Алекс Ведов

Догоняющий радугу

Часть первая. ПО СЛЕДАМ ИЩУЩЕГО

Глава 1

Сейчас, когда я вспоминаю эту историю, все, что произошло со мной десять лет назад, порой кажется каким-то нереальным, похожим на фантастический, сном, — вроде тех, что иногда снятся неизвестно почему и оставляют в душе неизгладимый след на всю оставшуюся жизнь, потому что имеют для тебя какое-то особенное значение. С тех пор в моей жизни, в жизни близких мне людей, целой страны, да и во всем мире произошли большие перемены. Во время событий, о которых я собираюсь рассказать, никто и представить себе не мог, что нас ожидает в недалеком будущем, хотя некоторые предпосылки к этому уже намечались. Тогда я вряд ли решился бы опубликовать эту книгу: простора для выражения неортодоксальных мыслей в государстве было еще слишком мало, общество едва начинало дышать полной грудью, и ростки свободы только проклевывались сквозь безжизненный асфальт официальной идеологии. Понятно, что цензура не могла пропустить такое без жестокого урезания, а печатать оставшееся не имело бы никакого смысла. Может быть, со временем я вообще оставил бы эту затею или даже забыл бы о ней.

Но, во-первых, со мной рядом находится человек, ставший для меня одним из самых любимых, близких и дорогих. Именно те события, о которых я хочу рассказать, позволили нам найти друг друга. И благодаря именно этому человеку все случившееся закончилось благополучно.

А во-вторых, есть нечто, являющееся зримым свидетельством достоверности этой истории, подтверждающее, что это не плод чересчур разыгравшегося или больного воображения. Оно лежит в письменном столе немым укором моей нерешительности и не дает мне покоя. Я время от времени вынимаю это из стола и держу в руках… Оно не может обманывать или вводить в заблуждение, это было, есть и останется частью моей жизни. Быть может, самой важной частью.

Это — причина, по которой я пишу эти строки, или, если быть точным, напоминание о причине — рукопись моего… даже не представляю, как лучше сказать: друга, учителя, наставника, — все сказанное будет справедливо, и я не знаю, что будет правильнее. Да это и не важно. Важно то, что ему открылось совершенно особенное знание, которым он хотел поделиться с другими, и то, в какой мере мне удалось способствовать его цели: я, сам того не желая, оказался посредником. По правде говоря, все, что мне открылось в результате тех событий, изменило меня гораздо сильнее, чем все предшествующие перипетии жизни, вместе взятые.

С моим другом Виталием Богатыревым мы познакомились в вузе, на первом курсе геологического факультета. Меня всегда, с самого детства, почему-то интересовали минералы, и я, сколько себя помню, постоянно собирал и доставал, где только мог, всевозможные камни и образцы горных пород. К десятому классу у меня скопилась огромная коллекция, которую можно было часами перебирать и разглядывать; каждый образец я помнил даже на ощупь, будто все они были родными. Я прочитал огромное количество литературы о минералах, особенно драгоценных и поделочных камнях, и в этой области слыл среди одноклассников настоящим эрудитом. Кроме того, профессия геолога, разведчика полезных ископаемых, мне представлялась до безумия романтичной: дальние поездки, переправы через бурные горные речки, ночные костры у палатки, песни под гитару и прочие атрибуты походной жизни. Я просто бредил всем этим. Конечно, я был зелен и глуп и, подобно всем представителям своего возраста, не понимал, что этот род занятий, как, в общем-то, и любой другой, состоит из тяжелого, порой изнурительного труда и ежедневной рутины. Родители были не то чтобы против моего увлечения, но как-то не особенно одобряли его, считая блажью, вполне естественной для большинства людей моего возраста. Однако мой энтузиазм был непоколебим: после школы я уехал в другой город и без особых проблем поступил в местный университет на геологическое отделение.

Виталий поступал одновременно со мной, но за его плечами уже были служба в армии и несколько лет работы. Он был старше меня и прочих сокурсников лет на семь. От других его заметно отличали серьезность и усердие в учебе, но причиной тому, думаю, был не только определенный жизненный опыт. Он заметно выделялся среди сокурсников, включая и своих сверстников, хотя мне трудно тогда было сказать, почему мне так казалось. У большинства студентов в нашем общежитии, как это обычно бывает, все свободное время тратилось в основном на дискотеки, пьянки, гулянки и прочее. Любому, кто жил в общаге, рассказывать не приходится. Виталий же никогда не участвовал в этих почти ежедневных праздниках жизни. Он уединялся в своей комнате и занимался учебой или же внезапно пропадал на несколько дней. Куда, зачем — никто не знал. При этом он был нормальным, общительным парнем, отнюдь не зацикленным на учебе, всегда отзывчивым и готовым помочь. Просто у него была какая-то тайна, которая делала его другим. Мы знали, что родителей лишился он рано, после школы служил в армии, а потом работал на машиностроительном заводе. Поговаривали еще, будто Виталий служил в горячей точке и даже участвовал в боевых действиях. Одним словом, жизнь его представлялась окружающим далеко не простой. Но сам он никогда об этом не говорил, а расспрашивать его никто не решался. Между ним и остальными всегда чувствовалась какая-то дистанция, причем не по горизонтали, а по вертикали. На третьем курсе Виталий здорово удивил всех, когда перевелся с геофака на факультет антропологии и этнографии (университет был широкого профиля, поскольку имел краевое значение). Вообще в то время такую пертурбацию было осуществить довольно сложно, но он каким-то образом сумел убедить ректорат пойти ему навстречу. Мотивы этого поступка также остались для всех интригующей загадкой.

Не знаю, почему именно меня он выбрал своим другом или, лучше сказать, товарищем. Я был довольно-таки средним студентом и, кроме упомянутой фанатичной увлеченности минералами (несколько поутихшей к тому времени), ничем из общей среды не выделялся. Возможно, причина в том, что я заинтересовался его книгами. Однажды я зашел к нему в комнату, чтобы обменяться какими-то конспектами, и увидел, что все полки заставлены книгами, а некоторые книги за неимением места лежали кипами на столе и даже на полу. Я всегда любил читать, покупал много самой разной литературы и в книжных новинках ориентировался достаточно неплохо, так что удивить меня чем-либо в этом смысле было трудно, — но при виде такого собрания просто обомлел. Я никогда не встречал ничего подобного. Многие из этих книг были самиздатовскими, отпечатанными в какой-то подпольной типографии на огромных листах бумаги весьма сомнительного качества. Но больше всего я был поражен их содержанием. Большинство авторов и названий было мне незнакомо, но все эти книги объединяло то, что теперь принято называть «духовным развитием», — я понял это по мелькавшим на страницах словам «йога», «просветление», «Дао», «дзэн», «медитация»… Кроме того, были книги по философии и психологии, но в основном тех авторов, чьи имена и произносить-то в то время было кощунственно, — так учили нас на лекциях по общественным наукам, немногие из которых я удосужился посетить за годы учебы. Подобные книги были редчайшим дефицитом, абсолютной экзотикой, да и приобретать самиздат считалось небезопасно — можно было попасть в поле зрения соответствующих органов со всеми вытекающими отсюда неприятными последствиями. Именно это чуть позже и произошло.

— И ты все это читаешь? — спросил я Виталия тогда.

— А тебя это удивляет? — нимало не смутившись, ответил он. — Если бы людей учили этому, а не той чепухе, которой забивают наши головы, наша жизнь была бы совсем другой.

Я не придал его словам особого значения, но природная любознательность все же заставила меня попросить кое-что полистать на досуге. Он поколебался, но разрешил, строго наказав при этом держать книги подальше от посторонних глаз. С тех пор у меня с Виталием завязались особые отношения, которые вряд ли можно было назвать дружбой. Ведь дружба предполагает полное равенство, а он стал для меня кем-то вроде старшего брата, помогающего младшему расти, развиваться и познавать мир. Сблизившись с этим человеком, я быстро понял, насколько он превосходит нас — своих сокурсников — в знании и понимании жизни, и почему наш круг общения был не для него. По сравнению с ним все мы были просто детьми. Тем не менее, до самого выпуска мы поддерживали контакты, даже несмотря на то, что учился он уже на другом отделении, имевшем мало общего с нашим.

На последнем курсе учебы в стране началась перестройка со всеми ее общественными бурями и потрясениями, а после выпуска судьба разбросала нас в разные края. Я получил распределение в Архангельскую область в региональное управление, занимающееся в числе прочего разведкой и разработкой месторождений полезных ископаемых на самом севере области. А Виталий уехал к себе домой, в Карелию, и мы на долгое время потеряли связь. Кто бы мог подумать, что через несколько лет жизнь вновь сведет нас, и что события, связанные с этой встречей, окажут такое влияние на всю мою жизнь.

Иногда я пытаюсь представить себе, как сложилась бы моя судьба, если бы в ту командировку поехал не я, а кто-нибудь другой. И каждый раз, обнимая свою любимую жену, понимаю, что ничего лучше и быть не могло. А перечитывая рукопись — то единственное, что осталось у меня от друга, — я все более утверждаюсь в мысли: если человеку какими-то силами свыше дается некое предназначение, то для меня эта поездка была своего рода трамплином для того, чтобы начать движение к собственному предназначению. В конце концов, дело даже не в фактах моей биографии: сделанное Виталием не может, не должно было пропасть. Возможно, этот удивительный человек пришел в наш мир только для того, чтобы принести свое знание и, что еще важнее, показать на собственном примере, насколько оно реально и важно для всех и каждого. Я часто повторяю про себя одну из самых значительных мыслей из его рукописи: «Внутри тебя есть некто, кем ты можешь и должен стать. Самыми важными людьми в твоей жизни станут те, кто помогут тебе в этом».

Он помог мне найти и этого «некто», и этих людей. Он сам был одним из таких людей. Думаю, мало кто в жизни сделал для меня больше, чем он. Вряд ли, конечно, сам Виталий с этим бы согласился. Но одно знаю точно: у меня до сих пор осталось невыполненным одно данное ему обещание. Настала пора его исполнить.

И сейчас я выступаю как выразитель его последней воли.

Глава 2

Проработав около семи лет в управлении геологоразведки, я был направлен в Ненецкий автономный округ. Там недавно обнаружили нефть, и взоры руководителей и новоявленных бизнесменов всех рангов у нас, на Севере, да и не только, были направлены туда. Не знаю, почему именно на меня возложили столь ответственное задание — ведь я был относительно молод и неопытен, а в управлении работали люди, имевшие за плечами огромный опыт подобных командировок и запас знаний, совершенно не сравнимый с моим. То ли руководство управления решило, что я уже достаточно хорошо себя зарекомендовал и мне пора пройти настоящее «боевое крещение», то ли все были в разъездах, и, кроме меня, ехать было попросту некому. Так или иначе, меня вызвали к начальству и дали указание собираться в дорогу. Причем сопутствовало этому нечто вроде казуса, которому я тогда не нашел объяснения. Мой шеф — человек, от природы к шуткам не расположенный и чувством юмора не отличавшийся, — пригласил меня в свой кабинет и начал разговор с вопроса: верю ли я в то, что сны сбываются? Можно было ожидать чего угодно, но только не этого. Я сказал, что, в общем-то, не суеверен и никогда вещих снов не видел. Тут начальник совсем огорошил меня признанием, что прошлой ночью ему приснился удивительный сон. Как раз перед ним он будто бы раздумывал, кого послать в командировку и мою кандидатуру рассматривал далеко не в первую очередь.

А сон был такой. Якобы неожиданно посреди лета наступила зима, повсюду выпало необыкновенно много снега, и к нему явился незнакомый старик-ненец, в национальной одежде и головном уборе весьма странного вида. Этот старик приехал из тундры на нартах, в которые были впряжены шесть огромных белых собак. Он без стеснения заявился к шефу в кабинет и, не представляясь, без лишних предисловий сказал, что в командировку должен поехать… «Угадай с трех раз, кто? — с усмешкой закончил шеф рассказ о своем сне. — А потом уехал так же внезапно, как и появился. И зима вместе со снегом так же внезапно исчезли, сменившись летней жарой. Ну, что скажешь?»

Я поддержал шутливый тон беседы, и мы немного посмеялись, обсуждая, что бы это могло значить. Потом начальник посерьезнел и сказал, что хоть он и не привык принимать управленческие решения, руководствуясь сновидениями, но в данном случае делает для меня персональное исключение.

В задачи моей командировки входил сбор данных о возможных месторождениях нефти на расстоянии примерно двухсот километров к северо-востоку от Нарьян-Мара. Главным образом это сводилось к проверке отрывочных сведений, полученных от местного населения, о якобы имеющихся выходах нефти на поверхность почвы. На выполнение этой задачи мне было отведено две недели, по обстоятельствам — максимум двадцать дней. Положительный результат поездки сулил мне быстрое продвижение по служебной лестнице, поэтому нечего и говорить о том, с каким воодушевлением я воспринял представившуюся возможность.

Стоял июль. То лето выдалось непривычно жарким повсюду на Севере. Даже местные старожилы не помнили такого. В Нарьян-Маре, расположенном на территории многолетней мерзлоты, температура днем достигала тридцати градусов — по тамошним нормам, убийственная жара.

Самолетом я благополучно добрался до места назначения. Меня встретили и проводили в гостиницу, в которой предстояло жить ближайшее время. По пути я познакомился с местным жителем по имени Илья, полуненцем-полурусским, который давно работал по найму на геологоразведку в качестве проводника, а в этом сезоне должен был помогать мне. Илья оказался крепким приземистым мужчиной лет пятидесяти, для своего возраста довольно-таки подвижным и бодрым. Мы сразу нашли общий язык. О себе Илья рассказал, что он потомственный охотник и оленевод, знает местность как свои пять пальцев и уже четверть века подрабатывает тем, что сопровождает геологические и геодезические экспедиции. Особенно приятно меня удивило то, что, по его словам, он вообще не употребляет спиртного.

Сидя в машине, мы говорили о том о сем, и речь сама собой зашла о предстоящей совместной работе. Узнав о месте, куда нам надо было направиться, мой спутник как-то сразу сник и помрачнел. Я спросил, в чем дело.

— Нехорошее место, — покачал головой Илья, — я бы туда идти не хотел.

— А что в нем такого, в этом месте? — опешил я, никак не ожидавший такого поворота.

— Заколдованное место. Там злые духи живут. Много людей там пропало, — ответил Илья вдруг упавшим голосом. Мне показалось, что в его глазах промелькнул страх.

Я рассмеялся.

— И ты веришь в подобную чепуху? Ты же взрослый мужик, столько пережил и повидал на свете!

— Зря смеешься, — обиженно сказал Илья. — Я поведу тебя, но только до Лысой горы. Дальше ты сам.

Вообще-то я слышал, что среди местных аборигенов сохранились языческие верования, совершенно дикие с точки зрения цивилизованного человека, но никак не думал, что столкнусь с ними в первый же день своей поездки. Все дальнейшие попытки убедить Илью помогать мне до конца успеха не возымели. Не удалось добиться от него и более подробных сведений о «заколдованном месте». На просьбу рассказать о Лысой горе он сообщил лишь то, что это скалистое возвышение на болотистой равнине приблизительно в трех днях ходьбы от города издавна пользуется дурной славой среди старожилов. В прежние времена ненецкие шаманы ходили туда, чтобы обрести сверхъестественные силы, но мало кто из них возвращался. А те немногие, кому посчастливилось вернуться, никогда не рассказывали, но якобы все потом вскорости умерли по неизвестным причинам. Только один старый шаман, побывавший там, вернулся и до сих пор жив. Но сейчас он почти ни с кем не общается, потому что после посещения горы (здесь Илья перешел на шепот) либо тронулся умом, либо, что скорее, в него вселились злые духи. Поэтому местные жители не только его дом стараются обходить стороной, но даже имя вслух не упоминают.

На том наш разговор с Ильей и закончился. Машина остановилась возле его дома, мы попрощались, и я поехал устраиваться в гостиницу.

«М-да, дела…» — думал я, трясясь по бездорожью. Теперь все выглядело не так радужно, как сначала. Других проводников мне пришлось бы искать и нанимать самому, а в незнакомом городе это представлялось весьма проблематичным. Похоже, что исполнение моей миссии могло сорваться. Ведь именно по направлению к этой чертовой Лысой горе и через те зловещие места как раз и пролегал мой предполагаемый маршрут. Я попробовал вспомнить то немногое, что мне приходилось слышать или читать ранее о Лысой горе. Пару раз это название встречалось мне в отчетах предыдущих экспедиций и данных аэрофотосъемки. Но странное обстоятельство — она, будучи довольно крупным объектом (около двухсот гектаров по площади), не была отмечена ни на одной из известных мне карт. На самом деле, это не гора, а скорее плато — своего рода каменный остров, возвышающийся над необозримыми просторами тундры и болотистой топи. Растительности на вершине этого острова почти не было, только мхи, лишайники и мелкий кустарник — отсюда и название. Происхождение Лысой горы также оставалось необъяснимым и даже невероятным, учитывая окружающий ландшафт и тектоническое строение земной коры в этом регионе. Еще мне припомнилось, что в прошлом году где-то здесь по неизвестной причине потерпел крушение самолет, производивший фотосъемку местности. Ни самолета, ни останков экипажа, несмотря на тщательные поиски, так и не нашли. Это тоже было очень странно — на такой открытой местности самолету трудно исчезнуть бесследно. Хотя вокруг были болота, и он все-таки мог увязнуть глубоко в топях — кто знает…

Одолеваемый подобными невеселыми мыслями, я доехал до гостиницы, где меня ждал еще один сюрприз, на этот раз более приятный.

Глава 3

Когда я оформлял документы, на глаза мне случайно попал список проживающих, который почему-то лежал на стойке администратора в раскрытом виде. Взгляд рассеянно скользнул по длинному ряду имен и фамилий и вдруг, словно помимо моей воли, остановился на одной строчке. Сначала я не поверил своим глазам. Но, вглядевшись пристальнее, прочитал еще раз и почувствовал, как сердце усиленно заколотилось. В списке значились фамилия, имя и отчество моего старого университетского друга Виталия. Весь мой опыт говорил о том, что таких совпадений в жизни не бывает, просто не может быть! Я стал расспрашивать администратора, что за человек вселился сюда под этим именем. Он описал его внешность и рассказал, что этот постоялец живет здесь уже около месяца и останавливается не первый раз, причем каждый раз приезжает один и заказывает одноместный номер. Никаких сомнений не было: это Виталий Богатырев собственной персоной! Я так обрадовался, что скорее затащил в свой номер поклажу и, не распаковывая ее, пошел искать номер, в котором проживал мой друг. Кто бы мог подумать, такая удача! Только бы он оказался на месте!

Виталий открыл дверь сразу, как будто ждал меня. Конечно, это оказался он. Но мне сразу бросилось в глаза, как сильно изменился он за это время: похудел, осунулся, оброс бородой, глаза запали, на лбу появились морщины. И что-то неуловимое появилось в выражении глаз — я бы сказал, что в них усилилась какая-то особенная осмысленность и глубина, которая всегда отличала его от остальных.

Разумеется, Виталий тоже обрадовался этой неожиданной встрече. После крепких объятий, взаимных дружеских хлопаний по плечу и приветствий, приличествующих в подобных случаях, мы уселись за стол. Он достал из холодильника нарезанный дольками лимон, шматок местного деликатеса — янтарной семги слабого посола, бутылку трехзвездочного коньяка и пару рюмок. Последнее меня удивило, так как я всегда знал Виталия как человека практически непьющего. Я собрался было сходить за своими продуктами (общежитские привычки еще не успели выветриться), но он категорически воспротивился и почти силой удержал меня за столом. Мы долго расспрашивали друг друга о жизни, перемежая это воспоминаниями о студенческих временах и обмениваясь мнениями о глобальных метаморфозах, произошедших в стране за последние годы. Воистину, нам было что вспомнить и что обсудить.

Из разговора я узнал, что Виталий закончил аспирантуру и защитил кандидатскую диссертацию, а сейчас живет в Питере, снимает комнату в коммуналке где-то на Васильевском и состоит в должности старшего научного сотрудника в НИИ антропологии и этнографии. Занимается культурой народов Крайнего Севера и приравненных к ним районов. До сих пор не женился — все некогда, сплошные командировки плюс научная работа (тут я заметил, что и меня пока миновала чаша сия и по тем же причинам). Зарплата не ахти, посетовал он, но жить можно, тем более с его природной неприхотливостью. «Я человек образованный, но на жизнь мне хватает», — горько усмехнулся он по поводу нищенского состояния науки и образования в стране. Я с удовлетворением заметил, что чувства юмора мой друг не потерял, несмотря на то, что жизнь не дает особых поводов для веселья. «Во всяком случае, — резюмировал он, — я имею возможность заниматься тем, что мне нравится и интересно, с голоду не помираю, а что, по большому счету, человеку еще надо для полного счастья?» Я согласился, так как сам был примерно в таком же положении и не питал радужных иллюзий по поводу своего будущего.

Я со своей стороны рассказал о своем житье-бытье, о том, как меня мотало по всей Архангельской области, что все складывается не совсем так, а порой и совсем не так, как хотелось бы, и что, наконец, вроде бы наметились кое-какие перспективы, связанные именно с этой поездкой. Он слушал меня с неослабным вниманием, понимающе кивая головой. Когда я упомянул про злополучную Лысую гору, на его лице появилось какое-то особенное и заинтересованное выражение. Впрочем, я не придал этому значения.

Наконец, я решился заговорить о том, что интриговало меня с самого момента нашей встречи. Виталий до сих пор так и не коснулся этой темы и, как мне показалось, намеренно, терпеливо ожидая, когда я спрошу его первым.

— Ну, со мной понятно, а тебя каким ветром занесло в такую глушь? Ты-то что ищешь в этом забытом богом месте? — спросил я, блаженно глядя на своего друга осоловевшими после пятой рюмки глазами.

— Видишь ли, Алекс, — он назвал меня моим студенческим прозвищем, и это опять всколыхнуло в моей душе ностальгические чувства, — у каждого из нас есть свои причины быть здесь. Скажем, ты ищешь нефть, а я исследую шаманские обряды и обычаи. Но на самом деле это только внешние оформления одной общей причины, по которой мы оба здесь находимся. Скажем так, нас занесло сюда одним ветром, только ты еще об этом не знаешь.

— То есть как — «одним ветром»? — не понял я. — Ты хочешь сказать, что наша встреча здесь не случайна?

— Именно, друг мой, именно. Нам предстоит кое-что сделать вместе. Ты должен был появиться здесь, примерно в это время. Так же, как и я, поэтому я не слишком удивился, когда тебя увидел.

— Виталя, ты шутишь! — Мне стало забавно. — Это опять твои прежние штучки насчет предопределения свыше, пути к Высшему Сознанию и прочее? Я-то думал, что ты уже переболел увлечениями такого рода. Все это, конечно, очень интересно, но неужели в твоей жизни до сих пор есть место этому?

— Еще какое место, и в твоей — тоже. Как ни трудно тебе в это поверить, но я сейчас дальше от шуток, чем когда бы то ни было. — Виталий действительно выглядел вполне серьезным, и я знал, что это не имитация. Он был не тем человеком, чтобы так дешево меня разыгрывать. — Понимаешь, жизнь всегда неизмеримо сложнее наших представлений о ней. Впрочем, это твое дело, верить мне или не верить. Скоро ты сам убедишься.

— В чем, черт побери? В чем мне предстоит убедиться? — Я даже начал испытывать раздражение. Для первого дня командировки загадок было уже более чем достаточно.

— В том, что жизнь, или предназначение, или нечто свыше — как тебе будет угодно — привело тебя сюда для выполнения определенной задачи. Возможно, это одна из главных задач всей твоей жизни. Вот так, не удивляйся. Ты можешь думать, что приехал сюда по своей воле или тебя направили какие-то люди, но это только поверхность реального положения вещей. Даже если бы здесь не было нефти, то сила, которая привела тебя сюда, нашла бы другую причину. Вернее, повод, потому что как раз эта сила и является настоящей причиной.

— Ну, ты загнул, дружище! Одно из двух: либо ты перебрал свою норму, либо, ты уж прости, у тебя несколько съехала крыша от твоих увлечений, — усмехнулся я, но вдруг вспомнил про сон своего начальника и осекся. Вся моя язвительность враз пропала, а внутри пополз какой-то неуютный холодок.

Виталия мой сарказм, казалось, совершенно не трогал. Да и выпитый коньяк никак на него не повлиял. Он смотрел на меня немного задумчиво и печально, даже как будто сквозь меня. Так родители порой смотрят на своих не в меру расшалившихся несмышленышей — все равно словами их не унять, пускай уж перебесятся. Наконец, после некоторой паузы он произнес:

— Я и не рассчитывал, что ты воспримешь это сразу и всерьез. Не будем напрасно тратить время и слова. Тебе нужны события и факты, а их появление не за горами. Но я рассчитываю на твою помощь. У меня есть кое-какие проблемы.

Это прозвучало для меня неожиданно. Ведь за все время нашей дружбы я и припомнить не мог, чтобы он хоть раз о чем-нибудь меня попросил. Мне даже представить было сложно, что когда-нибудь смогу ему по-настоящему помочь — не в мелочи какой-то, а действительно серьезном деле. Мой ироничный настрой моментально испарился, и даже показалось, что вместе с ним испарилось и опьянение, окутавшее мозги.

— Конечно, Виталь, чем могу! Тут никаких вопросов. Что за проблемы?

Он какое-то время раздумывал, видимо, искал подходящие слова. Наконец, решился:

— У меня была тетрадь с кое-какими записями. В свое время я хотел ее издать. Ты слышал о ней — я ее начал писать еще в институте. Так вот, она находится в этих краях, и я даже примерно знаю где. Мне бы очень хотелось, чтобы ты нашел ее.

Да, я что-то слышал об этой тетради, о ней в институте были наслышаны многие. С ней была связана какая-то темная и не очень приятная история, но сейчас я не мог вспомнить, что именно там было. Сам я этой тетради не читал и даже не видел — Виталий говорил, что пишет какой-то труд (вероятно, материал для будущей диссертации, так как он собирался в аспирантуру), но мне не показывал, ссылаясь на то, что он еще не завершен, и вообще, старался избегать разговоров о нем.

Я ожидал чего угодно, но только не этого.

— Ну, если будет время… — несколько растерянно начал было я. — А разве ты сам…

— Вся штука в том, что у меня совсем нет на это времени, — предваряя мой вопрос, сказал Виталий. — Я понимаю, что причина, по которой я вынужден обратиться к тебе за помощью, выглядит столь же неправдоподобно, как и все, о чем я говорил тебе только что. Но поверь, это правда. Поверь, будь я в состоянии сделать это сам или восстановить все заново, я бы не загружал тебя лишними просьбами. Но я не могу. А сделать это нужно как можно скорее.

— Нужно кому? — спросил я, внутренне досадуя на себя за то, что вопрос прозвучал несколько беспардонно.

— Нужно мне, прежде всего. Ну, и, может быть, кому-нибудь еще. Надеюсь, что такие люди найдутся. Еще больше надеюсь, что один из них сидит сейчас передо мной, — он улыбнулся так располагающе-дружески, как из известных мне людей умел улыбаться только он один.

Я знал его врожденную тактичность — он действительно не стал бы обременять другого какими-то своими заботами, не имея на то веских причин.

— Хорошо, но может, тогда ты перестанешь говорить сплошными загадками и посвятишь-таки меня в то, чем сейчас так занят? — спросил я, все еще ожидая, что мой старый друг добродушно рассмеется и хлопнет меня по плечу, как в старые добрые времена, когда мы, бывало, подшучивали друг над другом и устраивали всевозможные обоюдные розыгрыши. Однако Виталий не рассмеялся. Весь его вид говорил, что шуткам сейчас не время. Он продолжал улыбаться, но к его улыбке в выражении глаз добавилось нечто такое, от чего я внутренне напрягся.

— Есть люди, которым эта тетрадь в руки попасть не должна. Иначе она не попадет больше ни к кому. А я хочу, чтобы она попала к кому угодно, но только не к ним. Я вложил слишком много в эту рукопись, чтобы просто взять и позволить ей сгинуть. Если угодно, это мое детище. Если она попадет к тебе — думаю, будет лучше всего.

— И что это за люди? — машинально спросил я, хотя ответ уже начал брезжить в голове, склеиваясь из смутных обрывков воспоминаний о событиях десятилетней давности.

По нему было видно: он понимает, что я еще не успел все забыть. Его взгляд говорил: «Да, это опять они».

— Прошлое — очень цепкая штука, и от его хватки избавиться непросто, даже через много лет, сам знаешь… — изрек Виталий после долгой паузы.

— Так они здесь? Они снова ищут тебя? — взволнованно спросил я.

— Да, никак не могут оставить меня в покое. Видать, здорово я им в свое время насолил… — он усмехнулся. — Все это время, где бы я ни находился, я чувствую их внимание к своей скромной персоне. Даже лестно. Они думают, что слежка удается им незаметно, как же… Они, конечно, хитры, но ведь и я — не лох. Вот и два дня назад объявились. Идут по следам, как волки. Могут прямо сейчас нагрянуть с обыском. Теперь ты понимаешь, почему я тебя тороплю. Самое досадное, что я уже в шаге от своей главной цели, можно сказать, на пороге… — Виталий внезапно замолчал, словно спохватился, что сказал лишнее.

— Ты про тетрадь? — тут же спросил я. — Найти ее или написать все заново — это твоя главная цель?

— Нет, не это… — Он опустил глаза и вернулся в прежнюю задумчивость. — Это долгий разговор, да ты все равно мне не поверишь вот так, сразу. Ты узнаешь, но не сейчас. Сейчас я говорю о рукописи. Спаси ее. Она должна храниться в одном из ненецких поселений на берегу озера. Там есть несколько небольших безымянных озер. Это километров полтораста отсюда к северо-востоку — там начинается возвышенность Вангуреймусюр, ну, ты представляешь… Я тебе нарисую, что и как, дам ориентиры, людей и прочее…

Где это должно находиться, мне было более-менее понятно, но путь туда совсем не совпадал с моим маршрутом, к тому же местности досконально я не знал, и было неизвестно, хватит ли у меня времени на эту затею.

Мне осталось лишь заверить Виталия, что постараюсь сделать все, от себя зависящее, но, учитывая все эти обстоятельства, обещать, конечно, ничего не могу. Тем более что по-прежнему не понимал, почему на меня, а не на кого-то еще он возложил столь почетную миссию.

— Я понимаю, что никаких гарантий нет, — сказал Виталий, — но все-таки пообещай мне хотя бы, что попытаешься сделать то, о чем я прошу. А все подробности, почему сейчас и почему ты, — узнаешь позже, от меня или от других людей. Если все-таки сделаешь, это будет самое лучшее, что ты можешь для меня сделать.

Этими словами он меня и купил. Я всегда осознавал, что многим обязан ему.

— Хорошо, дружище, я тебя никогда не подводил и сейчас не подведу, — сказал я не без чувства растроганности, в котором не последнюю роль играло опьянение. — Но сначала я все-таки выполню основную свою задачу. Остальное — по возможности.

— Вот и отлично! — сказал Виталий, и в его голосе я услышал неподдельную радость. — Я всегда знал, что на тебя можно положиться в случае чего! Теперь мне будет спокойнее. Завтра я тебе все сведения предоставлю, а мне надо на время исчезнуть.

— Ладно, уже поздно, я пойду к себе, разберу вещи, да и пора спать уже. Увидимся завтра, — сказал я. — Все-таки чертовски рад тебя лицезреть в добром здравии!

Сказывалась усталость, вызванная долгой дорогой и усугубленная коньяком; кроме того, я чувствовал, что на сегодня впечатлений с меня хватит. Виталий еще предложил чаю, но я, поблагодарив, отказался.

— Кстати, на какое время ты собрался исчезнуть? — обернувшись в дверях, спросил я напоследок.

— Сам не знаю. Как получится. Может быть, насовсем. — Казалось, он опять шутит, но на его лице было выражение какой-то предельно напряженной собранности, как у солдата перед атакой. — Отдыхай. Набирайся сил. Они тебе очень пригодятся.

— Да уж, наверное, пригодятся, — улыбнулся я и закрыл за собой дверь его комнаты.

Это был последний раз, когда я его видел.

Глава 4

Ночь я проспал как убитый — в гостиницах ночевать было не впервой. Проснулся около девяти, наскоро выпил кофе и первым делом решил навестить Виталия, чтобы узнать о его планах. От вчерашнего разговора осталась какая-то недосказанность, которую я списал на алкоголь. Но и кроме прочего, все обстоятельства приезда создали в душе смутное и необъяснимое тревожное чувство, от которого хотелось поскорее избавиться. Нужно было быстрее адаптироваться к новым условиям и приступать к работе. Встреча со старым другом — это очень здорово, но не стоило забывать и того, зачем я здесь. Так что после утреннего визита к Виталию я рассчитывал найти Илью и обсудить с ним дальнейшие действия.

С этими мыслями я подошел к номеру Виталия. Дверь была закрыта. Я постучал — ответа не последовало. «Ну что ж, у него тоже свои дела», — подумал я, повернулся и пошел к выходу. Дежурный на вахте любезно сообщил, что Виталий рано утром куда-то вышел, причем в руках у него была большая дорожная сумка, а одет он был как человек, собирающийся идти весьма далеко. Куда отправился Виталий и когда вернется, было неизвестно.

— Да, чуть не забыл, он еще просил передать вам это, — дежурный протянул мне большой запечатанный конверт из плотной глянцевой бумаги.

— Мне? — ошарашенно переспросил я, машинально принимая конверт.

— Вам, именно вам, никому другому, — подтвердил вахтер. — Не удивляйтесь. Он у нас останавливается каждый год. Человек хороший, но со странностями.

«Прямо шпионский детектив какой-то», — мелькнуло в голове. Я спрятал конверт в портфель и направился к Илье.

Жилище своего провожатого я разыскал быстро, тем более что дорогу помнил. Он жил со своей женой и двумя сыновьями в деревянном бревенчатом доме на самой окраине города. Кроме него, в доме никого не оказалось — домашние куда-то уехали. Илья быстро соорудил самовар, мы сели за стол и, прихлебывая обжигающий крепкий чай с черничным вареньем, стали намечать детали предстоящего пути. Он по-прежнему был согласен сопровождать меня куда угодно, но к Лысой горе идти упорно отказывался. Даже говорить об этом не хотел, глядя в свою чашку и отрицательно качая головой. Неожиданно, будто что-то вспомнив, Илья поднял глаза и произнес:

— Я не все тебе про Лысую гору сказал. Ты про Черного Охотника слышал?

Признаться, о таком персонаже мне приходилось слышать впервые.

— Это самый сильный злой дух, — сказал Илья. Он говорил явно через силу, у него был такой вид, будто один разговор об этом его пугает. — Он бродит в тех местах, кого встретит — убивает. Или с ума сводит, а души забирает. Иногда его видно, иногда нет. Но многие его видели. Отец мой видел. Хочешь — верь, хочешь — нет. Но я сам два раза видел, чуть не помер со страха. Первый раз, когда я молодой был, как ты. В Большеземельской тундре стадо оленей перегонял на другое пастбище и заплутал шибко. Он, откуда ни возьмись, как из-под земли появился. Олени врассыпную, и я перепугался до смерти. За мной гнался километров пять по болоту, я еле ноги унес. Двух оленей тогда недосчитался. Потом кости одни начисто обглоданные нашел неподалеку от того места. Хорошо, геологи недалеко были. Где много людей — там он не появляется. И огня он боится, однако, а ружье против него — без толку.

Илья умолк. Эти воспоминания, похоже, для него были не из самых приятных.

— Ну, а второй раз? — Я постарался вложить в свой голос как можно больше участия, но не смог скрыть нотки насмешливого недоверия.

— А второй раз — года три назад. Пошел на охоту, и — черт меня дернул — в сторону Лысой горы сунулся. И снова в перелеске я его увидел, меня тогда мои собаки спасли: залаяли, и он отстал. Не дай Бог тебе с ним встретиться.

Я слушал и не знал, смеяться или досадовать. Задание, которое мне дал Виталий, не шло из головы, а тут еще это.

— А как он выглядит, этот Черный Охотник? — спросил я. — Я ж должен знать. Я у него при встрече автограф попрошу. И сфотографируюсь с ним на память.

— Э, ты опять смеешься, — вздохнул Илья. — Я посмотрю, однако, как ты будешь смеяться, когда столкнешься с ним лицом к лицу. Но я тебе все-таки скажу: иногда это человек весь в черном, иногда — огромный волк. А иногда — непонятно что, как облако дыма. Увидишь — лучше удирай со всех ног!

Я еще некоторое время уговаривал Илью довести меня до места назначения. Но никакие мои посулы, увещевания и рациональные доводы не возымели действия. Поняв, что переубедить его мне не удастся, я сказал:

— Ладно, Илья, если уж это место наводит на тебя такой страх, я пойду один. Но ты хотя бы доведи меня дотуда настолько близко, насколько не боишься.

На том мы и договорились. Осталось определиться с датой выхода. Я был готов выйти в любой момент, но меня удерживало от такого решения непрочитанное письмо, лежащее в портфеле. Что-то подсказывало, что содержание этого письма должно повлиять на то, как пройдет наша экспедиция.

Я попросил Илью, чтобы он начинал собираться, а точное время пообещал сообщить накануне. Илья ответил, что он готов выходить хоть прямо сейчас — он постоянно находится в состоянии готовности, таков его образ жизни. Мне эти слова пришлись по душе, и я заверил его, что все пройдет наилучшим образом. Я встал из-за стола, поблагодарив Илью за гостеприимство. На душе после разговора и чая на душе стало как-то спокойнее и веселее; у меня самого даже стала крепнуть убежденность в самом что ни на есть успешном исходе всей моей поездки. На этой ноте я решил поделиться с Ильей своей радостью от неожиданной встречи со старым другом. Услышав мой рассказ про Виталия, Илья снова стал каким-то напряженным. Его широкоскулое лицо, еще минуту назад бывшее спокойным и сосредоточенным, приобрело выражение человека, чем-то здорово напуганного. Помолчав немного, он тихо произнес:

— Я этого твоего Виталия знаю. Он сюда шестой год приезжает. Мы с ним по деревням ходили. Он все к колдунам да знахарям ходил, говорил с ними, да еще на всякие старые стойбища захаживал. Чего-то все спрашивал, собирал, записывал. Шибко грамотный, но странный какой-то. И зачем ему все это?

— Ну, понимаешь, Илья, работа у него такая. Каждому — свое. Ты оленей разводишь, я вот нефть ищу, а он про шаманов сведения собирает. Культурные обычаи здешние надо как-то сохранять. А то вас, коренных ненцев, все меньше и меньше, а уж шаманов — и подавно. Если никто не сохранит ваших традиций, кто о них помнить будет?

— Так-то оно так, — задумчиво проговорил Илья, — но не надо вашим людям сюда лезть. Не для вас это. Вот твой друг все тайны духов хочет разгадать, силу ихнюю приобрести. Накажут они его за это, вот увидишь. Я ему не раз говорил, да он только смеется. А в этом году совсем страх потерял — собрался на Лысую гору влезть. Я тебе еще одно не сказал: Черного Охотника годами может никто не видеть. Но когда кто-то Лысую гору собирается потревожить, он всегда появляется. Я из-за всего этого ему помогать перестал. Пусть сам идет, а я еще жить хочу, однако.

«Вот это номер! — подумал я про себя, но виду не подал. — Похоже, вокруг этой горы со всеми ее духами и будет вертеться моя экспедиция. Бред какой-то!» Конечно, можно было допустить, что такое чудачество вполне в духе Виталия, но я тоже затруднился бы предположить, что он там оставил.

— Если бы ты ему не сказал, что там живут духи, он бы туда и не стремился, — шутливо предположил я. — Насколько я его знаю, теперь он обязательно на эту гору заберется.

— Заберется, и не потому, что я сказал, — ответил Илья, и в его голосе мне послышалась какая-то зловещая интонация. — Ты знаешь, что он прошел посвящение у шамана и сам собирается стать шаманом?

— Виталий? Шаманом? — Я аж на минуту потерял дар речи. А мне-то казалось, что лимит удивления к настоящему моменту исчерпан. — И у какого же такого шамана он прошел посвящение?

— У того, о котором я тебе рассказывал, — ну, помнишь, который вернулся с горы. Вот как раз этим летом у него и прошел, а перед этим все учился и готовился. Так вот мой совет тебе — ты его сторонись. Он сам пропадет и тебя погубит.

У меня закружилась голова. Это уже ни в какие ворота не лезло. Мой старый друг, пусть немного и не от мира сего, но умнейшая голова, кандидат наук, в конце концов, — и вдруг шаман?! Если Илья говорит правду, то Виталий и вправду спятил. Но ведь вчера со мной он разговаривал как вполне нормальный человек!

Я вышел от Ильи и побрел обратно в гостиницу. Меня снова охватило смешанное чувство тревоги, печали и чего-то необъяснимого, что вторглось в мои планы и угрожает теперь разрушить весь привычный мне порядок вещей. Я еще раз прокрутил в памяти рассказы Ильи, почти мистическую встречу с Виталием, его внезапное исчезновение, послание, лежавшее у меня в портфеле, и теперь вот это известие, которое окончательно выбило меня из умственного и душевного равновесия. Все, что произошло с момента моего прибытия в Нарьян-Мар, начинало попахивать какой-то чертовщиной.

«Да ерунда все это, — мысленно попытался я успокоить себя по дороге. — Я же образованный, трезво мыслящий, реалистично настроенный человек, во всякую мистическую чушь никогда не верил и не верю. А Виталий просто чересчур увлекся, но в этом нет ничего страшного. Мало ли кто чем увлекается».

Мне даже пришло в голову: а не позвать ли Виталия в экспедицию, ведь нам было по пути. Но Илья в этом случае не согласился бы идти, и к тому же неизвестно было, когда Виталий объявится. Может быть, он уже отправился туда, куда хотел, если все рассказанное Ильей — правда. Так или иначе, наконец со злостью решил я, передо мной стоит конкретная задача, от решения которой в моей жизни многое зависит. Какое отношение к этой задаче имеют чьи бы то ни было суеверия или причуды? Все злые духи Крайнего Севера, вместе взятые, не помешают мне выполнить то, ради чего я сюда прибыл!

В раздумьях незаметно для себя я дошел до гостиницы и, войдя в холл, осведомился у дежурного, не появлялся ли Виталий. Тот ответил: нет, не появлялся. Я взял ключ и пошел к себе. Оставалось только прочесть послание, которое было в конверте, и заняться приготовлениями к походу. Я сел к столу, достал конверт и вскрыл его. Внутри были три сложенных листка из тетради в клетку. Два из них исписаны хорошо знакомым мне с университета почерком, а на третьем изображена какая-то схема с обозначениями и пометками. «К чему такая конфиденциальность?» — подумал я, но тут же вспомнил подробности вчерашнего разговора. В письме, похоже, было что-то, не предназначенное для посторонних глаз. И, видимо, Виталий очень спешил, раз не нашел времени на встречу со мной. Все, о чем он говорил, действительно было не шуткой.

Я ощутил внезапный прилив волнения. У меня возникло совершенно четкое предчувствие: сейчас я прочитаю нечто такое, что вовлечет меня в непредсказуемую череду событий, и все планы, которые я недавно понастроил: на ближайшее будущее, на долгосрочную перспективу, — все полетит к чертям. Руки сами по себе обмякли и явно не хотели разворачивать письмо.

«Да что это такое с тобой? Ты что, барышня-гимназистка? Возьми себя в руки, в конце концов!» — мысленно выругал я себя, но решимости начать чтение так и не хватало.

Я посидел еще минуту, стараясь ни о чем не думать, глубоко и медленно дыша, как научился еще будучи студентом, и мой мандраж постепенно утих. Наконец, я собрался с духом и, все еще чувствуя в пальцах мелкую противную дрожь, как у первоклассника перед уколом, развернул и сразу прочитал обращение ко мне, написанное заглавными буквами.

«Вот так-то лучше, — сказал я себе, — сейчас прочитаю, все встанет на свои места, и заморочки закончатся».

Но я сильно ошибся. Все еще только начиналось.

Глава 5

Я впился глазами в письмо. Строчки тут же беспорядочно замельтешили перед глазами, и моему вниманию стоило больших трудов удерживать их на месте. Виталий писал:

Дорогой друг Алекс!

Когда ты будешь читать эти строки, я уже буду далеко. Не уверен, что мы когда-нибудь снова увидимся. Пусть тебя мои слова не удивляют и не слишком огорчают. Говорить тебе об этом было бы бесполезно. Ты бы все равно не поверил, а скорее, просто не принял сказанное мною всерьез. В этом мире бумага часто бывает долговечнее, чем человек, да и тайны хранит надежнее. Поэтому иной раз лучше доверить мысли бумаге, чем кому-то, даже если этот кто-то — твой друг. Сейчас как раз такой случай. Возможно, ты думаешь, что я свихнулся, но прошу: прочти это письмо до конца, а потом делай выводы. А теперь обо всем по порядку.

Последние пятнадцать лет вплоть до настоящего момента я провел в напряженных поисках ответов на вопросы, которые не давали мне покоя. Это самые главные вопросы — те, которые каждый мыслящий человек на определенном этапе жизни задает себе, а если не он сам, так реальная действительность сталкивает его с необходимостью каким-то приемлемым образом разрешить их — и умозрительно, и, что гораздо важнее, в жизни. Вся штука в том, что если природа в лице твоих родителей и (в меньшей степени) жизненные обстоятельства сделали тебя думающим, то тебе никуда от этого не деться: ты неизбежно станешь и ищущим. Я всегда старался донести это до твоего сознания (так как считаю тебя человеком во многом близким по духу), и у меня есть основания полагать, не совсем безуспешно.

Я не буду перечислять все факторы, повлиявшие на выбор моего пути (о многих ты и сам знаешь), но я постепенно стал ищущим, вернее, осознал себя в качестве такового. Для меня само слово «ищущий» стало духовной категорией, приобрело особый смысл. В этом состоянии я прожил несколько лет. Я долго искал. Я всегда знал, что меня ждет это, и верил своему внутреннему компасу, который привел меня сюда. И теперь, похоже, мой поиск подходит к концу. Здесь, как ты верно выразился, в «забытом богом месте», я и нашел нечто такое, что поможет мне отыскать ответы или подтвердит те истины, к которым я так долго шел.

Это Знание. Его нельзя заключить в слова, и уж тем более нельзя найти в книгах. Не только потому, что оно гораздо больше, но главным образом потому, что слова не годятся для передачи самого основного, сердцевины — того, откуда это знание исходит. Его нужно пережить, только тогда оно станет твоим. Это знание рассеяно в разных формах во всех культурах всех времен и народов. Тебе, я думаю, объяснять не надо, ведь ты читал многие книги, которые брал у меня и, надеюсь, не забыл, как часто и глубоко мы все это обсуждали? Потом из наших долгих бесед я понял, что, хоть ты и считал все это весьма интересным, но далеким от реалий жизни, в тебе всегда дремало подсознательное стремление к Знанию. Ты всегда был согласен со мной в том, что человек жив не хлебом единым, но лишь при наличии его необходимого минимума, который каждый определяет для себя сам. Просто мы с тобой по-разному определяли для себя этот минимум. Это в порядке вещей, иначе и быть не может. В тебе тоже есть потенциал ищущего, но ты о нем еще не подозреваешь, а я его распознал. Вот почему наши пути оказались столь тесно связаны, и вот почему сейчас ты читаешь это письмо.

Но ближе к делу. Знание, о котором я говорю, я нашел в шаманской практике, каким бы смешным или странным это ни показалось на первый взгляд. Десять лет самым тщательным образом я изучал здешнюю культуру, обряды, верования, образ жизни, различные практики шаманов и знахарей — и последние шесть лет не теоретически, а реально вжившись в эту область. За время изучения я приобрел колоссальный и потрясающий опыт, о котором здесь нет места рассказывать. И сейчас я совершенно убежден, что не зря потратил столько сил и времени. То, к чему я пришел, стоит того, чтобы знать это и жить этим. Два года назад я осознал с предельной ясностью: чтобы в полной мере усвоить знание (или, правильнее сказать, Умение), необходимо войти в эту культуру, образ жизни, чувства и понимания, в определенном смысле стать частью всего этого.

Кроме того, я всегда понимал: чтобы знание не пропало и развивалось дальше, должны быть его живые носители, которых становится все меньше. Именно поэтому я стал учеником шамана. Если тебе интересно, он местный старожил, пожалуй, единственный оставшийся в округе, своего рода «последний из могикан». Его зовут Етэнгэй. Это не имя, а шаманское прозвище (первоначальное имя было другое, он сменил его, когда стал шаманом, так у них принято). Мне посчастливилось стать единственным, наверное, в округе человеком русской национальности, которого ненецкий шаман согласился взять на роль преемника. Шаману уже за семьдесят. Если он умрет и не передаст никому свое огромное знание, то оно для нас будет потеряно. А я, как человек, посвятивший свою жизнь поиску такого рода знания, просто не могу этого допустить. Конечно, я далек от той мысли, что являюсь единственным «хранителем» и «продолжателем» шаманской традиции, есть и другие. Тем более что и сам в своих изысканиях зашел довольно далеко, в весьма опасную область. Не знаю, удастся ли мне пройти через все это, оставшись человеком, которого ты все это время знал.

Тут я прервал чтение. Мне снова стало не по себе. Про какую «опасную область» он пишет? Что он имел в виду — свои шаманские изыскания, проблемы с теми, кто охотится за его тетрадью? Или еще что-то, о чем он не сказал? И неужели это настолько опасно, что мы и вправду можем больше не увидеться? Ничего из письма для меня яснее не становилось. Я немного посидел, унимая в голове рой беспокойных мыслей, и принялся читать дальше.

Так вот, предстоящий мой путь лежит на Лысую гору. Етэнгэй посылает меня туда, потому что это самое суровое испытание, которое должен пройти всякий, кто идет по пути шамана. Я уже был там, но предстоящее восхождение для меня имеет особенное значение. Не знаю, что там меня ждет, и вернусь ли я на сей раз. Сам Етэнгэй — один из немногих, кто вернулся оттуда, и единственный из них, кто еще жив. Для некоторых такое испытание — начало долгого пути, но для меня вполне может стать завершением. Таков мой путь, и мы оба: и я, и мой учитель — об этом знаем. Во всяком случае, я точно знаю, что назад пути для меня уже нет — независимо от исхода испытания на Лысой горе, к прежней жизни я уже не вернусь. Понимаю, что все это выглядит для тебя каким-то безумием, но дело обстоит именно так. Будь у меня больше времени, я бы рассказал тебе обо всем более подробно. Но сейчас скажу только одно: в этом мое предназначение. Ни во Вселенной, ни за ее пределами нет существа, от которого в большей степени зависит выполнение твоего предназначения, чем от тебя самого.

Никаких незавершенных дел в прежней жизни у меня не осталось. Это крайне важно, когда ты вступаешь на путь знания. Я обо всем позаботился заблаговременно. Близких родственников у меня нет, так что вряд ли кто-то станет меня разыскивать. Единственное, о чем я тебя хочу попросить, — чтобы ты сохранил и постарался опубликовать некоторые предварительные итоги моих поисков, вернее, ту их часть, которую я счел возможным и нужным отобразить в словах. Это та самая тетрадь. Она может понадобиться тебе в твоих поисках, а возможно, и другим людям, даже не обязательно ищущим. Речь идет не о каком-то специфическом шаманском знании, а о сути Знания, которое необходимо ищущему, — не важно, идет он по пути шаманов или по какому-то другому пути.

Это различные мысли о жизни и поиске главного в ней, записанные в афористической форме и сгруппированные по семи основным темам. То есть это своего рода перевод собранных воедино и открывшихся мне истин о человеке, его месте в мире и о его предназначении на язык общепринятых понятий. Я без преувеличения могу сказать, что это понимание жизни в полной мере выстрадано мною и прочувствовано на собственной шкуре. Если угодно, это определенная философия бесконечного, адаптированная к мирской, обычной жизни. Здесь все или почти все, что нужно знать человеку, вступившему на путь, а также кое-что сверх того. Думаю, каждый сможет найти для себя что-нибудь полезное. Кому-то это поможет избавиться от вредных иллюзий, для кого-то станет руководством к достижению успеха, а кого-то, быть может, сподвигнет на поиски. Если эти знания пригодятся хотя бы одному человеку, я буду считать, что жил не напрасно.

Не буду лишний раз все пересказывать и истолковывать — ты все прочитаешь и осмыслишь сам. Я назвал этот сборник «Калейдоскоп ищущего». Ты спросишь, почему «калейдоскоп»? Потому, что эти мысли вряд ли можно привести в систему — они слишком разные, как узоры во вращающемся калейдоскопе. Я, конечно, попытался придать изложению как можно более упорядоченный вид, и насколько мне это удалось — судить другим. Особенно я хотел бы обратить твое внимание на понятие «целостности себя», потому что, забегая вперед и выражаясь довольно приблизительно, это и есть цель поисков; то, ради чего все это изложено.

Наверняка тебя заинтересует: чье, собственно, авторство данного писания? Большая часть написанного — результаты моих собственных размышлений. Остальное — то, что я почерпнул за время своих поисков у разных людей, с которыми мне довелось встречаться в жизни, и, так сказать, творчески обработал, то есть обобщил и придал более короткую и удобоваримую форму. Можешь напечатать это под своим именем — мне все равно. Важно, чтобы ты это сделал. Ты единственный человек, которому я могу доверить свою рукопись, и знаю, что могу на тебя положиться.

К письму я прилагаю схему, по которой ты сориентируешься, где искать рукопись. В случае чего обратись к Етэнгэю, он тебе обязательно поможет. Местные знают, где он живет. Возможно даже, без его помощи тебе не обойтись. Люди, которые хранят рукопись, скорее всего, так просто ее не отдадут, они берегут эту тетрадь от тех, кто хочет ее заполучить и уничтожить. А они уже были у меня, вот почему попрощаться с тобой времени уже не остается.

Знаю, что очень усложняю тебе жизнь своей просьбой, ты уж меня прости. Но кто знает, может, в итоге все это принесет тебе больше, чем ты рассчитываешь? Я почему-то верю, что так и будет.

Вот, собственно, и все, что успеваю тебе сказать.

Удачи тебе и до встречи — если не в этой жизни, то в какой-нибудь другой.

Твой друг Виталий.

P. S. Если меня будут искать — ты ничего не знаешь. Это письмо уничтожь. С ними будь осторожен — им известно, что мы друзья, и что ты тоже здесь. Но особенно береги себя, когда будешь проходить район Лысой горы.

Я прочитал письмо еще раз, уже медленнее. Затем откинулся на спинку стула и долго сидел так, тупо уставившись на стену. Мысли разбегались. Все выглядело слишком фантасмагоричным, чтобы это можно было как-либо комментировать. Вот сейчас вчерашняя бутылка пришлась бы весьма кстати, вяло подумалось мне.

Затем я бегло просмотрел листок со схемой и убрал его в тумбочку, решив, что погодя изучу его более тщательно. Когда и как я буду выполнять то, о чем просил Виталий, думать не хотелось. Письмо, помня о приписке в конце, порвал на четыре части, скомкал и бросил в мусорную корзину. Изорвать его на мелкие клочки или сжечь мне в тот момент в голову не пришло — она была занята другим.

После этого я прилег на кровать, надеясь немного подремать и встать с более-менее отдохнувшей головой, чтобы все как следует обдумать. Но не прошло и часа, как в дверь моего номера кто-то энергично постучал.

Глава 6

Я подскочил, как ошпаренный. Если это не Виталий, то кого несет нелегкая? Я был совсем не расположен в данный момент принимать посетителей.

Подойдя к двери, я сердито открыл. Передо мной стоял незнакомый мужчина лет тридцати пяти, среднего роста, худощавый, белобрысый. Он был гладко выбрит, аккуратно пострижен и одет в хороший костюм. Под мышкой нежданный гость держал кожаную папку. Лицо его было ничем не примечательно, из тех, какие трудно выделить из толпы и запомнить. Его небольшие светло-голубые глазки цепко глянули на меня сквозь стекла модных очков с тонкой оправой.

— Ведов Алексей Романович? — спросил он мягким баритоном.

— Да, это я, — буркнул я. — Что вам угодно?

Мой заспанный вид и не очень приветливый тон ничуть не смутили его. Он даже слегка улыбнулся.

— Позвольте представиться: Шацкий Павел Борисович, майор Федеральной службы безопасности, старший следователь по особо важным делам. Вот мое удостоверение, — он быстро достал из пиджака книжечку в темно-красной глянцевой обложке с золотым тиснением и раскрыл ее у меня перед носом.

Я посмотрел, моргая сонными глазами: да, действительно.

— Я из главного следственного управления по Северо-Западному региону, — продолжил он так же бодро, пряча книжечку обратно. — Мне нужно побеседовать с вами. Я у вас много времени не займу.

«Этого мне еще не хватало!» — подумал я, но тут же осознал: это они!

Сонливость сразу же слетела с меня.

— Да, конечно, прошу вас, — сухо сказал я, пропуская его в номер и закрывая дверь, — садитесь вот здесь.

— Спасибо, — кивнул он и сел, положив ногу на ногу, а папку — на стол. Я тоже сел.

— Перейдем сразу к главному, — деловито сказал он. — Меня интересует лицо, давно и хорошо вам известное: Виталий Сергеевич Богатырев.

«Так. Виталий был прав. Они знают, что мы с ним близко общались. Что еще они знают? — нервно соображал я. — Как же мне вести себя с этим типом? Выудить какую-нибудь начальную информацию!»

— Да? А что он такого натворил, что вы им интересуетесь? — спросил я, изображая на лице крайнее удивление.

— Да вы не волнуйтесь, ничего страшного. Просто служебный интерес. Я хотел бы задать вам несколько вопросов. Мне известно, что сейчас он проживает в данной гостинице. Вернее, поселен, но сейчас отсутствует. Известно и то, что вы с ним друг друга знаете уже давно. И думаю, уже встретились и успели пообщаться? — последний вопрос Шацкий выговорил полувопросительно-полуутвердительно.

Я подумал, что раз они вышли на меня так быстро, то и про наш разговор вполне могут знать. Может, за его номером было установлено скрытое наблюдение, и теперь они знают, что я у него был. С другой стороны, если бы они сумели прослушать наш разговор, зачем ему было что-то еще у меня спрашивать? Как бы то ни было, запираться и отрицать, что был у него, глупо, к тому же я сам знаю о делах Виталия не намного больше следователя. А то немногое, что знаю, останется при мне. Все это моментально пронеслось у меня в голове.

— Да, я вчера приехал и узнал, что он в этой же гостинице, чисто случайно. Ну и, естественно, пошел к нему, мы лет семь не виделись, — сказал я совершенно спокойно, так как это было чистой правдой.

— Хорошо, а где он сейчас, может быть, вы знаете? Может, он вам говорил, что собирается куда-нибудь?

— Понятия не имею, — сказал я, изо всех сил стараясь, чтобы мой голос звучал безразлично. — У него в округе должно быть много знакомых, он ведь давно тут работает. Он мог куда угодно пойти. Мне он насчет этого ничего не говорил.

— Ну, а насчет своей тетради говорил он вам что-нибудь? Или, может, просто упоминал? — продолжал следователь. С этими словами он слегка наклонился вперед и пытливо уперся мне в глаза своим взглядом.

— Какой тетради? — Я не без труда выдержал его взгляд, который, казалось, стремился залезть мне под черепную коробку.

Несколько секунд он не сводил с меня испытующего взора.

— Неужели не знаете? Он еще в институте начал ее писать, наверняка ведь слышали что-нибудь?

— Может, что-то и было такое, но я уж не помню, сколько воды-то утекло, — усмехнулся я. — А вчера… что-то я не припомню, чтобы он про какую-то тетрадь заикался. Нам что, больше говорить было не о чем?

— Ну что ж, похоже, и вправду вы ничего не знаете. Жаль, — разочарованно вздохнул Шацкий. — Но, возможно, он рассказывал о каких-нибудь контактах с местным населением, о своей, э-э… исследовательской работе? Имена какие-нибудь называл? Ну, например, Айын Каюрова?

Я изобразил на лице усиленную работу памяти.

— Первый раз такое имя слышу. — Это тоже было правдой. — А про работу… Да нет, ничего такого особенного про работу или про местных не рассказывал. Я ж говорю, просто посидели, потрепались за жизнь по-дружески, ну, бутылку распили… Вы простите мое любопытство, Павел Борисович, но что в этой тетради такого, что он привлек внимание вашей службы? Секреты, что ли, государственной важности? У специалиста по ненецкой культуре? Или крамола какая на власть? Так ведь уже вроде не те времена.

— Любопытство ваше вполне естественно, — улыбнулся следователь. — Не буду скрывать: там, конечно, ничего такого, как вы сказали, нет. Но есть нечто другое. Видите ли, одно время эта… э-э… рукопись ходила по рукам. И почти у всех, кто ее прочел, были, как бы лучше выразиться… проблемы с психикой.

Увидев мою недоверчивую улыбку, Шацкий поспешно добавил:

— Да, это было бы смешно, если б не было так грустно. Один такой случай даже закончился трагически. Да вы должны помнить — случай-то был громкий! В вашем университете, и во время вашей учебы, между прочим. А другой случай был уже в том учреждении, где ваш друг работал. Не хочу быть голословным, вот, сами посмотрите.

Он раскрыл свою папку, вынул какую-то бумагу и протянул мне. Я понял, что сейчас придется узнать очередную порцию чего-то такого, чего лучше было бы не знать. Мой взгляд беспорядочно запрыгал по строчкам, выхватывая обрывки фраз:

«…Для служебного пользования… Выписка из истории болезни гр-ки Н., 27 лет, сотрудницы НИИ антропологии и этнографии… Диагноз: хроническая шизофрения… Характерная симптоматика: слуховые галлюцинации, выраженный аутизм… псевдорелигиозный бред, рассказы об „астральных путешествиях“… Течение заболевания неравномерное, имеют место периодические приступы обострения… в нормальном состоянии больная неоднократно утверждала, что „видения“ и „откровения“ начали приходить к ней под влиянием прочтенной рукописи сотрудника этого же института Богатырева В. С., с которым находилась в служебных отношениях… Не исключено, что возникновение и развитие болезни, при врожденной предрасположенности, могло быть спровоцировано усвоением информации определенного содержания, в т. ч. чтением вышеуказанной рукописи… Зам. главврача психоневрологического диспансера… Заверяю…».

Я отдал бумагу Шацкому обратно. Внутри меня словно образовался вакуум. Об этом мне Виталий никогда не рассказывал. Воцарилась напряженная пауза, во время которой следователь смотрел на меня с выражением: «И как это вам»?

— Но это же еще ни о чем не говорит, — наконец, выдавил я неприятно охрипшим голосом. — Мало ли кто чего написал или прочитал. «После» — не значит «вследствие», сами же знаете.

— Это верно, не значит. Но я вам еще кое-что расскажу. В Петрозаводске, где раньше жил ваш друг, пару лет назад была разоблачена и обезврежена секта, не помню точно, как она называлась… «Братство ищущих», что ли? Ну, неважно. Секта, судя по ее деятельности и структуре, имела все признаки тоталитарной. Вам же не надо объяснять, что деятельность таких сект у нас в стране запрещена законом? Ее организатор и идейный вдохновитель, который, кстати, сейчас воодушевляет ближних в местах не столь отдаленных, — не без ехидства добавил он, — был на весьма короткой ноге с нашим общим знакомым. А их «программным документом», теоретическим руководством к действию, так сказать, было — что, как вы думаете? — пра-авильно, все та же загадочная рукопись! Факт, установленный следствием. Теперь, надеюсь, вам понятен наш интерес и к этой рукописи, и к ее автору?

Все это окончательно меня обескуражило. Я еще несколько секунд сидел, собираясь с мыслями. Шацкий, казалось, был доволен впечатлением, которое произвели на меня эти новости.

— Послушайте, но ведь сам Виталий к этой секте, наверняка, не имел ни малейшего отношения! — горячо заговорил я. — Я его хорошо знаю и не встречал человека, который был бы дальше, чем он, от всяких там сект и тому подобного!

— Скажем, непосредственная причастность Богатырева к созданию этого «Братства» и к участию в его деятельности не была доказана, — сказал Шацкий, и в его голосе мне даже послышалось сожаление, — однако разве того, что я сказал, мало?

— Да это какое-то недоразумение! И та дама из института… Наверное, не стоило давать ей тетрадь, но откуда ж он знал! Он-то не виноват, что его записи попадают все время не в те руки!

— Э-э, Алексей Романович, дорогой, вы верите в такие совпадения? — протянул Шацкий. — Мне вот что-то мало верится. Один раз — ничего, но три раза — это уже, согласитесь, закономерность. Я бы и сам рад думать, что там у него безобидные детские стишки, но данные случаи свидетельствуют об обратном. И потом, почему вы так уверены, что так хорошо знаете своего приятеля и так уж хорошо осведомлены обо всех его делах?

— Да просто знаю, и все! — выпалил я. — Не может Виталий быть повинен во всем этом. Ни морально, ни юридически. Не такой он человек, понимаете? Что бы он там ни написал, по-моему, вы под него зря копаете.

— Ну, это уж нам позвольте решать, зря или не зря, — сказал Шацкий, поднимаясь. — Ладно, благодарю за содержательную беседу. О нашем разговоре, пожалуйста, никому, хоть это и не для протокола. И еще: я бы вас попросил ближайшую неделю из города никуда не отлучаться.

— А это уж позвольте мне решать, — в тон ему ответил я. — У вас своя работа, а у меня, знаете ли, своя. И она не ждет.

— И все-таки я рекомендую вам быть здесь, — настойчиво повторил Шацкий. — Ваша помощь нам может быть полезна. И если он появится, или вы что-нибудь вспомните, не сочтите за труд, позвоните вот по этому телефону, — с этими словами он выложил на стол визитную карточку и пошел к двери. — Будем очень признательны! Всего хорошего! — добавил Шацкий, оглядываясь в дверях.

— И вам всего! — сказал я ему уже в спину. — Ничего не обещаю. И надеюсь, что моя помощь не понадобится.

Дверь закрылась, и я снова остался один.

Глава 7

Какое-то время я сидел в абсолютной прострации. Все, свалившееся на меня за последние два дня, кого угодно выбило бы из колеи. Спустя некоторое время я отправился в душ и долго лил на себя холодные струи. Разговор со следователем оставил какой-то тяжелый, неприятный осадок. Мысль, что Виталий может иметь какое-то отношение к чьим-то сумасшествиям и уж тем более к шайкам сектантского толка, никак не укладывалась в голове. Но опять-таки, эти его увлечения, странные намеки, не менее странное исчезновение, размышлял я, уже закутавшись в полотенце и заваривая чай… и письмо это… и тетрадь эту надо искать… Черт, что же он там такое написал? Проблем с органами мне только не хватало! Да еще Илья со своими «страшилками»… Черный Охотник еще какой-то… Натуральный дурдом! Господи, почему моя командировка начинается с такого? За что мне вся эта хренотень?

И что же было такое в институте, связанное с его тетрадью? Я мучительно напрягал память, стараясь вытащить события, которые осели где-то глубоко на дне души и покрылись с тех пор многими слоями всего того, из чего состояла моя жизнь.

«Да вы должны помнить — случай-то был громкий! В вашем университете, и во время вашей учебы…» — М-да, пожалуй, они знают мою жизнь лучше, чем я сам, не без иронии отметил я про себя. Что же он имел в виду? Ведь что-то такое было, точно было!

И тут я вспомнил.

Со мной в университете учился парень, Володя Рындин, на другом отделении, горнодобывающем. Я его хорошо знал — мы жили в общежитии и на одном этаже. С Виталием он тоже был в довольно близких отношениях. Можно сказать, к четвертому курсу у нас на этаже сложилась довольно тесная компания, весело проводившая время, и мы с Володей были ее неотъемлемой частью. Он был парнем весьма башковитым, но при этом даже по студенческим меркам редкостным разгильдяем, завсегдатаем дискотек, баров и прочих увеселительных заведений и мероприятий. Общительности Володе было не занимать, круг его приятелей и знакомых простирался далеко за пределы института. В студенческой среде он всегда старался быть в центре внимания, и ему, пожалуй, это удавалось и нравилось. Ни одно сколько-нибудь заметное общее занятие, которое могло его коснуться, не проходило без его активного участия — будь то стройотряд, студенческий капустник или застольные посиделки до утра. Он был рослым и видным, и девчонки вешались на него гроздьями.

При всем том Володя всерьез интересовался всяческой мистикой и эзотерикой. Не знаю, откуда у него была эта тяга, но его очень занимало все, что имело отношение к йоге и теософии, гипнозу и телепатии, тибетским секретам долголетия и оккультным практикам, рецептам сибирских знахарей и обрядам магии вуду. Многое из прочитанного, по его собственному признанию, он пытался применять в жизни, но не помню, чтобы результаты были хоть сколько-нибудь впечатляющими. Правда, однажды он кое-что продемонстрировал: на спор при свидетелях задержал дыхание на сто секунд. Но насколько я знал, это было самое большое его достижение.

На эти темы Володя мог рассуждать часами. Получалось это у него очень путано и невнятно. Когда мне доводилось его слушать, у меня складывалось впечатление, что он сам не очень понимал, о чем говорил, однако считал себя большим знатоком тайной стороны жизни и человеческой природы. А поскольку литературы на эти темы тогда практически не было, — более того, на них в обществе было наложено негласное табу, — он искал ее повсюду и с жадностью набрасывался на любые сведения подобного рода.

Неудивительно, что с Виталием он сошелся на этой почве. Володя был еще одним человеком, который знал, что у него есть такая литература. И узнал он это намного раньше меня. Он тоже часто брал что-нибудь почитать, иногда принося взамен что-нибудь интересное, что удавалось достать самому.

Не раз Володя в общении с сокурсниками отпускал фразы, смысл которых сводился к тому, что всякую учебу необходимо совмещать с расширением сознания, иначе она бесполезна. На вопрос, что он понимает под «расширением сознания», он пускался в свои обычные пространные объяснения, мало кому понятные. Кто-то внимательно слушал, главным образом, особы противоположного пола, и его успехи у них, возможно, отчасти объяснялись этим. Но чаще реакция была ироничной, в том смысле, что главным средством «расширения сознания» для Володи являлось опустошение бутылок. Правда, не все знали, что Володя, охочий до новых впечатлений и не любивший себя ни в чем ограничивать, использовал для этого не только алкоголь. Он где-то доставал марихуану (тогда это было гораздо труднее, чем сейчас) и покуривал. Я и еще некоторые однокурсники знали, но можно было и догадаться: часто после него в помещении туалета и кухни висел дымок с характерным сладковато-пряным, совсем не табачным запахом, а сам он становился сверх обычного оживленным, шумным и смешливым.

Вот это стремление к расширению сознания и сослужило ему роковую службу. На четвертом курсе все стали замечать, что с Володей стало твориться что-то неладное. Он вдруг сильно похудел, под глазами появились темные круги, губы его были постоянно потрескавшимися, а в глазах появился лихорадочный блеск. Обычно подвижный и веселый раньше, он стал мрачным, вялым и заторможенным. Но самое тревожное было то, что Володя стал заговариваться. Он нес такую ахинею, что услышавший его сразу бы понял: у этого парня какие-то нелады с головой. В университете он, и ранее не часто радовавший преподавателей своим присутствием, стал появляться еще реже, пока не прекратил ходить туда совсем. Сначала однокурсники думали, что виной тому нервное переутомление или перебор со спиртным, поэтому советовали ему разное: взять академический отпуск, бросить пить и начать лечиться от алкоголизма. Но скоро на нашем этаже в разных местах стали находить использованные шприцы, и всем все стало ясно.

Конечно, скоро об этом стало известно и в институте. Володю вызвали в деканат, пытались образумить. Он тогда пообещал, что бросит, и некоторое время пытался слезть с иглы и взяться за учебу. Но наркотик оказался сильнее. Учеба снова была заброшена, а Володю то и дело стали находить лежащим на полу туалета или даже в холле в невменяемом и неподъемном состоянии. Девушка, которая была его подругой, кажется, ее звали Татьяна, постоянно устраивала по этому поводу истерики с криками и плачем. Мы часто были свидетелями этих неприглядных сцен. Сосед Володи по комнате ужасал нас рассказами о Володиных «ломках» и «отходняках».

Естественно, скоро объявилась милиция. Сначала Володю допрашивали, у кого он покупает зелье, затем пару раз куда-то увозили и через несколько дней привозили обратно. Вероятно, он сидел в следственном изоляторе. Из института его отчислили. Приехали его родители, вне себя от свалившейся беды. Не без помощи милицейских оперативников он был отправлен на принудительное лечение в наркологический диспансер. Навещали его только Виталий и Татьяна. Остальные его приятели, становившиеся ими все меньше, в том числе и я, не нашли в себе ни сил, ни желания оставаться с ним рядом в это время. Через месяц пребывания в наркодиспансере Володя вернулся в общежитие, и вид его вызывал сочувствие: тощий, как палка, с землистым цветом лица, весь какой-то сморщенный, потускневший и даже уменьшившийся в размерах, как будто он состарился за время лечения лет на двадцать.

Немногие знали, что Виталий долго обивал пороги в деканате и даже в приемной ректора, упрашивая восстановить Володю в университете. Это дало результаты — в случае окончательного излечения его обещали восстановить на следующий учебный год и разрешили остаться в общежитии.

Однако Володину болезнь удалось лишь временно пригасить, но не уничтожить. Слишком далеко он зашел в своем желании получать необычные ощущения. Это потом я узнал от врачей, что организм некоторых людей в силу индивидуальных особенностей обмена веществ наиболее расположен к физической зависимости от героина и подобных ему наркотиков. Для данного типа людей эта зависимость особенно опасна, так как приобретается сразу, и практически неизлечима. Случай Володи был как раз таким. Пьянство вряд ли сгубило бы его, но вот эта зараза…

Три месяца он держался, сидя на каких-то таблетках, но затем снова сорвался. Сатанинская карусель завертелась для него заново. На сей раз он деградировал стремительно: совсем перестал следить за собой, опустился, стал воровать деньги и вещи у своих соседей по общежитию. Помнится, его пару раз застукали и побили за это. Буквально за год из здорового и жизнерадостного парня он превратился в жалкое, страшное существо, похожее на скелет, обтянутый кожей. Наверное, мы могли бы ему как-то помочь, но опять все, кроме Виталия, от него отвернулись, и я тоже. Татьяна бросила его. К нему даже не успели приехать родители. Он покончил с собой, закрывшись в туалете, — перерезал себе вены бритвенным лезвием. Я видел, как выносили его безжизненное тело, накрытое окровавленной простыней. Эта страшная картина долго потом стояла у меня перед глазами.

Чуть позже из прокуратуры приехал следователь, были многочисленные допросы свидетелей, однокурсников, преподавателей… Конечно, и я не избежал всего этого. Вот тогда я и узнал, что Володя у себя в комнате оставил предсмертную записку, в которой говорилось, что он, Рындин Владимир, уходит в свое последнее путешествие и, уходя, знает, что находится на правильном пути. Якобы он всегда будет признателен Виталию за то, что тот указал ему правильную дорогу. И что путеводителем для него будет то, что Виталий написал в своей тетради.

Далее я вспомнил, как в тумане, убитых горем Володиных родителей, экстренное общефакультетское собрание, панихиду… На похоронах я не был, не были и многие другие студенты.

Долгое время все мы, его бывшие приятели, не могли смотреть друг другу в глаза. Мы были ему друзьями, когда веселились вместе. Но когда пришла беда, все мы так же дружно бросили его на произвол судьбы, позволив ему истлеть заживо. Никто не помог. Никто, кроме Виталия. С тех пор в глубине души я не мог избавиться от гнетущего чувства вины перед этим бессмысленно погибшим парнем, перед его родителями, перед Татьяной, которая, не окончив университет, уехала в другой город — о дальнейшей ее судьбе я ничего не знал.

Со временем страсти, связанные с этой историей, улеглись. Но не для Виталия. Записка, оставленная Володей, потянула за собой длинный шлейф неприятных последствий, который, как я понял, тянулся до сих пор. Следствие по уголовному делу, заведенному по факту самоубийства, очень заинтересовалось загадочной тетрадью, упоминавшейся в записке. Судя по тому, что и на пятом курсе Виталия продолжали вызывать в прокуратуру на допросы, следствие отрабатывало версию, по которой его рукопись сыграла не последнюю роль в Володиной гибели. Тетрадь Виталий не выдал. Позднее он признался мне, что надежно спрятал ее, а следователям говорил, что потерял, и вообще там ничего такого не было. В комнате у Виталия произвели обыск и, естественно, обнаружили самиздат и прочую запрещенную литературу. Тут уж им заинтересовались ребята сначала из университетского особого отдела, а потом и из управления областного КГБ. Уголовное дело против него тогда не возбудили, так как достаточных оснований не нашли, но нервов потрепали немало. Нечего и говорить, что о «рассаднике тлетворного воздействия на товарищей» в его комнате было незамедлительно сообщено в учебную часть. Виталий был пропесочен на студенческом собрании (особо рьяные активисты тут ему припомнили, что он защищал наркомана), немедленно исключен из комсомола (что, впрочем, не особенно его расстроило) и на текущий семестр лишен стипендии. Но из института его не отчислили, видимо, учитывая отличные показатели в учебе.

Когда и эти страсти поутихли, я поинтересовался у Виталия, что это за тетрадь и правда ли, что это она могла так повлиять Володе на мозги. Тогда он ответил, что там разные короткие размышления, которые он записывал, продолжает записывать и, может быть, когда-нибудь даст почитать мне. Правда, после того, как она побывала у Володи, он опасается давать это еще кому-нибудь. При этом он добавил кое-что интересное, запавшее мне в память:

— Алекс, понимаешь, Вова слишком стремился к путешествиям за пределы обыденности. Но он не был к ним готов. Прежде чем пытаться ходить, тем более так далеко, надо научиться крепко стоять на ногах. А Вова, к сожалению, так и не научился. Я не раз пытался его образумить, но ты же знаешь, что он был за человек.

Тетрадь он мне тогда так и не показал. А потом я уже и сам забыл о ней — наступила преддипломная практика, и мне стало не до того.

Вспоминая и переживая заново те события, я не заметил, как наступил вечер. Я вдруг ощутил огромную усталость. Чехарда впечатлений за последние двое суток была слишком тяжелым испытанием для моей психики. Я посидел еще немного в состоянии безмыслия, слушая колокольный набат в мозгах. Голова была чугунная. Нет, надо срочно ложиться, решил я, иначе у самого поедет крыша. Я еле добрел до кровати, не раздеваясь, рухнул и провалился в глубокий сон.

Глава 8

Когда я проснулся, было уже одиннадцать утра. Такой поздний подъем был мне несвойствен. Но, несмотря на долгий сон, отдохнувшим я себя не чувствовал. Напротив, все еще не мог прийти в себя от всего, что свалилось на мою голову. Некоторое время я лежал в кровати, перебирая в уме все странные события с момента прибытия сюда, особенно визит следователя ФСБ и разговор с ним, который окончательно поверг мое умственное и душевное состояние в сумятицу. Мне вдруг подумалось: а не сон ли все это, как в прочитанной в детстве книжке «Алиса в стране чудес»? Я рывком вскочил с кровати. На столе лежала визитная карточка, оставленная Шацким, и неопровержимо свидетельствовала: все произошло наяву.

Минут пятнадцать мне понадобилось, чтобы разогнать сонное оцепенение, приседая и отжимаясь от пола. Затем я принял холодный душ и выпил пару стаканов крепкого чая. Это помогло кое-как справиться с внутренним хаосом и мобилизовать силы для того, чтобы начать действовать. Я осознал с предельной ясностью, что если сейчас же не выброшу из головы все произошедшее и не займусь своим делом, то мои намерения будут надолго парализованы. Мне вспомнились слова Ильи о том, что он в любой момент готов к походу, и я сказал себе: «Отлично! Тогда вперед, и немедленно, сейчас же!»

Я действительно ощутил прилив сил, бодрости и уверенности в себе. Сборы заняли не больше получаса. Еще полчаса ушло на дорогу до дома Ильи. По дороге я размышлял, что ничего страшного, в общем-то, не произошло. Наоборот, здорово, что мой давний друг здесь, пускай и занят какими-то своими непонятными делами. И — вот ведь игра случая! — нам с ним, как выяснилось, даже по пути, и вполне возможно, что мне удастся его догнать. Вот только письмо его никак не шло у меня из головы — общая тональность была какая-то прощальная, было в нем что-то похожее на завещание, адресованное мне лично. От этого в глубине души я испытывал смутное беспокойство, от которого хотелось поскорей избавиться.

Илья был дома. Мое появление и предложение прямо сейчас отправиться в дорогу он воспринял весьма охотно, поэтому немедля стал собираться, лишний раз убедив меня в том, что просто рожден для того, чтобы быть в пути. Я даже позавидовал его энергии. О письме Виталия и уж тем более о вчерашнем общении со следователем я, разумеется, рассказывать ничего не стал. Все происходящее ясно давало понять, что все, связанное с пребыванием здесь Виталия, отнюдь не способствует выполнению моей задачи. Уточнив детали предстоящего пути, Илья напомнил:

— Только как договорились! До Лысой горы, а потом я назад поворачиваю. Если хочешь, могу на месте тебя дождаться.

Я ответил, что наш уговор остается в силе и ждать меня не надо. Неизвестно, сколько мне придется скитаться по тундре в поисках нефтяных месторождений. А дорогу обратно я найду. Я ведь все-таки профессиональный геологоразведчик, не первый раз в походе: из таких ли еще незнакомых мест приходилось выбираться, причем одному, без карты и компаса, а тут равнина. Конечно, я еще не был настоящим профессионалом, и моими устами говорила скорее самоуверенность молодости. Илья это прекрасно понимал. Но главное — мне очень хотелось разыскать Виталия — на Лысой горе или где-то в ее окрестностях. Мне не давало покоя любопытство: что же его так влекло туда, не просто ведь слова какого-то выжившего из ума старика, к тому же — колдуна или, как его там, шамана.

— Смотри, я тебя обо всем предупредил! — сказал Илья, словно угадав мои мысли.

— О чем это «обо всем»? — спросил я и вдруг поймал себя на мысли, что семена иррационального страха и неуверенности, посеянные во мне услышанными байками про всякую чертовщину, не только не погибли, но и незаметно дали ростки.

— Ну… о Черном Охотнике. И о Лысой горе. Лучше обойди ее стороной как можно дальше. Хотя это трудно, вокруг болота. Волки полярные водятся, однако. Правда, на людей редко нападают. Но лучше болота и волки, чем Лысая гора.

— Ладно, Илья, я все понял. Только про эту гору больше не будем говорить, хорошо? А то я тебя слушаю, и у меня такое чувство, что мне вообще лучше было сюда не приезжать. Если готов, то выходим.

Илья надел длинные болотные сапоги, за спину закинул рюкзак с провизией и двустволку, опоясался патронташем, на голову водрузил шляпу с сеткой от комаров. Затем придирчиво осмотрел мою экипировку.

— Еды взял маловато, парень. Накомарник обязательно нужно надеть, иначе комары съедят. Да и ружье тебе бы не помешало.

Я по неопытности полагал, что подготовился к походу наилучшим образом.

— Зачем мне ружье? — спросил я. — Я всю жизнь ходил без ружья, да и обращаться-то с ним не умею. У меня зато есть сигнальная ракетница. И мазь от комаров тоже есть.

— С ракетницей много не навоюешь, однако, — усмехнулся Илья, — а там, куда мы идем, всякое может случиться, ты уж мне поверь. Те же волки хотя бы. Ладно, когда один пойдешь, я тебе свое ружье отдам. Если оно не понадобится, то очень хорошо будет. А сетку тоже возьми. Тутошние комары твоей мази не боятся. Все, выходим.

Илья достал еще одну шляпу с сеткой и дал ее мне. Мы вышли из дома и скоро оставили Нарьян-Мар позади. Небо было безоблачным, солнце стояло в зените и жарило нещадно. Я подумал, что такая погода — хороший знак. Илья шагал уверенно и быстро, я не отставал. Через час, пройдя через сухое редколесье, мы вышли на равнину.

— Вот по этой местности нам теперь идти дня три, не меньше, — сказал Илья, обведя рукой вокруг.

Я огляделся. Впереди, на сколько хватало глаз, расстилался однообразный пестро-зеленый ковер тундры, местами поблескивавший маленькими озерцами и смыкающийся с голубоватой дымкой на горизонте. Зрелище было завораживающим и вызывало в памяти те романтические грезы, которые я лелеял когда-то в детстве. Хотелось просто стоять, любоваться пейзажем и дышать полной грудью. Я даже в чем-то завидовал Илье и людям, подобным ему — не слишком образованным, но живущим заодно с природой, в стороне от бесчисленных проблем, с которыми сталкивается городской житель. Может, в этом и есть человеческое предназначение, подумалось мне. Илья прожил так уже, наверное, полвека и своей жизнью вполне доволен, ему от жизни больше ничего не надо. Наверняка так же жили его отец и дед, и так же, вероятно, будут жить его дети и внуки. Тут все ясно. А вот, к примеру, Виталий, — удается ли ему выполнять свое человеческое предназначение, о котором мы с ним так много раньше говорили? Поиск смысла жизни, главного, зачем ты явился на этот свет, — все это, конечно, очень здорово, если рассуждать об этом за кружкой пива. Но как осуществить это в реальной действительности, которая не слишком-то считается с твоими философскими построениями и на каждом шагу диктует свое?

Однажды Виталий высказал мысль, которая мне очень хорошо запомнилась. Вероятно, потому, что это касалось меня. Он сказал, что по отношению к своей жизни в целом люди делятся на большинство, для которых главное — дом, и меньшинство, для которых главное — путь. Я, и не спрашивая, знал, что себя он относит к меньшинству. На вопрос, куда бы он отнес меня, Виталий рассмеялся и сказал, что себя отнести я должен сам. Я тогда сказал, что он уходит от ответа. Он ответил, что, по его мнению, мне еще предстоит определиться. «Скажем так: ты стоишь на пороге, и твоя жизнь может зависеть от одного решительного шага — внутрь или наружу», — все так же посмеиваясь, в своей обычной полушутливой манере сказал он. Тогда я не совсем понял, что он хотел сказать. Теперь, судя по содержанию его письма и по тому, что он доверил мне задачу по розыску рукописи, он видел во мне человека, который определился и сделал свой шаг за порог. Шаг наружу.

Мне снова вспомнились его письмо и последний разговор с ним. Он явно хотел поведать мне что-то еще, но не успел. Эх, приехал бы я на пару дней раньше… Что погнало его так спешно на Лысую гору? Только ли то, что появились товарищи из компетентных органов? Или какая-то более весомая причина? И почему он все-таки перепоручил мне заботу о своей тетради? Что могли значить его слова о том, что у него совсем не оставалось времени?

Какой-то частью ума я понимал, что все это имеет отношение ко мне лично, и что мне при всем желании уже никогда от этого не избавиться. Это должно сыграть какую-то важную роль в моей жизни — какую именно, оставалось только гадать. Под ногами были десятки километров пути, а впереди — неизвестность.

Глава 9

Дорога, как и говорил Илья, оказалась довольно однообразной. По пути мы преодолели несколько заболоченных низин и зарослей мелкого кустарника. Все это время Илья вел меня быстрым пружинистым шагом, уверенно, не снижая темпа, выбирая места посуше. По пути он срубал попадавшиеся длинные ивовые прутья и втыкал в местах, где мы сворачивали, — по его словам, эти метки должны помочь мне ориентироваться на обратном пути, чтобы не заплутать и не попасть в трясину. Илья явно не уступал мне в выносливости, хотя был чуть ли не вдвое старше. Я не уставал удивляться, насколько он неутомим для своих лет и как хорошо ориентируется в здешних местах. На ночлег мой провожатый неизменно находил место на сухой возвышенности. По пути он демонстрировал свои охотничьи навыки: пока я во время одного из привалов собирал сухие ветки и разводил костер, он умудрился выследить и подстрелить пару полярных куропаток, которых мы тут же зажарили и съели. Разговаривал Илья мало (о своей жизни, как я заметил, говорить он вообще не очень-то любил), но зато несколько раз по моей просьбе подробно и с увлечением рассказывал о повадках обитателей тундры, и я в очередной раз убедился, насколько хорошо он приспособлен к миру, в котором живет. Воистину этот бесхитростный и немногословный человек был органической частью здешней природы. «Вот кто был бы отличным образчиком для этнографических изысканий!» — думал я, вышагивая вслед за своим провожатым.

По мере нашего продвижения дорога становилась все труднее — под ногами все чаще попадалась не твердая почва, а противно чавкающая жижа вперемешку с мхом-сфагнумом, в которой сапоги увязали на каждом шагу. Мы стали чаще останавливаться на местах, подходящих для отдыха, и при первой же возможности садились на землю, так как ноги начали гудеть от усталости. Было очень жарко, соленый пот катился градом, раздражая глаза; постоянно хотелось пить. Заросли багульника, то и дело попадающиеся нам по пути, издавали резкий одурманивающий запах, от которого тяжелела голова и накатывала сонная вялость. К тому же не давала покоя проклятая мошкара: она носилась над нами злобно зудящими тучами, проникая иной раз под одежду. Без накомарников нам, в самом деле, пришлось бы совсем туго. Я отметил про себя, что при подготовке к походу Илья оказался весьма предусмотрительным — без него мне просто нечего было здесь делать.

Несмотря на все эти трудности, настроение у меня было приподнятое. Я не то чтобы забыл о письме Виталия и его загадочном исчезновении, но все связанные с этим волнения отодвинулись куда-то на задний план. Мне даже хотелось поскорее увидеть легендарную Лысую гору и более того — запечатлеть ее, благо фотоаппарат был с собой.

— Далеко нам еще, Илья? — спросил я на третьи сутки пути.

— Уже скоро, — ответил он. — Километров двадцать.

И вправду, через час на горизонте стала виднеться темная возвышенность.

— Вон она, — Илья показал рукой, но к тому моменту я уже и сам заметил ее. Я посмотрел на него и увидел на обычно непроницаемом лице моего спутника то же выражение страха, что и во время нашего первого разговора о Лысой горе.

Я схватил бинокль и стал усиленно вглядываться. Издали, на фоне тундры, гора была похожа на гигантский монолитный пирог причудливой формы темно-серого цвета с коричневым оттенком, лежащий на бескрайней зеленой скатерти. Всем своим видом она вносила какой-то беспокоящий диссонанс в мирный и спокойный окружающий пейзаж. Не могу сказать, что мною овладел страх, но я почувствовал, как сердце заколотилось в ожидании чего-то грозного и неизведанного.

Мы прошли еще километра три. Было видно, что каждый шаг давался Илье все труднее, и вовсе не усталость была тому причиной. Наконец он остановился.

— Передохнем немного, — сказал Илья. — Тебе еще идти, а я буду, пожалуй, назад поворачивать.

Мы выбрали более-менее сухое каменистое место и присели.

— Ну и где же твой хваленый Черный Охотник? — спросил я весело, утирая со лба пот.

— Хорошо, что мы его не видели, — ответил Илья. — И не приведи Господь. Если совсем его не увидишь, считай, повезло. Однако тут его владения начинаются. Так что смотри в оба. И помни, что против него только огонь помогает. А Лысую гору лучше тебе обогнуть километров за пять справа, там посуше будет.

Я вынул флягу с водой и сделал пару глотков. То, что дальше мне предстояло идти одному, меня совсем не радовало. Мне пришло в голову предложить Илье, чтобы он в одиночку обогнул гору и подождал меня с другой стороны. А я бы пошел напрямик и тем временем обследовал окрестности горы. На открытой местности мы вряд ли могли друг друга потерять, тем более что у меня была ракетница, а у него ружье.

— Слушай, Илья, а что, если… — начал было я, запрокидывая флягу для еще одного глотка, но меня оборвал его громкий возглас:

— Вон он! Смотри!

Я поперхнулся и чуть не выронил флягу. Илья вскочил и с перекошенным от страха лицом указывал на что-то за моей спиной.

Примерно в сотне метров от нас, куда он выставил указательный палец, из травы и мелких кустов виднелись каменистые россыпи. Краем глаза я успел заметить, — или, может быть, мне показалось, — что над тем местом промелькнул какой-то темный силуэт, что-то вроде тени в воздухе. Но больше ничего не было.

— Что там? — испуганно спросил я; от неожиданности реакция Ильи на секунду передалась и мне.

— Черный Охотник! Я его видел только что! — Илья был не на шутку напуган, его загорелое лицо заметно побледнело. — Ты что, не заметил?

— Нет, ничего не видел, — сказал я как можно более бодрым голосом. — Илья, тебе, наверно, померещилось что-то. Ты так меня не пугай.

— Ничего не померещилось! — воскликнул Илья. — Он это был, точно! Он за нами следит. Знак дает нам, что дальше нельзя!

Я заметил, что руки его дрожат.

— Тогда пусть появится и сам мне это скажет! — усмехнулся я. — Двигаемся дальше или как?

— Нет, дальше я ни за какие деньги не пойду! — произнес Илья, часто дыша. — Если тебе надо, иди один. Я возвращаюсь.

— Хорошо, Илья, как договаривались. Большое спасибо тебе за все! За меня можешь не беспокоиться, я не пропаду.

— Счастливо! — Илья снял патронташ и двустволку и протянул их мне. — Возьми, потом занесешь. Главное, чтобы ты сам вернулся.

Я стал отнекиваться, но он настойчиво всучил мне свои охотничьи принадлежности, достал из своей сумки здоровенный кусок вяленой оленины и, несмотря на мои протесты, запихал мне его в рюкзак.

— Ну, будь осторожен! Не забывай, о чем я тебе говорил. Удачи! — сказал Илья, и в его голосе послышалось что-то такое, отчего мне стало не по себе.

Мы обнялись на прощание, он развернулся и зашагал, не оборачиваясь. Я глядел ему вслед со смешанным чувством сожаления и тревоги, пока он не скрылся из виду. Я остался совсем один посреди бескрайней равнины и ничем не нарушаемой тишины. Вокруг не было ни одной живой души, только изредка высоко в небе мелькала птица. Впереди маячила темная громада Лысой горы, маня и отпугивая одновременно.

Я собрался с духом и продолжил путь. По мере приближения к горе ее очертания становились все более резкими. В какое-то время мне показалось, что в воздухе над ней и непосредственно вокруг имеется зона слабого, еле заметного зеленоватого мерцания — как если бы она была окружена мягко фосфоресцирующим ореолом. Я остановился, зажмурился и вгляделся снова — видение исчезло. «И мне уже начало мерещиться, это уже от усталости», — вяло констатировал я и двинулся дальше.

С более близкого расстояния Лысая гора напоминала уже не пирог, а какую-то мрачную неприступную крепость из времен средневековья с многочисленными башнями, уступами и надстройками. Это явно стоило того, чтобы запечатлеть. Я достал фотоаппарат, сделал пару снимков и продолжил путь. Когда до горы осталось около километра, почва под ногами стала более твердой, и идти было легче. Бросалось в глаза и то, что чем ближе я подходил к подножию, тем более редкой и чахлой становилась растительность вокруг горы. Комары и прочий гнус, от которого на протяжении всего пути не было никакого спасу, здесь почему-то исчезли.

Подойдя еще поближе, я решил, что пора уточнить координаты и определить дальнейшее направление пути. Посмотрев на компас, я обомлел. Стрелка судорожно дергалась то в одну, то в другую сторону, ни секунды не останавливаясь на месте!

«Да что это за чертовщина?!» — подумал я.

Такого мне еще ни разу не приходилось видеть. Я даже не думал, что компас может себя так вести, — это не очень согласовывалось с законами физики. Может быть, здесь какая-нибудь магнитная аномалия? — пришло мне на ум. В недрах самой горы, да и в пластах почвы под ней могли быть значительные залежи железной руды. На такое предположение наводил и коричневатый цвет пород, характерный для окислов железа, из которых, по-видимому, состояла гора. Если так, то это тоже было мне на руку. Попутно открыть еще одно ценное месторождение — это было бы для меня большой удачей. Надо только не забыть внести это в отчет о результатах командировки.

Я подошел к горе совсем близко. Каменная громада была высотой примерно с десятиэтажный дом. Вблизи она подавляла своей массивностью и какой-то таинственно-зловещей сумрачностью, которую усиливал контраст с расстилавшейся вокруг зеленой равниной. У меня под ложечкой шевельнулось какое-то тревожное необъяснимое чувство, словно что-то внутри осознало некую ждущую впереди опасность. На какое-то мгновение я поддался настроению, и мне сильно захотелось последовать примеру Ильи. Но я быстро подавил в себе это чувство. Возвращаться ни с чем, когда большая часть пути уже пройдена и цель уже близко, из-за какого-то иррационального дурацкого страха — просто смешно. Я вынул карту и сверился со своим местонахождением. По моим расчетам, до предполагаемых нефтяных месторождений осталось километров семьдесят-восемьдесят, и это расстояние можно покрыть за пару суток. Я снова взглянул на компас — стрелка не дергалась, а бешено вращалась в обоих направлениях.

Мне вспомнилось все, что я читал или слышал о Бермудском треугольнике. Аналогия была слишком очевидной: загадочные исчезновения людей и техники, необычные показания приборов и прочее. Мне вновь стало не по себе. Ни с чем подобным за все предыдущие экспедиции сталкиваться мне не приходилось. «Черт побери, должно же быть всему этому какое-то научное объяснение!» — подумал я и поймал себя на мысли, что близок к потере самообладания. Наверное, сказывалась усталость. День близился к концу, и начинало холодать. Пора было искать место для отдыха и ночевки. План действий я наметил следующий: обойти гору кругом по периметру, чтобы обследовать данный объект из чисто профессионального любопытства, и заодно найти подходящее место, где можно забраться наверх. Переночую там, решил я, а утром спущусь и пойду дальше. Кроме того, меня не оставляла мысль, что Виталий тоже может там находиться. Это было бы просто здорово, не говоря уже о том, если б он согласился составить мне компанию в моих дальнейших поисках.

С этими мыслями я приблизился к подножию и двинулся в обход горы. Каменный массив был повсюду удручающе монотонным. Я по ходу разглядывал крутые, почти отвесные скалы, местами растрескавшиеся, поросшие бурыми мхами и белесыми лишайниками. Было ясно, что такие условия без специального альпинистского снаряжения не оставляют шансов на успешный подъем. «Но ведь как-то люди залезали сюда?!» — думал я с досадой. Прошел час, но места, пригодного для подъема, мне так и не встретилось. Я уже стал склоняться к мнению, что затея залезть наверх обречена на провал. Однако через некоторое время на глаза попался извилистый склон с многочисленными уступами, пригодный для восхождения. «Ну, наконец-то!» — вздохнул я с облегчением. Я постоял немного, запоминая место, и пошел дальше, так как круг, судя по всему, должен был быть скоро завершен. Действительно, то место, откуда я начал обход, оказалось неподалеку. Весь путь вокруг горы занял почти два часа. Других мест, пригодных для восхождения, я не обнаружил, но это уже не имело значения. Открывшаяся возможность настолько ободрила меня, что я даже забыл про усталость. Вернуться к месту подъема не составило труда. Я сел на один из валунов, громоздившихся у подножия, чтобы собраться с силами, и стал разглядывать маршрут предстоящего восхождения. Путь выглядел нелегким, но вполне преодолимым: примерно полсотни метров вверх по очень крутой лестнице, кое-где нужно и карабкаться — но, в общем, ничего страшного, а наверху уже будет ровная поверхность. Кое-какой опыт лазания по горам у меня был, и я не сомневался в том, что эта высота будет взята. Не Эверест, конечно, но для меня в данной ситуации это тоже будет достижением.

Солнце неумолимо клонилось к закату. Жара давно спала, и в воздухе стал ощущаться холодок. «Пора!» — сказал я себе и тронулся в гору.

Казалось, что эту единственную дорогу вверх кто-то проложил специально для всех желающих ознакомиться с местной достопримечательностью. Продвигался я медленно, пару раз делал остановку, чтобы перевести дух. Сказывалась усталость, ныли плечи, оттягиваемые рюкзаком, который казался таким легким в начале пути и таким увесистым сейчас. Минут через сорок каменистая тропа после многих петляний вывела меня на горизонтальную поверхность. Далее двигаться наверх было некуда. Я огляделся. Передо мной расстилалось плато, почти повсюду ровное, большая часть которого просматривалась отсюда. Местами эту ровность нарушали выбоины, неглубокие расселины, россыпи камней, скалистые нагромождения. Кое-где виднелись белесые проплешины лишайника, заросли мелкого кустарника и травы, просматривались также несколько отдельно стоящих карликовых сосен. Посреди этих неприветливых камней, на этой почве, почти лишенной органики, — даже и здесь жизнь пробивалась и находила себе место под солнцем.

Я прошел к центру плато метров двести, внимательно разглядывая окрестности. Каких-либо признаков человеческого присутствия нигде не наблюдалось. Несколько раз я изо всех сил крикнул во все стороны, прикладывая руки рупором ко рту. Один раз мне отозвалось слабое эхо, отраженное, видимо, от одной из скал. Но больше никто не откликнулся. Затем я достал ракетницу, зарядил ее и выстрелил вверх; заряд с шипением взвился в высоту и на несколько секунд озарил все вокруг зеленой вспышкой. Потом вокруг снова воцарилась мертвая тишина. Похоже, что на плато был я один.

Продолжать поиски Виталия не имело смысла. Солнце было близко к крайней нижней точке, и мир начал погружаться в легкие чарующие сумерки белых ночей. Желудок ясно сигнализировал о том, что в нем давно ничего не было. Я решил подойти еще ближе к центру, отыскать подходящее место для ночлега и расположиться там до утра. Если еще удастся найти достаточное количество сухих веток и развести костер, будет вообще замечательно. Осмотревшись, я выбрал место рядом со скалой, где кусты казались гуще, и направился туда. С этого момента и начались сюрпризы Лысой горы.

Глава 10

Сначала на пути мне попался валун странного вида — он был правильной геометрической формы и похож на огромный палец какого-то великана, торчащий вертикально из почвы метра на два. Приблизившись, я разглядел, что это не просто валун, а статуя. Вернее, внушительных размеров каменный идол — у него явно просматривались очертания головы и лица, грубо выдолбленные каким-то твердым острым орудием. Он был примерно таким же, какие я видел в Архангельском краеведческом музее — в том отделе, где выставлены экспонаты на тему культурных обычаев коренного населения Крайнего Севера. Только те были деревянными и гораздо меньше. Похоже, Виталий был прав, сообщая мне о визитах шаманов на эту гору: изваяние, вероятно, символизировало одного из древних духов или богов, которым поклонялись язычники-аборигены. Но кому и зачем понадобилось сооружать его здесь, в таком труднодоступном месте?

Я обошел вокруг идола. Каменный истукан угрюмо смотрел вперед, и рядом с ним почти физически ощущалось присутствие чего-то грозного, подавляющего. Его устрашающая физиономия, обращенная на запад и озаренная лучами закатного солнца, выглядела совершенно сверхъестественно, вызывая в памяти сюжеты просмотренных когда-то мистических триллеров. Мне невольно подумалось, что если даже я, человек свободный от всяческих суеверий, испытываю такое смятение, чего уж говорить о древних аборигенах — эта статуя должна была вызывать у них священный трепет. Я стал фотографировать идола с разных сторон.

Внезапно внутри кольнуло мимолетное острое чувство, что кто-то пристально наблюдает за мной. Я быстро обернулся, шаря кругом глазами. Вокруг по-прежнему не было ни души, но противный холодок снова зашевелился во мне, поднимаясь от живота к глотке. На несколько секунд моим сознанием овладела безумная мысль, что я ступил на некую запретную территорию, за что должен понести неотвратимое и жестокое наказание. Воображение тут же подсунуло печально известную историю о проклятии фараона, которое настигло каждого из археологов, посмевших залезть в саркофаг и потревожить его мумию. Потом я вспомнил про Черного Охотника, и мне вдруг сильно захотелось быть далеко отсюда.

«Чтоб тебя! — выругался я про себя. — Так ведь можно окончательно свихнуться на почве этой шаманщины. Не хватало мне еще этого!».

Я двинулся дальше, но, пройдя еще метров сто, обнаружил второго такого же идола, а немного поодаль заметил еще одного. Все они смотрели на запад. Я сфотографировал их в разных ракурсах. Да, изваяния были впечатляющими. А вдруг, кроме меня и Виталия, — ну если не считать еще шаманов, никто еще не бывал здесь? Тогда, думал я, если сюда не ступала нога современного человека, получается, что мы с Виталием вроде как первооткрыватели этих памятников для цивилизованного мира! Ведь они наверняка представляют интерес для тех, кто занимается этнографией и тому подобными вещами. Я подумал, как здорово будет при встрече с Виталием поделиться радостью от такой находки. И по возвращении, чего уж греха таить, похвастаться перед сослуживцами! А какая будет сенсация для местных краеведов! Мне представились наши с Виталием имена, мелькающие в заголовках газет, и сердце сладко защемило.

Все это хорошо, сказал я себе, когда впечатления улеглись, но надо бы перекусить, а потом ложиться спать. Исследуя статуи, пришлось немного отклониться от намеченного плана, так что отвлекаться больше не хотелось. Но, пройдя еще несколько шагов, я остановился как вкопанный. Передо мной было небольшое поросшее мхом углубление, и в нем виднелись кости. Я подошел поближе. Это был человеческий скелет, вернее, остатки скелета — было видно, что они лежат здесь очень давно. Какое-то время я стоял в оцепенении, не отрывая взгляда от того, что некогда было живым человеком. Наверное, то же самое чувство испытал Робинзон на своем острове, когда впервые увидел след чужой ноги. Кто, когда, почему умер здесь? Никогда скелеты, мертвецы и тому подобное не вызывали у меня страха, но сейчас охватило сильное беспокойство. Я постоял еще какое-то время, прежде чем найти в себе силы идти дальше. Потом мне вдруг вспомнился рассказ Ильи о том, что многие из приходивших сюда шаманов остались здесь навсегда — вот и подтверждение этому.

Когда я наткнулся на человеческие останки во второй раз, мои эмоции были уже не столь сильными. Скелет лежал метрах в двухстах от первого и, судя по всему, появился здесь позднее. Я вглядывался в пустые глазницы пожелтевшего от времени черепа с немым вопросом — что двигало человеком, который пришел сюда и встретил смерть? В каком обличии она к нему явилась? Какую зловещую тайну хранит эта гора?

Но самое главное потрясение на сегодня ждало меня впереди. Я почти дошел до зарослей, где рассчитывал расположиться до утра, как мое внимание привлекло небольшое возвышение, которое, если я правильно представлял себе геометрию плато, должно было быть приблизительно в его центре. Превозмогая вязкое нежелание идти куда-либо еще, я миновал место своего предполагаемого ночлега, где снял и положил всю поклажу, и заставил себя добрести до чего-то, напоминающего пологий холм. Пожалуй, это была самая высокая точка Лысой горы. Взобравшись на нее, я обнаружил множество камней величиной с арбуз, выложенных в круг диаметром около трех метров.

«А это еще что такое?» — подумал я, оглядывая загадочное сооружение. И увидел в центре круга нечто такое, отчего все внутри у меня похолодело.

Это была кожаная сумка Виталия — я видел ее у него в номере. Значит, он все-таки был здесь недавно!

Я бросился к сумке, расстегнул и стал перебирать ее содержимое в надежде найти что-нибудь такое, что помогло бы прояснить ситуацию. В ней были джинсы и футболка — те самые, в которых Виталий встретил меня в своем номере, короткие резиновые сапоги, бейсбольная кепка с козырьком, клеенчатая куртка-ветровка. Сверху был аккуратно положен листок бумаги. Дрожащими руками я схватил его и поднес к глазам. Там было написано:

Дорогой друг Алекс!

Если ты читаешь эти строки, значит, ты идешь по моим следам. Не удивляйся, что я так быстро исчез, ты все со временем узнаешь. Меня искать не нужно. Главное — найди Етэнгэя. Я тебе написал, где он живет, но лучше уточни у местных. Ты его найдешь, и он все тебе расскажет. Моя просьба остается в силе. Скорее всего, они у тебя уже были, спрашивали насчет меня и моей тетради. Не удивляйся, если они обшарят твой номер. Прости еще раз, дружище, что втянул тебя во все это. Здесь небезопасно, но не теряйся ни при каких обстоятельствах, не падай духом и главное — не бойся. Ты все преодолеешь. Я в тебя верю. Нож и сигнальный огонь возьми. Мне они больше не нужны, а тебе могут понадобиться.

Удачи!

Виталий.

И еще там стояла вчерашняя дата.

Я вытряс все содержимое сумки. Помимо одежды, из нее выпали складной перочинный нож и фальшфейер — Виталий знал, что такая штука в тундре может очень пригодиться. Я механически сунул их в карман. Больше ничего не было.

Но куда же он девался, к тому же совсем без одежды и обуви? Сквозь землю, что ли, провалился? Испарился? Что это значит: «Меня искать не нужно»?

Я стал оглядывать плато с возвышенности во всех направлениях, выкрикивая имя своего друга. Кричал, пока не охрип, но никто не отозвался. Вокруг не было ни души. Меня охватил настоящий страх. Впервые за время своего приезда я ощутил себя совершенно испуганным и растерянным. «Что, черт возьми, здесь произошло?» — лихорадочно билась у меня в голове одна мысль.

Спустившись, я добрался на ватных ногах до места, где оставил свои вещи, достал ракетницу и, не отдавая себе отчета — зачем, стал выпускать в воздух один за другим имевшиеся у меня заряды. Когда у меня остался один патрон, я опомнился и прекратил пальбу. Ракетницу с последним зарядом прицепил к ремню, схватил двустволку Ильи, зарядил ее, как он меня научил по дороге, опоясался патронташем, повесил на шею бинокль и, забыв про усталость, пустился быстрым шагом в направлении последней находки. Я почти утратил контроль над собой и не представлял, что делать дальше.

Я уже почти не сомневался в том, что Виталий попал в какую-то беду, хотя не мог предположить, что могло с ним стрястись на этой пустынной территории. Потом в голову мне пришло, что мои худшие опасения подтвердились: он сошел с ума, оставил здесь одежду и голый разгуливает где-нибудь в окрестностях горы. Но я наверняка увидел бы его внизу, ведь спрятаться там практически негде. Или, может быть, он сорвался с обрыва? Тогда я непременно нашел бы его тело на земле, но я обошел всю гору… Может быть, на него напали волки, о которых предостерегал Илья? Но они встречаются в здешних местах редко; по крайней мере, никаких признаков их присутствия мы по дороге не видели.

Потом я немного успокоился и взял себя в руки. В голове созрел такой план: дойти до противоположного обрыва, а затем обойти все плато по периметру, как это я уже один раз сделал, но теперь поверху. Учитывая размеры горы, вряд ли я пропущу что-нибудь подозрительное.

Обследование остальной части плато ничего не дало. Повсюду были все те же валуны и пробивающаяся местами скудная растительность. По пути, в расселине, мне попались только еще одни человеческие останки, лежавшие здесь, вероятно, несколько веков. Никаких признаков присутствия живого человека я не обнаружил.

Я во второй раз обошел плато по периметру, разглядывая местность то в бинокль, то невооруженным глазом. Несколько раз выстрелил вверх из двустволки, так как кричать уже не мог. Все было безрезультатно. Я чувствовал себя совершенно измотанным, как физически, так и душевно.

«Хватит с меня на сегодня», — подумал я. Продолжать поиски не было ни смысла, ни сил, да и пора было устраиваться на ночлег.

Я сел у обрыва и стал смотреть вдаль. День угасал; на плечи потихоньку опускалась сумеречная прохлада. Солнце спустилось уже совсем близко к горизонту и висело над ним огромным медным шаром, готовясь начать новое восхождение в своем извечном круге. Под его лучами все вокруг приобрело золотисто-красные оттенки: камни и скалы, отбрасывающие причудливые тени, трава, кусты, раскинувшаяся внизу равнина без конца и края. Легкие перистые облака на северо-западной стороне лазурного неба пылали всеми оттенками огня — от светло-розового до багрового. Царила мертвая, абсолютно ничем не нарушаемая тишина — не было ни малейшего ветерка. Я сидел совершенно неподвижно, отпустив мысли и чувства, и завороженно глядел на всю эту красоту. Зрелище было неземным, просто фантастическим. Ради того, чтобы это увидеть, стоило проделать этот путь.

Все окружающее демонстрировало мне свое невыразимое великолепие, самодостаточность и безмерную глубину. Казалось, я остался один в этом мире, во всей вселенной — вокруг был только необъятный простор, залитый расплавленным золотом. Я вдруг с необыкновенной остротой ощутил себя крохотной частичкой этого грандиозного мира, который был таким загадочным и чудесным. Неожиданно все, зачем я приехал, что делал до этого, да и вообще само существование людей на земле с их бесконечной суетой, надуманными проблемами и погоней за всевозможными приобретениями — все это представилось мне до невозможности мелким и бессмысленным, даже смешным по сравнению с открывшимся здесь и сейчас величием и непостижимостью самого бытия, самой жизни! Это нельзя передать словами, можно только непосредственно пережить какой-то глубоко спрятанной частью собственного существа.

«Боже мой, что я здесь делаю? Что мне здесь надо? Куда я иду и вообще — кто я такой?» — подумал я и сам испугался таких мыслей — они никогда раньше не приходили мне в голову. Но странное мыслительное возбуждение не отпускало меня, словно все эти вопросы долгое время подспудно теснились где-то на задворках ума, ожидая своего часа, сдерживаемые какой-то внутренней преградой, и вот теперь эта преграда исчезла.

Нефть, размышлял я, ради нее я нахожусь здесь. Столько разных людей, которых я не знаю и которые не знают меня, даже не подозревают о моем существовании, которым в высшей степени плевать на меня, мою жизнь и все, что для меня ценно и значимо, — они могут быть заинтересованы по отношению ко мне только в одном — в том, чтобы я разыскал, где здесь под землей прячется нефть. А нужна ли она мне, моим близким? Я получу определенное вознаграждение в случае успешного исхода моей командировки и, возможно, некоторое повышение в должности, хотя вряд ли. Но для чего все это мне — чтобы снова искать нефть или еще что-нибудь в этом роде? Скитаться по местам, куда не ступала нога человека, терпя всевозможные лишения, преодолевая трудности? Так может пройти вся сознательная жизнь! Но неужели я появился на свет только ради этого? Где во всем этом то, что оправдывает мою жизнь в целом? И ведь, кем бы я ни был, где бы ни жил, чем бы ни занимался, эти вопросы остались бы теми же. Они остаются одинаковыми всегда и в равной степени для всех: для меня, моих друзей и родных, для тех, кто меня сюда послал, тех, кто будет добывать эту чертову нефть, и тех, кто когда-нибудь сказочно разбогатеет за счет нее. Просто далеко не всех мучают эти вопросы. Может быть, так и надо жить, как миллионы и миллионы людей, как жил я сам до этого момента, — просто жить, не обременяя себя ничем лишним, заботясь только о хлебе насущном для себя и близких людей? Да мало ли проблем в жизни, чтоб еще и над этим голову ломать? Но некоторые все-таки ломают, хоть и проблем у них не меньше. Ведь что-то их заставляет! Что-то же заставляло Виталия и подталкивает сейчас меня?

«Не хлебом единым жив человек, но лишь при наличии его необходимого минимума, который каждый определяет для себя сам», — так, кажется, написал он в своем письме. Я с удивлением отметил, что еще способен помнить о чем-то, хотя казалось, будто трудности дороги к Лысой горе и она сама вытеснили из моей памяти все остальное.

Мною овладела какая-то апатия. О цели похода думать уже не было никакого желания — почему-то вдруг стало все равно, найду я нефть или вернусь ни с чем. Хотелось без конца вот так сидеть, не двигаясь, и смотреть на заходящее солнце и волшебный пейзаж, открывшийся с этой высоты. В сознании продолжали слабо мерцать мысли о загадочном исчезновении моего друга. Что стряслось с Виталием, где он сейчас, и увижу ли я его когда-нибудь? Зачем он был здесь? Не постигла ли его участь шаманов, которые уходили от своих соплеменников сюда, чтобы никогда не вернуться? А если так, то что это за участь? И не постигнет ли она и меня тоже?

Вдруг в памяти всплыла еще одна фраза из письма Виталия, и это сопровождалось странным ощущением, как если бы его голос отчетливо прозвучал в моих ушах: «Ни во вселенной, ни за ее пределами нет существа, от которого в большей степени зависит выполнение твоего предназначения, чем от тебя самого». Затем наступила внутренняя тишина, словно эта фраза была единственным ответом на все вопросы, которые я задавал себе здесь, сидя один на один со всем миром.

Еще некоторое время я сидел, погруженный в созерцание. Наконец, холод наступавшей ночи вернул меня к реальности. Я встал и размял затекшие ноги и только сейчас обратил внимание, что над всем плато висит нечто вроде легкой дымки. Вероятно, собирался туман, хотя внизу, насколько я мог заметить, воздух был совершенно прозрачный. Это было тем более необычно, что погода в ближайшее время не предвещала никаких осадков. Вероятно, в ночное время над горой конденсируется влага из воздуха, подумал я, так как камень охлаждается сильнее, чем болотистая почва.

Воздух был удивительно свежий. Природа явно оказала на меня умиротворяющее влияние. Я сделал несколько глубоких вдохов, повернулся и зашагал к тому месту, где остались мои вещи. По пути я отметил, что туман сгущается.

Глава 11

Неподалеку от кустов я разыскал углубление в каменистом грунте, накидал в него веток, а поверх — мха, чтобы было не так жестко. Затем достал из рюкзака спальный мешок и кое-что из провизии. Разводить костер было незачем, да и не хотелось. Немного перекусив, я запил водой из фляги. Потом, сняв наполовину опустошенный патронташ, я развернул спальник на своем импровизированном ложе и забрался внутрь. Двустволку Ильи, помня о его предостережениях, я заблаговременно зарядил и положил рядом с собой.

За это время туман превратился в молочно-белесую мглу, которая окутала все вокруг. Контуры окружающих объектов стали размытыми; метрах в пяти уже совсем ничего не было видно. Конечно, мне не раз доводилось наблюдать образование тумана, но я еще ни разу не видел, чтобы это происходило прямо на глазах. Тем лучше, подумал я, кому, как не мне, знать, что в белую ночь на открытом пространстве заснуть бывает не так-то легко.

Хотя за день я вымотался настолько, что никакая белая ночь не помешала бы мне заснуть. Спальный мешок быстро нагрелся, и внутри стало уютно и тепло. Я стал быстро погружаться в блаженно-дремотное состояние и был уже совсем на грани отключки, как вдруг где-то на периферии сознания мой слух уловил слабый звук, похожий на шуршание или шорох.

Я мгновенно разжал слипшиеся веки и принял сидячее положение, как был, прямо в мешке. Было тихо. Но сон как рукой сняло. Я огляделся по сторонам. Туман сгустился настолько, что стоял сплошной мучнистой пеленой, совершенно непроглядной. Я расстегнул молнию спальника, вытянул руку и не увидел пальцев.

«Послышалось? Приснилось?» — замельтешило в голове. Я нащупал ружье, лежавшее рядом, и это меня немного успокоило. Еще минуту я сидел, напряженно вглядываясь и вслушиваясь в окружающее пространство. Ничего не было слышно и тем более не видно. Объяснить это можно было только тем, что начинает пошаливать психика под впечатлениями от знакомства с Лысой горой. На секунду мне даже стало смешно: вспомнился мультик про перепуганного ежика в тумане — моя ситуация была примерно такой же. Потом я снова улегся. Сонливость опять стала тяжело наваливаться на все тело.

Шорох отчетливо донесся снова — откуда-то совсем неподалеку.

Я расстегнул спальник и вскочил. Вне всякого сомнения, кто-то находился поблизости. Последовала короткая пауза, после которой раздалось осторожное шуршание мелких камешков, хрустнула ветка. Кто-то или что-то явно приближалось ко мне. Я ощутил, как сердце бешено заколотилось.

— Э-эй! — крикнул я в направлении исходивших звуков.

Ответом была мертвая тишина. Тот, кто был там, притаился. Мне стало по-настоящему страшно. Мысли лихорадочно забегали. Кто бы это ни был, вряд ли он стал бы подкрадываться ко мне в непроглядной мгле с добрыми намерениями. Может быть, это змея — они здесь вполне могут водиться. Или крупная птица, или грызун какой-нибудь? Или, не дай бог, сюда занесло волка? Как некстати этот проклятый туман!

Я схватил ружье и взвел оба курка. Они внушительно клацнули, и этот звук понравился мне гораздо больше, чем таинственные шорохи. Мысленно я благословил Илью — каково было бы мне сейчас с голыми руками?

Долго я стоял, превратившись в одно большое ухо. В томительном ожидании прошла, казалось, целая вечность. Во рту пересохло. Не было слышно ни звука, только сердце тяжело и часто бухало, отдаваясь в висках. Наконец тот, кто потревожил мой сон, опять дал о себе знать — я различил, как шелестит трава и хрустит гравий. Таинственный визитер был уже в нескольких метрах. Но это была не змея и не мышь — кто-то гораздо крупнее. И его передвижение было очень похоже на шаги. Я вслушался, и сомнения исчезли — кто-то крадучись подходил ко мне на двух ногах!

— Виталя? Это ты? — громко спросил я мглу, стараясь придать своему голосу уверенность.

Опять воцарилось молчание. Если это был Виталий, он наверняка услышал бы и отозвался. Незнакомец явно не хотел себя выдавать.

— Кто здесь?! — крикнул я что было мочи. Нервы были на пределе.

И, будто бы в ответ, шорохи стали раздаваться одновременно и справа, и слева, и спереди, и сзади. Отовсюду слышались приближающиеся шаги. Незнакомцев было много, и они шли ко мне со всех сторон!

Меня охватил панический ужас. Рационального объяснения происходящему не было. Хотелось только одного — рвануться с места и бежать без оглядки. Но куда можно убежать с плато, тем более если не видно ни зги? Я еще сохранял остатки самоконтроля и понимал, что сорваться с обрыва означало верную смерть.

Шаги слышались все ближе. Кольцо окружающих меня существ неумолимо смыкалось. Еле держась на ногах и сжимая трясущимися руками двустволку, я затравленно озирался по сторонам. От незнакомцев меня отделяло метра три-четыре, но я до сих пор не видел, с кем имею дело. Перед глазами стояло сплошное белое марево, в котором даже собственные руки можно было различить только до локтей.

— Кто вы?! Чего вам надо?! — завопил я из последних сил и услышал в своем голосе истерические нотки.

Существа вокруг меня продолжали молча и медленно приближаться.

В полуобморочном состоянии я направил ружье вверх и нажал на спусковой крючок. Грохот выстрела расколол пространство и отдался эхом где-то вдалеке.

Те, кто окружали меня, на мгновение, как по команде, остановились, но тут же стали двигаться снова, по-прежнему не издавая ни звука, кроме шагов. Судя по всему, они были уже совсем близко.

Теряя сознание от страха, я выстрелил из второго ствола наугад прямо перед собой в стену тумана. Я уже не владел своим душевным состоянием, и меня не останавливало, что я мог убить кого-то. Патроны были заряжены крупной дробью, и, наверняка, хоть одна дробина попала в кого-нибудь из них. Если это живые существа из плоти и крови, мелькнуло у меня в голове, обязательно должна последовать какая-то реакция.

Но реакции не было. Окружавшие подошли почти вплотную и остановились. Я был в центре их кольца и даже слышал их тяжелое, свистящее дыхание, но по-прежнему ничего не видел. Казалось, они находились на расстоянии вытянутой руки, но проверять это не было ни сил, ни желания. Темный первобытный страх сковал меня с ног до головы, и я стоял в ступоре, стиснув в руках бесполезное ружье, не в состоянии пошевелиться.

Я мог только видеть, как прямо передо мной, подобно зловещим призракам, возникли странные человекоподобные фигуры. Их очертания были расплывчаты, но я успел заметить, что они были высокими — на голову выше меня — и такими же белыми, как окутавший все туман. Казалось, что они состоят из этой же молочно-белой субстанции, только более плотные, словно материализовались прямо из нее.

«Это не туман, — пронзила меня внезапная догадка, — это что-то другое!»

Они разом ринулись на меня, и мой ужас достиг высшей точки, когда я различил их лица — они были точь-в-точь, как у тех каменных статуй!

Последнее, что я испытал за мгновение перед тем, как лишился сознания, — жуткий холод, будто нырнул в прорубь. А потом наступила темнота.

Глава 12

Я с трудом разлепил веки. В глаза просочился слабый дневной свет, какой бывает в пасмурный день. Я находился в вертикальном положении и всем телом ощущал неприятный промозглый холод. Твердой опоры под ногами не было. Я попробовал пошевелиться и тут же почувствовал, что мои движения ограничивает нечто податливое, но вязкое, как застывший кисель. Через несколько секунд я понял, что погружен по самую шею в какую-то противную густую жижу. Снаружи торчала только одна голова, она была единственной частью моего тела, которой я мог свободно двигать. Я попытался сделать глубокий вдох и закашлялся, а внутри все сжалось. В воздухе, заполнявшем это пространство, явственно ощущался отвратительный запах — тот самый тяжелый запах, который обычно стоит в морге, запах смерти и разложения.

Я мучительно пытался вспомнить, что со мной произошло, и сообразить, где нахожусь, но голова отказывалась работать. На ум шло только, что на меня недавно обрушился какой-то кошмар, и было неясно, то ли все это продолжается, то ли происходит наяву. Это было очень похоже на ощущение, когда начинаешь откуда-то издалека осознавать себя между тяжелым долгим сном и началом пробуждения. С той только разницей, что привычной действительности не было. Мир, в котором я очнулся, был какой-то другой, и я понял это сразу, как только открыл глаза. В этом мире находиться было нельзя.

Я стал поворачивать голову во всех направлениях, чтобы понять, куда попал. То, что я увидел, поразило меня. Это было какое-то странное, ни на что не похожее помещение. Оно было вытянуто в одном направлении на необозримую длину, уходившую в сумрачную даль, и имело сечение в форме срезанной верхушки круга. Более всего и по форме, и по размерам это напоминало метро изнутри, только свод находился гораздо ниже. В другом направлении, на расстоянии нескольких десятков метров от меня, оно обрывалось огромной зияющей дырой, за которой виднелось дневное небо. Стены этого странного то ли тоннеля, то ли ангара были сплошь неприятного грязно-белого цвета, влажно поблескивающими, и из них повсюду — и с боков, и сверху — беспорядочно выпирали такие же белесые многочисленные выросты или вздутия, похожие по форме на гигантские бородавки размером с пень большого дерева.

«Боже мой, где я? Что все это такое?» — в ужасе вопрошал я себя, вертя головой по сторонам. Но, увидев пол, или то, что стелилось по низу этого помещения почти на уровне моих глаз, я чуть снова не потерял сознание. «Пол» был гладкой поверхностью из того же противного на вид материала, что и стены. И насколько хватало глаз, справа и слева, спереди и сзади, на расстоянии полутора-двух метров друг от друга из «пола» торчали, как капустные кочаны на грядках, человеческие головы! Это были головы совсем незнакомых мне людей, мужчин и женщин всех возрастов — и молодые, и зрелые, и совсем старики, и даже дети. Я с трудом подавил крик, который рвался у меня из груди. Каждая голова находилась в центре огромной шестиугольной ячейки, рельефно выступавшей из «пола» и почти примыкающей к другим, таким же, с погруженными в нее по шею человеческими телами. Судя по всему, каждая ячейка была заполнена какой-то отвратительной вязкой массой, такой же грязно-белой, как стены, но более разжиженной консистенции. Ячеек, похожих на гигантские пчелиные соты, с торчащими головами, было великое множество — они занимали всю обозримую площадь этого жуткого помещения. Я тоже находился в одной из них ближе к проему, которым оно заканчивалось.

Все лица, которые мне удалось рассмотреть, были с закрытыми глазами и совершенно неподвижны. Никто из людей не подавал никаких признаков жизни. Приглядевшись, я увидел на некоторых лицах поодаль от меня явные приметы трупного распада: вздутые сетки вен, синевато-багровые отеки, местами отслоившаяся и сползающая лоскутами кожа; на некоторых, еще сохранивших очертания лицах угадывались застывшие в окоченении гримасы. Судя по всему, люди, находившиеся здесь, давно были мертвы. И, похоже, из живых был только я один.

Все это было так сюрреалистично, так дико и безысходно, что я потерял всякую способность осмысливать происходящее. Только одна мысль, как испорченная пластинка, крутилась в сознании: вот что такое сумасшествие! Где-то в самой недоступной глубине моего существа, на самом дне подсознания копошилось нечто, похожее на смутное интуитивное чувство, будто все окружающее, при всей его умопомрачительной жути и чудовищной абсурдности, имеет какое-то отношение ко мне, или даже что-то общее со мной, и именно поэтому я здесь нахожусь.

«Если бы я сошел с ума, — подумал я, — то не мог бы отдавать себе в этом отчета».

«А ты и так уже не отдаешь, и я тому свидетельство», — злобно-издевательски ответил незнакомый голос изнутри.

У меня возникло желание закричать во весь голос. Но из груди вырвалось только хриплое скуление. Я задергался изо всех сил, пытаясь высвободить хотя бы руки, но вязкая белая гадость стискивала меня со всех сторон так, что мне удалось только пошевелить плечами и повыше вытянуть шею. Гадость была не жидкой, а чем-то вроде желе, и от моих усилий оно заколыхалось под подбородком.

«Спокойно, спокойно!» — приказал я себе невероятным усилием воли, осознавая, что, окончательно потеряв контроль над собой, никогда отсюда не выберусь. Я решил подождать, чтобы оправиться от первоначального потрясения, перевести дух, собраться с силами и предпринять еще одну попытку освободиться. На время я перестал дергаться и сделал несколько глубоких вдохов-выдохов, хотя это было нелегко: отвратительный смрад мертвечины, густо висевший в воздухе, вызывал рвотные спазмы.

Оглядев еще раз свою тюрьму, на сей раз более внимательно, я заметил подробность, заставившую меня содрогнуться от ужаса и отвращения. Странные образования, торчащие из стен, находились в постоянном медленном движении: они меняли свою форму, удлинялись, несколько растягиваясь, и отклонялись во всех направлениях, как бы вслепую ощупывая пространство вокруг себя. Да и сами стены каким-то образом шевелились, как будто по их поверхности периодически прокатывались волны. Во всех этих движениях было что-то предельно жуткое и омерзительное. Это было похоже на то, как двигались амебы, когда в школе на уроках биологии я рассматривал их под микроскопом. Такое же медленное и слепое, безостановочное переливание аморфной протоплазмы из одних ложноножек в другие. Потом мне на ум пришло другое сравнение: пространство, в котором я оказался, напоминало перистальтику гигантской кишки или желудка, наблюдаемую изнутри. Тогда меня осенила страшная догадка: то, в чем я нахожусь, вместе с телами когда-то живших людей, и эти стены, и эти выросты — оно живое! Я находился внутри какого-то чудовищного организма!

Как бы в подтверждение этой мысли вдруг раздался громкий чавкающий звук, и один из выростов вдруг начал активно вытягиваться, одновременно изгибаясь и наклоняясь вниз. Я с перехваченным от ужаса дыханием увидел, как этот червеобразный отросток приблизился к ближайшей ячейке с головой пожилого мужчины, и на его конце возникло утолщение. Края этого выроста разошлись в стороны, образовав черное отверстие, похожее на раструб, и оно обхватило голову так, что ее не стало видно. Мне хотелось завопить что было мочи. Видеть такое было на пределе моей выдержки, но я не смог заставить себя зажмуриться и в оцепенении наблюдал, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не стошнило, как эта штука алчно и судорожно сокращается, как будто высасывая то, что она захватила.

Мысль, что такая же участь ждет и меня, вывела из ступора. Я стал бешено дергаться и извиваться всем телом. Трудность положения заключалась еще и в том, что уцепиться было не за что. В пределах досягаемости была только эта вязкая дрянь, а края ячейки — далеко. Наконец, огромным усилием я выпростал руки на поверхность. Загребая жижу, как веслами, и задыхаясь от зловония, я медленно продвигался в направлении проема. Ноги продолжали болтаться где-то внизу. Стараясь работать всеми конечностями, минут через пять я добрался до края своей ячейки и ухватился за нее обеими руками. Материал, из которого она была сделана, был более-менее твердым и упругим, на ощупь он напоминал хрящ. Несколькими рывками мне удалось вытянуть туловище и принять горизонтальное положение. Затем я вытянул одну за другой ноги и пару минут отдыхал, лежа животом на белом гладком полу, стараясь глубоко не вдыхать. Вдруг прямо над головой услышал уже знакомый чавкающий звук.

Я поднял голову, и острый ужас охватил меня снова: сверху один из выростов пришел в движение и начал вытягиваться по направлению ко мне. Медлить было нельзя. Спастись от этого кошмара, двигаясь ползком, было невозможно. Оставалось только одно. Я поднялся во весь рост и встал обеими ногами на твердую, но скользкую хрящеподобную поверхность. Балансируя и стараясь не смотреть на торчащие под ногами безжизненные головы, я быстро, насколько был способен, стал перешагивать по полу между ячейками к выходу. В голове вертелось одно: только бы не поскользнуться, только бы не упасть! Оглядываться уже не было времени. Мне удалось сохранить равновесие и не плюхнуться снова на пол или в одну из ям с белой пакостью. Оглянуться я позволил себе только на самом краю и облегченно вздохнул, убедившись, что никто не пытается меня догнать. Задерживать внимание на жуткой западне, из которой удалось вырваться, не было резона. Я сделал еще несколько шагов по грязно-белой поверхности, пересек отверстие и очутился снаружи. Глаза после сумерек резануло ярким солнечным светом. Я прокашлялся, выдыхая остатки тошнотворной атмосферы, и набрал полные легкие воздуха, который после пребывания в жутком тоннеле показался мне самым чистым и свежим в мире. Потом сел на твердую поверхность и долго дышал, приходя в себя и озираясь по сторонам.

Глава 13

Я находился на гладкой поверхности все из того же противного хрящеподобного вещества, и эта поверхность простиралась во все стороны в пределах видимости, обрываясь закругленной ровной линией, как крышка гигантского стола. Сразу можно было догадаться, что я находился на какой-то возвышенности, потому что ни земли, ни даже линии горизонта отсюда не было видно — только безоблачное небо необычно ярко-синего цвета и злое жгучее солнце, которое, как мне показалось, тоже было каким-то странным — не желтым, а красновато-оранжевым, хотя находилось в зените. Страшная живая пещера, или «кишка», или что это на самом деле было, возвышалась над поверхностью, вздымаясь над ней огромным валом, и тянулась в противоположном обрыву направлении параллельно с этой поверхностью, теряясь где-то вдалеке. Где и чем заканчивается эта адская труба, узнавать не было никакого желания.

Я направился к краю этой грязно-белой поверхности. И чем дальше продвигался, тем явственнее из-за края выступала кромка земной поверхности желтовато-коричневого цвета. Затем постепенно стало вырисовываться огромное пространство, лежащее где-то внизу и сплошь покрытое песчаными волнами, из которых изредка торчали какие-то колючие кустарники. Это была пустыня.

Подойдя совсем близко к краю, я убедился: это странное то ли природное, то ли рукотворное образование, на плоской крыше которого я стоял, возвышалось примерно на ту же высоту, что и Лысая гора. Но было чем-то совсем другим и находилось совсем в другом месте.

Куда я попал, каким образом и почему, а главное, что мне теперь делать, я до сих пор не имел ни малейшего представления. Все происходящее казалось каким-то болезненным сновидением, инфернальным бредом, хотя голова работала ясно, мысли и ощущения были совершенно четкими. Самым неприятным в моем положении было отсутствие самой возможности трезво осмыслить и оценить ситуацию.

Я снова сел, чтобы осмотреть себя и собраться с мыслями. Моя одежда была той же самой, в которой я взошел на Лысую гору, — кирзовые сапоги и комбинезон. На ремне болталась ракетница, пристегнутая карабином. «Хоть что-то», — подумал я, но тут же обнаружил, что на руке нет ни часов, ни компаса. Я стал обшаривать комбинезон. С удовлетворением отметил, что одежда не успела пропитаться белой жижей, в которой я провел неизвестно сколько времени, и даже не промокла насквозь, она была только испачкана ею. К тому же солнце почти на глазах высушивало комбинезон, оставляя на нем противного вида белые пятна. Я чувствовал сквозь ткань, что оно здорово припекает. Затем я стащил сапоги и, брезгливо морщась, вытряхнул оттуда ошметки белого желе. Носки, к счастью, тоже были более-менее сухие. В одном кармане я обнаружил коробок спичек (это были специальные «долгоиграющие» спички для разведения костра в полевых условиях), а в другом — фальшфейер и перочинный нож, которые я достал из сумки Виталия и присвоил себе. Больше ничего не было.

Я прошелся вдоль края, оглядывая местность. Повсюду до самого горизонта были одни барханы, сплошной тоскливый пустынный пейзаж. Пройдя с километр, я развернулся и пошел в другую сторону, наблюдая все то же самое. Однако, прошагав минут десять, я различил вдалеке, километрах в десяти или чуть больше, что-то похожее на строения — что именно, без бинокля было отсюда не разглядеть. Это несколько воодушевило меня. По крайней мере, там могли быть люди. Оставалось только найти способ спуститься. Я осторожно подошел к самому краю. Голова неприятно закружилась, и я тут же подался назад. Оказалось, что высотой эта штука метров тридцать, но при этом никакой отвесной стены, никакого основания я не увидел. Было похоже, что я действительно стоял на какой-то столешнице невероятных размеров.

Оставалась еще одна возможность: идти от края вдоль «трубы», в глубь этой странной территории. Но одна мысль о том, куда это может меня привести, ужасала: я все еще не оправился от всего увиденного внутри. Даже без раздумий я знал, что пойду туда только в самом крайнем случае.

Я отошел от края на несколько метров и сел. Ничего хорошего в голову не приходило, да и что могло прийти? Единственное, что еще можно было сделать, — выпустить оставшуюся у меня последнюю ракету. Ну, еще сигнальный огонь зажечь. Но как можно быть уверенным, что кто-то увидит? Что вообще тут поблизости есть живые люди? Думать о том, кто и зачем сотворил виденный мною кошмар, я просто не мог и не хотел. Нет, решил я, и ракету, и фальшфейер лучше поберечь, мало ли что. По крайней мере, сейчас мне ничто не угрожает, можно посидеть и успокоиться, собраться с мыслями и силами.

Я так посидел еще немного, вертясь по сторонам, и вдруг мое внимание привлекла движущаяся темная точка в небе. Она быстро увеличивалась в размерах. Кто-то или что-то летело по направлению ко мне. Я напряженно вперился взглядом в неизвестный объект, не зная, как реагировать, ибо уже начал понимать, что в этой реальности может появиться что угодно. Скорее всего, точкой был именно кто-то, потому что никакого шума от работающих моторов до меня не доносилось.

Несколько секунд спустя моя догадка подтвердилась: это было какое-то существо. Я уже различил мерно взмахивающие крылья. Издали оно было похоже на птицу, но я быстро понял, что таких больших птиц не знаю.

Нутром я чувствовал, что ничего хорошего встреча с этим существом мне не сулит, и лучше куда-нибудь спрятаться. Но единственным местом, подходящим для укрытия, была проклятая труба, и я медлил, наблюдая, как по мере приближения все более четко обозначаются контуры «птицы».

Сначала я разглядел, что крылья существа были без оперения, кожисто-перепончатыми, как у летучих мышей, но метра три в размахе. Однако это была явно не летучая мышь: с ужасом я разглядел хищно вытянутую птичью голову с костяным гребнем и длинным прямым клювом, поджатые когтистые лапы. Сначала мне пришла в голову мысль, что это сказочный дракон, но потом я понял: это был какой-то доисторический летающий ящер, непонятным образом оказавшийся здесь!

«Господи, настоящий, как его там… птеранодон или птеродактиль?! Куда ж меня занесло?» — пронеслось в голове. Но размышлять об этом было некогда: у этой твари в отношении меня были вполне определенные намерения.

Летающий монстр был уже совсем близко — до меня ему оставалось метров сто. Я все еще не двигался с места, не в состоянии решить, что делать. Уже были различимы круглые немигающие глаза по бокам головы, ряд уродливых выростов по всему хребту, выставленные вперед трехпалые конечности с серповидными когтями. Тварь пикировала прямо на меня. Вдруг ее клюв широко раскрылся, и в воздухе разнесся пронзительный звук, похожий одновременно на визг и клекот. Это словно подстегнуло меня. Я повернулся и бросился к входу в трубу, из которой недавно с таким трудом выбрался. Но до нее было далеко, а ящер двигался гораздо быстрее.

В голове лихорадочно пульсировала одна мысль: «Не успею!»

Не оборачиваясь, я видел, что эта тварь меня настигает — ее огромная тень стремительно росла надо мной. За спиной уже слышалось хлопанье кожистых крыльев, и я ощутил, как меня обдало ветром от их мощных взмахов. В голове мелькнуло: еще секунда, и я буду схвачен. Инстинктивно я кинулся навзничь и сразу же перевернулся на спину, чтобы оказаться со своим врагом лицом к лицу. Перед глазами у меня мелькнули скрюченные когти-серпы, раскрытый огромный клюв, вишнево-красный в глубине зева и усеянный по краям мелкими и острыми, как у пилы, зубьями. Безжалостные, холодно блестящие желтые глаза ящера были размером с блюдце, подернутые морщинистыми кожистыми веками, со зрачками, похожими на вертикальные черные щели.

Я заорал что было мочи и в каком-то диком отчаянии взбрыкнул ногами.

«Хе-хе, прямо как заяц от коршуна!» — проблеял в голове опять все тот же насмешливый издевательский голос, до безумия не соответствующий моменту.

Мои ноги бестолково мотнулись в воздухе, но и ящеру не удалось схватить меня. Тварь, снова издав протяжный и режущий уши крик, часто захлопала крыльями и взмыла в высоту. Я вскочил и что есть силы понесся к спасительному отверстию. На бегу, обернувшись, я увидел, что птеродактиль, или кто бы это ни был, описывает в воздухе круг, делая повторный заход для атаки.

Я уже видел, что добежать до трубы вряд ли удастся, но в это мгновение в мозгу сверкнула спасительная мысль о ракетнице, которая сейчас может помочь. Отцепить ее от ремня на бегу было непросто. Не удержав равновесия, я поскользнулся на проклятой белой поверхности и с разбегу растянулся на животе, больно хрястнувшись локтями и коленями. Но было не до боли — за плечами зловеще раздавалось жуткое хлопанье. Судорожно пытаясь отцепить ракетницу от карабина, который, как назло, никак не поддавался, я успел только перевернуться на спину.

На этот раз дракон не промахнулся. Когтистые лапы схватили меня поперек туловища со звериной сноровкой, как сова сцапала бы мышку. Тело пронзила боль от впившихся когтей, и мне показалось, что мои ребра затрещали. Как будто огромный капкан захлопнулся на теле в районе диафрагмы. Я забился и завопил от страха и боли, но тварь держала меня крепко. Кожистые крылья бешено молотили воздух. Все еще продолжая изо всех кричать и брыкаться, я ощутил, как тело теряет привычную тяжесть, отрываясь от поверхности. Через пару секунд я взмыл в воздух. Далеко внизу замелькали барханы. Поднявшись на несколько метров, ящер спланировал вниз, и у меня потемнело в глазах. Я непроизвольно зажмурился — такое мне приходилось испытывать в самолете, когда он проваливался в воздушную яму. От испуга все внутри сжалось: если бы тварь не удержала меня, я бы, наверняка, разбился, упав с такой высоты. Но когтистые клещи держали меня крепко. К тому же мое тело было для этого существа довольно тяжелой ношей: открыв глаза, я извернулся и увидел, что оно летит на высоте трех-четырех метров и гораздо медленнее, чем тогда, когда кидалось в атаку наверху.

У меня в метре перед глазами мелькало чешуйчатое брюхо, короткий, покрытый такой же крупной чешуей хвост и мерно взмахивающие огромные крылья, состоящие из перепончатых секций. Я успел заметить, что на переднем крае каждого крыла в такт взмахам сжимались и разжимались еще пара мелких когтистых конечностей.

Надо было спасаться. Грудь и живот у меня были, как колючей проволокой, стиснуты когтями твари. Это была стальная, мертвая хватка — почти невозможно было вздохнуть и вырваться вряд ли стоило пытаться. Но мои руки были свободны. Я нащупал ракетницу, которая болталась в воздухе, и все-таки сумел отцепить ее. «Только бы сработало!» — заклинал я. Держа рукоятку так же крепко, как, наверное, ящер держал меня, я навел ствол прямо в брюхо, взвел курок и нажал на спусковой крючок.

Выстрел саданул по барабанным перепонкам. Горящий заряд вонзился в туловище монстра, обдав меня фонтаном жгучих искр. Истошный вопль на высокой ноте, еще громче выстрела, чуть не оглушил меня. Ящер кувырнулся в воздухе, разжав когти, и я, выпустив из рук уже ненужную ракетницу, полетел вниз. Сердце инстинктивно екнуло, но страха я испытать не успел. Хлопнувшись на вершину бархана, я кубарем скатился по склону, сопровождаемый шуршащими ручейками песка, которые тут же заползли мне за шиворот. Песок попал и в рот, и в глаза, но я успел увидеть, как ящер с черной дымящейся дырой посреди брюха, продолжая хлопать крыльями и беспорядочно кувыркаться в воздухе, описал длинную дугу по направлению к земле и скрылся из виду где-то за барханами.

Мое ликование было безграничным. «Я спасся, спасся!» — завопил я самому себе, вскочив и чуть ли не приплясывая. Было ясно, что после полученного в брюхо заряда эта тварь вряд ли возобновит попытки познакомиться со мной поближе, если она вообще осталась жива.

Но в данный момент этот вопрос меня занимал мало. Нужно было определиться, как быть дальше. Я находился один среди пустыни. К тому же меня отрезвила неприятная мысль о том, что подобные твари могут водиться здесь во множестве, а мне обороняться больше нечем. Однако действовать все равно было как-то необходимо. Я прочистил глаза и рот от песка и не без труда взобрался на гребень бархана, чтобы осмотреться.

Примерно в километре возвышалась та огромная штука, с которой стащил меня ящер. Теперь я мог рассмотреть это целиком. Отсюда сооружение выглядело как огромный серовато-белый ангар, вытянутый на много километров, с плоской выступающей крышей и выпуклостью, тянущейся по всей длине этой крыши. Я еще раз с содроганием вспомнил, что находилось в недрах этой выпуклости, и повернулся в другую сторону, чтобы больше никогда не оглядываться. Где-то впереди должны быть строения, которые я разглядел с высоты. Отсюда их видно не было. Двигаться оставалось только туда, потому что примерное направление я помнил, а больше идти было некуда.

Я постоял немного, все еще собираясь с духом. Кругом были только песчаные горбы, лениво пошевеливаемые слабым дуновением ветра. Солнце над головой пекло нещадно. Я облизал пересохшие губы и, с натугой вытаскивая сапоги, увязающие в раскаленном песке, побрел через барханы навстречу неизвестности.

Глава 14

Я шел часа три, часто останавливаясь, чтобы отдохнуть и осмотреться. Передвигаться пешком по пустыне было нисколько не легче, чем по болоту, к тому же все сильнее мучила жажда. Соленый пот ручьями струился по лицу, спине и животу, тут же исчезая в горячем воздухе; на зубах противно скрипели песчинки, а в пересохшей носоглотке постоянно свербила мелкая пыль, заставляя слезиться, чихать и кашлять. К тому же на ребрах и животе горела кожа от царапин, оставленных драконьими когтями.

За все время мне не встретилось ни одного живого существа, только изредка попадались торчащие из песка заросли каких-то колючих растений. Я отметил еще одну странную особенность: солнце, по логике вещей, должно было переместиться на небе к западу, склониться ближе к горизонту или хотя бы немного ослабить палящий зной. Во всяком случае, в обычном мире. Но оно продолжало висеть, насколько я мог судить, все на том же месте, нисколько не уменьшая свою оранжевую ярость. Было похоже, что время в этой реальности прекратило свой ход, и сориентироваться по времени, пусть даже приблизительно, не было никакой возможности.

Ориентир у меня был только один: те сооружения, которые я видел, будучи наверху. Оставалось надеяться только на то, что я иду в верном направлении, и если отклонился, то не намного. Еще оставалась надежда встретить в этих постройках людей. Долго я один посреди песков не протяну, это было ясно. Я старался об этом не думать и с монотонным упрямством волочил ноги в направлении намеченного места.

Постепенно ландшафт стал немного меняться, и это говорило о том, что направление выбрано правильно. Барханы становились все менее высокими, и местами под ногами порой оказывалась растрескавшаяся коричневая почва. Это меня воодушевило: значит, постройки или что-то в этом роде должны быть уже скоро, ведь не на голом же песке они возведены.

Наконец, в очередной раз взобравшись на вершину песчаного холма, я различил в нескольких сотнях метров обширную низину, на границе с которой пески постепенно и полого переходили в твердую землю, выжженную солнцем и испещренную густой сеткой разветвленных трещин. Дальше от границы с песками виднелись какие-то невысокие строения, похожие на жилища. Их было достаточно много, похоже, это был целый город, хоть и не очень большой. Были там и еще какие-то странные сооружения меньшего размера, которые я не мог пока рассмотреть. Но это был какой-то необычный город: сколько я ни вглядывался, никаких признаков того, что он обитаем, я не увидел. Как бы там ни было, это было лучше, чем однообразные безжизненные пески.

С воспрянувшим духом я преодолел расстояние, отделявшее меня от низины. Теперь идти стало гораздо легче. Под ногами был уже не зыбкий песок, а устойчивая каменистая твердь, сплошь покрытая красновато-коричневыми, заскорузлыми от иссушающей жары чешуйками, похожими на глиняные черепки. Они похрустывали на каждом шагу, и это был единственный звук, который нарушал раскаленное безмолвие, царившее на пустынной территории. Потом стали встречаться и торчащие из земли бесформенные образования, сложенные какими-то неизвестными мне минеральными породами.

Приблизившись, я получше разглядел местность и все, что на ней виднелось. Это действительно было какое-то заброшенное поселение, состоящее из приземистых одноэтажных жилищ, довольно примитивных, тесно примыкавших друг к другу. Радостное душевное волнение, по мере того как я подходил к постройкам, постепенно сменялось тоскливым предчувствием, что никого из людей встретить здесь не удастся. Не было видно ни одного движения, ни единого признака человеческого присутствия. Судя по всему, население этого городка покинуло его или давно вымерло.

Догадка подтвердилась быстро. Пройдя еще немного, я увидел разбросанные на земле кости то ли человека, то ли животного, а еще чуть поодаль лежало то, что рассеяло мои сомнения: это был человеческий череп. В нескольких метрах от него я снова обнаружил кости. Я осмотрелся. Кости белели здесь и там, они были повсюду, и чем ближе я подходил к городу, тем больше их становилось. Несколько раз мне попались на пути остатки скелетов каких-то домашних животных, возможно, лошадей или рогатого скота.

Когда строения оказались совсем близко, я остановился. Вероятно, это были сохранившиеся остатки какого-то очень древнего населенного пункта. Жилища, сооруженные, судя по всему, из глины и грубо обтесанных валунов и похожие на каменные сараи с плоскими крышами, теснились в совершенном беспорядке. Дверей и окон в домах не было, вместо них только входные проемы и бесформенные отверстия в стенах, по-видимому, заменявшие окна. Между домами вились узкие кривые улочки, которые правильнее было бы назвать проходами. Все поселение в целом напоминало какой-то лабиринт или наземные катакомбы.

И повсюду, повсюду на земле валялись кости и черепа, высохшие, обветренные и пожелтевшие. «Вот теперь ты знаешь, что это значит — мерзость запустения», — сказал я себе, бесцельно бродя по переулкам и озираясь по сторонам. Мне стало совершенно ясно, что ни одной живой души здесь нет. Но что погубило живших когда-то здесь людей и животных? Возможно, здесь свирепствовала какая-нибудь эпидемия, чума или холера? А если и сейчас смертельная инфекция притаилась где-нибудь среди этих мрачных молчаливых построек? На секунду мне стало страшно и очень захотелось покинуть это неуютное место. «А каков альтернативный вариант? Бродить по пустыне в поисках оазиса?» — спросил я себя с какой-то злой усмешкой.

Поплутав с полчаса, я отметил, что при всей кажущейся хаотичности расположения переулков между домами некоторые из них были более широкими и прямыми и тянулись под одинаковым углом друг к другу. Было похоже, что они ведут в глубину этого города и, скорее всего, должны сходиться в каком-то месте. Я решил направиться туда, но прежде устроить привал, так как очень устал и совсем зажарился на солнцепеке. Дьявольски хотелось пить или, пускай на время, забыть о жажде. Сейчас я много бы отдал за глоток воды.

Я зашел в одно из жилищ. Это была сумрачная тесная каморка с одним отверстием вместо окна. Здесь уже было заметно прохладнее, хотя воздух висел застоявшийся и спертый. Внутри не было ничего такого, что свидетельствовало бы о присутствии человека здесь когда-либо, — никакого подобия мебели или домашней утвари — совсем ничего, только каменный пыльный пол.

Сев прямо на пол, я стащил с себя сапоги и носки и поставил на каменную поверхность горящие ступни. Долго я сидел так, наслаждаясь отсутствием изнуряющей жары и вполне ощутимым холодом камня. Набравшись сил, я обулся, вылез из своего убежища, высмотрел самую широкую улицу и направился по ней к тому месту, куда, по моим расчетам, вели главные закоулки города.

По дороге я миновал десятки похожих одна на другую построек, равнодушно глядевших на меня темными пустыми проемами. Несколько раз, набрав полную грудь воздуха, я крикнул, но отзывалось только звонкое эхо. Однажды на пути мне попалось сооружение из камней, выложенных на земле в форме цилиндра. Догадавшись, что это колодец, я бросился к нему и заглянул вглубь, но на глубине четырех-пяти метров разглядел лишь каменистое растрескавшееся дно: с момента, когда там была вода, колодец давным-давно высох.

Застройка по мере моего продвижения в глубину стала редеть и вдруг расступилась. Я вышел на широкую, расчищенную от камней площадь, где домов уже не было. По-видимому, это была центральная площадь города. То, что я увидел, заставило меня остолбенеть и действительно забыть о жажде.

Площадь была целиком заставлена какими-то странными статуями. Все они стояли на монолитных каменных постаментах на расстоянии нескольких метров друг от друга. Все они были разные и по форме, и по размерам: некоторые были в человеческий рост или пониже, а некоторые возвышались и на три человеческих роста. Я подошел вплотную к этому странному собранию скульптур.

Ничего подобного мне видеть ранее не приходилось. Здесь были изваяния фантастических, совершенно неизвестных мне существ. Некоторые из них отдаленно походили на людей, но имели тела, головы и конечности совсем не человеческие. Кургузые, горбатые, пузатые и грушевидные туловища сочетались с длинными, как у обезьян, шестипалыми руками или с какими-то недоразвитыми, рудиментарными отростками вместо рук, с кривыми и короткими когтистыми лапами вместо ног или почти без ног, но с несоразмерно огромными ступнями, более похожими на ласты. С головами, вытянутыми или, наоборот, приплюснутыми и со странными отростками по бокам; с деформированными и причудливыми лицами, похожими больше на звериные морды, на какие-то жуткие карикатуры или изображения в кривом зеркале; с носами и ушами, как у летучих мышей, с огромными выпуклыми глазами или совсем без глаз. У отдельных изваяний было по две головы, причем совершенно разных. Некоторые скульптуры были похожи на птиц, некоторые — на хищных динозавров, скалящих зубастые пасти устрашающего вида. Некоторые более всего напоминали стоящих на задних конечностях свиней и носорогов. Были там статуи, самым невероятным образом сочетающие в своем облике черты совершенно разных животных, рыб, земноводных, рептилий, даже насекомых и моллюсков. Были там и столь поражающие воображение изваяния, которые не пригрезились бы ни одному абстракционисту. Я бы затруднился даже предположить, что это: какие-то диковинные существа или неописуемых форм объекты, которым не было места в родном мне мире.

При всем разнообразии этих скульптур их объединяло то, что все до единой они были отталкивающе безобразны, словно кто-то специально задался целью запечатлеть здесь в камне антологию всех мыслимых и немыслимых видов уродства. Я бродил между этих статуй, задрав голову, и не переставал поражаться. Что все это значило? Чья больная фантазия родила все эти изощренно-жуткие образы? Кому и зачем понадобилось сооружать такой чудовищный паноптикум? Но ответов от каменных страшилищ ждать не приходилось. Мне вдруг захотелось покинуть эту кунсткамеру под открытым небом — ее экспонаты производили чрезвычайно тягостное, гнетущее впечатление; и вообще, казалось, всю площадь окутывала какая-то зловещая аура.

«Тебе тоже здесь будет стоять памятник!» — в довершение всего злорадно захихикал внутренний голос.

Этого вынести было уже невозможно. Быстрым шагом я вышел на открытое пространство между постройками и дьявольским парком. Куда теперь идти и что делать — мыслей совершенно никаких не было. Самое лучшее, что можно было сделать в этой жуткой действительности, — проснуться. Но слепящий солнечный диск, застывший в небе, раскаленный воздух, дрожащий над пустынным каменистым пространством, безжизненный город — все это не хотело исчезать. Это было неустранимой реальностью, являвшей себя зримо и осязаемо. Озираясь во все стороны, я почувствовал, что близок к потере всякого контроля над своим душевным состоянием. Предел прочности моей психики уже давал знать о себе напряженной, давящей вибрацией где-то внутри головы.

И тут я увидел, что метрах в пятидесяти, почти за самой моей спиной, на скалистом возвышении неподвижно стоит черная фигура, похожая на человеческую. Я замер. Ее не было на этом месте, когда я подходил к статуям. Фигура была гораздо выше среднего человеческого роста — метра два, не меньше, и повернута ко мне. Она была закутана с головы до пят в совершенно черное одеяние, похожее на балахон и доходившее до самой земли. Лица видно не было, его закрывала странная выпуклая штука, спереди похожая на фехтовальную маску такого же черного цвета. Я еще не успел ничего осмыслить рационально, но уже точно знал: это Черный Охотник! Тот самый, о котором мне рассказывал Илья!

Все мое существо охватил жуткий трепет и одновременно безотчетная, липкая оторопь. Я застыл, как кролик перед удавом, не в силах пошевелиться. Все, что я мог, — только наблюдать, как черная фигура медленно и плавно, словно она была невесомой, соскользнула на землю и поплыла ко мне. Я почти физически ощущал, как впереди этого зловещего призрака распространяется удушливая, парализующая волю волна страха, как будто он был источником этой волны. До него оставалось буквально несколько метров, когда я различил, что это существо состояло из какой-то изменчивой субстанции, клубящейся, как дым, но при этом совершенно непроницаемо черного цвета, как копоть. Оно было подобно какому-то сжиженному, концентрированному сгустку темноты без всякого просвета. И, будучи абсолютным мраком, оно было при этом как бы живым на фоне этого ярко освещенного и застывшего навеки мертвого мира. Фигура двигалась и одним только обликом внушала запредельный ужас.

Она была уже совсем близко, когда самообладание вернулось ко мне. Я повернулся и сломя голову бросился по направлению к домам. Не помня себя, с бешено колотящимся сердцем, я достиг ближайшего переулка и оглянулся. Позади никого не было. Я перевел дух и очень быстро двинулся вдоль каменных стен с единственным желанием оказаться как можно дальше отсюда, но с ужасом снова увидел впереди зловещую черную фигуру, перегородившую узкий проход. Не оставалось ничего, кроме как опрометью броситься в ближайшую улочку сбоку, но не пробежал я и десяти шагов, как снова остановился: на пути опять маячила фигура в черном одеянии! Призрак непостижимым образом перемещался с одного места на другое, предугадывая мои движения. Я понял: мне от него не убежать, — но все-таки лихорадочно шарил глазами по сторонам, ища хоть какое-нибудь укрытие.

Недалеко была хижина с узким проемом, и я бросился туда. С трудом протискиваясь сквозь тесный вход, скорее напоминавший лаз, я оказался в пустой каморке, не отличавшейся от той, в которой уже успел побывать, забился в самый дальний угол и затих, сжавшись и трясясь от страха. Весь мой расчет был на то, что Черный Охотник не сможет достать меня здесь, ведь я сам забрался еле-еле, а он был гораздо крупнее. Так я просидел минуту, постепенно успокаиваясь в надежде, что опасность миновала.

Но ужас снова охватил меня, когда в мою каморку все через тот же лаз стал медленно заползать густой и черный, как от горящей резины, дым. Почти на грани обморока я смотрел, как клубы черноты заполняют пространство у входа и уплотняются, приобретая на глазах форму огромного человека в черном балахоне.

Бежать было некуда. Непроглядная чернота возвышалась до потолка, заслонив собою проем. Его маска без малейших отверстий была обращена на меня. Что бы там под ней ни скрывалось, я знал: это было нечто такое, вида чего я просто не смог бы выдержать — или мое сердце разорвалось бы, или я окончательно потерял бы рассудок. Смертельный холод сковал меня с головы до ног. Это было нечто, воплощавшее собой совершенное ничто, полное отсутствие, но при этом присутствующее и реальное! Нечто такое, чего не должно, не могло быть, но каким-то страшным противоестественным образом существующее и утверждающее себя в этом качестве! Теперь я точно знал, что вторгся во владения самой Смерти, и увидел, как она выглядит вблизи. Это ее черный безликий образ сейчас смотрел на меня в упор.

Черная фигура надвинулась на меня и приблизилась совсем вплотную. Без единого звука, будто она плыла над полом. Каким-то диким усилием воли, превозмогающим последнюю грань своих возможностей, я встал, распрямил колени и спину и поднял свой взгляд прямо на эту огромную черную маску, нависшую надо мной. Я понимал, что мне пришел конец. Но что-то в моем существе, какая-то неизвестная часть меня самого за чертой рассудка вдруг взбунтовалась против того, чтобы встретить этот конец, скукожившись здесь в углу, на каменном полу, как раздавленный таракан.

«Не теряйся ни при каких обстоятельствах, не падай духом и, главное, не бойся. Ты все преодолеешь», — вдруг вспомнились мне строки из последней записки Виталия. И еще в памяти всплыли слова Ильи о том, что Черный Охотник боится огня, а у меня еще оставалась та пиротехническая штуковина, — в панике я забыл о ней, — последнее, что я мог противопоставить наползающей черноте. Я быстро расстегнул молнию комбинезона и выхватил длинный узкий цилиндр. Черное человекоподобное облако наплыло на меня, накрыв с головой. Дневной свет погас, и я словно мгновенно окунулся с головой в тушь. Одновременно я рванул запальный шнур фальшфейера, выставив его перед собой. Сноп ярко-красного пламени с шипением вырвался из сопла, разбрасывая искры во все стороны. Эта вспышка была последним, что я увидел перед тем, как все мое тело сдавила страшная, всесокрушающая сила. Мне показалось, будто меня подхватил смерч или вихрь. В один момент перехватило дыхание, я потерял всякую способность воспринимать окружающее и понимать, что происходит. Я только чувствовал, как исчезает опора под ногами, и, захваченный огромным водоворотом, я опускаюсь куда-то вниз, все глубже и все стремительнее. От ужаса я хотел закричать, но даже не мог вдохнуть. Мое тело будто бы проваливалось сквозь землю, в какую-то бездонную черную пещеру, где не было даже воздуха, была только поглотившая весь мир удушающая чернота. Я не успел даже подумать о том, что лечу навстречу смерти, как страшный удар от падения по спине и затылку потряс меня. Яркий свет вспыхнул в моих глазах и померк в то же мгновенье.

Глава 15

Кромешный мрак и холод неопределенно долго были для меня единственной реальностью на свете. Потом к этому добавилось ощущение чего-то твердого под спиной. Я открыл глаза. Надо мной было черное бездонное небо, усыпанное яркими точками звезд. «Почему звезды?» — пронеслось в голове. Тела почти не чувствовалось, только сильно ломило ушибленный затылок. Я пошевелил ногами, руками, шеей и, наконец, понял, что лежу на спине. Подо мной была холодная, влажно-глинистая почва. Я сел и огляделся. Стояла глубокая ночь. В небе, неестественно-прозрачном, висела полная луна, освещая землю мертвенно-бледным сиянием. Местность вокруг была незнакомой. Я оглядел и ощупал себя с головы до ног. Одежда и сапоги были на месте, все кости были целы. Я мучительно пытался вспомнить, что происходило со мной раньше, и каким образом я здесь оказался, но вспомнить никак не мог. Мне помнился только черный смерч, который закрутил и швырнул меня куда-то вниз с огромной силой. С минуту я озирался по сторонам, пытаясь сориентироваться в окружающей обстановке, и вдруг до меня дошло, что я нахожусь на кладбище!

Я вскочил на ноги. Кругом были могильные холмики, из которых торчали ветхие, покосившиеся кресты, просматривались отдельные надгробные плиты и камни. Оград почти не было, многие могилы заросли жухлой травой — судя по всему, кладбище было давно заброшено.

Я потряс головой и несколько раз ущипнул себя, дабы убедиться, что не сплю и это не галлюцинация. Но ничего не изменилось — я по-прежнему стоял один в темноте и тишине среди могил, которым не было видно ни конца, ни края. Идти было некуда. Обстановку менее приемлемую трудно было вообразить. Ситуация была похожа на конец надежд, радости, всего сколько-нибудь осмысленного и разумного — конец самой жизни, вообще всего на свете. Похоже, даже время здесь остановилось навсегда. Мир, в котором я очутился, был символом небытия — и я стоял одиноко и беспомощно посреди этого царства смерти, совершенно подавленный, не зная, что делать.

«Поздравляю! Ты нашел достойное тебя место!» — ехидно заверещал чужой гадкий голосок, поселившийся с недавних пор в голове.

Я уже был готов заплакать от отчаяния, как потерявшийся ребенок. Но тут мое внимание привлек слабый мерцающий огонек, пробивавшийся через мрак откуда-то издалека. Я проглотил комок, подступивший к горлу, и ноги сами понесли меня в направлении этого спасительного маячка. Идти пришлось довольно долго, перешагивая через выщербленные могильные плиты со стершимися от времени надписями, то и дело застревая в рытвинах и спотыкаясь о кочки. В конце концов, я добрался до места, откуда брезжил колеблющийся свет. Это тоже была могила, но, похоже, что вырыта не так давно, как другие.

Свет исходил от пламени большой восковой свечи, стоявшей на массивной плите в изголовье. Я подошел поближе. Никого рядом не было. Свеча горела спокойно и умиротворяюще, мягко освещая неровным янтарным светом каменную поверхность. На ней были высечены какие-то слова. Они просматривались совершенно четко. Подойдя вплотную, я склонился над плитой и прочитал.

Невозможно описать ужас, мгновенно пронзивший все мое существо с головы до пят. Это были мои собственные имя, отчество и фамилия, моя дата рождения и дата смерти — сегодняшнее число! Здесь был похоронен я сам!!!

Меня обуяло дикое желание броситься сломя голову — безразлично куда, лишь бы подальше, прочь от этого места. Но я стоял как загипнотизированный, не отрывая взгляда от зловещей надписи и почти физически ощущая, как где-то внутри медленно расползается стена, отделяющая мой рассудок от клокочущего безумного хаоса.

Из оцепенения меня вывел странный тихий звук, похожий на хихиканье, раздавшийся в нескольких метрах за моей спиной. Я стремительно развернулся.

Напротив меня стоял человек. Его истлевшая одежда, более походившая на лохмотья, вся была в комьях земли. Руки и лицо были неестественно костлявыми, глаза глубоко запавшими, волосы торчали на голове клочьями в разные стороны — в лунном свете это зрелище было совершенно жутким. Живой человек так выглядеть не мог. Мгновение спустя я разглядел черты его лица и понял, что знаю его. Вернее, знал. Это был Володя Рындин.

У меня мороз пробежал по коже. Ведь совсем недавно я вспоминал его! Все, что произошло со мной сразу вслед за этим, казалось бы, навсегда захлестнуло и поглотило отголоски той трагической истории с ним. Но сейчас он стоял передо мной, похожий на какую-то высохшую мумию, пришелец из темных недр забытья. Спутать его с кем-то было невозможно, потому что в последние дни своей жизни он выглядел немногим лучше. Я стоял и смотрел на него, не в силах вымолвить ни звука. Он тоже безмолвно смотрел на меня черными впадинами глазниц — были ли там глаза, я не мог рассмотреть.

Наконец, он снова хрипло захихикал. Кожа, изрытая болезненными оспинами и похожая на пергамент, разошлась в стороны на месте бывшего лица, обнажив страшный мертвый оскал.

— Рад тебя видеть, Алекс! — произнес он скрипучим голосом, совсем не похожим на человеческий. — Вот и ты здесь! Добро пожаловать в страну всеобщей и неизбежной иммиграции!

— Володя, это ты?! Но ведь ты… умер? — Я нашел в себе силы вымолвить единственное, что пришло на ум, но слова застряли у меня в глотке.

Он заговорил таким же трескучим голосом, но в его интонации теперь явственно различались свойственные ему иронические нотки, которые я хорошо помнил.

— Я просто ушел туда, где будут все. Чуть раньше или чуть позже — какая разница? Они все там делают вид, что не знают этого. Они живут так, будто никогда не попадут сюда. Идиоты! Если бы они знали, как тяжело и утомительно там и как легко и спокойно здесь! — И в очередной раз его дребезжащий смешок резанул мой слух.

— С-слушай, — бессвязно забормотал я дрожащим голосом. Слова, мысли и эмоции беспорядочно прыгали в голове, не стыкуясь между собой. — Я… Как это так… Я н-не умирал… Я н-не могу, не должен быть тут! Володя, прости… П-прости меня и всех нас, ради Бога… Мы должны были тебе помочь, но…

— Чепуха, — оборвал он с прежней зловещей ухмылкой. — Не беспокойся об этом. Ты сделал правильный выбор. Там нечего делать. Я всегда знал, что ты разумный человек и последуешь за мной. Из всех вас только ты и Виталя искали правильную дорогу.

— Так ты его видел? Он… тоже здесь? — с замиранием спросил я, но ответ мне услышать совсем не хотелось.

— Нет, он отсюда далеко. — Его усмешка стала медленно сползать. — Мы внизу, а он выбрал путь наверх. Как отсюда, так и оттуда назад пути уже нет. Он сам так решил.

— Куда это… «наверх»? — выдохнул я.

Несколько секунд тот, кто был когда-то живым Володей Рындиным, медлил с ответом; казалось, он раздумывает, что сказать.

— Там слишком ярко. Слишком много света. Нам с ним оказалось не по пути. Он много чего написал в своей тетради. Может, он в чем-то и прав. Но для человека это чересчур. Кое-что мне пригодилось, поэтому я здесь.

— Но я-то почему здесь?! Меня тут не должно быть! — воскликнул я, срываясь на фальцет.

— Путь ищущего, он может завести далеко… — медленно и с какой-то печальной торжественностью произнес призрак. — Ты стал на путь, потому что Виталя просил тебя найти тетрадь. Послушай меня: ему она уже не нужна, а тебе не поможет. Забудь про нее!

— Я обещал! — выкрикнул я. — Я должен ее найти! Где она? Где сам Виталий? Ты знаешь что-нибудь?

— Про тетрадь не знаю… Сохор знает! — все так же медленно выговорила мумия. — А Виталя… Его тебе все равно не догнать, да и зачем тебе это? Здесь и так хорошо. Пойдем со мной!

Он протянул по направлению ко мне костлявую руку, и я различил у него на запястье поперечный разрез, покрытый запекшейся кровью. Тот самый разрез, который был у него на руке, бессильно свесившейся с носилок, когда его тело уносили врачи, — деталь, которая в тот страшный день каленым железом врезалась в мою память.

Я попятился. Все во мне отказывалось принимать происходящее.

— Пошли, не бойся! Они тоже ждут тебя! — прохрипел мертвец, указывая иссохшим пальцем на что-то позади моего плеча. Я обернулся назад.

За моими плечами стояли еще две человеческие фигуры. Я догадался, кто это были, еще раньше, чем различил их черты. На меня такими же черными провалами вместо глаз смотрели мои дед и бабушка — они оба умерли, когда я был еще школьником, друг за другом через два года. Я очень любил их, и уход каждого был для меня невосполнимой утратой, для меня это осталось настоящей душевной травмой.

Они тоже молча протянули ко мне руки, и на меня нахлынула волна смешанных чувств — скорбь, щемящая тоска и угрызения совести поднялись вдруг из каких-то неведомых уголков моего существа. Я вспомнил, как неизменно добры они были ко мне, и как часто я, будучи подростком, огорчал их своей грубостью и далеко не безобидными выходками. Я так и не успел или не захотел сказать каждому из них, как дорожу ими, как люблю их, что лучше них нет никого на свете. Тяжесть осознания этого, до сих пор лежавшая где-то в глубине души, вдруг всколыхнулась.

Не в силах сдерживать переполнявшие меня эмоции, я стоял и смотрел на них, и из моих глаз, щекоча лицо, ручьем текли слезы. В горле стоял шершавый ком, и говорить что-то было невозможно. Да и слов у меня не было. Я испытывал всепоглощающую жалость к ним, к себе самому, ко всем жившим и живущим на земле, в этом жестоком и безумном мире, который обманывал каждого в его лучших ожиданиях, гнал от одного страдания к другому, и в конечном итоге настигая и обращая в прах, в пыль, в ничто.

— Идем! Ты теперь один из нас! Скоро ты узнаешь, как это здорово — приобщиться к большинству, — сипло зашелестел голос покойника, вернув мое внимание.

— Нет!!! — завопил я неожиданно для себя самого. — Ты врешь! Это вы умерли, а я жив! Я — живой, понятно?!

Я сорвался с места и, не чувствуя под собой ног, понесся куда глаза глядят, не оглядываясь и не разбирая дороги, через могилы, камни, кусты, торчащие из земли обломки и палки. Несколько раз я спотыкался и падал, тыкаясь руками и лицом в грязь, но тут же вскакивал и, не снижая темпа, бежал дальше. Дыхание вырывалось с каким-то визгливым хрипом, сердце готово было выскочить из груди. Один раз я свалился в яму и упал, больно ударившись всем телом, на что-то твердое и треснувшее под моей тяжестью. Поднявшись, я увидел, что упал в свежевырытую могилу, прямо на крышку гроба, который лежал на дне. Яма была глубиной в человеческий рост. Хватаясь за края могилы, я стал бешено карабкаться вверх. Но выбраться оказалось непросто — ухватиться было не за что, влажная земля под моими руками крошилась и сыпалась вниз. Дважды я сваливался обратно. На коленях, ладонях и лице саднили ушибы и царапины, но я не обращал внимания на боль. Когда я полез вверх третий раз, подо мной кто-то зашевелился, доски гроба заскрипели и затрещали. Я впервые в жизни на себе ощутил, что это значит — волосы встают дыбом и кровь стынет в жилах. Тот, кто лежал в гробу, выбирался наружу.

Не поворачивая головы, я с удвоенной скоростью заработал руками и ногами. Смотреть назад было выше моих сил. Мне удалось уцепиться за какие-то корни недалеко от обрыва, подтянуться и высунуться наружу, перегнувшись через край ямы. В этот момент чья-то холодная рука схватила меня за лодыжку! Я заорал не своим голосом. Чувствуя, как остатки самообладания покидают меня, нечеловеческим усилием рванулся вперед. Моя нога оказалась на свободе. Извиваясь всем телом и судорожно хватаясь руками за землю, я сделал еще один рывок и, наконец, очутился наверху. В следующую секунду я был снова на ногах. Ужас придал мне новых сил, и я бросился бежать прочь.

Меня несло еще несколько минут, пока земля вдруг не разверзлась под ногами, и я полетел куда-то вниз. Перед глазами мелькнули ровные края круглого отверстия в земле, похожего на колодец, шероховатые стены и камни с землей, сыпавшиеся вниз. Я даже не успел сообразить, что провалился и падаю, как мой полет остановило нечто, напоминающее сплетенные веревки. Они мягко спружинили подо мной и удержали мое тело в подвешенном состоянии.

Глава 16

То, на что я упал, представляло собой частую сетку из нитей, похожих на полиэтиленовые шнуры, которыми завязывают мешки. Только эти были значительно тоньше, примерно со спичку, и из какого-то неизвестного мне материала: весьма прочного (ни одна из нитей не порвалась под моей тяжестью), растяжимо-упругого, но в то же время противно обволакивающего и липкого, как не до конца застывший латекс.

Сначала я подумал, что это гамак, но абсурдность предположения была налицо — кому понадобилось подвешивать его в таком мрачном и безлюдном месте, в какой-то дыре? К тому же это был вовсе не гамак: сеть была сплетена в виде плоского круга, нити образовывали почти правильный геометрический узор — частые концентрические кольца с прямыми лучами, радиально расходящимися во все стороны от центра. Я стал осматриваться, чтобы оценить положение. Вокруг меня были стены то ли из камня, то ли из бетона. Это было цилиндрическое сооружение, уходящее глубоко вниз, — какой-то колодец, или, может быть, шахта, метра четыре в поперечнике. Сеть была растянута на ржавых крюках, торчавших из стен. Снизу сквозь окружающий полумрак еле-еле пробивались отблески слабого света, похожего на электрический. Что там на дне, и на какой высоте я висел, оставалось только догадываться. Первая мысль была о том, как мне повезло, что кто-то растянул эту сетку поперек шахты. Вверху виднелся круг ночного неба, усыпанного звездами. О том, чтобы выбраться наружу, нечего было и думать — для этого пришлось бы преодолеть метров пять вверх по вертикальной стене без малейших зацепок. К тому же выбираться обратно мне не особенно хотелось. Оставался один путь — вниз, но как спуститься без риска для жизни, было непонятно. Определять расстояние до дна способом свободного падения — такая перспектива мне представлялась тоже не самой заманчивой. Может, позвать на помощь, подумал я, авось кто-нибудь откликнется?

Я набрал побольше воздуха в легкие и крикнул изо всех сил:

— Эге-ге-ей! Есть здесь кто-нибудь?!

Гулкое эхо многократно прозвучало где-то в глубине, постепенно затихая. Я подождал немного и крикнул еще раз. Снова мне ответил только собственный голос, отраженный каменными стенами.

Я почувствовал, как на меня опять накатывает волна отчаяния. Положение казалось безвыходным. Что могло быть хуже, чем долго умирать от голода и жажды в какой-то заброшенной шахте, в подвешенном состоянии, без всякой надежды на спасение? Но ведь кто-то сделал эту сеть, эту шахту, в конце концов? Здесь же должен быть кто-то живой, кроме меня!

Я затрепыхался, как рыба в неводе. Обе ноги и левая рука запутались в клейких нитях. И тут я осознал, что это за сеть. Я находился в огромной паутине! Как я сразу не понял?! Но если есть паутина, должен быть и тот, кто ее соткал. «Господи, — подумал я с содроганием, — каких же размеров должен быть паук! Ведь таких просто не бывает!».

Пауки всегда вызывали у меня брезгливое отвращение — эти создания казались воплощением хищности, безжалостности и безобразия. При виде паука, даже самого маленького, у меня внутри все болезненно сжималось. Это был инстинктивный, безотчетный, атавистический страх. Но сейчас он возрос до неимоверных размеров.

Мой взгляд лихорадочно зашарил по стенам и наткнулся на нечто такое, отчего сердце екнуло и на миг остановилось, прежде чем зайтись бешеным галопом. В стене напротив зияла огромная дыра, которую я поначалу не разглядел из-за того, что глаза не успели привыкнуть к темноте. Я почувствовал, как мгновенно пересыхает горло. Было ясно: хозяин паутины обитал там, в недрах этой норы. Мысль о том, чтобы лежать и, леденея от ужаса, ждать его появления, была непереносима. Я изо всех сил задергался.

Там, в черной непроглядной глубине, послышалось какое-то движение. Сначала был неясный шум, потом стали раздаваться мерные скребущие звуки, словно кто-то царапал когтями твердую гладкую поверхность. Обитатель норы почувствовал, что я попался в его сеть, и вылезал наружу.

Это была действительно дьявольская ловушка, освободиться из которой можно только одним способом — порвать или разрезать опутавшую меня паутину. Страх падения вниз казался ничем по сравнению с ужасом, который полз ко мне из темноты. Я уже не думал о том, что ждет меня там, на дне шахты, и изо всех сил принялся делать рывки ногами, руками, всем телом, стараясь порвать проклятые нити. Все усилия были напрасны: ни одна из них не поддавалась. Они только растягивались, как резиновые жгуты, и я лишь еще больше запутывался. Единственное, что мне удалось, — отодвинуться подальше от дыры, к краю паутины, к самой стене.

Звуки раздавались уже совсем близко. Я вперился глазами в черный проем, не прекращая отчаянных попыток высвободиться. Из норы показались суставчатые конечности, густо усеянные острыми шипами, с твердыми крючьями на концах, похожими на когти. Мне хотелось зажмуриться, но я не отрывал взгляда от дыры, из которой, судорожно перебирая своими длинными омерзительными ходулями, медленно выползала кошмарная тварь. Несколько секунд спустя она выбралась целиком и притихла у противоположного края стены, теперь я мог видеть ее. Такое существо могло быть только родом из преисподней, порождением и выражением самой сущности мрака. Это действительно был гигантский паук — размером с теленка. В сумраке я различил куполообразное туловище и огромную уродливую голову с похожими на капкан хватательными приспособлениями; они ритмично двигались, и между ними то втягивалось, то вытягивалось что-то заостренное, похожее на жало.

Стать жертвой этой твари было еще хуже, чем умереть от голода. Это было самой жуткой смертью, какую я только мог представить. «Я не могу, — дико пронеслось в голове, — я не должен ТАК погибнуть!».

Было ясно, что оказать сопротивление невозможно, — в моем распоряжении только одна свободная рука и голова. Остальные части тела были стреножены. Казалось, паук понимал мою беспомощность и поэтому не спешил нападать. Он будто бы рассматривал меня — видимо, такая крупная добыча ему еще не попадалась.

Свободной рукой я стал лихорадочно шарить по карманам и вдруг нащупал в одном из них коробок спичек и перочинный нож. В панике я совсем забыл про них, но сейчас это было единственное, что помогло бы предпринять попытку выкрутиться. В голове промелькнуло: паук должен бояться света! Я расстегнул молнию, вытащил коробок, осторожно поднес ко рту и крепко зажал в зубах — выронить его означало утратить единственный шанс на спасение. Осторожно выдвинув нижнюю часть, я достал спичку и чиркнул. Пламя вспыхнуло ярко, как бенгальский огонь, и осветило мою западню. Пока спичка горела, я увидел, что тварь подобралась ближе и теперь сидит в паре метров от меня на паутине, прогнувшейся под ее тяжестью. Блики пламени отразились в паучьих глазах, уставившихся на меня, и в них мелькнуло мое собственное отражение. Я разглядел, что эти глаза — зеркально-гладкие, состоят из множества мелких ячеек. Еще мне бросились в глаза некоторые отвратительные подробности внешнего вида этого существа: вся верхняя часть черного туловища была покрыта бурыми волосками, похожими на мех; на гладком, глянцевом брюхе белесо-желтого цвета виднелись вздутия или бугорки, которые конвульсивно сокращались и сочились какой-то мерзкой слизью. Устрашающего вида челюсти и жало все время двигались, словно пережевывая что-то, или, может быть, в предвкушении скорой поживы.

Преодолевая ужас и тошноту, подкатившую к горлу, я бросил догорающую спичку в паука и тут же зажег вторую. Он попятился назад, сотрясая всю сетку. Это меня несколько ободрило, и вторая спичка отправилась вслед за первой. Я бросал спички одну за другой, стараясь попасть в глаза. Паук, явно не ожидавший такого от добычи, продолжал пятиться к стене. Мой расчет оказался правильным — видимо, обитателю темноты свет и жар от спичек были не по нутру.

Чудище отступило обратно к самой норе и остановилось, выжидая. Тогда я понял, что запас спичек у меня на исходе, а хищник вряд ли станет ждать очень долго. Нужно было предпринимать что-то более радикальное. Попробовать прожечь паутину? Это может занять слишком много времени — тварь наверняка успеет добраться до меня. «Нож! — вспомнил я. — Как здорово, что Виталий оставил мне его!» Я достал сразу несколько спичек и, держа их пучком, зажег все разом. В одно мгновение они превратились в яркий факел, который немедленно полетел в паука. Это возымело немедленный эффект — паук почти весь залез обратно в свою нору. Не теряя времени, я достал нож и, помогая себе зубами, раскрыл его. Сейчас от этого маленького предмета зависела моя жизнь.

Перерезать паутинные нити оказалось легче, чем порвать. Я остервенело орудовал лезвием, полосуя спеленавшую меня сетку. Через несколько секунд путы, удерживавшие меня, ослабли. Меня неудержимо тянуло вниз. Во вновь наступившем мраке раздался треск рвущейся паутины, и сердце екнуло от отсутствия опоры под ногами. Я падал всего секунду и вдруг грохнулся на что-то твердое. Удар был такой сильный, что от него потемнело в глазах, и я не удержался на ногах. Некоторое время я валялся, корчась от боли в отшибленных ступнях, коленях и боку. Постепенно боль утихла. Я перевел дух и сел. То, на что я приземлился, по счастью, было утоптанным грунтом, а не бетоном, с которого я поднялся бы, вероятно, не скоро.

Вне всякого сомнения, место, куда меня занесло, вселяло надежду на близкое присутствие людей. Впервые с того времени, как страшный и незнакомый мир поглотил меня, я ощутил прилив душевных сил от осознания того, что каким-то чудом несколько раз подряд избежал страшной гибели! И очень надеялся на то, что конец моим мытарствам недалек. Посидев немного, я подобрал раскрытый нож и спички, упавшие рядом, встал на ноги и осмотрелся.

Глава 17

Помещение, в котором я находился, было похоже на длинный коридор, или скорее тоннель, тускло освещенный единственной лампочкой на низком потолке. Оба конца этого коридора, если они вообще были, терялись где-то далеко в сумраке. Вдоль обшарпанных унылых стен тянулись проржавевшие трубы с вентилями. Пахло сыростью и плесенью. Где-то мерно капала вода, и звук падающих капель был единственным из того, что изредка нарушало безжизненную тишину. «Какой-то подвал или бомбоубежище», — решил я. Обстановка отнюдь не располагала к тому, чтобы долго здесь оставаться, и даже не столько из-за ее неприглядности. В следующую минуту я понял, в чем дело: здесь ощущалось какое-то неуловимое, витавшее в воздухе враждебное присутствие.

Отсюда должен был иметься какой-то выход. Надо было двигаться — но в каком из двух направлений? Я стоял, как буриданов осел перед двумя стогами сена, поворачивая голову то в одну, то в другую сторону, пытаясь найти хоть какую-то разницу. Ничто не подсказывало, направо идти или налево.

«Тоже мне, витязь на распутье», — в очередной раз съехидничал гнусный голосок внутри, который, как мне казалось, уже заткнулся навсегда.

Возможно, я бы еще долго стоял, раздумывая, куда двигаться, но подсказка не заставила себя ждать. С одного конца коридора из темноты до меня донесся отдаленный звук, напоминающий протяжный вой какого-то зверя. Я прислушался. Через несколько секунд звук повторился. Это действительно был рев какого-то живого существа, но я не знал животного, которое могло бы издавать такой звук. Он был совершенно диким и угрожающим, но в то же время с примесью чего-то как бы человеческого, и от этого совершенно жутким, леденящим душу. Рев послышался снова, он быстро приближался. Теперь я различил шум бегущих ног или лап, и было похоже, что под массой их обладателя дрожит пол и сотрясаются стены. Что-то огромное и страшное неслось по коридору в моем направлении. Внезапно я всем нутром ощутил смертельную опасность, которую несло это существо, даже не видя его. Разум не успел осмыслить все происходящее, как все тело само себе дало команду: бежать, бежать скорее, не мешкая, со всех ног, без оглядки!

В памяти вспыхнуло, как в детстве, когда я слишком резвился, мама рассказывала мне страшные истории про существо по прозвищу Бука, которое приходит по ночам к непослушным детям, хватает их и уносит в лес. На меня эти рассказы производили сильное впечатление — я буквально дрожал от страха. Мне все время казалось, что вот-вот Бука придет за мной. Иногда мне мерещилось, что Бука затаился в неосвещенном углу спальни и сейчас вылезет из темноты, чтобы схватить меня.

И сейчас это воплощение детских ночных кошмаров объявилось — все эти годы оно ждало возможности расправиться со мной; оно знало, что я попаду сюда, к нему в лапы!

Ноги сами понесли меня по коридору. Ни до, ни после того в своей жизни я не бегал так быстро. Но тот, кто гнался за мной, бежал быстрее, и я слышал, как неумолимо сокращается расстояние между нами. Я слышал за спиной стремительный топот и тяжелое сопение. Лампочка осталась далеко позади, и передо мной смутно проглядывался только проклятый бесконечный коридор с голыми стенами, где нельзя было ни спрятаться, ни свернуть. Я был дичью, которую загонял страшный, безжалостный хищник. На бегу я оглянулся и в слабо освещенном отрезке тоннеля мельком увидел своего преследователя.

Это было огромное — ростом почти до потолка — человекообразное существо, косматое, с ног до головы покрытое темно-коричневой клочковатой шерстью. Его вид мгновенно вызвал ассоциацию с тем, что мне доводилось читать или слышать о снежном человеке, но это было нечто куда более страшное. Оно было массивным и сутулым, наподобие гориллы, и двигалось на задних лапах. Длинные, до колен, когтистые руки сжимали огромный топор с широким, тускло поблескивающим лезвием. Морда этого животного была сплошь заросшей шерстью, но я успел разглядеть раскрытую пасть, ощерившуюся острыми, выступающими вперед клыками. И посреди лба, или того места, где должен быть лоб, — о, Боже! — сверкал один громадный, свирепый, налитый кровью глаз! Одним своим видом этот монстр мог повергнуть в шок самого бесстрашного человека!

Я почувствовал, как ноги на бегу подкашиваются от страха. Я понял, что это мой конец. Биться с этим чудовищем, имея только складной ножичек, было бесполезно. «Все равно в последний момент ничего лучше не останется, — мелькнуло в голове. — Беги!»

Дикий рев снова огласил пустынное пространство тоннеля. Циклоп догонял — он был уже метрах в десяти. Я припустил из последних сил, задыхаясь от бега. Перед глазами плыли оранжевые круги; сердце билось, как кузнечный молот.

И вдруг передо мной из сумрака возник светлый прямоугольник просвета. Это был конец коридора — всего в каких-то нескольких метрах. «Господи, неужели спасен?!» — завопил голос внутри. Не чуя ног под собой, я нашел в себе силы, чтобы сделать последний рывок. Преодолев оставшееся расстояние, я на миг затормозил, чтобы охватить взглядом окружающее пространство. Тоннель выходил в просторную каменную залу сферической формы, похожую на грот или, может быть, пещеру. Я стоял на краю громадного — около сотни метров в диаметре — чашеобразного углубления, заполненного водой. Зеркальная гладь водоема была спокойной, безмятежной, и на ней играли световые блики. На противоположном конце это озеро плавно переходило в пологий возвышающийся берег, откуда в стене грота виднелся пролом с неровными краями, ведущий наружу, — через него сюда и проникал свет откуда-то извне. С моей стороны берег был обрывистым, и до поверхности воды было далеко — примерно как с высоты трех этажей.

Все это я оценил мгновенно. Надо было прыгать — другого выхода не было. Я слышал, что еще две-три секунды, и гнавшийся за мной кошмар настигнет меня. Времени на раздумья не оставалось. Собрав остаток сил и решимости, я оттолкнулся и прыгнул как можно дальше. Вдогонку раздался яростный оглушительный рев, подхваченный многоголосым эхом под каменными сводами. Страшилище бесновалось там, наверху, — мне удалось ускользнуть от него буквально в последнее мгновенье.

Я громко плюхнулся в воду, подняв фонтан брызг, и у меня тут же перехватило дыхание. Вода в озере была обжигающе холодной, и от этого сразу стали неметь конечности. К тому же она имела какой-то противный то ли привкус, то ли запах — вроде тухлой рыбы, но мне было не до этого. Я вынырнул и стал грести к противоположному берегу так быстро, как только позволяло мое физическое состояние. В голове билось одно: только бы чудище не бросилось за мной в озеро! Но позади все было тихо — похоже, что прыгать в воду ему не хотелось.

Не снижая темпа, я доплыл до середины озера. Грести становилось все трудней, тело от холода онемело. «Еще немного, — говорил я себе, — еще чуть-чуть, и ты выберешься на берег». Но вдруг, когда до берега оставалось еще метров тридцать, кто-то схватил меня за ногу! Я хотел закричать, но хлебнул воды и вместо крика издал булькающий кашель.

Вокруг моей ноги выше колена обвилось что-то скользкое, похожее на змею. Сквозь ткань брюк в кожу впились многочисленные отвратительные присоски. Я понял: это чье-то щупальце! Тот, кто схватил мою ногу, с силой тянул меня вниз, в темную глубину.

Безумный страх охватил меня с новой силой. Я неистово заколотил руками и ногами по воде, но щупальце не ослабляло свою хватку. Я только по фильмам и книгам имел представление, как выглядят самые большие спруты и кальмары. Но лишь мысль о том, чтобы встретиться с одним из них, да еще в его родной стихии, приводила меня в содрогание. И сейчас представитель этой кошмарной фауны собирался закусить мною! «Если чудовище пустит в ход остальные щупальца, — пронеслось в уме, — мне конец!»

Обитатель озера продолжал тащить меня в пучину. Я отчаянно барахтался, изо всех сил вырывая ногу, откашливаясь и отплевываясь. Мне едва удавалось удержать лицо над водой, но я понимал: еще несколько мгновений, и вода меня накроет, — тогда сопротивляться будет уже невозможно. «Нож!» — вдруг осенило меня. Я нашарил в кармане перочинный нож и совсем занемевшими от холода пальцами раскрыл его. Тем временем этот моллюск утянул меня под воду с головой. Я изогнулся, пуская пузыри, и с размаху вонзил лезвие в холодную мясистую плоть. Щупальце судорожно дернулось, и я почувствовал, как его усилие ослабевает. Все еще находясь под водой, я раскрыл глаза. Где-то в глубине просматривался темный, как тень, силуэт огромной бесформенной туши, от которой ко мне тянулась еще пара толстых извивающихся отростков. С удесятеренной энергией я стал наносить удар за ударом, кромсая то, что удерживало мою ногу. Я видел, как в воде медленно расходится клубами темная кровь чудовища. В легких началось тяжелое, давящее жжение — кислорода организму уже не хватало. Я рванул ногу и понял, что она свободна. Щупальце с рваными краями уходило в глубину, и вслед за ним опускался вниз его обрубок, продолжая дергаться и корчиться, как полураздавленный червяк, и исходя разводами темной жидкости. Я вынырнул на поверхность и стал жадно вдыхать воздух. Борьба с осьминогом или кто это там был, вымотала меня окончательно, но, похоже, мне удалось выйти из схватки если не победителем, то, по крайней мере, не проигравшим. Сознание этого придало мне еще немножко сил из каких-то недоступных раньше резервов. Не дожидаясь новой атаки чудовища, я стал остервенело грести ногами и руками к берегу.

Опомнился я только тогда, когда уткнулся руками и грудью в твердый каменистый берег. Я выполз на сушу и рухнул ничком. Было мучительно холодно, но сил двигаться я не находил. Так я пролежал довольно долго. Наконец, отлежавшись и отдышавшись, я снял с себя тяжелую мокрую одежду и стал тщательно выжимать ее. Эта несложная процедура заняла у меня около получаса — настолько я обессилел. За это время я успел посинеть от холода.

Кое-как одевшись и еле волоча ноги, я добрел до проема в стене. Там, снаружи, был дневной свет, хотя и какой-то хмурый. Но это был свет дня! Я проковылял еще несколько метров и выбрался из пещеры.

Глава 18

Свет, открытое пространство и свежий воздух придали мне сил и бодрости. Я сделал несколько глубоких вдохов-выдохов и шагнул вперед, но тут же остановился и в ужасе отпрянул назад. В глазах разом потемнело — я находился на головокружительной высоте! Мне всегда было немного не по себе, когда приходилось оказываться высоко над землей, — крановщиком или летчиком мне не стать никогда, хоть я и знал, что могу до определенной степени превозмогать страх высоты. Но то, что я увидел, сразу же вызвало мучительно-ноющее ощущение где-то между грудью и животом. Я стоял на отвесном скалистом уступе, почти на самом краю бездны — впереди, в трех шагах, зиял обрыв. Я попятился, зажмурившись, и перевел дух только тогда, когда лопатками уперся в каменистую поверхность — она показалась самой надежностью. Несколько секунд я стоял, прислонившись к стене, потом заставил-таки себя открыть глаза.

Вид, открывшийся передо мной, был потрясающим. Вокруг исполинской кольцевой стеной стояла гряда таких же скалистых гор, окаймлявшая ущелье или долину где-то далеко внизу. Это было похоже на котлован колоссальных размеров. Над ним сплошной пеленой низко висела свинцово-серая облачность, закутавшая небо и солнце на всем обозримом пространстве. В пейзаже не было даже намека на какую-либо растительность — кругом возвышались только мрачные каменные громады. Откуда-то снизу поднимались и таяли в воздухе клубы то ли пара, то ли дыма. Гейзеры? Вулканы? Я не мог этого видеть с места, на котором находился. Легкий, но прохладный ветер дул постоянно, и я в своей еще мокрой одежде быстро продрог до костей.

Положение, в котором я очутился, никак нельзя было назвать обнадеживающим. Вокруг была пропасть, только позади глухая стена с проемом, из которого я недавно выбрался. Обратно лезть не было никакого резона — воспоминания о том, что там происходило, еще не улеглись в моем сознании. Помощи ждать было неоткуда. Похоже, оставалось только сидеть здесь, на этой относительно безопасной площадке размером с ковер, и дрожать от холода. Но сколько здесь можно продержаться? После того, как столько раз за последнее время моя жизнь висела на волоске, и мне каким-то чудом удавалось выйти из всех переделок живым, — теперь погибнуть здесь в полном одиночестве, забытым всеми? Наверное, я был слишком обессилен, чтобы поддаваться эмоциям, и это, вероятно, было к лучшему: оказавшись в такой ситуации, было от чего потерять рассудок. Я сел прямо на каменную поверхность и откинулся спиной на стену.

Некоторое время я сидел неподвижно, пытаясь унять озноб и собраться с мыслями. Потом, придя в себя, подумал, что, может быть, имеет смысл посмотреть, что же все-таки находится на дне долины — а вдруг там люди? Тогда я мог бы как-то дать о себе знать, и меня спасут. Что еще мне оставалось делать? Я лег на живот и ползком стал двигаться к обрыву. Когда моя голова оказалась над краем пропасти, я набрался решимости и, преодолевая накатывающую тошнотно-обморочную слабость, заставил себя заглянуть вниз. Сердце замерло. Внизу, с этой умопомрачительной высоты все выглядело страшно далеким — до земли было не меньше полукилометра. Я снова инстинктивно зажмурил глаза, однако успел увидеть внизу какие-то строения или сооружения. Потом снова взглянул и, пересиливая страх, постарался лучше разглядеть пространство у подножия скалы.

Там, на дне ущелья, была ровная обширная площадь величиной, вероятно, с небольшой город. Почти вся она была занята какими-то странными техническими приспособлениями или агрегатами, назначения которых я понять не мог. Кое-где высились корпуса зданий, как мне казалось, без окон, и трубы, выпускающие тот самый дым, который я поначалу принял за проявление вулканической активности. До меня слабо доносились шедшие оттуда странные звуки, похожие на низкое гудение и звонкие периодические щелчки. Там явно происходили какие-то процессы.

Первой моей мыслью было, что это какое-то промышленное предприятие, вероятнее всего, химический завод. Но объекты внизу не были похожи ни на один из тех, что я видел когда-либо ранее. Прежде всего, бросалось в глаза полное отсутствие обслуживающего персонала и вообще каких-либо признаков пребывания здесь живых людей. Не наблюдалось даже никаких движущихся механизмов или машин. Слышно было только равномерное гудение с редким потрескиванием. Похоже, все, что там делалось, происходило автоматически. Это индустриальное царство было совершенно безжизненным — таким же, как и окружающие его скалы.

Я разглядывал слепые однообразно-серые здания, кое-где разрушенные и более похожие на руины; загадочные сооружения спирально-конической, как раковины улиток, формы; гигантские бочкообразные емкости, многократно окольцованные по периметру; странные дисковидные аппараты на разлапистых треножных опорах, с проводами, тянущимися от них во все стороны; замысловатые металлические конструкции; причудливые ребристые башни и колонны; соединяющие их между собой громадные извилистые и разветвленные трубопроводы, местами уходившие куда-то под землю. Все это было нагромождено совершенно хаотично, без малейших признаков какой-либо системы. Я тщетно старался уловить замысел в плане этого предприятия. Было впечатление, что у всего этого грандиозного производства не было ни начала, ни конца, ни смысла, ни цели.

От зрелища, представшего внизу, веяло чем-то бесконечно тоскливым и удручающим. Чем больше я вглядывался в эту картину, тем больше нарастало во мне какое-то тревожно-гнетущее чувство. Казалось, вместе с дымом снизу ко мне поднимаются холодные флюиды безысходности. Я понял: все, что было внизу, олицетворяло само качество навсегда застывшей, тотальной мертвенности, чего-то такого, что отрицало в корне все живое, светлое и радостное, вообще саму жизнь. Это был завод или фабрика по производству отчаяния — именно оно являлось конечным продуктом, который вырабатывался здесь.

Какая-то неведомая сила заставила меня встать на ноги. Мне хотелось закричать что было сил в окружающее пространство, чтобы разогнать эту повисшую над всем миром удушливую атмосферу. Но кто бы услышал? Вокруг не было ни души — только скалы и пустынный простор, будто заполненный безнадежностью от земли до неба. «Вот таким и является, наверное, настоящий ад, — подумал я. — Его любят изображать, как пекло с чертями и сковородками, но так очень даже весело по сравнению со всем этим».

И вдруг меня как током ударило. «А может быть, это и есть настоящий ад?!» — эта внезапная мысль поразила все мое существо.

«Наконец-то ты начинаешь соображать!» — ответил злорадный голос изнутри.

Подобный финал был для меня настоящим преддверием сумасшествия. Все мои душевные силы напряглись до самого крайнего предела. «Этого не может быть!!!» — разнесся у меня в голове исступленный крик самому себе. «Этого не может быть, — стиснув зубы, упрямо повторил я, — это не моя реальность, это вообще не реальность! Такой мир не имеет права на существование! Это какое-то кошмарное наваждение, чудовищный мираж, неизвестно почему не отпускающий мое сознание! Я — хозяин своего сознания! И я хочу, чтобы этот мираж исчез, сейчас же!»

Неподвижно стоя над бездной, я заклинал сгинуть этот страшный мир, державший меня в плену. Вдруг тишину нарушил постепенно усиливающийся звук, похожий на жужжание мотора, идущий откуда-то сверху.

Я поднял глаза к небу и уставился в мрачную высь. Прямо надо мной, пронизывая облака, летел огромный военный самолет, оставляя за собой расходящийся шлейф. Похоже, это был тяжелый бомбардировщик, но вид у него был совсем не современный, а, вероятно, тридцатилетней давности — я точно знал, что сейчас военные самолеты другие.

На моих глазах брюхо бомбардировщика раскрылось, и вниз, прямо в котлован, полетел какой-то продолговатый предмет. Сначала он падал быстро, но через несколько секунд из него выпорхнул и с хлопающим звуком развернулся купол парашюта. Падение предмета начало замедляться, пока не сделалось равномерным. Самолет скрылся в облаках, и спустя несколько секунд его не стало слышно. Я стоял и смотрел, как плавно опускается зловещая посылка с неба.

Это была атомная бомба. Я знал это, потому что помнил из кадров кинохроники, что именно таким образом — с помощью парашюта — сбрасываются ядерные боеприпасы, чтобы взрыв произошел на заданной высоте и произвел максимальные разрушения.

Я понял: началась ядерная война, и пришел конец света. Это был тот самый апокалипсис, которым нас так часто пугали в школе на политинформациях. Бросаться в пещеру было бессмысленно: эпицентр будущего взрыва был слишком близко, чтобы осталась хоть малейшая возможность остаться в живых. Все во мне остановилось. «Теперь уже точно конец», — вяло отметил я про себя. Но страха не было — все равно почувствовать ничего не успею, прежде чем буду испепелен. Было только желание, чтобы для меня все поскорее закончилось.

Ослепительная вспышка на короткий миг лишила меня зрения. Нестерпимо яркий свет поглотил все вокруг. Я видел, как над скалами расцветает, стремительно раздуваясь, гигантская огненная сфера. За одну секунду на моих глазах скалы, земля, облака исчезли в вихре пламени, сметающем все и вся на своем пути. Я видел словно в замедленной съемке, как все, что вокруг было твердым и незыблемым, мгновенно пожирается огненной стихией и превращается в бушующий, рвущийся во все стороны раскаленный газ.

Потом мои глаза зажмурились, и свет померк. Меня окружала звенящая тишина. Я словно висел, подвешенный в космической пустоте, в бесконечном вакууме.

И вдруг в этой пустоте, откуда-то из невообразимо далекого пространства, раздались громовые раскаты голоса, которые разнеслись по всему мирозданию и отдались грохочущим эхом в самых отдаленных его уголках.

Голос произнес всего три слова: «Иди за ищущим!»

И снова наступило полное беззвучье.

Я открыл глаза. Огненный шар продолжал висеть в небе. Он не исчезал, не гас, не покрывался огромными тучами пепла, дыма и пыли, — он продолжал светить ровно и ярко, но свет его не был ни ослепительным, ни испепеляющим. Это был теплый свет, не отнимающий, а дарующий жизнь. В следующий миг я осознал, что это солнце.

Оно медленно всходило над Лысой горой, над равниной, над всем миром, возвещая начало нового дня. Остатки ночного тумана на глазах улетучивались. На траве, кустах и на камнях блестели мелкие капли росы. Переливаясь в них, свет создавал сказочную картину.

Я лежал на каменистой почве в своем спальном мешке. Расстегнув молнию, я с трудом вылез из него. Все тело было таким, будто всю ночь разгружал вагоны. Голова чувствовала себя немногим лучше. Окончательно стряхнув с себя остатки сна, я осмотрелся. Рядом лежала двустволка Ильи, чуть поодаль — мои вещи. Солнце на северо-востоке все быстрее набирало свою силу и высоту. Новый день, будто новый мир, снова вступал в свои права.

Глава 19

Я с трудом очухивался от жуткой фантасмагории, которую мне пришлось пережить за последние несколько часов. Все испытанное мною было так ярко и красочно, так реально и убедительно, что никоим образом нельзя было принять это за обычный ночной кошмар. Меня не покидало чувство, что я побывал в какой-то иной реальности, отличной от обычного мира. Словно кто-то внутри (или снаружи? — трудно сказать) специально для меня прокручивал этот страшный фильм, усиленный всеми возможными эффектами присутствия. «Что это было, черт побери? — вопрошал я себя снова и снова. — Может, у меня начался бред, умственное расстройство?» Но причин тому не было, и я, в общем-то, всегда считал, что нервная система у меня довольно крепкая.

«А может быть, это Лысая гора оказывает на психику такое влияние?» — подумал я, вспомнив про взбесившийся компас, загадочный туман и все, что мне довелось ранее слышать насчет горы. «Возможно, здесь какие-нибудь переменные электромагнитные поля или излучения? Или она выделяет какой-нибудь одурманивающий газ?»

Я попытался вытащить из памяти все свои знания по физике и химии. Все, чему меня учили в школе и вузе, не очень согласовывалось с происходящим. Самое правдоподобное предположение, какое можно было сделать: гора каким-то необъяснимым образом инициирует восприятие чего-то другого. Но каким образом и чего «другого» — на этот счет можно было только фантазировать.

Потом я предположил, что и сейчас пока еще проснулся не окончательно. Но все вокруг: гора и раскинувшаяся вокруг нее необозримая зеленая даль, безоблачное небо и утренний восход, легкий свежий ветерок, весь окружающий мир — неопровержимо свидетельствовали о том, что я нахожусь в реальной действительности. Я посмотрел на левое запястье — часы и компас были на месте; было около девяти утра. Получалось, что всю эту адскую круговерть я пережил за семь, ну, максимум, восемь часов, в то время как у меня было ощущение, что она продолжалась три дня.

В голову пришла мысль о том, чтобы проверить, был ли это сон. Надо только осмотреть свои вещи.

Я поднял с земли двустволку. Гильзы патронов в обоих стволах были пустыми. Значит, все-таки я стрелял наяву, а не во сне! Но тут я вспомнил, что в поисках Виталия я действительно палил в воздух. Может, я потом забыл перезарядить ружье? Но ведь вроде бы вставлял новые патроны перед сном! Точно этого я вспомнить никак не мог. В голове все путалось.

Вдруг меня осенило: у меня еще была ракетница! Я схватился за ремень. Но там болталась только одинокая карабинная застежка. Ракетницы не было. Может, она случайно отцепилась и потерялась? Я обшарил всю местность в радиусе десяти метров от места своего ночлега. Но ни ракетницы, ни отстрелянных гильз от патронов для нее не нашел.

Тогда я решил осмотреть свою одежду. Если все осталось на месте таким, как было накануне, можно не переживать. Одежда и вправду была сухая, только на сапогах была пыль — ни земли, ни глины. Я стал понемногу успокаиваться. Наверное, ракетницу я все-таки потерял раньше, и она валяется где-нибудь на плато. Да и черт с ней, решил я. Не обшаривать же из-за какой-то ракетницы всю Лысую гору! Осталось только проверить карманы. Коробок спичек был на месте, хотя, сколько их там должно остаться, сказать было трудно. «Так, вроде бы порядок!» — подумал я. Еще должны быть фальшфейер и складной нож Виталия, которые так здорово выручали меня во «сне». Я уже начал склоняться к тому, что это все-таки было каким-то особенным сновидением. В той странной реальности, после схватки с головоногим моллюском в озере, когда из последних сил плыл к берегу, нож выпал из моих закоченевших рук и утонул — это я помнил. Я поймал себя на том, что вообще помню всю мою сюрреалистическую одиссею, всю последовательность событий до мельчайших подробностей. Я расстегнул карман комбинезона, где должны были находиться нож с фальшфейером, и сунул туда руку.

Карман был пуст.

Я проверил другие карманы — безрезультатно. Я хорошо помнил, что, обнаружив эти вещи в сумке, я совершенно точно положил их в карман, который потом застегнул на молнию, — они-то не могли выпасть и потеряться, ведь карман был цел! На всякий случай я еще раз обследовал свой спальник, почву вокруг моего лежбища — ничего!

Я почувствовал, как внутри снова стала подниматься волна иррационального страха. Похоже, загадочная дьявольщина возвращалась. «Стоп! — сказал я себе, глубоко и часто дыша. — А брал ли я вообще эти предметы?»

Я бросился к тому месту, где осталась сумка Виталия с одеждой. Сумка была на месте. Я стал рыться в ней — там было все то же, что я нашел в ней вчера. Кроме ножа и фальшфейера. Объяснение могло быть только одно: их не было вообще, я их сам себе почему-то вообразил!

Записка Виталия там тоже лежала по-прежнему. Я перечитал ее еще раз, потом сунул в карман. Он сам советовал мне их взять!

«Если со мной это происходит, то со мной что-то не так!» — пронеслось в голове.

Я вернулся к месту своего ночлега, выпил из фляги всю оставшуюся воду и снова сел. Все происходящее с начала командировки продолжалось. Это походило на какую-то зловещую игру, которую со мной затеяла неведомая сила, и правила этой игры были известны только ей одной. Двигаться не хотелось. Я поглядел вокруг.

Небо было по-прежнему голубым, и в нем жизнерадостно сияло солнце. Далеко внизу зеленела тундра. Даже камни вокруг казались уже не такими мрачными, как раньше. Пейзаж был приветливым и успокаивающим. Ничто во внешнем мире не вызывало сомнений в его реальности.

Но внутри у меня царило полнейшее смятение. Было ясно, что в таком состоянии ни о каких дальнейших поисках нефти не может быть и речи. Все, что здесь со мной произошло, перетряхнуло все мое существо. Я снова перебрал в голове и встречу с Виталием, и его послание, и странные жизненные коллизии вокруг его мифической тетради, и все жутко таинственное, связанное с Лысой горой, и, наконец, все мои ночные кошмарные грезы, которые будто кто-то нарочно для меня разворачивал в качестве какой-то вселенской аллегории. Все это было завязано в один какой-то немыслимый узел, который мне было необходимо распутать, развязать, разрубить, в конце концов!

До меня вдруг дошел смысл того, что имел в виду Виталий, когда еще там, в гостинице, сказал мне про общую причину нашего появления в Нарьян-Маре и то, что жизнь гораздо сложнее всех наших представлений о ней. Здесь происходило что-то очень значительное, что связывало его и мою судьбу, но что?

Я осознал с предельной ясностью, что не смогу уехать отсюда, пока не разрешу для себя эту тайну. Цель, с которой я сюда приехал, отодвинулась на задний план. С фатальной решимостью, какая охватывает нас на крутых поворотах судьбы, в самые ответственные моменты жизни, я принял для себя мысль, что мои поиски принимают совсем другое направление. Я еще не знал, что найду в результате и найду ли что-нибудь вообще, но почему-то с каждой секундой во мне крепла уверенность, что это для меня неизмеримо важнее.

Согревшись у костра и позавтракав, я собрал свои вещи, взял ружье и стал спускаться вниз. Сумку с одеждой Виталия оставил наверху — поклажи и так было достаточно, а путь предстоял вовсе не близкий. Кроме того, какое-то чутье мне нашептывало, что делать этого в любом случае не стоит.

Я спустился с горы и, отойдя немного, обернулся и бросил на нее прощальный взгляд. Я чувствовал себя уже не тем человеком, который забрался на гору вчера. Постояв немного, я развернулся и зашагал туда, откуда пришел.

Часть вторая. ОБРЕТЕНИЕ ИЩУЩЕГО

Глава 1

Обратный путь показался мне тяжелее — отчасти потому, что шел один, отчасти из-за сознания невыполненной миссии, но более всего мне не давало покоя то, что пришлось испытать на вершине, было оно реальным или нереальным. В ушах все еще стоял этот голос: «Иди за ищущим!» Если это был призыв, обращенный ко мне, то чей? Что он означал? Ответа я не находил.

Я знал одно: Виталий исчез, и мне нужно если не найти его, то хотя бы понять, куда и зачем он пропал. Обращаться в милицию было глупо — что бы я им сказал? А что, если местная милиция уже его ищет заодно с товарищами из госбезопасности? Я бы только создал самому себе в таком случае дополнительные проблемы, про поиски тетради пришлось бы вовсе забыть. Да дело было даже и не в этом. Я всем нутром чувствовал, что за всем происходящим стоит какая-то тайна, и раскрыть ее мне нужно самому. И еще надо было найти рукопись. Нужно было идти за помощью к тому старику, шаману, — другой зацепки Виталий не дал. Как разыскать его, он вроде написал, но в записке добавил, что лучше разузнать подробнее у здешних жителей.

Я усмехнулся своим мыслям. Если бы еще неделю назад мне кто-то сказал, что я буду искать встречи с шаманом, то тем самым изрядно повеселил бы меня. Общаться с шаманом даже не то чтобы не входило в мои планы — но мне и в голову никогда бы не пришло, что в моей жизни когда-нибудь возникнет подобная необходимость.

Дорога назад заняла у меня четверо суток. Я шел медленно, часто останавливался, сверяя маршрут; подолгу отдыхал на привалах; по ночам беспокойно и тяжело ворочался в своем спальнике, не в силах уснуть. Когда это все-таки удавалось, сон был тяжелый и глубокий, без сновидений, как будто там, на Лысой горе, я насмотрелся их на всю оставшуюся жизнь.

Я вздохнул с облегчением, когда показался Нарьян-Мар. Мысль о том, что скоро увижу людей, меня очень порадовала, хотя я всегда легко переносил одиночество.

Первым делом надо было зайти к Илье — вернуть ружье. Остановившись у дверей его дома, я постучал. Дверь открыла женщина средних лет — я понял, что это была его жена. По тому, как удивленно она воззрилась на меня, было ясно, что моего визита никак не ожидала. Мне стало неудобно за свой не слишком ухоженный вид. С моей грязной, мятой одеждой и щетиной недельной давности на лице меня, наверное, можно было принять за бездомного бродягу.

Я поздоровался и спросил, дома ли хозяин.

— Ой, а он на охоту ушел. Дня три его не будет. Он сказал, что вы придете позже, — недоуменно сказала женщина.

Я, не вдаваясь в подробности, представился и пояснил, что мой поход завершился скорее, чем предполагалось, и теперь вот возвращаю такую нужную в хозяйстве вещь.

— Да вы все равно заходите, отдохнете с дороги, чаю попьете, — радушно засуетилась супруга Ильи, принимая ружье. — Поди, ведь умаялись!

— Нет-нет, спасибо! Мне некогда, надо идти, — твердо ответил я. — Вы мне лучше вот что подскажите: Илья рассказывал, что где-то на окраине живет старый шаман, как его… Етэнгэй, что ли? — Я с трудом вспомнил и выговорил труднопроизносимое имя. — Как бы мне его найти?

Лицо женщины приняло несколько испуганное выражение.

— Господи, зачем он вам?

— Мне позарез надо, я вас очень прошу! Хотите, я вам заплачу? — Я действительно был готов выложить почти все деньги, выделенные мне на командировочные расходы.

— Да не надо мне от вас денег! Просто…

— Что «просто»? Скажите же, ну, пожалуйста!

— Понимаете… Лишний раз к шаманам никто не ходит. Что у вас, молодой человек, за беда такая?

— Сейчас для меня это очень важно, поверьте! Чего вам стоит сказать, если знаете! А я вам всю жизнь благодарен буду!

Я уже был готов встать на колени перед хозяйкой дома.

На лице женщины отражалась мучительная внутренняя борьба.

— Ну, хорошо, но смотрите, вы сами просили! Потом чтобы не пожалеть! — Она поколебалась еще несколько секунд, потом вполголоса быстро произнесла: — Где он живет, я без понятия, да и знать не хочу. Но я слышала, что у него есть родственница, помоложе, не знаю, кем она ему приходится, но она уж вам точно скажет. Она сама, — тут женщина перешла на шепот, — тоже из шаманов будет!

— Это как? Шаманская династия? — попробовал я пошутить, но вышло невесело. — И где ж мне ее разыскать?

— Она в школе работает учительницей. Школа во-он там. — Она показала рукой. — Там спросите, адрес вам скажут.

«Час от часу не легче! — подумал я. — Еще надо искать какую-то знахарку!» Но ничего лучшего не оставалось. К тому же я давно уже смирился с мыслью, что, пока я здесь нахожусь, не надо удивляться никаким неожиданным поворотам.

Я поблагодарил хозяйку и повернулся, чтобы отправиться в гостиницу. Надо было привести себя в порядок, прежде чем куда-либо идти.

— Да, еще знаете что? — сказала мне супруга Ильи вслед. Я обернулся. — Только Илье не говорите, что я вам сказала, если еще увидитесь, хорошо?

— Конечно! Спасибо еще раз огромное! Всего доброго! — ответил я и зашагал прочь.

Гостиница после всех перипетий пути показалась мне просто родным домом. Я на всякий случай осведомился у дежурного, не появлялся ли Виталий. Мог бы и не спрашивать, отметил я про себя, услышав отрицательный ответ. И так уже было понятно, что мы больше никогда не встретимся.

Я поднялся в свой номер. Первым делом сбросил с себя одежду и пошел в душ. Посмотрев на свое отражение в зеркале, я испытал еще одно потрясение. Я не узнал самого себя.

Из зеркала на меня смотрел исхудавший, небритый тип с ввалившимися щеками и темными мешками под глазами. Но главное — у меня на висках серебрилась седина, которой раньше не было. За последнюю неделю я постарел на добрый десяток лет!

Еще одна деталь заставила меня замереть. На животе и на груди у меня виднелись розовые продольные царапины. Я ошеломленно замер: это были следы от когтей ящера, добычей которого я чуть не стал в том еще не развеявшемся кошмаре. А на бедре — как раз в том месте, которое было сдавлено щупальцем спрута в озере, — виднелся лилово-розовый продолговатый синяк. Я помотал головой, отгоняя страшную картину, но отражение осталось прежним. Потрогал царапины и синяк рукой — боли не чувствовалось. Потом я вспомнил такой факт: под гипнозом человеку можно внушить, приложив ему к коже холодный предмет, что тот раскален, и будет настоящий ожог. Читал я и про стигматы у святых. Не было ли это каким-то подобным явлением?

Я долго стоял под душем и лил на себя попеременно холодные и горячие струи, стараясь унять сердце и восстановить душевное равновесие. Даже здесь проклятая гора не оставляла меня в покое!

Когда я вышел из душевой, немного успокоенный, освежившийся и приободренный, обнаружил еще один неприятный сюрприз. Листок с описанием, где искать тетрадь и где живет старый шаман, куда-то исчез. Я точно помнил, что убрал его в тумбочку. Виталий предостерегал: они могут обшарить и мой номер. Похоже, именно это и произошло в мое отсутствие. Я вспомнил, что письмо он просил уничтожить, а я не придал особенного значения этой просьбе. Мусорная урна, куда я его, порвав, выбросил, естественно, была пуста.

У меня на душе стали скрести кошки. «Черт, похоже, я Виталия подвел! Неважный из меня конспиратор!» — с досадой думал я.

Нужно было немного успокоиться. Может быть, не все так плохо, ведь номер убирали! А листок уборщица выбросила по ошибке. Зря, наверное, я паникую. Но после такого похода кто угодно станет нервным! Хорошо, что успел спросить, где искать старика. И теперь хотя бы представляю, с чего начать.

Мне потребовалось немало времени, чтобы окончательно успокоиться. Когда я привел себя в более-менее приличный вид и переоделся, было около пяти. Откладывать поиски на завтра не хотелось и еще больше не хотелось сидеть в одиночестве. Нужно было просто поговорить с кем-то. Для нормального человека, к числу коих я все еще продолжал себя относить, всего происшедшего было слишком много, чтобы и дальше оставаться одному, пережевывая в уме события последних дней.

Я разузнал на вахте, где находится школа, на которую мне указывала жена Ильи, вышел из гостиницы и направился туда. Хотя лето было в самом разгаре, в школе наверняка должен был оставаться кто-то из педагогов: ремонт, подготовка к предстоящему учебному году, факультативные занятия, да мало ли еще что.

Мне повезло: я заглянул в учительскую и застал там сразу нескольких преподавателей. Преодолевая смущение, я представился журналистом из областной газеты «Правда Севера», который готовит материал для статьи о традициях коренного населения. Эту роль я себе придумал загодя, еще в гостинице, и для пущей убедительности прихватил фотоаппарат и папку с ручкой и тетрадью. Я заявил, что «ищу учительницу (тут я показался себе полным идиотом), которая, по слухам, имеет какое-то отношение к… как бы это помягче сказать, ну, в общем, к шаманизму».

Учителя переглянулись между собой, потом возникла напряженная пауза, после которой самая старшая из них (видимо, завуч или директор) недовольно воскликнула:

— Ох, уж мне эти корреспонденты! Ну, прямо как мухи на мед! Никакого от вас покоя нет. Только работать мешаете. И как Айын с вашим братом еще разговаривает!

«Айын! — вздрогнул я. — Я ведь слышал уже это имя! Точно, его мне назвал следователь! Он спрашивал, не знаю ли я его!»

Я тут же буквально вцепился в нее с расспросами, не обращая внимания на неприветливый тон. Весьма неохотно она мне поведала следующее.

У них действительно в коллективе есть молодая женщина, преподает в старших классах математику и физику; при этом она — исконная представительница местного национального меньшинства. Она и вправду знакома со всякими шаманскими обрядами; у нее есть несомненные целительские способности, и она якобы их не раз демонстрировала (кому и каким образом — об этом рассказчица умолчала). Эти не совсем обычные занятия она практикует с детства, так как усвоила их от своих предков, среди которых были настоящие шаманы. Но это — глубоко личная сторона ее жизни, куда она никого не пускает, и о которой никто ничего толком не знает. В школе среди коллег держится особняком — ее уважают и побаиваются.

Я очень удивился всему услышанному. До сих пор мне казалось, что только мужчины могут быть шаманами. Но шаман-женщина, да еще молодая, да еще при этом учительница — это было нечто вовсе уникальное!

Я стал расспрашивать, где она живет. Сначала мне наотрез отказали, мотивируя тем, что у нее и так хватает проблем, мол, нечего беспокоить человека. Но я приложил все усилия и весь небольшой отпущенный мне природой запас актерских способностей, чтобы изобразить жгучую необходимость взять у нее интервью. Уверял, что проделал огромный путь ради этого, и сейчас на карту поставлена вся моя журналистская карьера и вообще вся моя жизнь, которую они сейчас губят своим отказом. Я просил и умолял, повторял, что благодарность моя не будет иметь границ. В конце концов, тетушки сдались и написали мне адрес на бумажке. Одна из них даже рассказала, как лучше добраться. Я рассыпался в благодарностях, потом на радостях сбегал в магазин, купил и принес им большущий торт и пару бутылок вина. Расстались мы почти друзьями.

Впервые со дня моего появления в Нарьян-Маре фортуна начала поворачиваться ко мне лицом. Я без проблем и довольно быстро, благо город небольшой, разыскал указанный в адресе дом — это оказалась стандартная блочная пятиэтажка. «Только бы она была дома! — вертелась одна мысль в голове. — Как, они сказали, ее зовут? Айын, кажется, — вот чудные имена у этих ненцев!»

Я поднялся на третий этаж и подошел к двери. Сердце колотилось слишком сильно для столь небольшого подъема. Я еще не придумал, что скажу, да и вообще был далеко не уверен — захочет ли колдунья, или, как ее там, шаманка, общаться со мной.

Некоторое время я стоял перед дверью, нерешительно переминаясь с ноги на ногу. Волнение никак не унималось. В ногах чувствовалась предательская слабость.

«К черту сомнения, все равно больше идти некуда!» — наконец сказал я себе и, собравшись с духом, надавил дрожащим пальцем на кнопку звонка.

Глава 2

За дверью послышались шаги, потом шум открывающегося замка. «Слава Богу, дома!» — облегченно вздохнул я. Дверь распахнулась.

На пороге стояла женщина примерно одного со мной возраста, одетая в короткий голубой сарафан. Она была среднего роста, пожалуй, даже чуть пониже. Этническая принадлежность ее не вызывала сомнений — длинные, густые иссиня-черные волосы, немного скуластое лицо, чуть приплюснутый нос, характерный разрез глаз, кожа с желтоватым оттенком. При этом она была вызывающе, просто чертовски красива: большие, чуть раскосые темно-карие глаза с пушистыми ресницами; длинные дуги тонких и черных бровей; полные, хорошо очерченные губы, подведенные помадой кораллового цвета. В ушах блестели явно не дешевые серьги, и от нее ненавязчиво веяло изысканным парфюмом. Не часто мне встречались женщины с такой яркой, сразу привлекающей наружностью. И еще мне сразу бросилось в глаза, насколько хорошо она сложена, — сарафан не скрывал, а, напротив, выгодно подчеркивал все прелести ее фигуры.

«Вот это да!» — пронеслось у меня в голове. Несколько секунд я стоял, совершенно обалдевший и онемевший, откровенно пялясь на нее. Потом, по-дурацки улыбнувшись, выдавил из себя:

— Добрый день! Извините за беспокойство… Я… ищу шамана по имени Етэнгэй. Мне сказали, что вы его родственница и можете мне помочь.

Она тоже улыбнулась, видимо, понимая мою реакцию на ее внешность. Улыбка была сдержанной, но я отметил, какие у нее крупные белые и ровные зубы, — она могла с успехом рекламировать по телевидению какую-нибудь зубную пасту. Ее глаза, цвета крепко заваренного чая, внимательно и, как мне показалось, доброжелательно разглядывали меня с ног до головы. Это продолжалось пару секунд, потом она сказала:

— Заходите!

Голос у нее был тоже приятный — глубоко грудной, низкой тональности, с теплой бархатистой ноткой.

Я шагнул в прихожую. Квартира была, судя по всему, небольшая, однокомнатная, но сразу располагающая какой-то обволакивающей уютностью.

— Меня зовут Айын, — представилась она сразу; я даже не успел начать. — А вы, надо полагать, Алекс? Виталий о вас рассказывал.

Я обалдел во второй раз. Вообще-то можно было предположить, что они знакомы, — ведь он должен был знать всех в округе, кто имел какое-нибудь отношение к шаманизму. Но чтобы она знала и меня заочно!

— Да, можете называть меня так, — промямлил я. — Меня к вам привело очень важное дело.

— Может, сразу перейдем на «ты»? Так будет легче общаться, — улыбнулась она еще раз с обезоруживающей прямотой.

Мне это очень понравилось.

— Конечно, лучше без лишних церемоний, — уже бодрее ответил я.

— Тогда разувайся, и пойдем на кухню. Кофе будешь?

— Вообще-то не отказался бы, но… уместно ли это? — я несколько замялся. Для этой красивой молодой женщины я был незнакомцем, который пришел неожиданно, незваным гостем, а у нее, скорее всего, есть муж, или еще кто-то, — такая женщина не может проживать в одиночку!

— Все нормально, не беспокойся, — серебристо рассмеялась она, словно угадав мои мысли. — Я живу одна.

Услышать это для меня было неожиданно и тоже почему-то очень приятно.

Я прошел на кухню вслед за ней. Мельком через полуоткрытую дверь я увидел, что жилая комната обставлена не слишком богато, но со вкусом. Вдоль стены стояли огромные, до потолка, стеллажи, все заставленные книгами.

Сев на табурет у стола, я наблюдал, как она ловко орудует с кухонными принадлежностями. Хотя ее внешность была незаурядной, глядя на нее, вряд ли можно было предположить, что она может иметь какое-нибудь отношение к шаманизму, знахарству или чему-то такому в этом роде, — это была пышущая молодостью и здоровьем, привлекательная женщина вполне современного вида. Где-нибудь на улице я бы скорее принял ее за преуспевающую бизнес-леди.

Кофе сварился быстро, я даже не успел заметить. Айын разлила его по маленьким фарфоровым чашечкам и устроилась напротив.

— Итак? — вопросительно сказала она своим чарующим низким голосом. Глаза у нее были на редкость необычные, вбирающие в себя и в то же время теплые, — казалось, они лучатся изнутри. Мне стало несколько не по себе от этого взгляда.

— Айын, ты и вправду… родственница этого шамана? — я не нашел ничего лучше, с чего начать.

— Ну, в некотором роде, — она опять рассмеялась и с непринужденной легкостью добавила: — Он мой дед по отцовской линии.

«Оп-па!» — опешил я уже в третий раз. Надо же — внучка того легендарного старика! Об этом мне в школе не сообщили. Я еще некоторое время сидел, ошеломленный такой новостью. Наверное, вид у меня был дурацкий. Айын с той же сдержанной улыбкой смотрела на меня и выжидательно молчала.

— А что, непохоже? — наконец, засмеялась она. Мне тоже стало забавно, и я засмеялся над своей растерянностью вместе с ней.

— Ну да… я бы не подумал, — пробормотал я. — А я от Виталия узнал, что вроде у него никого нет.

— Преемника в традиционном смысле слова и вправду нет. То есть нет такого человека, который перенял бы от него знание и посвятил бы этому жизнь. Он жил в одно время — сейчас совсем другое. Все очень сильно изменилось, сам знаешь. Сейчас это никому не нужно и мало кому интересно.

Она ненадолго замолчала, отпив из своей чашки. У нее была своеобразная манера говорить — емкими, короткими фразами, которые необычно сочетались с ее обликом и голосом. Я неотрывно глядел на нее, наслаждаясь ароматным кофе, и слушал.

— Но он кое-что все-таки передал, — продолжила она. — Некоторым местным шаманам моложе себя. Твоему Виталию тоже — ему даже не кое-что, а много. Ну и мне, конечно. Он всегда говорил, что традиция не должна прерываться. Я тоже так думаю.

— А вы с Виталием… много общались? — осторожно спросил я и тут же поймал себя на мысли, что предпочел бы услышать отрицательный ответ.

— Нет, мы виделись всего три раза. От меня он мало мог чему научиться. Пожалуй, больше узнала я от него. Вот дед — другое дело. Виталий у него часто бывал. Дед поделился с ним если не всем, то главным, что знал и умел сам. Самое удивительное, что дед считал его самым достойным. Обычно у нас шаманы не позволяют знанию выходить за рамки нашей национальной культуры. Виталий стал редким исключением.

Айын еще некоторое время говорила о том, что культурное наследие здешнего коренного населения постепенно теряется, и как здорово, что еще находятся люди, которым в наше время, насквозь пропитанное духом утилитарности, это небезразлично. Я слушал эту женщину и млел. К моему восхищению ее внешностью прибавилось и то, что она очень разумно излагала свои мысли, речь ее была грамотной и хорошо поставленной. Это не только для красивых женщин редкость, думал я, это вообще редкость. Но тут я вспомнил, что поболтать за чашкой кофе — это, конечно, мило и здорово, но цель моего визита состоит все-таки в другом.

— Айын, — сказал я, мучительно подыскивая нужные слова, — я решил обратиться к твоему деду, потому что, по-моему, с Виталием случилось что-то… нехорошее. И это как-то связано с его, как бы лучше сказать… увлечением. Он бесследно пропал на Лысой горе.

— Вот как? — впервые с момента нашей встречи Айын стала совершенно серьезна. — Говоришь, на Лысой горе? Кажется, я догадываюсь, что с ним случилось.

— В самом деле? — живо среагировал я. — Так куда ж он делся?

— Это пока только мои предположения, — загадочно ответила она. — Так сразу, с ходу, я вряд ли смогу тебе объяснить, и никто бы не смог. Пойми правильно — дело обстоит не так, что мне нечего было бы об этом сказать. И не так, как если бы у тебя не хватило ума понять. Дело в другом. Чтобы понять это, одних объяснений недостаточно. Надо овладеть знанием, а оно со словами имеет мало что общего. Человек, далекий от знания, даже и представить не может, что это такое. Чтобы понять, надо сделать это частью своего опыта.

Я не верил своим ушам. Она говорила примерно то же, о чем писал мне Виталий в своем письме. Я снова всей кожей ощутил близкое присутствие чего-то такого, что было вне всяких привычных представлений о мире. Но теперь это было не просто словами, оно подтверждалось всем, что мне пришлось испытать на Лысой горе.

— Айын, но это еще не все. Я пошел за ним на Лысую гору, думал, он там…

— Ты тоже там был?! — переспросила она. Похоже, пришел ее черед удивляться. — Ну, ты смельчак, однако!

— Какой там, к черту, смельчак! Если бы я знал, что там со мной будет, меня туда было бы не загнать никакой палкой! Хотя меня предупреждали… Я там чуть копыта не отбросил со страха. Никому не дай Бог пережить такое. Видишь, я поседел даже! До этого не было! — Я повертел головой, показывая ей посеребренные пряди на висках. — А еще Виталий просил меня найти в этих краях какую-то свою тетрадь… Да к тому же им тут эфэсбэшники интересуются… У меня из-за этого кувырком вся командировка! В общем, я не знаю, что делать.

— Погоди, погоди! — остановила Айын мой монолог. — Давай все по порядку, с самого начала. С того момента, как ты приехал сюда.

Она поставила еще кофе, а я начал сбивчиво и сумбурно излагать все, что касалось моего пребывания в Нарьян-Маре. Я не мог говорить об этом без волнения — впервые я нашел возможность поделиться с кем-то пережитым. Она несколько раз возвращала мой рассказ в спокойное и упорядоченное русло, при этом периодически подливая мне и себе кофе. Потом на столе появились какие-то угощения, я даже не запомнил, какие. Я самозабвенно рассказывал о том, как и зачем приехал сюда и с первых же минут пребывания столкнулся со страшными байками о Лысой горе. О том, как встретился с Виталием, и о том, что нас связывало с института. О его странных намеках на некое наше общее дело здесь и его загадочной рукописи. О разговоре со следователем. О письме Виталия и его внезапном исчезновении. О том, что я нашел на Лысой горе. Обо всех кошмарных перипетиях то ли сна, то ли видения, то ли чего-то еще. И, наконец, о своем намерении прояснить для себя все произошедшее, которое и привело меня сюда, к ней.

Я рассказывал часа два, изредка прерываясь, чтобы сделать глоток-другой. Она слушала, почти не перебивая, иногда задавая уточняющие вопросы. Когда я закончил говорить, язык двигался с трудом, я почти осип.

— Ну вот, теперь ты все знаешь, — заключил я, дойдя до конца своего повествования.

Она молчала некоторое время, раздумывая о чем-то.

— Да, тяжелый случай, — вымолвила она наконец и опять замолчала, прикусив губу.

Я чувствовал себя пациентом на приеме у доктора, который не решается огласить страшный диагноз.

— Бога ради, Айын, ты можешь сказать, что все это значит? — умоляюще возопил я.

— Ну, прежде всего, успокойся. Ничего непоправимого с тобой не произошло. Но помощь тебе действительно нужна. Виталий был прав: ты оказался на пути ищущего, но пока об этом не знаешь. Я могу, даже должна тебе помочь, но одной мне не справиться. Завтра мы идем с тобой к деду.

Ее голос и смысл сказанного успокоили меня. Вообще, само присутствие этой женщины рядом оказывало успокаивающее действие.

— Хорошо, как скажешь, — я согласен был со всем, что бы она мне ни предложила. — Но что от меня требуется?

— Сегодня — ничего. Потом потребуются некоторые усилия. А сейчас иди к себе и постарайся хорошо отдохнуть. Дед сегодня как раз должен быть в городе, у него тут кое-какие дела. Я сейчас схожу к нему и поговорю с ним насчет тебя. Я все равно собиралась его навестить. А с товарищами из органов будь осторожен. С этим Шацким мы знакомы. На редкость въедливый тип. Он и ко мне в школу заявлялся, расспрашивал про Виталия.

Я подтвердил, что Шацкий действительно называл мне ее имя.

— Разумеется, он от меня ничего не добился, — добавила Айын. — Но поскольку вы с Виталием были друзьями, к тебе они крепко прицепились и просто так не отстанут. Возможно, будут следить за твоими перемещениями. Так что никому не говори, куда уходишь. Завтра жду тебя в девять утра, договорились?

— Договорились! — сказал я, ощущая подъем жизненных сил. Мысль о том, чтобы одному отправляться с визитом к старому шаману, как-то не очень воодушевляла меня. Но в обществе Айын я был готов идти куда угодно.

Мы допили кофе, собрались и вместе вышли из дому. Она шутливо помахала мне рукой на прощанье.

— До завтра! Оденься не слишком парадно. Не опаздывай! — сказала она своим неповторимым голосом, повернулась и зашагала по тротуару. Высокие каблуки ее туфель бойко и уверенно цокали по асфальту. Мне надо было идти в противоположную сторону.

Я посмотрел ей вслед с тем же чувством, с которым оглядывался на нее, наверное, каждый встречный мужчина.

«Какая женщина! — крутилась одна мысль у меня в голове. — Не дури, — тут же оборвал я себя. — Тебе тут ничего не светит! К тому же — колдунья!»

Но перед глазами все время стояло ее лицо, и в ушах продолжал звучать ее голос. Это продолжалось даже тогда, когда я вошел в свой гостиничный номер.

Глава 3

Я все еще находился под впечатлением, которое произвела на меня Айын, и предвкушал завтрашнее свидание с ней, когда неожиданно раздался стук в дверь.

— Войдите! — сказал я, чувствуя, как мигом слетает благостное настроение.

Дверь открылась. Это опять был Шацкий.

— Здра-авствуйте, Алексей Романович! — сказал он тоном, не предвещавшим ничего хорошего. — Не уделите ли мне полчаса вашего драгоценного времени?

— Добрый вечер, — ответил я без особого радушия. — Я вас слушаю.

— Нет, это я вас слушаю! — по-хозяйски заходя и усаживаясь, ответил Шацкий. — Ничего не хотите мне рассказать?

— А чего мне рассказывать? Я думал, нам с вами больше обсуждать как бы и нечего! — сказал я, всем своим видом давая понять, что очень удивлен его появлением.

— Ну, не скажите, не скажите, — многозначительно произнес Шацкий, Посмотрев внимательно на меня, он добавил: — Как-то вы выглядите не очень свежо. Наверное, тяжела работа геолога?

— Да, есть определенные сложности, — сказал я, внутренне подобравшись, — как и у всех. Ну, так чем могу служить?

— Вы правы, правы, — вздохнул Шацкий, — у всех свои сложности. Вот и в нашей работе есть сложности, а вы, Алексей Романович, вместо того, чтобы помочь, нам их добавляете. Нехорошо с вашей стороны, — еще раз вздохнул он.

— В смысле? — удивленно воззрился я на него.

— Ну, как же, — все тем же деланно-огорченным тоном продолжал следователь, — я ж вас просил никуда не отлучаться, просто, по-человечески просил, а вы, будто назло, целую неделю где-то пропадали. Ну и где же вы были, что делали, поделитесь секретом, будьте любезны!

Его вкрадчивая интонация вызывала некоторое раздражение.

— Послушайте, Павел Борисович, — так, вроде, вас зовут? — сказал я. — По-моему, ведь и я вам по-человечески сказал, что быть все время здесь не обещаю. Я делал то, для чего сюда приехал, и это, поверьте, ничего общего не имеет с вашими шпионскими играми. Все, что я знаю, я вам в прошлый раз рассказал. Так чего же еще?

— Ну, допустим, были вы в полях, или как это там у вас называется. Выполняли свою работу. Допускаю даже, что вы Богатырева не видели, — терпеливо сказал Шацкий. — Но скажите, пожалуйста, зачем вы следствие обманываете? Про тетрадь-то вы знали! И где искать ее, знали! И куда ваш друг собирается, тоже знали!

— Почему вы думаете, что я знал? Вы на детекторе лжи, что ли, меня проверяли? — возмущенно отреагировал я, уже понимая, где прокололся.

— А это вы как объясните? — Шацкий открыл свою папку и выложил на стол какие-то мятые бумаги. Я вгляделся: это были части письма Виталия, развернутые, отглаженные, совмещенные до целости и скрепленные скотчем. И, сомневаться не приходилось, прочитанные.

— А вот это? — не давая мне опомниться, Шацкий положил передо мной листок со схемой, нарисованной Виталием.

Я чувствовал себя безбилетным пассажиром, к которому подошел контролер. Да, я их недооценил, подумал я. Черт, как можно было допустить такую оплошность?

Уставившись на лежавшие передо мной листки, я лихорадочно соображал, как вести себя дальше. Проблемы с госбезопасностью, особенно сейчас, мне нужны были меньше всего на свете. Но и оправдываться, подобно нашкодившему и пойманному с поличным мальчугану, мне не хотелось. В конце концов, оправдываться мне было совершенно не перед кем и не в чем. Я набрал полную грудь воздуха и как можно уверенней сказал:

— Что касается тетради, может, он и упоминал что-то. Я пьяный был, не помню. А письмо он мне потом передал. Да, он меня просит разыскать какую-то свою тетрадь. Но что это и где это, я по-прежнему знаю не больше вашего. И у меня, вообще-то, дела есть поважнее, чем какую-то там тетрадь разыскивать. А то, что Виталий написал, будто собирается на Лысую гору, ни о чем не говорит. Может, он туда передумал идти и пошел в другое место. Мало ли куда он мог пойти? У него в Ненецком округе таких мест на примете сами знаете сколько. А вот вы скажите, на каком основании вы обыскивали мой номер без моего ведома и согласия? Изъяли чужую вещь? Читали письмо, которое не вам написано? Это, по-вашему, хорошо? Я хоть и не юрист, но знаю, что такие вещи делаются с санкции прокурора. Вот и покажите мне ордер или какой там надо документ! А потом будем разговаривать.

Шацкого моя тирада, казалось, несколько смутила. Он явно такого от меня не ожидал.

— Что ж, такая наша работа. Зачастую и грязная бывает, и неблагодарная, но кому-то ж надо ее выполнять, — он выговорил это даже с некоторым сожалением. — В интересах дела приходится и на такое идти. Но вы насчет законности наших действий не волнуйтесь: если нужно, все необходимые документы мы вам покажем. К вашему сведению, в отдельных случаях допускаются подобные мероприятия и без санкции, когда ситуация не терпит отлагательства. А сейчас, смею заверить, как раз такой случай. Вас же не было, вот мы и оказались вынужденными прибегнуть к услугам гостиничного персонала. И, как оказалось, не зря.

— Вы правы, не зря, — сказал я как можно более серьезно. — Вы меня приперли к стенке, и я сделаю сейчас официальное признание.

Шацкий сразу хищно подался вперед, и на его лице засияло удовлетворение.

— Вот так бы сразу, а то «ничего не вижу, ничего не слышу, ничего никому не скажу», — усмехнулся он. — Значит, все-таки не напрасно мы рассчитывали на вашу гражданскую сознательность. Говорите, я весь внимание.

— Мы с гражданином Богатыревым, — сказал я медленно и внятно, — приехали в Нарьян-Мар по предварительному сговору с целью захватить в заложники городскую администрацию. И заодно отравить водопроводную сеть.

Видя, как вытягивается и каменеет лицо следователя, я мстительно добавил:

— А еще у нас с ним во всех крупных городах имеется тайная сеть сообщников. Мы планируем в ближайшее время провести серию крупных терактов.

— Ну, вот что, — сказал Шацкий после недолгой паузы. — Если вы намерены шутки со мной шутить, то мы можем продолжить разговор в другой обстановке. И там вам будет не так весело. Я могу и такое устроить, если не хотите по-хорошему.

— Но мы же с вами взрослые люди, Павел Борисович! — воскликнул я, понимая, что дело принимает совсем не смешной для меня оборот. — Неужели вам самому все это не кажется абсурдом?! Ну, не знаю я ни про какую тетрадь, будь она неладна! И не вижу я ничего криминального в Виталиной работе! Он что, обвиняемый по уголовному делу? Или подозреваемый? Или в розыске? Ну, раз нет, так чего тут мутить воду! А я тут вообще ни при чем! От меня-то вы чего хотите?

— Он, если хотите знать, фигурант в оперативной разработке, — небрежно пояснил Шацкий. — И ему крупно повезет, если только таковым он для нас и останется. А что касается вас, Алексей Романович, то вы тоже можете подпортить себе карьеру, если откажетесь с нами сотрудничать. У нас руки длинные, сами знаете. Так что давайте-ка вернемся вот к этой схеме, — он постучал ногтем по листку бумаги, где были план местности и обозначения. Я так понимаю, это место, где Богатырев спрятал свою рукопись, правильно?

— Может быть, — сказал я, пожимая плечами, — но мне добавить нечего. И давайте закончим с этим, ладно? Хотите, ищите эту тетрадь сами, а меня оставьте, пожалуйста, в покое.

— Ай-яй-яй, Алексей Романович, — мягко и укоризненно покачал головой Шацкий, но в его глазах загорелся недобрый огонек, а на скулах выступили красные пятна. — Не хотите вы нам помочь! А знаете, что ваши действия могут быть квалифицированы как пособничество в противозаконных действиях? И как намеренное укрывательство сведений, имеющих значение для следствия?

Кровь бросилась мне в голову. Как бы ни могло быть расценено мое отношение к их затеям, но с его стороны это был явный перебор.

— Это полный бред, — жестко сказал я. — Вы можете меня допросить в качестве свидетеля. Но обвинить меня вам совершенно не в чем, даже не в чем заподозрить. И вы сами это прекрасно знаете. У вас даже на Виталия ничего нет, кроме смутных подозрений, которые ни на чем не основаны.

— Нет, так будут, — спокойно, но зло сказал Шацкий. По нему было видно, что он недоволен разговором. — А с вами вот что: пока вам уходить за пределы города запрещается. Вот, пожалуйста, подпишите здесь, что вы обязуетесь ближайшие десять дней не покидать Нарьян-Мар. И сделайте одолжение, будьте после шести вечера и до десяти утра в гостинице.

С этими словами он выложил на стол еще какую-то бумагу и подвинул мне.

— Ничего я подписывать не буду, — сказал я, подвинув ему бумагу обратно. — Я не подследственный! И повторяю: меня ваши мероприятия не касаются, и вы тоже мне не мешайте своим делом заниматься, ладно?

— Ладно, не хотите, как хотите, — сказал Шацкий, складывая свои бумаги в папку и вставая. — Но имейте в виду: сейчас я говорю вам, как должностное лицо. Так что уж давайте лучше не обострять отношения. Это и в ваших, и в наших интересах. В противном случае, я имею все основания и полномочия вас задержать.

— Не имеете, — с каким-то неожиданным для себя самого злым упрямством возразил я. — Я буду делать то, что считаю нужным!

— Я вас предупредил! — сказал Шацкий в дверях. — Чтобы потом не было недоразумений. Счастливо оставаться!

С этими словами он вышел, нервно хлопнув дверью, и в коридоре послышались его удаляющиеся шаги.

Настроение у меня было самое что ни на есть скверное. Никогда не думал, что у меня в жизни могут возникнуть какие-то проблемы с правоохранительными органами, а тут на тебе. Может быть, и не стоило так ершиться, думал я. Но он меня завел своими безапелляционными требованиями. Кроме того, я знал, что ничего противоправного не совершил и бояться мне нечего. И все-таки было не по себе. Самое неприятное было то, что выполнить обещание, данное Виталию, теперь стало очень трудной задачей.

Будь что будет, а к Айын я все равно завтра пойду, решил я, и никакое должностное лицо мне не указ! Я не буду сидеть у себя в номере, как суслик в норе, из-за того, что кому-то, будь он хоть следователь по самым важным в мире делам, вздумалось меня в чем-то заподозрить. Я не преступник, в конце концов!

Я поставил будильник на восемь и лег спать. Но сон долго не шел. Я долго не мог успокоиться и ворочался с боку на бок, перемалывая в голове все невероятные события моей командировки. Наконец, усталость взяла верх, и я заснул.

Глава 4

Все утро следующего дня меня не отпускало беспокойство. Начинался какой-то другой этап в моей жизни — интуиция подсказывала мне, что все это не забава, а очень даже серьезно. Предстоящее рандеву с шаманом вызывало во мне сильное волнение. По роду занятий мне приходилось общаться с разными людьми, но с шаманом… Я совершенно не представлял, как к нему обращаться, что говорить. Как мне повезло, повторял я про себя, что у него есть внучка, что мне удалось выйти сначала на нее, и что она согласилась мне помочь! И что за внучка!

Я вышел из гостиницы, помня вчерашний разговор со следователем и его предупреждение не выходить до десяти, и внимательно огляделся по сторонам. Ни в холле, ни на улице вроде бы за мной никто не следил.

«Да плевать мне на его запреты! — подумал я. — В конце концов, все его угрозы, даже если они реальны, — сущие пустяки по сравнению с тем, что я пережил на Лысой горе. Главное, чтобы вместе с Айын незаметно уйти из города к старику, а там они меня уже не достанут».

Когда я добрался до квартиры Айын, она уже ожидала меня. Мы обменялись приветствиями, и при этом мне показалось, что не только я рад этой встрече. Она была одета по-походному — в джинсы, заправленные в маленькие замшевые сапожки, и спортивную матерчатую куртку, волосы были подобраны под спортивную кепку с козырьком. И в таком прикиде она выглядела тоже броско и эффектно. Она вручила мне большую брезентовую сумку, довольно увесистую, и мы вышли из подъезда. Спускаясь по лестнице, Айын сообщила мне, что деда она вчера, к счастью, успела застать в городе. Он отнесся к моей истории очень заинтересованно и сам изъявил желание встретиться со мной на следующий день. Известие это меня не сильно обрадовало, ибо свидетельствовало только о том, что я завяз в какой-то до сих пор не понятной мне самому трясине. «Если я теперь заодно с шаманами, — пронеслась в голове мысль, — то дела мои и впрямь неважнецкие».

Я вкратце поведал о вчерашнем инциденте со следователем. Айын отреагировала на это в том духе, что, конечно, его требования неправомерны, и с какой стати я должен его слушаться? Она похвалила меня за то, что, невзирая ни на какие распоряжения, я все равно пришел в назначенное время. Но при этом она добавила, что проблема не исчезла, и нам надо поторапливаться, чтобы поскорее выйти за пределы города и быть недосягаемыми для назойливых опекунов.

Не успели мы отойти от дома, как услышали позади знакомый ироничный баритон:

— Далеко ли собрались, молодые люди?

Мы обернулись на голос. Недалеко от нас возле дома был припаркован темно-серый «опель» с тонированными стеклами. Дверца у сиденья рядом с водителем была распахнута, и из нее торжествующе ухмылялась физиономия Шацкого.

У меня внутри все рухнуло. Я посмотрел на Айын. Она тоже, видимо, его узнала. Потом перевела взгляд на меня и быстро вполголоса проговорила:

— Не беспокойся, все будет хорошо!

Шацкий вылез из машины и направился к нам. Следом за ним вышли водитель и еще один субъект, оба высокого роста и весьма крепкого вида.

— Ну, почему за вами глаз да глаз все время нужен? Ну, почему надо вынуждать нас на крайние меры? — приговаривал Шацкий, приближаясь. Подойдя вплотную, он оглядел меня с головы до ног, потом внимательно посмотрел на Айын, потом снова на меня.

— Н-да, все-таки не хотите вы по-хорошему, Алексей Романович! Что за непонятное упрямство? Теперь придется проехаться с нами.

Я бестолково стоял с сумкой в руках, готовый от досады заскрипеть зубами. Ничего путного сказать в голову не приходило. Возмущаться, протестовать в данной ситуации было вряд ли уместно — сила была не на нашей стороне. У парней, которые стояли за спиной Шацкого, выражение лиц совсем не располагало к дискуссиям.

— А ведь мы с вами знакомы, — промолвил он, буравя взглядом Айын. — Какая, однако, неожиданная и приятная встреча!

Айын очаровательно улыбнулась ему, ничего не ответив. Казалось, она нисколько не удивлена этой встречей и даже обрадована. На ее лице не было ни малейшей растерянности, чего нельзя было сказать про меня.

— Ну что ж, пожалуйте в машину! — с еле уловимой издевкой сказал мне Шацкий. — И вас тоже, мадемуазель, попрошу! — добавил он, обращаясь уже к Айын.

Я беспомощно поглядел на Айын. Она еле заметным движением головы и глаз дала понять: «Поступай, как он говорит!»

Делать было нечего. Сопровождаемые следователем и его помощниками, мы подошли к машине.

— Дама сядет на переднее сиденье, — распорядился Шацкий, галантным жестом открывая двери перед Айын, — а вы — на заднее, в середину.

Айын с прежней улыбкой легко и изящно, как птичка, впорхнула в салон на сиденье рядом с водителем. Я уселся на заднее, взгромоздив на колени сумку. Рядом лежала знакомая кожаная папка. По бокам от меня сели, неприятно стиснув с двух сторон, Шацкий и один из его молодцев. Второй сел за руль и повернул ключ зажигания, двигатель завелся.

«Все, конец! Как глупо попались!» — отчаянно крутилась у меня в мозгах одна мысль.

— Одну минуту, Павел Борисович, — вдруг произнесла Айын своим певучим бархатным голосом, оборачиваясь к Шацкому.

— Да? — вскинул глаза тот.

Я тоже удивленно посмотрел на Айын. С того момента, как Шацкий окликнул нас, она не сказала ему ни единого слова. Теперь всем своим видом показывала, что хочет сообщить нечто важное. Ее большие темные глаза были широко раскрыты и пристально смотрели прямо в глаза следователю. Я перевел взгляд на Шацкого. Тот немного подался вперед и сидел, как-то странно застыв на месте, с окаменевшим лицом, он тоже смотрел на Айын, но взгляд его был невидящим и безучастным.

Айын, развернувшись с переднего сиденья, приблизилась к его уху и что-то быстро прошептала. Выражение лица Шацкого не изменилось, но он как-то вяло кивнул, глядя в пространство перед собой.

— Ну что, Павел Борисович, поехали? — обернулся к нам водитель.

— Подождите, — сказала Айын непререкаемым тоном, переведя взгляд на него и глядя в упор. — Вы хотите спать! Поспите час!

Я с изумлением увидел, что водитель тоже как-то на секунду окаменел, затем обмяк, закрыл глаза и подался головой вперед, ткнувшись в баранку лицом. Носом он угодил на сигнальную кнопку, отчего раздался гудок, но тотчас затих, потому что тело водителя съехало набок, привалилось к дверце и осталось в этом положении. Все это произошло за считанные секунды.

Второй парень, сидевший от меня сбоку, тоже не понимая, что происходит, привстал с сиденья, но тут же встретился взглядом с Айын. Мне снова показалось, что в полумраке салона ее глаза мерцают.

— И вы тоже хотите спать! Вы засыпаете! Вы проснетесь через час! — не отрывая взгляда от его лица, чеканя слова, медленно произнесла она.

Парень, как мешок с сеном, рухнул обратно на сиденье и остался сидеть, безвольно свесив голову и руки. Я повернул голову в его сторону. Он размеренно сопел, глаза его были закрыты.

Айын повернулась к Шацкому, который сидел, не шевелясь, как истукан, и смотрел прямо перед собой.

— Сейчас мы выйдем, — сказала она так же медленно, — а вы сядете обратно и будете крепко, крепко спать. Через час вы проснетесь и поедете к себе. Вы все про нас и про Виталия забудете. Никакой тетради нет! Вы поняли, Павел Борисович?

— Я понял. Никакой тетради нет, — приглушенно и как-то механически, как робот, повторил Шацкий с тем же оцепенелым выражением лица.

— Все! Выходите! — скомандовала Айын, поворачивая ключ зажигания. Мотор заглох.

Шацкий открыл дверь и стал вылезать из машины. Его движения были заторможенными, как у лунатика. Айын сделала мне головой знак: выходи!

— Айын, погоди! — сказал я, все еще не веря в чудо, которое случилось на моих глазах. — У него в папке кое-что должно быть, надо забрать! Это Виталий написал!

— Давай быстрей! — поторопила она.

Я непослушными от волнения пальцами расстегнул папку Шацкого. Перелистнул ее содержимое. Так и есть! Письмо и схема были здесь. Я торопливо сложил их и сунул в карман, схватил сумку и выбрался из салона. Айын была уже снаружи. Следователь продолжал неподвижно стоять возле машины. Проходя мимо, я поглядел на него. Его лицо ничего не выражало, глаза были остекленевшими. Я не удержался от соблазна и легонько потрепал его по гладко выбритой щеке.

— Прощайте, Павел Борисович! Ничего личного! — сказал я весело. Шацкий никак не отреагировал.

Айын подошла к нему и сказала:

— Садитесь обратно!

Шацкий все так же замедленно сел в салон и захлопнул дверцу. Сквозь стекло я видел, что он остался сидеть в прежней застывшей позе.

— Пошли скорей! — сказала Айын, взяв меня за руку и сдвигая с места. Я до сих пор был под впечатлением от увиденного.

Мы быстро зашагали прочь от машины.

— Да, здорово ты с ними! — воскликнул я с восхищением. — Это что, гипноз был? Тебя где-то учили этому?

— Что-то вроде, — уклончиво ответила Айын. — Конечно, этому надо долго учиться. Но надо еще и от природы иметь нечто.

— И часто ты так… делаешь? — Я даже немного опасливо покосился на эту молодую красивую женщину.

— Только в крайних случаях. Он же сказал, что вынужден применять крайние меры. Вот и мне пришлось пойти на такие же. А вообще им полезно поспать лишний часок. Работа ведь у них напряженная, — с этими словами она рассмеялась.

Я тоже засмеялся. Нервное напряжение стало быстро спадать. На душе у меня становилось светлее. Погода была солнечная и жаркая. Я думал, шагая рядом с Айын, о том, как все-таки здорово, что обстоятельства привели меня к ней. Она шла быстро, совсем не по-женски, но с какой-то упругой кошачьей грацией, — это вызывало ассоциацию с мифом о древних амазонках-охотницах.

Я не удержался от распиравшего меня любопытства и спросил о том, о чем не решился спросить вчера.

— Слушай, Айын, а я ведь вроде где-то читал, что у шаманов ни семьи, ни детей не бывает! Как так получилось, что ты… — Я осекся, осознав всю глупость и бестактность своего вопроса.

Ее это нисколько не смутило.

— Да, это так, — быстро ответила она. — Обычно человек выбирает эту стезю в юном возрасте и остается один до самого конца. А вернее сказать, эта стезя сама выбирает его. С семейной жизнью это практически несовместимо. Но у моего деда вышло не так, как у других. Он стал шаманом уже после рождения своего сына и даже после того, как появилась я.

— И где же сейчас твои родители? — Я чувствовал, что во мне растет интерес ко всему, что касается этой женщины.

— Они умерли, когда мне было два года. Эпидемия гриппа, она унесла больше половины селения, и их в том числе. Бабушка пережила их ненадолго. Я осталась одна у деда на руках. — Она проговорила это ровным, спокойным голосом.

Минуту я молчал, потрясенный услышанным. «Кретин, зачем полез со своими расспросами!» — проклинал я себя.

— Айын, ради Бога, прости, — выдавил я. — Я не знал! Это было очень глупо с моей стороны. Мне не надо было спрашивать.

— Ничего, — ответила она. — Так распорядилась жизнь, и ничего тут не поделаешь.

Мы некоторое время шли молча, потом она продолжила:

— Дед меня и вырастил. Он и сейчас для меня самый близкий человек. Когда все это случилось, ему было уже под сорок. У нас женятся и заводят детей рано, потому что продолжительность жизни в среднем низкая. Сам понимаешь — тяжелые условия жизни, многие страдают наследственным алкоголизмом, — отсюда ослабленный иммунитет и прочее. А о медицинском обслуживании в этой глуши, вдали от цивилизации, и говорить нечего. Никаких прививок, конечно, не делали. Вот грипп тогда и выкосил многих коренных жителей, мама и отец оказались среди них. Я их даже не помню. Представляешь, какой трагедией для деда было потерять за короткое время жену, единственного сына и невестку. При этом он сам не заболел — один из всего взрослого населения. Меня эпидемия тоже не затронула, хотя у детей организм еще уязвимее. Дед был один из немногих в селе, кто знал грамоту, он ведь был учителем. В шаманы он сам никогда бы не пошел. Но когда лишился практически всей семьи, от горя чуть не обезумел. Наверное, его удержало то, что надо было заботиться обо мне.

Потом к нему пришел местный шаман и сказал, что духи указали на него в качестве преемника. То, что болезнь его не взяла, было знаком в отношении него, и для меня тоже. У шаманов принято самому выбирать себе преемника, чтобы до собственной смерти обязательно передать знания. Знание же нельзя передавать кому попало; можно только тому, кто обладает особым даром. Тот шаман сказал, что у деда есть дар, но он его не использует. За это духи отняли у него сына, у которого дара не было. И если дед откажется, то духи отнимут его собственную жизнь. Вот так дед стал учеником того шамана, несмотря на свой возраст.

Обычно учиться этому начинают, когда еще нет двадцати. Кроме того, наставник деда говорил, что у меня тоже есть дар, и что дед должен будет в свою очередь передать мне свое знание, чтобы я могла воспользоваться своими способностями. Поэтому дед начал обучать меня с восьми лет. К тому времени он уже стал известным в округе знахарем, и к нему все местные ходили. Многих он вылечил, многим принес удачу. Он вообще мог делать невероятные вещи: вызывать дождь, разгонять тучи, возвращать убежавших оленей. Однажды зимой в тундре на него напала стая волков, а у него ни ружья, ни ножа даже не было. Обычный человек вряд ли уцелел бы на его месте. А дед их просто остановил, так, что ни один не смог на него прыгнуть, сам ушел живой и невредимый. Я могла бы долго рассказывать. О нем можно написать целую книгу. Думаю, и тебе он поможет.

Я с жадностью внимал ее рассказу, потом долго молчал, осмысливая все услышанное. Это было похоже на сюжет какой-то мистической повести. Как-то не вязалось все это с обликом идущей рядом со мной сногсшибательно красивой женщины в самом расцвете лет. Но с какой стати ей было сочинять все это? К тому же с первого момента нашей встречи я проникся к ней безусловным доверием. Да и моя собственная история вряд ли показалась бы правдоподобной мне самому, услышь я ее из чужих уст.

— А может твой дед сказать, где нефть находится? — полушутя-полусерьезно осведомился я, так как еще не успел забыть, зачем сюда ехал.

— Наверное, может, — сказала Айын, и было видно, что она не шутит. — Но в этом он вряд ли станет тебе помогать. В природу нельзя вмешиваться безнаказанно, нельзя все время брать от нее, что хочешь и сколько хочешь. Я вполне разделяю его мнение. Человек и так уже натворил много чего плохого на земле. Особенно преуспели в этом люди, от самой природы весьма далекие. Так что ты лучше его об этом и не спрашивай.

Я заметил, что, конечно, это все правильно, — экологическая обстановка у нас в стране, и на Севере в частности, оставляет желать лучшего; все меньше остается на планете заповедных уголков, не испорченных цивилизацией, таких, как этот. Но, с другой стороны, так живет весь мир, и прогресс невозможен без такой штуки, как нефть.

Айын ответила, что развитие цивилизации со всеми ее благами можно считать развитием только тогда, когда оно происходит в гармонии с окружающей средой. Наша цивилизация давно уже движется в неправильном направлении. Люди утратили связь с природой и ведут себя по отношению к ней подобно грабителям или вражеским оккупантам, забыв, что являются ее частью. А часть, действуя во вред целому, наносит ущерб прежде всего себе самой.

— Современному обществу нужно, во-первых, умерить потребительские аппетиты, а во-вторых, научиться сотрудничать с природой, — лился ее чудный голос в такт шагам. — Хорошая модель таких отношений — как раз то, как испокон веков живут шаманы. К сожалению, люди в основной своей массе так устроены, что не склонны следовать ничему из того, что не несет непосредственной выгоды.

— И что же, по-твоему, для этого надо делать? — спросил я. Мне прекрасно были известны все эти постулаты экологии, равно как и то, что воплощение их в жизнь в масштабах всего мира является абсолютной утопией.

— Если бы я знала! — просто ответила она. — И вряд ли кто знает точно. Но всякий мыслящий человек не может не понимать одно: если так будет и дальше, то наша прекрасная цивилизация обречена на гибель. По крайней мере, для начала нужно каждому осознать, что он появился в этом мире не только для того, чтобы брать и пользоваться. Иначе получается, что мы отличаемся от животных только тем, что они не губят природу. А еще надо научиться чувствовать все живое, то есть весь мир. Ведь на самом деле ничего совершенно мертвого нет. Все в определенном смысле живое.

От Виталия я тоже не раз слышал подобные мысли. Эти темы были слишком глобальны, чтобы обсуждать их, шагая по пыльной дороге. Разумеется, я понимал ее правоту, и продолжать дискуссию не хотелось.

Потом мы как-то незаметно сменили тему и стали беседовать о других вещах, не имеющих отношения к причине нашей встречи и цели нашего пути. Я тоже рассказал кое-что о себе, о своей профессии, о родителях и о жизни в областном центре. Неожиданно выяснилось, что она тоже училась в Архангельске, но не в педагогическом, как я предполагал, а в лесотехническом институте. Полученная инженерная специальность не дала ей возможности найти работу в городе, — было как раз то «судьбоносное» время, когда большинство предприятий остановилось, и повсюду царила безработица. Поэтому ей пришлось возвращаться домой и устраиваться работать в местную школу, хотя об этом Айын нисколько не жалеет. Потом мы обменялись разными веселыми историями, которыми изобилует студенческая жизнь; говорили о музыке, кино, книгах. Общаться с этой женщиной было легко и приятно — мы понимали друг друга с полуслова. Хотя мы познакомились только вчера, меня не покидало чувство, что знаем друг друга тысячу лет. Она являлась просто воплощением обаяния. Я никак не мог понять, как такая женщина до сих пор не замужем. Вероятно, причиной тому была та сторона ее жизни, которая была связана с шаманизмом. Но спрашивать об этом казалось мне совсем уж нахальным — она и так уже поделилась со мной достаточно сокровенными эпизодами своей биографии.

Через полчаса мы вышли за пределы города, и еще минут двадцать ходьбы по проселочной дороге понадобилось нам, чтобы выйти на открытую местность, похожую на пустырь. Кое-где ютились одинокие небольшие домики с земельными участками. Потом дорога свернула к лесу, и мы оказались на совершенно безлюдном месте. Далее наш путь лежал по деревянному мостику через маленькую речушку, весело журчащую по камням. Перед невысокой стеной елей и осин находилась опушка, на которой стояло жилище, огороженное самодельным забором из жердей и вколоченных в землю брусьев. Дом напоминал не избу, а, скорее, хижину в виде то ли юрты, то ли шатра, обтянутого со всех сторон какими-то неизвестными мне, вероятно, оленьими, шкурами. Я безуспешно старался вспомнить, как правильно называется такое жилище — чум, яранга? Из крыши торчала железная труба, из которой поднималась струя голубоватого дыма. Во дворе виднелись какие-то сооружения из камней, дощатые строения. Рядом с домом чернели вскопанные грядки, на которых росли картошка и еще какие-то растения. За плетнем стояла большая пушистая лайка черно-белого окраса. Увидев нас, она стала громко гавкать, оповещая хозяина о прибывших гостях.

— Вот мы и пришли! — сказала Айын.

Глава 5

Открыв калитку, мы зашли на огороженную территорию. Собака продолжала лаять, прыгая вокруг нас и радостно виляя пушистым хвостом-калачом. Из жилища вышел невысокий человек преклонных лет, одетый в длинную рубаху, расшитую цветными лоскутами, с бахромой по низу подола. Он коротко, резко прикрикнул на лайку на каком-то неизвестном мне языке, отчего она тут же замолчала и юркнула в конуру. Затем, улыбаясь, подошел к нам. Они с Айын обнялись и поприветствовали друг друга — видимо, на своем местном наречии, потому что слов я понять не мог. После нескольких реплик Айын указала на меня, а старик кивнул. Это продолжалось недолго, потом Айын повернулась ко мне и сказала:

— Вот, Алекс, познакомься! Это мой дедушка.

Старик, глядя мне в глаза, протянул сухую руку. Ему по виду и вправду можно было дать лет семьдесят или немного больше. Лицо, типично монголоидное, было потемневшим от времени, обветренным и морщинистым, почти без усов и бороды. Длинные черные волосы с сильной проседью были заплетены сзади в две косички, и это было весьма необычно. Но самой необычной деталью его лица были глаза — так же, как и у Айын, они как будто светились каким-то не отраженным, а особым мерцающим светом, идущим откуда-то из глубины. Ни у кого я еще не видел таких глаз, как у них. Мне вдруг показалось, что этот взгляд просвечивает меня насквозь, и старик знает обо мне все. Я невольно поежился.

Смущенно улыбнувшись, я пожал его ладонь с загрубевшими пальцами. Его кисть была небольшой, но при этом неожиданно крепкой.

— Здравствуйте, — продолжая его разглядывать, начал я, — меня зовут Алексей, можно Алекс. Вам, наверное, про меня уже рассказали…

— Да, кое-что мне уже известно, — ответил он на чистом русском, и это заставило меня вздрогнуть. Голос его был звучным, глубоким и каким-то особенно проникающим.

И я готов был поклясться, что уже однажды слышал этот голос! Именно он сказал мне там, на горе: «Иди за ищущим!» Меня охватило полное замешательство. Я хотел высказать это вслух, но смог только сглотнуть: язык и челюсти не слушались.

— Мое имя Етэнгэй, — промолвил шаман, то ли не замечая моей растерянности, то ли делая вид, что не замечает. — Так ко мне и обращайся. Никаких «вы» не надо. Мы все равны, правда?

Эти слова сразу расположили меня к нему. Внутреннее напряжение вмиг исчезло.

Етэнгэй добавил:

— Ну что ж, гости дорогие, чайку не попьешь — не поработаешь, как у нас говорят! Проходите в чум, я уже все приготовил.

Я вопросительно посмотрел на Айын. Она задорно подбодрила меня взглядом. Начало знакомства с шаманом было не таким страшным, как я себе представлял.

Мы вошли в его жилище. Я огляделся, с интересом осматривая помещение. Свет проникал только через вход. На полу были расстелены оленьи шкуры. В центре была сооружена печка из огнеупорного кирпича; за металлической вьюшкой уютно потрескивал огонь. На печке пыхтел огромный закопченный чайник, которому было, видимо, не меньше лет, чем его владельцу. Мебели почти не было — только грубый самодельный столик из дерева и три маленьких отесанных чурбачка, покрытых кусками шкур, служивших, как я понял, стульями. Все стены были сплошь увешаны самыми разнообразными предметами домашнего обихода, рыболовными снастями, даже старинное ружье висело. Но больше всего было различных шаманских атрибутов. Они сразу привлекли мое внимание. Здесь были и устрашающего вида маски — видимо, изображения духов, — и всевозможные высушенные растения, связанные в пучки; с ними соседствовали нанизанные на веревки и лески рыбьи кости и зубы каких-то крупных хищников; тут же топорщились оленьи рога и моржовые клыки. На полках теснились бесчисленные баночки и горшочки, в которых, видимо, хранились какие-то снадобья. Было много принадлежностей вовсе непонятного назначения. Но на фоне всего остального особенно выделялся огромный кожаный бубен, который был как бы главным во всем этом собрании, неким культовым символом, олицетворяющим саму сущность шаманизма. Я, позабыв обо всем на свете, разглядывал причудливый интерьер.

— Ну, как? Нравится? — спросил старик с довольным смешком в голосе. Казалось, он испытывает удовлетворение от моей реакции на увиденное.

— Да уж… — пробормотал я, продолжая крутить головой во все стороны. Я будто снова оказался в каком-то другом мире и в другом времени. Из более-менее современных вещей я отметил только небольшой отечественный радиоприемник, наверное, семидесятых годов выпуска, работающий на батарейках. Казалось невероятным, что в наше время кто-то может жить вот таким образом.

Айын тоже наблюдала за мной с затаенной улыбкой.

— Ладно, — сказал Етэнгэй, — давайте сначала попьем чаю, а потом уже все остальное. У меня чай особенный, с травами, ты такого никогда не пил.

Он усадил нас за стол, достал чашки, старинный керамический заварочный чайник и стал разливать из него темно-коричневую дымящуюся жидкость. По помещению тут же разнесся изумительный терпкий аромат. Действительно, ничего подобного пробовать раньше мне не приходилось. Сделав несколько глотков, я почувствовал прилив сил, в голове наступила какая-то легкость и ясность.

— Мне Айын уже кое-что рассказала про твое посещение Лысой горы, — сказал Етэнгэй, — но я хотел бы услышать все от тебя самого.

Я посмотрел на Айын. Она молча кивнула головой.

Мне пришлось повторить свой рассказ. Старик внимательно слушал, иногда останавливая меня и интересуясь, как мне показалось, самыми жуткими и загадочными подробностями. Когда я закончил, он некоторое время сидел неподвижно и молча, прикрыв глаза. Я даже подумал, не заснул ли он. Но тут он несколько раз глубоко вздохнул и поглядел на Айын. Они опять перебросились несколькими короткими фразами на своем языке. Похоже, речь шла обо мне. У меня опять возникло неуютное ощущение, что я в качестве носителя редкой болезни присутствую на консилиуме врачей, для которых мой случай представляет чисто профессиональный интерес.

Я решил, что пора и мне как-то попытаться понять, что происходит.

— Етэнгэй, — я начал сразу с главного, — я никак не могу найти Виталия, и сам после этого еле оправился. Эта Лысая гора что-то с нами сделала. И еще он просил свою рукопись разыскать…

— Знаю, знаю! — с невозмутимой улыбкой произнес Етэнгэй, прихлебывая из своей чашки. Во всем его облике и манерах было что-то такое, что вселяло уверенность: он действительно знает.

— Насчет Виталия не волнуйся, — так же неспешно выговорил он после короткой паузы, — он находится там, куда стремился. Белый Свет принял его. А с тобой дела обстоят сложнее.

— Какой еще Белый Свет? — Я не успел прийти в себя, как опять в голове от услышанного начало мутиться.

— Тот самый, который примет нас всех когда-нибудь. Но об этом нам с тобой говорить еще рано. Тебе надо сначала собрать свою силу, и мы сейчас этим займемся.

— О чем ты говоришь? Какую силу? — обеспокоенно спросил я, переводя взгляд со старика на Айын и обратно. Айын сделала успокаивающий жест рукой.

— Ты растерял очень много силы в Нижнем мире, — не обращая внимания на мое возбуждение, сказал Етэнгэй. — Когда ты находился на Лысой горе, она отправила тебя в путешествие по Нижнему миру, причем в самые неподходящие для обитания области. Это для неподготовленного человека очень опасно. Я бы сказал, смертельно опасно. Там обитают хищные и прожорливые силы, ты столкнулся только с малой их частью. То, что ты выжил и даже не повредился в уме, говорит о том, что у тебя большой потенциал. Виталий про тебя говорил верно.

— И что было бы, если б я там… ну, во сне, или в этом, как его там, Нижнем мире… не стал бы бороться за свою жизнь? Что бы со мной тогда стало? — Мои губы сами по себе выговорили этот вопрос, мучивший меня с момента возвращения из пережитого кошмара. Но в последней глубине души у меня уже был ответ, несмотря на то, что здравый смысл отчаянно сопротивлялся осознанию страшной правды.

Шаман несколько секунд спокойно, не говоря ни слова, смотрел на меня. На его лице не было ни малейшего эмоционального напряжения. «Ты ведь и сам знаешь», — прочитал я в его глазах.

— Тогда бы ты просто не проснулся, — наконец, все так же спокойно проговорил он. — Тебя, а вернее, твои останки, нашли бы, наверное, нескоро. А если и скоро, то причину твоей смерти вряд ли удалось бы установить. А если бы даже удалось, то она выглядела бы в этом мире, как что-нибудь вроде кровоизлияния в мозг, или, скажем, внезапного сердечного приступа. Знаешь, это бывает у молодых и здоровых, без всяких видимых причин.

У меня внутри все сжалось и похолодело. Я сидел и молчал, пытаясь унять внутреннюю дрожь. Услышанное было подтверждением мыслей, которые я до сих пор гнал от себя подальше. Я действительно как никогда близко побывал у черты, из-за которой нет возврата! Воображение болезненно полыхало, рисуя картины последствий всего этого для меня и для всех, кто меня близко знал. Огромным усилием воли мне удалось погасить нарастающий вал эмоций.

Етэнгэй и Айын, видимо, понимали мое состояние, поэтому тоже сидели в молчании. От них определенно исходило нечто такое, отчего мое внутреннее волнение постепенно улеглось. Так прошла пара минут. Потом, видя, что я взял себя в руки и могу продолжать разговор, старик произнес:

— Но хоть ты и остался жив и невредим, это путешествие отняло у тебя очень много сил, так что надо приниматься за восстановление. Иначе в ближайшее время ты можешь серьезно заболеть, или с тобой может произойти несчастный случай.

— А… что же мне делать? — Я был совершенно ошеломлен и растерян. Дьявольский сериал, одним из персонажей которого я был, продолжался!

— То, что я скажу, — ответил Етэнгэй негромко, но твердо. — Если хочешь, чтобы я тебе помог, ты должен слушаться меня беспрекословно и задавать меньше вопросов. Мы с Айын готовы помочь тебе. По правде говоря, у тебя и выбора-то нет. Но может, для тебя это и к лучшему. Только имей в виду: времени у тебя осталось очень мало.

Я не верил своим ушам. Все это было совершенно невероятно. В голове царил полный кавардак. Я даже перестал критически воспринимать происходящее. Все равно надо что-то со всем этим делать, и если уж судьба меня завела в такой тупик, то придется довериться этому старику. Лучше ничего не оставалось: я уже понял, что самому мне со всей этой чертовщиной не сладить. А времени у меня действительно оставалось немного — срок командировки заканчивался.

— Хорошо, Етэнгэй, я согласен. Что от меня требуется? — собравшись с силами, выговорил я.

— Для начала надо отогнать от тебя злых духов, а то ты привлек их внимание. А потом тебе надо спуститься в Нижний мир и собрать всю потерянную силу.

— Опять… туда? — похолодев, спросил я. Второго такого приключения моя психика уж точно бы не выдержала.

— Нет, — поспешил он успокоить меня. — Тебе не понадобится снова переживать все это. Но твоя энергия рассеялась по Нижнему миру, и, пока ты ее не вернешь, ни о каком возвращении к нормальной жизни не может быть и речи.

— А что такое этот Нижний мир? — спросил я уже в более уравновешенном состоянии.

— Увидишь сам. Рассказывать об этом — неблагодарное занятие. Ты уже побывал в нем, правда, в далеко не лучших его углах, так что кое-какое представление имеешь. Через это или нечто подобное приходится пройти каждому, кто идет по пути ищущего. Не ты первый, не ты последний, правда, у каждого это происходит по-своему. Не всем, однако, удается пройти до конца.

— А ты… тоже прошел через что-то похожее? — с замиранием сердца спросил я.

— Конечно! — сказал Етэнгэй. — Без этого не стать шаманом. И я еле выжил — но только потому, что мой наставник не дал мне умереть.

— Но я не собираюсь становиться шаманом! — воскликнул я. — Зачем мне все это?

Шаман улыбнулся, и на краях его глаз собрались лучистые морщины. Его улыбка была теплой и всепонимающей.

— Тебе и не надо им становиться. Это не твой путь. Но путь ищущего — гораздо более широкое понятие. Он может совпадать с путем шамана — как у меня, например, или у твоего друга Виталия. Но может иметь с ним мало или почти ничего общего — как у тебя.

Некоторое время старик молчал. Я тоже был не в силах что-либо сказать, хотя в голове роилась тысяча вопросов. Потом он заговорил снова:

— Если говорить в первом приближении, то привычный мир, в котором живут самые обыкновенные люди, не единственный. По терминологии шаманов, это Средний мир. Но есть еще Нижний и Верхний миры, которые так же реальны, как и Средний. Обычный человек воспринимает практически только Средний мир, только в нем он живет и действует, не подозревая о существовании других. Шаман отличается от среднего человека тем, что имеет возможность проникать также в Нижний и Верхний миры, может в них жить и действовать. Поэтому у шамана больше возможностей, чем у обычного человека.

Для меня это было шокирующим откровением. Я не ожидал, что Етэнгэй будет мне что-то объяснять, к тому же никак не мог предположить, что он имеет в своем лексиконе такие выражения. Тут я вспомнил: Айын говорила, что он был учителем — теперь я видел, что это правда.

— А чем вообще отличаются друг от друга эти миры? — Мне стало интересно. Никогда я не слышал и не читал ничего подобного. — И почему три?

— Скажем так, это деление реальности на три мира имеет смысл только для объяснения непосвященному. В действительности мир един, и между отдельными мирами нет границ. Они все находятся не где-то там вдалеке, а прямо здесь и сейчас, перед нами, и они так же реальны, как и тот мир, который ты считаешь для себя обычным и единственным. Просто Верхний и Нижний миры — это то, что находится за пределами обычного человеческого восприятия. Так же как ультразвук и инфразвук не слышны для человеческого уха, но они существуют и способны оказывать действие на человека. Так ведь, Айын? — обратился он к внучке, которая сидела и слушала наш диалог, не вмешиваясь. Айын молча кивнула головой в знак согласия.

Етэнгэй продолжил:

— Правда, есть нюансы. Обычный человек все-таки может в отдельных случаях расширять диапазон своего восприятия. Это воспринимается им так, как если бы он выходил за пределы своего мира и попадал в некую непривычную для него реальность. Чаще всего это происходит во сне, но есть и другие возможности. Но опять-таки — обычный человек не может контролировать этот процесс, и его заносит куда попало. Именно это и произошло с тобой на Лысой горе. А шаман может контролировать, он направляется туда, куда ему нужно, и возвращается назад по своему усмотрению. Для животных, кстати, тоже не существует границ между мирами. Это человек так устроен, что его восприятие создает иллюзорные границы, которых в действительности нет.

Все это было для меня внове. Я слушал, затаив дыхание. То, что он говорил, шло вразрез с той картиной мира, которая была сформирована у меня с детства и сохранялась до сих пор. Но при этом выглядело потрясающе убедительно.

— А из чего состоят эти… миры? — спросил я.

— А из чего состоит мир, в котором ты живешь? — лукаво ответил старик вопросом на вопрос.

— Ну… из атомов там, из электромагнитных волн, — неуверенно стал перечислять я то, чему учили меня в школе и университете. — Излучения всякие, поля и прочее…

— Все это так, однако это лишь определенный способ описывать реальность в категориях и понятиях Среднего мира, — сказал он. — Такой способ удобен в определенных случаях, но не надо забывать, что он подходит только для задач и целей людей, никогда не выходящих за его пределы.

Это для меня было что-то уж совсем немыслимое.

— Постой, но ведь мы же… с помощью знаний о мире ориентируемся в нем! Мы бы иначе не могли строить цивилизацию, делать новые вещи, и все такое!

— Я бы сказал, что все научные знания, которыми загружен твой разум и разум многих других людей… — тут Етэнгэй сделал паузу и на секунду задумался, — не что иное, как общепринятый код, или шифр, или набор символов, — как тебе будет угодно, чтобы наиболее эффективным образом общаться с доступной вам частью реальности. То есть вашу науку можно считать одной из форм магии — подобно тому, как одну и ту же книгу можно написать на разных языках. Но реальность, как она есть, бесконечно шире и богаче любых способов ее кодирования. Вот тебе пример: для любой местности можно составить любую карту, но никакая карта никогда не станет самой местностью. Возвращаясь к твоему вопросу… Те миры состоят, грубо говоря, из тех же материалов, что и Средний, но привычные тебе способы их описания не годятся, — точно так же, как не годятся для их восприятия способности обычного человека.

Сразу понять и принять все это было тяжело. Я ни разу не встречался с такой интерпретацией научного знания и знания вообще. Слышать подобное, да еще от ненецкого шамана, сидя в его чуме, было так необычно, что у меня голова шла кругом. Похоже, и Етэнгэй, и Айын это заметили.

— Ладно, считай, что это была для тебя вводная лекция, — сказал старик. — На сегодня хватит теории. Пора переходить к практике, правда, Айын? А то ей уже скучно!

Айын с задорной улыбкой ответила:

— Пожалуй, с него довольно! Не стоит вываливать на человека все сразу!

Мое умственное состояние и вправду было таким, как у человека, не умеющего плавать и вдруг оказавшегося на глубине.

— Хорошо, пойдем во двор! — скомандовал Етэнгэй, вставая. — Сначала раздевайся догола, одежду и обувь тебе надо оставить здесь.

— Догола? — обескураженно переспросил я. — Зачем догола?

— Именно! — тоном, не допускающим возражений, сказал старик. — Мы с тобой договорились или нет?

— Делай, что он говорит! — сказала Айын. — Это для твоего же блага! Если стесняешься меня, я не буду смотреть. Мы с дедом пойдем, все подготовим.

Они вышли из хижины. Я, чувствуя себя клоуном перед выходом на манеж, стащил с себя кроссовки, брюки, рубашку, нижнее белье, носки, снял часы и стоял, не зная, что делать дальше.

Минут через десять я услышал, как Етэнгэй снаружи кричит:

— Алекс, давай выходи, не бойся!

Я собрался с духом и шагнул через порог на дневной свет. Я был готов на все, так как терять мне уже было нечего.

Глава 6

Выйдя во двор, я увидел недалеко от хижины круг из больших камней, выложенных на земле, наподобие того, какой я видел на Лысой горе, но поменьше. Етэнгэй стоял возле него; в руках у него была огромная курительная трубка, которую он раскуривал, — из нее шел дымок. В нескольких метрах поодаль горел костер; рядом с ним были навалены охапки каких-то хвойных веток. Айын куда-то исчезла. Я подошел.

Продолжая попыхивать трубкой, старик велел мне становиться в центр круга. Чувствовал я себя, мягко говоря, неловко. Мало того, что я стоял босиком и нагишом перед незнакомым человеком, в любой момент могла появиться Айын, а мне представать перед ней в таком виде совсем не хотелось. Кроме этого, мне претила сама мысль о том, чтобы участвовать в каких бы то ни было шаманских обрядах; а что задумал делать со мной этот необычный старик, было непонятно, и это вселяло некоторое беспокойство.

«Это ж надо, — изгнание духов! Вот дожил!» — усмехнулся я сам себе, становясь в круг. Но делать было нечего.

Етэнгэй, казалось, не обращал внимания на мое смущение. Он деловито обошел вокруг меня, не заходя за камни и как бы присматриваясь ко мне. Потом он остановился напротив меня, глубоко затянулся и неожиданно с силой выпустил прямо мне в лицо струю дыма. Дым был не табачный, а какой-то другой, едко-пряный и удушливый. От него тут же защипало в глазах и запершило в горле. Для меня, никогда в жизни не курившего, это было совсем непривычно, и я тут же закашлялся; глаза заслезились.

— Ничего, терпи! — подбодряющим тоном сказал шаман.

Он сделал несколько шагов и снова, сделав затяжку, обдал меня дымной струей, но теперь уже несколько сбоку. Затем он еще несколько раз проделал эту процедуру, обходя и обкуривая меня со всех сторон.

— Все, выходи! — скомандовал он. — Теперь иди к костру!

Я вышел из дымного облака, продолжая откашливаться. Етэнгэй тем временем взял одну из лежавших на земле охапок и бросил в костер. Пламя тут же с радостным треском охватило ветки; вверх взвились клубы сизо-белого густого дыма. Приблизившись, я увидел, что для костра были приготовлены ветки можжевельника. Дым от него был несколько приятней, но ненамного.

— Иди вокруг костра! — распорядился старик. — И не спеша!

Я стал медленно обходить костер. Тем временем Етэнгэй подбросил в огонь еще веток, и костер разгорелся сильнее. Мне становилось жарко.

«Боже мой, чем я занимаюсь?!» — вертелась в голове одна мысль.

Но тут произошло нечто такое, что совсем повергло меня в смятение. Я вдруг увидел, что поблизости стоит Айын! Я не заметил, когда она появилась рядом, и в первый момент ее не узнал. Она была одета совершенно по-шамански! На ней было национальное одеяние, похожее на то, в которое был одет Етэнгэй, — нечто среднее между рубахой и платьем с длинными широкими рукавами, расшитое бисером и кусочками кожи. На шее висело большое ожерелье из звериных клыков, а на запястьях — какие-то причудливые металлические браслеты; волосы были повязаны лентой. В руках она держала бубен — тот самый, который я видел в хижине. Косметики на лице не было, но зато оно было разрисовано черными и красными полосами. Вот теперь она действительно выглядела, как настоящая колдунья! В ней не было ничего общего с той импозантной миловидной дамой, с которой я вчера пил кофе на кухне.

Я несколько секунд стоял как истукан, не веря своим глазам и не в силах оторвать взгляда от такого зрелища. И даже забыл о том, что стою голый, — настолько меня поразило ее перевоплощение. Для меня это было настоящим театром одного актера!

— Не отвлекайся! — вернул меня к делу окрик старика.

Я побрел дальше. Трудно описать, что творилось у меня в голове. Етэнгэй, ни на секунду не отлучавшийся от меня, продолжал подкидывать ветки в костер. Огонь разгорался все с большей силой. Жар нарастал, и я стал обливаться потом. Дышать становилось все труднее, голова кружилась.

— Теперь в другую сторону! — скомандовал старик, неотрывно наблюдавший за мной, и сделал Айын рукой какой-то знак.

Я развернулся и стал описывать круг в обратном направлении. Одновременно Айын, пританцовывая, начала равномерно ударять в бубен. Он отзывался каким-то странным глуховатым гудением, к которому добавлялось звонкое дребезжание многочисленных мелких колокольчиков по краям.

Жара стала почти нестерпимой. Я ничего не видел: катившийся с меня градом пот и слезы застилали глаза. Я слышал только удары бубна, которые словно намеренно были синхронизированы с ударами сердца. Каждый удар отдавался в голове и проникал в самые глубины моего существа. Постепенно жара стала отступать, и я почувствовал в теле необычную легкость. Через некоторое время я перестал ощущать землю под ногами и даже свое тело. Потом для меня вдруг исчезли и жар, и едкий дым: я словно впал в какой-то транс, продолжая двигаться вокруг костра как бы по инерции. Из всех ощущений остались только эти непрерывные удары, которые вытеснили из моего сознания всю действительность, — как будто я весь превратился в одно огромное сердце, которое с каждым ударом увеличивалось в размерах! Оно раздувалось, не прекращая оглушительно биться, пока не заполнило весь мир, всю Вселенную. Это было неописуемое, захватывающее дух чувство — пульсировать в ритме со всем сущим, быть самим этим пульсом!

Потом сердцебиение начало замедляться, и сердце съеживаться. Удары стихали и раздавались реже. Это продолжалось до тех пор, пока источник пульсаций не стал совсем медленным и тихим. Несколько секунд я чувствовал себя воронкой, втягивающей эти биения, и в какой-то момент центр этой воронки оказался у меня в груди. Звук почти затих. Я открыл глаза и сделал несколько судорожных вдохов. После угасания вселенского ритма внутри царила какая-то опустошенность.

Костер уже догорал. Я стоял около него, по-прежнему в чем мать родила, весь пропахший дымом, не в состоянии прийти в себя. Айын и Етэнгэй стояли в двух шагах и смотрели на меня — похоже, им было весело от этой затеи. В руках у каждого из них было внушительных размеров ведро с водой. Не успел я сообразить, что они собираются сделать, как они по очереди окатили меня ледяной водой с разных сторон. Я аж подпрыгнул.

— Ну, как самочувствие? — с иронией в голосе осведомился старик.

— Да вроде… ничего, — отфыркиваясь, ответил я. Внезапный холодный душ и вправду оказал отрезвляющее действие.

— Держи, — Етэнгэй протянул мне огромное махровое полотенце.

Я обтерся. После всей этой процедуры ко мне вернулась бодрость. Я даже совсем позабыл про стыд за свою наготу. Айын тем временем опять скрылась в хижине.

— Теперь тебе предстоит прогуляться по Нижнему миру, — сказал Етэнгэй. — Для этого тебя нужно на время закопать в землю.

— В землю? — тут я снова чуть не лишился дара речи. Этого мне только не хватало! А я-то полагал, что на сегодня мои мытарства закончены.

— Да, земля обладает огромной целительной силой. Ведь все мы — ее дети. И солнца, конечно, — ответил старик. — Она тебе обязательно поможет.

С этими словами он дал мне знак идти за собой. Мы подошли к неглубокой канаве, дно которой было выстлано шкурами.

— Это я специально для тебя вчера выкопал, — пояснил шаман. — Здесь тебе надо лежать неподвижно.

— И… как долго? — упавшим голосом спросил я. Такое времяпрепровождение трудно было назвать привлекательным. Я бы лучше еще попил чаю в обществе Айын.

— До тех пор, пока не вернешь силу, — без всякой жалости отрезал старик. Потом, видя мою удрученную мину, добавил уже мягче: — Пойми, все это нужно, прежде всего, тебе самому, хотя ты этого усвоить пока не в состоянии.

К нам подошла Айын. Она принесла еще три оленьи шкуры, одна из которых была скатана в виде валика.

— Это тебе, чтобы не замерзнуть, — сказала она. — Этой оберни тело, а вот этой — ноги.

Они с дедом помогли мне обернуться в шкуры, которые показались мне страшно неудобными и колючими, и улечься в яму на спину. Под голову Айын положила мне валик из шкуры.

— Удобно? — спросил Етэнгэй. Я увидел в руках у него лопату.

Я ответил, что пока вполне терпимо, даже уютно.

— Ну и прекрасно! — сказал старик и начал забрасывать меня землей. Когда меня всего покрыл слой сантиметров двадцать толщиной, он остановился. Снаружи у меня торчало только лицо. Я испытывал, наверное, то же, что и туго спеленутый младенец.

«Или личинка в коконе», — подумал я, и самому мысль показалась смешной. «Личинка кого?» — тут же спросил я себя, и от этой мысли стало не по себе. Мне вспомнилось, как однажды, еще во время учебы в университете, Виталий говорил, что человек рождается для того, чтобы осуществить свою индивидуальную эволюцию. Он тогда пояснил, что это можно проиллюстрировать на примере неуклюжей безобразной гусеницы, которая, проходя через стадию куколки, превращается в свободно порхающую прекрасную бабочку. Но люди в большинстве своем предпочитают оставаться гусеницами; некоторых что-то подталкивает к развитию, но они застревают на всю жизнь в состоянии куколки; и лишь единицы становятся бабочками. Тогда эта метафора произвела на меня сильное впечатление. Удалось ли ему самому стать бабочкой? И если удалось, то где сейчас она порхает?

Занятый этими размышлениями, я не заметил, как Айын со своим дедом оставили меня одного. Сначала я пребывал в некотором возбуждении; в голове мелькали тревожные мысли о том, сколько мне придется пролежать здесь. Но постепенно на смену беспокойству пришли умиротворение и расслабленность. Все эмоции куда-то улетучились. Холода не чувствовалось — шкуры и вправду хорошо сохраняли тепло и уже не казались такими колючими. Я пролежал так полтора или два часа — трудно было сказать, так как время для меня будто остановилось. Потом послышались шаги. Передо мной снова появился Етэнгэй, но Айын с ним не было. В руке он держал какой-то небольшой предмет. Я пригляделся и скорее догадался, чем узнал, что это был национальный музыкальный инструмент, наподобие губной гармошки, который часто звучит в фильмах про северные народы. Как же он называется, думал я, где-то ведь то ли слышал, то ли читал, но сейчас не вспомню, варган, кажется, или хомуз?

Мне пришла в голову забавная мысль, что Етэнгэй пришел петь мне колыбельную, и я заулыбался. Но тот как-то не разделял моего веселья. Сев на чурбак рядом со мной, он строго сказал:

— Сейчас смех в сторону! То, что сейчас я буду делать, для тебя очень важно. Закрой глаза и старайся сосредоточиться на звуке! Он унесет тебя в Нижний мир. Дыши глубоко и медленно. И главное — ничего не бойся, я буду помогать тебе.

Глава 7

Сказанное Етэнгэем сразу вернуло меня в настороженно-собранное состояние. Я закрыл глаза и стал дышать, как мне велел старик. Через минуту я услышал странные повторяющиеся звуки — вибрирующие на низкой частоте, они вызывали в голове и всем теле что-то вроде ответной щекотки. Все мысли и чувства куда-то вмиг исчезли, остались пустота и эти завораживающие звуки. Потом я перестал различать промежутки между ними. Они превратились в одну басовито-обволакивающую ноту, которая лилась и лилась, как бы растекаясь вокруг своего источника во всех направлениях мягкими волнами и заполняя все окружающее пространство. Чуть позже звук превратился в сплошное нарастающее гудение, к которому постепенно подключилось все сущее. Теперь у звука не было отдельного источника, он шел откуда-то снизу, казалось, из самых земных недр, во всех направлениях — за облака, за горизонты, сквозь все времена и пространства. Я понял, что слышу голос самой Земли. Она была живым организмом! И она непрерывно разговаривала со всем, что двигалось, чувствовало, дышало, — со всем живым на ее поверхности!

Внезапно передо мной, подобно цветному слайду, вспыхнуло осознание себя здесь и сейчас. И тут же вся моя жизнь стала прокручиваться перед глазами во времени назад, как если бы на каком-то внутреннем кинопроекторе была записана вся моя биография, и сейчас я смотрел фильм о самом себе, но в обратном порядке. В памяти с мельчайшими подробностями, которые казались навсегда похороненными в каких-то неведомых внутренних тайниках, вспыхивали и исчезали яркие картины моей работы, студенчества, школы, детства. У меня захватило дух от ретроспективной панорамы собственной жизни, которая разворачивалась на моих глазах. Это было что-то грандиозное, не передаваемое словами, — я словно заново проживал свою жизнь! Даже первые смутные впечатления и воспоминания детства, младенчества — даже эти мгновения вспыхивали насыщенными красками, звуками, запахами. Это все было — и это происходило снова, в настоящий момент! Я вновь смотрел на мир глазами ребенка и впервые познавал его — он казался таким огромным, таинственным и прекрасным!

Кино продолжало крутиться назад. Я видел себя катающимся на санках с горки; бегущего на нетвердых еще ногах по зеленой лужайке; слышал материнский голос, который звал меня по имени; видел себя на руках у отца, который подбрасывал в воздух и ловил меня, визжащего от восторга; видел лицо матери, склонившейся надо мной — маленьким комочком, хнычущим в своей детской кроватке. Потом я услышал свой первый крик — крик, которым я возвестил о своем появлении на свет! Я был новорожденным! Потом меня поглотил мрак, все ощущения исчезли, но я был, я сохранял осознание себя и продолжал существовать! Единственное, что я чувствовал, — абсолютную защищенность и уют; я был един с чем-то большим и бесконечно родным, что давало мне жизнь, питало и оберегало меня. Я понял, что был эмбрионом в материнской утробе!

Потом и это ощущение растворилось в небытии. Остался только непрерывный низкий гул, заполнивший весь мир. Я чувствовал, как все мое существо входит в резонанс с этим всеобъемлющим гудением, как оно растворяется, подобно кусочку сахара в стакане чая, как оно сливается с этим гулом в общем непрерывном потоке и становится его частью. Я уже не был чем-то отдельным — я был одним целым с этой вездесущей вибрирующей энергией, не имеющей ни начала, ни конца.

Затем звук стал менять тональность и как бы расщепляться на различные оттенки и обертоны. Что-то стало меняться то ли в самом звуке, то ли в моем восприятии — этого нельзя было различить, потому что отдельно не существовало ни меня, ни звука, ни моего восприятия. Было только непосредственное переживание того, как звуковые волны, — вибрирующие сначала в унисон, потом на разные лады — во мне, снаружи и повсюду — стали приобретать качество цвета. Это было ощущение, совершенно непереводимое в слова, — звуки и цвета воспринимались как аспекты чего-то общего, изначально единого и бесконечно глубокого. То, что было окружающей реальностью, каким-то одним непостижимым способом виделось и слышалось одновременно! Ко мне словно медленно возвращалось зрение, способность различать цвета и светотени, но оно было каким-то особенным. Это было чувство, более всего похожее на зрение, но оно воспринимало все окружающее не с поверхности, а как бы изнутри. Оно казалось дополненным и усиленным осязанием, как будто всякая вещь имела свой неповторимый вкус и фактуру, и я пробовал все глазами, как языком и руками одновременно. Точнее это ощущение мне было бы не передать.

То, что развертывалось передо мной, поражало своим великолепием. У меня не было ни органов чувств, ни вообще тела — я парил над землей на высоте птичьего полета. Подо мной простиралась все та же тундра, трава, камни, глубоко вверху — высокое небо и неспешно плывущие в нем облака. Но все светилось и мерцало каким-то неярким светом, идущим изнутри. Свет был неопределенного цвета, скорее желтого, но переливающимся всеми оттенками, и это был теплый, живой свет! Все вокруг было живым — даже камни!

Я купался в самом океане жизни, я чувствовал биение ее пульса, я был ничтожно малой ее единицей и находился в неразрывном единении с ней. Никакой разделенности внутри этой изначальной слитности просто не могло существовать — такое состояние было просто иллюзией, в которой я почему-то так долго пребывал до сих пор. Это было изумительное переживание.

Я ощущал себя всеми формами жизни — и чайкой, несущейся над морским простором; и кречетом, который пикировал над тундрой, высматривая добычу. Я испытывал то же, что и песец, вынюхивающий леммингов под снегом; то же, что и сам лемминг, забившийся в страхе в свою глубокую нору. Я был северным оленем, призывающим самку, и был голодным волком, идущим по его следу. Я слышал, как пробуждается в мерзлой почве, растет и тянется вверх весенняя трава; чувствовал, как деревья радуются солнцу. Это была извечная, непрекращающаяся драма жизни, бесконечная борьба за существование, и я был ее наблюдателем и непосредственным участником.

И еще в этой субстанции жизни было что-то такое, что я постоянно — видел? ощущал? — нечто вроде завихрений, больших и малых, самой разной формы, которые возникали, трансформировались и рассеивались, ни разу не повторяясь, как будто стремясь стать чем-то, во что-то оформиться. Они вели себя тоже как отдельные, самостоятельные существа, но у них не было ни тела, ни какой бы то ни было вообще биологической организации. Вихри эти, как я понял, были какими-то пробными заготовками живых форм, с которыми экспериментировала сама жизнь. Это непрерывное творчество природы было совершенно захватывающим зрелищем — любоваться им можно было бесконечно.

Вдруг что-то — то ли изнутри, то ли снаружи — сконцентрировало меня из этой среды, собрало воедино мою энергию, все, что ранее было мною, и я осознал себя снова локализованным в пространстве — в качестве одного из таких вихрей! Я мог принять любую форму, стать кем угодно. Ощущение, что это возможно, было, пожалуй, самым сильным. Но желания становиться кем-то не было, было другое невыразимое желание — что-то исправить. Что-то было не так между всем миром и мною, какой-то баланс был нарушен, какая-то неопределенная часть меня самого чувствовала это. Через короткое время это ощущение усилилось настолько, что заполнило все мое существо и превратилось в неодолимое, как жажда воздуха при удушье, желание, или, скорее, намерение, вытеснившее все остальные чувства и рвущееся наружу. Оттого вдруг из меня во все стороны выбросились какие-то светящиеся нити — так далеко, что и вообразить невозможно. В следующий миг по этим нитям ко мне устремился некий импульс неописуемой силы, как будто по ним сквозь меня пустили ток чудовищного напряжения.

Перед глазами вспыхнул и погас яркий свет. Это сопровождалось ударом, который потряс все мое существо, будто в меня попала молния. В течение какого-то времени я чувствовал себя громадной аккумуляторной батареей, которая заряжалась от бесконечно мощного источника. В меня вливалась энергия, которая делала меня прежним, но переход обратно не давался. Меня словно сковал паралич и удушье. Грудь охватил огненный спазм. Я не мог вдохнуть и корчился, хватая ртом воздух, как рыба, вытащенная из воды. В голове мелькнуло, что мне приходит конец.

— Дыши! Дыши глубже! — донесся до меня голос Етэнгэя с какой-то недосягаемой высоты.

Я сделал судорожный, всхлипывающий вздох и открыл глаза. Я лежал в своей яме, но одна рука была высвобождена наружу, и Етэнгэй держал меня за нее. Спазмы постепенно отпускали меня. Я лежал, как бревно, делая жадные вдохи, и слышал, как колотится сердце. Потом по всему телу начались какие-то слабые покалывания, которые распространялись и становились все чаще и сильнее. Ощущение собственного тела и привычной реальности медленно возвращалось. Етэнгэй, не отпуская моей руки, одобрительно глядел на меня.

— С возвращением в Средний мир! — произнес он. — Мы старались не зря. Ты вернул свою силу.

По этим словам я понял, что мое путешествие в Нижний мир закончилось.

Я выбрался из своей земляной постели и отряхнулся. Был уже вечер — наверное, часов десять. Етэнгэй с удовлетворением окинул меня взглядом.

— Ну вот, уже ближе к делу! — воскликнул он. Глаза его блестели. В его радости было что-то непосредственное, даже детское. — Теперь можно двигаться дальше!

Действительно, мне стало заметно лучше, как будто где-то внутри раскупорился доселе запечатанный сосуд с энергией, а с плеч свалилась тяжелая ноша. Дышалось теперь свободно, во всем теле и в голове чувствовалась какая-то легкость, даже, я бы сказал, окрыленность. Никаких экспериментов над собой мне более испытывать не хотелось.

— Куда еще дальше? — недоуменно спросил я. — И зачем?

— Сегодня уже никуда. Сейчас попьем чаю и будем отдыхать. А завтра с утра пойдем в лес — будем собирать магические грибы. Они помогут тебе посетить Верхний мир.

— А что я там-то забыл — в Верхнем мире? — спросил я, но тут же вспомнил, что пообещал старику выполнять все, что тот скажет, и поспешил замолчать.

— Тебе надо побывать там, чтобы восстановить равновесие. Человек, который не подготовлен, после того, как побывал внизу, должен, скажем так, войти в контакт с энергией другого рода. Иначе Нижний мир может навсегда притянуть его к себе.

Действительно, все испытанное только что в Нижнем мире было столь притягательным, что в один из моментов мне хотелось остаться там навсегда. Я представил такой вариант развития событий, и мне стало жутковато.

— Как получают самую прочную сталь? — добавил Етэнгэй. — Сначала ее раскаляют добела, а потом опускают в холодную воду. Вот так и твоя душа должна закалиться в двух разных для нее средах.

— Етэнгэй, а каких духов ты от меня отгонял? Они действительно существуют, или это просто образное выражение для чего-то другого?

Старик ненадолго задумался, потом медленно — видимо, чтобы сказанное после пережитых испытаний до меня дошло, — выговорил:

— Для человека, чье восприятие ограничено Средним миром, никаких духов не существует. Но для того, кто видит, как все обстоит на самом деле, Нижний мир населен самыми разнообразными формами жизни. Он просто кишит ими. Это своего рода сгустки живой энергии, которые в силу своей, как бы тебе лучше сказать… организации могут существовать только там. Энергия Нижнего мира позволяет им быть относительно устойчивыми. Ты наверняка видел их там. В Средний мир, а тем более в Верхний для них дорога закрыта, это не их среда. Но при определенных условиях они могут взаимодействовать с существами из Среднего мира, в том числе и с людьми. Чаще всего это происходит, когда шаман или кто-то из людей тем или иным способом преодолевает условные границы между Средним и Нижним мирами. Это может быть и взаимно полезный обмен энергиями. Но бывает и не такое полезное для нас, людей, взаимодействие. Говоря проще, они могут питаться нашей энергией. Это происходит в том случае, если наша собственная организация нарушена или ослаблена. Кстати, в том и заключается настоящая причина многих болезней. Но эта тема большая и к тому же сейчас для тебя не столь важная. Тебе они уже не угрожают, лучше сейчас сосредоточиться на другом.

Я представил себе картину невидимых хищников, пожирающих энергию ничего не подозревающего человека, и мне действительно захотелось оставить эту тему.

Мы зашли в жилище Етэнгэя. Старик достал откуда-то несколько заскорузлых кусков вяленой рыбы и дал мне. Жевать ее было непросто, но она показалась мне райской пищей, так как за день я проголодался основательно. Тем временем шаман заваривал чай из каких-то трав.

— А где Айын? — оглядываясь, спросил я. Было большое желание видеть ее снова.

— Она покинула нас ненадолго, — ответил старик неопределенно. — Ей, как и тебе, надо восстановить силы. Видишь ли, тот, кто помогает новичку путешествовать за пределы Среднего мира, тоже теряет много энергии. Но ты ее скоро увидишь.

Эти слова пролили мне бальзам на душу.

После того, как мы подкрепились и попили чаю, Етэнгэй указал мне место для ночлега — на шкурах у стены.

— Спи! Завтра тебе тоже предстоит потрудиться, — сказал он, укладываясь.

Сон сморил меня мгновенно.

Глава 8

Промежутка между засыпанием и пробуждением для меня не было. Проснулся я оттого, что Етэнгэй тормошил меня.

— Давай поднимайся! Некогда разлеживаться! — добродушным, но непреклонным тоном говорил он, тряся меня за плечи. Сам шаман уже был одет; в печке трещал огонь.

Я вышел во двор. Было раннее утро. Пока я умывался из рукомойника ледяной водой, старик заварил чай и нарезал тонкими ломтиками оленину. Управлялся он со всем быстро и ловко. Чай он готовил, как мне показалось, всегда разный, но всегда очень ароматный и вкусный. Похоже, в его состав входили разные сушеные ягоды и пряные растения. И каждый раз то, что я пил, придавало силы и бодрости.

После быстрого завтрака мы вышли из хижины и через несколько минут уже были в лесной глуши. Етэнгэй шел какими-то одному ему известными тропами. Я не отставал. Мне даже становилось любопытно, что еще для меня приготовил этот старик. Вчерашние впечатления продолжали гурьбой тесниться в голове.

— Ну что, Алекс, нравится тебе моя внучка? — неожиданно спросил он, не сбавляя темпа и не оборачиваясь. Он действительно читал мои мысли.

— Д-да, она такая… классная, — промычал я, несколько смутившись, — такого вопроса я не ожидал. — И необычная! Я таких девушек еще не встречал!

— Славная девочка, — подтвердил он, и в его голосе я уловил оттенок гордости. — У нее большой дар. Открою тебе маленький секрет: ты ей тоже понравился. Уж не знаю, чем, — он издал короткий беззлобный смешок. — Виталий, кстати, не столь ей приглянулся, хотя общего у них было больше. Ну, ей, наверное, виднее. Хотя ты имей в виду, у вас в жизни пути разные. У нее свой мир, у тебя — свой, и пересечься им сложно.

— Да я и сам знаю, — вздохнул я. Но от этих слов мне стало грустно. Я уже не скрывал от себя самого, что меня сильно тянет к Айын, и расставаться с ней отчаянно не хочется.

— Слушай, Етэнгэй, — я решил отогнать невеселые мысли. — Объясни мне, пожалуйста, — чем все-таки эти все миры отличаются друг от друга? То есть я примерно вчера понял, но мне неясно: почему, если на самом деле мир один, то для обычных людей он разделен на три разных мира? И еще, я все-таки хотел бы знать, что произошло с Виталием?

Шаман некоторое время молчал, перешагивая через коренья, поваленные стволы и мшистые кочки. Потом он медленно заговорил:

— Представь себе, что ты — радиоприемник, настроенный на средние волны. Представил? Ну вот, теперь ты можешь улавливать радиоволны этого отрезка частот. То есть ты находишься в контакте только с теми станциями, которые вещают на этих волнах, а с другими станциями у тебя контакта нет. Но ведь есть много волн с другими частотами — есть короткие и ультракороткие — это как бы выше твоего диапазона; а есть длинные волны — те ниже. Обычные люди всю жизнь живут, настроившись на средние частоты, не подозревая, что есть множество других. А шаман может произвольно настраиваться на любую частоту. То есть, образно говоря, волен свободно перемещаться по шкале частот и поэтому может входить в контакт с любой радиостанцией. Он может выбрать любой диапазон, и чем шаман сильнее, тем этот диапазон шире. Но это еще не все. Самые сильные шаманы могут вообще раздвигать пределы восприятия до бесконечности, фактически — снимать их, и воспринимать все частоты сразу. Но таких высот дано достичь очень немногим. Мой наставник как раз был таким.

Я слушал, затаив дыхание. Все это было очень интересно, но вызывало много вопросов. Я не знал, какой из них выбрать.

— Если я правильно понял, эти миры отличаются только… частотой своих вибраций? А что же тогда вибрирует?

— Понял ты правильно, хотя в действительности то, что я сказал, — это сильно упрощенная схема, — ответил старик. — Только описание с точки зрения обитателя Среднего мира, своего рода шифр, которым я сейчас пользуюсь, чтобы хоть как-то помочь тебе осознать истинное положение вещей. То, как устроена реальность на самом деле, нельзя ни понять, ни объяснить без искажений. Можно только слиться с этой реальностью и пережить ее на собственном опыте — другого способа познать ее не существует. А что вибрирует, то я могу сказать только одно: вибрирует все — ты, я, природа, весь мир, вся Вселенная!

— Да, все это здорово… — пробормотал я. Все сказанное им было потрясающе, но никак не могло уложиться у меня в голове. — Допустим, ты прав, но может ли это мне прояснить, куда же все-таки делся мой друг? И какую роль в этом сыграла Лысая гора? И где мне искать его тетрадь?

— Подожди, мы еще дойдем и до твоего друга, и до его тетради, — сказал Етэнгэй. — Тебе еще надо понять кое-что насчет себя самого. Тебя, наверное, мучает любопытство, где ты побывал и что видел, не правда ли?

Я подтвердил, что до сих пор не могу прийти в себя от пережитых кошмаров, и хотел бы знать, что со мной произошло.

— Видишь ли, человек в определенном смысле — уникальное существо. Он образован самыми разными вибрациями — то есть он представляет собой набор всех или почти всех частот, какие только существуют. Так вот, Нижний мир состоит в основном из тех частот, которые определяют наши самые примитивные инстинкты и эмоции. Можно сказать, что через Нижний мир человек соприкасается со всем живым миром Земли, ну, и не только с ним одним. Подобно тройственности всего мира, человек тоже разделен натрое, хотя, опять-таки, обычные люди об этом могут только догадываться. Та часть нашего существа, которая принадлежит Нижнему миру, наполнена всевозможными многочисленными страхами, обидами, гневом и прочими страстями; различными воспоминаниями, которые мы по каким-то причинам хотели бы забыть. Одним словом, в нем сложено все самое худшее, что есть в человеческой натуре. Это не значит, что сама эта часть плохая, или сам Нижний мир плохой, — просто эта часть служит нам резервуаром или складом, где накапливается все негативное. Будучи самым тяжелым для души, оно опускается вниз и застревает там.

Некоторое время Етэнгэй шел молча, словно собираясь с мыслями. Я тоже молчал, переваривая все услышанное. Потом он снова заговорил:

— Там, на горе, ты столкнулся со своими главными страхами, с надуманным чувством вины, тем, что сидит в твоем подсознании и мешает жить, не давая тебе быть самим собой. Даже не просто мешает жить, а расходует на себя драгоценную энергию твоей жизни и тем самым разрушает ее. Гора просто показала тебе изнанку самого себя; все то, от чего надо избавиться. Там все это обретает жизненную силу и становится реальным в условиях Нижнего мира. Ты сам прошел через определенную часть такой реальности. Лысая гора показывает что-то подобное каждому, кто приходит на нее с грузом всего вредного и наносного, что есть в его душе. Это как бы замкнутые миры, вроде пузырей в Нижнем мире, они почти изолированы от всего остального. Таков индивидуальный внутренний ад каждого, и его необходимо преодолеть, а лучше — совсем уничтожить, чтобы реализовать свой потенциал. Поэтому шаманы с незапамятных времен приходили туда, чтобы очистить себя и обрести свободу от всего темного, что в них есть. Это тяжелое испытание, и не всем пройти его оказывалось под силу. Но перед теми, кто прошел, открывалась дорога к свету.

Такое откровение было для меня слишком сильным, чтобы что-то еще узнавать. Он говорил правду — я побывал в своем личном аду. Етэнгэй, видимо, понимал, какая сумятица творилась у меня в голове, поэтому снова умолк.

Я помолчал еще немного и спросил:

— Етэнгэй, ну ладно, про Виталия потом, но как объяснить, что у меня после этого… сна исчезли его ножик с фальшфейером? И ракетницу я свою тоже не нашел. Они ж не могли испариться?

— Конечно, в другом, обычном месте этого не могло бы произойти. Но Лысая гора — особое место. Там границы реальности, как она воспринимается в Среднем мире, порой разрываются, и могут происходить невероятные вещи. Даже наука признает, что все, что мы воспринимаем как материальное и твердое, в последней глубине является энергией. И эта энергия может быть накрепко сцементированной, застывшей, а может и свободно течь в пространстве. Так ведь?

— Ну, да, — подтвердил я, вспомнив университетский курс физики. — Масса эквивалентна энергии, е равно эм цэ квадрат. И еще… как его… принцип неопределенности. Любой объект обладает свойствами и частицы, и волны.

— Вот ты сам в этом и убедился воочию. На Лысой горе эффект, о котором ты сказал, усиливается во много раз. Можешь верить, можешь нет, но ты сам забросил эти предметы в Нижний мир и оставил их там. С помощью горы, естественно. Ты ж говорил, что использовал их там, когда сражался со всякой нечистью. Какая-то часть тебя самого знала, что они будут необходимы. И, если бы ты этого не сделал, неизвестно, разговаривали бы мы сейчас или нет.

То, что он говорил, до такой степени шло вразрез с моим привычным восприятием действительности, что голова просто пухла. Но я еще нашел в себе силы спросить:

— А как гора делает все это? Что в ней есть такого?

По лицу шамана было видно, что мой вопрос поставил его в сильное затруднение.

— Как бы тебе объяснить… Я тоже в свое время задавал этот вопрос своему наставнику… И нам обоим пришлось сильно поломать голову, чтобы ему удалось объяснить, а мне — понять. Видишь ли, в этом мире есть много такого, что составляет великую тайну. Сам мир в целом представляет бездонную, непостижимую тайну, которая для подавляющего большинства людей с поверхности покрыта скорлупой обыденности. Но некоторые явления, происходящие в нем, — это как бы нечто такое, что иногда проклевывается сквозь эту скорлупу. И такие явления невозможно объяснить с помощью законов, действующих в обыденном мире. Вот наглядный пример: у некоторых людей есть дар, а у большинства его нет. Почему — никто не знает. И Лысая гора — одно из таких явлений. Я, конечно, могу сказать, что это место концентрации силы — той самой силы, что вызвала нас к жизни и поддерживает ее. И также скажу, что это не единственное место на Земле. Еще могу добавить, что подобное место помогает обрести ищущему конечную цель его поисков. Помогло оно и твоему другу Виталию. Если тебя удовлетворит такой ответ, я буду рад. Но не спрашивай меня, почему именно здесь, где еще есть такие места и как это действует. Я бы взял на себя слишком много, если бы заявил, что знаю. Вот все, что я могу сказать.

Я больше был не в силах ни спрашивать, ни размышлять о чем-либо. Я бездумно шагал за стариком, продираясь сквозь деревья и кусты. По крайней мере, я получил какое-то более или менее приемлемое объяснение тому, что не давало мне покоя. Долгое время мы молчали. Лес оказывал на меня убаюкивающее влияние. Хорошо, что я не спросил его обо всем этом раньше. Если бы я услышал это вчера, вероятно, у меня помутился бы рассудок. Наверное, старик сам выбирал время для объяснений и нужным образом дозировал информацию, щадя мою психику.

Через некоторое время шаман остановился.

— Они где-то поблизости, — сказал он, озираясь по сторонам. — Я это чувствую.

— Кто «они»? — испуганно замер я, тут же подумав про волков.

— Грибы! Ты должен собрать их сам, иначе толку будет мало. Ищи их, они маленькие, серые, их должно быть тут целое семейство.

Я стал обходить близлежащие кочки и кусты, шаря вокруг глазами. И действительно, через пару минут возле трухлявого пня нашел целую колонию грибов. По внешнему виду это были какие-то поганки — низкорослые, невзрачные, на тоненьких ножках, — я бы даже не взглянул на них в лесу, не то чтобы брать.

— Вот они. Собирай. — Старик протянул мне маленький ножичек и туесок, сплетенный из бересты. — Только не трогай грибницу!

Меня даже тронула такая забота о поганках. Улыбаясь про себя, я бережно срезал все грибы под самые корешки и покидал их в туесок.

— Отлично! Теперь возвращаемся! — сказал Етэнгэй своим бодрым зычным голосом.

Глава 9

Мы ушли довольно далеко, и когда вернулись, был уже полдень. Старик аккуратно разложил грибы на печке, которая еще не успела остыть, дал мне спички и велел развести во дворе костер на месте вчерашнего, а сам занялся приготовлениями в своем жилище. Я вышел во двор. Материала кругом было много, стояла ясная и сухая погода, так что уже через несколько минут огонь пылал вовсю. Етэнгэй вышел наружу и сказал, что скоро все будет готово, а мне велел сесть на землю в центр круга из камней и дышать часто и глубоко, сосредоточившись на дыхании и стараясь ни о чем не думать. Я последовал его указанию. Просидев так с полчаса, я ощутил, как силы восстанавливаются после длительной прогулки. Сам шаман, казалось, ничуть не устал. Он проводил у себя в жилище одному ему понятные действия, периодически выходя, чтобы подбросить в огонь дров и елового лапника. Через некоторое время он позвал меня. Я встал и зашел в хижину.

Грибы уже совсем высушились. Они скукожились, потемнели и выглядели, как обычная труха. Етэнгэй все так же аккуратно собрал их и поместил в большую и толстую глиняную чашку. Потом большим камнем округлой формы, как пестиком, осторожно растер грибы до однородной массы. Полученный коричневато-серый порошок он высыпал в огромную медную кружку с длинной деревянной ручкой, добавил несколько щепоток то ли трав, то ли кореньев из своих многочисленных запасов и налил воды из ведра. Все это он делал молча и сосредоточенно. Я с любопытством наблюдал за его действиями.

Потом старик вручил мне ведро с водой и одну из чашек, сам взял медную кружку, старое мелкое сито и дал знак выходить. Мы вышли и направились к костру. Дрова прогорели, и на их месте остались пунцово рдеющие угли, подернутые седыми пушинками золы. Етэнгэй присел на корточки, подняв кружку над пышущей жаром кучкой углей. Я сел возле него и стал наблюдать за происходящим. Содержимое кружки быстро нагрелось и закипело. Когда воды в ней стало меньше половины, старик долил из ведра и снова стал кипятить отвар, пока он не выпарился наполовину. Потом еще раз наполнил кружку доверху водой и вновь стал держать ее над углями. Эту процедуру он повторил несколько раз.

Наконец, шаман вынул кружку из огня, подождал, пока она остынет, и процедил темно-коричневый отвар через сито в чашку.

— Это тебе надо выпить! — сказал он, протягивая мне дымящуюся чашку. Я боязливо покосился на ее содержимое.

— А… не отравлюсь? — спросил я с испугом. Компот из поганок, приготовленный только что на моих глазах, пить не было ни малейшего желания.

— Пей, говорю, не бойся! — повторил старик. — Я даю тебе ровно столько, сколько тебе сейчас нужно, и не более того.

Я собрался с духом, поднес кружку ко рту и стал глотать шаманское варево. Оно было довольно-таки противным на вкус — горьким и вяжущим. Допить эту гадость до дна было весьма трудно, и, когда в кружке ничего не осталось, из моей груди вырвался вздох облегчения.

— Теперь садись там и жди, — Етэнгэй показал мне в круг из камней.

Я уселся на прежнее место. Старик снова скрылся в своем доме, оставив меня одного. Во рту остался неприятный привкус, как будто мне пришлось разжевать незрелый банан. Желудок тоже чувствовал себя неловко. Прошло минут пятнадцать. Неприятные симптомы начали понемногу стихать.

Но одновременно в ушах появилось, а затем стало усиливаться какое-то шипение, переходящее в жужжание. Через короткое время это стало похоже на то, как если бы в моей голове вился рой пчел. Потом окружающая картина начала неуловимо меняться. Несколько секунд я не мог понять, в чем дело, но потом до меня дошло, что предметы дрожат и расплываются в воздухе. Все тело стало вдруг быстро наливаться тяжестью; по рукам, ногам, лицу, животу забегали мурашки. Я посмотрел на свои руки и чуть не вскрикнул — они плавились и пузырились, издавая слабое шипение! Спустя некоторое время я почувствовал, как закипают лоб, щеки и уши! Ощущать, как испаряется собственное тело, было жутковато, но в то же время забавно. Я огляделся: деревья, камни, хижина шамана, плетень вокруг него, — все кругом с таким же тихим шипением постепенно плавилось и теряло очертания, расплываясь всевозможными причудливыми формами. Даже земля подо мной превращалась в кипящую жидкость, которая вспучивалась повсюду мириадами пузырьков.

В голове промелькнуло, что я все-таки отравился и теперь схожу с ума! Мне впервые за все время визита к шаману стало по-настоящему страшно. Я боролся с наваждением, изо всех сил пытаясь сохранить остатки здравого восприятия окружающей действительности. Но в какой-то момент мой разум перестал сопротивляться и превратился в пассивного наблюдателя происходящего. Тревожные мысли бесследно улетучились, и я даже с интересом стал ожидать дальнейших метаморфоз. Теперь необычные вещи стали твориться с визуальным восприятием света и цветов.

Солнечный свет стал меркнуть, но все краски, как бы компенсируя этот процесс, становились очень яркими и контрастными. Подобно люминофорам, они сами подсвечивали себя изнутри все сильнее. Это продолжалось до тех пор, пока свет с дневного не сменился на мягкий и теплый, излучающийся отовсюду, вспыхивающий сонмом маленьких огоньков, подобно светлячкам, и переливающийся миллионами оттенков. Не осталось ничего, что не было бы проникнуто этим светом насквозь! Вся эта чудесная трансформация мира, происходящая у меня на глазах, сопровождалась растущим внутри чувством умиротворения и радости.

Все, что я видел в тот момент, не имело какой бы то ни было определенной формы! Казалось, все сущее проявляется теперь таким, какое оно есть на самом деле, — состоящим из этой текучей, переливчатой, сияющей субстанции. Настоящий жидкий свет, теплый, греющий и чудесный, просто воплощение абсолютной полноты и самодостаточности. Все было исполнено безмерно глубокой тайны. Все кругом представляло собой символы, несущие глубочайший, невыразимый смысл. В то же время все вокруг будто пыталось помочь мне постичь эту тайну — она была рядом, такая близкая и родная. Я сам был капелькой в океане этой тайны, я купался в ней, я был ею! Ничего не нужно было менять в мире, ничего не нужно добавлять, достигать или открывать — все уже присутствовало здесь, все вместе, сразу и было устроено наилучшим образом. Все находилось в абсолютной гармонии! Это была сама жизнь в ее непосредственном бытии, я переживал настоящий апофеоз жизни!

Меня охватила неописуемая, всепоглощающая эйфория. Было так чудесно, так потрясающе великолепно, что я превратился в одно безумное желание выкрикнуть, выплеснуть наружу, на весь мир свой вселенский восторг, всю переполнявшую мое существо радость, восхищение, благоговение перед жизнью и мирозданием, перед самой возможностью жить! Было такое чувство, что если я сейчас же не сделаю этого, то мое желание просто разорвет грудь на части. Но в такой реальности невозможно было кричать — такому звуку, как крик, в ней просто не было места. Был только пьянящий радостный простор, праздник бытия без конца и края, ликующее существование — я был с ним и в нем, каким-то непостижимым образом сохраняя подобие своей отделенности.

Потом что-то привлекло мое внимание. Передо мной беззвучно возник — то ли спустился сверху, то ли сгустился из этого светового пространства, — какой-то объект необычной формы. Он напоминал гигантскую тарелку, перевернутую вверх дном, с конически-закругленной выпуклостью в верхней части. Эта форма мне что-то мучительно напоминала, но что именно, я не мог вспомнить. Тарелка была метров десять в диаметре и высотой метра три. Материал, из которого она состояла, был тем же, что и все вокруг, — только свет, исходивший из нее, был более тусклым и ровным. Никаких деталей в ее строении не было — она казалась сделанной из одного монолитного куска металла, раскаленного докрасна. «Господи, это же НЛО!» — пронеслось в голове. Но тут же я понял, что напоминала мне форма объекта: увеличенную до огромных размеров шляпку одного из собранных мною грибов!

Я стоял и смотрел на завораживающее зрелище, и вдруг стены тарелки сбоку разошлись в стороны, образовав проем с человеческий рост. Из глубины по направлению ко мне, разворачиваясь, выкатилась и замерла у моих ног широкая лента вроде дорожки. Я понял, что это приглашение войти внутрь. Чье приглашение, я даже не задумывался, потому что в мире, где я оказался, все дышало дружественностью, и было интуитивно ясно, что меня ждут еще какие-то чудесные тайны. Я поднялся по дорожке внутрь странного объекта, и проем сразу же сомкнулся за мной, не оставив ни малейших следов.

Внутри никого не было — ни одного живого существа. Было светло и тихо. Я увидел одно большое помещение в форме выпуклой линзы. По всему периметру тянулся выступ, похожий на пульт управления, но без каких-либо кнопок или переключателей. Больше не было ничего — ни стульев, ни каких-либо приспособлений, ни приборов. Похоже, что тарелка сама была живым разумным существом или самоуправляющимся объектом. Как бы в подтверждение этой догадки, стены тарелки в некоторых местах стали светлеть и становиться все более прозрачными. Образовались окна, расположенные по всей окружности. Я подошел к одному из них, и вдруг тарелка взмыла вверх. Несколько секунд она стремительно набирала высоту, у меня даже захватило дух. Я успел только отметить, что в этом мире почти не действовала обычная сила тяжести: в обычных условиях при таком ускорении меня просто расплющило бы в лепешку.

Перед глазами мелькнули кроны деревьев, уносясь вниз с бешеной скоростью. Землю и все на ней, быстро уменьшающееся в размерах, можно было рассматривать не больше минуты, потом я потерял их из виду. Где-то далеко внизу остались и облака. Выше был только ослепительно сияющий солнечный диск. Вдруг летательный аппарат остановился — так же резко, как и стартовал, — и на секунду завис в воздухе. Не успел я опомниться, как он устремился куда-то в горизонтальном направлении. Через несколько минут опять последовала остановка, на этот раз более длительная. Я посмотрел в окно, потом в другое — во все по очереди. Вид, открывшийся мне, был совершенно фантастическим. Далеко подо мною, прямо в воздухе и повсюду вокруг простирался огромный город! Я приник к окну, не в силах оторвать глаз от грандиозного зрелища, — все, что я видел раньше, не шло ни в какое сравнение с этим!

С такой высоты было трудно различить формы строений. Но весь город был просто воплощенным архитектурным шедевром. Я смог только заметить, что вокруг было много башен и ни одной трубы; ничего, сколько-нибудь напоминающего промышленные предприятия. Все было озарено оранжевым солнечным светом, и город сам, казалось, состоял из теплого, спокойного янтарно-оранжевого пламени. Не было видно никакого движения, не было слышно никаких звуков, но я знал — здесь кипит и радуется жизнь. Я понял, что этот солнечный город был ликом будущего Земли.

Потом, как бы позволив мне насладиться зрелищем, аппарат взлетел еще выше. Похоже, в обычном мире это был бы уровень стратосферы. Я, не отрываясь, глядел в окно. Летающую тарелку окружало сплошное сияние; теперь оно было не желтым, а почти белым. Физически ощущалось, что эта светящаяся область была заряжена невообразимой мощностью.

Мне стало ясно, что воздушный город — это проекция, направленная вниз отсюда, из этих сияющих сфер. Здесь черпали силу и вдохновение все самые великие человеческие замыслы, самые замечательные проекты, лучшие идеи и чаяния. Здесь бушевала сама стихия творчества, и здесь был сам источник энергии созидания!

Потрясение от соприкосновения с этой светящейся безграничностью было настолько сильным, что я уже не мог испытывать какие-либо чувства. Мое существо было слишком ничтожным, чтобы воспринять открывшиеся мне мощь и великолепие. Все во мне отключилось, и я, обессиленный, повалился на пол, заметив только, как мое средство передвижения сорвалось с места и ринулось вниз, словно почувствовало, что с меня уже довольно. Я не помнил, как тарелка опустилась в том же самом месте, откуда началось путешествие. Я мог только лежать и смотреть, как становятся прозрачными и тают в воздухе окружающие меня стены, пол и потолок, будто их никогда и не было.

Я потряс головой, осмотрелся и понял, что сижу на земле, опершись на нее руками. Етэнгэй стоял передо мной и смотрел, как мне показалось, с неким удовлетворением. У меня в глазах двоилось, голова кружилась, и немного поташнивало, как будто меня долго крутили на центрифуге. Но теперь реальность была твердой и устойчивой. Мир возвращался в норму.

— Ну что, приземлился? — засмеялся старик.

Я вяло кивнул. Подниматься с земли не было ни сил, ни желания. Не то чтобы мне было плохо, но уж очень большая разница была между этим миром и Верхним. Впечатление от путешествия было настолько сильным, что я не мог ни думать, ни говорить, ни двигаться. Взгляд упал на часы: было почти десять вечера! А мне казалось, что я отсутствовал в Среднем мире от силы час!

— Посиди немного, тебе нужно отдохнуть, — сказал Етэнгэй, — а я приготовлю что-нибудь поесть. Теперь я вижу, что энергетический баланс у тебя восстановлен. Осталось увидеть Радугу Миров.

Глава 10

Я посидел еще с полчаса, приходя в себя, потом встал и вошел в жилище Етэнгэя. Тот уже заварил один из своих замечательных душистых чаев и приготовил что-то вроде похлебки из вермишели с кусочками оленины и сушеной моркови, сдобрив варево приправами из неизвестных мне трав. Он разлил суп по мискам, и мы приступили к еде. Я чувствовал дьявольский голод и, уплетая за обе щеки, думал, что ничего вкуснее отродясь не ел.

У меня снова накопилось много вопросов, и, естественно, я не мог удержаться:

— Етэнгэй, а что из себя представляет Верхний мир с точки зрения… ну, твоих знаний? Это что, вроде рая?

Старик загадочно улыбнулся.

— Не совсем, хотя для кого-то он в определенном смысле может стать и раем на время. Ты, наверное, уже понял, что в действительности никакого рая и ада, отдельных от нас самих, не существует. Просто Верхний мир составлен энергетически более, как бы это лучше сказать… насыщенными частотами, чем Средний и, тем более, Нижний. И он так же, как и Нижний, может отражать для твоего восприятия то, что есть в тебе самом, но, скажем так, более светлую часть твоей натуры. В Верхнем мире есть такие области, откуда одаренные люди могут брать энергию и материал для творчества. Всякая творческая личность имеет более или менее прочную связь с этими областями. То, что называется вдохновением, интуицией, предвидением будущего, — это настройка такого канала связи. Например, когда шаману нужно узнать об особенно важных грядущих событиях, он путешествует именно в Верхний мир. Вот завтрашнюю погоду или, допустим, куда пойдут стада промысловых животных, можно увидеть и в Нижнем мире. Но то, что твой друг Виталий придет ко мне в качестве ученика, и что следом за ним придешь ты, хоть учеником и не будешь, — это я уже видел в Верхнем мире.

Я чуть не поперхнулся. Старик не переставал поражать меня своими откровениями. Он знал меня раньше, чем я его!

Чуть позже мне вспомнилось, что, если бы не сон моего шефа, я бы здесь вряд ли оказался, поэтому с некоторым волнением решился спросить:

— А не ты ли явился во сне моему начальнику и сказал, что сюда должен ехать я, а не кто-то другой?

Старик продолжал загадочно улыбаться.

— Это надо у твоего начальника спросить, — ответил он туманно. Видя, что я все-таки хочу получить более-менее определенный ответ, Етэнгэй добавил: — Ты, наверное, хотел спросить, повлиял ли я как-то на твой приезд?

Я кивнул головой.

— Точно сказать не могу, — сказал Етэнгэй. — На пути шаманского знания очень многое остается тайной и для самих шаманов. У той части меня, которая осознает себя живущей в Среднем мире, такого специального намерения не было. Но другая часть, из Верхнего мира, независимо от нее могла совершить и такое.

Я от удивления открыл рот.

Етэнгэй невозмутимо продолжал:

— Если сравнить человека с деревом, то Нижний мир соответствовал бы его корням, Средний — стволу, а Верхний — кроне. Одна часть обращена к земле, укоренена в ней и питает все дерево от нее, другая — к солнцу, тянется к нему и питает целое от него; третья же соединяет их. Дереву нужны все эти части, без них оно жить не может, просто не бывает. В этом смысле человек подобен дереву — он живет во всех мирах. И те его составляющие, которыми он представлен во всех трех мирах, составляют одно органическое целое. По крайней мере, пока он жив. Хотя до определенной степени они могут действовать самостоятельно, независимо друг от друга. Вообще все это относится, как ты сам понимаешь, не только к человеку, а к любому живому организму.

— А после смерти? Что потом происходит? — замирая, спросил я.

— Чаще всего они рассеиваются — каждая в своем мире. Однако не сразу. И не полностью. Хотя это уже тонкости. Но бывает и иначе, правда, в порядке исключения.

— Как это — иначе? — спросил я, чувствуя, что должен сейчас услышать что-то чрезвычайно важное.

— Об этом мы потом поговорим. Чтобы это осознать, сначала тебе нужно познакомиться с Радугой Миров. Завтра ты ее увидишь. Но покажет тебе ее Айын. Я думаю, — тут старик усмехнулся с каким-то лукавым огоньком в глазах, — у нее это лучше получится.

Это известие меня очень обрадовало. На мои расспросы, что из себя представляет Радуга Миров, Етэнгэй ответил, что увижу завтра сам. И добавил, что придерживается правила шаманов, по которому опыт должен предшествовать объяснениям, иначе от объяснений будет мало толку. Действительно, он старался ничего не объяснять заранее. «Лучше вернуться к обсуждению того, что уже пережито и прочувствовано», — пояснил он.

— Значит, все, что я видел, — тоже как бы часть меня самого? Хм, как интересно… — задумался я. — Получается, что эти путешествия были для меня чем-то вроде фильма о себе самом? Но ведь и для каждого человека такое путешествие было бы весьма… поучительно? — Слово «поучительно» показалось применительно к моему опыту несколько высокопарным, но лучше на ум ничего не пришло.

— Совершенно верно, — ответил Етэнгэй, — только я бы выразился — показательно, хотя лишь для того, кто может сделать какие-то важные выводы для себя. Для многих такое путешествие было бы только пустым развлечением, не более того. Если бы ты не был способен правильно оценить и осмыслить свой опыт, я не стал бы тратить на тебя время. Но я увидел, что ты можешь, и ты это подтвердил. Виталий был прав, когда говорил, что у тебя есть определенные способности. Правда, такого дара, как, например, у Айын, у тебя нет, но это и не нужно. У нее другой путь. Он не хуже и не лучше, он просто другой.

— Еще я хотел спросить: Верхний мир — это то, что будет когда-нибудь на Земле?

— Это один из вариантов развития всего живого, и человек должен сыграть в нем не последнюю роль. Верхний мир просто показал тебе, каким может быть будущее, — тут он сделал ударение на слове «может». — Было бы очень хорошо, если бы оно когда-нибудь наступило. Но само собой оно не придет. К сожалению, люди на Земле ведут себя так, что подобное будущее приблизить очень трудно, если вообще возможно. Они не осознают, что подрывают собственные корни. Человек — самый большой и опасный хищник в природе. Он всегда берет от нее гораздо больше, чем ему требуется, а взамен отравляет ее разной гадостью. Мест, пригодных для обитания, животных, растений становится все меньше, а самих людей — больше. Пока здесь нет людей с их жадностью и техникой, и природа еще в этих местах не изранена. Но скоро они явятся и сюда — за нефтью, да мало ли еще зачем. Вот ты сам, быть может, того и не желая, являешься одним из них. Так называемым «цивилизованным» людям надо знать, что такое отношение к природе — тупик для самой цивилизации. Природа без нас выживет, а мы без нее — нет.

Сказать мне было, в общем-то, нечего. Он был совершенно прав.

— А как же все вещи, которыми люди пользуются? — Мне не хотелось затевать мировоззренческую дискуссию, но было просто интересно, что он ответит. — Вот ты сам — смог бы обойтись, скажем, без инструментов, без посуды, без ружья?

— Все, что человеку нужно для жизни, ему дает природа, — ответил он, — а то, что не дает, он может изготовить собственными руками из ее же материалов. По крайней мере, человечество веками жило без того, что делается на заводах, и жило не хуже, чем сейчас. Что касается меня, то мне, как и другим ненцам, для выживания в этом мире нужно очень немногое — ты сам это видишь. Все, что сверх того, — для меня просто побрякушки. Они нужны людям, чье восприятие ограничено только Средним миром. А мне они совершенно ни к чему. Зачем? Ведь у меня есть еще Нижний и Верхний миры, а точнее — целый мир!

Я слушал его и понимал, что он действительно живет в гармонии со всем миром — ему не нужно всего того, за чем так упорно гнались почти все, кого я знал, включая меня самого. Он умолк, не спеша потягивая чай, как будто ожидая новых вопросов.

— А для того, чтобы попасть в Верхний мир, надо обязательно употреблять эти поганки? Как-нибудь по-другому можно? — спросил я, уходя от невеселой темы.

— Можно, — улыбнулся он. — Существует множество способов достичь и Нижнего, и Верхнего миров. Но для тебя я выбрал самые быстрые и действенные. Это не значит, что и для других эти способы самые эффективные, для них лучше было бы что-нибудь другое. Все зависит от самого человека, от его, скажем так, энергетической структуры.

Мне это мало о чем говорило. Все, сказанное Етэнгэем, было очень интересно, но при этом опрокидывало все мои привычные представления о мире. Мне приходилось напряженно думать не только для того, чтобы осмысливать услышанное, но даже и для того, чтобы о чем-либо спрашивать.

— А как ты сам путешествуешь? — полюбопытствовал я. — Что ты делаешь для того, чтобы попасть в Нижний или Верхний мир?

— Когда я только начинал учиться у своего наставника, — ответил старик, — тот проделывал со мной примерно то же самое, что и я с тобой, и еще кое-что похуже. Об этом можно рассказывать до бесконечности. Но по мере продвижения шамана по пути знания ему для путешествий все меньше нужны эти средства. Однажды наступает такой момент, когда они оказываются ему вовсе не нужны. Я уже давно пережил этот момент.

— То есть ты хочешь сказать, что тебе не нужно ничего для преодоления границ между мирами? Ты можешь сам входить в них и выходить, когда захочешь? Даже вот прямо сейчас?

— Именно так. Для меня это так же нетрудно и даже естественно, как тебе прогуляться по малой нужде. Просто не всегда мне это необходимо. Для шаманов в этом нет ничего сверхъестественного, обычное дело. Это чудеса только для человека из Среднего мира. Но представь, что у тебя есть собака или кошка. Твои возможности тоже будут выглядеть для них чудом, не так ли?

Я засмеялся — эта аналогия показалась мне остроумной.

— А как насчет Айын? — задал я вопрос, не дававший мне покоя. — Она тоже может свободно летать по этим мирам?

— Может, хотя, наверное, пока не так свободно, как я, — сказал он. — Но я вижу, что она пойдет дальше меня. Она может уже сейчас много чего, о чем я в ее возрасте и мечтать не мог. Завтра ты сам в этом убедишься.

От дальнейших вопросов я воздержался. Надвигалась ночь, и меня клонило ко сну. Етэнгэй, похоже, это заметил: он постоянно, как кинокамера, отслеживал мое состояние. Давая мне понять, что на сегодня разговор окончен, старик постелил мне шкуры на том же месте, что и вчера. Я улегся и мгновенно уснул.

Глава 11

Етэнгэй разбудил меня спозаранку: для него ранний подъем был нормой жизни. Пока я умывался, он собрал завтрак, состоящий из той же нарезанной ломтиками вяленой оленины и травяного чая. После завтрака старик снова усадил меня на землю в центр круга из камней, а сам удалился в жилище. Что он там делал, было неясно. Меня просто снедало любопытство. Страха перед неизвестностью после двух путешествий уже почти не было. Я, как ребенок в канун Нового года, с нетерпением ждал, когда мне будут показывать нечто необычное. Ожидание было тем более томительным, что Айын должна была принимать в этом непосредственное участие, а ее все не было.

Наконец, старик появился из хижины и позвал меня. Я зашел внутрь. Етэнгэй протянул мне чашку, наполненную какой-то теплой мутной жидкостью желтоватого цвета. Запах у нее был специфический, не приятный и не противный.

— Что это? — спросил я, принимая чашку. Куда мне еще предстояло слетать?

— То, что надо! Не спрашивай, пей! — отчеканил он.

Я сделал пару осторожных глотков. То, чем шаман потчевал меня на сей раз, было приятнее, чем вчерашний отвар из грибов. По крайней мере, не такое гадкое — кисловато-сладкое на вкус. Я осушил чашку.

— Так! Теперь раздевайся догола! — распорядился он.

Не задавая лишних вопросов, я снял с себя всю одежду. Етэнгэй взял со стола горшочек, в котором что-то блестело — то ли мазь, то ли какое-то масло. Я понял, что это снадобье он готовил только что. Подойдя ко мне и ни слова не говоря, шаман стал натирать меня этой мазью. Пахла она очень даже приятно, запах был незнакомый и своеобразный. Сначала он втер мне ее в лоб и виски, затем в шею, в грудь, в спину, в живот, в подмышечную и паховую области. Потом так же обработал руки и ноги. Это по сравнению с предыдущими процедурами было даже приятно — я словно был в массажном кабинете. Все это он делал так же, как и остальные магические действия, — молча и сосредоточенно. Закончив процедуру, Етэнгэй снова указал мне на шкуры.

— Теперь ложись на спину и лежи, не двигайся! — сказал он строго.

Я лег. «Что они еще задумали делать со мной?» — крутилось в мозгах. Старик вышел из хижины и задернул за собой вход пологом из шкуры. Я остался лежать один.

Так я пролежал минут десять в некотором недоумении и тут почувствовал, как приятное тепло расходится по всему телу. Это было действие то ли мази, то ли питья — сказать сложно. Согревающая волна продолжала распространяться по всему телу, проникая во все уголки. Под кожей повсюду забегали мурашки, потом это ощущение прошло. При этом руки, ноги, голова, шея медленно, но верно наливались тяжестью. Какое-то время спустя я сам себе показался сделанным из чугуна. Я попробовал шевельнуть рукой, ногой — и с ужасом понял, что не могу этого сделать! Все мое тело онемело. Я попробовал крикнуть, но мышцы гортани тоже отказывались мне повиноваться. Я утратил связь со своим телом — оно лежало, как бревно, придавленное к земле собственной тяжестью. Голова сохраняла полное осознание, но управлять телом я был не в состоянии. Все, что я мог делать, — только дышать и смотреть перед собой. У меня в голове мелькнула паническая мысль, что меня парализовало.

В эту секунду полог отодвинулся, и в хижину, мягко ступая, вошла Айын.

Она была закутана в оленью шкуру, и ее роскошные волосы были рассыпаны по плечам. Наши глаза встретились. На ее лице была такая же сдержанная улыбка, как в первые моменты нашего знакомства. Я еще не успел сообразить, что означает ее неожиданное появление, да еще в этом первобытном наряде, как она быстрым движением сбросила шкуру на пол.

Она была совершенно голой!

Продолжая так же загадочно глядеть на меня, она сомкнула пальцы рук и вытянула их над головой. Потом, запрокинув голову и плавно покачнувшись, повернулась ко мне одним боком, затем другим, то ли выполняя какой-то неведомый ритуал, то ли нарочно демонстрируя мне свои восхитительные формы.

Мое воображение много раз рисовало то, что скрывается у нее под одеждой. Но то, что я видел сейчас, посрамляло все мои фантазии. В голове мелькнуло, что фотографии таких женщин обычно помещают на обложки эротических журналов. Она была сложена на редкость пропорционально: далеко не худощавая, но и лишнего ничего в ее фигуре не было.

Я буквально пожирал глазами плавные линии ее тела, все еще не понимая, зачем устроено это представление. Во мне властно заговорил природный инстинкт, и мужское естество, повинуясь ему, среагировало быстро и помимо моей воли. У любого нормального мужчины перехватило бы дыхание при виде этой женщины без одежды. Для меня эффект от зрелища усиливался тем, что к тому времени я не общался с представительницами противоположного пола почти полгода.

Айын, не говоря ни слова, все так же мягко, по-кошачьи, приблизилась ко мне, распростертому перед ней на шкурах. И тут до меня дошло.

Она собиралась делать это со мной!

От такой мысли у меня бешено застучало сердце. Об этом я даже и мечтать не смел! Мне хотелось как-то выразить свои эмоции по поводу происходящего, но ни язык, ни руки, ни ноги меня не слушались. Меня слушались только дыхательные мышцы и глаза, но разве можно было их закрыть в такой ситуации!

Она села на меня сверху. Ее кожа была гладкой и шелковистой. Я ощутил прикосновение ее губ и пальцев на своей груди, шее, лице, и возбуждение охватило меня с такой силой, что потемнело в глазах. Страстно хотелось сжать ее в своих объятиях, прижать к себе, ласкать и целовать все ее тело, но я не мог. Я был вовлечен в это действо, будучи не в состоянии принять активное участие. Только мой половой орган, страшно напрягшийся от перевозбуждения, ставший прямым и твердым, как палка, участвовал в происходящем. Я почувствовал, как ее рука помогает мне войти в ее влажную горячую глубину. Затем она склонилась к моему уху, и пряди ее волос, приятно щекоча, упали мне на лицо и грудь.

— Расслабься и попытайся получить удовольствие, — прошептала она. Юмор не покидал ее и в эту минуту.

Все мои мысли улетели прочь под напором жгучего, необузданного животного желания. Человек во мне исчез, на его месте остался один самец, обуреваемый непреодолимым зовом плоти.

Все происходившее дальше было чем-то неописуемым. То, что я испытывал с Айын, оставляло далеко позади весь мой сексуальный опыт, приобретенный за время студенчества и позже. При этом, несмотря на огромное возбуждение, я не был в состоянии выбросить его наружу. Етэнгэй не случайно поил меня каким-то зельем. Прошло десять минут, двадцать, но мое напряжение не спадало. Айын без устали делала ритмичные движения своими полными сильными бедрами. Она то ускоряла темп, то замедляла; то откидывалась далеко назад, прогибаясь в пояснице, то неистово вращала тазом; то приникала ко мне вплотную, и меня окатывала черная, как вороново крыло, с синим отливом волна ее волос. Прямо у меня перед глазами в такт движениям упруго вздрагивали налитые чаши ее грудей, но прикоснуться к ним по-прежнему не было возможности.

Я превратился в один сплошной кипящий сгусток возбуждения. Я задыхался, как марафонец в конце дистанции, а сердце готово было выскочить. Где-то в паху я ощутил жжение. Этот огонь разгорался все сильнее и сильнее.

Прошло уже не менее получаса, но она продолжала. Казалось, энергия этой женщины была неиссякаема. В нормальном состоянии меня бы на столько не хватило, но сейчас, казалось, мой организм бросал в топку страсти все новые силы, которые раздували бушующее в ней пламя. Я видел и чувствовал, как и ее возбуждение охватывает все больше. Ее соски набухли и затвердели; дыхание стало учащаться; из груди стали вырываться нечленораздельные звуки. Она тоже превращалась в обезумевшую, одержимую диким желанием, бьющуюся в экстазе самку. Ее лицо, руки, верхняя часть тела покрылись бисеринками пота, но она не останавливалась. Напротив, ее движения становились все интенсивнее — мы оба были близки к пику, и она вела к нему нас обоих.

Казалось, вся сила взаимного влечения мужчин и женщин во все времена на всей земле сейчас проходила через нас. В какой-то момент мы стали с ней одним каналом, по которому непрерывно неслась эта яростная энергия, сметая на своем пути все внутренние перегородки. Напряжение у меня внутри достигло предела, я чувствовал себя вулканом, который вот-вот начнет извергать магму. Я услышал громкий возглас Айын, она упала на мою грудь, тяжело и часто дыша, — она достигла своей вершины. И в этот момент, когда я был готов потерять сознание, огонь, распиравший все мое существо изнутри, вдруг, словно под действием какого-то толчка, стал неудержимо и стремительно продвигаться по позвоночному столбу к голове. Было ощущение, что мой позвоночник был желобом, через который от копчика до макушки рвалась мощная струя расплавленного металла! Эта струя ударила с невероятной силой в глаза, в мозг, и моя голова взорвалась фонтаном радужных ослепительных искр.

Меня словно из катапульты мгновенно выбросило в какую-то заоблачную высь, и я оказался в окружении светящейся снежной белизны. Это был первозданный, кристально чистый белый свет, но не слепящий, а мягко сияющий, наполненный всеобъемлющим присутствием. Какой-то миг не было ничего, кроме этой белизны, но потом она заколыхалась, подобно занавесу, и в ней сначала заискрились мириады крошечных точек, каждая из которых была предельно концентрированным средоточием света. Потом они одновременно, все разом, вспыхнули, распускаясь огненными цветками, переливаясь всеми цветами радуги, всеми мыслимыми и немыслимыми оттенками и тонами. Это было подобно праздничной иллюминации, которую устраивала целая Вселенная! Я уже не существовал, я был просто одной из бесконечного числа этих сияющих точек, всего лишь центром восприятия и свидетелем этого великолепия, фантастической феерии цвета!

Потом в буйстве красок стало проявляться нечто вроде порядка. Световые волны одного и того же цвета тянулись друг к другу и сливались, образуя исполинские, на все небо, разноцветные языки пламени, расходящиеся во все стороны мерцающими сполохами. Зрелище было похоже на северное сияние, которое я не раз наблюдал, но в миллион раз более интенсивное, насыщенное и яркое. Эта огненная полифония была самым чудесным из всего, что мне до сих пор доводилось видеть. Мне хотелось закричать на весь мир, настолько это была непереносимая для восприятия красота! Но я был только маленьким крохотным огоньком на сияющем празднике бытия и мог лишь свободно парить в радужной стихии восторга.

Потом свет стал быстро меркнуть, а краски — тускнеть. Я изо всех душевных сил желал, чтобы это чудо не исчезало, но оно продолжало гаснуть. Мир обретал привычные краски и освещение, но по сравнению с тем, чему я только что был свидетелем, они были безжизненными, серыми и темными. Всего за несколько секунд мир стал прежним.

Я лежал на шкурах, все еще глубоко дыша, и в меня медленно со всех сторон вползало ощущение собственного тела. Айын лежала рядом с полузакрытыми глазами, обняв меня одной рукой и положив мне на плечо голову. Теперь она казалась мне бесконечно родной. Было видно, что она очень устала. Мы лежали довольно долго, я уже мог шевелить руками и ногами; язык тоже обрел способность ворочаться во рту… Но говорить ничего не хотелось. Наступило полное расслабление и умиротворение. Было желание просто вот так лежать в состоянии блаженной истомы и ни о чем не думать. Потом в голове мелькнула беспокойная и по-дурацки неуместная мысль о возможных последствиях, но, посмотрев на себя, я с удивлением обнаружил, что со мной не произошло того, чем обычно заканчиваются такие вещи. Они с дедом рассчитали все — вся моя мужская сила была направлена на то, чтобы я смог увидеть Радугу Миров!

Наконец, к телу вернулась полная подвижность. Я зашевелился. Айын села и, как мне показалось, с некоторым озорством посмотрела на меня.

— Ну как, удалось тебе что-нибудь увидеть? — промурлыкала она. Ее голос был просто волшебным, он действовал на слух подобно какому-то чудодейственному эликсиру.

— Это просто… у меня нет слов! — отозвался я. Слов и вправду не было. Я даже не знал, что произвело на меня большее впечатление — сама Радуга или способ, которым Айын помогла мне ее увидеть.

Она улыбнулась. Я набрался духу и спросил:

— Айын, неужели ты сделала это только ради того, чтобы показать мне… Радугу Миров?

Она на секунду задумалась.

— Пусть это останется моей маленькой тайной!.. — Ее улыбка стала еще светлее.

Я любовался ею. Обладать такой женщиной, пусть и недолго и даже таким необычным способом, было для меня просто наградой. Я даже не понимал, за какие заслуги.

Минуту я лежал, осмысливая все произошедшее. Потом нашел в себе силы спросить еще:

— Айын, а что я сейчас видел? Что такое эта самая Радуга Миров? И зачем мне надо было ее увидеть? То есть, конечно, это все само по себе так здорово… Но как это связано с тремя мирами?

— Это тебе надо было, — сказала она уже серьезно, — для того, чтобы осознать еще один важный аспект того, как устроен мир с точки зрения шаманов. Тоже в смысле распределения по энергиям, но без деления на три разных уровня. Этого не понять без непосредственного переживания. Не говоря уже о том, чтобы понять, что случилось с Виталием. Помнишь, я тебе говорила, что сразу ты не сможешь понять?

Я ответил, что, конечно, я помню, но это пока меня не приблизило к пониманию.

— Всему свой черед, — сказала она. — Если тебе интересно, то я сейчас попытаюсь объяснить.

Я немедленно выразил горячее желание слушать. Она удобно устроилась, накинув снова шкуру на плечи и обхватив колени руками.

— Постараюсь как можно доступнее. Так вот, — начала она. Теперь она действительно напоминала учительницу, методично объясняющую урок. — Окружающий нас мир, если рассматривать его с точки зрения самых, так сказать, одаренных шаманов, составлен из вибраций одной и той же бесконечной энергии. Мой дед тебе уже говорил, что эти вибрации различаются частотой, и каждой частоте соответствует определенное качество энергии. То есть существует спектр энергий различного качества. Но этот спектр не совсем сплошной — по крайней мере, для восприятия шаманов. Он как бы разделен на полосы, которые воспринимаются ими как цвет, вбирающий в себя все возможные оттенки такого цвета. Конечно, резкой границы между полосами нет. Но все-таки шаманы различают определенное количество этих полос. Интересно, что восприятие цвета обычным человеком в Среднем мире представляет как бы сжатую, но вполне адекватную модель расширенного восприятия шаманов во всех трех мирах, точнее — в одном мире как он есть сам по себе. Обычный человек различает семь цветов радуги, и шаман тоже различает семь цветов, но для него эти цвета имеют другое качество. Как бы объяснить… они более объемные, содержательные. Вот этот спектр шаманы и называют Радугой Миров. Ты только что ее видел!

— А эти три мира — как они соотносятся с Радугой Миров? Правильно ли я тебя понял, Айын, что Нижний мир составлен вибрациями, как ты говоришь, с самым низким качеством энергии, Верхний — вибрациями с самым высоким качеством, а Средний занимает промежуточное положение?

— Не совсем, хотя в самых общих чертах верно. Дело в том, что миры, о которых тебе дед рассказывал, составлены не самими видами вибрирующей энергии, а разными структурами, которые, в свою очередь, сформированы всевозможными комбинациями частот. Практически во всех структурах присутствуют все цвета Радуги Миров. Но в структурах Нижнего мира преобладают низкочастотные вибрации, а в структурах Верхнего, как ты догадываешься, — высокочастотные. Дед любит сравнивать мир в целом для восприятия обычного человека с трехслойным пирогом, для выпечки которого использованы семь компонентов: мука, масло, сахар и прочее. Так вот, цвета Радуги Миров — это как бы компоненты. Теперь улавливаешь?

Я кивнул. Было примерно ясно, хотя представить все это себе очень сложно.

— Но мне больше нравится другая аналогия, — продолжала она. — Лучше сравнить мир в целом, объединяющий три мира, с огромным музыкальным произведением из трех частей, например, с симфонией. Тогда цвета Радуги Миров — это ноты. Их тоже всего семь, но они могут звучать в самых разных тональностях и в самых разнообразных сочетаниях.

Да, слушать все это было чертовски интересно, тем более после сумасшедшего слияния с ней.

— Но это еще не все, — видя мою озадаченность, добавила она. — Я буду заканчивать, но есть еще кое-что, что тебе надо знать. Точно так же, как видимый обычным человеком белый свет, пропущенный сквозь призму, распадается на семь цветов радуги, так же и Радуга Миров образуется из изначального Белого Света, который тоже может расщепляться. И точно так же, как этот процесс обратим в оптике Среднего мира, он обратим и в масштабе всех трех миров. То есть так же, как из энергетических вибраций, соответствующих семи основным цветам радуги в Среднем мире, можно сложить белый свет, из Радуги Миров можно сложить изначальный Белый Свет.

— А что такое этот Белый Свет? — спросил я, хотя примерно уже понимал.

— Это бесконечная энергия самого высокого качества, источник всей жизни. Мы, люди, несем в себе его частицу и тем отличаемся от всех других возможных структур, которые образует Радуга Миров. — Айын ненадолго замолчала, как бы переводя дух, и потом добавила: — И последний кусочек на сегодня. Отличие структуры человека от всех других существующих структур еще и в том, что в ней заложен потенциал сложения Радуги Миров. То есть только человеку доступно сложить или, лучше сказать, синтезировать слагающие его компоненты Радуги Миров обратно. Это высшее достижение человека на пути шаманов. Мы называем это «догнать радугу».

— И что тогда, если сложит? — с дрожью в голосе спросил я. Услышанное было слишком потрясающим, чтобы воспринимать это спокойно.

— Тогда он сам целиком становится Белым Светом, — сказала она просто.

— Так Виталий… — я осекся, боясь спросить о своей догадке.

— О нем тебе дед расскажет завтра. С тебя, да и с меня, на сегодня хватит. Я должна идти, помогать деду, у него еще есть дела. А ты лежи, набирайся сил.

С этими словами она поднялась и вышла из хижины. Я остался лежать на своих шкурах, совершенно обалдевший, не в состоянии о чем-либо размышлять.

Глава 12

Все, что я испытал и узнал с утра, отняло у меня почти все силы. Меня хватило только на то, чтобы подняться, выпить кипяченой воды и, накрывшись шкурой, снова упасть. Сон, похожий на забытье, налетел сразу же. Когда я проснулся, наступило утро следующего дня. На часах было без четверти десять. Получалось, что я проспал почти сутки. Так долго я не спал никогда.

Ни Айын, ни ее деда в чуме не было. Я встал и оделся. В печке еще тлели угли.

Выйдя во двор, чтобы умыться, и увидел, что Етэнгэй возился на грядках. Увидев меня, он оставил свое занятие и с улыбкой подошел ко мне. Я поприветствовал его.

— Как впечатления от Радуги Миров? — живо осведомился старик.

Понятно было, что он имеет в виду не только что я видел, но и как. Но мне обсуждать это с ним было как-то неудобно. Я выразил свое крайнее восхищение тем, что пережил во время своего последнего опыта. Потом добавил, что не меньше восхищен мастерством Айын. Шаман улыбался — конечно, он все понимал и больше ничего спрашивать не стал. Я про себя отметил, что помимо своих шаманских знаний и умений он является незаурядным психологом. Казалось, мое душевное состояние он отслеживает с ювелирной точностью.

Я спросил, где Айын. Почти все мысли были о ней.

— Она ушла восстанавливать силы. Ты не переживай, еще увидитесь, — успокоил меня он. Потом добавил: — Умывайся, сейчас попьем чаю, и я попробую прояснить тебе ситуацию с Виталием. Хотя, возможно, тебе трудно будет в это поверить.

С этими словами он ополоснул руки в рукомойнике, стоявшем возле его хижины, и вошел внутрь.

Я тоже умыл холодной водой лицо и руки. Погода стояла замечательная — ясная и солнечная. Вот уж с чем мне повезло в этой командировке, подумал я, так с погодой. Но, вспомнив об Айын, тут же подумал, что все-таки это не самое большое везение.

Етэнгэй позвал меня в дом и попросил вынести стол и чурбаки наружу.

— То, что я собираюсь тебе рассказать, лучше слушать на свету, — обронил он загадочную фразу.

Пока я вытаскивал и расставлял стол и чурбаки в качестве стульев, Етэнгэй раскочегарил печку. Чайник разогрелся быстро, и через пятнадцать минут мы уже сидели во дворе за столом. Чай был опять какой-то новый и, как всегда, изумительный.

Некоторое время я молчал, всем своим видом показывая готовность внимать рассказу, но он не торопился. Он смотрел куда-то вдаль и раздумывал.

— Пожалуй, придется начать издалека, — наконец, медленно проговорил он.

Я кивнул. После некоторой паузы он заговорил, и его речь полилась плавно и гладко:

— Когда-то давным-давно, когда ничего этого не было, — тут он обвел рукой все окружающее пространство, — когда не было ни людей, ни зверей, ни травы, ни деревьев, не было ни воды, ни суши, ни неба, ни земли, — еще до начала времен был только Белый Свет. Он занимал все бесконечное пространство, и ничего, кроме него, не существовало. Этот вечный, изначальный Белый Свет не имеет ни начала, ни конца, он сам является источником и началом всего сущего.

— Так это, значит, Бог? — спросил я.

— Бог, или Абсолют, или Белый Свет, — без разницы, называй, как хочешь. Нам удобно называть это Белым Светом. Но главное — не название, а суть. Это, если тебе будет угодно, энергия с вибрацией самой высокой частоты. Это бесконечный творческий потенциал в чистом виде и одновременно бесконечно содержательный материал, из которого все возникает. Все, что он создает из себя, возвращается в его лоно, чтобы снова раствориться. Это сама бесконечная Жизнь вне времени, порождающая бесчисленное множество других малых и конечных жизней, которые не могут существовать без него. Но однажды Белый Свет захотел создать нечто самое сложное и величественное. Он решил создать такие малые жизни, которые могли бы существовать самостоятельно и быть похожими в главном на него самого.

— А в чем — в «главном»? — не удержался я.

— Разумеется, в способности творить. Выше этого ничего нет. Но чтобы осуществить свое намерение, ему нужно было сотворить нечто, совершенно отличное от себя самого, противоположное по своим качествам. Иначе новые малые жизни не обладали бы никакой самостоятельностью. Фактически они ничем бы не отличались от того, что уже существовало. И тогда Белый Свет создал то, что не создавал никогда, что было для него труднее всего, — темноту. В данном случае «темнота» — это образное выражение, на самом деле это обозначение такой реальности, которая, как бы лучше сказать, отделена от Белого Света, практически изолирована от него непроницаемой стеной. То есть это реальность, которая относительно самодостаточна и существует по своим законам.

Старик ненадолго прервался, чтобы отпить из своей чашки. То, что он рассказывал, было, конечно, мифом о сотворении мира, который в том или ином виде существовал в фольклоре всех народов, не говоря уж о мировых религиях. Это было для меня, в общем, не ново, но в такой интерпретации я слышал этот миф впервые.

— Но откуда ему было взять эту темноту? — продолжил он. — Ведь у него был только собственный свет, у него не было ни малейшего кусочка пространства, где была бы темнота! И вот тогда он решился, как бы это сказать… частично погасить сам себя! Сначала часть этого бесконечного Белого Света распалась на Радугу Миров, но этого было недостаточно. Ты сам вчера видел это.

Я подтвердил, что действительно — менее похожим на темноту, чем то, что я видел, был только, наверное, сам Белый Свет.

— А потом из этой Радуги Миров стали сворачиваться всевозможные замкнутые структуры. Вернее, сначала появились самые простые и самые непроницаемые структуры, которые не пропускали Белый Свет. Их было бесчисленное множество, и они носились в абсолютном хаосе. Но в каждой из них, глубоко-глубоко, дремал этот потенциал Белого Света. Эти первичные структуры обладали только способностью к слиянию и взаимодействию с себе подобными. При взаимодействии постепенно образовывались структуры все более сложные и сложные, и из всеобщего хаоса стал проявляться порядок, определенная организация. Вот таким образом возникли Нижний, Средний и Верхний миры — именно в такой последовательности.

Етэнгэй сделал паузу, видимо, для того, чтобы я успел переварить все это.

— Так получается, что эти миры появились все-таки еще до человека? — спросил я. — Ты ведь говорил, что они условны, что это только обусловленность границами нашего восприятия?

— Верно, говорил, — ответил он, — но одно другому не противоречит. Говорил ведь я тебе и то, что, на самом деле, мир всегда был единым. Он сложился задолго до появления в нем людей. Однако после того, как на земле появился человек с его разумом и способностью к познанию и мира, и себя самого, с ним появилась и сама возможность такого деления мира. Как раз те люди, которым природа дала возможность преодолеть естественные границы восприятия, — шаманы и им подобные — они-то первые и поняли, что обычный человек живет в своем восприятии в этих границах, как бы посередине этих бесконечных возможных способов восприятия единого мира. Обычный человек так устроен, что воспринимает только его часть, это и создает иллюзию разделения. Но вся штука в том, что он об этом не знает, даже не подозревает. А шаман знает, потому что он преодолел эти границы и понял, что они вовсе не являются чем-то непреложным. Правда, и шаман в своих возможностях рано или поздно наталкивается на определенные ограничения в Нижнем и Верхнем мирах, ибо мир беспределен и неисчерпаем. Просто эти границы для него по сравнению с обычным человеком существенно расширены. Но вообще нет таких форм жизни, которые бы могли воспринимать абсолютно весь мир, за исключением отдельных человеческих существ, реализовавших весь заложенный в них потенциал. Твой друг Виталий был одним из таких людей. Но об этом позже.

Он снова сделал несколько глотков и продолжил:

— Дело в том, что мир, будучи изначально энергетически единым, развивается во времени от простого к сложному. Так разворачивается скрытый в нем потенциал Белого Света — подобно тому, как семя, упавшее в землю, реализует заложенный в нем потенциал растения. В мире появлялись и появляются наряду со структурами, где больше вибраций низкой частоты, и такие, в которых концентрация высокочастотных вибраций больше. И самих таких структур в мире появлялось и появляется все больше. Все эти миллиарды и миллиарды структур самой разной организации одновременно продолжают существовать, и все они взаимосвязаны единой Жизнью. Некоторые из них обладают таким потенциалом, что могут давать толчок к дальнейшему развитию и образованию еще более высокоорганизованных форм. Некоторые формы далеко опередили в своем развитии остальных. Таким образом, в мире постепенно появились структуры максимальной сложности, какой является человек с его восприятием.

Етэнгэй рассказывал мне схему эволюции жизни на Земле! Я не переставал удивляться, насколько глубоко этот старый шаман осознавал закономерности развития всего живого.

— И какова роль человека в этой затее Белого Света? — спросил я. Я уже сам смутно представлял ответ на этот вопрос, но хотел услышать это от него.

— Помнишь, я тебе говорил, что после смерти то, из чего мы состоим, рассеивается в мирах? И я тебе тогда сказал, что это происходит не до конца? Так вот, человек — это первая структура в мире, в которую смог проникнуть Белый Свет. В каждом из нас глубоко-глубоко содержится его маленькая искорка. У кого-то чуть больше, у кого-то чуть меньше — но она есть, и это наше основное отличие от всех других структур. Это единственное в нас, что не подвержено распаду. После смерти эта маленькая искорка возвращается в большой, изначальный Белый Свет и сливается с ним.

— Эта искорка, надо полагать, душа? — Аналогия тут была слишком прямая.

— Опять-таки можно называть ее разными словами, но от того, как ты ее назовешь, ничего не меняется. Если бы Белый Свет ограничился только такой возможностью проявиться в темноте, то, возможно, игра не стоила бы свеч. Белый Свет оставил нам, людям, еще одну, совершенно уникальную возможность, которая не дана более ни одному живому существу. И вот здесь мы с тобой подходим к самому главному.

Я весь подобрался и напрягся. Я понял: то, что сейчас услышу, окончательно разнесет вдребезги мое мировоззрение. У меня даже заныло под ложечкой.

Етэнгэй выждал некоторое время, словно давая мне передышку, и продолжил:

— У человека есть свобода жить и умереть по-разному. Можно растратить свой потенциал понапрасну, можно вообще прожить всю жизнь, не подозревая о его существовании, а можно использовать его в соответствии с намерением Белого Света. Я тебе говорил, что человек состоит из разных частот, которые определяют, так сказать, цвет его разных энергий. Чем выше частота, тем выше и потенциал. Чем больше, скажем так, «удельный вес» высокочастотных цветов в структуре человеческого существа, тем ближе человек в целом оказывается к Белому Свету. То есть больше шансов выполнить свое предназначение, реализовать этот потенциал. Для этого не обязательно быть шаманом. Виталий называл человека, пытающегося понять и осуществить свое предназначение, словом «ищущий» — весьма удачно. Сам он был в высшей степени ищущим, и для него путь шамана оказался наиболее подходящим. Однако существует множество путей, ты уже это слышал и от него, и от меня. Но не будем об этом — это увело бы наш разговор очень далеко.

— Получается, что самый, как бы сказать, насыщенный энергией цвет в человеческом спектре — это… фиолетовый? — спросил я, вспомнив в очередной раз физику.

— В терминах Среднего мира можно назвать его фиолетовым. Он предшествует непосредственно Белому Свету. За ним идет глубоко синий — цвет индиго, ну и так далее до красного. Эти цвета, правда, выглядят для шаманов по-другому, но схема примерно такая. Наверное, тебе Айын вчера объяснила.

— Да, она мне многое сделала понятным, — сказал я. — И про сложение Радуги Миров она мне тоже рассказала.

— Тогда мне будет еще легче объяснить тебе все до конца, — улыбнулся старик. — Так вот, проще говоря, у Виталия было много энергии именно фиолетового цвета. У него от природы был огромный дар — я встречал такой же только у своего учителя. Путь шамана он преодолел всего за каких-то шесть лет. Другие тратят на это десятки лет, некоторые — всю жизнь. Для сравнения, у тебя, разумеется, тоже есть фиолетовая энергия, но у тебя ее меньше, чем, например, у меня или у Айын, не говоря уж о Виталии. Я вижу, что в твоей структуре преобладает цвет индиго, это тоже достаточно высокий уровень и указывает он, по крайней мере, на возможность приобщиться к миру шаманов и понять его устройство. Именно этот уровень делает человека ищущим. Поэтому ты и смог выдержать испытание, которому подвергла тебя Лысая гора, а также выйти за пределы Среднего мира и увидеть Радугу Миров.

Мне было весьма лестно это слышать, но я понимал, что мы подходим к завершению, и испытывал нетерпеливое любопытство.

— Так что же все-таки с ним произошло? — в десятый, наверное, раз спросил я.

— Он достиг того, к чему стремился. Он прошел свой путь ищущего до конца и осуществил свое предназначение — обрел то, к чему стремился: целостность себя и бесконечную свободу. Он сложил Радугу Миров и превратился в Белый Свет.

У меня захватило дух. В это невозможно было поверить. Слышать такое просто вот так, сидя на свежем воздухе и попивая чай, было совершенно невероятно. Но теперь, после всего усвоенного, я мог воспринять это без того, чтобы моя крыша поехала. Етэнгэй был прав — не будь предварительной подготовки, такую информацию я усвоил бы только ценой своего психического здоровья.

— Это та самая исключительная возможность, о которой я упоминал, — вывел меня из оторопи его голос. — Достигнув определенного уровня и количества энергии, и самого ее качества, ищущий перестает быть человеком в обычном смысле слова, он становится кем-то другим. Я бы сказал, нашедшим. Хотя окружающие его люди не в состоянии этого заметить. Ему только остается осуществить синтез слагающих его энергий, то есть сделать то, что мы называем сложением Радуги Миров.

— А как происходит это сложение? — спросил я. — Что он делает для этого?

— Никто не может объяснить, как это происходит. Это великая тайна, может быть, самая большая из всех, которые ожидают человеческое существо на пути шамана. Можешь ли ты объяснить, как ты мыслишь и чувствуешь, как заставляешь свое тело двигаться? То, что делает нашедший перед тем, как сложить Радугу Миров, — это как бы концентрированная суть, максимум всех возможных чувств, мыслей и волевых импульсов одновременно. Но для того, чтобы достичь такого состояния, он прикладывает усилия всю предыдущую жизнь, накапливает энергию и повышает ее качество. Могу лишь добавить, что сам этот процесс похож на цепную реакцию — для нее нужна определенная критическая масса энергии определенного качества. Начавшись, эта реакция необратимо и очень быстро нарастает подобно лавине и охватывает все существо. Для нее нужен только толчок. В конце концов, все энергетические составляющие, способные принять участие в реакции, сливаются в один Белый Свет. То есть определенная часть того, что было структурой из разных цветов, становится тем же, что и та самая крохотная искорка в глубине нашего существа. При этом вся наша энергетическая структура вспыхивает, как спичка. Часть нашей структуры, которая не вовлеклась в реакцию, рассеивается в мире. А то, что получилось в результате синтеза, покидает этот мир, уходя в Белый Свет.

— Что же служит толчком? Неужели… — я внезапно понял.

— Да! Лысая гора — она дает толчок! Причем только тому, кто готов. Остальных она отвергает, убедительно показывая им, что они еще не готовы. Та энергия, которая сосредоточена там, действует как катализатор, запуская эту реакцию синтеза. Когда Виталий был готов, он ощутил зов Белого Света и пришел туда. И гора помогла ему сложить Радугу Миров. Он догнал радугу, стал частью Белого Света и ушел из этого мира.

— Постой, а как же все это должно было выглядеть в нашем мире? — Я еще не мог примириться с тем, что как будто бы удалось понять. — Он что, растаял в воздухе? Ведь не мог же он совсем ничего не оставить после себя?

— Представь себе, что человек ушел из жизни обычным, так сказать, естественным образом. Допустим, что потом его труп сожгли, скажем, в крематории. Что останется? — спросил Етэнгэй в свою очередь.

— Остаются пепел, зола, водяные пары, углекислый газ, естественно, — уж это-то я знал.

— Вот они и остаются от тела ищущего в этом мире, когда процесс сложения Радуги Миров завершен! При этой реакции выделяется огромное количество энергии, которая в Среднем мире является теплотой, жаром. Обычно эта теплота в Среднем мире, как результат жизнедеятельности организма, тепло самой жизни, выделяется понемногу — от рождения существа до самого его конца. А здесь вся скрытая энергия высвобождается разом почти мгновенно. Этого жара с избытком хватает для того, чтобы тело, опять-таки в терминах Среднего мира, просто сгорело, испепелилось — точно так же, как сгорают дрова в печке. В этом смысле здесь законы Среднего мира не нарушаются. Но скрытая сторона ухода из жизни здесь принципиально другая. Все, что остается, как я говорил, это та часть энергетической структуры — самая инертная часть, которая не участвует в сложении Радуги Миров. Как минеральная составляющая древесины, которая после сгорания образует золу. В Среднем мире это не что иное, как материал нашего тела.

— И что же тогда участвует в реакции и уходит из этого мира? Ну, то, что ты называешь искрой Белого Света, понятно, а какая часть нашего существа к ней присоединяется?

— А разве ты — это только твое тело? — спросил старик. — Никакой вообще организм не есть атомы или молекулы, из которых он состоит в данный момент. То, что слагает наше тело в данный момент, — это одно, а то, чем мы являемся по существу, — это совсем другое. Атомы постоянно входят и выходят из нас, и в нас самих они постоянно движутся. Мы постоянно ими обмениваемся с окружающей средой, и не только ими, не так ли? Но при этом сама наша биологическая организация остается постоянной. Любой организм — это, прежде всего, процесс, даже на уровне видения Среднего мира, а тело — это как бы незримая матрица, форма русла, в которой этот процесс протекает. Надеюсь, это не вызывает у тебя сомнений?

Я согласился. Конечно, он говорил, в общем-то, очевидные вещи, о которых я просто никогда не задумывался.

— А тем более это ясно, когда ты видишь, как все обстоит за пределами Среднего мира. Если бы ты мог видеть подобным образом постоянно, ты воспринимал бы любой организм как определенным образом организованный энергетический процесс, отличающийся от остальной среды собственными структурными и частотными характеристиками — более, образно говоря, энергонасыщенными, чем среда вокруг него.

— Хорошо, я готов принять, что это все возможно и реально произошло с Виталием, — через силу произнес я. — Но неужели он, зная для себя такую возможность, всерьез решил распрощаться с миром? Ведь, по сути, это самоубийство! Неужели он, так любивший жизнь, решил свести с ней счеты? Неужели он считал, что больше ему жить незачем?

— Я понимаю твою реакцию, это понять и принять трудно, — спокойно сказал Етэнгэй, — но здесь ты ошибаешься. К тому же ты знаешь о нем не все. Это ни в коей мере нельзя считать сведением счетов с жизнью. Он просто реализовал свой выбор. Он сделал это как раз потому, что любил жизнь, любил все ее тайны и относился к ней, как к большому путешествию. Он относился к жизни так, как она того заслуживает. И ушел потому, что не мыслил свое существование без свободы и познания неизвестности. А с другой стороны, у него был дар, который сделал такое путешествие возможным.

Я не нашел что сказать. Только понуро сидел, испытывая чувство подавленности.

Етэнгэй ободряюще похлопал меня по плечу.

— Не переживай! Самое лучшее, что ты можешь сделать теперь для Виталия, — это выполнить его просьбу. Он сам так выбрал, как выбирали другие до него. Все они знали, что назад дороги нет. Этот выбор сделан сознательно. Мой наставник ушел из мира таким же образом. И мне тоже было первое время больно от этой потери.

Я вспомнил записку Виталия, которую нашел на Лысой горе. Так вот что он имел в виду, когда написал: «Меня искать не нужно»! И через что мне нужно было пройти, чтобы осознать это!

— И что же там… ждет их? — спросил я севшим голосом.

— Если бы я знал! — добродушно ответил старик. — Этого не знает никто, но все когда-нибудь узнают. Во всяком случае, там ничуть не хуже, чем здесь. Особенно если ты выполнил собственное предназначение.

Я слушал его, и мне казалось, что сон продолжается.

— Я должен сказать тебе еще кое-что, чтобы расставить в разговоре о Радуге Миров все точки над «и», — сказал Етэнгэй. — Сложение Радуги Миров имеет значение не только для того, кто это делает. Это имеет значение для всей Земли, для всего, что на ней живет и дышит. Когда часть энергии превращается в Белый Свет, то тем самым как бы приоткрывается канал между ним и этим миром. И тогда он попадает на Землю, проникая повсюду. Это делает все живущее на Земле ближе к нему, ускоряет всеобщий приход Белого Света, а то, что он когда-нибудь придет, можно не сомневаться.

Старик умолк, посидел еще немного и встал, показывая, что разговор закончен. Я тоже встал. В голове мутилось. Его рассказ произвел на мои мозги сокрушительное впечатление.

— Я думаю, с тебя на сегодня хватит, — сказал Етэнгэй. — Но прежде чем отправляться на поиски тетради, ты должен узнать некоторые сведения о шаманском пути вообще. И о пути Виталия в частности. И я думаю, тебе предстоит еще одно непростое испытание. Айын тебе поможет. Но это завтра. А сегодня тебе неплохо бы поразмяться.

Мне действительно необходимо было как-то отвлечься от всего услышанного. Я весьма охотно взялся за работу, которой старик мне предложил заняться. Сам он куда-то ушел и вернулся только к вечеру.

Весь оставшийся день я окучивал грядки и таскал из леса дрова к жилищу шамана. Под конец я настолько устал, что сил осталось только на то, чтобы перекусить, попить чаю и лечь спать.

Глава 13

На следующее утро Етэнгэй опять устроил чаепитие под открытым небом. Мне эта умиротворяющая обстановка и такой образ жизни уже начинали нравиться. Айын до сих пор не появлялась. Я поинтересовался, где она.

— Соскучился? — добродушно усмехнулся старик. — Скоро увидитесь. Она в лесу, общается с природой и набирается сил. Лес, к твоему сведению, — неисчерпаемая кладезь положительной энергии, надо только уметь к ней приобщиться. А пока я бы хотел рассказать тебе вдобавок ко вчерашнему еще кое-что.

С этими словами он стал разливать по чашкам чай, как всегда, какой-то новый и необычный. Я уже немного пришел в себя после вчерашних ошеломляющих откровений и был готов получить очередную порцию. Хотя уже с трудом представлял, чем меня еще можно удивить после такого.

Етэнгэй отпил чая и тщательно прожевал кусочек оленины. Я молча ждал, так как уже знал его привычку собираться с мыслями перед тем, как сообщить нечто важное. Наконец, он заговорил:

— Не знаю, говорил ли тебе Виталий, но до того, как прийти ко мне, он учился у других шаманов. А со мной он познакомился всего три года назад.

Этого я не знал. Я знал только, что он общался с шаманами, но то, что был учеником еще до знакомства с Етэнгэем, — было для меня новостью. Я сказал об этом старику.

— Так вот, — продолжил Етэнгэй, — я тебе сразу скажу, что его рукопись находится где-то у тех шаманов. Я даже предполагаю, кто ее спрятал. Ее шаманское имя Сохор, она самая старшая в том клане.

Я аж подскочил на месте. Сохор! Я сразу вспомнил. Это имя назвал мне призрак Володи Рындина в том кошмаре на Лысой горе. Тогда я не придал значения его словам, но сейчас отголоски зловещего эпизода вновь всплыли у меня в сознании.

— И вы с ней… знаете друг друга? — спросил я осторожно.

— Разумеется, знаем, и очень давно, — ответил старик. — Я знаю всех шаманов в округе, и странно, если бы не знал. Это как если бы ты не знал своих коллег на работе. Так вот, Виталий до меня учился у нее шаманизму три года. Вернее, под ее руководством. Там, как я уже сказал, целый семейный клан. У нее самой детей нет, но есть братья и сестры и, соответственно, племянники и племянницы. В этом роду почти все обладают большим даром. Предки их тоже были шаманами. Сохор там главная и самая старшая. Как шаман она самая могущественная из них. Ей почти столько же лет, сколько и мне. Может быть, лет на пять моложе. Виталий продолжал делать записи, когда жил у них в стойбище, там он свою тетрадь закончил и оставил. Если бы эту тетрадь он не оставил там, она была бы у меня.

— Почему ж он перешел к тебе, а тетрадь оставил? — спросил я, чувствуя, что сейчас узнаю еще что-то важное и поразительное.

— Видишь ли, Алекс, ты уже достаточно много знаешь, и тебе легче, чем непосвященному человеку со стороны, признать, что шаманизм — вовсе не собрание темных суеверий и варварских ритуалов, как многие думают. Конечно, в наших традициях присутствует нечто похожее. Но в целом шаманское знание по своему развитию сходно с научным, как бы странно это ни звучало. Но ведь когда-то и наука выросла из представлений, которые сейчас считаются суеверными. Я уже говорил в нашей первой беседе, что в основе того, чем занимаюсь я и другие шаманы, лежит познание окружающего мира. Это познание существенно отличается от научного, потому что основывается на личном опыте, использует совершенно другие методы и относится к иным аспектам реальности. Однако есть и общее. Как и наука, наше знание не стоит на месте, и у него есть свои законы, по которым оно развивается и передается из поколения в поколение.

Я понимающе кивнул, глотая душистый чай. Да, теперь я относился к шаманизму совсем по-другому, чем до визита в эти края.

— Так вот, — продолжил Етэнгэй, отпив и сделав паузу, — с незапамятных времен и до недавних пор шаманское знание и все его практики развивались таким образом, что их целью было получить как можно большее влияние на окружающий мир. Именно в этом направлении шаманы искали расширения своих возможностей по мере того, как расширялись их границы восприятия. Я имею в виду и отдельных шаманов, и всю шаманскую традицию в целом. В основном, как ты догадываешься, это относилось к увеличению могущества в Нижнем мире. И шаманы на этом пути немало преуспели. Одной из причин этого было то, что в Нижний мир, вообще говоря, попасть легче, чем в Верхний.

— Почему легче? — спросил я, пользуясь небольшим перерывом в его повествовании, пока он пил из своей чашки. Слушать старика было захватывающе интересно, и у меня по ходу его речи всегда возникало множество вопросов. Я пользовался малейшей возможностью дополнительно прояснить для себя что-нибудь.

— Это будет тебе понятнее, если привести аналогию в обычном мире: ведь подниматься требует больших затрат энергии, чем спускаться. Или, если угодно, так: чем окружающая среда более плотная, тем труднее в ней продвигаться, чем разреженнее — тем, соответственно, легче. Это ведь и не шаману понятно?

Я кивнул головой.

— Ты помнишь, что я тебе рассказывал: Верхний мир составлен вибрациями энергии более высокой частоты, чем Нижний. Следовательно, он как бы энергетически плотнее. Но мы отвлеклись. Вернемся к пути шаманского знания. Неизвестно, откуда пришло новое знание, я думаю, из каких-то недоступных высот Верхнего мира. Но однажды шаманы узнали, что путь силы и власти, — назовем его так — не единственный путь, по которому может идти человеческое существо. Случилось это не так давно, всего три поколения назад. Это знание пришло к учителю моего учителя. Ему было открыто высшими силами, что возможен другой путь — путь знания и свободы. Скажем так, о существовании Радуги Миров шаманам было известно давно. Но ему впервые было дано знание о том, что человеческому существу под силу сложить Радугу Миров, и о том, какую роль играет в этом Лысая гора или подобные ей места.

— А почему это не было открыто раньше? — донельзя заинтригованный услышанным, спросил я. — Ведь шаманские практики имеют тысячи лет истории!

— Это тоже одна из тех вещей, которые составляют великую тайну, — ответил Етэнгэй. — Я думаю, это связано с эволюцией человеческого существа во времени. Более ранним поколениям шаманов догнать радугу было просто не дано. Они не были достаточно… как бы сказать, энергетически совершенны, им не хватало, может быть, внутренней гармонии. Ведь и разумным существом человек был не всегда. Но это только мои догадки. Как бы то ни было, такая возможность теперь у человеческого существа есть, и мы строим свои отношения с миром с учетом этого факта.

Он отпил чая и продолжил:

— С этого момента развитие шаманского знания пошло двумя путями, как разделяется русло реки надвое. Одни — их было и остается большинство — предпочли оставаться на прежнем пути силы и власти. Другие выбрали второй, новый путь. Этот путь открывает перед ищущим совершенно новые горизонты и, что более важно — он важен для всей Земли, я тебе уже говорил это. На пути знания и свободы приходится отбросить желание манипулировать силами Нижнего и отчасти Верхнего мира, хотя это так притягательно и создает чувство личного могущества. Не все из тех, кто стал шаманом, смогли преодолеть соблазн первого пути, да и хотели далеко не все. Для этого нужен совершенно особый дар, особый даже среди шаманов. Учитель моего учителя был, можно сказать, первопроходцем и основателем новой линии. Этой же линии придерживался мой наставник, по ней идем я и Айын. И по ней шел Виталий, он прошел свой путь на Земле до конца.

Я слушал, затаив дыхание. Мне открывались все новые неожиданные истины про давно знакомого мне человека и тех людей, с которыми он был близок. Такого положения вещей я не мог себе и вообразить. Етэнгэй глотнул чая и заговорил дальше:

— Ты, наверное, уже догадался, что, по существу, сложение Радуги Миров — это конечный пункт ищущего на Земле, если он идет этим путем. Но в бесконечности этот путь для него только начинается. Вернее, возобновляется, потому что он не имеет ни начала, ни конца. Конечен только отрезок его пути на Земле, на котором человек выполняет свое предназначение. И этот отрезок — только часть его бесконечного путешествия, на котором он является человеческим существом. Вообще, все сказанное справедливо для каждого из нас, но мало кому удается осознать эту истину и жить в соответствии с ней. Но я говорю сейчас не об этом. В знании, которое получил учитель моего учителя, был еще один важный момент. Ему также было дано понять, что все вступившие на этот путь, в свою очередь, делятся на тех, кто уходит, и тех, кто остается, в зависимости от их личной предрасположенности и природного дара. Конечно, каждый из нас когда-нибудь предпримет свое безвозвратное путешествие. Но сейчас речь о пути ищущих, пока они остаются живыми человеческими существами. Я бы сказал так: есть те, кто исследует реальность вокруг себя и возвращается, чтобы нести это знание другим, таковы в большей степени ищущие знание. И есть другие, кто уходит в одиночное безвозвратное путешествие, — ищущие, прежде всего, свободу. Виталий и мой учитель были как раз ищущими свободу — их дар и предрасположенность были ближе к аспекту свободы. Поэтому они сложили Радугу Миров и ушли в свое путешествие, слившись с Белым Светом.

— А ты, Етэнгэй? К какой категории относишься ты? — спросил я, переводя дух от картины, нарисованной им и захватившей мое воображение.

— Я, вероятно, отношусь к ищущим знание. Я был на Лысой горе, и не раз, но мне ни разу не было дано понять, что я смогу последовать примеру Виталия и моего учителя. У меня на земле, видимо, другое предназначение. Это не хорошо и не плохо, просто так распорядилась та сила, которая создала всех нас. Все мы, какими бы мы ни были, нужны ей. Кстати, тот самый шаман, который принес весть о втором пути, учитель моего учителя, — он тоже был ищущим знание. Он ушел из жизни обычным для людей образом. Думаю, это закономерно, он был выбран высшими силами как проводник нового знания. А Виталий и мой наставник были выбраны как проводники Белого Света.

— А Айын, у нее какая предрасположенность? — со все возрастающим интересом спросил я.

— Я этого пока не знаю, и никто не знает — ни она сама, ни кто-либо еще, — ответил Етэнгэй. — Это открывается ищущему только на определенном этапе пути. Для шамана тайной наполнено не только все вокруг него, но и все внутри него самого. Его собственная природа — также часть этой тайны. Виталий тоже не знал своих возможностей вплоть до того момента, как ощутил зов Белого Света и пошел на Лысую гору. До этого он был на ней дважды, но гора лишь подвергала его испытаниям, подобным тем, которые прошел ты. Когда он собрался отправиться на Лысую гору в третий раз, он не знал, что у него из этого получится, он только чувствовал, что для него может начаться что-то новое. И на этот раз у него получилось. Он знал, что в этом случае возврата не будет, поэтому оставил тебе некоторые инструкции. Если бы он стал тебе рассказывать, ты бы не поверил. А скорее, просто счел бы все это какой-то блажью с его стороны.

Да, я теперь понимал, что действительно воспринял бы подобную информацию именно таким образом.

— Теперь заботиться о нем самом не нужно, нужно позаботиться о том, как найти его рукопись, — сказал Етэнгэй. — Если для тебя, после всего, что ты узнал, это еще важно.

— Конечно, важно! — воскликнул я. — Я дал ему обещание, а теперь вижу, что это и вправду единственное, чем только могу его отблагодарить за все! И к тому же мне самому дьявольски интересно, что там такое он написал.

— Я знал, что ты так ответишь, — улыбнулся старик. — Он и вправду не зря на тебя надеялся. Но теперь самое время перейти к тому, как и почему она оказалась там, где находится сейчас. Думаю, это тебе будет понять уже проще. Так вот, как я уже говорил, Виталий три года обучался у шаманов из клана Сохор. Он почерпнул у них очень много. Но это были шаманы первого, традиционного пути. Однако Виталий собирал сведения о шаманизме по всему округу и, естественно, познакомился со мной, а потом и с Айын. После того, как он узнал о новом пути, он быстро осознал, что это его путь. Даже пытался перетянуть на него тех, у кого учился раньше. Но безуспешно. Они не только не последовали за ним, даже слушать его не захотели. Возможно, просто не поняли, о чем Виталий им толковал. Ты удивишься, но люди из клана Сохор все неграмотны. Они сочли его одержимым злыми духами, особенно после того, как он в первый раз сходил по моему настоянию на Лысую гору. По существу, они его изгнали, и после этого Виталий окончательно стал моим учеником.

— Так что же получается, между приверженцами первого и второго пути есть вражда, как бывает между разными религиозными течениями или церквями? Как бы тоже борьба за умы?

— Я бы не сказал, что есть вражда. Шаманам между собой делить нечего, — сказал Етэнгэй. — Но что-то вроде конкуренции есть и всегда было. Ведь всякий шаман заинтересован в том, чтобы оставить после себя преемников, и чем больше, тем лучше. Если посмотреть с чисто человеческой точки зрения, знание и опыт у каждого свои, это часть нас самих. И никто из шаманов не хочет, чтобы его знание бесследно исчезло вместе с ним. Это подобно преемственности в научных школах, какой бы смешной тебе ни показалась такая аналогия. К тому же шаманов вынуждает к этому их собственная природа. А многие из них, помимо того, стремятся упрочить свое влияние на соплеменников, утвердить и по возможности возвысить свое привилегированное место среди них. Это ведь тоже в духе первого пути. Здесь играют роль и личные амбиции, честолюбие, так сказать. Как видишь, ко всему этому примешиваются чисто людские страсти. Шаманы — тоже люди, хоть и несколько другие, так что им тоже присущи человеческие несовершенства. Одно из главных отличий второго пути от первого заключается в том, что на втором пути такого рода страстям нет места.

Я слушал Етэнгэя, как будто был ребенком, которому бабушка рассказывала всякие занимательные истории на ночь.

— Ну да ладно, я немного отвлекся, вернемся к рукописи твоего друга, — продолжил старик. — В общем, получилось так, что он кое-какие вещи, в том числе и свою тетрадь, забрать с собой то ли не успел, то ли забыл. Так она и осталась где-то в стойбище у семьи Сохор. И я думаю, она или ее родственники прибрали тетрадь. Для них эта рукопись могла стать предметом силы. Они наверняка видели, что у Виталия есть огромный дар, превышающий дар любого из них самих. А у шаманов все вещи, принадлежащие другим шаманам, могут быть предметами силы для совершения ритуалов. Тем более Виталий, наверняка говорил им, что в этой рукописи сосредоточено Знание. Но тут в городе появились те, кто охотился и за ним, и за его тетрадью, поэтому он предпочел, чтобы рукопись оставалась у них, так было надежнее. И здесь, кстати, мы подходим еще к одному важному моменту в развитии шаманского знания, пожалуй, последнему, который тебе надо знать. Потому что он касается и тебя тоже.

От этих слов мне снова стало тревожно. Все, что в этой истории касалось меня, каждый раз потрясало все мое существо. Я весь подобрался и напрягся. Етэнгэй выдержал паузу и продолжил:

— Я тебе говорил, что, когда ищущий второго пути догоняет радугу, все живое на Земле входит в контакт с Белым Светом. Это временный разрыв пределов между самим Белым светом и той темнотой, которую он создал, и в которой пребывает пока весь мир. Это отклик через человеческое существо всего живого, всей Земли, всего мира на призыв Белого Света. Но это приятная часть правды. Есть, однако, и менее приятная часть, о которой я не говорил, но сейчас скажу. Такого рода отклик — не единственная реакция. Есть еще сопротивление. Это сопротивление инерционных сил, которые сосредоточены в Нижнем мире. Это огромные силы, но при этом они не обладают достаточной внутренней гармонией, чтобы соучаствовать в преобразовании мира в соответствии с намерением Белого Света. Приход Белого Света означает их полное преобразование, по существу, это будет концом для них. Поэтому они не хотят, чтобы изначальное единство мира и Белого Света, из которого он возник, было восстановлено. Они противодействуют всякому сближению Белого Света и этого мира так, как только могут, — и скрыто, и явно. Действуют они и через людей, причем не обязательно через шаманов.

Я оторопел. Старый шаман не уставал поражать меня своими откровениями.

— Так ты хочешь сказать, что эти ребята из органов… они как бы не по своей воле действуют? Это те силы ими руководят?

— Понимай, как хочешь, — сказал Етэнгэй. — Когда речь идет о знании на пути ищущего, бывает очень трудно разобрать, где причины, а где следствия. Важно понять одно — это сопротивление существует, и считаться с ним ищущему приходится. Проявления его многолики, это могут быть и болезни, и неблагоприятные жизненные обстоятельства, и враги или просто недоброжелатели среди подобных тебе. Причем эти силы чутко реагируют на всякое движение ищущего к своему свершению, подобно тому, как сейсмические волны предшествуют землетрясению или извержению вулкана. Они действуют на всех, кто близок с ищущим. Есть дружественные силы, которые помогают нам и которые привели тебя сюда в это время. Но есть силы и другого рода. Те, которые будут всячески мешать и самому ищущему, и всем, кто так или иначе причастен к его пути. Ты, сам того не зная и не желая, оказался в центре столкновения этих сил.

В такое положение вещей поверить было почти невозможно. Я опять чувствовал, что мой рассудок мутится. Голос Етэнгэя звучал словно через ватную стену, но я еще сохранял в себе остатки внимания, чтобы слышать и понимать его.

— В то же самое время, когда Виталий услышал зов Белого Света, появились и те, кто шел за ним по пятам. И к тому же я скажу тебе еще нечто, что для тебя пока было секретом. После второго посещения Лысой горы — это было два года назад — у него обнаружилась болезнь костного мозга. При всем том, что он всегда был здоровым человеком. Болезнь эта очень редкая и практически не поддается излечению. Это к тому, что я тебе говорил о сопротивлении сил Нижнего мира.

Слышать мне это было и страшно, и тяжело. Так вот почему у него был такой изможденный вид, когда я его встретил!

Старик выждал немного, давая моему сознанию время справиться с жестокой правдой, и продолжил:

— Он не знал, сколько ему оставалось жить в качестве биологического существа. А поскольку с таким недугом он вряд ли мог рассчитывать на долголетие, было просто необходимо опередить смерть для того, чтобы выполнить свое предназначение. Он это сделал. Но времени искать свою рукопись у него уже не оставалось. К счастью, случайно или совсем не случайно, здесь появился ты. Он знал, что ты ему не поверишь, но был уверен, что возьмешься выполнить его просьбу, и понимал, что это приведет тебя ко мне. Поэтому он и оставил тебе такое письмо.

— А про то, что я встречу сначала Айын, вы с ним тоже знали? — спросил я как-то по инерции и тут же поймал себя на мысли, насколько для меня стало важно все, что касалось ее роли в моей «миссии» здесь.

Старик рассмеялся.

— Ну, не надо все сваливать на нас, — ответил он с каким-то таинственным выражением лица. — Я ведь тебе говорил, что некоторые способности есть и у тебя. Так что можешь отнести это на счет собственной инициативы. И, может быть, ее инициативы тоже.

Я был даже польщен таким признанием. Етэнгэй, заулыбавшийся на мгновение, снова стал серьезным:

— За тетрадью вы пойдете вместе. Это не я так решил, Айын так решила. Без нее тебе будет трудно, хотя бы потому, что Сохор просто так тебе тетрадь не отдаст. Лучше отправиться прямо сегодня, чтобы не терять времени. Однако ты должен знать вот еще что. Я сказал, что сопротивление сил Нижнего мира перед тем, как ищущий собирается догнать радугу, дает знать о себе как малозаметные колебания. Но когда это действительно происходит, волна сопротивления становится огромной. Такова реакция Нижнего мира, и она прокатывается по всем мирам, хотя в Среднем и тем более в Верхнем она не столь заметна. Представь себе, что происходит подводное землетрясение или извержение вулкана. Это приводит к волнам огромной силы, к цунами, которое сметает все на своем пути. Что-то подобное происходит и с Нижним миром. Эта волна затронет в той или иной мере всех, кто был близок к догнавшему радугу, и тем сильнее, чем теснее эти люди были связаны по духу. Я не знаю, когда это произойдет и в чем выразится, но тебе ее в любом случае не миновать. И, скорее всего, она настигнет тебя тогда, когда ты найдешь тетрадь. Шаманы из рода Сохор, наверняка, оставили свою силу там, где спрятали рукопись, и эта сила, когда ее потревожат, притянет волну. Я должен предупредить тебя об этом.

Я содрогнулся.

— И что… со мной будет? — спросил я со страхом.

— Не знаю, — сказал Етэнгэй, — вряд ли что-нибудь приятное. Это не так опасно, как посещение Лысой горы без подготовки, но все же здесь нужна помощь сильного шамана. Именно поэтому Айын пойдет с тобой. Она поможет тебе справиться. Она сейчас подойдет, а ты собирайся в дорогу.

Глава 14

Айын действительно появилась через полчаса. Она выглядела посвежевшей и даже помолодевшей. Без косметики она смотрелась нисколько не хуже. Она была фантастически хороша в любой одежде; наверное, даже будучи одетой в какую-нибудь рабочую спецовку, эта женщина оставалась бы по-прежнему очаровательной. Вот и сейчас, видя ее в джинсах и спортивной куртке, я думал, что она могла бы дать фору любой городской моднице в выходном платье. Дело было даже не во внешности. Даже на расстоянии от нее веяло уверенностью и спокойной силой, совсем не женственной, — при внешнем потрясающе выраженном женском начале. Как будто вокруг нее была огромная незримая сфера, притягивающая к себе солнечный свет и не впускающая ничего темного. Я смотрел на нее так же завороженно, как и в первый раз.

Она с улыбкой подошла ко мне. Мы обнялись. Я зарылся лицом в ее густые черные волосы, пахнувшие лесными фиалками. Говорить ничего было не нужно, все было понятно и без слов.

Етэнгэй тем временем тоже собрался и переоделся. Он вышел из хижины и стоял, с улыбкой глядя на нас. До этого я видел его только в национальной одежде, но в этот момент с удивлением заметил, что на нем были сандалии, брюки и рубашка с коротким рукавом вполне современного вида. Свои косички он расплел и расчесал, и получилось похоже на прическу индейцев в вестернах. Встретив такого человека на улице, я бы подумал, что это совершенно рядовой представитель одной из малых народностей Севера, в годах, пусть и молодцеватого вида для своих лет, но никак не шаман.

Старик подошел к нам. В руках он держал узел из мешковины, в котором было что-то увесистое.

— Это для Сохор. Айын, скажешь, что это ей от меня. В знак старой дружбы, — с этими словами он усмехнулся, видимо, что-то вспомнив. — Ну что, молодые люди, в путь! — добавил он. — Николай уже нас, поди, заждался!

— А кто это? Тоже шаман? — спросил я.

— Да нет, — рассмеялся Етэнгэй. Айын тоже улыбнулась. — Тебе, наверное, после всего пережитого кажется, что здесь кругом одни шаманы.

— Да уж, они теперь мне будут всю оставшуюся жизнь сниться, — пробормотал я. Айын и Етэнгэй снова рассмеялись.

— Николай — мой старый хороший знакомый, — пояснил старик. — Я с ним вчера договорился. Он вас на своей моторке подбросит через Печорскую губу до восточного побережья, а дальше по протоке в глубь континента. В нужном месте он вас высадит, он те места знает. А там километров двадцать на север до стойбища Сохор пройдете пешком, места там сухие, не болотистые. Если верить схеме Виталия, которую ты мне показывал, это самый быстрый способ добраться туда. А тундру топтать полтораста километров вам совсем ни к чему. Обратно Николай вас привезет. Он дождется, никуда не уедет. Думаю, за сутки вы управитесь.

Это была неожиданная и замечательная новость. Я чуть не запрыгал от радости и готов был расцеловать старого шамана. Мне уже представлялось, что придется предпринимать вояж, подобный тому, который я проделал к Лысой горе, а все оказалось гораздо проще. Глядя на Айын и ее деда, я еще раз подумал, как мне повезло, что я встретил здесь этих удивительных людей.

— Ну, все, пошли! — сказал старик.

Мы вышли со двора и тронулись в дорогу. Обогнув город, мы миновали малорослую лесополосу, пустынное поле и несколько небольших деревень. Примерно через час Етэнгэй привел нас на песчаный берег Печоры под старую деревянную вышку. Там нас ждал пожилой мужчина, судя по всему, тоже коренной местный житель. Неподалеку на волнах покачивалась широкая дюралевая лодка с двумя моторами, на вид довольно мощными. Етэнгэй познакомил меня с мужчиной — это был Николай, рыбак и охотник. После нескольких коротких фраз, которыми они перекинулись со стариком на местном наречии, Николай помог нам с Айын забраться в лодку, насквозь пропахшую рыбой и водорослями.

— Счастливого пути! — сказал Етэнгэй, передавая нам сверток с подарком для Сохор. — Что бы ни случилось, мой дух будет с вами!

Взревели заведенные двигатели. Николай оттолкнулся веслом от берега, прогрохотал в своих сапогах к носу и сел за управление.

— Счастливо! — почти одновременно прокричали мы с Айын сквозь тарахтенье моторов и удушливый дым, сизым облаком взвившийся над катером. Берега Печоры поплыли мимо нас. Етэнгэй махнул рукой и, оставаясь на берегу, еще долго провожал лодку взглядом.

Путешествие по воде с ветерком заняло около трех часов. Все это время мы с Айын сидели рядом, прижавшись друг к другу. Она задремала, или, быть может, просто закрыла глаза, склонив голову мне на плечо, а я изредка поглядывал на нее и думал: как здорово, что я встретил здесь эту изумительную во всех отношениях женщину! Все-таки не зря меня судьба забросила сюда! Может, и вправду благодаря высшим силам?

Я смотрел то на плавную зеленую линию берегов, которая ни разу не исчезла из виду, то на бесконечную морскую гладь, на которой играли солнечные блики, то на пенный след с фонтаном брызг за кормой, то на чаек, носившихся над нами с пронзительными криками, и думал: какая же все-таки чертовски интересная штука — жизнь! И как мало в действительности нужно человеку для счастья — почему же большинству людей этого не хватает?

Через пару часов наша лодка пересекла морское пространство и, проехав вдоль береговой линии, завернула в мелководную извилистую речушку. По ней мы ехали еще минут сорок. Было около двух дня, когда Николай повернул моторку к еще одной одинокой вышке на берегу. Мы причалили и вылезли на берег. Я помог рыбаку вытащить лодку на отмель. Николай сказал, что будет ждать нас здесь завтра до полудня.

— А если не вернемся к этому времени? — с тревогой спросил я. Возвращаться пешком из этих мест, к тому же не зная дороги, как-то не улыбалось.

— Если не вернетесь, — сказал Николай, — мне придется ехать за ее дедом, — он кивнул на Айын. — И будем вас искать. А что делать? Но Етэнгэй сказал, что все будет хорошо. А я ему верю. Он никогда не ошибается.

У меня немного отлегло от сердца. Хотя не шло из головы предупреждение шамана о волне сопротивления. Айын, наверняка, тоже что-нибудь знала об этом, но выглядела совершенно безмятежной.

— Теперь идите прямо вот так! — Николай махнул рукой почти на север. — Если немного уйдете в сторону, ничего. Не заблудитесь. Там должно быть озеро, увидите издали, а на берегу — их поселок.

— Николай, может, ты нас туда проводишь? Так быстрее будет? — спросил я еще с некоторой надеждой.

— Нет, ребята, вы уж сами, а я лучше тут побуду, — сказал Николай. — Вы к шаманам идете, это ваше дело. А мне с ними якшаться нужды нет. Мое дело — вас привезти-отвезти. У нас такой уговор был.

«Похоже, шаманы теперь — не самые популярные личности среди местных жителей; цивилизация берет свое…» — подумал я, вспомнив аналогичную реакцию Ильи и его супруги на все, связанное с шаманами. Айын, посмотрев на меня, молча улыбнулась — казалось, она читала мои мысли.

Мы поблагодарили Николая за доставку, попрощались до завтра и двинулись в указанном направлении. Я тоже был уверен, что мы не собьемся с дороги, компас был у меня c собой, а второй Лысой горы на пути не предвиделось.

Местность, по которой мы шли, была пустынной и безлюдной. Песчаная отмель быстро сменилась типично тундровым пейзажем — огромные, почти ровные пространства, поросшие травами и недолговечными цветами, изредка прерываемые зарослями низкорослых кустарников и пологими возвышениями, кое-где каменистыми. Болотистых мест, к счастью, почти не было. Дорога была относительно легкой. Правда, как только мы вышли на берег, на меня тут же налетела туча комаров и прочей мошкары. Я то и дело хлопал себя по рукам, лицу и шее, маясь к тому же с узлом, в котором лежал подарок для Сохор. К Айын комары почему-то не приставали. Со смехом обсуждая это, мы старались держаться ближе друг к другу. По правде, я бы делал так и без комаров. Я отметил, как легко она перепрыгивает с камня на камень, как упруго шагает без малейших признаков усталости и может идти в таком темпе очень долго. У меня сложилось впечатление, что она вообще не уступает мне ни в выносливости, ни в физической силе, хотя считать себя слабаком у меня оснований вроде бы не было. Она даже не раз предложила мне помочь понести сверток, на что я, конечно, неизменно отвечал категорическим отказом, шутливо стыдя ее за попытки уязвить мое мужское самолюбие.

Часа четыре мы шли по тундре, болтая, смеясь, перебрасываясь шутками. Рядом с Айын на лоне этой бескрайней цветущей равнины я забыл обо всем на свете. Как будто не было ни следователя с его наездами, ни Лысой горы с ее кошмарами, ни всех ошеломляющих истин, о которых я узнал, столкнувшись с шаманским знанием и опытом Виталия. Были только мы вдвоем, солнце, небо и эта первозданная природа вокруг. Больше ничего было не нужно.

Периодически я сверял наше продвижение с рисунком Виталия. Каких-либо населенных пунктов нам по пути не встретилось, но все указывало на то, что мы идем в верном направлении. Наконец, на горизонте что-то заблестело под лучами уже клонившегося солнца. Приблизившись, мы разглядели, что это водоем, а подойдя еще ближе, различили спокойную гладь озера, на берегу которого высилось несколько чумов, подобных жилищу Етэнгэя. Рядом с ними сновали человеческие фигурки, а кое-где взвивались вверх струйки дыма.

Когда мы подошли совсем близко, моим глазам предстало зрелище, подобное которому видеть до сих пор не доводилось. Казалось, что цивилизация еще не дошла до этого места. Но и здесь жили люди.

Посреди нескольких чумов, гордо возвышаясь над ними, стояло единственное строение, похожее на избу, сложенное из грубо обтесанных бревен и покрытое соломенной крышей. По размеру оно было заметно больше остальных лачуг. Я разглядел там даже окна со стеклами. «Наверное, это самое главное, административное здание», — сказал я Айын. В ответ она лишь улыбнулась. Неподалеку был сложенный из жердей загон, в котором бродили олени — их было около тридцати. Мой взгляд невольно задержался на них — в таком количестве я их еще не видел. На берегу озера сиротливо ютились несколько деревянных лодок. Недалеко от «главного здания» на земле горел костер, и над ним висел огромный закопченный котел. Там что-то булькало. Рядом сидела женщина средних лет и палкой помешивала варево в котле. Еще поодаль несколько женщин и мужчин помоложе проделывали что-то с оленьими шкурами, растянув их на шестах, торчащих из земли. Между жилищами на земле без особого порядка валялись бревна, нарты, лодки, то ли пришедшие в негодность, то ли недостроенные, и еще какие-то многочисленные неизвестные мне приспособления ненецкого быта. Посреди всего этого с криками бегали друг за другом чумазые ребятишки разных возрастов — лет от трех до десяти; некоторые, поменьше, возились прямо на земле и играли самодельными игрушками. Откуда-то вдруг выскочили собаки — пушистые серые лайки и не столь породистые, похоже, дворняги. Они первые завидели нас и принялись громко и дружно лаять.

Местные тоже заметили наше появление. И дети, и взрослые оставили свои занятия и с настороженным любопытством устремили свой взгляд на нас. Кое-кто вышел из жилищ. Наш визит здесь явно воспринимался из ряда вон выходящим событием; очевидно, мы с Айын неожиданно нарушили размеренный ход жизни здешних обитателей. К тому же одеты мы были совсем по-другому. Я еще раз подумал, что, не будь со мной Айын, я чувствовал бы себя сейчас совсем неуютно — она-то хотя бы одной с ними или близкой национальности, а я — совершенный чужак, настоящий пришелец с другой планеты.

Мы остановились посреди стойбища, оглядываясь по сторонам. Видя мое замешательство, Айын толкнула меня в бок и сказала:

— Алекс, я сама буду с ними разговаривать. Ты просто будь рядом и не вмешивайся. Хорошо? Все будет нормально!

Я согласно кивнул. Общаться с людьми, образ жизни которых мало чем отличался от первобытно-общинного, да еще и вряд ли знавшими русский язык, мне представлялось весьма затруднительным.

Айын выступила вперед и громко произнесла несколько фраз на языке, которого я не знал. Я только расслышал, что она упоминает имя своего деда, Виталия и той колдуньи, к которой мы пришли. Среди людей, столпившихся напротив нас, возникло некоторое оживление. Несколько жителей тут же бросились в бревенчатое здание, которое я назвал административным. Через пару минут из него вышла и направилась к нам старая женщина в странной длинной одежде, сшитой из красивых серебристо-седых шкур, скорее всего, песцов. Поверх одежды болтались то ли бусы, то ли ожерелья, сделанные из кусочков самых разных материалов — продырявленных монет, камней, кружков из дерева, кусочков кости или моржового клыка. На голове у нее красовался высокий головной убор из таких же серебристых шкур. Все присутствующие расступились перед ней, а собаки, все еще продолжавшие лаять, вдруг разом замолчали. Она держалась очень уверенно и даже властно, а ее взгляд был прямым и пронзительным. Я догадался, что это и есть Сохор.

Глава 15

Она не спеша приблизилась, сопровождаемая сзади на почтительном расстоянии несколькими соплеменниками, и остановилась напротив, разглядывая нас. Ее лицо, почти коричневого цвета — то ли от загара, то ли от возраста, — обветренное и изборожденное морщинами, как печеное яблоко, выдавало почтенный возраст. Но волосы, длинными прядями свисавшие из-под ее странной шапки, были угольно-черными, почти без седины. Глаза Сохор, почти такого же цвета, узкие и миндалевидные, блестели очень живо, совсем не по-старушечьи.

Быстро ощупав меня взглядом, отчего у меня возникло знакомое неуютное чувство, будто меня, как рентгеном, просвечивают насквозь, Сохор перевела взгляд на Айын. Некоторое время они молча смотрели друг на друга. Но Айын не отводила взгляда. Мне казалось, что старуха испытывает Айын на прочность, и между ними происходит что-то вроде невидимой безмолвной борьбы. Я почти физически ощущал, как в пространстве, разделяющем нас и Сохор, пульсирует какое-то напряжение, подобное мощному электромагнитному полю. Это продолжалось несколько секунд. Наконец Сохор первой отвела взгляд. Она подняла глаза к небу, глубоко вздохнула и снова посмотрела на нас. Напряжение, которое излучала вся ее фигура, растаяло в воздухе. Похоже, она убедилась в том, что молодая землячка, вторгшаяся в ее вотчину, нисколько не уступает ей в шаманской силе, но пришла с добром.

Айын заговорила снова. Я опять расслышал знакомые имена. Лицо Сохор, казавшееся поначалу каменным и суровым, смягчилось и даже как-то посветлело. Когда прозвучало имя «Етэнгэй», она даже заулыбалась и, сделав два шага вперед, обняла Айын. То ли она только что познакомилась с внучкой Етэнгэя, то ли узнала ее после долгих лет разлуки. Потом Сохор что-то спросила, кивнув в мою сторону. Я понял, что она спрашивает обо мне. Айын ответила несколькими быстрыми фразами, и старая женщина, бросив на меня еще один оценивающий взгляд, улыбнулась снова. Я, чтобы не стоять как столб, тоже улыбнулся и протянул ей гостинец от Етэнгэя. Айын стала говорить опять. Сохор закивала головой, принимая подарок. Похоже, нам удалось ее задобрить. Она произнесла несколько фраз, показывая рукой на север. Потом, обернувшись к стоявшим сзади мужчинам и женщинам, что-то громко сказала им повелительным тоном.

Айын повернулась ко мне и сказала:

— Все в порядке! Тетрадь Виталия находится в древнем шаманском захоронении. Это километров десять к северу. Сейчас нас накормят, мы отдохнем и пойдем туда.

Я с некоторой досадой отметил про себя, что поиск еще не закончен, и неизвестно, закончится ли успешно. Но одно то, что мы смогли завоевать расположение этой женщины, не могло не радовать. А поесть и восстановить силы после долгого пути было совсем не лишним.

Скоро мы уже сидели на нартах возле костра, наслаждаясь сваренной на свежем воздухе ухой и жареной олениной. Поначалу меня смущали детишки, которые столпились рядом, галдели и пялились на меня, — наверное, мой вид им был в диковинку. Но голод и усталость от перехода через тундру были сильнее, так что я скоро перестал обращать внимание, уплетая еду за обе щеки. Сохор сидела рядом, курила длинную трубку и о чем-то переговаривалась с Айын.

Мы посидели еще с час, попили чаю и стали собираться в дорогу. Идти уже никуда не хотелось, гостеприимство ненцев располагало посидеть еще, но мы понимали, что времени у нас мало. Айын сообщила мне, что нам разрешено переночевать в стойбище на обратном пути, но сейчас надо идти. Выразив признательность и попрощавшись с Сохор, мы поднялись и отправились дальше.

Скоро мы оставили поселение позади. Дорога, как и ожидалось, разнообразием не баловала — кругом было все то же бескрайнее покрывало из трав и цветов, изредка перемежаемое зарослями мелкого кустарника да многовековыми мшистыми плитами минеральных пород. Со стороны Баренцева моря, которое было уже довольно близко, веяло прохладой — сюда уже доносилось ледяное дыхание Арктики.

Мы прошли часа полтора, как вдруг я заметил неподалеку среди каменистых россыпей какую-то темную лужицу, блестевшую в лучах вечернего солнца. Сначала мне показалось, что это болото, но, приглядевшись, понял — это нечто иное. Сердце мое заколотилось. Попросив Айын подождать, я бросился к тому месту.

«Господи, неужели?» — повторял я про себя, пока не подбежал. На поверхности почвы влажно поблескивала растекшаяся среди камней маслянистая, темно-коричневая, почти черная жидкость, похожая на деготь. Я склонился — в нос мне пахнул резкий специфический запах.

— Это же нефть! — заорал я на всю тундру. — Айын, представляешь, здесь нефть! Я нашел нефть!

Айын подошла с улыбкой. Мне хотелось прыгать до небес. Я сгреб ее в охапку, расцеловал и закружил в воздухе. Она, смеясь, шутливо отбивалась.

— Ну, вот видишь, значит, все-таки не зря мы пошли сюда! — сказала она. По ней было видно, что и она рада моей неожиданной удаче. — Ладно, на обратном пути рассмотришь. Никуда она не убежит, твоя нефть. Пойдем!

Но меня охватило такое ликование, что у меня вылетело из головы, куда и зачем мы идем. Мог ли я просто оставить находку, из-за которой, собственно говоря, приехал в эти края, и которую уже не чаял встретить? Я обшарил все карманы куртки и — слава богу! — обнаружил в одном из них мини-контейнер для отбора образцов, который я по какой-то чудесной случайности сунул туда и забыл. Я достал контейнер, зачерпнул из черной лужицы и закупорил. Потом, вытирая пальцы от нефти пучком травы, огляделся. В нескольких сотнях метров от нас, в разных местах на земле блестели такие же черные лужицы.

— Ну, пойдем, пойдем! — потянула меня Айын за рукав. — Ты уже забыл, что нам надо сделать еще кое-что!

— Айын, ты права, — сказал я, немного опомнившись. — Как ни важна эта штука, а рукопись Виталия все равно важнее. Даже если бы я не нашел нефть, то все равно считал бы эту поездку удачной. И даже если мы эту рукопись не найдем, — добавил я, глядя на нее, — все равно никогда не буду жалеть, что сюда приехал!

Айын рассмеялась.

— Жалеть вообще ни о чем не нужно, — сказала она. — Вот беспокоиться иногда необходимо. Я, например, сейчас беспокоюсь, что мы застрянем здесь надолго.

Мы тронулись дальше. Мое внутренне ликование не утихало. Потом я вспомнил, о чем предостерегал меня шаман. От этого радость немного поутихла, тем более что мы должны были скоро подойти к тому месту, где, по словам Сохор, была спрятана тетрадь. Я поделился этим беспокойством с Айын.

— Да, Алекс, дед говорил не зря, — ответила Айын. — Волна сопротивления Нижнего мира — это не развлечение. Сохор мне сказала, что там, куда мы направляемся, захоронены древние шаманы из их рода, и их сила до сих пор обитает там. Если обычный человек сунется в их могилу, ему может сильно не поздоровиться. Даже люди из рода Сохор туда лишний раз не ходят. Для нас с тобой это не так страшно. Я ведь тоже обладаю некоторой силой. Но за силой шаманских предков стоит сила гораздо более мощная. Думаю, нам придется ее на себе испытать, как только найдем то, что ищем. А может быть, и раньше.

Я снова ощутил, как внутри поднимается липкий страх.

— Я тебе не говорила, чтобы не пугать и настроение не портить раньше времени, — призналась Айын, видя, что меня ее слова не обрадовали. — Все равно пришлось бы об этом сказать позднее. Я как раз обдумывала, как бы это тебе преподнести. Но раз уж ты первый вспомнил… Самое главное, не бойся и делай, что говорю. Мы справимся, обязательно справимся.

Я внутренне подобрался и приготовился к грядущему испытанию. Самое плохое, что мне было неизвестно, с чем придется столкнуться на сей раз. Ведь ни Айын, ни Етэнгэй ничего определенного не сказали.

Земля на нашем пути становилась более каменистой, а травяной покров — ниже и реже. Было заметно, что равнина начала плавно подниматься. Скоро впереди на горизонте стала виднеться возвышенность. Еще через пару километров тундра превратилась в обширную площадь из твердых пород, почти лишенную растительности.

Возвышенность, которую мы видели издали, теперь выглядела, как пологий холм, подобный огромному вздутию на поверхности каменной тверди, занимавшей все обозримое пространство. На вершине холма находилось нечто, похожее на нагромождение камней, но более-менее упорядоченное, явно не природного происхождения.

— Ну вот, мы подходим, это оно и есть! — сказала Айын, да я уже и сам понял.

Преодолев пологий подъем, мы взобрались на вершину. Вблизи сооружение напоминало по форме доменную печь, сложенную из каменных глыб внушительных размеров. Весь внешний вид этой штуки говорил о том, что сооружена она много веков назад. Мы подошли вплотную и замерли, оглядывая растрескавшиеся, ощетинившиеся порослью мхов и лишайников громадные валуны, которые громоздились друг на друге и были высотой в общей сложности не менее пяти метров. Рядом с этим впечатляющим сооружением поневоле ощущался какой-то мистический трепет, сходный с тем, который я испытал, увидев на Лысой горе изваяния духов. Я глянул на Айын. Она, судя по всему, испытывала нечто похожее.

Мы обошли вокруг склепа и обнаружили у подножия на западной стороне проход, или, скорее, лаз, черневший мрачной полукруглой дырой размером около метра. Лезть внутрь вдруг расхотелось. Будь я здесь один, я не мог бы с уверенностью сказать, что решился бы на это. Но со мной была Айын.

«И потом, я же все-таки мужчина!» — подумал я, хотя страх перед тем, чтобы оказаться в недрах этой штуки, скрыть было трудно.

— Что ж, полезли? — подбодряющим тоном сказала Айын, доставая из куртки карманный фонарик. «Какая она все-таки молодец, что взяла фонарь! И ведь не боится!» — подумал я. У меня с собой были только спички.

Сглотнув пересохшим горлом и согнувшись в три погибели, я просунулся в черный проем. На меня сразу дохнуло сыростью и могильным холодом. Под ногами были скользкие камни, выложенные ступеньками. Ступеньки вели куда-то вниз. Следом за мной протиснулась Айын с включенным фонариком. Я подал ей руку, и мы начали осторожно спускаться.

Глава 16

Спуск оказался недолгим. Пройдя несколько метров вглубь, мы оказались, судя по тому, как гулко отдавались наши шаги, в каком-то подземном помещении. Вокруг была темнота, которую прорезал луч фонаря, да еще брезжил сверху слабый свет, проникавший через входное отверстие.

Айын посветила фонариком по сторонам, я вынул спички и зажег одну. Мы стояли посреди почти круглой комнаты, больше похожей на пещеру, с низким потолком, до которого можно было дотянуться рукой. Я невольно поежился — над нашими головами висели десятки тонн камня, и мысль об этом значительно усиливала желание поскорее выбраться отсюда. По периметру помещения находились сложенные из камней горки высотой в половину человеческого роста. Каждая из них сверху была покрыта массивной каменной плитой, вытесанной, судя по всему, из таких же глыб, из которых был сложен сам склеп.

Я шепотом спросил у Айын:

— Так это и есть могилы древних шаманов?

— Видимо, это они, — ответила она тоже шепотом.

Обследовать их все представлялось непростым делом. Я даже не был уверен, сможем ли мы вскрыть хотя бы одно из этих захоронений, — уж больно тяжелыми на вид казались закрывающие их плиты.

— Но в какой из них тетрадь? И там ли она вообще? Как мы узнаем? И как мы их все… — беспокойно заговорил я, переходя на голос.

— Тс-с! — тихо прервала меня Айын, приложив палец к губам. — Немного помолчи, я должна сосредоточиться. Если тетрадь здесь, я ее почувствую. В ней осталась часть энергии Виталия.

Айын передала мне фонарь, а сама встала ровно посередине помещения. Она подняла руки ладонями вверх, сделала несколько глубоких вдохов и застыла с закрытыми глазами. Простояв так несколько секунд, она вытянула руки перед собой и медленно, плавно стала водить их в разные стороны. Я с изумлением наблюдал за ее пассами.

Спустя минуту Айын замерла, повернувшись в одном направлении и словно что-то ощупывая руками на расстоянии.

— Кажется, здесь, — сказала она, указывая рукой на одну из могил. И через пару секунд добавила еще увереннее. — Точно здесь! Двигаем!

Мы вместе уперлись ладонями в плиту, похожую на мельничный жернов. Она и вправду оказалась тяжелой. Мне одному было бы сместить ее не под силу. Но нашими совместными усилиями она понемногу со скрежетом подалась. Напрягаясь изо всех сил, мы отодвинули плиту на полметра. Нашим глазам открылось почти круглое отверстие. Айын взяла фонарик и посветила внутрь.

Первое, что нам бросилось в глаза внутри могилы, это скелет, почти рассыпавшийся. Я чиркнул еще одной спичкой.

В неровном свете мы разглядели, что на костях сохранились обрывки истлевшей одежды. Человек был похоронен лежа. Рядом с ним лежали какие-то предметы, сделанные из камня и дерева.

— Что это? Амулеты какие-нибудь? — шепотом поинтересовался я.

Айын с сосредоточенным видом кивнула. Похоже, содержимое могилы, которое мы видели, не очень занимало ее. Она без всякого стеснения запустила руку поглубже и что-то нащупала. Лицо ее просияло.

— Вот она! — сказала Айын, вынимая что-то из темноты. — А я-то уж начала думать, что ошиблась!

Она протянула мне свернутый полиэтиленовый пакет, в котором было что-то гибкое и плоское. Меня охватило волнение. Дрожащими руками я развернул пакет и достал из него то, ради чего мы проделали весь этот путь. Оно показалось тяжелым, будто сделанным из свинца. Айын направила луч фонаря на то, что я держал.

Это была тетрадь на девяносто шесть листов. На твердой обложке крупными буквами было написано: «Калейдоскоп ищущего».

Я держал в руках ту самую тетрадь, которая доставила Виталию столько неприятностей, из-за которой мне самому пришлось пройти черт знает через что, и ради которой мы забрались в столь неприветливое место чуть ли не на самом краю обитаемой земли!

Хотя кругом было темно, как в колодце, моя голова была полна солнцем.

— Айын, мы сделали это! Сделали! — ликующим голосом воскликнул я. Стены ответили мне звонким эхом.

Айын сдержанно улыбнулась и сказала:

— Давай-ка задвинем крышку обратно. Нехорошо так оставлять. А потом выберемся и тогда уже будем радоваться.

Мы с трудом водворили плиту на прежнее место.

В этот момент в моей голове пронеслась мысль о волне сопротивления из Нижнего мира. От страха внутри что-то кольнуло, но уже через мгновение все прошло. Никакой реакции на то, что мы взяли тетрадь, не было.

— Ну и где обещанная волна, Айын? — спросил я. — Даже как-то неинтересно без нее.

— Хорошо, если не последует, — ответила она. — И чем скорее мы уйдем отсюда, тем для нас будет лучше. Но что бы ни случилось, надо держаться вместе. И если что, старайся слить свою энергию с моей, хотя бы мысленно. Просто представь, что мы с тобой — два огня, слившиеся воедино. Теперь выходим.

Мы выбрались из лаза. Я с удовольствием распрямил плечи и набрал полную грудь воздуха. После мрачного подземелья каменистая тундра и светлый простор над головой казались просто раем. Я сжимал в руках пакет с тетрадью и готов был прыгать от радости. Вдруг я заметил, что мир вокруг изменился. Было как-то сумрачно. Я посмотрел по сторонам, над головой и понял: в небе нет солнца! Само небо было хоть и голубое, но словно подернутое какой-то мутной пеленой.

— Айын, а куда делось солнце? — в замешательстве произнес я, озираясь по сторонам, но тут же изумленно замер.

Пейзаж тундры не изменился, но линии горизонта нигде не было! Вместо нее повсюду клубилось и дрожало какое-то бесцветное марево. Это было похоже на беспорядочно циркулирующий нагретый воздух, который обычно можно увидеть издали над полотном автодорожных магистралей в жаркую погоду. И это клубящееся нечто стремительно приближалось, увеличиваясь в размерах.

— Айын, ты видишь?! Что это? — воскликнул я, хватая ее за руку.

Айын молча смотрела вдаль. До сих пор во всех ситуациях я видел ее спокойной и невозмутимой, но сейчас и на ее лице читались ошеломление и испуг. Испугаться действительно было от чего.

— Это волна, — негромко сказала она. — Она идет к нам. Помни, о чем я тебе говорила. Мы с тобой — одна энергия!

— Айын, может, заберемся обратно? Укроемся там? — Я показал на лаз. Мне с трудом удавалось сдерживать панический страх, толкавший бежать куда глаза глядят.

— Нет, лучше от этого не будет. Она нас настигнет и там. Только тогда мы уже не выберемся, поэтому встретим ее здесь! — Айын произнесла последнюю фразу негромко, но твердо. Лицо ее немного побледнело — ей тоже было страшно, но самообладания она не теряла.

То, что катилось к нам со всех сторон, быстро нарастало, как водяной вал во время тайфуна. Оно вздымалось над землей действительно подобно гигантской волне, поглощающей на своем пути и землю, и небо, превращая их в клубящуюся стихию. Но эта волна не разбегалась из одного источника, а, наоборот, неслась со всех направлений к одному центру. Этим центром был холм, на вершине которого рядом с древним захоронением стояли мы.

Мы инстинктивно опустились на каменную поверхность и сели, прижавшись друг к другу. Айын крепко схватила меня за руку.

Я видел перед собой надвигающуюся со скоростью поезда-экспресса бесплотную стену высотой в полнеба, в глубине которой бешено крутились и вертелись какие-то потоки. В самый последний момент я успел заметить в этом бушующем хаосе размытые контуры огромных лиц или морд с разинутыми ртами и устрашающими гримасами. Они возникали, трансформировались и исчезали, уступая место новым, не менее чудовищным. Такое зрелище вынести было трудно. Мне опять показалось, что я сейчас сойду с ума. Я зажмурился и едва сдержал вопль ужаса, который буквально застрял в глотке, — шок от увиденного парализовал меня с ног до головы.

— Держись! — услышал я крик Айын.

Ее голос потонул в оглушительном низком рокоте, похожем на одновременный рев миллионов авиационных двигателей вокруг нашего холма. Мне показалось, что барабанные перепонки сейчас лопнут. Этот рев потряс все мое существо до самых последних глубин. Рокот стих, но одновременно на нас нахлынуло и с головой накрыло жуткое нечто без названия. Мы как будто оказались на пути горной лавины, но вместо снега был воздух, очень тяжелый, плотный и предельно наэлектризованный, как перед тропической грозой. Не разжимая глаз, я чувствовал, как по всему телу, словно от бесчисленных разрядов, побежали колючие и все более болезненные мурашки. Меня всего заколотило и затрясло, как в лихорадке. Что-то пыталось зарядить меня какой-то жесткой, чужеродной энергией.

Это было воздействие такой невероятной силы, которой, казалось, не было возможности сопротивляться. Как будто сотни ос разом вонзили жала повсюду в мое тело! Во всем теле вспыхнуло совершенно четкое ощущение того, что эта энергия вытесняет нашу, человеческую. И сейчас этот сокрушительный ураган выдует из нас всю жизнь.

«Не бывать этому!» — вдруг спокойно ответил незнакомый голос. Я не мог понять, чей он и откуда шел: изнутри меня самого, от Айын или еще откуда-то. Но словно в ответ, с этим возгласом неопределенная часть моего существа рванулась из тела во все стороны, и жалящие разряды мгновенно прекратились. Каким-то чувством, похожим на зрение без глаз, я то ли со стороны, то ли изнутри увидел нас с Айын окруженными прозрачной оболочкой в форме вытянутой вверх полусферы, похожей на кокон или яйцо. Это было невероятно, глаза мои были зажмурены, но я каким-то непостижимым образом видел! Оболочка мягко сияла синеватым светом, по краям переходящим в сиреневый. Она была похожа на пламя газовой горелки, но была чем-то живым и теплым, общим для нас с Айын.

Я все еще видел, как над нашими головами и вокруг нас продолжает неистовствовать взбесившееся пространство, но нас это теперь не затрагивало. Мы находились в центре и под защитой живого пламени, которое не пропускало внутрь свирепствующую стихию бесплотной энергии. Оно сияло спокойно, чуть колеблясь от яростных порывов, как пламя одинокой свечи на ветру, но не задуваемое никакими ветрами.

Ощущения времени в этой реальности не было — может быть, прошло всего несколько секунд, а возможно — целая вечность, но буря неведомых сил по всем признакам стала быстро стихать. Еще некоторое время она кружила вокруг нас свои вихри, но они таяли на глазах, просто растворяясь в воздухе. Волна Нижнего мира схлынула так же быстро, как и налетела. Одновременно стал тускнеть и световой кокон вокруг нас, становясь все менее заметным, пока не исчез вовсе.

Мы с Айын молча сидели на каменной поверхности, все еще держась за руки и приходя в себя после пережитого. Я не сразу заметил, что небо вновь стало чистым и голубым, вечернее солнце по-прежнему светило над землей, а пейзаж тундры до самой линии горизонта был такой же, как всегда, — безмятежный и манящий взгляд своей спокойной величественностью.

— Кажется, все позади? — сказала Айын, поднимаясь и отряхиваясь. — Не так уж было и страшно!

Я только радостно засмеялся в ответ и, тоже поднявшись, обнял ее.

Глава 17

Нам понадобилось еще немного времени, чтобы прийти в себя и двинуться обратно. Низко висевшее, но не заходящее солнце освещало дорогу. Мы вернулись в стойбище, где заночевали, а рано утром продолжили путь домой. Все было без особых приключений и вполне удачно — мы вернулись к месту, где нас высадил Николай, до полудня. Он не подвел — как и говорил, ждал нас там. Около четырех мы с Айын уже сидели в хижине Етэнгэя, не спеша попивали как всегда дивный чай с травами и делились невероятными впечатлениями последних суток.

Все время, пока мы возвращались, и даже после, я не переставал удивляться тому, какой непредсказуемой может быть человеческая жизнь. Я приехал сюда, в этот небольшой северный город для того, чтобы найти нефть на бескрайних просторах тундры. Мне и в голову не могло прийти, что я окажусь вовлеченным здесь в самые настоящие приключения, да еще связанные с шаманизмом. И с какими опасностями оказалась сопряжена моя поездка! Я мог не вернуться никогда, просто исчезнуть с лица земли. И все-таки мне удалось остаться живым и невредимым. Мне удалось встретить старого друга, потом этих замечательных людей, узнать для себя совершенно ошеломляющие вещи, полностью изменившие мое представление о мире и вообще всю мою жизнь. А в самый последний момент, когда я уже оставил всякую надежду выполнить свое задание, — мне и в этом невероятным образом повезло! Но главное, что я встретил здесь Айын… До сих пор не могу до конца во все это поверить, иногда казалось, что я сейчас проснусь и снова окажусь лицом к лицу с обычной, ничем не примечательной действительностью.

Хотелось остаться здесь надолго. То, что мне открылось за время командировки, было подобно экскурсии в сказочную страну. За несколько дней Айын и Етэнгэй стали для меня едва ли не самыми близкими людьми. Однако срок командировки истекал. Наступал вечер. Мне уже пора было возвращаться в гостиницу и собираться в обратную дорогу.

— Етэнгэй, — сказал я растроганно, — я даже не знаю, как благодарить тебя и Айын за все, что вы для меня сделали! Без вашей помощи я не смог бы ничего!

— Да ладно, не стоит, — махнул рукой старик. — Это было нетрудно. Мы лишь помогли тебе прикоснуться к миру шаманов. Если ты что-то уяснил, для меня это будет лучшей благодарностью. А для Виталия, ты сам знаешь, что лучше всего сделать.

— Я обязательно сделаю, — твердо пообещал я.

— Ну, а с Айын вы поговорите отдельно, у вас, наверное, есть что обсудить! — сказал старик, лукаво подмигнув мне.

Айын стояла рядом и смотрела на меня. Ее взгляд был печальным.

— Ну, не буду вам мешать! — Етэнгэй улыбнулся и пошел в хижину.

Мы некоторое время молча смотрели друг на друга.

— Айын, мне уже нужно идти. Завтра я уезжаю. Спасибо еще раз вам с дедом за все! Я не представляю, что бы делал без вас. И потом… вы сделали меня другим человеком!

Я действительно чувствовал, что за две недели моей командировки во мне очень многое изменилось. Она улыбнулась.

— Ну что ты, Алекс! Другим каждый делает себя сам, — мягко ответила она.

— Мы… еще встретимся? — спросил я. — Я не знаю, когда, где, при каких обстоятельствах, но, во всяком случае, мне бы этого очень хотелось!

— Я думаю, это вполне возможно, — сказала она со своей чарующей улыбкой. — Свой адрес можешь мне оставить, а меня теперь знаешь где найти.

Я вырвал из своей записной книжки листок, написал адрес и телефон и протянул ей. Мы поговорили еще немного. Потом, когда Етэнгэй вышел, я тепло попрощался с ними обоими и отправился в гостиницу. В руках у меня был пакет с рукописью Виталия. И я был уверен, что теперь она не пропадет.

Так закончилась моя удивительная поездка. Потрясающий опыт, пережитый за этот маленький отрезок времени, я помню до сих пор. Но перемены в жизни для меня на этом не закончились. Хотя к данной истории это имеет уже отдаленное отношение. Если не считать, что нас с Айын жизнь свела снова. У меня в душе теплилась надежда, что это когда-нибудь случится, и это случилось! Виталий был бесконечно прав, когда записал в своем сборнике: «Пока ты жив, не прощайся навсегда ни с одним живым существом». Но это, как говорится, тема для отдельного разговора.

Сейчас мы с Айын уже вместе пять лет, и у нас растут двое замечательных детей, сын и дочь. Дочь, ей три года, больше похожа на меня, годовалый сын — на нее. Когда-нибудь мы расскажем им, как мы познакомились. Думаю, им будет интересно узнать. А пока мы сами часто вспоминаем это. И перелистываем страницы Виталиной рукописи.

Вот и сейчас я беру в руки эту тетрадь, чтобы в очередной раз перечитать ее и открыть для себя что-то заново. Кое-что из написанного мне нравится, кое-что нахожу оригинальным, даже забавным, что-то — уже давно известным, даже банальным; с чем-то я не согласен или согласен лишь отчасти; что-то я понял и принял не сразу, а лишь со временем, постепенно. Но факт тот, что ничего страшного для рассудка в ней нет и быть не может. Эти записи просто помогают лучше увидеть жизнь в целом, весь мир, нас самих, наше место и предназначение в нем. Это все носил в голове мой близкий друг. Это единственное, что у меня от него осталось, но само по себе не так уж мало. Я открываю первую страницу и снова в который раз убеждаюсь в этом.

Часть третья. КАЛЕЙДОСКОП ИЩУЩЕГО

Краткое предисловие

Для начала надо оговориться насчет терминологии. Для всего последующего изложения понятие «жизнь» — центральное, и в нем я различаю пять аспектов. Два из них — «человеческих»: социальный (жизнь как совокупная деятельность людей и происходящих с ними событий) и индивидуальный (жизнь как биография отдельного человека). Два — «внечеловеческих»: метафизический (жизнь как тайна и основа бытия) и природный (жизнь как определенное состояние-развитие высокоорганизованной материи). И еще один — экзистенциальный (можно было бы сказать «внутричеловеческий»), связывающий предыдущие четыре воедино (жизнь как самоосознанное человеческое существование). Далее слово «жизнь» будет употребляться во всех аспектах, которые будут ясны из контекста.

Приведенное собрание мыслей можно дополнить, но, пожалуй, этого достаточно. Всякий ищущий при желании может сделать это сам для себя или для других.

Жизнь и Вселенная

Если Вселенная не бесконечна, значит, есть что-то бесконечное, объемлющее Вселенную. Если она не вечна, значит, есть нечто вне времени, откуда она возникла.

У всего, что имеет направленность, есть начало и конец.

Что ограничено в пространстве, то ограничено и во времени.

С точки зрения физических законов Вселенной, жизнь — это самое случайное и хрупкое явление из всех, особенно если учесть, сколь ничтожно малая часть ее вещества обладает свойствами живого, и в каком узком диапазоне условий возникает и существует жизнь. Смерть ее форм — самое закономерное и необходимое; нет другого явления, которое выполнялось бы столь тотально и неукоснительно. Но при этом вторая необходимость целиком и полностью следует из первой случайности — второе может иметь место только в контексте и за счет первого. Это наводит на мысль о том, что жизнь — нечто такое во Вселенной, что, проявляясь, нарушает ее обычный порядок и имеет корни за ее пределами.

То, что принято называть «материальным миром», — это результат жизнедеятельности изначальной Жизни вне пространства и времени. Другими словами, физическая реальность, будучи ограниченной и связанной причинно-следственными связями, есть форма выражения метафизической реальности, которая ограничений не имеет и причинностью не связана.

Рождение и эволюция мира со своими физическими условиями — это процесс проявления конечного в бесконечном. Зарождение и эволюция живых существ — конвергентный ему (встречно-сходящийся) и как бы «наложенный» на него обратный процесс проявления бесконечного в конечном.

Жизнь как метафизическое явление — это прорастание семян свободы в оболочке детерминированности, и страдания всех ее форм обусловлено этим изначальным противоречием.

Жизнь есть градиент (вектор, направленный в сторону возрастания) свободы и гармонии во Вселенной.

Жизнь разворачивается скорее не во времени, а через время. Она берет истоки там, где нет времени, и возвращается туда же.

Жизнь — это пересечение двух реальностей: физической и той, что лежит за ее пределами, сотворенное ими во взаимодействии и служащее катализатором процесса их воссоединения.

Жизнь в своей эволюции движется не к некоей заранее заданной цели, а туда, куда и все остальное неживое вещество Вселенной, только быстрее.

Эволюционирует всегда только часть того, что в принципе способно к эволюции. Остальное обеспечивает поддержку условий, в которых это возможно.

Явления, несущие в себе гармонию, могут происходить лишь в таких условиях, когда ни хаос, ни порядок не могут устойчиво доминировать.

Созидательное начало жизни, противодействуя хаосу, утверждает не порядок, как принято считать, а гармонию, которая не сводится ни к порядку, ни к хаосу. Порядок в природе существует и в неживой природе на равных правах с хаосом.

Дискретность (разделенность на относительно самостоятельные единицы) всех форм жизни в этом мире есть неизбежное следствие дискретности вещества и энергии, из которого он состоит.

Пока будут существовать дискретные формы жизни, будут продолжаться и разнообразные формы борьбы и соперничества. Для любого существа жить в этом мире — значит находиться в состоянии конкуренции.

Жизнь имеет тенденцию стремиться туда, где ее дискретность заменяется континуальностью (где связано все со всем, и нет ничего отдельного).

Всякая жизнь есть движение, но не всякое движение есть жизнь.

Смерть — это квинтэссенция необходимости.

Все живое движется туда, где нет проблем.

Дисгармония и несвобода могут существовать лишь как чье-то переживание; гармония и свобода существуют сами по себе, не нуждаясь в одушевленном носителе.

Все, что мешает жизни и воспринимается как «зло», в конечном счете, сводится к дисгармонии, а та, в свою очередь, — к сопротивлению, которое оказывает неживая материя давлению жизни в лице ее отдельной дискретной единицы. Иными словами, дисгармония — это равнодействующая множественных сил инерции всего мира в отдельном существе как части этого мира и направленная против вектора возрастания гармонии в нем.

Природа щедра, даже расточительна, когда раздает горизонтальные качества своим творениям; и очень экономна, даже скупа, при распределении вертикальных.

Чем выше организация той или иной формы жизни, тем более многочисленные и разнообразные вариации возможны внутри этой формы.

Сложнейшая организация человеческого мозга — это не причина, а только одна из предпосылок существования разума во Вселенной.

То, что второй закон термодинамики осознан и сформулирован, означает, что его власть во Вселенной не абсолютна.

Законы восприятия в значительной мере обусловлены законами природы, но не охватываются ими.

Человек не является «генератором» личностного начала. Потенциал личности в скрытой форме изначально присущ жизни. Человек является локализованной в пространстве-времени совокупностью условий, в которых этот потенциал актуализируется.

Если и признать, что человек — это переходное существо, то остается открытым вопрос о том, насколько это важно для человека как биологического вида и для каждого индивидуума в отдельности.

Если человек как вид в целом и как индивид в отдельности является не более чем инструментом для каких-то безличных и непознаваемых для него сил, то какая ему разница, что это за силы и какова их цель?

Фундаментальная причина страданий форм жизни — это противоречие между присущим ей изначально потенциалом свободы и гармонии, который стремится максимально самовыразиться через свои формы, и условиями реальности физического мира, в которых это происходит и которые оказывают сопротивление. Человек — форма жизни, но не «высшая», как нескромно он сам о себе думает, а та, в которой это противоречие достигло максимума на данной стадии ее развития. Возможны ли другие стадии за человеком, и что они собой будут представлять? Будет ли когда-то разрешено это противоречие жизнью окончательно, и если да, то каким образом? Какое отношение это будет иметь к человеку как виду? Такие вопросы могут быть, вероятно, только поставлены человеком для себя умозрительно. А отвечать на них будет другая инстанция, более компетентная, чем человеческий разум.

Жизнь и познание

Чтобы процесс мышления был продуктивным, надо исходить из главного, а не идти к нему.

Чтобы мыслить свободно, нужно мыслить исходя из свободы, а не в поисках ее.

Размышление может быть полезно, но лишь при наличии его предмета и задачи.

Наука может быть лишь там, где есть закономерность.

Всякое результативное продвижение в понимании мира есть обнаружение неясностей более глубокого порядка.

Разум может пользоваться только теми средствами, которые он сам себе разрешил, и приходит только к тем результатам, которые допускают правила, установленные им же самим для себя. Но часто в его деятельность вмешивается нечто, вовсе ему недоступное, не подчиняющееся этим правилам; или в процессе познания он сталкивается с чем-то подобным. И тогда ему приходится или совсем отвергнуть то, что он нашел, потому что это не укладывается в его ограничения, или принять то, что за его ограничениями есть что-то иное, к чему все его правила неприменимы.

Невозможно обозревать всю картину, оставаясь ее частью.

Эвристическая (познавательная) ценность любой теории определяется не кругом отдельных природных связей, фактов и явлений, которые она объясняет, а широтой простора, который она открывает для дальнейшего продвижения в познании мира.

Теория, претендующая на объяснение всего, имеет такую же эвристическую ценность, как и теория, которая ровным счетом ничего не объясняет.

Если разум, рисуя картину мира, опирается только на рациональное начало, он не увидит на этой картине места для себя самого; более того, он не увидит даже самой возможности своего возникновения.

Если все-таки существует всеведущий и всемогущий Творец, то его должны очень забавлять наши версии о том, что было в самом начале, и что будет в самом конце.

Мнение о том, что мир — не более чем иллюзия, может, и годится для обсуждения, но никак не для жизни.

Что и как мы усваиваем, сильно зависит от того, что и как нами уже усвоено.

Любая ценная, значимая мысль проигрывает, если неадекватно упрощают или усложняют форму ее выражения.

Более широкое мировоззрение почти всегда выглядит с точки зрения более узкого как ересь.

Всякая новая теория, объясняющая мир в целом, если она действительно претендует на познавательную ценность, должна в какой-то мере согласовываться с тем, что уже выработано и подтверждено совокупным опытом человечества. В противном случае ей лучше оставаться личным достоянием автора.

Явная спорность идеи — это все же лучше, чем ее явная абсурдность.

Пытаясь осмыслить первореальность или хотя бы представить, что она собой представляет, мы придерживаемся интуитивного представления о том, что ответом или образом будет «нечто», обозначаемое или символизируемое именем существительным. Это и выдает неполноту и неадекватность нашего мышления, в значительной мере обусловленную ограниченностью средств языка. Даже если мы в процессе познания зайдем так далеко, что остановимся на неком предельном «нечто» (что невозможно), мы должны будем дополнить процесс его понимания вопросами, не менее значимыми, чем: «Что это такое?» Причем вопросами, ответами на которые должны быть глаголы, прилагательные, наречия и т. д. — те части речи, которые выражают действия, качества, признаки, возможности, состояния, отношения и вообще все возможные модальности. И только когда мы научимся отвечать на все эти вопросы (что тоже проблематично), тогда, быть может, мы несколько расширим возможности мышления как инструмента познания. Но и в этом случае нельзя забывать, что у понимания есть границы, а у бытия их нет.

Сложность как характеристика системы (и соответствующего ей способа ее познания и описания) может быть двух типов:

— «горизонтальная» (количественная, аналитическая), проявляющаяся как суммарный эффект взаимодействия множества ее разрозненных элементов или частей; при этом свойства и поведение системы можно адекватно описать в тех же понятиях и на том же уровне, что и для ее частей;

— «вертикальная» (качественная, синтетическая), проявляющаяся как принципиально новые свойства и поведение единого целого, невыводимое из свойств и поведения составляющих его частей; при этом для описания системы необходимо введение понятий более высокого уровня или обобщений более широкого круга.

Интеллект формируется у человека (и вида, и индивида) как средство познания сложности первого типа. Интуиция формируется у человека как средство познания сложности второго типа. Так как это более высокая ступень познания, она формируется индивидуально. Поэтому чисто интеллектуальная составляющая мышления подчиняется определенным всеобщим законам (логике), а у второй составляющей — интуиции (ответственной в числе прочего за творчество) — их нет и быть не может.

Сложное можно охарактеризовать как нечто такое, в процессе познания чего главное и второстепенное, существенное и детали могут меняться ролями.

Чем глубже проникаешь в суть предмета размышления, тем сильнее уплотняются, спрессовываются средства языка при выражении того, что тебе удалось вытащить на поверхность.

Религии, где Бог является личностью, не могут обойтись без противостоящего ему злого начала, тоже являющегося личностью. Это следствие того, что человеческое мышление, даже самое высокое, неизлечимо от дуальности.

Интуитивное представление о единстве внешнего мира у каждого человека коренится в ощущении единства своего внутреннего мира.

Что такое самосознание, понять в категориях мышления так же невозможно, как и понять, что такое бытие. Мышление здесь подходит к границам своих возможностей. Можно предложить математическую интерпретацию, но, конечно, не самосознания как такового, а только психофизических процессов, его сопровождающих и отчасти обусловливающих. Во всяком случае, в динамике этих процессов можно различить:

— с одной стороны, некую устойчиво-подвижную центральную зону активности, спонтанно порождаемую указанными процессами, которая «стягивает» их к себе и управляет ими;

— с другой стороны, окружающую эту зону «окрестность», в которой психические процессы достигают максимальной взаимосогласованности и организуются в некую динамическую структуру, координируемую зоной.

«Святое» создается только в сознании человека и только там существует; это сугубо человеческая категория. Как в непостижимой реальности, бесконечно превосходящей человека со всеми его смехотворными потугами придать ей свои характеристики, может быть место для чего-то «святого»?

Если у кого-то есть «святыни», это означает, что он сознательно или бессознательно не принимает единства мира.

Мера интеллекта есть количество степеней свободы мышления.

Красота есть выражение средствами этого мира того, что находится за его пределами.

Когда рассуждают об относительности понятий «добро» и «зло», «хорошо» и «плохо», «прекрасное» и «безобразное», обычно упускают из виду, что, не будь в этих понятиях некоего объективного элемента, интуитивно воспринимаемого нормальным большинством, эти понятия не могли бы устойчиво существовать в умах и даже никогда не возникли бы. Другое дело, что этот элемент трудно уловить, вычленить, отделить, очистить от неизбежно сопутствующих ему компонентов субъективного восприятия и суждения. Всякая такая пара противоположных ценностных категорий — это нечто биполярное единое, без четко очерченных границ между ними и сферами их «притяжения». При этом можно сомневаться в существовании границ, но не полюсов. Относительность тоже относительна.

Идеи, слагающие мудрость, не могут противоречить друг другу так же, как цветы, из которых сложен букет.

Самые важные знания не имеют практического применения.

Интересная мысль редко бывает бесспорной, а бесспорная — интересной.

Прежде чем важные мысли кристаллизуются сознательно, они долгое время выплавляются подсознательно.

Чем выше значение информации в функционировании системы, тем меньше эта система зависит от количества и тем больше — от качества поступающей информации.

Мне представляется весьма сомнительным тезис, что свобода — это осознанная необходимость: может ли осознание чего бы то ни было делать такие фокусы? Это утверждение равносильно тому, что осознание зла превращает его в добро.

Книги, в которых слишком много слов с большой буквы, не вызывают доверия.

Если бы когда-нибудь душу удалось измерить, это как раз и было бы научным доказательством ее отсутствия.

Всему, что в жизни наиболее ценно, нельзя дать точного научного определения.

Как бы религия, философия, наука и искусство ни пытались каждое по-своему охватить жизнь, они всегда останутся внутри нее.

Общество

Не случайно слово «история» имеет два смысла: как ретроспектива развивающихся событий и как повествовательный сюжет. История человечества в первом смысле есть, по сути, и единственная история во втором смысле — история борьбы людей с природой и друг с другом за место под солнцем.

Насилие — основной лейтмотив истории человечества.

Вся история — сплошной пример того, что распоряжаются жизнью в основном те, кто ее не ценят.

Люди, чьи имена сохранила и донесла до нас история, в большинстве своем были эффективными организаторами, идеологами, вдохновителями и руководителями массовых убийств.

Немного есть областей, в которых люди проявляют столько же упорства и изобретательности, сколько в ограничении свободы других людей.

Никакое общественное устройство не может полностью устранить из человеческих взаимоотношений элемент эксплуатации — хотя бы потому, что его невозможно выделить из жизни «в чистом виде», как нельзя отделить море от впадающих в него рек. Можно только минимизировать этот элемент и придать ему цивилизованную маскировку, что разными способами и с переменным успехом делает современное общество.

В отношениях с природой у человечества может быть только одна выигрышная стратегия — сотрудничество. Все другие рано или поздно ведут к проигрышу.

Если философия — это любовь к мудрости, то образ жизни и мышления, который сформирован и диктуется современной цивилизацией, с полным правом можно назвать антифилософским.

На смену эпохам мыслителей и созерцателей пришла эпоха деятелей, и похоже, что других эпох уже не будет.

Те, кто руководствуются в жизни принципом «хоть как, но быстрее», зачастую опережают тех, чей принцип «лучше, но постепенно», и оказывают решающее влияние на развитие и исход событий. В этом причина многих комедий и драм, но чаще всего — трагедий.

Если государство для гражданина является всем, то данный гражданин для этого государства является ничем.

Где мало ценят человеческую жизнь и достоинство, там много говорят о долге.

Во все времена для всех государств воин был нужнее, чем мыслитель.

Всеобщее равенство должно быть в правах, но не может быть в правоте.

Весь ход развития человечества неопровержимо свидетельствует: государство, сделавшее войну своим главным делом, отстанет в развитии от других и в долгосрочной перспективе проиграет.

Все согласны с тем, что власть портит людей, но при этом всегда находится множество желающих проверить это на собственном опыте.

Где святыни, там и жертвоприношения.

Многие из тех, кого принято считать самыми масштабными злодеями в истории, никого сами не убивали. Но они много писали или выступали публично.

Абстрактный гуманизм применительно к действительности всегда проигрывал и будет проигрывать конкретному антигуманизму.

Человек по мере взросления приспосабливается к жизни в социуме так же, как животное — к жизни в природе. И этот процесс регулируется не предустановленными правилами поведения в обществе, нравится это кому-то или нет, а самими обстоятельствами жизни. Интересно, что эту, в общем-то, нехитрую истину люди с достаточно высокими нравственными задатками осознают довольно поздно, многие даже в зрелом возрасте. В то время как люди, не слишком обремененные моральными убеждениями, понимают это с детства на собственном примере.

Что хорошо для всех, очень отличается от того, что хорошо для каждого в отдельности. То же и с тем, что плохо.

Любой социальный институт внутри общества или государства — от церкви до армии и, разумеется, само общество или государство — возникает, существует и развивается как система реализации определенных глубинных психологических потребностей людей, имеющих общезначимый, массовый характер.

Чем меньше свободы у людей, тем более уродливы формы их взаимоотношений.

Если в организации (независимо от ее величины и рода деятельности) выполняются лишние дела — это верный признак того, что в ней есть лишние люди.

Лучше всего живут в такое время и в таком месте, когда и где новости никому не интересны.

Если «судьбоносное» время затягивается, то приносит одни всеобщие беды.

Вопросы «Кто виноват?» и «Что делать?» с легкой руки классика муссируются у нас давно, а не менее важные вопросы «Кто прав?» и «Чего не надо делать?» совсем забыты.

В обществе, где думают немногие, властителем дум может стать кто угодно.

Кто бы объяснил мне, почему то, что для каждого является первой жизненной необходимостью, в конституциях декларируется как «права человека»?

Суть законов сводится к тому, что следовать своей природе позволительно не всегда, не во всем и не каждому.

Когда клоуны находятся у власти, народу не до смеха.

Власть и юмор никогда не были и не будут друзьями.

Сократ, гуляя по афинскому рынку, удивлялся обилию ненужных для него вещей. Что бы он сказал об этом сейчас?

Тоталитарная идеология отрицает в человеке именно то, что придает его жизни самоценность.

Социальность человека есть прямое следствие того, что у него есть тело. Если тебе это утверждение кажется странным, попробуй представить общество, состоящее из бесплотных индивидуумов.

Никак не могу привыкнуть к мысли, что есть столько людей, не подозревающих о моем существовании, но при этом претендующих на те или иные формы власти надо мной.

Чем больше ложь, тем более сильными чаяниями она спекулирует.

Абсолютное равенство прав и возможностей имеет место только на кладбище.

В отдельных случаях и на короткое время общество может быть изменено к лучшему насильственным путем. Но не на долгосрочную перспективу. Для человека это верно тем более.

У всякой тоталитарной системы неявным, но главным врагом является не другая общественная система или класс, а нормальный, здравомыслящий человек.

Мне кажется, наблюдаемое сейчас во всех сферах жизни торжество «одноразовых ценностей» — это признак или заката цивилизации, или того, что наступает какой-то критический момент ее развития.

Если так называемые «продвинутые пользователи» востребованы обществом больше создающих то, чем пользуются эти «продвинутые», — то продвигается такое общество к деградации.

Чтобы внести реальный вклад в любое направление развития цивилизации, нужно быть по натуре или новатором, обладающим здоровым консерватизмом, или умеренным консерватором, не лишенным в душе новаторского начала. Консерватизм и новаторство в чистом виде редко бывают продуктивны.

Жизнь вообще и твоя жизнь в частности

Если и признать, что вся жизнь — это игра, то надо признать, что игра эта весьма жестокая: нас в нее втянули без нашего участия и согласия; добровольно выйти из нее не так-то легко; в ней нет правил; наконец, в ней никто не выигрывает, а если кто и получает призы, то чаще всего это либо не те, кто их заслужил, либо не те призы, которые по праву заслужены.

Ты спрашиваешь, в чем смысл жизни? Я скажу тебе, если ты мне сначала объяснишь, что такое «жизнь» и что такое «смысл».

Никто не рождается для того, чтобы оправдывать чьи-то ожидания.

Как может быть что-то обязательное в жизни, которая сама по себе не обязательна?

Необязательное более фундаментально, чем обязательное, оно первично, изначально по отношению к обязательному. И сама жизнь, и все лучшее в ней имеют своим источником необязательное.

Религиозное мировосприятие выработало множество негативных трактовок человеческой жизни в целом, как она есть: долг, который надо отдать; задача, которую надо решить; работа, которую надо выполнить; ошибка, которую надо исправить, и т. д. Если признать частичную правоту таких трактовок, то, на мой взгляд, самая удачная из них — это та, согласно которой жизнь есть болезнь, которую можно и нужно попытаться вылечить, но еще лучше — предупредить.

Способность осмыслить жизнь в целом важна потому, что без этого человек будет оставаться только механизмом, выполняющим вложенные в него биологические и социальные программы.

Жизнь дается человеку не для того, чтобы он посвятил себя уходу от нее.

В том, что люди делают вынужденно, смысла не больше, чем в том, что они делают от скуки.

Пути человека так же неисповедимы, как и пути Господни.

Забота — это основная ткань, из которой соткана человеческая жизнь.

Кроме конца, никакие события в жизни нам не гарантированы; однако конец жизни — это не событие.

Как легко быть мертвым и как трудно быть живым!

Если ты примирился с мыслью о неизбежности собственной смерти, то примиришься и с мыслью о смерти любого другого существа.

Смерть находится не впереди, а вокруг.

Трезвый и реалистичный взгляд на жизнь, как ни крути, всегда оказывается ближе к пессимизму, чем к оптимизму.

Все необходимое входит в жизнь через те же двери, через которые в нее входят страдание и смерть.

Какой бы способностью к пониманию ты ни обладал, не пытайся относиться с пониманием решительно ко всему, с чем ты сталкиваешься в жизни.

Наиболее значимым в жизни оказывается то, что не имеет физических свойств.

Как ни горько признавать, но в этом мире последнее слово остается не за встречей, а за расставанием. Однако меня не покидает надежда, что за пределами этого мира есть реальность, где каждый из нас снова встретится со всеми, с кем пожелает.

Жизнь первична, а проблемы и страдания вторичны.

Не будь в жизни страдания, не было бы и святынь.

Трагизм осознания неизбежного конца жизни — принадлежность самой жизни.

Плач новорожденного символизирует основную подоплеку его дальнейших отношений с окружающей действительностью.

Жить только будущим не стоит хотя бы потому, что и оно когда-нибудь станет прошлым.

Найди ту область, где твоя польза не противоречит твоему удовольствию, и сделай эту область основной для своей жизни.

Время может быть хорошим союзником, но вряд ли — хорошим другом.

Мысли о будущем могут быть оптимистичны, если оно не слишком отдаленное.

Лучший способ позаботиться о будущем — сосредоточиться на настоящем.

На коротких дистанциях жизни шансы на успех при прочих равных условиях выше у тех, кто лучше умеет действовать; на длинных — у тех, кто лучше умеет ждать.

В жизни должно быть свое место и стабильности, и переменам. Стабильность без перемен ведет к застою, перемены без стабильности — к хаосу.

Когда специально ищут приключений, то находят чаще всего проблемы.

Что-то по-крупному менять в жизни стоит в большинстве случаев только тогда, когда уже нельзя не менять, — если это действительно по-крупному.

Не хлебом единым жив человек, но лишь при наличии его необходимого минимума, который каждый определяет для себя сам.

Человек состоит из того, что он усваивает, — это в еще большей степени верно для духа, чем для тела. Поэтому, если тебе небезразлична собственная жизнь, надо с большим вниманием относиться к тому, что ты потребляешь.

В жизни стоит пройти через многие виды опыта, но только не через те, которые отнимают саму жизнь — сразу или по частям.

Нельзя безнаказанно менять местами норму и отклонение от нее.

Если ты стопроцентный пессимист, то твоя жизнь будет адом. Если ты оптимист, то вряд ли сумеешь понять и прочувствовать жизнь так, как она того заслуживает. А если ты пофигист, то она пройдет мимо тебя.

В природе яркая окраска некоторых созданий — это предупреждение для хищников: «Не ешь меня, отравишься!» Вот так же и в человеческой жизни — ко всему, что слишком ярко, лучше относиться с осторожностью.

Большая часть проблем в нашей жизни имеет место «благодаря» самому факту нашего существования; остальные — из-за того, что этого факта нам недостаточно.

Были бы у тебя проблемы и страдания, если бы из атомов, из которых состоит твое тело, состояло бы что-нибудь другое?

Все живое слишком взаимосвязано, чтобы кому-то было позволено жить только собственными заботами.

Всякий нормальный человек, если он достаточно наблюдателен, восприимчив и разумен, может годам к тридцати сформулировать для себя приемлемые выводы о жизни в целом и о своем месте в ней — хотя бы затем, чтобы жить дальше не бестолково. Но для этого нужно еще время, никем и ничем не занятое, а оно для большинства является дефицитом.

Развитый дух предполагает способность осознавать и чувствовать все стороны жизни: комическую, лирическую, драматическую, трагическую. А также никогда не путать их друг с другом и не зацикливаться ни на одной из них.

Я никому ничего не хочу доказывать своей жизнью. Я хочу быть свободным от необходимости кому-либо что-либо доказывать.

Признавая почти за всеми человеческими проявлениями право на существование, я в то же время признаю за собой (и за кем бы то ни было) право быть вне любого из этих проявлений.

На дне достаточно глубокого понимания жизни всегда имеется осадок печали.

За преподанные уроки благодарят, как правило, совсем не те, кому они были наиболее нужны.

В любой сфере человеческой деятельности хаос возникает только там, где чего-либо или кого-либо неоправданно много.

Человеческое зло в целом очень сложно определить, но рискну предложить такую формулировку. В человеке проявляется та или иная форма зла, если он, сознательно и не имея на то действительно важных причин, выбирает в отношении других такое поведение, которое им самим не оставляет возможности выбора.

Принцип «презумпции плохого» в жизни: при смешивании плохого и хорошего в большинстве случаев и независимо от пропорции получается плохое.

Человеческий мир часто напоминает огромный дурдом, а люди — пациентов.

Не надейся — и не будешь разочарован.

Розовые очки, однажды снятые, больше не надевают.

Плевок в небо всегда возвращается.

Правда редко бывает забавной.

На потакание той или иной своей слабости уходит, в конечном счете, больше усилий, чем на ее преодоление.

Кто хочет вернуться в детство, тот из него еще не вышел; кто живет в страхе перед старостью, тот прозевал ее приход.

Размышлять — значит находиться в стороне. Но находиться в стороне — еще не значит размышлять.

В одной лодке рулевых не должно быть больше, чем гребцов.

Ложь, глупость и заблуждение остаются таковыми, даже если за них отданы многие жизни.

Мозг — единственный думающий орган человека, но отнюдь не единственный, принимающий решения.

Жизнь человека делится на два периода: первый — когда он готов принимать сюрпризы от судьбы, второй — когда он предпочитает вежливо отказаться.

Тот, кто заботится только об удовольствии, ненадежен. А тот, кто заботится только о пользе, невыносим.

От некоторых ролей в жизни лучше отказаться, чтобы не получать от ее режиссера постоянные взбучки за плохое исполнение.

Чтобы жить своей головой, надо как минимум ее иметь.

Выбирая, ты рискуешь ошибиться, но отказ от выбора всегда ошибочен.

Верность цели и верность средствам плохо согласуются.

Человека можно насильно опустить, но не поднять.

Прежде чем пытаться мыслить оригинально, научись мыслить здраво.

Никакой триумф не переживает победителей.

Не мы идем по жизни, а скорее она идет по нам.

Существование многих — необходимое условие существования некоторых.

По-настоящему любить можно только живое. По-настоящему понимать можно только то, что мертво.

Когда жизнь не может свободно течь через человека, она надевает на него маску постоянной серьезности.

Победителям и побежденным — равно как выигравшим и проигравшим — полезно помнить, что они не существуют друг без друга.

В отличие от таланта, ремесленник всегда знает и может объяснить, как он это делает.

Если алкоголик — это человек, находящийся в ссоре со своей жизнью, то наркоман — это человек, ведущий с ней войну.

Недостаток материальных благ у человека может быть причиной для его пренебрежительного отношения к ним, но и пренебрежение к материальным благам столь же часто бывает причиной их недостатка.

Все мы на этой земле только гости, даже если некоторые ведут себя, как хозяева.

Многие хотят привлечь к себе внимание Фортуны, но немногие хотят осознать, что она всегда была покровительницей дураков, лентяев и бездарей.

Видение жизни в целом доступно очень немногим, причем ценность такого видения невозможно объяснить тем, кто его лишен.

Успешность предполагает наличие достаточно высокого уровня самоосознанности, позволяющего человеку сознательно избегать тех видов деятельности, в которых он заведомо не может быть успешным.

Принцип «айсберга»: чтобы достичь мастерства в любой сфере, нужно затратить примерно одну восьмую усилий на усвоение азов знаний и умений, которые составляют фундамент этого вида деятельности, и примерно семь восьмых — на усвоение деталей, «отшлифовку».

Принцип «широкого хвата»: чтобы достичь выдающихся результатов в чем бы то ни было, необходимо сочетание и деятельное проявление таких качеств или параметров, которые считаются несовместимыми. Это подтверждают примеры тех, кто были первыми в чем-то, и тех, кто к ним приблизились.

Принцип «лазера» как суженный принцип «широкого хвата»: максимальная эффективность в любом действии достигается благодаря одновременной согласованности разнородных сил изнутри и их однонаправленности наружу.

Принцип «избыточности»: чтобы осуществить в жизни позитивную перемену, у человека должны быть в распоряжении силы и средства не только на саму эту перемену, но и на то, чтобы компенсировать ее неизбежные негативные последствия.

Сложность всякой профессии определяется тем, сколько раз надо попробовать это делать дилетанту, прежде чем он начнет справляться с ней, как профессионал.

Хороший специалист, но плохой преподаватель менее способен помочь новичку усвоить свою специальность, чем не столь хороший специалист, но по-настоящему хороший преподаватель.

Путь гармонии — достижение максимальной эффективности и оптимального результата при минимальном воздействии.

Человек наиболее дееспособен, когда находится посередине жизненного пути.

Некоторые моменты в жизни, когда необходимо спешить, приходится очень долго выжидать.

Человеку никто не может помочь в большей степени, чем он сам хочет себе помочь.

Хорошо понимать какую-либо жизненную коллизию — это учитывать все связанные с ней «но».

Целостный человек — это тот, у которого главные качества души уравновешены качествами, присущими противоположному полу, но не заменены ими.

Для того чтобы отстоять свою личность, вовсе не обязательно воевать со всем миром, хотя совсем без войны не обойтись.

Свобода без дееспособности имеет почти так же мало ценности, как и дееспособность без свободы.

Имеет ли смысл желать долгих лет жизни человеку, уставшему от жизни?

Желание поскорее закончить дело мешает закончить его как следует.

Если бы все перемены были к лучшему, мы давно уже жили бы в раю.

Ни к чему не стремиться и быть мертвым — это практически одно и то же.

Лучше иметь одну хорошую возможность, чем одну скверную действительность.

Безвредное лекарство часто оказывается бесполезным.

Печально, но факт: я — антипод того человеческого типа, который теперь повсюду востребован, — таким родился, таким, видимо, и умру. Но смею надеяться, что все-таки имею право не лишать себя за это жизни и даже иногда ей радоваться.

Жизнь смеется над слишком серьезными.

Жизнь так трудна, а человеку даже не дано возможности легко уйти из нее.

Прежде чем пытаться удлинять свою жизнь, научись ее не укорачивать.

Для успеха в жизни мало иметь то, что дала природа.

Ты недалеко продвинешься на пути к успеху, если понятие успеха у тебя ассоциируется прежде всего с оценками, которые тебе дают окружающие.

Я работаю для того, чтобы жить, а не живу для того, чтобы работать.

Если у тебя нет выбора, это еще не значит, что ты столкнулся со злом. Но если ты столкнулся со злом, то это заметно в числе прочего и по тому, что тебя пытаются лишить выбора.

Одна из несомненных составляющих мудрости — понимание того, чего в жизни не бывает.

Лучшее — и в людях, и в жизни — имеет свойство уклоняться от встречи; худшее — почти всегда с готовностью идет на контакт.

Все лучшее в человеческой натуре проявляется как избыточное по отношению к сумме качеств, необходимых для выживания.

Если человек не развил в себе привычку размышлять (неважно — не смог или не захотел), то он с возрастом в своих проявлениях все более напоминает автомат.

Чем бы ты ни занимался, тебе попутно придется делать немало такого, что имеет к твоей деятельности весьма отдаленное отношение, а то и вовсе никакого.

По мне так уж лучше полная неопределенность относительно будущего, чем заданная колея жизни, из которой не выскочить.

Старайся контролировать не любую ситуацию, а себя в любой ситуации.

Подлинная зрелость — это не выход из юного возраста, а выход из возраста вообще.

В настоящее время слово «духовность» настолько дискредитировано и девальвировано энтузиастами всеобщего просветления, столь же многочисленными, сколь и малограмотными, что его невозможно употреблять, не впадая при этом в некую разновидность пошлости.

Если не готов к проигрышу, лучше не вступай в игру.

Если рациональное начало в человеке подавило все остальное, то такой человек мало чем отличается от компьютера.

На крутых виражах руль важнее тормоза, а тормоз важнее газа. Это справедливо и для автодороги, и для жизни в целом.

Не ищи проблем, они сами тебя найдут.

И безликость может быть своеобразной.

Для хороших историй нужны плохие персонажи.

Чем глубже данный человек способен познавать окружающий мир, тем ярче в нем и осознание собственной личности. Это действие одного и того же источника света, только в первом случае он повернут наружу, а во втором — внутрь.

Чем больше развит ум, тем он лучше умеет подводить итог.

Три составляющие гармоничного существования человека в мире: пространственная (расставлять все на свои места), временная (делать все вовремя) и энергетическая (реагировать на любую ситуацию адекватно).

Разум совершенствуется у того, чьи значимые переживания, элементы опыта, не оказываются погребенными под грузом многочисленных житейских проблем и не тонут в подсознательном болоте, а незаметно для него самого по кирпичику со временем выстраиваются в цельное здание мировоззрения.

Каким бы вульгарным это ни показалось, но люди на свет появляются чаще по неосторожности, чем от любви.

Способность человека думать, выбирать и принимать решения не может не зависеть от биологических и социальных программ, заложенных в него при его рождении и развитии. Чем эта зависимость меньше, тем в большей мере он является человеком.

Все проявления мудрости во всех областях человеческого бытия тяготеют к некому общему сокровенному ядру, но это ядро ни от кого не спрятано.

Принудительное уравнивание того, что по природе различно, всегда оборачивается противодействием жизни.

В природе немало тварей, само существование которых заставляет сильно сомневаться в существовании ее творца.

Иметь проблемы — значит быть конечным в пространстве и времени.

Чем интереснее человек, тем интереснее и его жизнь.

Точно подобранное слово или выражение экономит массу слов. То же самое справедливо и для действий.

Человеческое зло проявляется на различных уровнях жизни. Тех, кто действуют на самом нижнем уровне, на дне (или правильнее сказать — тех, через кого злое начало действует), можно отличить по следующему признаку. Помимо ущерба, причиненного другим, такие люди намеренно стремятся отнять у них еще и достоинство. Это самая отвратительная разновидность человеческого зла — самоутверждающаяся.

Слова «зло» и «насилие» — почти синонимы.

Созерцатели состоятельными людьми не становятся.

Мудрецы всех времен и народов прекрасно понимали бы друг друга, если бы им довелось встретиться и говорить на одном языке.

На всех мудрости всегда будет не хватать.

Человек не признает важным то, без чего он привык обходиться.

Для большинства людей сумма их возможностей и прожитых лет — величина постоянная.

Всякое правило поведения, каким бы универсальным оно ни казалось, имеет свои разумные пределы применимости, и даже в этих пределах сама жизнь допускает для него множество исключений.

Расставаться со своими иллюзиями труднее, чем с деньгами.

Неоднозначность уместна в мыслях, однозначность — в действиях. От тех, кто всегда неоднозначен и в мыслях, и в действиях, не может быть много пользы. А от тех, кто всегда однозначен и в мыслях, и в действиях, может быть много вреда.

Рисковать жизнью стоит только ради того, что может быть по своей ценности поставлено выше жизни. Много ли можно назвать таких вещей?

Для того чтобы решить, стоит ли браться за проблему, порой тратишь больше усилий, чем требуется для решения самой проблемы.

Чтобы правильно оценить чей-то личный успех, надо вычесть из него вклад других людей, особенно материальный.

Далеко не все рекорды заслуживают восхищения, так как часто за предельным достижением человека в какой-либо области стоит патология тела, ума или души.

Не слишком многого добьется человек, который знает, чего он хочет, но не прикладывает должных усилий. Но еще меньше сделает тот, который прикладывает усилия, точно не зная, чего он хочет.

Страдание любит ходить по следам удовольствия.

В переменах, которые наблюдаешь в своем теле с возрастом, печалит не столько сам факт этих перемен, сколько сознание их необратимости.

Того, кого не ломает жизнь, можно назвать сильным; но еще с большим основанием можно назвать сильным того, кто не дает сломаться другому.

Трудность и медлительность роста опыта и мудрости впоследствии с лихвой компенсируются быстротой и верностью оценок и решений.

Чем позже наступает разочарование, тем оно оказывается болезненнее.

Никакая проблема не может существовать иначе, как в сознании человека.

Часто проблема разрешается самим естественным ходом вещей, если перестать подпитывать ее своим беспокойством и псевдодеятельной суетой.

Никому еще не удавалось повзрослеть, минуя определенную сумму страданий.

Помня, как часто с полным основанием приходилось разочаровываться, мудрый не будет ни при каких обстоятельствах никем и ничем очаровываться.

В мировосприятии и в отношении к жизни, свойственном каждому человеческому возрасту, есть своя правота и своя неправота. Мудрость не есть прерогатива немощной, уставшей от жизни и недовольной всем на свете старости. В полном и радостном принятии мира, в духе поиска и дерзновения — мудрости не меньше, но в этом случае она не рефлексивная и не встроенная в индивидуальный опыт и потому не эгоистичная — это мудрость самой стихии жизни.

Хорошо быть одаренным чувством гармонии, но за это приходится всю жизнь расплачиваться переживаниями отсутствия гармонии.

Одаренность в полной мере проявляется в максимально обособленной деятельности.

За возможность быть самим собой в той или иной форме всегда и везде приходится платить, и хорошо еще, если не переплачивать.

У каждого свой критерий успеха: например, для мухи — это найти сами знаете что.

Вкладывать силы стоит в то, что растет и совершенствуется, а не в то, что остается неизменным, не говоря уж о том, что деградирует и приходит в упадок. Надо ли долго размышлять, чтобы понять, что самое перспективное для вложения твоих усилий — это ты сам и твои дети?

Извечная беда многих в том, что, когда есть возможность выбора пути в жизни, еще нет опыта, чтобы сделать его верно; а когда есть опыт, уже нет возможности.

Подлинная жизнь всегда сосуществует с возможностью смеяться. Юмор — это признак полноты и неущемленности жизни.

Я не хочу, чтобы моя жизнь была только частью какого-то процесса, какой бы глобальный он ни был. Я хочу сам решать, что значит для меня этот процесс, и участвовать мне в нем или нет.

Из всех инстинктов, доставшихся человеку в наследство от предков, самый несогласный с разумом — половой. Как наибольшее количество глупостей, так и наибольшие по масштабу глупости люди совершают именно под его диктовку.

Если человек приобретает все большую свободу во внешнем мире, это само по себе еще не делает его более опасным для общества. Более опасным скорее становится тот, кто утрачивает свободу внутри себя самого.

Попытка решить проблему, которая еще не возникла, может привлечь ее и придать ей трудности. Так некоторые покупают лекарство от воображаемой болезни, а затем, чтобы оправдать в глазах (своих или чужих) эту покупку, заболевают реально.

Фанатичным борцам за чистоту приходится находиться в контакте с грязью так же часто, как и тем, кому чистота безразлична.

Серьезность зиждется на осознанном стремлении к цели, юмор — на осознании относительности ценности любой цели. Первое, не уравновешенное вторым, ведет к зашоренности и фанатизму. Второе, не уравновешенное первым, превращает человека в циника или сухой лист на ветрах жизни.

Так же, как существует множество вопросов, не имеющих ответов на пути размышлений, существует и множество проблем, неразрешимых путем усилий.

Всякое обладающее сознанием существо живет не столько в каком-то общем для всех мире (который мыслится весьма абстрактно), сколько в индивидуальном мире своего восприятия (который для каждого предельно конкретен).

Самые трудные проблемы, с которыми приходится сталкиваться человеку, — самоизолирующиеся, уходящие при попытке с ними справиться к своим корням, к своему источнику. И если поразмыслить, то станет ясно, что все вообще проблемы сводятся к самоизолирующимся — внутри самого человека.

Все поступки, ведущие к необратимым последствиям, нужно совершать с особой осторожностью, потому что необратимость — главный атрибут смерти.

То, что имеет измерение человечности, как правило, — коротко, ясно и просто. То, что лишено измерения человечности — почти всегда сложно, утомительно и запутанно, с трудом воспринимается и понимается.

Смотреть в будущее, а значит, вообще жить, нам позволяет неосознанная уверенность в неком запасе прочности себя и окружающего мира.

Есть два вида дураков: одним до всего есть дело, другим нет дела ни до чего.

Не все можно критиковать: критику еще надо заслужить.

Провалы в мышлении по своим последствиям тяжелее, чем провалы в памяти.

Чем сильнее зависит какая-либо область человеческой деятельности от качества осознанности, тем более в этой области можно совершенствоваться.

Счастье редко приходит к тебе на двух ногах, а горе — гораздо чаще.

Бескультурье заразно, культура — нет.

Где ничего не происходит, там любой пустяк воспринимают как событие.

У наиболее важных вещей в жизни заметно не их присутствие, а их отсутствие, у второстепенных — наоборот.

Жизнь, которую любишь, и жизнь, в которую не можешь вписаться, не совпадают.

Любить то, что не выбирал, так же трудно, как и выбирать то, что не любишь.

В любом случае мочь, но не хотеть — предпочтительнее, чем хотеть, но не мочь.

Как бы романтическое мышление ни превозносило воина над крестьянином, но конечная правота жизни все-таки за крестьянином, потому что он может жить без воина, а воин без него — нет.

Люди часто невнимательны даже к тому, из чего могли бы извлечь выгоду, не говоря уж о том, из чего никакой выгоды извлечь нельзя, — а именно таково все лучшее в жизни.

Как бы ни была долга и насыщенна твоя жизнь, однажды с горечью открываешь тот простой факт, что оказываешься не в силах уделить внимание всему, что этого заслуживает.

Невозможно превратить свою жизнь в сплошной праздник, но можно сделать ее подготовкой и ожиданием праздника.

Смеяться над ситуацией — не всегда означает быть выше ее, а плакать над ней — не всегда значит быть ею побежденным.

Каково бы ни было образование человека, но если он по-настоящему образован, в нем всегда присутствуют и гуманитарий, и «технарь»; и «физик», и «лирик», только в разной пропорции.

Профессионал и специалист не должны вытеснять из человека мастера и художника.

Я готов отказаться от всего, что желаю, чтобы избежать всего, чего я не желаю.

Самый надежный образ мыслей и действий — ни на что и ни на кого не надеяться.

Одержимость вопросами здоровья — это разновидность болезни.

Повторение — это мать не учения, как принято считать, а лишь запоминания.

В критических ситуациях обычно бывает не до критики.

Глупость, как и энергия, не исчезает, а меняет формы.

Никакое дело не может быть важнее делающих его.

Несомненным критерием успеха является всеобщее подражание.

Разница между первым и вторым гораздо больше, чем между вторым и десятым.

Умный и дурак всегда останутся загадкой друг для друга.

Любовь между работой и дураками часто бывает взаимна.

Вряд ли возможна дружба между мыслителем и деятелем.

Индивидуальность распознается только другой индивидуальностью.

Применительно к жизни в обществе возможность не делать того, что не хочешь, предполагает большую свободу, чем возможность делать то, что хочешь.

Чем меньше человек подготовлен к целостному восприятию жизни, тем прочнее в нем сидит сознательная или подсознательная установка видеть жизнь состоящей из одних необходимых дел и средств для их выполнения.

Нельзя утверждать, что яркая творческая одаренность и умение хорошо устраиваться в жизни — взаимоисключающие качества. Но можно сказать, что эти качества мало совместимы.

Нельзя приручить талант, отчасти не лишив его силы.

Творческие личности бывают трех типов: для представителей первого типа в творчестве важнее всего дивиденды, для представителей второго — аплодисменты, для представителей третьего — сам процесс творчества. Самые значительные и мощные творцы относятся к третьему типу.

Творческий потенциал можно стимулировать, но невозможно симулировать.

Как бы человек ни был талантлив, даже гениален, он не может создавать одни шедевры. Поэтому, если он творит слишком много, он неизбежно будет создавать и немало посредственного.

Чтобы правильно распределять время и силы в своей жизни, полезно помнить: сумма энергии каждого человека, расходуемая им на действия, думание, чувствование и говорение, остается постоянной.

Все люди по отношению к собственному жизненному пути делятся на ведущих, ведомых и идущих автономно. Последним — труднее всего, но если они верны себе и своему пути, наилучшие приобретения ожидают именно их.

Ты и другие

Неадекватная оценка себя самого ведет к неадекватной оценке окружающих, так как для восприятия других у нас нет другой системы координат, кроме той, где точкой отсчета является собственное «Я».

Как бы ты себя ни вел — просто в силу того факта, что ты живешь, — всегда найдется кто-то, кому твои поступки или отсутствие оных не понравятся. Поэтому, если ты думаешь о других, то всегда стоишь перед выбором, чье недовольство тебя меньше всего волнует.

Неправильное сравнение людей друг с другом, хотя и общепринятое, — начинать отсчет от нуля. При таком сравнении неравенство между людьми может казаться ужасающе большим. Правильное сравнение людей — на фоне бесконечности, из которой все они возникли и в которую все уйдут. Такой способ сравнения позволяет увидеть их одинаково ничтожными, каким их истинный масштаб и является, хотят они признавать это или нет.

Если и принимать во внимание неравенство между людьми, то в первую очередь надо учитывать то неравенство, которое глазами не видно.

Подавляющее большинство людей заслуживает скорее сострадания, чем любви.

Если человек приходит к тебе — не отталкивай его.

Если человек находится с тобой — делай так, чтобы его приход был не напрасным.

Если человек уходит от тебя — не цепляйся за него.

Старайся быть проблемой для возможно меньшего числа людей, включая и себя самого.

Когда вступаешь в общение, во избежание досады и недоразумений, всегда имей в виду, что большинство из тех, с кем приходится общаться (независимо от их остальных человеческих качеств), отнюдь не стремятся:

— услышать и быть услышанными;

— учитывать личность собеседника и опыт предыдущего общения с ним;

— додумывать свои мысли до конца и заботиться о ясности их выражения.

Короче говоря, лучше с самого начала делать поправку на чужую косность ума и языка и не особенно рассчитывать на взаимопонимание.

Существует разница между тем, как ты чувствуешь другого человека, находясь рядом с ним, и тем, как ты чувствуешь его же, когда он далеко. Чем вы духовно ближе друг другу, тем эта разница меньше.

Я исключителен и уникален, но исключителен и уникален в той же мере и ты.

Лучше узнать другого — это, как правило, узнать его не с лучшей стороны.

Хороший человек может долго переносить одиночество, а не очень хороший всегда в ком-нибудь нуждается.

Близкими людьми становятся те, у кого есть некий минимум общности взглядов, интересов, ценностей; но в то же время и минимум различий.

Подлинно близкий человек делает твою жизнь больше, чем она была бы без него.

Никто не может нести больше ответственности за других, чем за себя самого.

Отношения мужчины и женщины интересны и для окружающих, и для них самих, как правило, до тех пор, пока у них нет общего ребенка.

Пусть нас не обламывают те, кто обнадежили, и не обнадеживают те, кто обломят!

Прежде чем напяливать на себя судейскую мантию, примерь — не великовата ли?

Связи, обусловливающие нас в наибольшей степени, причиняют нам наибольшие страдания — независимо от того, сохраняются они или рвутся.

Вокруг каждого человека слишком много подобных ему, чтобы он мог относиться к каждому с необходимой долей внимания, не говоря уж об уважении.

Безвестным называют того, кого знают только родственники, друзья и сотрудники на работе. Но, если вдуматься, разве этот круг лиц так уж мал?

Если кого-то называют «настоящим мужчиной», меня это настораживает: хотя не все «настоящие мужчины» творят зло, но большая его часть творилась и творится именно теми представителями человеческого рода, к кому подходит эта характеристика.

Понятие «настоящий мужчина» ассоциируется прежде и прочнее всего с возможностью и действительностью насилия.

Мизантропия и цинизм в большинстве случаев коренятся в неосознанном желании мизантропов и циников оправдать собственную несостоятельность в каком-либо отношении или свой далеко не безупречный образ жизни.

Всякий человек, какой бы он ни был, вправе рассчитывать на уважение со стороны других потому только, что он человек. Но при этом никто не вправе требовать от других особого уважения только по этой причине.

Взаимодействия людей, как это видно со стороны, часто имеют смысла не больше, чем столкновения бильярдных шаров.

Навязчивая и неразборчивая общительность — это просто стремление делиться своей глупостью с другими.

Смысловая невнятность (в разговорной речи или в произведении) бывает двух видов: когда непонятно, что в данный момент хотят сказать; и когда непонятно, что хотят сказать в целом. Они могут присутствовать и обе сразу, но их нужно не смешивать и распознавать.

Весело проводя слишком много времени, можно однажды невесело открыть, что на самом деле время провело тебя.

Если для тебя на первом месте стоит сохранение хороших отношений с окружающими, тебе нечего даже и думать о том, чтобы быть социально успешным.

Если бы большинство всегда было право, мы до сих пор жили бы в пещерах.

Делать свои глупости часто бывает безопаснее, чем указывать на чужие.

С необязательным иметь дело почти так же ненадежно, как и с непорядочным.

Пусть лучше жалеют о твоем преждевременном уходе, чем с нетерпением ждут, когда же ты, наконец, уйдешь.

Никто не вправе осуждать ближнего, который не хочет участвовать в ненужных ему играх других людей. Осуждения заслуживает как раз тот, кто тем или иным способом вовлекает других в игры, имеющие значение только для него одного.

Как бы далеко ты ни ушел в своем духовном развитии, ты никогда не сможешь игнорировать тот факт, что живешь среди подобных себе и связан с ними.

Можно, живя среди людей, обойтись без правил, которые предписывают тебе поступать определенным образом. Но без правил, которые удерживают тебя от определенных поступков, не обойтись.

Привыкший брать всегда дорожит близкими отношениями с привыкшим давать.

Порядочный человек — это тот, который не хочет никого использовать. А если все-таки обстоятельства вынуждают его делать так, он никогда потом не позволяет себе забыть об этом.

Мало что так утомляет, как всегда и для всех быть хорошим.

Учитывая и уважая все мнения без разбора, ты не совершишь ничего значительного и сам не состоишься как личность.

Трудно счесть шутку удачной, если шутят над нами.

Те, кто ходят на двух ногах, отличаются друг от друга больше, чем те, кто ходят на четырех.

Кто рассказывает тебе чужие секреты, расскажет другим твои.

Что для одного — пол, для второго — потолок, а для третьего — может быть, даже стена.

Ленивый обычно не вреден, но вредный, к сожалению, обычно не ленив.

Старайся быть приятным для других, но не ценой своего достоинства и своей свободы.

Все время угождать другим можно только за счет самоуважения.

Эффективность деятельности, рассчитанной на одного исполнителя, обратно пропорциональна количеству участников.

Слишком частые встречи гасят взаимный интерес и симпатию двоих, а совместная жизнь — тем более.

Благоприятное впечатление от одних сохраняется со временем, от других — с расстоянием.

Чем чаще и легче человек ссорится, тем хуже он переносит уединение.

Многие часто готовы протянуть дружескую руку, но почему-то ладонью вверх.

Откровенничать со сплетником — все равно что приглашать в гости вора.

«Сколько людей, столько и мнений» — может, это и верно; но неверно то, что на одного человека приходится одно мнение.

Кто часто ищет у окружающих сочувствия, тот вряд ли может рассчитывать на большое уважение с их стороны.

Если кто-то не видит того, что есть, его стоит пожалеть. Но если человек видит то, чего нет, пожалеть стоит его близких.

Некоторые живут тем, чем болеют.

Самый быстрый путь к зависимости от других — полагаться только на других в самых важных для тебя вопросах.

Делись не столько радостью, сколько тем, что ее приносит.

Каждый может быть как все. Но самим собой может быть далеко не каждый.

Сделать человека рабом очень помогает внушенное ему чувство долга или вины — и тем успешнее, чем «долг» представляется священнее, а «вина» — тяжелее.

Человеческий материал, как и любой другой, изменяется под давлением, но чаще всего не в лучшую сторону.

Личность отличается от особи тем, что имеет в душе нечто неприкосновенное.

Лучше быть заторможенным, чем совсем не иметь тормозов.

Я не настаиваю, чтобы со мной обязательно согласились, но хочу, чтобы меня выслушали.

Недалекий человек для меня никогда не станет близким, кем бы и каким бы он в остальном ни был.

Называющий себя «великим грешником» считает себя в первую очередь — великим и лишь во вторую — грешником.

От своих убеждений иногда отказываются, от отсутствия убеждений — никогда.

Оценивать человека следует сначала по тому, что он делает, а уже во вторую очередь — по тому, чего он не делает.

Жить целиком ради кого-то так же ненормально, как и не давать жить кому-то.

Не понимаешь человека — постарайся понять.

Не хочешь понимать — воздержись от суждения о нем.

Не хочешь воздержаться от суждения — воздержись хотя бы от его осуждения.

Люди, склонные к тирании, чаще других становятся начальниками. Но бывает, что и у выбившихся в начальники со временем появляется склонность к тирании.

Чем больше по природе человек склонен быть начальником, тем меньше значат для него дружеские отношения.

Индивидуальность человека — это то, на что он склонен обращать внимание.

«Роковых женщин» не существует, есть только роковая глупость мужчин.

В том, как человек обращается с окружающими вещами, есть признаки того, как он обращается с окружающими людьми.

Если тот, над кем подшутили, смеется, значит, шутка была удачная.

Мысли человека редко бывают более содержательными, чем его словарный запас.

Никто не вправе ожидать в старости от своих взрослых детей больше внимания, чем он уделял им в детстве.

Избегай того, кто никогда не смеется, равно как и того, кто смеется все время.

Тому, кто стремится мыслить и действовать самостоятельно, не стоит рассчитывать на одобрение тех, кто не хочет или не может этого делать.

Умного можно распознать по тому, что в общении с любым человеком он учитывает предыдущий опыт общения с ним и с другими. Глупый выявляет себя тем, что никогда не учитывает, даже если такой опыт у него накапливается. Поэтому при сколько-нибудь длительном общении с умным человеком у вас с ним постепенно выстраивается определенное здание отношений, а с дураком каждый раз приходится начинать с нуля.

Безграничная искренность граничит с глупостью.

Переспорить или перекричать — не значит переубедить.

Старайся не обижать и мухи, но не будь таким, которого может обидеть даже муха.

Не требуй благодарности за оказанную тобой услугу, если о ней не просили.

Труднее всего выкорчевывать из себя то, в чем менее всего хочется признаться.

О чрезмерном проявлении эмоций, каковы бы они ни были, почти всегда приходится впоследствии вспоминать с чувством неловкости.

Характеристика «неглупый» вряд ли сойдет за похвалу, так как от неглупого до неумного не так уж далеко.

Не стремись быть как все; не стремись и обязательно выделяться из всех. Но постарайся понять тех, кто так делает, — у каждого из них может быть своя правда.

Как много надо иметь ума, чтобы постоянно добиваться взаимопонимания с теми, у кого его мало.

Если ты разумен и порядочен — хорошо, но не отрицай этой возможности и за другими.

Чтобы слушали, надо говорить, но чтобы при этом слышали, надо думать, что говоришь.

От некоторых лучшая помощь — когда они не мешают.

Можно выпросить внимание к себе, но не интерес.

Надо с пониманием относиться к желаниям других, но с еще большим пониманием надо относиться к их нежеланиям.

Может быть, твой ближний и заслужил наказание, но ты старайся не быть инструментом для его исполнения.

Для некоторых пакостить — единственный способ стать замеченными.

Хорошо говорить умеет один из сотни. А на сотню умеющих хорошо говорить найдется только один умеющий хорошо слушать.

Глупость мешает многим спокойно хранить молчание, когда сказать нечего.

Стремление к размышлению и творчеству и, с другой стороны, мыслительная и творческая одаренность не всегда бывают одновременно у одного человека.

Глупость можно определить как устойчивую неспособность к различению главного и второстепенного.

Как только в человеческие отношения входит привычка, вместе с ней прокрадывается и скука.

Кто говорит, не думая, тот и слушает, не слыша.

Если человеку безразлично то, что для тебя наиболее ценно и значимо, то, в общем, безразличен ему и ты сам.

Ты никогда не завоюешь расположения собеседника, если не дашь ему возможность побыть в роли того, кто лучше знает или понимает предмет обсуждения — независимо от того, оправдана или нет такая роль.

Не ищи последних истин с первым встречным.

Одни предпочитают знать факты, а другие (их меньше) — принципы.

От лучшего в себе бегут чаще всего туда, где собирается толпа.

Одним дарован талант распознавать истину и красоту, другим — выгоду.

Не умея устроить собственную жизнь, не берись устраивать чужую.

Отношения между двумя людьми, которые себя исчерпали, должны легко и естественно разорваться, как отрывается от ветки перезревший плод. Искусственное затягивание таких отношений, кроме страданий, никому ничего не приносит.

Неправильно установленная дистанция в отношениях как минимум заставляет испытывать дискомфорт одну из сторон.

Не очень умно спрашивать человека, какую пользу для общества он приносит, или упрекать его за то, что он не приносит пользы для общества. Во-первых, никому еще не удавалось определить и измерить эту самую пользу или хотя бы предложить приемлемые критерии для ее оценки. Во-вторых, для человека вполне достаточно, если он никому не вредит и приносит пользу самому себе. А если он приносит конкретную пользу еще хотя бы одному человеку — этого более чем достаточно.

Твои достоинства сами по себе никого не интересуют. Интересуют других только те твои качества, которые позволяют тебе эффективно соучаствовать в значимой для них деятельности.

Приверженность традициям — не достоинство, а только свидетельство того, что человек усвоил кем-то придуманные правила и стереотипы поведения, не особенно задаваясь вопросом, есть ли в этом какой-то смысл и ценность.

Чтобы предугадывать поведение человека в определенной ситуации, недостаточно хорошо знать этого человека, надо хорошо знать и его ситуацию.

Разница между умным и дураком особенно видна в отношении к одиночеству: для первого это ценная возможность, для второго — мучительная проблема.

Верный признак инфантильности — приоритетный мотив «хочу» или «не хочу» в любом акте выбора.

Каждый из нас сам определяет себе меру своего удобства для других.

Только в одном случае никто и никогда не будет относиться к тебе плохо: если тебя не существует.

Пределы, в которых можно оставаться порядочным, достаточно широки для каждого, чтобы не делать гнусностей, а сделанные — не оправдывать суровостью жизни.

Если у тебя в отношениях с другими постоянно возникает одна и та же проблема, то другие здесь ни при чем.

Осуждать или жалеть людей, неразвитых в умственном и личностном плане — почти то же самое, что осуждать или жалеть баранов за то, что они родились баранами.

Пока ты считаешь, что для самоуважения нужны веские основания, тебе будет очень трудно их находить.

Умных и дураков, талантливых и бездарей уравнивает не только спор, как это верно подмечено, но и почти всякая совместная вынужденная деятельность.

Глупого может восхищать что угодно, но реже всего — сильный ум другого человека.

Любой может показаться крупным специалистом, когда подробно рассказывает о внутренней «кухне» того, чем занимается.

Не собирай вместе людей, которые не могут составить друг другу компании. И сам не ищи компании, в которую хотя бы на время не сможешь влиться.

У мудрых людей вырабатывается иммунитет ко лжи, который проявляется в числе прочего и как здоровый скептицизм по отношению ко всякому пафосу и выспренности, здоровое недоверие к высокопарным словам и фразам.

От вынесения категорий добра и зла за пределы жизни до фанатизма — один шаг.

Старайся не принимать участия в разговоре, если знаешь, что ничего стоящего не услышишь, не сможешь сказать или сам не будешь услышан.

Высказанная глупость умножается на степень убеждения, с которой она высказана.

Легче совмещаются разные характеры, чем разные понятия о жизни.

Вопреки общепринятому мнению, способ выражения мысли ничуть не менее важен, чем ее содержание. Ибо правильные и сколько-нибудь ценные мысли посещают всех, а для того, чтобы найти для них наилучшее оформление, нужны качества, которыми обладает отнюдь не каждый.

Кто слишком долго общается с больными людьми, тот может незаметно для себя принять точку зрения, что болезнь — это норма, а здоровье — отклонение от нее.

Чтобы увидеть себя глазами другого, надо, прежде всего, превратиться в этого другого.

Чтобы увидеть жизнь глазами другого, надо забыть свою и прожить его жизнь.

С кем можно вместе слушать музыку, с тем можно иметь и близкие отношения.

В обмане себя преуспеть куда проще, чем в обмане других.

Всегда помни, что ты повсюду будешь встречать много разных людей, очень заинтересованных в том, чтобы ты разделил их веру в определенные мифы.

Одна минута потери самоконтроля часто оборачивается для человека тем, что его до конца жизни усиленно контролируют другие.

Те, кто носятся с навязчивой идеей, будто они что-то должны человечеству, приносят окружающим не меньше проблем, чем те, кто считают, будто им все кругом что-то должны.

Самые непримиримые враги всего здорового и нормального в жизни часто получаются из ярых поборников всеобщей справедливости.

Среди окружающих непременно найдутся такие, которые будут задавать тебе вопросы в категоричной форме, требующие категоричного ответа. Иначе как провокационными такие вопросы не назвать. Самый правильный ответ на них, если его вообще давать, это несогласие с такой постановкой.

Насчет необходимости подавать милостыню: не думаешь ли ты, что каждый опустившийся на дно жизни из-за своей никчемности, пьянства и лени может теперь выступать в роли контролера твоей совести?

Терпеливость по отношению к другому — хорошее качество, но только до той меры, пока этот другой не начал им злоупотреблять.

С дерьмом не стоит обращаться на «Вы».

Надеяться получить счастье из рук другого человека, пусть даже самого близкого и дорогого, — так же наивно, как надеяться получить здоровье из рук врачей.

Как бы ты ни заботился о других, ты не сможешь сыграть в их жизни сколько-нибудь существенную роль, если напрочь позабыл о себе.

Если дорожишь отношениями с человеком, никогда не говори ему всю правду и только правду о нем самом. Да и о себе тоже.

Кто позволяет себе говорить другим все, что хочет, тот должен быть готов выслушивать от других то, чего не хочет.

Делать нечто «назло» кому-нибудь — самая скверная и неубедительная мотивация поступков.

Если твоего присутствия не замечают, не заметят и твоего отсутствия.

Как часто на слова «Приходи еще!» хочется ответить: «А зачем?»

Полная гармония в отношениях двух людей невозможна, так как это подразумевает согласие всегда и во всем. Такое состояние возможно только в том случае, если один из них отказался от своей личности, стал тенью и эхом другого. Но это тоже весьма далеко от гармонии, даже если и устраивает обоих.

«Дыма без огня не бывает» — любимая присказка сплетников.

Чем менее человек развит в личностном плане, тем сильнее он отождествляет себя и других с их социальными ролями.

С печалью я смотрю на того, кто смеется над всем, со смехом — на того, кто над всем печалится.

Тем, кто принципиально воздерживается от удовольствий, в жизни не остается ничего лучшего, кроме как удовольствоваться воздержанием.

Успешно помогать бороться другому с его негативными состояниями может только тот, кто научился эффективно преодолевать свои собственные.

Можно забыть того, кто доставил тебе радость, но нельзя забывать того, кто избавил тебя от страданий.

Эмоциональную зависимость от некогда близкого человека гораздо труднее засушить, свести к нулю, чем позволить ей изменить знак.

Нелишне помнить важный психологический закон: сколько человек может доставить тебе радости и удовольствия, столько он же может причинить горя и страдания — и ни ты, ни он этого соотношения изменить не в силах.

Умение расставаться столь же важно, как и умение поддерживать хорошие отношения. Оно сродни умению проигрывать, без которого не повзрослеешь.

Строить отношения с кем бы то ни было надо так, чтобы не возникало причин их выяснять.

Настоящие секреты — такие, о существовании которых даже не догадываются.

Да не останетесь вы врагами с тем, с кем расстались окончательно!

Действия, которыми управляет только твоя нижняя половина тела, никогда не приведут к возрастанию гармонии между тобой и миром.

Зрелый человек оценивает в первую очередь то, что для него сделали другие; недоразвитый главным образом озабочен тем, чего для него не сделали.

Фразу о том, что незаменимых людей нет, чаще всего слышишь как раз от тех, кому легко найти замену.

Если некая полезная установка в нужные моменты у человека не срабатывает, то он ничем не отличается от того, у кого ее нет.

Если выстроить шкалу, объективно отражающую степень влияния человеческих качеств на достижение успеха в жизни, то, думается мне, интеллект окажется на предпоследнем месте, а порядочность — на последнем.

Родительский эгоизм, проявляющийся в стремлении управлять жизнью своих детей, — самая завуалированная и потому самая коварная разновидность эгоизма: мало того, что он маскируется под любовь и самопожертвование, он еще и носит повсеместный характер и воспринимается всеми как нечто естественное.

Если ты будешь пытаться доказать каждому, что не уступаешь ему ни в чем, то тебя хватит очень ненадолго.

Трудно обрести друзей в тех местах, которые являются для тебя тюрьмой. Но если это все-таки случается, то такие друзья оказываются самыми настоящими.

Для некоторых отсутствие или недостаток чего-то — пустяки по сравнению с наличием или избытком этого же у других.

Некоторые люди появляются в твоей жизни только затем, чтобы причинить тебе тот или иной ущерб. Если такой человек возник на твоем горизонте — постарайся распознать его раньше и избежать встречи с ним. Если же, несмотря ни на что, этого не удается — задумайся, что за урок жизнь преподносит тебе с его помощью.

Встретишь порой такого представителя рода хомо сапиенс, что, пожалуй, это самое лучшее, что о нем можно сказать.

Не каждое спорное мнение нужно оспаривать.

Если ты никак не можешь разделить всеобщие восторги по поводу какого-то известного произведения, не подозревай дурновкусия у его почитателей или скудоумия — у себя. Просто прими мысль, что это произведение создано не для тебя, и живи спокойно дальше.

Можно иронизировать по любому поводу и над чем угодно — иной раз даже над чьими-то святынями, но только не над тем, что человек себе не выбирал.

С самодовольством, если ты думающий человек, справиться нетрудно: сама жизнь достаточно быстро излечивает от него. Труднее осознать и вылечить более тонкую и глубже запрятанную форму самодовольства, которая проявляется в чувстве собственного превосходства по отношению к другим неоправданно самодовольным.

Если ты все время боишься не угодить кому-то и руководствуешься в своих поступках этим страхом, это означает, что ты на крючке, за который может дергать любой встречный, вовсе не отягощенный подобными предрассудками. И пока ты не снимешь себя сам с этого крючка, за него будут дергать все, кому не лень, — или для того, чтобы добиться от тебя чего-то, или чтобы утвердить свое эго, или просто, чтобы поглумиться. Не думаешь ли ты, что если являешь собой такое приятное исключение, то нет исключений и в другую сторону?

Вступать в спор имеет смысл только тогда, когда есть возможность немедленно доказать свою правоту или неправоту оппонента, но это бывает очень редко.

Отсутствие уважения к себе часто проявляется в неразборчивом интересе ко всему вокруг, в желании воспринимать что попало.

Если ты все время соглашаешься, с твоим мнением перестают считаться.

Чтобы избежать ненужной роли, иной раз полезно сыграть роль дурака.

Можно смело доверять тому, кто способен относиться с юмором к самому себе.

Своенравному человеку нужно научиться чаще говорить другим слово «да»; слишком уступчивому — слово «нет». У человека, свободного от этих крайностей, «да» и «нет» всегда адекватны ситуации.

Умение учитывать глупость других — очень ценное свойство, но это мелочь по сравнению с умением отслеживать и учитывать собственную глупость. Однако и такое умение является очень скромным по сравнению с умением не позволять своей глупости руководить собой.

Расставаться с тем, с кем тебе в жизни уже не по пути, — так же, как и с прибытием на поезд: лучше чуть раньше, чем чуть позже.

Для дурака даже вполне уместная попытка собеседника быть точным выглядит занудством.

Секс — область наибольшей заменимости одного человека для другого.

Обида — это дыра в твоем существе, из которого утекает твоя жизненная энергия.

Среди думающих людей есть не читающие. Среди читающих есть не думающие. Но думают в основном те, кто читают, и наоборот.

Чтобы у тебя пропала необходимость демонстрировать всем и каждому свое личное достоинство, его надо сначала выработать и ощутить в полной мере.

Человек, обладающий адекватным пониманием себя и своего места в мире, никогда не позволит себе быть вальяжным.

Все говорят, что им нужно только свое, а чужого не надо. Но при этом мало кто определяет границу между своим и чужим.

Самые порядочные встречаются среди самых наивных. Обратное тоже верно.

Обладание чувством юмора — это показатель здоровой психики. Если, конечно, это здоровое чувство юмора.

Мало быть уверенным в себе, надо еще быть уверенным в своей правоте. Мало быть уверенным в своей правоте, надо еще быть уверенным в себе.

Для одного быть предоставленным самому себе — наказание, для другого — награда.

Чем менее хорош поступок, тем легче его сделать за компанию.

С некоторыми людьми компромисс обходится дороже, чем конфликт.

Качество общения не заменить никаким количеством.

Лучше оставаться наедине со своим умом (если, конечно, его достаточно), чем связываться с многочисленными и разнообразными проявлениями чужой глупости.

Не уставай прощать другим, чтобы они не устали прощать тебе.

Способность к осмыслению жизни в целом может обособить одну личность от общества куда сильнее, чем другую личность — преступные наклонности.

Общество к свободе тебя не выведет. Оно только является средой, в которой ты формируешься как существо, способное стремиться к свободе.

Целостность себя

«Основной вопрос эзотерики»: дано человеку только избавиться от страданий с помощью какой-либо психотехники, или ему дано изменить сами условия своего существования (или как-то способствовать их изменению)? Секрет, видимо, заключается в слове «дано»: даны неизменяемые условия физического мира, но дана и свобода, и «данность» в том и другом случае разная, хотя обе важны. Человек — это проводник, канал, созданный и используемый жизнью для того, чтобы проводить во Вселенную свободу и гармонию. И поэтому ответ, если пытаться сформулировать его на ментальном уровне, должен содержать для каждого ищущего обе возможности, как дополнительные друг другу. Вот это-то состояние совмещенности и назовем «обретением целостности», или, если угодно, исполнением человеческого предназначения.

Чтобы усвоить идею обретения целостности, нужен немалый запас прочности ума, а чтобы реализовать ее — немалый запас прочности воли.

Парадокс обретения целостности себя состоит из трех взаимообусловленных истин:

— целостность себя — единственная стоящая цель в жизни;

— нет никаких способов окончательно достичь ее;

— есть только одна возможность приблизиться к ней, и это — стараться вести себя так, будто ты уже целостный.

Представление о целостности себя как о поглощении личностного начала безличным может отпугнуть ум. Но это ложная идея, созданная той частью твоего существа, которая противодействует стремлению к целостности. На самом деле обретение целостности себя — нечто столь же глубоко индивидуальное, как и сама твоя жизнь, потому что это не какое-то абстрактно мыслимое состояние, одинаковое для всех, а личное свершение, включающее весь твой путь к нему.

Существуют самостоятельные, но взаимосвязанные стороны человеческой жизни, имеющие прямое отношение к обретению целостности себя, — те свойства или качества самой жизни, которые нельзя не учитывать, и которые так или иначе обусловливают саму возможность продвижения. Их насчитывается семь, и я бы назвал их семью фундаментальными аспектами экзистенции, или, более поэтично, семью цветами радуги жизни. Каждый из них нужно осознать и прочувствовать на своем опыте. Для каждого, кто искал, пояснять их значение не нужно, достаточно перечислить. Вот они: тяжесть, отсутствие явного смысла, конечность в этом мире, равнозначность всего, изначальная необязательность, таинственность и открытость в бесконечное.

Движение к целостности самого себя можно начать из любой точки своего существования. Точно так же мы идем к смерти. Разница лишь в том, что к смерти мы идем независимо от чего бы то ни было, а к целостности себя — исключительно по собственной воле.

Не жди благоприятных условий для того, чтобы начать двигаться к обретению целостности себя. Жизнь их тебе никогда не предоставит. Начинай прямо оттуда, где ты находишься. Нет никакой другой отправной точки, кроме «здесь и сейчас».

Чтобы начать движение к целостности себя, в числе всего прочего необходим минимум уверенности в своей правоте и, кстати, не такой уж маленький. Без него человек так и останется марионеткой своих желаний или чужой воли.

Первое, от чего надо избавиться, если ты решил обрести целостность себя, — это святыни любого рода, потому что всякая святыня — это придуманное кем-то табу на самостоятельный поиск истины и свободы.

Необходимое условие для начала движения к целостности себя — перестать быть только туловищем. Это значит — осознать, что ты представляешь собой нечто гораздо большее.

В общественном сознании издавна выработано несколько фундаментально-ложных догм, которые, будучи внедренными в сознание человека, превращают его в автомат для выполнения социальных программ, в объект для манипуляций со стороны других, и препятствуют достижению целостности себя. Вот они:

— человек является безусловной собственностью государства, которой оно может распоряжаться по своему усмотрению;

— человек рождается с грузом неоплатного долга перед обществом (родителями, страной, Богом и т. д.), за который он всю жизнь обязан рассчитываться;

— смысл жизни состоит в работе, заботе о своих детях, общественно значимой деятельности и т. п. — в чем-то внешнем по отношению к самому человеку;

— критерием социальной полноценности является наличие семьи, работы и определенного общественного статуса.

Этот список можно продолжать, но главные перечислены. Избавление от них необходимо, если хочешь понять, в чем твое предназначение.

Все, что расширяет сознание, делает его более свободным и радостным, способствует обретению целостности себя; все, что сужает его и делает более зависимым от чего бы то ни было, — препятствует.

Существующий образ жизни каждому человеку диктует, как норму, необходимость быть включенным в качестве придатка или функции в какие-либо социально-технические системы. И чем больше человек сопротивляется такой включенности, тем больше у него шансов быть оттесненным на обочину дороги жизни. Полностью же целостная и самодостаточная личность будет восприниматься современным обществом как нечто чужеродное и подлежащее отторжению. Поэтому целостный человек, оставаясь членом социума, по мере необходимости и своих жизненных интересов участвует в функционировании тех или иных систем, но не принадлежит им.

Даже если ты и достиг определенных успехов в обретении целостности себя, не обманывайся на собственный счет. Не позволяй себе и мысли, что ты «избранный», что на тебя некто сделал ставку в большой игре, и ты должен во что бы то ни стало оправдать оказанное доверие и выполнить свою почетную миссию. Ибо нет никого, кто бы возлагал на кого-то или выполнял какую бы то ни было миссию. Думать так — ничем не лучше, чем быть бездумным членом общего стада, бредущего в никуда.

Человек обретает целостность себя, когда в нем не остается ничего, что стремилось бы к самоутверждению.

В понятии «родина» всегда подразумеваются какие-то границы. А идеал мудрого — это безграничность, поэтому у него нет родины.

Осознать себя целостным — значит осознать мир с точки зрения своего отсутствия.

Обретение целостности себя подразумевает не столько прибавление чего-то к своему существу, сколько избавление от многого.

Ты никогда не придешь к целостности себя, будучи навьюченный тем, что не является и никогда не станет частью тебя самого.

Целостность себя — это такое состояние, в котором не может возникнуть ни одной проблемы, если только сам ищущий не захочет начать игру в проблему и ее разрешение.

Целостность себя и целостность образа жизни находятся в обоюдном и довольно жестком соответствии.

Чем дальше продвигаешься к обретению целостности себя, тем яснее становится, что невозможно выработать пригодную для всех ищущих «философию восхождения». Если такая философия вообще возможна, она может быть выработана только каждым ищущим для себя лично, пусть даже в чем-то она будет пригодна и для остальных.

Пришедший к целостности себя смотрит совсем другими глазами и видит совсем другой мир, а именно — такой, каким он является сам по себе, без искажений обычного человеческого восприятия. Но чтобы начать путь к обретению целостности, твой взгляд на мир должен быть другим изначально, как если бы ты ощущал зов будущего целостного состояния.

Обретение целостности себя — это достижение не конечного, а отправного пункта.

Ты и твой путь

Вероятно, в обычной человеческой речи самое емкое по смыслу после слова «жизнь» — слово «путь». Ибо в нем подразумеваются и тот, кто идет; и то, откуда и куда он идет; и главное — зачем и почему он идет.

Внутри тебя есть некто, кем ты можешь и должен стать. Самыми важными людьми в твоей жизни станут те, кто помогут тебе в этом.

Как примирить западную идею ценности цели пути и восточную идею ценности пути безотносительно к цели? Единственный логически приемлемый вариант состоит в том, чтобы пройти по этому пути как можно дальше.

Случайно ли то, что все или почти все великие учителя были скитальцами?

Верно сказано, что у Бога нет рук, кроме твоих. Можно развить эту мысль и сказать, что у Бога нет мозга, кроме твоего. А можно пойти еще дальше и сказать, что у Бога нет другого способа самопознания, кроме как посредством твоего «Я».

Где-то глубоко в сердцевине твоего существа есть некто или нечто, кому или чему твой ум безотчетно и безусловно доверяет более, чем самому себе.

Вечная беда большинства ищущих — плохая адаптированность к социуму.

Прежде чем отправляться в главное путешествие своей жизни, убедись, что крепко держишься на ногах.

Реальность всегда мстит неподготовленной душе за разрыв с ней.

Место, время и направление своих поисков нужно выбрать так, чтобы тебе было ничего не страшно или просто нечего терять.

Критерием ценности любого пути я бы предложил следующее: ведет он идущего к большей свободе или нет.

Одному в жизни более всего нужен дом, другому — путь. И им друг друга никогда не понять.

Ищущему прежде всего свободу не по пути с имеющим святыни.

Ориентиры для самых важных путей находятся у нас внутри.

У каждого не только свой путь, но и свое бездорожье.

Всегда найдется некто, с чьей точки зрения твоя жизнь является неудачей, а твои ценности — заблуждениями. Не позволяй им сбить себя с пути.

Большая жизнь не слишком заинтересована в том, чтобы ты производил на свет малые жизни, такие же бестолковые, как твоя на данный момент. Если она в чем и заинтересована, так это в том, чтобы ты привел свою малую жизнь в соответствие с ней.

Чтобы искать свое предназначение, надо сначала в него поверить.

Твое существование ничуть не менее случайно, чем существование Вселенной.

Ни во Вселенной, ни за ее пределами нет существа, от которого в большей степени зависит выполнение твоего предназначения, чем от тебя самого.

Предназначение может быть только там, где есть свобода.

В своих поисках вряд ли тебе стоит полагаться на поддержку того, что еще надо достичь или найти. Тем более, если не очень хорошо себе представляешь, в чем конечная цель твоих поисков и достижима ли она вообще. Полагаться можно только на то, чем ты обладаешь в любой момент, независимо от чего бы то ни было.

Пусть твой путь указывает тебе только тот, кто мудрее тебя.

С вершин понимания видно, что понимать можно и нужно далеко не все.

В безграничности жизни прощение может быть окончательным, прощание — нет.

Новая жизнь для тебя наступит не когда-то в будущем, а с того момента настоящего, когда ты совершенно освободишься от ненужного тебе груза прошлого.

Осознание того, что многого испытать, пережить и достичь тебе не дано, очень успокаивает и позволяет сэкономить массу сил, средств и времени.

Твоя жизнь в любой момент складывается из тебя возможного — того, кем ты хотел, мог, пытался стать, кем еще хочешь, можешь, пытаешься стать, и, может быть, когда-нибудь станешь; и тебя действительного — кем ты являешься к настоящему моменту. Большинство людей живут только действительным своим состоянием. Это ничем не оправданное самоограничение. Человек же ищущий живет в пространстве возможностей, в котором его действительное состояние похоже на птицу в небе или на корабль в открытом море.

Иерархия ценностей, в которой свобода стоит на первом месте, настолько отличается от других систем, что живущий в соответствии с ней похож на отшельника.

Все сколько-нибудь привлекательные и оказавшие влияние на людей учения о человеческом предназначении сводят воедино три составляющие:

— присущее человеку стремление к тому, что превышает его природу;

— действие созидательного надприродного начала через человека;

— человеческую экзистенцию (драму жизни, поисков и Пути).

Без первой составляющей человек лишен силы и самостоятельности; без второй — надежных ориентиров и поддержки; без третьей само учение лишено ценности и смысла.

Трагическое мироощущение возникает всегда, когда наши чувства не принимают конечного аспекта нашего собственного или другого существа, а наш разум не принимает бесконечного аспекта.

Тебе не преодолеть пессимизма в оценке жизни, пока ты не найдешь опору своего существования в чем-то таком, что абсолютно ни от чего не зависит.

Печаль, горечь, тяжесть — эти качества твоей жизни обусловлены конечным аспектом твоего существа, его полюсом дискретности. Радость, свобода, легкость — обусловлены бесконечным аспектом твоего существа, полюсом континуальности. Все мы рождаемся с неправильно смещенным «центром тяжести» нашего существа, и нетрудно догадаться, к какому из полюсов смещен этот центр. Предназначение человека состоит в том, чтобы своими усилиями переместить его на нужное место.

Не пытайся соотносить свою личную эволюцию с развитием всего человечества, потому что человечество в целом, взятое как сумма всех живущих в данных момент людей, никуда не эволюционирует. Нельзя даже сказать, что эволюционируют его отдельные, наиболее «духовно продвинутые» представители. Можно лишь сказать, что жизнь осуществляет в некоторых своих формах максимальную на данном отрезке ее развития манифестацию своих возможностей, а станешь ли ты одной из таких форм, немного зависит и от твоих личных усилий.

Ты не обязан верить ни в Бога, ни в дьявола, но если ты хоть сколько-нибудь развит, то не можешь не чувствовать силу, вызвавшую тебя из небытия и несущую по жизни; равно как и рассеянную повсюду силу, разными способами противодействующую твоему существованию и твоему пути.

Рассматривай свое существо как беспредельную пустоту, а свою точку зрения на мир, как и вообще любую активность «Я», — как ничтожно малое дополнение к этой пустоте, и ты придешь к адекватности себя бытию. Тогда просто исчезает сама основа для всех психологических состояний, делающих жизнь такой трудной и болезненной.

Сколько бы ты ни культивировал в себе ощущение и понимание единства мира, всегда в жизни останется то, чего ты не приемлешь.

Выйдя за пределы рационального знания, ты обнаружишь «там» не меньше хаоса, грязи и бессмыслицы, чем в «обычно воспринимаемом» мире.

Если ты сумел победить в себе то, что мешает тебе быть самим собой, то какие еще победы могут быть нужны?

Для своего личностного роста ты можешь использовать в основном то, что не учитывается в тебе обществом.

Какой бы степени отрешенности ты ни достиг, тебе, пока ты жив, не обрести абсолютной бесстрастности, потому что жизнь — это в большей степени вектор (стремление в определенном направлении), чем нечто статичное и никуда не направленное.

Ты спрашиваешь, почему я говорю так мало? Потому, что уже пришел для себя к окончательным итогам всех возможных разговоров, имеющих какой-то смысл. А разговоры, не имеющие смысла, меня не интересуют.

Чтобы не тратить попусту свою жизнь, почаще задавай себе вопросы: «А надо ли мне это?» и: «А надо ли это кому-нибудь вообще?»

Правильное распределение сил на жизненной дистанции состоит в том, чтобы тратить их только на преодоление тех препятствий, которые нельзя обойти, и только на ту борьбу, которой невозможно избежать.

Не жалей времени и сил, чтобы узнать, на какой высоте находится потолок твоих возможностей. А когда нашел — не трать их на то, чтобы его превзойти. Потому что первое тебе жизнь обязательно зачтет, а второе — никогда.

Смысл всякого посланного тебе испытания состоит в том, чтобы ты, в конце концов, вышел из него более сильным и мудрым, а вовсе не в том, чтобы ты проходил его всю жизнь.

Старайся жить так, чтобы ни в один момент тебе не хотелось вернуться в прошлое.

Будь упрям, если надо, но не настолько, чтобы таранить лбом каждую стену.

Тщательно выбирай попутчиков — неважно, в пространстве или во времени.

Ты спрашиваешь, кто мои друзья? Не знаю. Я с осторожностью употребляю слово «друг», потому что не могу для себя точно определить границы его значения. Точно так же обстоит дело и с другими словами, в которые принято вкладывать особо значимый для каждого смысл.

Чтобы повысить свой запас прочности, приучи себя всегда быть готовым к наихудшим вариантам развития событий.

Все, что ты делаешь, говоришь и думаешь, старайся доводить до такого состояния, где можно ставить точку, а не многоточие или знак вопроса.

Избирай для себя такие виды деятельности, результаты которых не опосредуются людьми, стоящими намного ниже тебя по умственному и нравственному развитию. Иначе вряд ли ты достигнешь того, на что рассчитывал.

Прошлое держит нас ровно настолько, насколько мы сами цепляемся за него.

Умей принимать решения — но при этом десять раз подумай, прежде чем принять такое решение, которое нельзя было бы отменить; и сто раз подумай, прежде чем добровольно попадать в обстоятельства, требующие принятия таких решений.

С тем, что у тебя есть, примириться не так уж трудно. Гораздо труднее примириться с тем, что ты есть сам.

Состояние радостной и легкой творческой беззаботности и есть то основное состояние, в котором находится бытие. Когда бы к тебе ни приходило такое состояние, знай: это в тебе говорит твоя истинная природа.

Старайся культивировать весеннее настроение даже во время самой дождливой осени и самой лютой зимы.

Потенциально существуют музыка и книги, которые могут прийти в мир только через тебя.

Результат любой творческой деятельности уже как бы виртуально существует в некоем наполненном жизнью пространстве. Творческий процесс — это в большей степени улавливание, чем конструирование.

Если ты проделываешь настоящую внутреннюю работу, то по мере своего продвижения не можешь не отмечать, насколько разборчивее становишься в отношении круга своего общения и чтения.

Отличительный признак по-настоящему сильного, значительного, ценного повествования — возможность соотнести его с собственной жизнью.

Пока ты жив, не прощайся навсегда ни с одним живым существом.

Если ты думаешь, что все важные перемены в твоей жизни уже произошли, то ты заблуждаешься. Сам факт того, что ты живешь, говорит о том, что главная перемена еще впереди, и тебе ее не миновать — независимо от чего бы то ни было.

Как бы ты ни был внутренне богат и продвинут на пути ищущего, но если ты никого не любишь, ты жив, в лучшем случае, наполовину.

Покинув этот мир, ты воочию убедишься, что ничего особенно не потерял.

Откуда и куда бы ты ни шел, в конечном итоге ты вышел из неизвестности и возвращаешься в нее. Значит, каким-то образом ты там был и будешь.

Заканчивая путь, понимаешь, что все это время ты шел к себе самому. Закончив, осознаешь, что никакого отдельного «тебя» уже нет.

Когда я был мал, мой кругозор был узкий, а мировоззрение — веселое и беззаботное. С возрастом границы моего знания и понимания мира расширялись, и по мере этого расширения я становился все более печальным и озабоченным. Но когда эти границы растворились в бесконечности, я вновь обрел радость и покой.

Content

Алекс Ведов
Догоняющий радугу

Часть первая. ПО СЛЕДАМ ИЩУЩЕГО

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Часть вторая. ОБРЕТЕНИЕ ИЩУЩЕГО

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Часть третья. КАЛЕЙДОСКОП ИЩУЩЕГО

Краткое предисловие

Жизнь и Вселенная

Жизнь и познание

Общество

Жизнь вообще и твоя жизнь в частности

Ты и другие

Целостность себя

Ты и твой путь