать, и наш друг Сельман сообщит вам об этом, — сказал Бехзад. — Если же что-то помешает, то выходит, ты зря принимал мусульманскую веру!

Тяжело было визирю слышать от Бехзада эти слова. Хотя всем было отлично известно, что аль-Фадль Ибн Сахль принял ислам для пользы общего дела, ему было неприятно, когда намекали, что он изменил вере ради власти и, более того, променяв веру отцов на ислам, сделался истым мусульманином. Но сейчас он обошел слова Бехзада молчанием: он хотел укрепить продвижение Бехзада по стезе служения родине и вселить в него уверенность в собственные силы, которые, как он ожидал, потребуются теперь для новых дел. Он с загадочным видом улыбнулся и посмотрел на брата, как будто колебался, открыть новость или нет. Тот угадал, в чем дело, и стал смеяться, поглядывая на Бехзада. Юноша не знал, что ему отвечать, и молчал. Наконец Хасан обратился к Бехзаду:

— Мы признаем за тобой немалые заслуги в деле нашей борьбы. Наступит день, и ты вкусишь плоды победы.

— Я полагаю, — перебил брата аль-Фадль, — что он сможет получить их немедленно. Разве есть юноша, более достойный руки Буран?

Он имел в виду дочь Хасана Ибн Сахля. Буран была отменной красавицей. Среди жителей Хорасана шла молва не только о красоте этой девушки, но и об ее уме.

Когда Бехзад услышал имя дочери Хасана, он вздрогнул: ведь сердце его уже было занято Маймуной. Но он не мог открыто отказаться от этой награды. Постаравшись скрыть растерянность и быстро оправившись от смущения, он склонил голову в знак благодарности:

— Я недостоин такой милости. Эта награда выше моих заслуг, и у меня еще будет время отличиться.

Аль-Фадлю Ибн Сахлю понравились слова юноши, ему даже в голову не пришло, что Бехзад не хочет жениться на Буран. Среди хорасанской знати не было ни одного человека, кто бы не желал заполучить ее в жены.

— А помимо руки Буран, — продолжал визирь, — как только представится удобный случай, я дам тебе доходную должность при дворе.

— Не прогневайся, мой повелитель, — отвечал Бехзад, — если я попрошу уволить меня от всяких должностей: я служу моему народу, который избрал путь свободы.

Затем он поднялся и добавил:

— А теперь позвольте мне сходить домой, чтобы переодеться и отдохнуть с дороги.

Бехзад подошел к дверям, обулся, поднял свой ларец и собрался уйти.

— Что это за ларец у тебя в руках? — остановил его аль-Фадль.

— Я держу в нем свои снадобья, — быстро сказал Бехзад и вышел из залы.

Глава 54. Фатима

Выйдя от аль-Фадля, Бехзад сел на коня и, углубившись в лабиринт узеньких городских улочек, вскоре достиг окраин. Тяжелые раздумья одолевали молодого человека. Он был огорчен предложением взять в жены дочь Хасана, Буран. Ему отчего-то казалось, что аль-Фадль Ибн Сахль истолковал пылкость его слов не как искреннее желание вступить в борьбу с Аббасидами, а как стремление заслужить руку Буран. Если бы только визирь мог проникнуть в сокровенные мысли Бехзада, он бы увидел, что нет более доблестного воина, рвущегося на бой с врагами.

Болью отозвались в сердце молодого человека эти невеселые думы, затем на него нахлынули воспоминания о Маймуне. Как он решился оставить ее в Багдаде, когда ненависть между сыновьями покойного халифа крепнет день ото дня и междоусобная война готова вспыхнуть в любой миг! Но затем, припомнив, что девушка поселилась во дворце аль-Мамуна, Бехзад успокоился. Погруженный в свои мысли, он ехал, отпустив поводья, а когда очнулся, то обнаружил, что конь унес его далеко от места, к которому он направлялся. Бехзад повернул коня назад и вскоре достиг конца одного из переулков, упиравшегося в дверь, у которой он и спешился. Бехзад, с ларцом в руках, остановился у двери, постучал условленное число раз и немного подождал. Не прошло и минуты, как дверь распахнулась и на пороге показался высокого роста старик-невольник. Когда слуга признал Бехзада, он бросился к нему, схватил его руку и многократно облобызал ее.

— Господин!.. Господин!.. Неужто, это вы? Ах, как долго вас не было! — восклицал старик и уже хотел было взять ларец, но Бехзад отказался от его услуг. Тогда невольник отвел коня на конюшню и запер за гостем дверь. Бехзад едва поспевал за стариком, который, от радости не чуя под собою ног, бежал по коридору, ведущему во внутренний дворик. Здесь слуга шмыгнул в одну из комнат, расположенных по четырем сторонам просторного двора. Посредине комнаты сидела дряхлая старуха, закутанная в покрывало. У нее были седые волосы, лоб изрезали глубокие морщины, а низко нависшие брови скрывали глаза.

— Приехал господин!.. Господин приехал! — еще с порога закричал слуга.

Старуха вздрогнула от неожиданности.

— Приехал? — встрепенулась она. — Где он?

В это время Бехзад появился в дверях и бросился перед старой женщиной на колени, покрывая поцелуями ее руки. Она глянула на него, обхватила руками и прижала к своей груди.

— Добро пожаловать, сынок мой дорогой! — сдавленным от слез голосом проговорила старуха, целуя юношу. — Вот ты и приехал, Кайфер! Заждалась я тебя, сыночек. Думала, что умру, так тебя и не повидав и не исполнив своего обета…

Слезы мешали ей говорить.

— О чем ты плачешь, моя госпожа? — стараясь сохранить спокойствие, спросил Бехзад. — Лучше воздай хвалу господу, что нам довелось свидеться.

— Я и так молилась всевышнему, чтобы он вернул тебя мне живым и невредимым. — Старуха крепилась, чтобы не расплакаться вновь. — Откуда ты сейчас, сынок?

— Из Багдада.

— Уладил ли ты все свои дела?

— Да. Я привез то, чего ты так желала.

— Ты привез его голову? — изумилась старуха.

— Да, моя госпожа.

— Где же она?

Бехзад указал рукой:

— Она — в этом ларце.

— В ларце? — И тут — куда только девалась старческая немощность! — старуха с живостью протянула руки к ларцу со словами: — Открой его… дай мне взглянуть на голову моего отца! Позволь мне полюбоваться ею, прежде чем я оставлю этот мир!

Бехзад уселся поудобнее, кивком головы удалил из комнаты слугу и, когда они остались одни, осторожно открыл ларец, вынул череп и положил его перед старухой. Тотчас по комнате распространился запах тлена. Старуха впилась широко раскрытыми глазами в череп и вскрикнула:

— Да, это голова Абу Муслима! Голова моего отважного родителя! Ты воскресил его для меня, сынок!

Давясь слезами, она принялась целовать мертвую голову. Эта сцена так подействовала на Бехзада, что он сам чуть было не разрыдался.

— Моя госпожа, тебя ждет еще большая радость, когда я отомщу за него.

— Да… Ты должен отомстить, — старуха немного успокоилась, хотя пальцы ее все еще дрожали, — ведь недаром я назвала тебя Кайфер. Твое имя, сынок, означает «отмщение». Ты отомстишь за этого вероломно убитого человека… Но как тебе удалось разыскать его голову, ведь до меня дошли слухи, что его тело бросили в Тигр?

— Я полагал точно так же, — ответил Бехзад. — Но мне удалось познакомиться с одним стариком, свидетелем злодейского убийства. Он указал мне место, где было погребено тело, и помог извлечь его череп. Не может быть никаких сомнений — это голова Абу Муслима. Присмотрись хорошенько еще раз…

Старуха глянула на голову помутневшим от слез взором и промолвила:

— Да… Это он… Биение моего сердца тому порукой. Да, это голова моего родителя Абу Муслима… Кайфер!.. Кайфер!.. Ты настоящий мужчина. Ты отомстишь за него! Может, уже пришла долгожданная пора?

— Да, пришла, моя госпожа. А для тебя настал час рассказать о моем прошлом и вручить мне то, что ты обещала.

— Сынок, я готова. Но повремени немного. Прежде чем я вручу тебе обещанное, я должна поведать тебе одну историю… Может, ты хочешь сперва немного подкрепиться?

— Нет, моя госпожа, — отказался Бехзад.

Глава 55. История Бехзада

Старуха поднялась со своего места, слегка придержав Бехзада за плечо, чтобы помешать ему встать вместе с ней, и твердой поступью, словно женщина полная сил, направилась к сундуку, стоявшему у стены. Бехзад проводил ее нетерпеливым взглядом. Старуха вынула из кармана ключ и отперла сундук. Взяв оттуда продолговатый сверток, обернутый шелком, она подошла к Бехзаду, положила сверток перед ним и села.

— Тебе ведь известно, что я — Фатима, дочь Абу Муслима из Хорасана? — начала она свой рассказ.

— Да, — подтвердил Бехзад.

— Все люди, и ты в том числе, уверены, что я приютила и воспитала тебя и что никто не знает твоих родителей.

— Да, — согласился он.

— Так вот: родителей не знает никто, кроме меня.

— Раскрой же мне правду!

— Община хуррамитов всегда благоволила ко мне, потому что во мне течет кровь Абу Муслима, но они не догадываются, что его кровь течет и в твоих жилах.

— Во мне течет кровь Абу Муслима?! — воскликнул Бехзад. — Каким образом?..

— Очень просто, ведь ты мой сын, — улыбнулась Фатима.

— Твой сын? — повторил с изумлением юноша. — Я — твой сын?!

— Да, мой мальчик, — подтвердила Фатима, — ты моя последняя радость.

Она прижала Бехзада к груди и поцеловала, а он припал губами к руке матери.

— Не томи, рассказывай скорее!..

— Твоего отца уже не было на свете, когда ты родился. Все считали, что ты безродный ребенок, которого я вскормила и воспитала.

Бехзад был поражен ее словами, ему не терпелось узнать всю правду:

— Да как же все случилось?

— Пусть тебя это не удивляет. Твой отец — мой муж Михраз Ибн Ибрахим — погиб, когда я была еще совсем молодая. Мы давно потеряли всякую надежду на то, что у нас будут дети, но когда он скончался, оказалось, что я беременна. Я, опасаясь дурной молвы, скрывалась от людских глаз, пока не настал срок. Когда ты родился, я обо всем умолчала, и люди решили, что ты мой приемный сын. А когда ты подрос, я постаралась привить в твоем сердце любовь к деду, Абу Муслиму. Я назвала тебя Кайфер, что значит «отмщение», потому что эти подлые тираны разожгли огонь мщения в моей груди, предательски убив твоего деда. С тех пор как я вышла замуж, меня не покидала надежда родить сына, который бы посвятил свою жизнь делу отмщения, потому что твой дед не имел сыновей и некому было свести счеты с убийцами. Я все ждала, а когда ты появился на свет, я дала обет, что ты свершишь это святое дело. Я давно храню кинжал твоего деда. К нему не прикасалась ни одна рука, с тех пор как его убили. Он был ему верным помощником до самой смерти.

С этими словами Фатима достала из свертка кинжал и протянула его сыну. Стальное лезвие сверкнуло, как молния.

— С помощью этого кинжала отомсти за своего деда, — сказала она, вручив оружие сыну.

Бехзад благоговейно принял кинжал, поцеловал его, вложил в ножны и спрятал на груди.

— Значит, я внук Абу Муслима Хорасанского… — медленно проговорил он, чувствуя себя словно во сне. — Я старался мстить Аббасидам в благодарность за твою заботу и ласку, а теперь я буду мстить за своего деда!

У него засверкали глаза, кровь закипела в сердце, и он вспомнил о Маймуне. Потому что влюбленный всегда вспоминает предмет своей любви, когда его сердце исполнено радости или печали. Если это радость, то он желает, чтобы возлюбленная разделила ее вместе с ним, а если печаль — чтобы она посочувствовала ему в горе. И как только он унесся мыслями к Маймуне, сразу вспомнил о другой голове, которая находилась в том же ларце, и опустил в него руку.

— Здесь хранится другая голова, за которую мы должны отомстить, — сказал он матери, извлекая за волосы, ссохшиеся от крови, голову Джафара. Темная кожа на лице визиря присохла к черепу, и голова казалась сплошной черной костью.

Фатима взглянула на голову, но не смогла распознать, чья она.

— Кто это?

— Приглядись внимательнее. Неужели не признаешь?

Старуха пристально посмотрела на то, что держал в руках Бехзад.

— Нет, я не знала этого человека.

— Это еще одна жертва гнусного вероломства, Джафар.

— Джафар? — воскликнула Фатима. — Джафар Ибн Яхья?!

— Да, матушка. Это голова вероломно убитого Джафара.

Бехзада переполняло желание поведать матери о своей любви к Маймуне, но он решил отложить это на другой раз. Он молчал, стараясь свыкнуться с той удивительной переменой, которая произошла сейчас в его жизни.

— Как тебе удалось раздобыть его голову? — прервала размышления сына Фатима.

— Ты ведь знаешь, как коварно поступил Харун ар-Рашид, убив Джафара, — начал свой рассказ Бехзад. — Но он не удовольствовался этим убийством и приказал разрубить тело пополам и выставить обе половины на двух багдадских мостах, а голову — на третьем. Два года их нещадно жгло солнце, пронизывал холод и хлестал дождь. Только после своей поездки в Рей, возвращаясь в Ракку, чтобы там обосноваться, эмир верующих проезжал Багдад и приказал снять останки Джафара и сжечь их. А я поручил моему слуге Сельману, еще когда голова была выставлена на мосту, раздобыть ее любым способом. С помощью денег Сельману удалось ублаготворить палача, и тот передал ему голову. Я хранил ее в этом ларце, пока не разыскал голову моего деда, и привез их сюда вместе.

Фатиму поразил рассказ сына. Она поцеловала Бехзада и сказала:

— Положи в ларец обе головы и кинжал, пока не настанет время обратить это оружие против наших врагов. С божьей помощью, ты победишь! Никому не рассказывай о том, что тебе стало известно. Наступит день, ты возьмешь этот кинжал и расправишься с врагами — отомстишь сыновьям убийцы за твоего деда. Но боже упаси тебя где-нибудь проговориться о своих планах!

— У меня нет другого желания, как отомстить за моего деда! — с жаром воскликнул Бехзад.

— Доведется ли мне увидеть тот день и утолить жажду мести! — вздохнула Фатима.

— Я верю, что ты доживешь до этого дня и сердце твое возрадуется.

— Сынок, держись общины хуррамитов, — добавила Фатима. — Ты можешь положиться на них — ведь они доверяют тебе и считают тебя своим другом, потому что ты мой воспитанник. Будь вместе с ними, пока ваши пути не разойдутся.

Глава 56. Письмо Сельмана

Солнце уже клонилось к закату, когда мать с сыном поднялись со своих мест и направились к столу, чтобы поужинать. Ночью Бехзад, он же Кайфер, как следует выспался и почувствовал новый прилив бодрости, словно дух Абу Муслима переселился в его тело. Хорошо знакомый с положением дел в Багдаде и к тому же не сомневаясь в том, что аль-Амин не способен управлять государством, он выжидал, когда халиф низложит своего брата. Тогда наступит подходящий момент для осуществления его, Бехзада, собственных целей. А это должно было случиться неминуемо, ибо он знал, что Сельману удалось разжечь в халифском сердце ненависть к аль-Мамуну.

Утром следующего дня Бехзад отправился навестить общину хуррамитов. В тот день у них была тайная сходка, но Бехзад ограничился свиданием лишь с их старейшинами. Он сообщил им о приготовлениях багдадских хуррамитов, жаждущих приблизить час общей победы. Затем они вместе обсудили, что необходимо сделать до наступления решительных действий. После этого Бехзад стал поджидать письма от Сельмана.

Тянулись дни и недели, а из Багдада так никаких вестей и не было. Бехзад не навещал аль-Фадля Ибн Сахля и потому не знал, что происходит в столице халифата. Но вот однажды перед домом его матери появился вооруженный человек верхом на верблюде. Это был гонец, привезший письмо. Он протянул его Бехзаду, и тот, увидав печать, понял, что написано оно Сельманом. Он сломал печать, развернул свиток и прочел следующее:

«От Сельмана, слуги хуррамитов, Бехзаду, главе хуррамитов и отважнейшему из них.

С тех пор как аль-Фадль Ибн ар-Рабиа вернулся из Ирака, нарушив тем самым присягу, данную им брату аль-Амина, его не покидает страх за свою жизнь. Единственной заботой его стало теперь желание избавиться от опасности, грозящей ему в том случае, если халифский престол перейдет к аль-Мамуну. Главный придворный прорицатель сумел склонить аль-Фадля к мысли о необходимости подговорить халифа, чтобы тот лишил аль-Мамуна права наследовать престол и сделал преемником сына своего, Мусу. С мнением прорицателя также согласен Ибн Махан, а этот чванливый старик пользуется у аль-Амина большим доверием. Несмотря на советы других сановников, халиф одобрил мнение визиря и начальника тайной службы. Он даже одарил Ибн Махана титулом наместника Хорасана и саном верховного священнослужителя, а в скором времени намеревается назначить его главнокомандующим халифским войском. В случае войны это назначение может оказаться роковым для эмира верующих, потому что Ибн Махан наделен небывалым тщеславием и непомерной гордыней. Утром сего дня мне стало известно, что аль-Амин предписал всем правителям областей поминать во время молитвы его сына Мусу как своего преемника. Я полагаю, что недалек день, когда халиф пошлет за аль-Мамуном в Хорасан и потребует, чтобы тот отказался от каких-либо прав на халифский престол. Как следует поступить — вам виднее. Мы здесь живем в мире и полном здравии».

Когда Бехзад дочитал письмо Сельмана до конца, радостное чувство того, что он уже совсем близок к желанной цели, стеснило его грудь. Он показал письмо матери.

— Сынок, грядет пора великих свершений, — торжественно произнесла Фатима. — Я не думаю, чтобы аль-Фадль Ибн Сахль не знал, как надлежит поступать в этих обстоятельствах. А если он не знает, то, может быть, знаешь ты?

— Мне хотелось бы узнать твое мнение, матушка.

— Если разногласия между братьями усилятся, персы придут на помощь аль-Мамуну, с тем чтобы он помог им отстоять их права. Но если они захотят избавиться от аль-Мамуна и попытаются завладеть престолом без халифа, то тем самым погубят себя, все их замыслы пойдут прахом. Ведь халиф получает власть от всевышнего, а людьми можно управлять только с помощью веры.

— Но ведь у нас есть халиф — аль-Мамун, — возразил Бехзад, — он и будет править народом.

— Аль-Мамун не вечен. А когда он умрет, то власть перейдет по наследству к кому-нибудь из его родственников. Кто тогда может поручиться, что его преемник будет относиться к нам доброжелательно, не станет питать злобу, как это делал Харун ар-Рашид, и не погубит нас?

Слова матери глубоко запали в душу Бехзада. Ее проницательность поразила юношу. Он вспомнил о своей ночной встрече со старейшинами хуррамитов во дворце Хосрова Ануширвана в аль-Мадаине и спросил:

— Так, что же, по-твоему, следует предпринять, матушка?

— Я считаю, что о будущем нашего народа следует заботиться уже сейчас. Раз в государстве нет прочной власти без арабского халифа, то ничего не поделаешь, с этим надо считаться и помнить, что из всех арабов шииты — самые близкие нам по духу. Свяжите аль-Мамуна договором, обещайте поддержать его, чтобы в дальнейшем он назначил своим преемником тоже кого-нибудь из шиитов, — вот когда вы добьетесь желанной цели… Поговори об этом с аль-Фадлем Ибн Сахлем, когда останешься с ним без свидетелей, изложи все толково и обстоятельно.

Выслушав совет матери, Бехзад взял ее руку, поднес к губам и поцеловал, а затем попросил разрешения пойти к визирю.

Около полудня Бехзад приблизился к дому аль-Фадля и вошел в ворота. Привратник беспрепятственно пропустил его, зная расположение своего хозяина к этому молодому человеку. Бехзад очутился в саду. Там он стал разыскивать визиря и его брата, которые проживали вместе. Он увидел шатер, разбитый посредине сада, и направился к нему. Он уже собирался войти внутрь, как вдруг ему навстречу вышла девушка, лицо которой было открыто, видно, она не ожидала встретить здесь кого-нибудь постороннего. Она подняла глаза на Бехзада и вздрогнула. На ее лице выразилось изумление, а щеки зарделись румянцем. На какое-то мгновение девушка застыла в нерешительности. Она смутилась, не зная, что ей делать — то ли вернуться назад и тем самым проявить свою скромность, то ли поздороваться и принять гостя. Ведь она раньше видела Бехзада, да и он догадывался, кто она такая. На девушке было домашнее платье, а голову ее прикрывала легкая шаль, которая, даже будучи опущенной, оставляла открытой большую часть лица. Когда Бехзад взглянул на девушку, его поразила ее необычная красота, сияние, исходившее от лица, и блеск ее глаз, в которых сочетались ум и застенчивость. Он устыдился того, что смутил покой этой девушки, хотя и неумышленно, и решил извиниться:

— Простите, госпожа, мое невольное вторжение. Я разыскиваю моего господина, аль-Фадля Ибн Сахля, и полагал найти его в этом шатре, где он, по своему обыкновению, проводит каждое утро.

— Вам нужен мой дядя аль-Фадль? — спросила она, не спуская глаз с Бехзада. Ее голос звучал искренне и просто. — Он выехал вместе с моим отцом рано утром, чтобы встретить нашего господина аль-Мамуна. Вы нисколько не стеснили меня своим приходом. Если я не ошибаюсь, вы — Бехзад?

Девушка замолчала, ожидая ответа, и он с готовностью подтвердил:

— Да, госпожа… меня зовут Бехзад.

— Мой отец и дядя отзываются о вас с большим уважением, — продолжала она, — и если бы они были здесь, то ваш приход доставил бы им несомненную радость. Если вам угодно, прошу вас садиться.

Бехзад был приятно удивлен любезностью этой девушки и ее не по летам развитому уму. Он узнал в ней Буран, дочь аль-Хасана Ибн Сахля, и сразу вспомнил намеки ее дяди относительно его будущей женитьбы. Теперь он убедился собственными глазами, что она достойна самого доблестного юноши. Если бы его сердце не было занято другой, то о лучшей избраннице нельзя было и помышлять.

— Благодарю вас, госпожа, — отвечал Бехзад. — Я был бы рад остаться здесь, однако вынужден отправиться во дворец аль-Мамуна, чтобы переговорить с вашим отцом и дядей. Позвольте мне удалиться.

Глава 57. Эмир аль-Мамун

Как читатель уже знает, к этому времени аль-Мамун прибыл в Хорасан. Когда халиф Харун ар-Рашид почил на смертном одре и до аль-Мамуна дошли вести о том, что визирь аль-Фадль Ибн ар-Рабиа нарушил клятву и вернулся с войском и халифской казной из Туса в Багдад, эмир созвал для совета своих персидских сторонников, ближайшим среди которых считал аль-Фадля Ибн Сахля. Все собравшиеся предлагали тотчас выехать и догнать аль-Фадля Ибн ар-Рабиа и его приспешников, чтобы воротить их назад. Но аль-Фадль Ибн Сахль предостерегал аль-Мамуна, чтобы тот ни под каким предлогом не покидал Хорасан.

— Если ты оставишь Хорасан, они схватят тебя и преподнесут твоему брату в качестве подарка, — предупреждал Ибн Сахль. — Мой совет — напиши письмо и пошли его с гонцом. Напомни им о клятве и призови к повиновению.

Аль-Мамун поступил согласно совету своего визиря, хотя и не видел в том большой пользы. Столь шаткое положение пугало эмира, но аль-Фадль успокаивал его:

— Ты живешь в окружении родичей со стороны матери. Я могу поклясться тебе в их верности. Имей терпение, и я ручаюсь, что ты получишь халифат.

Аль-Фадль советовал аль-Мамуну проявлять благочестие. «Без веры в бога нет власти над подданными», — говорил он. Чувство тревоги покинуло аль-Мамуна, и он стал ждать, что покажет время.

Аль-Мамун был человеком мягкого нрава, приветливым и любезным, умным и рассудительным, ценящим знания. С особым рвением он постигал различные науки во время своего пребывания в Хорасане, где тогда жили виднейшие ученые. Целые дни проводил он в беседах с ними и был хорошо знаком с учениями древних народов, в особенности с античной философией.

Аль-Мамун отличался привлекательной наружностью. Он был среднего роста, и хотя волосы у него были редкие, однако борода была длинная, а брови почти срослись у переносья. На щеке виднелась черная родинка, а глаза светились умом и добротой. Именно благодаря доброте и кротости нрава он снискал симпатии подданных и его часто приводили в пример. Он рос под опекой Бармекидов, а позднее аль-Фадля Ибн Сахля и потому стал ярым приверженцем шиизма.

Аль-Мамун продолжал заниматься изучением мусульманского права и других наук и с нетерпением поджидал вестей от своего брата аль-Амина. И вот однажды в Хорасан прибыло посольство, которому было поручено сообщить аль-Мамуну о назначении нового престолонаследника — Мусы, чье имя теперь было велено упоминать при пятничных молебнах[58]. Кроме того, аль-Амин приглашал аль-Мамуна в Багдад под тем предлогом, что он соскучился по своему брату за время долгой разлуки. Аль-Мамун с подозрением отнесся к этому приглашению и послал за аль-Фадлем Ибн Сахлем, чтобы решить, что делать дальше. Тот явился в эмирский дворец, и они уединились для особого совета, на котором присутствовали правители окрестных областей. Возглавляли совет аль-Фадль и его брат аль-Хасан.

— Ко мне прибыло посольство от аль-Амина, — сообщил собравшимся аль-Мамун. — Брат требует, чтобы я признал его сына Мусу первым престолонаследником, и зовет меня к себе в гости.

— Требование аль-Амина признать его сына престолонаследником противоречит завещанию Харуна ар-Рашида, и пусть сам господь осудит это беззаконие! — выступив вперед, сказал аль-Фадль. — А что касается твоей поездки к брату, то ты волен поступать как тебе заблагорассудится. Однако кто поручится за твою безопасность? Это не только мое мнение, но и мнение всех жителей Хорасана. Можешь спросить об этом Хишама, одного из почтеннейших хорасанцев.

За Хишамом тотчас послали, и аль-Мамун попросил его высказать свое мнение.

— Ты должен поклясться нам, что не покинешь пределов Хорасана, — сказал Хишам. — А если ты уедешь, то не рассчитывай на нашу поддержку, пусть сам всевышний заботится о тебе. Если ты соберешься в путь, я буду удерживать тебя правой рукой, если ты отрубишь ее, буду удерживать левой. Если отрубишь левую руку, буду удерживать своим языком. А если снимешь мне голову, то, увы, это значит, что я исполнил свой долг!

Эти слова преисполнили сердце аль-Мамуна решимостью и придали ему сил.

— Таково мнение хорасанцев, — подтвердил аль-Фадль. — А они — твои родичи.

Позднее аль-Фадль Ибн Сахль распорядился более не упоминать имени аль-Амина во время пятничного молебна и прервал почтовое сообщение, чтобы еще более ухудшились отношения между братьями. Аль-Фадль пользовался у аль-Мамуна неограниченным доверием, и тот передал ему управление всеми делами и присвоил титул «мастера обоих искусств»[59], потому что визирь искусно владел и мечом, и пером.

Совет еще продолжался, когда появился слуга и сообщил, что прибыл Бехзад и просит принять его. Аль-Мамун спросил, кто это, и аль-Фадль сказал:

— Это придворный лекарь из вашего багдадского дворца.

Тогда аль-Мамун приказал:

— Пусть войдет лекарь из Багдада.

Бехзад вошел в залу, поздоровался и, когда аль-Мамун приказал ему сесть, опустился на ковер. Затем эмир осведомился, что происходит в Багдаде.

— Когда я уезжал, в Багдаде оплакивали добрых людей, — отвечал Бехзад. — А если эмир спрашивает меня о его семье, то я оставил их в добром здравии, однако…

— Что «однако»?

— Однако я не знаю, что может статься с ними теперь, после того как до меня дошли слухи о кознях лиходеев, преступивших клятву корысти ради. Трудно себе даже вообразить, что может произойти в столице. И если эмир соблаговолит пригласить семью приехать в Хорасан, это следует сделать немедленно.

— Ты правильно рассуждаешь, лекарь. Если господу будет угодно, я так и поступлю.

Бехзад постарался внушить эту идею аль-Мамуну, потому что страстно желал перевезти Маймуну в Мерв и тем самым оградить ее от врагов. Он не знал, — Сельман ничего не сообщил ему об этом, — что Маймуны уже нет в доме аль-Мамуна.

— А как поживает Умм Хабиба? — продолжал расспрашивать аль-Мамун.

— Я оставил ее полную сил и здоровья, только она очень скучает о своем отце.

При упоминании о дочери аль-Мамун улыбнулся, потому что горячо любил ее и восхищался ее умом и сообразительностью, развитыми не по летам. Он хорошо понимал, что после происшедших событий дальнейшее пребывание дочери в Багдаде чревато опасностью, и решил вызвать ее к себе. Он взглянул на аль-Фадля Ибн Сахля, сидевшего рядом, и спросил:

— Что ты думаешь о расположении светил? Благоприятствуют ли они тому, чтобы сегодня послать кого-нибудь в Багдад за моей семьей?

Аль-Фадль вынул из кармана маленькую золотую астролябию[60], с которой никогда не расставался, и, выглянув из дворцового окошка, произвел вычисления. Затем он сообщил:

— Можешь не опасаться, господин, и послать гонца сегодня же, но предпочтительнее это сделать завтра.

Аль-Мамун приказал своему слуге Науфалю отправляться в путь на следующий день, распорядившись, чтобы тот препроводил в Мерв весь его двор, а затем обратился к визирю:

— А что будем отвечать посольству?

— Последнее слово — за эмиром верующих. Но если мне будет позволено выразить свое мнение, то я скажу, что следует отправить посольство назад с письмом. Ведь ты здесь, среди своих родичей, можешь чувствовать себя в большей безопасности, нежели аль-Амин в Багдаде. Там все заискивают перед ним и лицемерят, помышляя лишь о выгоде. Напиши ему любезное письмо, скрой свои истинные намерения. Тем самым ты можешь снискать его расположение — в политике это самый надежный прием.

Аль-Мамун принял совет своего визиря и написал брату следующее письмо:

«Я получил послание от эмира верующих. Я — один из его наместников и помощников. Завещал мне отец наш, блаженной памяти Харун ар-Рашид, не покидать на произвол судьбы пограничную область, и я свято чту этот завет. Клянусь своей жизнью, что мое пребывание здесь приносит более пользы эмиру и всем мусульманам, нежели мое отсутствие. Я был бы безмерно счастлив лицезреть эмира верующих и своими глазами убедиться в том, что он благоденствует, но долг перед отечеством и господом нашим обязывает меня укреплять границы халифата и не позволяет покидать вверенные моему попечению земли».

Это письмо аль-Мамун велел вручить главе посольства.

Затем аль-Мамун поднялся. Присутствующие поняли, что им надлежит удалиться, и встали со своих мест. Бехзад более других желал окончания совета: ему не терпелось сообщить аль-Фадлю Ибн Сахлю слова своей матери о том, что персам следует оказывать помощь аль-Мамуну лишь в том случае, если он согласится передать трон после своей смерти кому-нибудь из Алидов.

Бехзад дождался, пока аль-Фадль отправится домой, и последовал за ним. Когда они остались одни, он похвалил удачную идею визиря, высказанную им на совете. Затем он протянул аль-Фадлю письмо Сельмана и попросил прочесть его.

Аль-Фадль развернул письмо, стал читать, но, не дочитав до конца, разразился смехом.

— Если Сельман не ошибся и аль-Амин назначил главнокомандующим своим войском Ибн Махана, то нам это только на руку! — сказал он наконец. — Лучшего стечения обстоятельств и не придумаешь. Ведь Ибн Махан, помимо чванливости и тщеславия, снискал себе дурную славу среди жителей Хорасана еще с тех пор, когда был здесь наместником Харуна ар-Рашида и всячески притеснял местных жителей. Из-за этого халиф сместил его с должности, а хорасанцы возненавидели его лютой ненавистью. И если они пойдут на него войной, то разобьют наголову, отомстив за все былые притеснения. Ибн Махан же полагает, что жители Хорасана преданы ему, потому что кое-кто, чтобы обмануть его, посылает ему письма, в которых обещает сдаться на его милость, как только войско аль-Амина подойдет к границам Хорасана. Именно на это я и рассчитывал с тех пор как начался разлад между братьями, и потому утверждаю, что назначение Ибн Махана на должность главнокомандующего войском нам только на руку.

— Так каковы твои планы? — поинтересовался Бехзад.

— Я полагаю, что мы разобьем войско халифа, его самого низложим и посадим на престол аль-Мамуна.

— А какая нам от этого польза? — снова спросил Бехзад. — Разве они оба не являются арабами и потомками Аббасидов? Разве они не сыновья Харуна ар-Рашида, убийцы Джафара, и не правнуки аль-Мансура, убившего Абу Муслима?

— Но аль-Мамун — сын персиянки, — возразил аль-Фадль и добавил: — К тому же, он, как и мы, исповедует шиизм. Он в наших руках, что малый ребенок. Он всегда будет поступать так, как нам будет угодно.

— А ты твердо уверен, что он, когда станет халифом, не захочет выйти из-под нашей опеки? Ты можешь поручиться, что его наследник будет благоволить к нам? И доверяешь ли ты Аббасидам после того, как они столько раз проявляли вероломство по отношению к нам и другим народам?

Аль-Фадль молча слушал речь Бехзада, но при последних словах он словно очнулся ото сна и, подняв глаза на юношу, произнес:

— Ты прав, Бехзад. Теперь я понял, чего ты хочешь. Ты постиг самую суть дела, и нам необходимо все исправить еще сегодня…

Он некоторое время молча теребил свою бороду, а потом продолжил:

— Нет власти без халифа. И нет иного халифа, чем халиф из рода Хашимидов. А наиболее благоволят к нам из этого рода Алиды, и наша опора сегодня — это Али Ибн Муса ар-Рида[61], потомок аль-Хусейна Ибн Али Ибн Абу Талиба. Он человек умный и рассудительный. Аль-Мамун отличает его среди других и благоволит к нему. Я сейчас же поставлю аль-Мамуну условие, чтобы он назначил своим престолонаследником Али Ибн Мусу ар-Риду. Тогда после смерти аль-Мамуна халифат перейдет от Аббасидов к Алидам. И это будет нашей окончательной победой!

Когда он кончил говорить, лицо его сияло восторгом.

— Господин, это самое благоразумное решение, — подтвердил Бехзад и поднялся, чтобы уйти.

— Если ты получишь еще какое-нибудь известие от Сельмана, сообщи мне об этом, — сказал визирь.

Бехзад возвратился в дом своей матери. Долгая разлука с Маймуной тревожила его. С нетерпением стал он поджидать прибытия в Мерв двора аль-Мамуна, чтобы удостовериться, что с Маймуной ничего не случилось.

Глава 58. Аль-Амин посылает войско в Хорасан

Наступил 195 год хиджры. Аль-Амин теперь открыто заявил о низложении своего брата и упразднил монету, которую чеканил аль-Мамун в Хорасане и на которой не значилось имени халифа. Аль-Амин повелел поминать с кафедр мечетей имя своего сына Мусы и величать его «устами истины». Он запретил упоминать имя аль-Мамуна и назначил вторым престолонаследником другого своего сына — Абдаллаха — и нарек его «блюстителем истины».

В это время аль-Мамун держал совет со своим визирем относительно того, как снарядить войско, и тот, воспользовавшись удобным случаем, выставил условие, согласно которому аль-Мамун обязывался назначить своим наследником Али ар-Риду, предводителя хорасанских шиитов. Аль-Мамуну тяжко было решиться на этот шаг, но он не нашел иного выхода и подчинился. Он обещал, в случае успешного исхода войны, то есть если он одержит верх над своим братом и станет халифом, сделать Али ар-Риду престолонаследником. «Мастер обоих искусств» — аль-Фадль Ибн Сахль с большим усердием занялся снаряжением войска и приготовлениями к военным действиям. Во главе войска был назначен Тахир Ибн аль-Хусейн, прозванный «обладателем двух десниц». Аль-Фадль послал его к городу Рею, навстречу войску аль-Амина, если оно двинется в сторону Хорасана. Тахир являлся весьма опытным полководцем, хотя был гораздо моложе Ибн Махана.

Бехзад все это время поджидал приезда двора аль-Мамуна и каких-либо новостей от Сельмана. Наконец долгожданное письмо пришло. В нем говорилось:

«Мои предположения оправдались, а старания увенчались успехом. Ибн Махан назначен главнокомандующим халифского войска, которое направляется в Хорасан с войною. Как раз в то время, как я пишу тебе это письмо, войско под предводительством Ибн Махана оставляет стены Багдада и сам халиф провожает его. Старик убежден, что жители Хорасана питают к нему любовь. Хорасанцы уже прислали ему несколько писем, в которых заверяют его в своей покорности и послушании. Когда Ибн Махан узнал, что Тахир Ибн аль-Хусейн стоит во главе войска аль-Мамуна, то пренебрежительно бросил в его адрес: „Тахир не годится мне даже в ученики! Где такому юнцу командовать целым войском!“ И еще он говорил своим сподвижникам: „Не успеет разнестись весть о том, что мы перешли Хамаданское ущелье, как войско Тахира надломится, подобно дереву после сильной бури. Не осилить безрогому ягненку бодливого барана и не вынести взгляда льва жалкому мулу. Если же он рискнет выступить, то наткнется на острия наших пик и клинки наших мечей. А когда мы приблизимся к ним у Рея, то их руки отсохнут от страха!“ Аль-Амин поверил хвастливым словам Ибн Махана. Он передал ему командование войском, а также пожаловал все области аль-Джибаля[62]. Поручил ему ведение военных действий и взимание поземельного налога. Дал денег и предоставил неограниченное право распоряжаться казной. Снарядил для него пятьдесят тысяч всадников, а также написал Абу Дулефу аль-Иджли и Хилялю аль-Хадрами, чтобы те присоединились к Ибн Махану. А затем неоднократно снабжал его войско деньгами и людьми, Ибн Махан еще не успел выступить в поход, а все полагают, что победа ему уже обеспечена. Когда он ездил к Зубейде, матери аль-Амина, чтобы, как это принято, попрощаться перед дальним походом, она взяла с него слово отнестись к аль-Мамуну с милосердием, если тот будет взят в плен. Она увещевала Ибн Махана такими словами: „Хотя эмир верующих — мой сын и к нему лежит мое сердце, но жалко будет мне и Абдаллаха аль-Мамуна, если ему придется терпеть лишения или, хуже того, муки. А мой сын аль-Амин, хоть он и вынужден идти войной на своего брата, не желает, однако, его погибели. Ведь он признает Абдаллаха своим родным братом, и потому тебе не следует оскорблять эмира бранными словами, он же тебе не ровня. Не принуждай его выполнять тяжелую работу. Не заковывай в кандалы и не надевай на него цепей. Не лишай его ни невольниц, ни слуг. В пути не обращайся с ним грубо, не опережай его и не скачи рядом, а только держись его стремени. Если он будет бранить тебя, стерпи“. Затем она протянула ему серебряные кандалы со словами: „Если что случится, то надень на него эти оковы“. Ибн Махан ответил: „Все будет исполнено в точности, госпожа!“»

Подобными наставлениями напутствовал его и эмир верующих, аль-Амин.

«Ты знаешь, что наш повелитель аль-Мамун послал за своим двором в Багдад. Скоро все они прибудут к вам. Ты, конечно, надеешься встретить среди них Маймуну. Но не огорчайся, когда не увидишь ее в Хорасане. Она осталась здесь, в Багдаде. Я не писал тебе об этом раньше, чтобы не причинять тебе боли. Сейчас уже невозможно долее скрывать это, потому что ты все узнаешь от Дананир и других лиц. Знай же: Маймуна находится в доме халифа. Прошу тебя, не приходи в отчаяние и не тревожься о ее судьбе! О том, как она попала к халифу, тебе расскажет Дананир. Я, твой преданный слуга, здесь и всегда смогу уберечь ее от беды. До свидания».

Когда Бехзад прочел это письмо, у него потемнело в глазах. Несмотря на радостные вести, сулящие успех, письмо привело его в смятение. Стоило только ему представить, что Маймуна находится в доме их врага, как сердце Бехзада сжималось от нестерпимой боли. Он в душе нещадно упрекал Сельмана за то, что тот скрывал от него доселе эту новость. Он пришел в состояние полной растерянности и не представлял, на что ему решиться: выехать ли из Мерва, чтобы встретить Ибн Махана у Рея, или же подождать с отъездом, пока не прибудет Дананир и он сможет подробно расспросить о Маймуне. Победила любовь… Маймуна оказалась важнее всех дел, и Бехзад остался поджидать прибытия двора аль-Мамуна, чтобы получить хоть весточку от своей любимой, а потом с легким сердцем уйти на войну. Его мать знала, что войско выступило в Рей, и была очень удивлена тем, что ее сын остался дома.

— Твой кинжал спрятан в этом ларце, — сказала она. — Когда же ты собираешься выехать?

Бехзад густо покраснел, взял в руки ларец и смущенно пробормотал:

— Я уезжаю сейчас. Я как раз пришел попрощаться…

Мать Бехзада откинула покрывало с груди, воздела к небу руки и, запрокинув голову, стала взывать к всевышнему:

— Господь, будь защитником моего сына в войне против тиранов, вероломно убивших его деда, поправших нашу свободу и присвоивших плоды наших трудов!

Затем она крепко прижала сына к своей груди, покрыла его жаркими поцелуями и словно оцепенела. Бехзад ощутил на себе горячее дыхание матери и тепло слез, оросивших его шею. Материнские слезы до глубины души тронули Бехзада, он сам был готов расплакаться, но сдержался и, пытаясь улыбнуться, спросил:

— Отчего ты плачешь, мама?

Старуха оторвала голову от плеча сына. Глаза ее покраснели и припухли от слез. Она смотрела на Бехзада с тихой печалью.

— Я плачу, сынок мой, потому что не знаю, доведется ли нам свидеться вновь.

— Я надеюсь победить и вернуться живым и невредимым, если на то будет воля божия! — подбодрил Бехзад свою старую мать. — Я хочу увидеть тебя здоровой, полной сил. И тогда стихнет боль твоего сердца, потому что я отомщу за своего деда.

С этими словами он поцеловал матери руку и плечо, достал из ларца кинжал и пристегнул его к поясу. Затем надел на себя дорожное платье, завернулся в абу поверх кафтана и шаровар и накинул куфию на остроконечную шапку. Бехзаду подвели коня, он вскочил в седло и хотел было уже взять ларец, как мать ему помешала.

— Оставь этот ларец дома, — сказала она, — ведь в нем лежат головы дорогих мне людей. Или же ты отомстишь врагам, убившим твоего деда, и они поплатятся за это собственными головами, или же я буду оплакивать головы, оставшиеся здесь, до самой моей смерти!

Слова матери глубоко взволновали Бехзада.

— Матушка, я надеюсь, что тебе больше не придется плакать! — сказал он твердо и подал ей ларец. Затем натянул поводья своего коня и поскакал. Но не успел он отъехать от дома, как почувствовал, что с ним творится что-то неладное. Он вдруг понял, что тронуться в путь его подстегивал лишь стыд перед матерью, а сердце его ни за что не хочет покинуть Мерва, прежде чем он не свидится с Дананир и не разузнает от нее последние новости. И он, уже который раз, бранил Сельмана за то, что тот в первом письме ничего не сообщил о его возлюбленной.

Бехзад миновал торговые ряды Мерва, и наконец конь вывез его за городские стены. Покинув город, Бехзад стал тешить себя мыслью о том, что ему посчастливится встретить по дороге караван аль-Мамуна. Теперь, после того как он распрощался со своей матерью и сказал ей, что уезжает, ему было стыдно возвращаться в Мерв.

Глава 59. Рассказ Дананир

Бехзад находился в пути уже несколько дней, и все это время его глаза не переставали всматриваться в линию горизонта. Всякий раз, когда вдали показывался караван верблюдов, всадник или группа людей, его первой мыслью было: вот приближается двор аль-Мамуна. Но всякий раз он ошибался. Так и не встретив никого из дворцовой челяди, Бехзад остановился в нескольких переходах от города Рея, где расположилось лагерем войско Тахира Ибн аль-Хусейна. Случилось однажды, что Бехзад заметил поблизости какой-то караван. По тому, что были видны паланкины, шатры и многочисленные тюки с одеждой, а также большое количество слуг и рабынь, он легко догадался, что с этим караваном путешествовали женщины из какого-нибудь знатного рода. Бехзад подошел к каравану и спросил у проводника, что это за люди. Тот ответил, что он провожает людей, принадлежащих двору аль-Мамуна. Молодой человек попросил провести его к наставнице дочери эмира, и слуги с некоторой опаской взялись указать ее паланкин. Но затем кое-кто из дворцовой челяди признали Бехзада, и благодаря их расторопности он быстро отыскал Дананир. Заметив Бехзада, она тотчас приказала остановить караван и снять на время с верблюдов тяжелую поклажу. Бехзад спешился рядом с паланкином Дананир и кинулся к ней с расспросами:

— Сельман написал мне, что Маймуна — в халифском дворце. Что заставило ее там очутиться?

Обстоятельно, не опустив ни одной подробности, Дананир рассказала ему, как все было, начав с приезда халифского гонца и окончив тем, как она вернулась со своей воспитанницей домой, вынужденная оставить Маймуну у аль-Амина.

— А что они с нею сделают? — встревоженно спросил наставницу Бехзад.

— Не бойся, в доме халифа с Маймуной не случится никакой беды, — успокоила его Дананир. — Аль-Амин обещал дочери своего брата, что не причинит своей гостье никакого вреда. Да и твой слуга, Сельман, я полагаю, сумеет уберечь ее от любой неприятности. Так что тебе не стоит ничего опасаться.

Бехзад решил, что Дананир известно все о Сельмане, и спросил ее:

— Может, ты знаешь, где сейчас Сельман?

— Нет, я ничего не знаю о судьбе этого человека, — ответила Дананир. — Он исчез на целый месяц, а потом внезапно появился перед самым нашим отъездом. Он наказал мне передать, чтобы ты не беспокоился о Маймуне. Может быть, он написал тебе, и письмо прибыло сюда раньше нас, потому что письма доставляют на почтовых верблюдах, а мы тащимся с караваном.

Первым порывом юноши было скакать во весь опор в Багдад и разыскать там Маймуну, но затем он вспомнил о своем долге, о том, что сейчас ведутся военные действия, и спросил:

— Видели вы войско аль-Амина?

— Мы ехали с ним большую часть пути.

— А где оно сейчас?

— В десяти фарсангах[63] от Рея, — отвечала Дананир. — Мне известно, что во главе этого огромного войска стоит Ибн Махан, который очень высоко мнит о себе. Если мои сведения верны, то численность войска Ибн Махана должна нагнать страх на Тахира.

— Каким образом?

— Я хорошо знаю, что у Ибн Махана более пятидесяти тысяч всадников, а Тахир не имеет и пяти тысяч.

Бехзад задумался на некоторое время, а затем сказал:

— Побеждают не числом, а мужеством и стойкостью.

— Да, побеждает храбрец, — согласилась Дананир. — Но как могут выстоять четыре тысячи против пятидесяти? Я также знаю, что Тахир со своим малочисленным войском оставил Рей и разбил свой лагерь в пяти фарсангах от города. А ведь если бы он остался под защитой крепостных стен, это могло бы спасти его от полного поражения.

— Ибн аль-Хусейн рассчитал правильно, — пояснил Бехзад. — Он опасается, что жители Рея могут проявить малодушие при виде войска аль-Амина. И лучше встретить врага в бою до того, как он узнает, что его противник малочислен.

По всей видимости, он именно так и поступит, — продолжала Дананир. — А я считала это ошибкой и не верила слухам, будто один из соратников Тахира сказал ему: «Твое войско трепещет перед столь внушительным противником. Не лучше ли будет оттянуть решительное сражение до тех пор, пока твои люди успокоятся, привыкнут к такому перевесу сил и разведают слабые места противника?» На что Тахир ответил: «Мне не занимать опыта и осторожности у других. Действительно, воинов у меня мало, а у врага их — тьма-тьмущая. Но если я оттяну битву, то противник дознается о том, что наши силы невелики, и страхом или хитростью переманит моих воинов на свою сторону, и я останусь без войска, окруженный лишь самыми верными и преданными друзьями. Нет, не бывать этому! Я навяжу врагу бой, уповая на смелость и отвагу моих воинов, и буду взывать к господу богу, чтобы он ниспослал нам победу. Если господь внемлет моей мольбе, больше мне и желать нечего, а если нет, то я не первый, кто вступил на поле брани и не вышел оттуда живым. Все в руках господних!»

Бехзад подивился храбрости Тахира и его проницательности.

Желая закончить разговор, он спросил у Дананир:

— А теперь вы держите путь в Мерв?

— Да. А ты?

— Я направляюсь в Рей, а затем в Багдад. А где же Умм Хабиба?

— В своем паланкине. Ты хочешь ее видеть?

— Мне бы хотелось этого, но, к сожалению, я тороплюсь. Передай ей от меня привет и позволь проститься.

С этими словами он вскочил на коня, махнул на прощание рукой и продолжал свой путь, раздираемый мучительными сомнениями. С одной стороны, долг призывал его встать под знамена Тахира против Ибн Махана, а с другой — сердце его требовало высвободить любимую из рук ненавистных врагов. Это стремление еще более увеличилось после встречи с Дананир, когда он понял, что желание Ибн аль-Фадля взять девушку себе в жены послужило причиной насильного увода Маймуны. Бехзад тяжело переживал случившееся. Хотя Дананир убеждала его, что пока Маймуна находится в доме аль-Амина, аль-Фадль Ибн ар-Рабиа бессилен причинить ей вред, в сердце влюбленного закрались мрачные мысли.

Глава 60. Сражение у Рея

Закутанный в абу, накрытый куфией и опоясанный мечом, Бехзад продолжал свой путь к Рею. На рассвете он приблизился к городу и от встречных узнал, что Тахир действительно намерен атаковать врага, прежде чем тот убедится в малочисленности его войска. Проехав немного вперед, Бехзад услышал призывный бой барабанов. Людской гомон стал постепенно нарастать, поднялась пыль, и Бехзад направил лошадь к ближайшему холму, чтобы рассмотреть поле битвы. С вершины хорошо были видны оба войска, готовые к бою, но пока что стоявшие на большом расстоянии друг от друга. Бехзаду сделалось страшно, но он решил про себя, что не сдвинется с места, хотя бы ему это стоило жизни, пока не увидит, как победит войско аль-Мамуна. Ибн Махан выстроил свои полки в центре, а также с левого и правого флангов. Впереди он выставил десять отрядов, по сто воинов каждый; они стояли один за другим, так что один отряд отстоял от другого на длину полета стрелы. Сотникам второй линии был дан приказ выступать в бой, если затянется схватка у передовой, с тем чтобы уставшие воины могли передохнуть. Сам Ибн Махан стоял на возвышении и наблюдал за построениями хорасанцев. Рядом с ним находились верные, испытанные в боях военачальники.

А Тахир выставил вперед конницу. Полк самого Тахира находился посредине. Построенное таким образом войско двинулось в наступление. Тахир призывал воинов проявить храбрость и отвагу в бою, но Бехзад заметил группу хорасанцев, которые перебегали на сторону Ибн Махана, и ему стало не по себе. Но Ибн Махан не сумел воспользоваться этим обстоятельством. Вместо того чтобы принять беглецов с распростертыми объятиями и тем самым склонить к дезертирству остальных, он приказал побить их плетьми, а также подвергнуть оскорблениям и пыткам, и, таким образом, вызвал гнев в сердцах воинов Тахира. Бехзад продолжал стоять с горящими глазами и бешено бьющимся сердцем, готовый ринуться в бой в любую минуту. Но он сдерживал себя, поджидая более благоприятный момент.

В то время как Бехзад находился на вершине холма, Тахир Ибн аль-Хусейн выступил на коне из рядов своего войска и приблизился к воинам Ибн Махана, выставив наперевес свое копье. К острию копья был прикреплен большой кусок пергамента, по виду которого можно было догадаться, что это текст присяги на верность аль-Мамуну. Тахир остановился перед рядами противника и призвал Ибн Махана не поднимать оружия, пока он будет вести переговоры, на что тот согласился. Тогда Тахир поднял вверх копье с прикрепленным к нему пергаментом и обратился к Ибн Махану:

— Неужели ты не боишься суда всевышнего? Не есть ли это текст клятвы, которую ты давал самолично? Берегись страшного суда, ибо уже разверзлись врата твоей могилы!

После такого оскорбления Ибн Махан побелел от злости и велел своим воинам схватить обидчика, но тот успел ускользнуть от преследователей. На таком большом расстоянии Бехзад не мог расслышать слов Тахира, но прекрасно понял их смысл. И вот оба войска ринулись в бой. Правое крыло Ибн Махана сразу же начало теснить хорасанцев, и воины Тахира постыдно обратились в бегство. С таким же натиском обрушилось на хорасанцев левое крыло Ибн Махана и пробило брешь в их обороне. Ужас охватил Бехзада, нервы его напряглись, он был готов вонзить шпоры в своего скакуна и ворваться в самую гущу схватки, чтобы помочь Тахиру. Но он нашел в себе силы сдержаться и ринулся туда, где сейчас его вмешательство было более необходимо: он бросился на своем коне наперерез бегущим с призывом вернуться в строй. Он обратился к хорасанским воинам с речью, полной воодушевления и задора. В ней он клеймил их позором за трусость, старался принизить в их глазах Ибн Махана и его рать. Пламенная речь Бехзада глубоко запала в сердца воинов, и они вновь обрели решимость и уверенность в своих силах. Тахир, со своей стороны, тоже старался пробудить боевой дух в своих отрядах, вселить в них мужество и стойкость. Завязался жестокий бой. Воины Тахира нанесли тяжелый удар в самый центр и начали теснить противника. Правое крыло багдадцев стало отступать шаг за шагом, и наконец их строй рассыпался. В это время правый и левый фланги Тахира с помощью Бехзада выстроились в боевом порядке и двинулись на подмогу. В сердце Тахира укрепилась воля к победе, и войско преобразилось, словно бесстрашие Бехзада передалось всем воинам. Полки Ибн Махана дрогнули и начали отступать. При виде бегущего войска Ибн Махана охватила паника — он испугался полного разгрома. Из последних сил полководец пытался остановить своих воинов, призывая их сражаться, суля им деньги и понося бранными словами Тахира и его войско. Теперь Бехзад понял, что настал его час и что не будет окончательно сломлено сопротивление врага, пока не будет убит главный полководец. Как молния, сжимая в руке кинжал и не обращая внимания на обильный дождь свистящих стрел и летящих копий, ринулся Бехзад в толпу врагов и, приблизившись к Ибн Махану, прокричал:

— Эй, фарис[64], повернись ко мне лицом и не говори потом, что на тебя напали сзади!

Ибн Махан повернулся к Бехзаду, но не узнал его, потому что нижняя часть лица юноши была скрыта покрывалом. Ибн Махан выхватил меч, замахнулся и ударил, но Бехзад успел уклониться от удара. В руках его мелькнул кинжал, поразивший врага прямо в грудь; Ибн Махан замертво свалился на землю. Охваченный радостью победы, Бехзад быстро покинул поле брани, и больше никто его не видел, а по рядам воинов пронесся слух, что Ибн Махана пронзила стрела из лука. Кто-то из людей Тахира отрубил голову мертвецу и принес ее своему полководцу. Затем у трупа связали руки и ноги, как это делают с животными, и, продев под ними шест, принесли тело к Тахиру, который приказал бросить его в колодец, а бывших при нем слуг отпустить на свободу во славу господа бога. Сражение завершилось полной победой войска Тахира, и воины его преследовали остатки войска аль-Амина на протяжении двух фарсангов. Двенадцать раз они наталкивались на сопротивление и всякий раз обращали врага в бегство. До поздней ночи рубились воины Тахира с неприятелем, брали пленных и богатую добычу. Под конец Тахир крикнул оставшимся в живых:

— Обещаю сохранить жизнь тем, кто бросит оружие!

Тогда вражеские воины кинули оружие наземь и сошли с коней. Тахир вернулся в Рей и отправил аль-Мамуну и аль-Фадлю Ибн Сахлю следующее послание:

«Во имя господа милостивого и милосердного! Докладываю эмиру верующих, что голова Али Ибн Исы Ибн Махана в моих руках, его печать на моем пальце, а его войско послушно моим приказаниям. Да пребудет с вами мир!»

Спустя три дня гонец прибыл с этим посланием в Мерв, покрыв расстояние в двести пятьдесят фарсангов. «Мастер обоих искусств» вошел с письмом к аль-Мамуну и поздравил его с победой, потом впустили приближенных, и они наперебой начали приветствовать нового халифа. Спустя еще два дня в Мерв была доставлена голова Ибн Махана, которую выставили на площади для всеобщего обозрения.

Глава 61. Приезд Зубейды

Теперь вернемся к Маймуне, которую мы оставили в Багдаде, во дворце аль-Амина. Она, одинокая и всем здесь чужая, никак не могла утешиться, не зная, где сейчас находится Сельман. Может, он направился вслед за Бехзадом, а может, его уже нет в живых, — так думалось ей. Девушка также очень тосковала по своей бабушке, не имея от нее вестей. Все дни Маймуна проводила в одиночестве, ссылаясь на недомогание и головную боль. В эти часы она доставала письмо Бехзада и, осыпая его поцелуями, перечитывала по нескольку раз; ей казалось, что так она говорит с любимым. Всякий раз, когда она доходила до того места, где Бехзад обвинял Аббасидов в вероломстве и угрожал им местью, ее сердце больно сжималось в груди от мысли, что это письмо может случайно попасть в руки ее врагов. Маймуна тщательно скрывала письмо, не доверяя даже служанкам. Единственным человеком, которому могла бы раскрыться Маймуна, была дворцовая управительница Фарида. Ее Дананир упросила присмотреть за Маймуной. Эта умудренная жизненным опытом женщина была подругой Дананир. Хотя Маймуна и доверяла Фариде, она все-таки боялась поведать ей о своей тайне, потому что знала, что доносы в эти дни — обычное дело. Она не обмолвилась ей ни единым словом ни о Бехзаде, ни о его письме. К тому же Маймуна уже давно ничего не слышала о возлюбленном, а раздобыть сведения о нем она могла только при посредстве Сельмана. Маймуне даже в голову не могло прийти, что он находится поблизости от нее, в этом же дворце, и что скрывается он от нее по особым причинам.

Так в одиночестве она проводила все дни, не ведая, какое будущее ее ожидает. Ее внимание не привлекали забавы невольниц. Ни их смех, ни музыка, ни танцы не радовали ее сердца. Когда Маймуна видела, что девушки веселой стайкой собираются в зале, чтобы развлечься, она уединялась в своей комнате, вынимала письмо Бехзада и вновь перечитывала его. Когда в коридоре раздавались шаги или шум голосов, она быстро прятала письмо. Но вот однажды Маймуна, убедившись, что никого рядом нет, захотела потешить себя письмом и потянулась за ним в карман, но ничего там не нашла. От страха сердце у нее замерло в груди. Она внимательно осмотрела карман, но письма и след простыл. Ее охватил беспредельный ужас, и она еще более замкнулась в себе. Сейчас Маймуна чувствовала острую необходимость поделиться с кем-нибудь своим горем. Но где возьмешь подругу в халифском дворце, и девушка сочла, что самое лучшее — это позвать к себе в гости бабушку. Она написала записку Дананир, в которой жаловалась на свое одиночество и просила дать ей возможность повидаться с бабушкой. Девушка упросила Фариду переслать записку во дворец аль-Мамуна. Управительница, желая удружить Дананир, поскорее отправила эту записку с доверенным лицом.

Письмо Маймуны взволновало Дананир — ведь она очень любила эту девушку и всегда желала ей только добра. Она сообщила о записке Аббаде и стала готовить ее в дорогу.

— Поскорее отправь меня к внучке, — говорила старуха. — Бог даст, я умру подле нее. Я надеялась, что аль-Амин отпустит девочку через несколько дней, а он задержал ее там невесть на какой срок!

— Ты собираешься переменить одежду? — спросила Дананир.

— Боюсь, что если меня узнают во дворце, то еще больше начнут притеснять Маймуну.

— Я отошлю тебя к моей подруге Фариде, напишу ей, что ты нянька Маймуны. Попрошу, чтобы тебе позволили находиться при ней неотлучно. Я уверена, что Фарида мне не откажет.

Аббада горячо поблагодарила Дананир за ее заботы, собралась в дорогу и простилась со всеми. Затем она села на мула и направилась в город аль-Мансура. До самого дворца ее сопровождал гонец, который вручил управительнице Фариде письмо от Дананир.

Фарида провела Аббаду в комнату Маймуны. Для нее не составляло секрета то, что Аббада — бабушка Маймуны и что последняя — дочь Джафара, но она, желая скрыть это от обитателей дворца, предпочла сделать вид, что ничего не знает. В свое время ее коснулась благодетельная рука Бармекидов, и теперь она по возможности старалась их отблагодарить. Трудно описать радость Маймуны, когда она увидела бабушку. В эту минуту она даже забыла о длительном заточении в халифских покоях. Маймуне пришлось рассказать и о своей встрече с Бехзадом, и о их взаимной любви, и о его письме, и о том, как она его потеряла. Аббада уже давно догадывалась о чувствах молодых людей друг к другу, она лишь прикидывалась, что ничего не понимает. Но пропажа письма Бехзада в халифском дворце не на шутку встревожила Аббаду, и она стала опасаться, как бы не случилось какой беды.

В это самое время Сельман прилагал все усилия, чтобы заставить аль-Амина с помощью аль-Фадля Ибн ар-Рабиа и Ибн Махана свергнуть брата с хорасанского престола. Аль-Фадль настаивал на этом, руководствуясь личными интересами: визирь боялся мести аль-Мамуна в случае, если тому удастся стать халифом. Аль-Амин сомневался в пользе этого предприятия не потому, что боялся последствий, а потому, что чтил завещание отца и считался с родственными связями. Теперь, когда халиф услышал совет аль-Фадля Ибн ар-Рабиа, он почти согласился с ним, но все же подумал, что, наверно, мать его лучше всех разрешит этот вопрос, и потому решил посоветоваться с ней. В это время Зубейда проживала в своем дворце, который находился недалеко от Замка Вечности. Аль-Амин долго колебался, не зная, пригласить ли мать к себе во дворец аль-Мансура или явиться к ней самому.

В конце концов аль-Амину надоело думать об этом, и он решил поразвлечься рыбной ловлей на берегу большого пруда, который находился в дворцовом парке и постоянно пополнялся живой рыбой. Ему принесли удочку, и он принялся рыбачить. Рядом с ним находилось несколько евнухов, переодетых в женское платье. Одни из них приготовляли рыбные снасти: удилища, блесны и сети. Другие отпугивали рыбу с противоположного берега, чтобы лучше клевало в том месте, где стоял халиф. Аль-Амин, придя в прекрасное расположение духа, решил подшутить над одним из слуг, чтобы похвалиться своей силой. Халиф схватил его в охапку, высоко поднял над головой и со всего маху бросил в воду. Остальные слуги, стоявшие рядом с ним, громко засмеялись и стали наперебой восхвалять силу эмира верующих. Некоторые пытались сделать то же, что и халиф, но только обнаружили свою неловкость. Аль-Амин и в самом деле обладал необычайной физической силой, и историки упоминают о том, что однажды он вступил в единоборство со львом и вышел победителем из этой схватки.

В самый разгар веселья прибежал запыхавшийся слуга и доложил:

— Прибыла наша повелительница, мать эмира верующих!

Аль-Амин очень обрадовался приезду матери, он распорядился приготовить все для приема. Управитель и управительница дворца принялись выстраивать рядами слуг и служанок. В центре стояла группа девушек, поражавших своей красотой. Их Зубейда когда-то подарила сыну, заметив, что его внимание более привлекают слуги мужского пола, нежели женского. Она нарядила этих девушек в мужское платье, их головы украсила чалмой, уложила волосы красивыми прядями на висках и затылке, стянула их тонкие талии позолоченными кушаками, стараясь подчеркнуть стройность стана и округлость бедер, и послала их сыну в подарок. Аль-Амин осмотрел девушек, и они пришлись ему по вкусу. Он так гордился этими красавицами, что показывал их всем своим гостям, так что вскоре некоторые вельможи стали ему подражать. Аль-Амин знал, что если он выстроит этих девушек вместе с остальными слугами, это очень обрадует его мать. Поэтому он приказал управителю построить рядами юношей-невольников во главе с Кавсаром, славившимся необыкновенной красотой, а вместе с ними группу девушек, не говоря уже о черных рабах-эфиопах. Каждая группа была одета в платье особого покроя и расцветки. Юноши были одеты в женское платье, а девушки — в мужское. Среди них находились и музыканты.

От дверей приемной залы до самых дворцовых ворот вытянулись двумя рядами слуги. Одни держали цветы, другие распевали стихи, а третьи возжигали благовония. Аль-Амин проследовал между рядами слуг к дворцовым воротам, чтобы приветствовать свою мать. Зубейда восседала в куполообразном паланкине из сандалового дерева, инкрустированного серебром. Пышные расписные занавеси были подвешены на серебряных и золотых крючьях. Паланкин мерно покачивался на спинах двух мулов, украшенных серебряной упряжью. Их вели под уздцы двое слуг, одетых в богато расшитые кафтаны. На их спинах красовались знаки, указывавшие на то, что они принадлежат к халифской гвардии. Резкий запах мускуса намного опережал эту процессию.

Когда паланкин остановился у дворцовых ворот, все присутствующие расступились. Старший евнух помог Зубейде сойти с паланкина. Аль-Амин подошел к матери и поцеловал ее в плечо. Зубейда запечатлела поцелуй на лбу сына и направилась к дворцу. Ноги ее были обуты в туфли, усыпанные драгоценными камнями, на голове была накидка, расшитая золотыми нитями и отделанная по краям драгоценностями. Сквозь накидку просвечивали головная повязка, роскошное ожерелье и золотые серьги. Плечи окутывало покрывало золотистого цвета, из-под которого виднелось розовое шелковое платье, скрывавшее ее до самых пят сзади, по оставлявшее открытыми туфли спереди. Она была первой женщиной в истории халифата, которая украсила свои туфли драгоценными камнями. Но тот, на чьем пути встречалась Зубейда, не обращал внимания на великолепные и дорогие наряды, потому что все затмевала завораживающая красота ее лица, а также достоинство и величавость осанки.

Не успела нога Зубейды переступить порог дворца, а весть о ее прибытии уже разнеслась по всем покоям и достигла ушей Аббады. От этой новости у старухи затряслись руки и мучительно сжалось сердце. Она была готова забиться в самую дальнюю комнату, лишь бы не попасться на глаза Зубейде. Маймуне, напротив, было очень любопытно поглядеть на мать аль-Амина. Она столько раз слышала о ней и ее красоте, что не могла удержаться, чтобы украдкой не посмотреть на нее из дворцового окошка. То, что она увидела, несказанно поразило девушку. Ей еще не приходилось встречать подобную красоту и величие.

Глава 62. Низложение аль-Мамуна

Аль-Амин, повинуясь желанию матери, отвел ее в приемную залу: Зубейда хотела переговорить с сыном по особо важному делу. Это было на руку аль-Амину, потому что ему самому надо было посоветоваться с ней. Прежде чем начать беседу, Зубейда приказала снять с нее часть тяжелых нарядов. Вокруг стояли служанки, которые обмахивали ее опахалами. Остальные слуги занимались приготовлением кушаний и напитков.

— Мухаммед, я хочу поговорить с тобой с глазу на глаз, — обратилась Зубейда к сыну. — Ни есть, ни пить я не буду.

Аль-Амин сделал знак, и слуги тотчас удалились, оставив мать и сына наедине. Зубейда поудобнее устроилась на ложе и жестом пригласила сына сесть рядом.

— Как я счастлив видеть тебя, дорогая матушка! — сказал аль-Амин, усевшись подле Зубейды. — Ты так вовремя приехала ко мне. Ведь я еще сегодня утром размышлял, пригласить ли тебя сюда или мне отправиться к тебе во дворец, чтобы испросить совета в одном важном деле. И вот ты здесь по своей воле. Я вижу в этом доброе предзнаменование.

— Да, это добрый знак, если будет угодно богу, — с улыбкой согласилась Зубейда, но тут же ее глаза сердито сверкнули. — Однако я пришла с плохими вестями, которые касаются и меня, и тебя.

— Что случилось, матушка? — встревожился аль-Амин.

— Скажи, эта «несчастная сиротка» все еще у тебя?

— О ком ты говоришь? — не поняв намека, спросил аль-Амин.

— Я говорю о дочери нашего общего врага, который замышлял лишить тебя прав на престол и хотел подговорить твоего отца, чтобы тот назначил престолонаследником сына персиянки.

— Да, дорогая матушка, — уразумев, что речь идет о Маймуне, ответил аль-Амин. — Эта девушка находится во дворце, среди моих невольниц.

— Как мог ты оставить ее у себя, вместо того чтобы избавиться от нее?

— Я полагал, что эта бедная сирота никому никакого вреда причинить не может, — оправдывался аль-Амин. — Моя племянница, Зейнаб, просила отпустить ее с собой, но я, заботясь о безопасности халифата, оставил ее здесь и пообещал девочке, что с ее подопечной ничего дурного не случится.

— Бедная сиротка! — передразнила Зубейда сына. — Да пропади она пропадом, эта вероломная изменница! Твоя беспечность меня поражает, как можешь ты уступать просьбам твоей племянницы! Ведь твой брат — самый ярый из всех твоих недругов. Не он ли настраивает против тебя хорасанцев? А если представится хоть малейшая возможность сбросить тебя с престола, думаешь, он не отважится на это? А кто сделал его таким? Не Джафар ли Ибн Яхья, отец этой «сиротки»? Хвала господу, что твой отец отличался большим мужеством, нежели ты, и раздавил эту гадину Джафара. Не сделай он этого вовремя, не сидел бы ты теперь на халифском престоле! И ты еще можешь говорить после этого, что она — бедная сиротка и что твоя племянница взяла с тебя слово обращаться с ней по-хорошему! Поистине, в твоем брате персидская кровь взяла верх над хашимидской и он унаследовал больше черт от своей матери-персиянки, нежели от своего отца Харуна ар-Рашида. Потому он так и сдружился со своими хорасанскими дядьями.

Все время, пока Зубейда говорила, ее лицо полыхало гневом. Потом оно приобрело мертвенно-серый оттенок, губы посинели, в глазах засверкала с трудом сдерживаемая ярость. Такое отношение вдовы Харуна ар-Рашида к аль-Мамуну как нельзя более соответствовало замыслам аль-Амина низложить своего брата. Ему очень хотелось, чтобы мать первой высказала эту мысль вслух.

— Разве отец не завещал халифат мне и моему брату Абдаллаху и не освятил свое завещание, повесив его на стене Каабы[65]? — осторожно спросил он.

— Это завещание, — резко возразила Зубейда, почти задыхаясь от гнева, — не стоит и медяка, потому что твой отец написал его под диктовку этого изменника визиря, который только и стремился к тому, чтобы вырвать халифат из рук рода Хашимидов и передать твоему брату. Где это видано, чтобы сыновья рабынь управляли государством, когда живы сыновья свободных женщин? Разве может тягаться сын рабыни Мараджиль с сыном Зубейды, рожденной Джафаром? Знаешь ли ты, кто эта Мараджиль и как она оказалась у твоего отца и родила Абдаллаха?

— Нет, — изумленно сказал аль-Амин.

— Я расскажу тебе все по порядку, — начала Зубейда свой рассказ. — Эта персиянка — как Мария, Фарида и другие — была рабыней. Случилось, что я заметила, как твой отец — да смилуется над ним господь! — зачастил к одной певице. Она принадлежала Яхье, тогдашнему визирю, и звали ее Дананир. Отец твой так увлекся ею, что я пожаловалась его дядьям, и они посоветовали мне подарить ему новых рабынь, чтобы он и думать забыл об этой певице. Тогда я отослала ему в подарок десять рабынь, среди них была Мараджиль. Она и родила Абдаллаха, которому Джафар с самого раннего детства прививал любовь ко всему персидскому. Вот он и стал таким, каким ты его знаешь. Разве может он занять твое место? А о завещании, что висит на Каабе, можешь не беспокоиться. Я пошлю человека, который доставит это завещание сюда, и я разорву его на мелкие кусочки, потому что твой отец составил его по чужому наущению.

У аль-Амина отлегло от сердца:

— Так ты считаешь, что моего брата Абдаллаха следует лишить права наследования престола?

— А ты еще этого не сделал? — возмутилась Зубейда. — Ты сам должен лишить его всяких прав, прежде чем он займет твое место!

— Я как раз хотел посоветоваться с тобой по этому поводу, — сказал аль-Амин. — Представь, ты рассуждаешь так же, как мой визирь аль-Фадль Ибн ар-Рабиа.

— Низложи аль-Мамуна и завещай престол своему сыну Мусе. Хотя он еще мал, зато халифская власть перейдет к Хашимидам, потому что в роде Аббасидов нет ни одного наследника, кроме тебя, у кого родители были Хашимиды. Из всех Аббасидов только твои дети являются прямыми потомками Хашимидов.

Душа аль-Амина ликовала, но он молчал, в задумчивости потупив взор.

— А теперь вернемся к разговору об этой подлой девчонке, — нарушила Зубейда наступившее молчание. — Тебе следует, и как можно быстрее, избавиться от нее.

— Убить эту девушку?.. Но за какую провинность? — недоумевал аль-Амин. — Неужели она так опасна, что ей нельзя сохранить жизнь?

— Мухаммед, поистине, ты не ведаешь, что творится вокруг тебя, — с упреком сказала Зубейда. — Твой ум занимают лишь сплетни дворцовых интриганов. Не мудрено, что мне самой приходится печься о твоем благе и знать все, что происходит в твоем дворце и даже в твоей спальне… Так вот что я скажу тебе: оставлять эту девушку здесь опаснее, чем сохранить за твоим братом право престолонаследия. А посему ты должен ее умертвить.

Аль-Амина очень удивила такая настойчивость матери — сам он не видел особой надобности в убийстве Маймуны.

— Мне ничего не стоит выполнить твое распоряжение, — сказал он. — Ведь девушек, подобных ей, в моем дворце сотни и даже тысячи. Но я обещал Умм Хабибе, что не причиню ее подопечной никакого вреда.

— Ты до сих пор умудрился сохранить наивность! — закричала Зубейда, разражаясь новым взрывом негодования. — Видно, скоро ты начнешь играть в игрушки! Будь у тебя хоть капля сообразительности, ты бы сразу подумал: «Как странно, что эта девушка остается здесь во дворце при посредничестве дочери Абдаллаха». Ты даже не знаешь, что она помолвлена с самым ярым врагом Аббасидов и состоит с ним в переписке, из которой явствует, что он намеревается отомстить за Абу Муслима Хорасанского и за Джафара Ибн Яхью. Вдобавок ко всему, он считает Аббасидов вероломными изменниками. Если не веришь моим словам, на вот, прочти это письмо!

С этими словами Зубейда вынула из кармана сверток, в котором находилось письмо Бехзада, и протянула его сыну.

Аль-Амин взял письмо и принялся читать. По мере того как он углублялся в чтение строк, в которых угрозы в адрес Аббасидов перемежались с призывами к мести, дрожь его пальцев передавалась всему телу. Затем он поднял глаза на мать. Она сидела, опираясь на подушки: лицо ее было искажено гневом.

— Ну что ж, ты наконец убедился, кто такая эта несчастная сиротка? — сказала Зубейда, когда сын ее закончил чтение. — Видишь теперь, что жених ее утверждает, будто мы победили только благодаря вероломству и предательству и что он отомстит за ее отца, для чего и отправляется в Хорасан. Она же осталась во дворце, среди твоих рабынь, чтобы проникнуть в твои планы. Подумай сам: разве то, что она находится здесь, не представляет для тебя страшной опасности?

Аль-Амину было трудно скрыть свое изумление.

— Как тебе удалось раздобыть это письмо? Кто тебе его дал? — побледнев, спросил он.

— Мне дал его человек, живущий в твоем дворце, — ответила Зубейда, — потому что ты спишь, а я всегда начеку. Но какая польза в словах?..

— Я сейчас же велю швырнуть ее в воды Тигра! — воскликнул аль-Амин.

— Ты бросишь ее в Тигр, ни о чем не расспросив? — поразилась Зубейда.

— Я хочу скорей избавиться от этой подлой изменницы!..

— Ты просто наивный глупец, — не сдержалась Зубейда. — Перед тем как ее умертвить, ее следует допросить и выпытать все, что она знает о наших врагах, ведь вполне вероятно, что она осведомлена о их тайнах. А когда ты узнаешь то, что хотел знать, тогда можешь отрубить ей голову или утопить, словом, сделать все, что пожелаешь.

— Я сейчас же пошлю за ней, и мы допросим ее вместе.

— Так действуй!..

Аль-Амин хлопнул в ладоши, появился слуга.

— Прислать ко мне Маймуну!

В это время Маймуна, боясь попасться на глаза Зубейде, забилась со своей бабушкой в самый отдаленный дворцовый покой. Аббада умоляла бога, чтобы Зубейда поскорее смогла покинуть дворец. Но тут появился слуга и сообщил, что Маймуну требует к себе эмир верующих. Аббада растерялась. Она решила, что Зубейда явилась к сыну, чтобы окончательно погубить ее после той злосчастной встречи. Сейчас она безмерно раскаивалась в том, что пришла сюда. Маймуна не могла ослушаться приказа эмира верующих и последовала за слугой. Они приблизились к дверям приемной залы. Слуга вошел первым и доложил:

— Мой повелитель, девушка ждет за дверями.

— Пусть войдет.

Маймуна вошла, смущенно потупив взор и чувствуя, что у нее от страха подгибаются ноги. Она робко взглянула на Зубейду, развалившуюся на подушках, и чувство ужаса переполнило ее сердце. Аль-Амин сидел в ногах у матери, словно один из ее слуг. Маймуна остановилась в нескольких шагах от них и поздоровалась.

— Подойди ближе, Маймуна, — позвал ее аль-Амин.

Она шагнула к нему, не отрывая глаз от пола, и едва заметная дрожь пробежала по ее телу.

— Знаешь ли ты, чье это письмо? — протянул руку аль-Амин, указывая на письмо Бехзада.

Маймуна быстро подняла глаза, тотчас узнала письмо и убедилась, что тайна ее раскрыта. Она хотела взять письмо, но дрожащие руки отказались ей повиноваться. Наконец ей удалось ухватить край письма, но она не удержала его и оно соскользнуло на ковер. Девушка нагнулась за ним, но тут силы покинули ее, и ей уже было не подняться. Слезы потекли по ее щекам. Она еще пыталась делать вид, что читает письмо, но ее не хватило и на это: Маймуна разрыдалась и, сидя перед аль-Амином, принялась целовать его ноги. Слезы сдавили ей горло, она не могла вымолвить ни единого слова.

— Горе тебе!.. — закричала Зубейда. — Зачем ты плачешь? Или ты думаешь, что слезы тебя спасут? Кто этот Бехзад? Разве он не твой жених, осмелившийся занести меч мести над головой Аббасидов?

Затем Зубейда постаралась умерить гнев, чтобы хитростью выманить у Маймуны все тайны.

— Но ты не бойся меня, — вкрадчивым голосом обратилась она к девушке. — Чистосердечное признание еще может тебя спасти. Скажи нам, где твой жених? И расскажи все, что знаешь о делах в Хорасане. Если ты будешь говорить правду, я пощажу тебя и отпущу на свободу, А если нет, то считай, что ты уже на том свете.

— Госпожа, поверь мне! — взмолилась Маймуна. — Я ничего не знаю. Ведь ты сама поняла из этого письма, что прежде мне не были ведомы его цели. Клянусь головой эмира верующих, что не знаю о нем больше того, что здесь написано.

— Она клянется головою эмира верующих! — насмешливо сказала Зубейда.

— Да, я клянусь его головой, — повторила Маймуна. — И я никогда не оскверню своей клятвы ложью!

— Девушка, будь с нами откровенна и ничего не бойся, — вмешался аль-Амин. — Если ты не скажешь всей правды, то я сейчас же позову главного прорицателя, и он раскроет нам то, что сокрыто в самых потаенных уголках твоего сердца. И если ты пыталась нас обмануть, то поплатишься за это тяжкими муками.

— Моя жизнь — в руках эмира верующих, — покорно сказала Маймуна. — Но видит бог, мне больше нечего добавить к этим словам.

Глава 63. Чудесный дар провидца

Аль-Амин хлопнул в ладоши и приказал появившемуся слуге привести главного придворного прорицателя. Слуга вышел, а аль-Амин предложил Маймуне, стоявшей перед ним со склоненной головой, сесть напротив. Девушка не догадывалась, что Сельман и есть главный придворный прорицатель. Она уже давно не видела его и полагала, что он либо погиб, либо отправился в Хорасан вслед за Бехзадом. Спустя некоторое время появился прорицатель Садун в огромной черной чалме, облаченный в длинный халат, из-под которого виднелась бледно-желтая рубаха. Талию его стягивал кушак, к которому была подвешена чернильница, а под мышкой он держал книгу. Садун носил черную окладистую бороду, уже тронутую сединой, которая по обеим щекам поднималась к вискам. Все это придавало ему сходство с сабейцем. Но если бы Маймуна повнимательнее присмотрелась к Садуну, то может быть и признала в этом человеке Сельмана.

Садун приблизился к эмиру верующих, поздоровался и замер в ожидании приказаний. Он украдкой осмотрел присутствующих и заметил Маймуну с Зубейдой. Затем взгляд его остановился на свитке, лежавшем перед аль-Амином, и он тотчас признал в нем то самое письмо, которое когда-то вручил от Бехзада Маймуне. Садун сразу же смекнул, зачем его вызвали сюда, но постарался ничем себя не выдать. Аль-Амин приказал прорицателю сесть, но ни перегородка, ни занавес не отделяли его от женщин. Садун, не отрывая глаз от пола, опустился на колени в том месте, где ему повелел халиф.

— Прорицатель Садун, — обратился к нему аль-Амин. — Я призвал тебя к себе, чтобы ты открыл нам, какие тайны прячет в своей душе эта девушка. Мы уже задавали ей вопросы, но она ни в чем не призналась. Тогда мы пригрозили ей, что призовем на помощь тебя и твой дар. Так поведай нам все, без утайки…

Зубейда сидела молча, пристально всматриваясь в прорицателя. Она еще не имела случая убедиться, какими способностями наделен этот провидец, и согласилась позвать его лишь с единственной целью — припугнуть Маймуну. Может, девушка и сознается, устрашившись всеведущего мага. Садун тем временем раскрыл лежавшую у него на коленях книгу и попросил, чтобы ему принесли пылающую жаровню, наполненную углями из обожженного масличного дерева, утверждая, что лишь тогда он сможет что-либо сказать о девушке. В халифском дворце этого дерева имелось в достатке. Садуну немедленно принесли серебряную Жаровню, похожую своей формой на курильницу, и поставили перед ним на подносе. Прорицатель углубился в чтение книги, беспрестанно бормоча непонятные слова, а все присутствующие в это время хранили молчание. Затем он извлек из кармана кусочек ароматной смолы и, бросив его на раскаленные уголья, потребовал кубок с водой, который тотчас же ему подали. Садун взял кубок большим и указательным пальцами и долго всматривался в воду. Потом он попросил у халифа, чтобы Маймуна приблизилась к нему и положила свою руку на книгу. Девушка ни жива ни мертва подошла к прорицателю и коснулась рукой книги. Он взял ее за другую руку и стал изучать линии на ее ладони. Затем он разрешил ей отнять руку от книги и сесть на прежнее место, а сам принялся что-то шептать над книгой. Наконец он улыбнулся широкой торжествующей улыбкой, покачал головой и, взглянув на аль-Амина, возвестил:

— Воистину, эта девушка может рассказать о многом, что интересует эмира верующих!

От такого пророчества Зубейда презрительно рассмеялась, потому что для нее это были одни пустые слова. Прорицатель разгадал мысли Зубейды, он искоса, избегая встретиться с нею взглядом, посмотрел на нее и сказал:

— Я произнес эти слова не для того, чтобы обмануть вас или ввести в заблуждение. Этим я хотел вам поведать, что, хотя эта девушка и приведена сюда как рабыня, она не простолюдинка, а дочь знатного и достойного человека.

— Если ты так уверен в этом, — прервала его Зубейда, — то скажи напрямик, кто она.

— Могу ли я сказать это в ее присутствии? — осведомился Садун.

— Говори, — разрешила Зубейда.

Садун снова заглянул в кубок с водой и, посмотрев прямо в глаза Зубейде, ответил:

— Она дочь визиря, умершего насильственной смертью.

При этих словах лицо девушки покрылось мертвенной бледностью, а по телу ее пробежала дрожь. Аль-Амин торжествующе посмотрел в сторону Зубейды, искренне радуясь удаче прорицателя. Он заметил, что мать его крайне удивлена, но пытается всеми силами скрыть это.

— Может быть, в твоих словах и есть доля правды, — согласилась Зубейда и протянула руку к письму Бехзада.

— Скажи, что в моей руке? — спросила она, указывая на бумажный свиток.

— Письмо… — последовал ответ Садуна.

— Да благословит господь твой великий дар! — расхохоталась Зубейда. — Это знают даже маленькие дети. Но ведь ты главный прорицатель, так скажи, что в нем написано.

— Госпожа, твое неверие в мой дар отзывается болью в сердце, — вздохнул Садун. — После таких слов, полных сомнения, мне следовало бы умолкнуть. Однако я скажу тебе… Это письмо, что ты держишь в руках, жжет твои пальцы. А то, что в нем сокрыто, давит на твою нежную руку непосильной тяжестью. Ты держишь письмо, адресованное этой девушке персом, который поддерживает ваших врагов и стремится свергнуть Аббасидов. Он принесет много горя и тебе, и эмиру верующих… Ты ведь была недовольна тем, что речь моя полна недомолвок, так вот я сказал все начистоту. Теперь ты уже не обвинишь меня в том, что я чего-то не договариваю. Ответь, то ли ты хотела услышать?

Пораженная словами Садуна, Зубейда не могла скрыть своего удивления.

— Ты все правильно сказал, прорицатель, и раз ты знаешь, что содержится в этом письме, то сообщи нам место, где находится писавший его.

— Моя госпожа, он сейчас очень далеко, в Хорасане.

— А как он связан с этой девушкой?

— Эта девушка не так давно виделась с ним, а если утверждает обратное, то она лгунья. Но ждать от нее каких-то особых признаний не следует — сейчас ей ничего не известно о человеке, писавшем это письмо.

Чем дальше Маймуна слушала речь Садуна, тем более удивлялась способностям этого человека читать чужие мысли. Если бы она захотела оправдаться перед Зубейдой, то не могла бы сделать это с большим умением, чем сделал он. Следы страха исчезли с лица Маймуны. Взгляд ее выражал мольбу, но она молчала.

Хотя в душе Зубейда продолжала ненавидеть Маймуну, но внешне она постаралась скрыть свои чувства.

— Стало быть, ты считаешь, что она ни в чем не виновна? — спросила она прорицателя.

— Да, так мне подсказывает мой дар провидца, — подтвердил тот. — А он меня еще ни разу не подвел. Можешь спросить у эмира верующих, и он подтвердит, что все мои предсказания оправдываются.

Зубейда сделала знак Маймуне, и та вышла из залы, все еще не веря в свое чудесное спасение.

— Прорицатель, я убедилась в силе твоего дара, — обратилась Зубейда к Садуну, когда Маймуна скрылась за дверями. — Однако сердце мое трепещет от страха при виде этой девушки.

— Это потому, что ты ненавидишь ее, — сказал Садун. — В этом нет ничего удивительного: ведь ее отец причинил много бед и тебе, и эмиру верующих. Если ты желаешь в другой раз воспользоваться моим даром, я исполню твой приказ с превеликим удовольствием. А если эмир верующих позволит мне остаться с этой девушкой наедине, то впоследствии я смогу сообщить ему много интересного.

— Я разрешаю тебе, прорицатель, — сказал аль-Амин и многозначительно переглянулся со своей матерью. Садун в это время делал вид, что складывает вещи, собираясь уйти.

— Прорицатель, — хитро посмотрела на него Зубейда. — Раз от тебя не скрыть самые сокровенные мысли, скажи нам, что же сейчас более всего занимает мой ум и ум эмира верующих?

Садун понимал, что мать и сына сейчас тревожат только события в Хорасане, где находится аль-Мамун.

— Ваш ум занят множеством мыслей, — задумчиво отвечал он. — Но самая главная — это о человеке из Хорасана. Вы боитесь его, а он боится вас еще более.

— Твоя правда, — согласилась Зубейда, потому что так оно и было. — А что ждет нас в будущем?

Садун надолго углубился в чтение книги. Его чело омрачилось тяжкими раздумьями, крупные капли пота потекли по лицу. Затем он поднял глаза и произнес:

— Я предвижу обнаженные мечи.

— А кто обнажит их первым?

— Обнажит их первым победитель. Но о будущем знает один господь.

Зубейда повернулась к сыну, весь вид ее говорил: «Не я ли сказала тебе, что следует низложить аль-Мамуна раньше, чем он сам отважится на это?»

— Наш визирь аль-Фадль Ибн ар-Рабиа, — сказал аль-Амин, — советует лишить Абдаллаха прав престолонаследия, а если тот не подчинится, то идти на него войной. Как ты полагаешь, одержим мы победу?

Садун снова взял в руки книгу, долго листал ее, что-то прочел, подошел к окну и посмотрел на небо, затем вынул из-за пояса калам, обмакнул в чернильницу, написал какие-то знаки, сделал подсчеты и наконец возвестил:

— Я хочу повторить моему господину, что истинным знанием будущего обладает один всевышний. Однако мои расчеты показали, что аль-Фадль родился под счастливой звездой, и, если господь того пожелает, ему будет сопутствовать удача.

Глава 64. Тайна раскрыта

Аль-Амин похвалил прорицателя Садуна и повелел щедро его вознаградить. Тот взял свою книгу, чернильницу, калам и удалился.

Вслед за ним поднялась и Зубейда. Появились служанки и облачили свою госпожу в одежды, которые до того были с нее сняты. Прощаясь с сыном, Зубейда предложила ему перебраться в Замок Вечности, который был расположен неподалеку от ее дворца. Аль-Амин обещал матери последовать ее совету, и она вернулась на своем паланкине в Обитель Покоя.

Теперь аль-Амин окончательно решился низложить брата и передать права наследия своему сыну Мусе. С этой целью он послал, как нам уже об этом известно, посольство в Хорасан, а затем снарядил войско, намереваясь назначить аль-Фадля Ибн ар-Рабиа главным полководцем. Когда тот отказался, эту должность занял Ибн Махан. Вскоре халифское войско выступило в поход, чтобы под Реем встретиться с Тахиром Ибн аль-Хусейном. Проводив войско, аль-Амин переехал в Замок Вечности, захватив с собою своих приближенных, а Маймуна и прорицатель Садун остались во дворце аль-Мансура под присмотром халифской стражи.

Маймуна, для которой в тот день так удачно закончилась встреча с Зубейдой, понеслась, пританцовывая от радости, к Аббаде, которая с нетерпением поджидала внучку. Девушка рассказала Аббаде обо всем, что с ней произошло, особенно восхищаясь талантом главного придворного прорицателя. Бабушка была поражена ее словами.

— Да воздаст господь ему за это добром! — воскликнула она. — Воистину, бог послал его нам, чтобы избавить от всех напастей. Если бы не он, эта злобная, жестокая женщина свела бы нас в могилу.

— Хотя и отступился от нас Сельман, — подхватила Маймуна, — а бог все же не забыл о нас и послал заступника. Да не оставит он своей милостью того, кто помогает в беде беззащитным!

Продолжая жить во дворце после переезда аль-Амина в Замок Вечности, Аббада с внучкой ничего не знали о том, что происходит за стенами их комнаты. Вместе с потерей письма Бехзада девушка потеряла последнее утешение в жизни. Она уже совсем отчаялась встретить Сельмана — ведь он до сих пор не давал о себе знать. Но, вспоминая о Бехзаде, она невольно вспоминала и об их поверенном. Да и могла ли она забыть человека, который служил единственной нитью, связывавшей ее с возлюбленным! Девушка очень страдала от того, что не знала, где находится Бехзад, ей страстно хотелось послать ему весточку в надежде, что он вызволит ее из неволи. Время шло своим чередом, а Маймуна продолжала сидеть в заточении, в четырех стенах своей комнаты, ничего не видя и ни о чем не слыша. Только бабушка, как могла, скрашивала ее одиночество.

Однажды они сидели у себя, когда пришла управительница дворца Фарида и сообщила:

— Главный придворный прорицатель желает видеть Маймуну.

Лицо девушки вспыхнуло румянцем, она спросила удивленно:

— Зачем я понадобилась главному прорицателю?

— Эмир верующих повелел мне не позволять тебе видеться ни с кем, кроме главного прорицателя, в какой бы час он этого ни пожелал. Ты можешь его не бояться.

Смущение девушки уступило место радости, и она сказала себе: «Если я замечу его расположение ко мне, то осведомлюсь о Сельмане или Бехзаде. А вдруг он знает что-нибудь о них», а затем обратилась к управительнице:

— Он придет сюда или нам надлежит явиться к нему?

— Прорицатель сказал, чтобы ты пришла к нему одна.

— Остаться наедине с ним в его покоях! — вздрогнула Маймуна. — Какой странный человек!

— Дозволь мне пойти вместе с внучкой, — попросила Аббада.

— Пусть будет так, — согласилась Фарида.

Женщины поднялись, накинули на себя покрывала и направились вслед за слугой, которому управительница наказала провести их в покои прорицателя Садуна, находившиеся в дальнем конце дворца. Слуга постучал в дверь, доложил о приходе Маймуны и удалился. Прорицатель появился на пороге в уже известном нам обличье. Он поздоровался с девушкой и ее бабушкой, пригласил их войти и плотно затворил за ними дверь.

Маймуна с любопытством озиралась по сторонам. Вокруг нее было множество предметов и приспособлений, значение которых она не могла постичь. Изогнутые трубки и чудные сосуды резко отличались друг от друга по форме и цвету; обветшалые доски были испещрены какими-то надписями и таинственными знаками, смысл которых был неясен для непосвященного. Неожиданно Маймуне вдруг стало тоскливо и одиноко. Перед приходом женщин прорицатель снял с себя джуббу и остался в кафтане желтого цвета, опоясался кушаком и надел на голову небольшую чалму. Он знаком предложил гостьям сесть на ковер подле своего ложа, и женщины, не проронив ни слова, повиновались. Прорицатель уселся напротив и обратился к Маймуне:

— Знаешь ли ты, Маймуна, что я спас тебя от верной гибели?

Услышав свое имя, Маймуна вздрогнула:

— Да, мой господин. Я никогда не забуду твоей милости. Да воздаст тебе господь за добро!

— Я не требую от тебя вознаграждения, я только позволю задать один вопрос. Надеюсь, ты будешь откровенна?

— Да как я могу солгать, если ты умеешь читать в моей душе?

— Тогда скажи, горячо ли ты любишь Бехзада?

Щеки девушки зарделись ярким румянцем, от стыда она не знала, куда ей девать глаза.

— Не робей передо мною, говори…

Не поднимая глаз, Маймуна вздохнула, но так ничего и не произнесла.

— Господин Садун, мне кажется, что ее лицо говорит красноречивее всяких слов, — вместо внучки ответила Аббада.

— Неужели, несмотря на все горести, которые выпали на твою долю, ты не забыла, что такое любовь и как она проявляется? — обратился к старухе прорицатель.

Аббада нисколько не удивилась этим словам, выслушала их молча, потому что была наслышана о его чудесном даре постигать тайные, скрытые от всех стороны человеческой жизни. Прорицатель задумчиво теребил кончик своей бороды.

— Теперь я убедился, что ты любишь Бехзада. Ну а он тоже любит тебя? — спросил он после некоторого молчания.

Маймуна, не отрывая глаз от пола, сделала неопределенный жест рукой, словно говоря: «Откуда мне знать?»

— Если бы он любил тебя, — продолжал Садун, — то не оставил бы одну в халифском дворце. Ведь может статься, тебе суждено прожить здесь до самой смерти. Так вот, я, обеспокоенный твоей участью, хочу указать тебе путь к спасению и счастью. Если ты послушаешь моего совета, то отныне заживешь без забот и печалей.

— А что я должна делать, мой господин? — оживилась Маймуна.

— Мне знаком один юноша. Более благородного и знатного молодого человека не сыскать в целом Багдаде. Он пылает к тебе неутолимой страстью, а ты постоянно избегаешь его любви, — при этих словах Садун умолк и откашлялся. Маймуна сразу же поняла, что речь идет об Ибн аль-Фадле. Как ни старалась девушка скрыть свою неприязнь к сыну визиря, она все же переменилась в лице. Словно ища поддержки у бабушки, она повернулась к Аббаде, и та уже собиралась что-то ответить, но прорицатель опередил ее:

— Я хорошо знаю, что ты скажешь. Однако твой отказ ничего не значит. Этот человек имеет большое влияние при халифском дворе, и если он попросит эмира верующих отдать тебя ему, то тот согласится. Я советую тебе принять его предложение по собственной воле. Ведь Бехзад, как мне кажется, далеко от тебя, и может случиться, что ты его более никогда не увидишь.

При этих словах у Маймуны стеснило грудь, и она громко разрыдалась. Аббада поднялась с ковра, поклонилась прорицателю и с мольбою в голосе сказала:

— Ты все знаешь о нас и о нашем горе. Так заклинаю: будь нашим защитником, а не врагом, — тут слезы сдавили ей горло.

Прорицатель усадил старуху на место и спросил:

— Чего ты желаешь? Говори!

— Тебе отлично известно, почему мы не можем согласиться на его требование. Уж лучше нам умереть, чем уступить желаниям этого знатного юноши, — сказала Аббада и, помолчав, добавила:

— Я прошу тебя помочь нам в одном важном деле.

— Что же это за дело?

— Был у нас надежный защитник, на которого нас оставил Бехзад — тот самый, что передал письмо Маймуне, и вот прошло уже много дней, как мы не видим его и не знаем, что с ним. Так не откажи нам в своем искусстве, помоги разыскать этого человека.

— Наверно, вы ищете Сельмана? — усмехнулся прорицатель.

— Да…

— Визирь эмира верующих тоже расспрашивал меня об этом человеке.

— Так он в Багдаде?

— Да, он в этом дворце.

— В этом дворце?! — изумилась Маймуна.

— Даже в этой комнате…

Тут словно пелена спала с очей Маймуны, она признала голос Сельмана и радостно закричала:

— Сельман! Сельман!..

— К чему так громко кричать? Да, я — Сельман, и я же — главный придворный прорицатель!

Маймуна не могла сдержать счастливую улыбку. Ее лицо засияло, а сердце радостно забилось в груди. Она предвкушала услышать что-нибудь новое о Бехзаде, ей показалось будто она уже встретилась с любимым. Она заикалась, торопясь расспросить обо всем Сельмана, но он предупредил ее:

— Ты упрекала меня, что я так долго скрывался от вас, но я заботился лишь о ваших интересах. А когда увидел, что вам не обойтись без меня, тотчас явился, и полагаю, что с пользой.

— Ты избавил нас от неминуемой смерти! — воскликнула Аббада. — Да воздаст тебе бог за твои благодеяния!..

— А где сейчас Бехзад? — перебила Маймуна бабушку.

— Он в Багдаде или где-то возле него.

— В Багдаде?! — вскричала Маймуна. — И он не может прийти нам на помощь?

— Ты думаешь, это так легко?.. Однако в случае необходимости он явится сюда. Багдад уже сотрясают подземные толчки, потому что пробудились к жизни тайные секты, предводительствуемые Бехзадом, а халиф, стоящий у кормила власти, совершил множество непоправимых ошибок.

— Да благословит тебя бог, Сельман! — сказала Маймуна. — Но во имя самого дорогого для тебя, скажи, Бехзад вернулся из Хорасана? Ты его видел?

— Да.

— А где ты с ним встретился?

— У нас есть условленное место для встреч, о нем не знает ни одна живая душа.

— Значит, он здесь, и я могу повидать его? Когда же, когда, скажи?

— Всему свое время. Наберись терпения!

— Хорошо… Будь по-твоему, — лицо Маймуны выразило грусть, — тогда скажи, что ждет нас впереди.

— Вы будете жить здесь. Я прошу вас не говорить никому о том, что случилось. Я думаю, что могу на вас положиться.

— Вот уже сколько времени, — вмешалась в разговор Аббада, — а мы ничего не знаем ни об аль-Мамуне, ни об аль-Амине, ни о том, что между ними произошло.

— Госпожа, тебе не к чему тревожиться, — отвечал Сельман. — Господь отомстил и за тебя, и за нас. Аль-Амин лишил своего брата прав на престол, и тогда персы пришли на помощь аль-Мамуну, потому что его мать была персиянкой. Они снарядили войско под командованием Тахира Ибн аль-Хусейна. Аль-Амин тоже собрал войско, а во главе поставил Ибн Махана, бывшего начальника тайной службы. Битва произошла под Реем, победило войско аль-Мамуна. Ибн Махан убит, а остатки его войска разбежались. Когда аль-Амин узнал о поражении, то пришел в отчаяние; не зная, как ему быть дальше, он послал за мной. Я явился в Замок Вечности и аль-Амин потребовал, чтобы я предсказал ему будущее. Я посоветовал ему предпринять второй поход под командованием аль-Фадля Ибн ар-Рабиа, хотя прекрасно знал, что тот никогда не решится на столь опасный шаг. Я постарался убедить халифа, что он может выиграть войну только при участии своего визиря и его сына. Прослышав об этом, визирь поспешил скрыться, и второй поход не состоялся. Власть аль-Амина настолько ослабла, что придворные уже не повинуются его приказаниям и даже собираются свергнуть его с престола. Но они не в силах этого сделать, пока главный прорицатель не будет действовать с ними заодно. Стоит мне только пожелать, халифа тотчас лишат всякой власти. Но пока мне выгодно видеть его на троне.

Маймуна подивилась уму Сельмана и порадовалась тому, как ловко он провел аль-Фадля и его сына.

— Теперь вы остаетесь во дворце аль-Мансура под присмотром управительницы, — закончил свою речь Сельман, — а я отлучусь на несколько дней и проведу это время в Замке Вечности, у нашего халифа.

Сельман хлопнул в ладоши и приказал слуге, появившемуся в дверях:

— Отведи этих женщин назад и передай управительнице Фариде, что я остался доволен разговором с ними.

Аббада и Маймуна ушли, а Сельман велел слуге оседлать мула и стал переодеваться. Затем он заручился согласием управительницы приглядеть за Аббадой и Маймуной, сел на своего мула и в сопровождении слуги выехал за ворота по направлению к Замку Вечности. При виде главного придворного прорицателя народ почтительно расступался — все уже прослышали о его чудесном даре раскрывать тайны настоящего и предсказывать будущее.

Глава 65. Сережка аль-Амина

Когда Сельман подъехал к Замку Вечности, он увидел, что вместо дворцовой стражи ворота охраняет толпа бродяг. Один из них сразу же признал прорицателя, быстро вскочил на ноги, почтительно поклонился и широко распахнул ворота. Не успел Сельман въехать на своем муле во внутренний двор Замка, как навстречу ему показался верхом на коне аль-Хариш, предводитель бродяг. Заметив Сельмана, он придержал коня и поздоровался. Тот, ответив на приветствие, полюбопытствовал, почему у ворот стоят его люди.

— Дворцовая стража отказалась служить эмиру верующих, — пояснил аль-Хариш.

— Что так?

— Об этом долго рассказывать, особенно, когда под тобой скакун. Поэтому буду краток, да и тебе самому, верно, многое известно… После победы Тахира в битве под Реем и смерти Ибн Махана множество воинов аль-Амина сдалось в плен, а остальные разбежались. Тахир не замедлил двинуться вперед и захватить провинцию аль-Джибаль. Тогда аль-Амин снарядил другое войско, но и тут его ожидала неудача. Власть эмира верующих ослабла настолько, что военачальники стали поговаривать о низложении халифа, но позднее, как тебе известно, отказались от этой мысли. В это время Тахир продолжал продвигаться вперед и вскоре достиг Ахваза, затем захватил Васит и аль-Мадаин, пока не добрался до Сарсара, и теперь находится в двух шагах от Багдада. Чтобы привлечь к себе людей, аль-Амин стал раздавать золото налево и направо. Слухи об этом докатились до воинов Тахира, и те из них, кто жаден до поживы, примкнули к эмиру верующих. Аль-Амин наделил каждого перебежчика значительной суммой денег и оказал большие почести. Это и вызвало волнение среди его старой гвардии, которая имела жалованье намного ниже, чем перебежчики. Вот разозленная стража и бросила халифа. Аль-Амин послал за мной и поручил мне с моими людьми охрану замка.

— Как говорят: нет худа без добра, — усмехнулся Сельман. — Я полагаю, что эмир верующих не жалеет для вас денег и вы на этом неплохо заработаете. Ты ведь знаешь, твоя радость — это моя радость. По-моему, ты более достоин щедрых вознаграждений халифа, нежели его неверные прислужники и даже визири. Ведь, по моим сведениям, этот аль-Фадль Ибн ар-Рабиа, как только почуял, что с его господином стряслась беда, тотчас скрылся с глаз халифа. Хотя, по правде говоря, он и есть причина всех нынешних бедствий… Ну, прощай! — и Сельман натянул поводья, чтобы двинуться дальше, но аль-Хариш остановил его:

— Ты теперь направляешься к халифу… Так вот, когда ты увидишь, чем он занят, то перестанешь удивляться.

Сельман не понял, что этим хотел сказать предводитель бродяг. Но когда у третьих дворцовых ворот он слез с мула и прошел в сад, все прояснилось.

Поручив мула своему слуге, Сельман, опираясь на посох, потихоньку продвигался по саду и с удивлением осматривался по сторонам. Вокруг него сновали переполошившиеся слуги: кто бежал куда-то босиком, а кто — даже с непокрытой головой. Это зрелище весьма озадачило Сельмана, но он продолжал идти в глубь сада по одной из его многочисленных дорожек, пока не очутился перед большим бассейном. Бассейн находился посредине сада, напротив дворца. Вокруг столпилось множество слуг, они суетились у самого края бассейна и пристально всматривались в глубину. Другие, сбросив одежду, без устали ныряли в воду. Сам аль-Амин, одетый в костюм для пирушек, в суматохе потерял свою чалму и имел вид одержимого. В голове у Сельмана мелькнула мысль, уж не раскрыт ли заговор и не разыскивают ли того, кто покушался на жизнь аль-Амина. Возможно, они полагают, что, желая спастись бегством, заговорщик нырнул в этот бассейн, который посредством подземного канала соединялся с Тигром? Если дворцовые ворота были заперты для беглеца, то, будучи хорошим пловцом, он мог попытаться выбраться отсюда через канал в Тигр, потому что ничто не преграждало ему путь, кроме защитной сетки по другую сторону крепостной стены, которую можно было снять без особых усилий.

— Где моя Сережка? — услышал Сельман голос аль-Амина. — Куда она подевалась? Кто посмел ее взять? Эй, Кавсар! Эй, Джавхар! Эй, Саид! Я думаю, она в этом водоеме. Разыщите ее! Забросьте сети!

Когда Сельман понял, в чем дело, то сразу припомнил слова аль-Хариша, потому что причиною этой суеты и шума было исчезновение Сережки. Так звали рыбку, которую еще маленькой поймали для аль-Амина. Он украсил ее парой золотых серег, усеянных небольшими жемчужинами, и часто забавлялся с нею. Случилось так, что перед самым приездом Сельмана рыбка пропала, и теперь вся дворцовая челядь была занята ее розысками. Досыта налюбовавшись картиной всеобщего переполоха, Сельман отошел в сторонку, дожидаясь, пока аль-Амин не окончит развлекаться и не отыщет свою Сережку. «Долгий ли век у государства, если им правит такой халиф! — с горечью подумал Сельман. — И стоит ли удивляться, что верх одержал его брат — человек сильный, целеустремленный — и что на его стороне преданное войско, а этого окружают только сребролюбцы-льстецы. Вот — плоды всеобщего падения нравов. Уже близок час, когда окончательно падет власть аль-Амина и справедливость восторжествует!»

Размышляя таким образом, Сельман вдруг почувствовал на себе взгляд аль-Амина. Лицо халифа, обычно отмеченное печатью откровенного бесстыдства и распущенности, сейчас имело выражение тревоги и озабоченности. Он знаком приказал прорицателю следовать за собой и направился к внутренним воротам замка. Далее они прошли открытой галереей, за которой находился шатер, прозванный «Тарим», что означает беседка. Шатер был сделан из сандалового дерева и дерева алоэ, размером десять на десять локтей. Внутри находилось ложе, обитое шелком, который был расшит золотыми нитями. Перед входом в шатер Сельман увидел группу именитых придворных, которые почтительно расступились, давая халифу дорогу. Из них Сельман знал только двоих. Один был Ибрахим Ибн аль-Махди, дядя халифа, а другой — Сулейман Ибн Абу Джафар аль-Мансур, старейший из рода Хашимидов. Пройдя в Тарим, аль-Амин велел прорицателю войти вместе с ним, а остальным разрешил удалиться. Сельман оставил у дверей свой посох, снял обувь и вошел внутрь. Аль-Амин, усевшись посредине шатра, приказал прорицателю занять место напротив. Внимание Сельмана привлекли следы попойки, очевидно происходившей до его прихода. Кругом валялись кубки и опрокинутые кувшины с остатками вина. Блюда и подносы были завалены разнообразными плодами. Прямо перед аль-Амином лежал разбитый хрустальный кубок, который мог бы вместить добрых пять ратлей вина, и еще два похожих кубка стояли возле подушек, на которых, по-видимому, сидели именитые сановники — Сулейман Ибн аль-Мансур и Ибрахим Ибн аль-Махди, потому что они были всегдашними сотрапезниками халифа.

Сельману стало ясно, что, когда аль-Амин пьянствовал с друзьями, ему сообщили о пропаже Сережки и он устремился на ее поиски. Но сейчас Сельмана удивила внезапная перемена в настроении аль-Амина. После этих буйств халиф выглядел печальным и озабоченным. Сельман молча ждал, что он скажет. Аль-Амин допил остатки вина из своего кубка, посмотрел на прорицателя и вздохнул.

— У меня не осталось никого, кроме тебя, кому бы я мог доверить свою тайну, — сказал он. — Мои люди разбежались, ведь все они служили мне только ради злата. Твой дар раскрывать тайны будущего пленил меня. Потому я и послал за тобой… Поверь, мне неприятно, что ты застал меня за праздной забавой, а потом здесь, в шатре, увидел эти неприглядные следы нашей пирушки, — он еще раз глубоко вздохнул и продолжал: — Я затеял ее, чтобы заглушить отчаяние, в которое впал с недавних пор. Я послал за моими дядьями, и они явились с певицами и вином. Мы пили и слушали песни, но тоска не покидала меня, она еще крепче сжала в своих когтях мое сердце после того, как я услышал печальные песни девушек. Не знаю, получилось так случайно или было сделано намеренно, но одна певица пропела следующее: «Они убили его, чтобы заполучить его место, — так изменили однажды Хосрову его вассалы»[66]. О боже! Теперь я боюсь всех, кто меня окружает. Ведь они хуже вассалов Хосрова. Их не заботят мои дела. Даже аль-Фадль, мой визирь, и тот покинул меня. Предчувствие надвигающейся беды еще сильнее охватило меня, когда одна из певиц зачем-то встала и наткнувшись на мой кубок, разбила его. Из этого кубка я пью много лет и никогда с ним не расстаюсь. Так неужели мои предчувствия оправдаются?

— Мой повелитель, — ответил Сельман, — не тревожься…

— Последний раз даже ты не сказал мне правду, — перебил его аль-Амин. — Или твои предсказания были ложными?

— Этого не могло быть!

— А помнишь нашу беседу во дворце аль-Мансура, когда я хотел узнать, чем окончится война с моим братом? Тогда ты предсказал мне победу.

Прорицатель склонил голову вниз, словно что-то обдумывая, а затем ответил:

— Если эмир верующих припомнит слова, сказанные мною во дворце аль-Мансура, то убедится в их правоте. Тогда я сказал, что мои подсчеты указывают на счастливую звезду аль-Фадля. Но ходил ли аль-Фадль в тот поход?

— Нет, не ходил, — подтвердил аль-Амин. — Я хотел послать его во второй поход, но он стал отнекиваться, а когда я настоял на своем, то он испугался и сбежал. С тех пор я его не видел и даже не знаю, где он скрывается.

Прорицатель с удивлением покачал головой, а затем, устремив свой взгляд на пол, задумчиво потер лоб указательным пальцем.

— Мое предсказание можно считать истинным и по другой причине, — произнес он спустя некоторое время. — Теперь я припоминаю, что визирь, который служит твоему брату в Хорасане, тоже зовется аль-Фадлем. А он сделал гораздо больше для победы своего господина, нежели аль-Фадль Ибн ар-Рабиа для победы эмира верующих. Я уверен в истинности моих слов, а ошибка произошла только от неверного толкования предсказаний.

Аль-Амин признал правоту слов прорицателя и проникся к нему еще большим доверием.

— Послушай, — сказал он, — для тебя не секрет, что я остался теперь в полном одиночестве и с пустой казной. Я собрал из моих дворцов серебряные и золотые сосуды и велел перелить их в монеты, продал ценную утварь, а все вырученные деньги раздал приближенным. Чтобы ублажить войско, мне пришлось до последней нитки обобрать купцов и торговцев, но все равно это не помогло мне, я остался один.

При этих словах что-то сдавило халифу горло, а в глазах его заблестели слезы. Лицо прорицателя приняло скорбное выражение, хотя в его душе не было ни капли жалости или сострадания к этому пустому человеку. Только страстное желание достичь своей цели вынуждало Сельмана притворяться. Он хотел столкнуть обоих сыновей Харуна ар-Рашида и так их ожесточить друг против друга, чтобы они ни за что не смогли примириться. Ведь в противном случае это означало бы, что все усилия персов пошли прахом. Поэтому он спросил с притворным участием:

— А эмир верующих не попытался найти деньги во дворце своего брата? Слыхал я, что Науфаль, его управляющий, еще во времена правления покойного халифа приберег там порядочную сумму.

— Была у этого Науфаля тысяча тысяч дирхем, но мы всё забрали и вдобавок захватили себе поместья аль-Мамуна и доходы от них.

Прорицатель опустил голову в знак скорби, хотя втайне чувствовал радость.

— Эмир верующих ищет средства на содержание войска, — сказал он, — а ведь в Багдаде есть воины, которые будут сражаться без всякого вознаграждения. Жалованьем для них послужит то, что они добудут в бою.

— Ты говоришь о бродягах и прочих бездельниках?

— Да, — подхватил Сельман. — Они способны сражаться, имея лишь пращу и голыши, которыми набиты их пальмовые торбы. Этим оружием они могут нанести горожанам больший урон, чем воины своими мечами и копьями. Сейчас этих бродяг в столице более пятидесяти тысяч. Отдай приказ их предводителю, пусть они сражаются на твоей стороне.

— Ты полагаешь, я не додумался до этого сам? — обидчиво сказал аль-Амин. — Час назад у меня был аль-Хариш, и я отдал ему такой приказ. Он заверил меня, что исполнит волю халифа. Я думаю, он сумеет прибрать к рукам всех мошенников, воров, прочую голь перекатную. А подобный сброд, если ему дать волю, мигом опустошит город. Однако… — тут халиф запнулся.

Сельман почувствовал, что аль-Амин что-то скрывает от него. Дожидаясь, пока халиф возобновит разговор, он хранил молчание.

— Некоторые сановники, — произнес наконец аль-Амин, понизив голос, — из тех, что до сих пор остались верны присяге, советуют мне покинуть Багдад с семью тысячами доблестных фарисов. Под прикрытием ночи я могу с этим войском оставить город и достичь Сирии или Джазиры[67]. А там я обложу население подушным и поземельным налогом и буду править этим обширным государством. А Багдад я предоставлю божьей воле. Скажи, что ты об этом думаешь?

Выслушав аль-Амина, Сельман заметил, что такое решение весьма благоразумно, но в душе он опасался, что халиф и вправду покинет столицу. Ведь если аль-Амин по-прежнему будет править — пусть каким угодно государством, это погубит все планы персов.

— Не знаю, удастся ли эмиру верующих выбраться из города, — сказал прорицатель. В голосе его звучала тревога. — Да и как могут семь тысяч всадников незаметно покинуть Багдад, когда он со всех сторон окружен неприятелем? А если эмир верующих, не дай бог, попадет в руки врагов, они не преминут расправиться с ним.

— Так неужели мне закрыт путь из Багдада? — ужаснулся халиф.

— Если эмир верующих пожелает того, — сказал прорицатель, — мы сейчас поднимемся на минарет и с его высоты осмотрим столицу и ее окрестности, чтобы лучше определить позиции противника. А после того эмир верующих волен поступать как ему будет угодно.

Глава 66. Сердце матери — лучший советчик

Аль-Амин принял предложение прорицателя и, направившись к дверям, сказал:

— В этом замке есть один высокий минарет. Пройдем потихоньку туда, чтобы нас никто не заметил.

Сельман встал вслед за халифом, и они поднялись на вершину минарета, откуда открывался вид на Багдад со всеми его дворцами. Сначала они внимательно осмотрели восточную сторону.

— Мой повелитель, ты видишь, что на другом берегу Тигра находятся палатки Харсамы Ибн Аяны? — указал рукою Сельман. — А квартал аш-Шамассия занят войсками Убейдаллаха Ибн Ваддаха[68]; он также захватил в свои руки все большие мосты. Воины Харсамы перегородили хорасанскую дорогу. Сам посуди, можно ли бежать с этой стороны? А с запада, у самых ворот аль-Анбар, стоит Тахир со своим войском. Его воины приближаются сюда с развевающимися знаменами, занимают квартал аль-Карх и вступают в Куфийские ворота… С юго-запада на подступе к Багдаду тоже враг. Мы окружены почти со всех сторон… Мой повелитель, ты видишь камни, летящие над крышами домов? Это войско аль-Хариша отбивает неприятеля.

Аль-Амин посмотрел в ту сторону, куда указывал Сельман. От этого зрелища сердце его сжалось, а лицо побледнело как полотно, потому что он понял, что ему ни за что не удастся выбраться за городские ворота. Он ничего не ответил, лишь продолжал молча рассматривать город. Вдруг к северу от аль-Харбии халиф увидел языки пламени.

— О боже!.. — вскричал он. — Что там случилось?

— Наверно, чернь воспользовалась паникой и поджигает дома горожан, чтобы заняться грабежом… Мой повелитель, идем во дворец. Там, за его толстыми стенами, ты будешь в полной безопасности.

Аль-Амин и прорицатель спустились вниз. Когда они вошли во дворец, то увидели, что слуги в страшном смятении мечутся по покоям и галереям, словно кого-то разыскивая. При виде халифа они остановились как вкопанные и закричали:

— Вот наш повелитель, эмир верующих!.. Он здесь!

Тотчас к халифу подбежала Зубейда и со слезами на глазах припала к его груди.

— Мой мальчик, где ты так долго пропадал? — закричала она. — Я уже целый час не нахожу себе места, разыскивая тебя. Мне сказали, что ты был здесь, потом внезапно исчез, но никто не видел, как ты выходил отсюда. Когда я убедилась, что тебя нигде нет, я чуть не потеряла рассудок.

Тревога матери передалась сыну, он не смог удержаться и дал волю слезам. Но потом взял себя в руки и произнес спокойным тоном:

— Матушка, что тебя так напугало? Слава богу, я жив и здоров. Я лишь отлучился ненадолго, мне надо было побеседовать наедине с главным прорицателем. Ну, из-за чего ты так тревожишься?

Зубейда крепко сжала руку сына и повела его в комнату. Сельман вышел следом за ними, и слуги затворили двери.

— Я пришла по важному делу, — взволнованно заговорила Зубейда. — Ты ведь знаешь, что я денно и нощно думаю о твоем благополучии, а сердце мое чует опасность, которая нам угрожает со стороны этого хорасанца Бехзада. Мои люди неотступно выслеживали его, и вот теперь мне доподлинно известно, что он в Багдаде, хотя сейчас еще я не знаю, где именно он скрывается. А пока, ожидая о нем новых известий, я не сплю по ночам — меня мучают кошмары. Я никому не рассказываю о них, стараюсь отвлечься. Но видит всевышний, как я устала бояться этого человека! Мне кажется, что если нам удастся его схватить, это будет равноценно разгрому доброй половины вражеского войска. Ведь с тех пор как он появился в Багдаде, наша власть слабеет день ото дня, а мощь войска Тахира растет. Бехзад явился в столицу облеченный высокими полномочиями, он имеет большое влияние на знатных багдадцев. Я уже говорила тебе, что он главарь заговорщиков, в число которых входят богатейшие купцы и именитые горожане.

Зубейда уселась на подушку. Аль-Амин опустился рядом с матерью и предложил прорицателю, который был свидетелем этого разговора, занять место напротив них.

— Где же может быть сейчас этот Бехзад? — обратился аль-Амин к матери.

— Я не знаю… Впрочем, стоит послать за этой девчонкой, пусть явится сюда. Постараемся дознаться, где скрывается ее любовник. Тогда он — в наших руках!

Аль-Амин посмотрел на прорицателя, словно прося у него совета. Тот в сомнении покачал головой, как будто говоря: «Возможно, твоя матушка и права, кто знает?»

— Зачем нам эта девушка, — возразил аль-Амин, — когда с нами главный прорицатель?

Зубейда приподнялась с подушек и спросила:

— Скажи, сумеешь ли ты помочь нам разыскать этого хорасанца?

Прорицатель достал книгу, уткнулся в нее, что-то бормоча, затем положил в рот кусочек благовонной смолы, пожевал ее и изрек:

— Он в Багдаде, моя госпожа!

— А не скажешь ли, где именно?

— Мне он видится между двух вод, но не в реке. Чтобы установить точнее его местопребывание, мне понадобится порядочно времени. К тому же, воздух вокруг не должен быть загрязнен дымом пожарищ. А что касается этой девушки, то она слыхом не слыхала о Бехзаде. Да и откуда ей что-нибудь знать, если она заточена во дворце эмира верующих и ей запрещено видеться с кем бы то ни было?

Подумав некоторое время, Зубейда произнесла:

— Мне известно, что Ибн аль-Фадль влюблен в эту девушку. Если бы его отец не сбежал, я бы выдала ее замуж насильно.

Она немного помолчала и добавила:

— Аль-Фадль изменил нам при первом же удобном случае. Он — причина всех наших несчастий. Это он подговорил Мухаммеда низложить своего брата и направить против него войско. Да падет на его голову кара господня!..

От предчувствия неминуемой опасности, грозящей ее сыну, у Зубейды перехватило дыхание, но она взяла себя в руки и сказала твердо:

— И все же я считаю, что господь на нашей стороне!

Аль-Амин видел, что его мать преуменьшает грозящую опасность, и в душе возблагодарил за это всевышнего. Лицо халифа обрело напускное спокойствие, на нем появилось подобие улыбки:

— Не надо слать проклятий ни на чью голову, и так каждый изменник получит по заслугам. Матушка, ступай к себе во дворец и помолись за нашу победу. Пусть тебя не страшит то, что город окружен полчищами врагов. Все равно мы с божьей помощью победим! Тем более что нас защищает аль-Хариш со своим войском.

Зубейда поняла, что ее разговор с сыном окончен и что ей следует уйти, но какая-то таинственная сила удерживала ее. Мать всем сердцем тянулась к сыну, словно старалась уберечь его от неотвратимой беды. Зубейде хотелось остаться рядом с ним, но она не смела ему перечить. Она еще некоторое время стояла в нерешительности, делая вид, что поправляет головную повязку и покрывало, а затем порывисто нагнулась к аль-Амину и нежно прижалась губами к его лбу. Аль-Амин почувствовал на своем лице теплоту ее слез. Он крепко обнял мать и поцеловал ее. Сильное волнение стеснило ему грудь, он боялся расплакаться. В это время Зубейда быстрыми шагами направилась к дверям. С тяжелым предчувствием уселась она в паланкин и отбыла в свой дворец.

Солнце уже клонилось к западу, и Сельман решил, что ему пора расстаться с халифом.

— Не прикажет ли эмир верующих своему слуге удалиться?

— Нет, останься со мной. Ты будешь мне полезен сегодняшней ночью.

Сельману стало ясно, что за этими словами кроется нечто серьезное. Он внимательно посмотрел на халифа и заметил на лице его необычное смятение. Сельман поднялся, чтобы направиться в покой, предназначавшийся для гостей, но аль-Амин властным жестом остановил его. Он хлопнул в ладоши и тотчас появился слуга:

— Принести вина и зажечь свечи! — приказал халиф.

Когда слуга вышел, халиф снял с головы чалму и с тяжелым вздохом сказал:

— Меня упрекают в том, что я пью много вина. Но что остается делать человеку в моем положении? А вино вмиг развеет печаль и уныние, и господь распорядится моей судьбой так, как сочтет нужным!

Сельман сел напротив халифа, стараясь всем своим видом выказать почтительное внимание. Слуги внесли стол, уставленный напитками и плодами, и зажгли большие свечи, известные под названием свечей аль-Амина.

— Здесь ли мой дядюшка Ибрахим? — спросил у слуги халиф, имея в виду Ибрахима аль-Махди.

— Его нет здесь, мой повелитель, — ответил слуга.

Аль-Амин жестом приказал слуге наполнить кубок, взял его в руки и приказал наполнить другой.

— Прорицатель, ты выпьешь со мною вина? — спросил он.

— Если эмир верующих повелевает мне пить, я приму этот кубок. Но до сего дня я не знаю вкуса вина — ведь человеку моего ремесла пить не подобает.

— Тогда не подноси ему вина, этой ночью нам потребуется его искусство, — приказал аль-Амин виночерпию и добавил: — Передай привратнику, чтобы он впустил к нам гонца тотчас же, как тот явится во дворец, даже если это случится после полуночи.

Теперь Сельман загорелся еще большим желанием разузнать, что замыслил халиф, но продолжал сидеть молча, ожидая, что произойдет дальше. Аль-Амин осушил несколько кубков и, словно вспомнив о чем-то, обратился к Сельману:

— Знаешь ли ты, почему я тебя здесь оставил?

— Нет, мой повелитель.

— Так слушай. Мне следовало раскрыть эту тайну кому-либо из моих приближенных. Но с тех пор как я узнал, что за обличьем друзей скрываются враги, я никому не доверяю. Среди них нет ни одного, кто бы не стремился нажиться за мой счет или запустить руку в халифскую казну. Взять хотя бы к примеру моего визиря. Ведь из-за него я рассорился с братом. Это он подстрекал меня свергнуть аль-Мамуна, а когда увидел, на чьей стороне сила, испугался за свою жизнь и бесследно исчез, позабыв об угрозе, нависшей над головой его повелителя. И так сделали все, кого ни назови. Когда я тратил деньги, продавал драгоценности и золотую утварь, чтобы одарить своих приближенных, они следовали за мною по пятам, но когда казна иссякла, они разбежались. Теперь враги обступили город со всех сторон, они хотят уморить нас голодом…

Почувствовав, как к горлу его подступают слезы, аль-Амин осушил кубок и, протянув руку к подносу с фруктами, пригласил угоститься ими прорицателя.

— Если я не могу положиться на самых близких людей, то чего мне ждать от остальных? — с горечью воскликнул он.

Последние слова халифа весьма обрадовали Сельмана, и он еще больше уверился в том, что недалек час падения власти Аббасидов. Однако вслух он произнес:

— Эмиру верующих не следует отчаиваться, ведь господь ему защитник. Так будем уповать на милость божию!

— Я выступил против брата, — продолжал свою речь халиф, — ослепленный жаждой безграничной власти, собственным тщеславием, опьяненный лестью моих придворных. Но когда стало ясно, что люди аль-Мамуна более стойки в бою, а полководцы — намного храбрее, благоразумие вернулось ко мне. Я захотел помириться с братом, но до сих пор не нашел способа, как это сделать. Знай, что я раскрываю тебе тайну, о которой не ведает ни одна живая душа, даже моя мать…

Сельман кивнул головой, давая попять, что на него можно положиться, и аль-Амин тихо сказал:

— Когда я убедился, что остался без друзей и без денег, то послал гонца на восточный берег к Харсаме с просьбой о пощаде, и теперь с часу на час ожидаю ответа. Как ты полагаешь, правильно ли я поступил?

Глава 67. Бегство из Замка Вечности

Лицо Сельмана помрачнело. Насупив брови, он ответил:

— Очевидно, ты поступил благоразумно, позору тут никакого для тебя нет. Я не сомневаюсь, что брат твой простит тебя, ведь вы с ним от одного отца, однако…

Халиф внимательно слушал прорицателя, срезая кожуру с яблока. Когда тот запнулся, аль-Амин спросил:

— Что — однако?..

— Мне кажется, не совсем разумно договариваться с Харсамой, не известив о том Тахира. Ведь его войска ближе всех стоят к Замку Вечности.

Аль-Амин тяжело вздохнул и с досадой швырнул яблоко на пол.

— Нет!.. Не пойду я на поклон к Тахиру. Я ненавижу этого человека и страшусь его. Не так давно мне снилось, будто я, в черном халате, опоясанный мечом, стою на вершине высокой и толстой каменной стены, под самыми облаками. Кажется, что никто в мире не имел под ногами твердыни прочнее и выше. А Тахир стоит внизу и изо всех сил бьет по этой стене, так что под конец она рушится, а с моей головы сваливается чалма… Я счел это плохим предзнаменованием… А Харсама был приближенным моего отца и нашим верным слугой. Я ему доверяю.

Сердце Сельмана радостно забилось, он поспешил одобрить решение аль-Амина:

— Эмир верующих волен в своих поступках.

В это время вошел слуга и доложил:

— Прибыл гонец эмира верующих.

— Пусть немедленно войдет! — голосом, выдававшим его нетерпение, сказал аль-Амин.

В шатер вошел человек, одетый в костюм купца, и аль-Амин встретил его вопросом:

— Скажи, с какими вестями ты явился?

— Мой повелитель, могу ли я говорить откровенно?

— Говори… не бойся.

— Я виделся с Харсамой и передал ему все, что повелел мне мой господин. Он сказал, что повинуется приказу и что для него большая честь принять у себя эмира верующих. Однако он считает, что встретиться вам лучше завтра ночью.

Аль-Амин был настолько взволнован, что забыл усадить гонца. Когда тот кончил говорить, халиф предложил ему сесть и потребовал более подробных сообщений.

— Что кроется за этой отсрочкой? Говори правду, без утайки. Что заставило Харсаму отложить мой отъезд?

— Он убежден, что Тахир Ибн аль-Хусейн будет недоволен этой встречей. Тахир стоит под стенами Замка Вечности, он усилил осаду в надежде, что эмир верующих предпочтет сдаться на его милость, и лелеет мысль, что очень скоро халиф окажется у него в руках. Он уже расставил лазутчиков вдоль Тигра… Харсама сообщил мне, что заметил на берегу множество лазутчиков Тахира и что он опасается за жизнь эмира верующих.

Аль-Амин понял, какая страшная угроза нависла над его головой.

— И все же я отправлюсь к Харсаме этой ночью, — сказал он упрямо, — потому что у меня больше нет ни придворных, ни слуг, ни стражи. Если Тахир узнает об этом, он овладеет Замком Вечности и схватит меня.

С мрачным видом поднялся аль-Амин со своего ложа и приказал слугам принести белую одежду, черный плащ и чалму, украшенную золотыми пластинами. Затем он оделся и послал за своими детьми. Сельман почтительно поклонился аль-Амину и спросил:

— Буду ли я еще полезен моему повелителю? Эмир верующих может всецело располагать мной.

— Не покидай меня до самого отъезда. Мне тяжко переносить одиночество.

Слуга привел сыновей халифа. Аль-Амин прижал их к груди и со слезами на глазах проговорил:

— Да не оставит вас всемогущий господь своею милостью!

Затем он вытер рукавом слезы, подошел к мулу, стоявшему у дверей, и попрощался с Сельманом.

— Да избавит тебя господь в пути от всех неприятностей, — низко склонился в поклоне Сельман, целуя стремя, на котором покоилась нога халифа.

Аль-Амин попросил прорицателя присмотреть за его детьми, а сам направился к берегу Тигра. Судно Харсамы стояло у берега. Как только аль-Амин вступил на палубу, кормчий повернул судно к противоположному берегу. Харсама со своими людьми находился на борту. Завидя халифа, он опустился перед ним на колени и умолял простить за то, что подвергает жизнь эмира верующих опасности. Затем Харсама обнял халифа и повел в каюту, где постарался отвлечь его от мрачных мыслей. Ночь была холодная, потому что происходило все это в воскресенье вечером, когда до конца месяца мухаррама[69] оставалось пять дней, на 198 году хиджры, что соответствует 28 сентября 813 года христианского календаря.

Харсама приказал гребцам посильнее налечь на весла: он заметил, что лодки Тахира снялись с якоря и устремились в погоню за халифом. Вскоре на судно Харсамы посыпался град камней и стрел и оно, получив несколько пробоин, стало медленно погружаться. Харсама и аль-Амин очутились в воде. Халиф сбросил отягощавшую его одежду и благодаря этому сумел выплыть на берег. Некоторое время спустя Харсама со своими людьми нашли осла, посадили на него аль-Амина и отправились на поиски какого-нибудь пристанища, все еще не веря, что они спасены.

Сельман же, распрощавшись с халифом, скинул с себя одежду прорицателя и побежал к берегу Тигра, чтобы опередить аль-Амина. Там он предупредил людей Тахира, что аль-Амин собирается бежать на судне Харсамы, и те устроили засаду. У Сельмана не было иного выхода, как убить аль-Амина, — только в этом случае братья не заключили бы перемирие. А перемирие могло привести к тому, что персы ничего не выиграли бы от этой войны. Когда воины Тахира увидели, что судно Харсамы отчалило от берега, они бросились в погоню и потопили его. Затем Сельман вместе с другими воинами высадился на противоположный берег, чтобы продолжить преследование, потому что он заметил, что халиф спасся. Вскоре они разыскали прибежище аль-Амина и, оставив возле него охрану, Сельман поспешил к дому, где остановился Бехзад.

Бехзад же по прибытии в столицу сразу принялся уговаривать мусульман шиитского толка встать на сторону своих персидских братьев. Община хуррамитов обещала ему свое содействие еще раньше, до его поездки в Хорасан. Тахир не знал о прибытии Бехзада, потому что тот не появлялся в его стане. Однако Бехзад, используя благоприятную обстановку и свое влияние среди багдадских хуррамитов, оказал большую помощь войску аль-Мамуна, как он это уже однажды сделал в битве под Реем. Ему удалось настолько ослабить приверженцев аль-Амина, что власть халифа была окончательно подорвана и он был вынужден сдаться. Бехзад еще не знал, что аль-Амин стал узником, и горел желанием встретиться с ним в честном бою. Он хотел исполнить свой долг перед матерью: поразить аль-Амина кинжалом, который принадлежал его деду, а затем вернуться домой с головою поверженного врага.

За последнее время Бехзад много раз встречался с Сельманом, расспрашивал его о новостях, особенно о Маймуне. Сельман всякий раз убеждал молодого человека, что нет никаких причин беспокоиться о ней, — он боялся, что тревога за Маймуну, любовь к ней помешают Бехзаду довести до конца задуманное. Замыслы Бехзада целиком совпадали с планами Сельмана, с той лишь разницей, что предмет желаний и надежд последнего находился не здесь, а в Хорасане. Возможно, он даже завидовал Бехзаду из-за того, что тот, если б захотел, мог бы увидеть свою возлюбленную, и потому препятствовал их встрече. Сельман говорил Бехзаду, что Маймуна в безопасности, а девушку успокаивал тем, что ее жених здоров и невредим. Впрочем, и сам Бехзад не настаивал на свидании, опасаясь, что любовь может отвлечь его от завершения главной цели.

Глава 68. Убийство халифа

Бехзад уже давно жил в Багдаде. По мере того как шло время и неприятель все теснее стягивал кольцо осады, вокруг стали поговаривать, что аль-Амину скоро придется сдаться. В эту ночь Бехзад остановился на ночлег в квартале аль-Карх у одного хуррамита. После полуночи он разделся, повесил оружие над головой и заснул. Однако посреди ночи его внезапно разбудил слуга и сообщил о приходе Сельмана. Бехзад понял, что Сельман прибыл в столь позднюю пору по очень важному делу. Он поднялся с постели и приказал впустить гостя. Вошел Сельман, но на нем не было ни костюма придворного прорицателя, ни привычной одежды слуги, он был в простом платье, и вид его говорил о крайней усталости.

— Какую весть ты принес, Сельман? — нетерпеливо крикнул Бехзад.

— Весть о нашей победе!

— Я был уверен, что мы победим, ни минуты в этом не сомневался! Поведай мне подробности.

Сельман рассказал о том, что приключилось с ним минувшим вечером, и закончил словами:

— А сейчас аль-Амин находится на восточном берегу реки, в доме неизвестного мне человека. Он пребывает в самом жалком виде, на нем лишь шаровары да чалма, а плечи прикрыты какими-то лохмотьями. Он не один, вместе с ним — некий Ахмед Ибн Салам, по прозвищу «тиран»; они встретились во время бегства аль-Амина и случилось так, что оба оказались в одном и том же доме. Я слышал, что аль-Амин спросил, как его зовут, и когда узнал его имя, то очень обрадовался и попросил: «Обними меня, я так одинок», и тот прижал его к груди. У Ахмеда Ибн Салама был плащ, который он набросил на плечи халифа. Затем я услышал, как аль-Амин спросил: «Ахмед, что с моим братом?» А тот ответил: «Он в полном здравии». Тогда халиф воскликнул: «Да падет кара небесная на гонца, который сообщил мне, что аль-Мамун умер, а перед смертью раскаялся в том, что затеял эту войну!.. Ведь этот гонец наверняка знал, что мой брат цел и невредим». На что Ибн Салам ответил: «Да накажет господь всех твоих визирей!» А затем я опять услышал голос аль-Амина: «Как ты думаешь, что они со мной сделают? Убьют или сдержат свое слово и пощадят?», а тот ответил: «Я думаю, они тебя пощадят». — При этих словах Сельман усмехнулся.

Бехзаду стало ясно, что Сельман придерживается иного мнения, и спросил:

— Что означает твоя улыбка? Ты полагаешь, мы можем нарушить обещание, которое дали?

— А ты хочешь, чтобы этот человек остался жив? Если он встретится со своим братом, они помирятся, и все наши усилия пойдут прахом. Зачем же ты вез с собой из Хорасана этот кинжал? Не ты ли мне говорил, что дал обет отомстить за Абу Муслима и Джафара? Как можно не отплатить за их гибель сейчас, когда представляется такой удобный случай? Ведь этот человек в наших руках, и если мы убьем его, то тем самым достойно завершим начатое. Неужели мы позволим ему уйти от возмездия?

— Ты сам знаешь, что нет человека, который бы сильнее меня ненавидел Аббасидов! — воскликнул Бехзад. — Я посвятил свою жизнь борьбе против них и хвала нашему господу, мои усилия увенчались успехом. Кто сильнее меня желает халифу смерти, жаждет собственной рукой нанести удар этим кинжалом, чтобы присоединить его голову к тем двум, которые я оставил в Мерве? Да, я хочу убить его, но в честном бою, когда он будет с мечом в руках готов к поединку, а не сейчас, когда он безоружен и молит о пощаде. Как можем мы нарушить обещание, если сами мстим роду Аббасидов за вероломство и предательство? Изменник всегда поплатится за свою измену!

В глазах Бехзада пылало возмущение. Это смутило Сельмана, который впервые в жизни видел подобное благородство. Он не придавал особого значения ни своим, ни чужим обещаниям, потому что был человеком коварным и вероломным, стремящимся любым способом достичь цели. Сельман никогда не смущался в выборе средств — будь то ложь, коварство или измена. Совесть и чувство долга у него отсутствовали. Именно поэтому визирь аль-Мамуна поручил Сельману дело, требующее необычайной хитрости и изворотливости. Бехзад же, напротив, являл собою пример благородного воителя, каждый шаг которого был отмечен храбростью, правдивостью и величием души.

Сельман не удивился словам Бехзада, только в душе пожалел, что обнаружил перед господином свои потаенные мысли. Но он постарался сделать вид, что во всем с ним согласен.

— Ты прав, — сказал он. — Да будет благословенна мать, родившая тебя!

Затем он заявил, что очень устал и желает отдохнуть. Бехзад тоже лег и сразу же забылся тревожным сном.

Посредине ночи в комнате раздался странный шорох. Бехзад тотчас проснулся и открыл глаза. У его постели стоял человек, лицо которого было трудно распознать. Нисколько не испугавшись, Бехзад приподнялся с постели и спросил:

— Кто ты?

От неожиданности неизвестный выронил из рук какой-то предмет. Присмотревшись внимательнее, Бехзад узнал свой кинжал, а в человеке — Сельмана.

— Что ты здесь делаешь? — удивился он.

— Ничего. Все уже кончено. Вот твой кинжал — возьми его!

Бехзад протянул руку к кинжалу и заметил на нем следы крови.

— Что ты наделал?! Ты убил аль-Амина?

— Да, он убит и воскресить его невозможно. А ты хотел, чтобы он продолжал стоять на нашем пути? Теперь он умер и мы можем быть спокойны.

— Ты убил его моим кинжалом! О горе тебе! — воскликнул Бехзад.

— Ты же сам говорил, что твой кинжал предназначен для этой цели, — возразил Сельман. — Я принял грех на себя, а тебе оставил твое достоинство, честность, благородство и уважение в глазах людей. Вы все желаете обрести власть, ничем не запятнав себя, и в то же время я не знаю ни одного властелина, который бы не прибегал к коварству. Даже Абу Муслим Хорасанский! Если бы он не отрекся от клятвы, то не одержал бы победы. И аль-Мансур, не предав Абу Муслима, не смог бы укрепить халифат. И Харун ар-Рашид убил Джафара, а не то над его государством нависла бы смертельная угроза. Стоит обратиться к истории ислама, сразу вспоминаются Али[70] и его сыновья. Так вот, они потерпели неудачу лишь потому, что всегда придерживались истины и верности долгу и чуждались предательства и хитрости. Скажи-ка, если б Муавия[71] не изворачивался и не хитрил, разве создал бы он государство и стал бы его властелином? А потомки Али наследовали от своего предка приверженность к честности и справедливости, и их постигла та же участь, что и Али. Да, сегодня свершилось преступление, но твои руки чисты, я беру всю тяжесть содеянного на одного себя!

Бехзад был поражен доводами Сельмана, однако он не сдался:

— Все равно отступник рано или поздно поплатится за измену — история тому свидетель.

В душе Бехзад чувствовал облегчение от того, что избавился от аль-Амина, не занося кинжала над головой беззащитного и не запятнав кровью безоружного свою честь. Но гибель халифа все же потрясла его.

— Как же ты осмелился его убить? — нарушил он молчание. — Тебе не миновать божьей кары за такое преступление!

— Я осторожно снял твой кинжал со стены, надел на себя платье персидского воина и отправился к тому месту, где находился халиф. Была глубокая ночь, вокруг — непроглядная тьма. У дверей дома я встретил отряд персов с обнаженными мечами. Я присоединился к ним и мы вошли к аль-Амину. Халиф сидел на подушке, но при виде нас он сильно перепугался, вскочил на ноги и закричал: «Все мы из праха и в прах обратимся! Так дайте мне умереть своей смертью! Неужели некому защитить меня?.. Неужели среди вас нет благородных сынов?» Но мы медленно приблизились к нему. Тогда халиф схватил подушку, прижал к груди, продолжая причитать: «Я потомок дяди пророка… Я сын Харуна ар-Рашида… Я брат аль-Мамуна… Великий грех проливать мою кровь!..»

Я испугался, что его слова разжалобят воинов, а это может навредить. Я подтолкнул стоявшего передо мной человека с обнаженным мечом и тот занес оружие над головой аль-Амина, но халиф защитился подушкой от этого удара. Тут выступил я и поразил его твоим кинжалом в бок, и удар этот оказался смертельным. Халиф прохрипел: «Убивают… убивают…», по толпа сомкнулась над ним, нанося удары со всех сторон. Затем ему отрубили голову и отнесли ее к Тахиру, а я с кинжалом вернулся сюда. Теперь ты знаешь все и, если считаешь меня виновным, то накажи по всей строгости.

— Этот человек уже убит, его не воскресить, — задумчиво сказал Бехзад. — Ты поразил халифа этим кинжалом, и тем самым мой обет исполнен. Я сдержал свою клятву. Да будет мир праху его!

— Тогда, если ты желаешь, мы завтра же отправимся в Хорасан, — предложил Сельман.

— К чему такая спешка? — удивился Бехзад.

— У тебя в Багдаде невеста, ты закончил свое дело и тебя ждет счастливый удел, — с укоризной в голосе сказал Сельман. — Тебе все равно — оставаться здесь или ехать куда-нибудь. Зато предмет моих надежд и упований находится в Хорасане, и мне не терпится возвратиться туда. Потому я и спешу в Мерв.

— А Маймуна все там же, где ты говорил? — спросил Бехзад.

— Можешь мне верить, — усмехнулся Сельман. — Она находится во дворце аль-Мансура и завтра ты обретешь ее вместе с Аббадой. Ну как, ты доволен?

— Спасибо тебе, Сельман. Отныне будем считать друг друга братьями. Ведь с этим последним делом кончилась наша служба.

Сельман поблагодарил Бехзада, они улеглись и проспали остаток ночи. Когда наутро они встали, Сельман сказал:

— Сейчас я переоденусь в платье главного прорицателя и отправлюсь во дворец аль-Мансура, чтобы было легче проникнуть к Маймуне и увести ее оттуда. А ты что будешь делать?

— Я пойду с тобой, чтобы помочь в случае необходимости.

— Ну что же, я согласен!

Глава 69. Голова аль-Амина

Сельман облачился в одежду прорицателя и отправился во дворец аль-Мансура. Рядом с ним на коне ехал Бехзад, одетый, словно персидский сановник: в кафтан, шапку и шаровары. Когда они проезжали базары аль-Карха, уже забрезжил рассвет. Всадники свернули к Куфийским воротам, и тут на них посыпался град камней, которые швыряли бродяги с высокой крепостной стены. Но, несмотря на это, всадники продолжали свой путь. У самых Куфийских ворот они заметили большую толпу, состоявшую из городской черни и хорасанских воинов. Люди бежали, опережая друг друга, в сторону Бустана, где располагался лагерь Тахира. Там на фоне розоватого неба виднелась голова, насаженная на острие пики. Сельман с первого взгляда признал аль-Амина, голову которого Тахир велел выставить на крепостной башне, возвышавшейся над стенами Бустана. Когда людям представилось это ужасное зрелище, они не знали, что делать — то ли оплакивать смерть халифа, то ли радоваться окончанию войны. Бехзад при виде этой картины воскликнул:

— Боже милостивый! Благослови рабов твоих! Сегодня пала власть одного, чтобы установилась власть другого. Ведомо ли аль-Фадлю Ибн Сахлю, что принесет ему эта победа?

— Что, по-твоему, сделает Тахир с головой аль-Амина? — спросил Сельман.

— Думаю, он отошлет ее аль-Мамуну в Хорасан, а вместе с ней плащ пророка, печать и халифский жезл, дабы успокоить его сердце и дабы он удостоверился в своей победе. За это Тахир получит солидный куш, а аль-Мамун станет полновластным главой халифата.

Обитатели Золотого дворца аль-Мансура, который Сельман покинул еще вчера, ничего не знали о событиях, происшедших в Замке Вечности. Вечером прошлого дня к управительнице Фариде подошел привратник и доложил:

— Ибн аль-Фадль Ибн ар-Рабиа стоит у дверей, он просит разрешения переговорить с тобой.

Фарида хорошо знала аль-Фадля, а также то, сколь расположен к нему аль-Амин. Она решила, что его сын пришел по важному делу, и велела впустить его. Как мы уже упоминали, аль-Фадль с сыном продолжительное время скрывались от халифа, но они не покидали Багдада и были хорошо осведомлены о том, что происходит в столице. Ибн аль-Фадль знал, что неприятель окружил Багдад со всех сторон и что войско хорасанцев не замедлит вступить в город. Юноша следил за всеми переездами Маймуны и ему было известно, что она находится во дворце аль-Мансура. Все это время он не терял надежды завоевать ее сердце и, выбрав удобный момент, направился во дворец к Зубейде. Там он постарался убедить мать халифа, что сможет разузнать от Маймуны, где скрывается злейший враг Зубейды. Ибн аль-Фадль намекнул, что сам он не равнодушен к Маймуне, и Зубейда согласилась:

— Если ты укажешь мне место, где скрывается этот человек, — девушка твоя.

Ибн аль-Фадль попросил Зубейду написать записку к управительнице Фариде, чтобы он мог беспрепятственно проникнуть во дворец. Юноша заметил, что в городе начались беспорядки, и нанял несколько бродяг на тот случай, если управительница откажется выдать Маймуну и ему придется ее похитить. После этого он отправился с ними во дворец аль-Мансура.

Управительница любезно приняла гостя. Она спросила, по какому делу он явился, и Ибн аль-Фадль протянул записку от Зубейды. Тут Фарида вспомнила, что Садун наказывал ей ни под каким видом не выпускать Маймуну из дворца. Но она нашла, что ничего дурного не случится, если она допустит к девушке Ибн аль-Фадля. Фарида прошла в комнату Маймуны и сообщила, что сын визиря аль-Фадля желает ее видеть. Аббада, сидевшая рядом с девушкой, возмутилась:

— Нам не о чем говорить с этим юношей!

— Но он пришел сюда по приказу нашей госпожи Зубейды, — возразила Фарида.

Когда Аббада услышал имя Зубейды, сердце у нее упало. Почуяв недоброе, она бросилась к ногам управительницы и стала умолять не впускать к ним Ибн аль-Фадля, но Фарида не вняла ее просьбам.

Ибн аль-Фадль вошел в покой, когда уже были зажжены свечи. Маймуна сидела в черном платье. Суровые дни заточения придали несколько бледный оттенок ее коже и сделали более тонкими черты лица. На устах Ибн аль-Фадля застыла заискивающая улыбка, а в глазах запылало вожделение. При виде юноши Маймуна вздрогнула и отвела глаза в сторону. Ибн аль-Фадль подошел к ней, поздоровался и спросил:

— Маймуна, неужели ты не узнаешь меня?

— Нет, — сухо ответила девушка.

— Как, ты не помнишь того, кто пылает к тебе любовью и готов стать твоим рабом? Я — Ибн аль-Фадль!

— Я слышала это имя, но всякое упоминание о нем причиняет мне боль, потому что твой отец заставил меня надеть это траурное платье.

— Достаточно одного твоего слова, — вкрадчивым голосом обратился к ней Ибн аль-Фадль, — и я берусь заменить его на праздничное, а твои черные дни превратить в белые, словно снег.

— Я уже привыкла к черному цвету, — не поднимая головы, отвечала Маймуна, — и не желаю менять его на другой.

— Ты будешь одеваться во что хочешь и делать все, что твоей душе угодно, только прояви сочувствие к человеку, умирающему от любви к тебе. Маймуна, я люблю тебя, но, увы, волею всевышнего мне отказано во взаимности!

С этими словами он опустился на колени и хотел было коснуться ее руки, но Маймуна отпрянула, словно ей грозил укус скорпиона.

Отвращение девушки глубоко задело самолюбие Ибн аль-Фадля. Он поднялся с пола и с угрозой в голосе сказал:

— Маймуна, я пришел умолять тебя именем моей любви, но если тебе этого мало, я найду другую возможность овладеть тобой!

— У тебя такой возможности нет. Оставь меня в покое и найди кого-нибудь другого. Ведь кругом столько девушек.

— Мне не нравится никто, кроме тебя, и доказательством тому — постоянство моей любви, несмотря на то, что ты меня отвергаешь. Не пора ли тебе сжалиться надо мной?..

— Довольно об этом! — прервала его Маймуна.

— Тогда вот что я должен тебе сказать! — крикнул Ибн аль-Фадль в ярости. — Если ты продолжаешь упрямиться, я буду жесток и беспощаден, — пусть это и противоречит моим правилам.

— Мы находимся в доме эмира верующих, и ты здесь не хозяин, — по-прежнему не глядя на юношу, отвечала Маймуна.

— Я могу увести тебя силой, потому что при мне отряд воинов, а в моих руках — разрешение от матери халифа.

— До сих пор я считала тебя благородным и воспитанным юношей, — не сдержалась Аббада, которая до сих пор молча слушала их разговор. — Неужели тебе не достаточно того, что ты услышал от Маймуны? Оставь девушку в покое. Да будь я на твоем месте, знай я, что меня не любят, ноги бы моей здесь больше не было.

— Если бы она не ранила так тяжело моего сердца и не переполнила бы чашу моего терпения, я бы оставил ее в покое и перестал преследовать. Но теперь мне хочется ей доказать, что я что-нибудь да значу! Ведь в Багдаде есть сотни дочерей военачальников и эмиров, которые желают добиться моей благосклонности.

Затем Ибн аль-Фадль повернулся к Маймуне:

— Подумай хорошенько о том, что я сказал, и не вынуждай меня прибегнуть к силе, потому что у ворот дворца стоит отряд воинов, ожидающих моих приказаний.

Сердце девушки сжалось от страха, и она воскликнула:

— О боже! Где охрана?

— Юноша, мы и так претерпели из-за тебя множество несчастий, — взмолилась Аббада. — Если бы ты знал, сколько горя мы пережили, то сжалился бы над нами!

В это время раздался стук в дверь; Маймуна решила, что это идут нанятые Ибн аль-Фадлем воины, й закричала:

— О боже! Неужели моим мучениям не будет конца? Господи, услышь мою мольбу и призови меня к себе! Ведь я уже вдоволь настрадалась на этом свете!

Горе и отчаяние переполняли девушку, и она, вся в слезах, больше не владела собой:

— Где вы, Сельман и Бехзад? За что мне такие мучения?

Аббада, стоя рядом с Маймуной, успокаивала ее, а в это время у нее самой по щекам градом катились слезы.

Ибн аль-Фадль знал, что бродяги не явятся сюда без его приказа, и потому вышел поглядеть, что случилось. У дверей он нашел слуг и узнал от них, что во дворец прибыла мать халифа.

Все удивились столь позднему визиту Зубейды. А причиной ее приезда было беспокойство о сыне. С тех пор как она покинула Замок Вечности, ее не покидало чувство тревоги. Зубейда прибыла к себе во дворец, а смятение и страх неотступно следовали за нею. Ее сердце предчувствовало неминуемую беду. Зубейда улеглась в постель, но не смогла заснуть. После полуночи к ней прибежала управительница и сообщила:

— Гонец из Замка Вечности разыскивает эмира верующих!..

— Что? Разыскивают моего сына? — вскричала Зубейда. — В моем дворце? Где он может быть? Ведь сегодня вечером мы простились с ним в его замке. Позови гонца!

К ней впустили гонца, и она спросила:

— Что случилось с эмиром верующих?

— Госпожа, мы ничего не знаем… Обыскали каждый уголок замка, но господина нашего нигде не нашли.

Зубейда вскочила с постели, накинула покрывало и поспешила в Замок Вечности. Там она обыскала все комнаты, но так и не нашла аль-Амина. Потом у нее мелькнула мысль, что, может быть, он отлучился по делам и скоро вернется. Зубейда почти до самого рассвета прождала сына, но его все не было. Тогда она решила, что аль-Амин отправился в город аль-Мансура, чтобы укрыться в своем дворце. Она прибыла туда, вызвала управительницу и стала расспрашивать о халифе, но та не смогла сообщить ей ничего нового.

— Я заметила у дверей группу бродяг. Кто их привел? — спросила Зубейда.

— Ибн аль-Фадль, госпожа, — ответила Фарида. — Он пришел ко мне с вашим письмом, и я провела его к Маймуне.

Услышав это имя, Зубейда вскипела от ярости, потому что считала эту девушку источником всех своих несчастий.

— Где она?

— В своей комнате, госпожа.

Зубейда не могла ждать, пока приведут Маймуну, и сама бросилась к ней. В дверях она повстречала Ибн аль-Фадля, тот поспешил посторониться, чтобы дать ей дорогу. В комнате Зубейда застала Аббаду, стоявшую рядом с внучкой.

— И ты здесь! — набросилась Зубейда на старуху. — Да пропади ты пропадом, старая карга! Это из-за тебя мне пришлось перенести столько страданий. Что за нечистая сила занесла тебя во дворец?

Аббада опустила глаза и молчала, потому что не знала, что отвечать, как объяснить свое присутствие во дворце. Тогда Зубейда обратилась к Маймуне:

— Теперь тебе самое время признаться, где находится этот жалкий изменник, именуемый Бехзадом. Я знаю, что он в Багдаде и что все наши беды — дело его рук. Говори, где он?

— Госпожа, — отвечала насмерть перепуганная Маймуна, — ведь я узница в этом дворце, откуда мне знать, что происходит за его стенами?

— Ложь! Ты все время поддерживала связь с Бехзадом через его слугу, Сельмана.

— Спросите у госпожи управительницы, — оправдывалась Маймуна. — Не знаю я никакого слуги. Сжальтесь надо мной, ради бога, госпожа! Я уже столько натерпелась, что глаза мои не просыхают от слез.

— Сжалиться над тобою… — усмехнулась Зубейда. — С какой стати? Да будь моя воля, я бы не задумалась ни на минуту и придушила тебя собственными руками!

Затем Зубейда повернулась к Ибн аль-Фадлю, который все еще стоял в дверях, и закричала:

— Забирай эту девчонку! Теперь она твоя. Делай с ней все, что пожелаешь. А с этой проклятой старухой я рассчитаюсь сама!

Услышав эти слова, Аббада повалилась Зубейде в ноги:

— Поступай со мной, как тебя заблагорассудится, но смилуйся над этой девушкой! Видит бог, она ни в чем не виновата. Я уже просила тебя за эту сироту и опять припадаю к твоим ногам. Ты ведь мать и тебе ведома материнская жалость. Прояви к ней милосердие… Накажи лучше меня, я не страшусь смерти.

Когда Зубейда услышала, что взывают к ее материнским чувствам, она ощутила душевное смятение. Сыну Зубейды грозила опасность, и ее решимость поколебалась. Она не знала, жив аль-Амин или, может быть, уже мертв. Люди не восприимчивы к горю, пока оно не обрушится на них самих и не придавит всей своей тяжестью. Сколько ни говори бездетным о тяжком родительском бремени, им все равно не понять, что значит свой ребенок. Но когда они женятся и заводят детей, они уже не в силах пройти мимо плачущего ребенка и спешат успокоить его. А услышит детский крик бездетный человек — только обвинит родителей в излишней мягкости да посоветует почаще наказывать такого ребенка. Но даже родителям трудно представить, что значит потерять ребенка, пока они не испытают это сами, как довелось испытать Зубейде в тот ужасный день.

Раньше, когда аль-Амину ничто не угрожало, Зубейда безучастно выслушивала мольбы Аббады. Но теперь слова старухи разжалобили эту жестокосердную женщину и она не нашлась, что ответить, словно собственный язык отказался ей повиноваться. На глазах у Зубейды выступили слезы и покатились по щекам. Она пыталась побороть это чувство и не показать свою слабость. Она поднялась и, стараясь придать своему голосу большую строгость, сказала:

— Повторяю тебе, Аббада, единственное, что может ее спасти — это признание в том, где скрывается Бехзад. А раз она молчит, то пусть будет рабыней Ибн аль-Фадля, — и Зубейда жестом показала юноше, что он может забрать Маймуну.

Никто не заметил, как забрезжил рассвет и наступило утро. Ибн аль-Фадль, надеясь, что Маймуна покорилась своей участи, направился к ней. Но девушка, обливаясь слезами, закричала:

— Нет! Нет! Я никуда не уйду! Лучше убейте меня тут же!.. Бехзад! Где ты?.. Неужели я столько времени ждала тебя напрасно?

Глава 70. Такова воля всевышнего

Ибн аль-Фадль вышел из комнаты отдать приказ бродягам, чтобы те увели девушку силой. От стоявших за дверями слуг он узнал, что во дворец прибыл главный прорицатель, и захотел с ним переговорить, надеясь, что тот сумеет убедить Маймуну покориться своей судьбе. На вопрос, где сейчас находится прорицатель, слуги ответили, что он у госпожи Зубейды.

После разговора с Маймуной Зубейда уединилась в большой зале и предалась горестным раздумьям о судьбе своего сына. Ее размышления прервала управительница, которая доложила о прибытии главного прорицателя.

— Проведите его ко мне, — приказала Зубейда.

Когда Сельман с Бехзадом подъехали к дворцу, город уже был занят хорасанскими войсками, но обитатели Золотого дворца еще ничего об этом не знали. На площади перед дворцом всадники увидели группу бродяг, но не обратили на них внимания. Сельман, сойдя с коня, подошел к воротам и убедился, что они заперты. Услышав за стеной какие-то голоса, он постучал, но не получил ответа. Тогда Сельман стал стучать настойчивее и из окошка, расположенного над воротами, показалось чье-то лицо.

— Кто там?

Сельман поднял голову и увидел знакомого слугу.

— Открывай не мешкая! — приказал он.

Слуга тотчас признал главного прорицателя и поспешил отворить ворота. Сельман и Бехзад въехали во внутренний двор, спешились и передали слуге поводья. Во дворе царило оживление. Повсюду взад и вперед сновали слуги. Сельман подозвал одного из них и спросил:

— Где госпожа управительница?

— Она — у нашей повелительницы Зубейды, — ответил тот.

Для Сельмана с Бехзадом эта новость не предвещала ничего хорошего.

— Сбегай поживее за управительницей, скажи, что главный прорицатель хочет видеть ее по важному делу.

Слуга вскоре вернулся и доложил:

— Главный прорицатель может войти. С ним желает поговорить госпожа Зубейда.

Сельман и Бехзад переглянулись.

— Наверное, она хочет знать, где ее сын и что с ним случилось, а заодно и расспросить о тебе, — тихо сказал Сельман, повернувшись к своему другу. — Ну что, мне идти одному?

— Позволь мне идти с тобой.

— Скажи управительнице, — обратился Сельман к слуге, — что главный прорицатель прибыл вместе со своим другом.

Через некоторое время слуга снова появился в дверях и сообщил:

— Можете войти вдвоем.

Сельман и Бехзад последовали за слугой и вскоре очутились в покоях Зубейды. Первым вошел Сельман и почтительно поздоровался с матерью халифа. За ним вошел Бехзад, но расстроенная Зубейда не обратила на него внимания. Она сидела, низко опустив голову, лицо ее почти касалось колен. Руки опирались на подушку. Когда Сельман появился в дверях, она подняла голову и закричала:

— Куда ты запропастился? Как мог ты покинуть меня в столь тяжелый час?

Она приказала Сельману сесть, и он опустился на пол. Бехзад занял место подле него.

— Моя госпожа, все это время я не щадя сил разыскивал Бехзада и наконец нашел его, — сказал Сельман.

Лицо Зубейды осветилось радостью, и она воскликнула:

— Ты его нашел! Где же он?

— Вот он, моя госпожа, — и Сельман указал на своего спутника. Зубейда вздрогнула от неожиданности и впилась глазами в юношу. Перед ней сидел красивый и полный достоинства молодой человек. Крик изумления вырвался из груди Зубейды:

— Ты и есть Бехзад?

— Да, я — Бехзад.

— Как ты осмелился явиться сюда? Разве ты не страшишься гнева эмира верующих?

— Я не боялся его, когда он был жив, — с вызывающим спокойствием отвечал Бехзад, — так чего же мне бояться его мертвого?

Дрожь прошла по всему телу Зубейды, она в отчаянии заломила руки над головой.

— Эмир верующих? Мой сын, Мухаммед? Да как повернулся твой язык сказать такое? Ты, верно, издеваешься надо мною, гнусный обманщик?

— Увы, моя госпожа! Я говорю чистую правду. Мне прискорбно объявлять тебе столь тяжкую весть. Но ты сама спросила о халифе, и я не могу лгать.

Зубейда повернулась к Сельману, страстно желая усомниться в услышанном.

— Прорицатель, скажи мне правду… Где эмир верующих? Скажи, что этот человек бредит! Где мой сын Мухаммед? Мой мальчик, мое любимое дитя, где он? Скажи!

— Моя госпожа, — хладнокровно ответил Сельман, — он мертв. Я сам видел его голову — она выставлена на пике над Бустаном.

Услышав эти слова, Зубейда в отчаянии завыла, как раненая тигрица, начала бить себя руками по щекам. В этот момент раздался голос Маймуны, призывавшей на помощь: «Где ты, Бехзад? Спаси меня! Освободи!..»

Бехзад схватился за кинжал и бросился вон из комнаты с громким криком: «Я здесь, моя любимая!..»

Он появился в тот самый миг, когда по приказу Ибн аль-Фадля бродяги схватили Маймуну за волосы и поволокли к дверям. Бехзад выхватил кинжал, бросился к Ибн аль-Фадлю и одним ударом прикончил насильника. Затем он обернулся к бродягам и закричал:

— Убирайтесь прочь, подлецы! Это говорит вам Бехзад!

Когда они услышали этот устрашающий крик и увидели распростертое тело Ибн аль-Фадля, то бросились бежать врассыпную.

Маймуна, разумеется, не знала, что Бехзад находится рядом. Однако из уст девушки, потерявшей всякую надежду на спасение, невольно вырвалось имя любимого, когда Ибн аль-Фадль приказал бродягам схватить ее. Увидев Бехзада, она бросилась к своему спасителю, но тут же лишилась чувств.

— Откуда ты явился к нам, ангел-хранитель? — подбежала к нему Аббада. — Боюсь, как бы тебя не схватила халифская стража.

— Можешь не бояться, моя госпожа, — ответил Бехзад. — Весь Багдад в наших руках, а голова аль-Амина выставлена на крепостной стене для всеобщего обозрения.

Дворцовые слуги услышали эти слова и, охваченные страхом, сбежались к Зубейде. Они застали ее сидящей с распущенными волосами и причитающей:

— Сыночек мой!.. Убили тебя эти злодеи!..

Эти стоны донеслись до слуха Аббады и запали ей в душу. Старуха заглянула в покой Зубейды, и вид страдающей матери растрогал ее. Жалость взяла верх над ненавистью, Аббада нагнулась к Зубейде и поцеловала ей руку.

— Не терзай себя напрасно, госпожа. Такова воля нашего господа.

Ей припомнилась смерть своего сына, и она разразилась рыданиями вместе с несчастной матерью халифа.

Зубейда ожидала, что Аббада будет злорадствовать, но, увидав ее искренние слезы и сочувствие, она устыдилась своих подозрений и взглянула на соперницу робко и приниженно.

— Ты права, Умм ар-Рашид. Мы не знаем тяжести чужого горя, пока не испытаем на себе… Бедные дети… Боже, смилуйся над Джафаром и ар-Рашидом, смилуйся над Мухаммедом… Неужели он убит?.. Неужели это правда, что его голову выставили напоказ, как и голову твоего сына? Ради господа, сжальтесь над его юным телом. Ведь он не привык мучиться. Ему не стерпеть дневной жар и ночной холод. Как вы могли оставить его под открытым небом? Ах, нет у вас никакого сострадания! Ведь он юноша в самом расцвете лет. Надо было умертвить меня, а его оставить в живых. Ты права, Умм ар-Рашид. Я не вняла твоим мольбам, потому что не отпила сама из чаши страданий, — и Зубейда, заламывая руки, начала метаться по залу, оглашая его душераздирающими воплями.

В это время Бехзад отнес Маймуну подальше от сутолоки и гама и привел ее в чувство. Очнувшись, она не могла поверить своим глазам: «Неужто мне все это снится? И мой суженый явился ко мне в последний миг, чтобы спасти от верной смерти?» Когда Маймуна, опираясь на руку Бехзада, проходила мимо распростертого на полу тела Ибн аль-Фадля, она с горечью произнесла:

— Мне жаль этого юношу. Он был так ко мне расположен и желал для меня только добра. Он хотел, чтобы я полюбила его, но мое сердце принадлежит только моему Бехзаду.

— Но ведь я видел, как он угрожал тебе и хотел надругаться над тобою, — возразил Бехзад. — Я не мог стерпеть такой обиды и убил его. Что теперь о нем сокрушаться, его все равно не оживить! Идем поскорее отсюда. Сельман, пошли!

Сельман взял под руку Аббаду, и они вчетвером вышли во двор. Там они сели на коней и, оставив в глубоком трауре обитателей дворца аль-Мансура, отправились в путь.

Глава 71. Кончина Фатимы

Убийством аль-Амина закончилась вражда между братьями. Власть перешла в руки аль-Мамуна, который стал теперь полноправным халифом. Однако аль-Мамун остался в Хорасане и наказал Тахиру Ибн аль-Хусейну, чтобы тот передал управление Багдадом и другими завоеванными областями аль-Хасану Ибн Сахлю, брату аль-Фадля.

У Бехзада не оставалось больше никаких дел в Багдаде, и он решил вернуться в Мерв, к своей матери, чтобы сообщить ей радостную весть о победе и испросить ее благословения на брак с Маймуной. Вечером того же дня, когда Бехзад вызволил свою возлюбленную из заточения, он вместе с Маймуной, Аббадой и Сельманом тронулся в дальний путь, в Хорасан. Маймуна все еще не верила своему счастью, она не могла отвести влюбленных глаз от своего суженого. В ней вновь вспыхнуло желание разузнать, кто ж такой Бехзад на самом деле: чей он сын, с какими целями наезжал в столицу и что так тщательно скрывал в своем ларце? Ей не терпелось расспросить Бехзада обо всем сейчас же, во время пути, но девичий стыд и присутствие бабушки мешали ей. Однако Маймуна тешила себя мыслью разузнать это сразу же по приезде в Мерв.

С большой радостью была встречена в Хорасане весть о сдаче Багдада и об убийстве аль-Амина. Затем Тахиром была прислана голова аль-Амина, а вместе с ней плащ пророка, халифский жезл и печать. Аль-Фадль Ибн Сахль торжественно преподнес все это на щите аль-Мамуну, и тот упал на колени, воздавая хвалу господу. Аль-Мамун, выполняя условия договора, завещал халифский престол Али ар-Риде, главе шиитской группировки, тем самым подготовив почву для укрепления влияния персов среди шиитов. Аль-Фадль Ибн Сахль приказал всем подданным сменить черное платье, символ Аббасидов, на платье зеленого цвета. Это вызвало противодействие со стороны багдадских приверженцев Аббасидов. Они начали писать аль-Мамуну письма, в которых осуждали его действия и грозили расправой. Но аль-Фадль Ибн Сахль, пользуясь своей властью и влиянием, делал так, чтобы эти письма не попадали к халифу.

Бехзад возвращался в Мерв с чувством исполненного долга, желая как можно скорее жениться на своей возлюбленной, а Сельман чувствовал, что он обойден судьбой и что все его старания не вознаграждены должным образом.

Въехав в город, Бехзад стал прощаться с Сельманом — он собирался отвести Маймуну к себе в дом.

— Не забудь, что ты добился всего, чего желал, — заметил Сельман, — а я еще продолжаю уповать на вознаграждение.

— Ты станешь главою общины хуррамитов, как я тебе уже обещал, — ответил Бехзад. — Разве этого мало?

— Увы, я надеюсь на нечто другое, и это для меня важнее, чем возглавлять общину хуррамитов… помоги мне, как я помог тебе.

— Не понимаю твоего намека.

— Послушай, благодаря мне ты получил Маймуну, теперь — твой черед помочь мне: я хочу жениться на Буран, дочери аль-Хасана. Важно, чтобы дядя ее, аль-Фадль Ибн Сахль, согласился, за остальным дело не станет. Надо полагать, что после того, как я оказал ему столь важную услугу, я буду достоин руки Буран.

Бехзад был несколько обескуражен; потом, поразмыслив немного, решил, что идея Сельмана вполне осуществима. Он припомнил свой разговор с аль-Фадлем, который они вели о Буран еще до его отъезда в Багдад, и посчитал, что женитьба Сельмана будет самым удачным выходом из столь щекотливого положения.

— Давай поговорим об этом завтра, — ответил он своему другу. — А сейчас я хотел бы попросить тебя о последней услуге.

— О какой же?

— Мне нужна голова аль-Амина. Ты сможешь тайно извлечь ее из могилы, как мы сделали это с головами Джафара и Абу Муслима?

Сельман сразу смекнул, в чем дело.

Для меня это не составит большого труда, — ответил он. — Жди меня завтра дома, я принесу тебе то, что ты хочешь.

На этом они расстались. Бехзад вместе с Аббадой и Маймуной тотчас направился к дому своей матери, потому что после столь долгого отсутствия он опасался не застать ее в живых. Он постучал в дверь и с тревогой прислушался, не послышатся ли за ней шаги. Но все было тихо, и сердце Бехзада сжалось от недоброго предчувствия. Он постучал во второй раз, и тогда наконец раздался шум шагов. Распахнулась дверь, и показался тот самый слуга, который открывал ему в прошлый раз. На этот раз лицо старика было сумрачно и угрюмо.

— Как здоровье моей матушки? — осведомился Бехзад.

— Она здорова, но жалуется на слабость, потому что тоска по сыну совсем извела ее.

Бехзад велел отвести гостей в покои, где они смогли бы отдохнуть после утомительного пути, а сам бросился к матери. Он нашел ее лежащей в постели. Старуха еще больше одряхлела, глаза ее глубоко запали, а щеки ввалились. Бехзад подошел к ней и тихим голосом поздоровался. Фатима очнулась, открыла глаза и, с трудом повернув голову, улыбнулась слабой, едва заметной улыбкой. Бехзад опустился на колени, нагнулся и поцеловал материнскую руку. Фатима сделала знак, чтобы сын приблизился, коснулась губами его лба и вопрошающе поглядела на него.

— Матушка, я исполнил то, что ты пожелала, — сказал Бехзад. — Мы победили врага и убили халифа. Теперь эмиром верующих стал сын персиянки, аль-Мамун, а его наследником — Али ар-Рида, глава хорасанских шиитов. Таким образом, власть снова вернется к персам. Я отомстил за моего деда его собственным кинжалом — сделал все так, как ты велела, — Бехзад вытащил из ножен кинжал и показал матери кровь, запекшуюся на лезвии, — и за Джафара Ибн Яхью!

Радость блеснула в глазах старухи, вздох облегчения вырвался из ее груди. Собравшись с силами, она сказала прерывающимся голосом:

— Благослови тебя господь, сынок! Ты смыл пятно позора с нашего рода, снял тяжелый камень с груди твоей матери.

Затем Фатима еще раз вздохнула, голос ее почти замер, но вскоре, превозмогая слабость, она спросила:

— Сынок, а где третья голова?

— Завтра утром она будет здесь, и ты закопаешь в землю все три головы вместе, как поклялась.

Фатима подняла руку к небу, словно взывая к нему, а затем коснулась лица сына, чтобы благословить его. Бехзад почувствовал сухость и холод ее пальцев, словно они были сделаны из железа. Мать показала жестом, чтобы он нагнулся к ней, поцеловала сына во второй раз и едва слышно шепнула на ухо:

— Завтра похорони меня вместе с ними…

Бехзад пристально посмотрел на ее лицо, старое, изможденное; он заметил, что слезы скопились в глубине ее глазных впадин. У Фатимы уже не было сил пошевельнуться. Бехзад понял, что кончина ее близка, и сказал:

— Матушка, ты благословила меня, а теперь я умоляю — благослови девушку, которая будет спутницей моих грядущих счастливых дней, как была она спутницей в дни моих невзгод, — он повернулся к дверям и дал знак слуге, чтобы тот позвал женщин.

Фатима услышала просьбу сына и молча посмотрела ему в глаза, словно спрашивая, кто его избранница, — больше говорить она была не в силах.

Когда Маймуна услышала, что Бехзад справился у старика о здоровье своей матери, она поняла, что находится в его родном доме, и теперь сгорала от нетерпения узнать наконец, чей же он сын. Когда Маймуну привели к матери Бехзада, вид этой больной дряхлой старухи испугал ее, и на лице Маймуны явственно отобразились ее чувства. Бехзад догадался, в чем дело, и решил все объяснить девушке.

— Я хочу, чтобы между нами не было тайн, и откроюсь тебе, — сказал он. — Эта лежащая в постели женщина — моя мать. Зовут ее Фатимой. Она дочь Абу Муслима, основателя государства Аббасидов, который, как и твой отец, был предательски убит. Ни одна душа в Хорасане, кроме этого слуги и моей матери, не знает, что я являюсь внуком Абу Муслима. Люди считают меня приемным сыном Фатимы, потому что я родился уже после того, как убили моего отца. Фатима объявила, что я — ее воспитанник. Она сделала меня орудием своей мести. Она даже нарекла меня Кайфер, что, как ты знаешь, означает «отмщение». А теперь пришло время сказать тебе, что находится в этом ларце. Знай же, что там лежат головы двух дорогих моему сердцу людей: голова моего деда и голова твоего отца.

При этих словах Маймуна вздрогнула, лицо ее побледнело.

— Я храню их в этом ларце, — добавил Бехзад, — и хочу присоединить к ним голову аль-Амина. Завтра желание мое должно исполниться, тогда эти головы будут погребены вместе. Итак, я исполнил обет, данный матери, и к тому же привез к ней дочь Джафара, мою невесту.

— Значит, ты действительно внук Абу Муслима? — изумлению Маймуны не было границ.

— Да. А ты — дочь Джафара Бармекида. Нам было свыше предначертано отомстить нашим врагам.

Закончив свой рассказ, Бехзад взял Маймуну за руку и подвел к постели, на которой лежала Фатима.

— Матушка, это Маймуна, дочь Джафара Ибн Яхьи, вероломно убитого Харуном ар-Рашидом. Только счастливый случай соединил наши судьбы. Я люблю эту девушку, и она любит меня. Она разделяла со мной радости и невзгоды и теперь будет моей женой. Благослови ее, матушка!

Фатима сделала знак рукой, чтобы девушка приблизилась к ней. Когда Маймуна нагнулась, старуха поцеловала и погладила ее лицо. Затем она стала бормотать что-то невнятное. Заметив, что ее не понимают, она указала рукой на черное платье девушки, словно порицая ее за траурный наряд. Маймуна сразу поняла, что Фатима велит ей переодеться, и послушно кивнула головой. Теперь настал черед Аббады, стоявшей поодаль, подойти к постели Фатимы. Бехзад сказал:

— Матушка, а это Умм аль-Фадль, мать Джафара, Может быть, ты ее знаешь?

Фатима остановила свой взгляд на Аббаде и постаралась улыбнуться, словно говоря: «Я припоминаю ее».

— А я знала Фатиму еще во времена моей юности, — сказала Аббада, нагнувшись и поцеловав мать Бехзада. Фатима провела рукой по ее лицу и пошевелила губами, словно целуя, но тут силы покинули ее, лицо застыло и из груди вырвался предсмертный хрип. Все поняли, что началась агония. Однако умиротворенная улыбка не сходила с ее уст до самого конца. Все видели, как задрожали ее веки, и она испустила дух. Раздались громкие рыдания.

На следующий день явился Сельман, он принес голову аль-Амина и, исполняя последнюю волю Фатимы, они погребли все три головы вместе с усопшей.

Глава 72. Для изменника нет друзей

Спустя некоторое время Бехзад сочетался законным браком с Маймуной. Сельман стал главой общины хуррамитов. Он вновь напомнил Бехзаду, что тот обещал ему посредничество в сватовстве к дочери аль-Хасана, Буран. Бехзад согласился ему помочь, и на следующий день они прибыли во дворец аль-Фадля Ибн Сахля. Аль-Фадль находился на вершине успеха. Он добился от аль-Мамуна передачи халифского трона после смерти Али ар-Риде и теперь приобрел столь сильное влияние при дворе, что халиф не решал без него ни одного дела. Когда привратник доложил, что у ворот стоит Бехзад со своим другом, он велел их впустить. В этот день у аль-Фадля собралось большое общество. Здесь были именитейшие горожане, высокопоставленные сановники и прославленные полководцы, не доставало лишь брата аль-Фадля, аль-Хасана, который, как нам известно, отбыл в Багдад. Когда в дверях появился Бехзад, аль-Фадль поздоровался с ним и усадил подле своего ложа. Сельману он указал место рядом со знатными сановниками, и тот, нисколько не смутившись оказанной ему высокой чести, сел. Затем визирь осведомился у Бехзада о новостях. Бехзад рассказал, что он только что вернулся из столицы, где был свидетелем победы Тахира.

— А ты был в Багдаде в тот день, когда убили аль-Амина? — спросил аль-Фадль.

— Да, мы были вместе с моим другом Сельманом и видели голову аль-Амина, выставленную на пике над стеной Бустана.

— Заслуженная кара для такого тирана! — самодовольно усмехнулся аль-Фадль.

Затем визирь занялся государственными делами, а Бехзад и Сельман стали дожидаться конца собрания. Наконец к полудню оно окончилось и все разошлись. Остались лишь Бехзад, Сельман и аль-Фадль.

— «Мастер обоих искусств», я пришел к тебе со своим другом Сельманом, — обратился Бехзад к аль-Фадлю. — Он совершил множество чудес за то время, что провел в Багдаде, и оказал неоценимую помощь как своим умом, так и мечом в осуществлении наших общих замыслов.

— Я назначу его наместником какой-нибудь большой провинции, — улыбнулся аль-Фадль, — или он, вроде тебя, не нуждается в должностях?

— Ты окажешь ему великую честь, если сделаешь его наместником, — Бехзад почтительно склонил голову. — Однако я бы хотел, чтобы ты проявил к нему благосклонность как равный к равному.

— Чего же ты хочешь? — удивился аль-Фадль.

— Чтобы ты женил его на своей племяннице.

Аль-Фадль помолчал некоторое время, а затем спросил:

— А на какой же из дочерей моего брата он хочет жениться?

— На Буран…

Аль-Фадль удивленно вскинул брови и переспросил:

— Он хочет жениться именно на Буран?

— Да, с твоего соизволения я прошу для него Буран. Он вполне достойный человек.

— Мне тяжело тебе отказывать, Бехзад, но она помолвлена с другим.

Бехзад решил, что аль-Фадль имеет в виду их прошлый разговор о Буран, и захотел объяснить визирю, что он уже женат, но Сельман опередил его:

— С кем же помолвлена Буран?

Аль-Фадль бросил недовольный взгляд на Сельмана.

— Она помолвлена с самым великим человеком в нашем халифате, — важно сказал он.

Сельман понял, что аль-Фадль имеет в виду аль-Мамуна. Таким образом его надежды жениться на Буран рушатся! Преисполненный гневом Сельман воскликнул:

— Кажется, «мастер обоих искусств» начинает забывать о своих обещаниях!

— Что ты имеешь в виду?

— Разве мы ни о чем не договаривались с тобой?

— Когда это было? — раздраженно спросил аль-Фадль.

— Так мне напомнить тебе?

— Говори…

— Мы с тобой договаривались об этом еще когда ты ради собственной выгоды решил отречься от веры своих отцов и перейти в ислам. Тогда ты не обладал никакой властью, а Буран была маленькой девочкой. Теперь же ты «мастер обоих искусств» и могущественный властитель. Я прошу тебя вспомнить о нашем разговоре. Я ведь выполнил свое обещание, так неужели ты не выполнишь своего?

Последние слова Сельмана вызвали краску гнева на лице аль-Фадля.

— Что-то я не припомню такого разговора… Что ж, по-твоему, мне следует отказать законному жениху и выдать девушку за тебя? Однако в любом случае последнее слово принадлежит ее отцу, а он сейчас в отъезде.

Эти слова как стрела пронзили сердце Сельмана. Его лицо помрачнело, усы как-то странно дернулись, и он приготовился встать. Бехзад, заметив растерянность Сельмана, сам пришел в замешательство, тем более что увидел, как аль-Фадль взял опахало и поднялся с ложа. Было очевидно, что их больше не задерживают, и они поднялись, чтобы покинуть приемную залу. Аль-Фадль холодно попрощался, и гости его вышли из дворца. Бехзаду хотелось, чтобы Сельман немного успокоился, поэтому он ни о чем его не расспрашивал, но когда подошло время расстаться, он сказал:

— Брат мой, не стоит предаваться отчаянию, может, и в самом деле у аль-Фадля были серьезные причины отказать тебе?

— Не было у него никаких причин, — выпалил Сельман, задыхаясь от ярости. — Просто он подлый человек, не имеющий понятия о человеческом достоинстве. Но он еще попомнит меня!

Сельман быстрыми шагами удалился, а Бехзад еще долго стоял на месте, смотря вслед своему другу, пока тот не скрылся из виду. Бехзад знал, что у Сельмана, человека хитрого и коварного, есть тысяча способов осуществить свою угрозу. Его никогда не мучили ни угрызения совести, ни чувство долга, не смущали ни крепость договора, ни святость дружбы.

Сельман же тотчас направился во дворец аль-Мамуна и испросил разрешения повидаться с халифом. Просьба Сельмана была удовлетворена, и, оставшись с халифом наедине, он обратился к нему со следующими словами:

— Я подданный эмира верующих и счастлив, что наши старания в этой войне не пропали даром. Бог ниспослал нам справедливого халифа, который владеет нашим государством по праву.

Аль-Мамун понял, что за льстивыми словами Сельмана должно последовать нечто важное, и сказал:

— Я благодарен моим хорасанским братьям за оказанную услугу.

Сельман замялся, покашлял и вздохнул — словом, всячески постарался выказать, что он робеет.

— Говори, что у тебя стряслось, не бойся, — подбодрил его аль-Мамун.

— Я знаю, что подвергну свою жизнь риску, если сообщу тебе одну тайну, — сказал Сельман. — Однако я должен сделать это во имя спасения эмира верующих и безопасности государства. Я надеюсь, что наш разговор останется в тайне?

На лице аль-Мамуна появилось озабоченное выражение, он утвердительно кивнул головой.

— Я обещаю, что никто ничего не узнает, если дело идет о судьбе нашего государства. Говори же… не бойся…

— Твой визирь аль-Фадль Ибн Сахль постарался внушить тебе, что завоевал власть для тебя, а на самом деле он сделал это ради собственной выгоды.

В душу аль-Мамуна закралось сомнение: уж не подослал ли к нему аль-Фадль этого человека. Вслух же он сказал:

— Люди, подобные аль-Фадлю, достойны пользоваться влиянием и силой.

— Я вижу, мой господин остерегается высказать то, что у него на душе. Это, разумеется, его право. Однако я скажу, что аль-Фадль желает власти не только ради собственной выгоды. Он стремится к тому, чтобы халифат из рук Аббасидов перешел к Алидам, а власть возвратилась к персам. Потому-то он и добился решения, чтобы после смерти эмира верующих трон перешел к Али ар-Риде.

Аль-Амин уже давно знал об истинных намерениях аль-Фадля и потому ничуть не удивился словам Сельмана. Чтобы одержать верх над своим братом, он был вынужден пойти на это условие.

— Я назначил Али ар-Риду престолонаследником по собственной воле, потому что не нашел среди Аббасидов ни одного человека, достойного наследовать халифат, — твердо сказал он.

— А ты уверен, что дети Али ар-Риды будут достойны престола? — сказал Сельман. — Допустим, ты это сделал добровольно, но поручишься ли ты, что аль-Фадль будет терпеливо ждать, пока эмир верующих полностью насладится властью до того как уйти в лучший мир? Прости меня за мою прямоту. Но я надеюсь, что этот разговор останется между нами, и прошу тебя остерегаться этого человека ради сохранения собственной жизни и безопасности нашего государства. Если же ты считаешь мои слова пустой болтовней, то прошу у тебя прощения.

Аль-Мамун в задумчивости опустил голову, ему приходило на ум множество разных мыслей, но он решил о них умолчать.

— Так что ты предлагаешь?

Сельман обрадовался этому вопросу.

— Если эмир верующих не возражает, я избавлю его от аль-Фадля, скажем, с помощью ложки меда или глотка воды.

Аль-Мамун подивился отчаянной храбрости своего гостя и про себя отметил: «Да, столь вероломный человек равно опасен для врагов и для друзей. Если он с такой легкостью решается на убийство аль-Фадля после того, как был у него в услужении, трудно поручиться, что он по какой-либо причине не повернет свое оружие против того, кому теперь служит». Однако в предложении Сельмана аль-Мамун усмотрел счастливую возможность отделаться от опеки аль-Фадля. Он помолчал некоторое время, потом небрежно бросил:

— Стоит об этом подумать…

Такого ответа Сельману было вполне достаточно, потому что он, разумеется, не мог рассчитывать на откровенное согласие халифа.

Аль-Мамун дал попять, что аудиенция окончена, и Сельман удалился. Халиф еще долго обдумывал предложение Сельмана, опасаясь подвоха со стороны своего визиря. Он решил осторожно выпытать все у самого аль-Фадля.

Как обычно, под вечер визирь явился к аль-Мамуну. Соглядатаи уже доложили ему, что сегодня к халифу приходил Сельман. Узнав эту новость, аль-Фадль решил, что Сельман просил посредничества халифа в женитьбе на Буран, ему даже в голову не пришло, что тот способен на подлый донос, который бы касался общего дела всех персов.

Аль-Мамун умышленно уединился с аль-Фадлем и, беседуя с ним, как бы невзначай упомянул о Сельмане:

— До меня дошли слухи, что этот человек весьма помог нам в Багдаде.

— Да, мой господин, он проявил много хитрости и изворотливости во время нашей войны с аль-Амином. Однако он весьма дорого ценит свои услуги.

— Может, ему следует дать какую-нибудь должность?

— Я уже предлагал, но он отказался, он жаждет того, что недоступно людям его звания. Если бы эмир верующих узнал, о чем шла речь, это бы его необычайно удивило…

— Чего же он хочет?

— Он желает взять в жены Буран, мою племянницу. Когда я сказал, что она помолвлена, он пришел в ярость. Очевидно, он ставит себя выше самого эмира верующих.

А надо сказать, что аль-Мамун к тому времени тайно договорился с аль-Хасаном о своей будущей женитьбе на Буран.

Теперь аль-Мамуну стала понятна причина вражды Сельмана с аль-Фадлем. Он был уверен, что этот человек явился к нему с доносом только из-за своего раздора с визирем, и не стал рассказывать последнему о приходе Сельмана, а только презрительно усмехнулся по адресу доносчика, вслух же выразил удивление по поводу его притязаний. Теперь опасения аль-Мамуна рассеялись, и он перевел разговор на другую тему. После беседы с халифом аль-Фадль ушел в полной уверенности, что заронил в сердце аль-Мамуна ненависть к Сельману.

Глава 73. Расплата за предательство

Прошел месяц. Однажды на прием к аль-Мамуну явился Али ар-Рида, тот самый, кому были переданы права наследовать престол, и, поздоровавшись с халифом, сказал:

— Я пришел сообщить о том, что утаивает от тебя твой визирь аль-Фадль Ибн Сахль.

— Что же именно? — спросил халиф.

— Знай же: когда твои подданные в Багдаде узнали, что я назначен престолонаследником, то объявили тебя сумасшедшим и присягнули Ибрахиму Ибн аль-Махди, твоему двоюродному брату.

Аль-Мамун очень удивился этому сообщению, потому что действительно слышал это впервые.

— До тебя мне никто не говорил об этом.

— А все потому, что твой визирь аль-Фадль сам принимает почту и утаивает от тебя то, что считает выгодным утаить.

Аль-Мамун поблагодарил Али ар-Риду за преданность и сказал:

— Я припоминаю, что аль-Фадль сообщал мне, будто багдадцы поставили Ибрахима Ибн аль-Махди эмиром, но не халифом.

— Твой визирь тебе солгал, и сейчас между аль-Хасаном Ибн Сахлем и Ибрахимом идет война. Багдадцы возмущены действиями Ибн Сахля и его брата, а также тем, что ты завещал халифский трон мне — шииту.

— Откуда тебе известно об этом?

Али ар-Рида назвал имена сообщивших ему это известие. Халиф потребовал к себе этих людей, официально заверил, что им со стороны аль-Фадля ничто не угрожает, и устроил им допрос. Пришедшие рассказали, что багдадцы действительно присягнули Ибрахиму Ибн аль-Махди и что, хотя они признают аль-Мамуна законным халифом, все же обвиняют его в передаче престола Али ар-Риде. Аль-Мамун внимательно выслушал их, поблагодарил и позволил им удалиться. Затем он распрощался с Али ар-Ридой и остался один. Тщательно обдумав все обстоятельства, он решил избавиться от аль-Фадля. Аль-Мамуна беспокоило еще и то, что Али ар-Рида, пока жив, представлял для него опасность, как наследник халифского престола.

Сельман разузнал о разговоре халифа с Али ар-Ридой и понял, что пришла пора действовать. Он тотчас явился в халифский дворец, и на этот раз аль-Мамун уже недвусмысленно намекнул ему, что следует как можно скорее убрать с дороги аль-Фадля. Обрадованный, Сельман покинул дворец халифа и стал выжидать время, чтобы осуществить свой давний замысел.

В 202 году хиджры аль-Мамун отправился в Багдад, и когда он по пути остановился в Сархасе, неизвестные люди набросились в бане на аль-Фадля и убили его. Все это было подстроено Сельманом. Аль-Мамун привлек к суду людей, совершивших покушение на его визиря, и казнил их. Вскоре после того как аль-Мамун прибыл в Багдад, стало известно, что Али ар-Рида съел отравленный виноград и скончался. В народе ходили слухи, что это дело рук аль-Мамуна, но на самом деле это совершил тот же Сельман.

Таким образом, аль-Мамун сохранил за собой халифат и продолжал им править. Чтобы более не опасаться Сельмана, он подослал наемных убийц, и они сделали свое дело. Такова была плата за его вероломство и многочисленные козни, и сбылись слова Бехзада: «Поистине, отступник поплатился за свою измену».

С тех пор как Бехзад расстался с Сельманом после их посещения дворца аль-Фадля, они ни разу не виделись. Затем до Бехзада дошли известия о смерти аль-Фадля и Али ар-Риды и он пожалел о том, что помогал персам в их борьбе за власть. Однако он мог утешать себя мыслью, что ему удалось отомстить за своего деда и тестя и что он живет в мире и согласии со своей женой. И никто не догадывался, что он является внуком Абу Муслима, а Маймуна — дочерью Джафара Бармекида. Когда Бехзад узнал о смерти Сельмана и о том, что его убил аль-Мамун, он повторил про себя: «Такова плата за предательство, и так кончают свою жизнь изменники».

А что касается аль-Мамуна, то он, прибыв в Багдад, сыграл свадьбу с Буран, дочерью аль-Хасана Ибн Сахля, чтобы задобрить ее отца, который догадывался о том, кто был настоящим виновником смерти его брата. Упоминания об этом торжестве можно найти на страницах летописей.

Примечания

1

До первой мировой войны Сирия включала в себя также Ливан и Палестину.

2

Маркс К. и Энгельс Ф. Соч., изд. 2-е, т. 9. М., 1857, с. 225.

3

Омейяды происходили из того же племени Курейш, что и пророк Мухаммед, но не из рода Хашимидов, к которому он принадлежал. Отец первого омейядского халифа мекканский купец Абу Суфьян был одним из злейших врагов пророка Мухаммеда (570? — 632) в первые годы его проповеднической деятельности.

4

В русском переводе: «Сестра Харуна ар-Рашида». Л., «Художественная литература», 1970.

5

Название «шииты» происходит от слова «шиа» (партия); так были названы сторонники «партии Али» — зятя пророка, четвертого халифа.

6

Халиф аль-Мансур — Абу Джафар Абдаллах ибн Мухаммед аль-Мансур (707–715) — второй халиф из арабской династии Аббасидов. В 762 г. основал Багдад, ставший столицей халифата.

7

Хиджра — бегство пророка Мухаммеда и первых мусульман из Мекки в Медину в 622 г. В 637 г. по повелению халифа Омара год хиджры был принят за начало летосчисления у мусульман; первый день первого месяца мусульманского лунного года соответствует 16 июля 622 г.

8

Золотой дворец — халифский дворец в Багдаде, первый из построенных халифом аль-Мансуром в 766 г.; находился в центре города.

9

Мечеть аль-Мансура — была построена в Багдаде сразу после основания города. Первоначально Багдад имел форму круга и назывался «Круглый город», в его центре находились большая площадь, дворец аль-Мансура, называемый «Золотым дворцом», и рядом с ним — мечеть аль-Мансура.

10

Замок Вечности — укрепленный замок, построенный халифом аль-Мансуром в 774 г. на берегу реки Тигр.

11

Набатеи — группа арабских племен. Древнее государство набатеев существовало на территории Южной Палестины и Северной Аравии с конца III в. до н. э. по 106 г. н. э.

12

Династия Аббасидов — Имеется в виду династия арабских халифов (750—1258), происходившая от Аббаса, дяди пророка Мухаммеда, и сменившая династию Омейядов.

Аль-Махди — халиф (775–785) из династии Аббасидов, сын халифа аль-Мансура, отец Харуна ар-Рашида.

Аль-Хади — халиф (785–786) из династии Аббасидов.

Ар-Рашид — Харун ар-Рашид. (766–809) — халиф из династии Аббасидов. Пришел к власти и правил с помощью визирей из семьи Бармекидов, представлявших иранскую феодальную аристократию, а после их отстранения — единолично. При нем в халифате достигли значительного развития сельское хозяйство, ремесла, торговля и культура, но вместе с тем наметились признаки распада (восстания в Дейлеме, Сирии и др. областях). Умер Харун ар-Рашид во время военного похода, предпринятого им с целью подавить восстание Рафи Ибн аль-Лейса

13

Бармекиды — древний род иранского происхождения. Достоверные известия об этой семье относятся ко времени правления Аббасидов. Яхья сын Халида (ок. 738–805), воспитатель Харуна ар-Рашида, после вступления халифа на престол был назначен визирем с неограниченными полномочиями и семнадцать лет правил халифатом с помощью своих сыновей Фадля и Джафара. Опасаясь за свою власть, халиф приказал уничтожить Бармекидов.

14

Визирь Джафар. — Джафар (767–803) — сын Яхьи из рода Бармекидов, приближенный Харуна ар-Рашида. Пользовался большим влиянием при дворе. 29 января 803 г. был убит по приказу халифа.

15

Иудеи — представители иудейской религии, одной из монотеистических религий, зародившихся задолго до ислама; в арабском халифате разрешалось исповедование иудаизма, который относился мусульманами к «покровительствуемой религии».

16

Коран — главная священная книга мусульман, собрание проповедей, обрядовых и юридических установлений, заклинаний и молитв, назидательных рассказов и притч, произнесенных Мухаммедом в форме «пророческих откровений» в Мекке и Медине между 610–632 гг. и положивших начало религиозному учению ислама. Коран является в то же время одним из крупнейших памятников мировой литературы, первым письменным памятником арабской прозы.

17

Ратль — мера объема, немногим менее 0,5 литра (406,25 г).

18

Дирхем — старинная арабская серебряная монета; равнялась 2,97 г чистого серебра, чеканилась с 695 г.

19

Ферганские наемники — Аббасидские халифы, а также знатные лица той эпохи имели обычай окружать себя наемниками в качестве телохранителей; среди этих наемников особенно много было представителей тюркских племен, в том числе из Ферганы.

20

Ибрахим аль-Мосули (743–804) — знаменитый певец, поэт, составитель мелодий; происходил из знатного иранского рода. Он обучал пению рабынь, получая за это значительное вознаграждение, был сотрапезником халифов аль-Махди, Мусы аль-Хади, Харуна ар-Рашида.

21

Поход на Самарканд — был предпринят в 809 г. халифом Харуном ар-Рашидом и его сыном аль-Мамуном для подавления массового восстания в Средней Азии (806–810 гг.) против владычества Аббасидов. Одной из непосредственных причин восстания были высокий налог и притеснения халифского наместника Хорасана и Мавераннахра Али ибн Исы. Глава восстания Рафи Ибн аль-Лейс захватил и укрепил Самарканд, который халифские войска осаждали в 809–810 гг.

Рафи Ибн аль-Лейс — крупный землевладелец, потомок омейядского наместника Хорасана, глава массового восстания в Средней Азии в 806–810 гг. против владычества Аббасидов. Рафи Ибн аль-Лейс выступил против Харуна ар-Рашида, видимо, по личным мотивам. В 810 г., после смерти халифа, примирился с его сыном аль-Мамуном и получил полную амнистию.

22

Джубба — короткий кафтан без рукавов или верхний широкий плащ с прорезями вместо рукавов.

23

Калам — тростниковое перо.

Серебряная чернильница — В средневековье у арабов чернильницы изготовлялись из серебра, украшались драгоценными камнями и т. п., они часто являлись настоящими произведениями искусства. Писцы носили их на поясе.

24

Сабейская знать — знатные лица из сабейской общины багдадского халифата. Под сабейцами арабами понимались две различные религиозные общины: мандеи — еврейско-христианская секта — и сабейцы Харрана, которые поклонялись звездам; в романе Дж. Зейдана имеются в виду последние. Сабейская община переживала при халифе аль-Амине расцвет, к XI в. сабейцы почти совсем исчезли.

25

Название романа Джирджи Зейдана (1861–1914). Роман этот вышел в свет в 1906 г. В нем речь идет о падении знаменитой династии визирей IX в. Бармекидов.

26

Имеется в виду поход Харуна ар-Рашида против восставшего Рафи Ибн аль-Лейса.

27

История шиитов восходит ко времени правления халифа Османа (644–656), когда недовольство простых мусульман политикой халифа по отношению к высшим классам общества привело к созданию партии (араб. «шиа») сторонников Али Ибн Абу Талиба, зятя пророка Мухаммеда. Со временем политическая группировка превратилась в религиозное течение. С VIII в. шиизм широко распространился в Иране, став формой социальной оппозиции, идеологией народных движений. Только с XV в. шиизм в Иране превратился в государственное вероисповедание, утратив свой демократический характер. Для всех шиитов характерна идея установления «всеобщей справедливости», учение о законности правления имамов из рода Али Ибн Абу Талиба — Алидов, Шииты насчитывают двенадцать имамов, первым из них считается сам Али, затем следуют два его сына — Хасан и Хусейн.

28

Род Хашимидов — мекканский род Бену Хашим, из которого происходил пророк Мухаммед. К этому же роду относились и халифы из династии Аббасидов, ведущие свое происхождение от аль-Аббаса, дяди пророка.

29

Иран — один из древнейших центров культуры в мире. Его история известна с I тысячелетия до н. э. Основание Древнего Иранского царства связано с царем Киром (VI в. до н. э.) из династии Ахеменидов. На протяжении многовековой истории на территории Ирана была создана высокая культура. Памятники архитектуры Древнего Ирана дают высокие образцы строительного искусства. Развалины одного из дворцов иранских шахов находятся сейчас к югу от Багдада и называются арабами «айван Кисра», Здесь стоял дворец Хосрова Ануширвана из династии Сасанидов (VI в.). От эпохи Ахеменидов сохранились памятники в Персеполисе (VI в. до н. э.); особенно величественное сооружение представлял Персепольский дворец, стоколонный зал которого считается чудом строительного искусства той эпохи.

30

Имеется в виду дочь халифа аль-Мамуна (786–833); прозвище «Умм Хабиба» она получила по имени одной из жен пророка Мухаммеда, праведной мусульманки Рамли, дочери Абу Суфьяна, сестры омейядского халифа Муавии (661–680).

31

«Алмагест», или «Альмагест» — название основного сочинения античности по астрономии, написанного в середине II в. александрийцем Клавдием Птолемеем. Первый известный перевод «Алмагеста» с сирийского на арабский был выполнен (до 803 г.) по поручению Бармекида Яхьи сына Халида. Первый перевод этого труда с арабского на латинский был сделан Герардом Кремонским в 1175 г. Первое печатное издание «Алмагеста» вышло в Венеции в 1515 г. (на латинском языке). Математические данные «Алмагеста» были использованы Николаем Коперником.

32

Джундишапур (или Гунде-Шапур) — иранский город, основанный шахом Шапуром I (241–272) и прославившийся своей медицинской школой, из которой вышли знаменитые врачи той эпохи.

Ибн Бахтишу — Автор имеет в виду Бахтишу, знаменитого арабского врача, по происхождению сирийца, который был придворным лекарем Харуна ар-Рашида. Бахтишу умер в 800 г, Дж. Зейдан в этом романе путает двух врачей — Бахтишу, прозванного «Великий Бахтишу», лекаря Харуна ар-Рашида, и Ибн Бахтишу (ум. 870 г.), его внука, лекаря ряда аббасидских халифов, потомков Харуна ар-Рашида.

33

Аль-Мадаин (букв. «города») — арабское название древней столицы Ирана Ктесифона. Ктесифон был расположен по обеим сторонам реки Тигр. К настоящему времени от него сохранились развалины в 30 км к югу от Багдада. В одном из кварталов северо-западной части города, называемой Аспанбар, находился великолепный дворец Сасанидов «Так-е Кисра», принадлежавший Хосрову Ануширвану.

34

Умм Джафар (араб. мать Джафара). — В арабском мире женщинам после рождения сына дают почетное прозвание по его имени. Умм Джафар — мать Джафара Бармекида, визиря Харуна ар-Рашида.

35

Умм ар-Рашид (араб. мать ар-Рашида) — то есть мать Харуна ар-Рашида, халифа. Настоящее ее имя — Хайзуран (ум. 789/790 г.). Была рабыней при дворе халифа аль-Махди. В 775/776 г. Хайзуран получила от халифа волю и в том же году была взята им в жены.

36

Муса аль-Хади, четвертый халиф из династии Аббасидов, правил в 785–786 гг., брат Харуна ар-Рашида. Правление Мусы аль-Хади продолжалось только один год и три месяца, затем он был убит в борьбе за власть.

37

Ракка — город на среднем Евфрате.

38

Дворец шаха Шапура — находился, по преданию, в древнем Ктесифоне (совр. аль-Мадаин), столице иранской династии Сасанидов.

39

Аба — вид одежды, носимой арабами. В Сирии и Аравии, а также в Ираке — это широкая, короткая рубаха, немного ниже колен; сверху имеет отверстие для головы, с боков — отверстия для рук; изготовляется из толстой и грубой шерстяной ткани, верблюжьей или козьей шерсти; обычно одного цвета — от очень светлого до очень темного, коричневого, а иногда — в белую и коричневую полоску; изредка бывает из сукна, шелка и с вышивкой.

40

Куфия — большое шелковое покрывало, которое носят арабы, живущие в Сирийской пустыне, вплоть до районов Мекки, Куфия сверху обвязывается на равных расстояниях тесьмой из верблюжьей шерсти с шелковыми нитками.

41

Изар — кусок ткани, покрывающий нижнюю часть туловища — от пояса до половины голеней.

42

Имеется в виду Иса Ибн Муса, племянник аббасидских халифов ас-Саффаха (749–754) и аль-Мансура (754–775). Ас-Саффах признал своего брата аль-Мансура халифом и назначил его наследником Ису Ибн Мусу. Аль-Мансур, став халифом, начинает преследовать Ису Ибн Мусу, стремясь избавиться от него, чтобы передать престол своему сыну аль-Махди, правившему в 775–785 гг. Иса Ибн Муса долго упорствовал в своих притязаниях на престол, и только после того, как по приказу аль-Мансура палач стал душить сына Исы Ибн Мусы, он согласился отречься от своих прав, однако с условием, что после смерти аль-Махди он станет халифом. Но аль-Махди объявил наследником своего сына Мусу аль-Хади. Иса вновь ответил отказом признать наследника и вновь подвергся преследованиям.

43

По преданию, плащ, принадлежавший пророку Мухаммеду. С начала XVI в. хранился во дворце турецкого султана вместе с зеленым знаменем пророка. Плащ Мухаммеда считается мусульманской святыней, а также одним из атрибутов халифской власти.

44

Имеется в виду династия арабских халифов (750—1258), происходившая от Аббаса, дяди пророка Мухаммеда, и сменившая династию Омейядов.

45

Абу Нувас — аль-Хасан ибн Хани аль-Хаками Абу Нувас (747/762—813/815) — арабский поэт, отец которого был арабом, мать персиянкой. Большую часть жизни провел в Багдаде. По приказу халифа аль-Амина был заключен в тюрьму за нарушение мусульманских догм. Абу Нувас резко порвал с темами и нормами доисламской бедуинской поэзии, которые он подвергал осмеянию. Абу Нувас вводил и последовательно разрабатывал новые темы и сюжеты (городская жизнь, запрещенное исламом вино, охота и т. п.). Источником вдохновения для него явилась иранская культурная традиция. В стихах Абу Нуваса встречаются имена иранских исторических и фольклорных героев, описание обычаев и традиций зороастризма

46

Имеются в виду арабские завоеватели Ирана. Арабские племена кочевников, объединенные под знаменем ислама в начале VII в. в сильное государство, вторглись на территорию Ирана. В 627 г. произошла битва при Кадисии, которая привела к падению династии Сасанидов и подчинению Ирана арабам. Иран в тот период в культурном отношении был гораздо выше завоевателей — в недавнем прошлом кочевников.

47

Первая сура Корана — первая глава священной книги мусульман, Корана, является мусульманской молитвой, равной по значению «Отче наш» для христиан.

48

Шах Ирана из династии Сасанидов Хосров I Ануширван вел постоянные войны с Византией. В 540 г. он захватил и жестоко разграбил город Антиохию (находится на территории современной Сирии) и увел с собой много пленных.

49

В начале VIII в. в Иране оппозиция арабскому халифату Омейядов резко возросла. Она вылилась в движение за установление власти Аббасидов. Аббасидская пропаганда развернулась в иранских провинциях халифата, в частности в Хорасане, под руководством Абу Муслима, в прошлом раба; основную массу повстанцев в войске Абу Муслима составляли иранские крестьяне. В результате этого движения в 750 г. на трон были возведены Аббасиды.

50

Абу Муслим (ок. 727–755) — вождь антиомейядского восстания в Хорасане. В ранней молодости был рабом одного из деятелей тайной организации сторонников рода Аббасидов. В 747 г. был послан в Мервский оазис, чтобы возглавить подготовлявшееся там восстание против Омейядов. К восстанию привлек иранских крестьян, некоторые арабские племена, беглых рабов, дехкан. В начале 750 г. войска Абу Муслима одержали решающую победу над Омейядами. После прихода к власти Аббасидов Абу Муслим остался в Хорасане в качестве наместника. Был убит по приказу халифа аль-Мансура, опасавшегося возросшего влияния Абу Муслима и его демократических устремлений.

51

Рустам (Рустем) — легендарный богатырь у иранцев, любимый герой их народных сказаний, по преданию, жил в VI в. до н. э. Описание его подвигов занимает большое место в прославленной поэме Фирдоуси «Шах-намэ».

Кир (Куруш) — иранский царь из рода Ахеменидов, правил в 559–529 гг. до н. э., основатель Древнего Иранского царства. В результате военной и дипломатической деятельности Кира к Ирану были присоединены Мидия, Ассирия, Армения, Каппадокия, Лидия, Вавилония, Малая Азия, греческие города-государства на побережье Эгейского моря и Геллеспонта. Имя Кира вошло в легенды как символ могущества и силы персов.

Дарий (Дара, Дарьявуш) I Великий — иранский царь из рода Ахеменидов, правил в 522–485 гг. до н. э. Он восстановил иранское царство после восстания жреца Гауматы и распада иранской державы вслед за смертью Камбиза, сына Кира. Дарий I создал мировую державу древности, дав ей прочную гражданскую и военную организацию. Имя Дария стало легендарным.

Шапур (Шабур) — имя нескольких иранских царей из династии Сасанидов: Шапур I правил в 241–272 гг.; Шапур II — в 309–379 гг.; Шапур III — в 383–387 гг.

Парвиз — Хосров II Парвиз (Победоносный) — иранский царь из династии Сасанидов, правил в 590–628 гг. Им была захвачена вся Месопотамия, Сирия, Финикия, Армения, Каппадокия, Палестина, остров Родос, Египет, который десять лет находился под властью персов.

Ануширван — Хосров I Ануширван Справедливый — наиболее прославленный иранский царь из династии Сасанидов, правил в 531–579 гг. Он известен широкими реформами в сфере государственного управления, укреплением армии, рядом успешных войн. Полулегендарная традиция прославляет Хосрова Ануширвана как справедливого и мудрого царя, делает из него символ справедливой власти, силы и мощи.

Бузурджмихр (Бузургмихр) — визирь шаха Хосрова Ануширвана. Согласно легендам, известен как автор дидактических повестей и афоризмов.

52

Имеется в виду объявление аль-Мамуном независимости от багдадского халифа на востоке халифата. Когда в 809 г. халиф Харун ар-Рашид умер, возникла борьба за престол между его сыновьями аль-Амином, сыном арабки Зубейды, ярым сторонником арабской знати, и аль-Мамуном, сыном персиянки-рабыни. Аль-Мамун был наместником в Мерве и имел тесные связи с богатыми иранскими землевладельцами. В 811 г. он начал чеканить монеты в Мерве со своим именем.

53

Заратустра (VI в, до н. э.) — пророк и реформатор древнеиранской религии, получившей название зороастризма (от греческой передачи имени Заратустра — Зороастр). Религия зороастризма была распространена в древности и раннем средневековье в Средней Азии, Иране, Афганистане, Азербайджане и ряде других стран Ближнего Востока, в настоящее время у парсов в Индии и гебров в Иране. Главную роль в ритуале зороастризма играет огонь, рассматривающийся как воплощение божественной справедливости. Собрание священных книг зороастризма — «Авеста».

54

Кальваза — пригород к востоку от средневекового Багдада. Уже к XIII в. лежал в развалинах.

55

Законы шариата — законы мусульманского религиозного права.

56

Курейшиты — арабское племя, осевшее в городе Мекка; из этого племени происходил пророк Мухаммед.

57

Обитель Покоя — название дворца в средневековом Багдаде, принадлежавшего Зубейде, жене халифа Харуна ар-Рашида.

58

У мусульман по пятницам в полдень совершается общественное богослужение.

59

«Мастер обоих искусств», или «мастер двух искусств» — прозвание аль-Фадля Ибн Сахля — визиря халифа аль-Мамуна, который искусно владел как мечом, так и пером.

60

Астролябия — угломерный инструмент, который использовался в средневековой астрономии для определения шпрот и долгот.

61

Али Ибн Муса ар-Рида — восьмой имам шиитов. Халиф аль-Мамун, победивший в борьбе своего брата аль-Амина, для укрепления своей власти решил сблизиться с шиитами. С этой целью он приказал привезти из Медины в Хорасан Али Ибн Мусу — имама шиитов. Когда Али прибыл, аль-Мамун дал ему прозвание ар-Рида («тот, кому дано благоволение господне») и провозгласил его своим наследником. Однако политика аль-Мамуна не принесла ожидаемых результатов. Тогда он, как полагают, решил устранить Али Ибн Мусу ар-Риду, отравив его. Али Ибн Муса ар-Рида умер в 818 г. в селении Нукан, недалеко от Туса в Хорасане, съев отравленный плод граната или отравленную гроздь винограда.

62

Аль-Джибаль — область на севере Ирана.

63

Фарсанг — мера длины, равная приблизительно 6 км.

64

Фарис — в переводе с арабского означает «всадник».

65

Кааба — храм в городе Мекка, представляющий собой прямоугольное здание, в углу которого находится черный камень — мусульманская святыня.

66

Имеется в виду шах из рода Сасанидов Хосров II Парвиз (590–628 гг.), убитый своими приближенными с разрешения его сына Кавада Шерое, который захватил престол при поддержке военачальников своего отца.

67

Джазира — северо-западный район Месопотамии; область севернее Багдада.

68

Харсама Ибн Аяна — военачальник Харуна ар-Рашида. В междоусобной борьбе сыновей Харуна ар-Рашида, аль-Амина и аль-Мамуна, принял сторону последнего. Погиб в тюрьме, пав жертвой подозрительности и коварства аль-Мамуна.

Убейдаллах Ибн Ваддах — военачальник халифа аль-Мамуна.

69

Мухаррам — название первого месяца мусульманского календаря.

70

Али, четвертый из праведных арабских халифов, правил в 656–661 гг. Али был родственником и ближайшим сподвижником пророка Мухаммеда. В борьбе с Муавией, основателем династии Омейядов, Али погиб. Старший сын Али, Хасан, отказался от своих прав на халифат. Второй сын Али, Хусейн, после смерти Муавии продолжал борьбу и погиб в Кербеле. Хусейн был признан оппозиционно настроенными шиитами мучеником, а город Кербела превратился в одну из главных шиитских святынь.

71

Муавия — первый арабский халиф из династии Омейядов, правил в 661–680 гг.

Content

Джирджи Зейдан
Аль-Амин и аль-Мамун

ПРЕДИСЛОВИЕ

1

2

Аль-Амин и аль-Мамун

Глава 1. Постоялый двор Симана

Глава 2. Бродяга и солдат

Глава 3. Богослов Садун и аль-Хариш

Глава 4. Алхимия

Глава 5. Важное известие

Глава 6. Дворец аль-Мамуна

Глава 7. Аль-Фадль Ибн Сахль

Глава 8. Умм Хабиба и Дананир

Глава 9. Лекарь из Хорасана

Глава 10. Неожиданные гости

Глава 11. Ар-Рашид и мать Джафара

Глава 12. Труп Джафара

Глава 13. Спутница Аббады

Глава 14. Признание Аббады

Глава 15. Приезд хорасанского лекаря

Глава 16. Маймуна

Глава 17. Новость из первых рук

Глава 18. Терзания Маймуны

Глава 19. Луч надежды

Глава 20. Притон бродяг

Глава 21. Начальник тайной службы

Глава 22. Замешательство Ибн Махана

Глава 23. Принесение присяги

Глава 24. Во дворце аль-Мамуна

Глава 25. Ибн аль-Фадль

Глава 26. Город аль-Мансура

Глава 27. Золотой дворец

Глава 28. Прием у аль-Амина

Глава 29. Испытание

Глава 30. Решение Маймуны

Глава 31. Вниз по Тигру

Глава 32. Маймуна торопится

Глава 33. Дворец Хосрова Ануширвана

Глава 34. Устрашающее зрелище

Глава 35. Великий шах Хосров Ануширван

Глава 36. Дом Бехзада окружен

Глава 37. Объяснение

Глава 38. Бехзад ставит условие

Глава 39. Тайна дворцового сада

Глава 40. Расставание

Глава 41. Бехзад уезжает

Глава 42. Письмо Бехзада

Глава 43. Приезд халифского гонца

Глава 44. Послание из дворца аль-Амина

Глава 45. Визит к визирю аль-Фадлю

Глава 46. Садун угадывает тайну

Глава 47. «Она пришла не одна…»

Глава 48. Беседа с Зейнаб

Глава 49. Халиф аль-Амин и его визирь

Глава 50. Аббада направляется к Зубейде Умм Джафар

Глава 51. Разговор с глазу на глаз

Глава 52. Гнев

Глава 53. В Мерве

Глава 54. Фатима

Глава 55. История Бехзада

Глава 56. Письмо Сельмана

Глава 57. Эмир аль-Мамун

Глава 58. Аль-Амин посылает войско в Хорасан

Глава 59. Рассказ Дананир

Глава 60. Сражение у Рея

Глава 61. Приезд Зубейды

Глава 62. Низложение аль-Мамуна

Глава 63. Чудесный дар провидца

Глава 64. Тайна раскрыта

Глава 65. Сережка аль-Амина

Глава 66. Сердце матери — лучший советчик

Глава 67. Бегство из Замка Вечности

Глава 68. Убийство халифа

Глава 69. Голова аль-Амина

Глава 70. Такова воля всевышнего

Глава 71. Кончина Фатимы

Глава 72. Для изменника нет друзей

Глава 73. Расплата за предательство

Примечания