Мигель де Унамуно

Туман

Пролог

Дон Мигель де Унамуно настаивает, чтобы я написал пролог к этой его книге, где рассказывается скорбная история жизни и загадочной смерти моего доброго друга Аугусто Переса. Не могу ему отказать, ибо желания сеньора Унамуно для меня закон в самом точном смысле слова. Хоть я и не дошел до такого крайнего гамлетовского скептицизма, как мой друг Перес, сомневавшийся даже в собственном своем существовании, я все же твердо убежден, что не наделен тем, что психологи называют свободной волей. Однако меня утешает, что ее лишен и сам дон Мигель.

Пусть не удивляются читатели, что именно я, человек совершенно неизвестный в государстве испанской литературы, пишу пролог к книге дона Мигеля, писателя давно и заслуженно известного, хотя обычно в прологах писатели более известные представляют менее известных. Но мы с доном Мигелем договорились покончить с этим вредным обычаем и проделать все наоборот: пусть неизвестный представляет известного. Ведь, по правде говоря, книги покупают скорее ради самого произведения, а не ради пролога, и потому будет естественно, если молодой, начинающий писатель вроде меня, желая, чтобы его заметили, не станет выпрашивать пролог к своей книге у литературного ветерана, а сам попросит разрешения написать пролог к одной из его книг. Вот, кстати, и решение одной из проблем в вечном конфликте отцов и детей.

К тому же меня с доном Мигелем связывает многое. В этой книге, будь то роман или руман (см. с. 303, где засвидетельствовано мое авторство на слово руман), сеньор Унамуно излагает содержание моих разговоров со злосчастным Аугусто Пересом и рассказывает о рождении моего позднего сына Викторсито; а вдобавок я, кажется, прихожусь дону Мигелю дальним родственником – наша фамилия встречается в его роду, как показали ученейшие генеалогические исследования моего друга Антолина С. Папарригопулоса, столь прославленного в мире науки.

Не берусь предсказывать, как встретят этот руман дона Мигеля читатели и каково будет их отношение к автору. Уже довольно давно я слежу за войной, которую ведет дон Мигель с наивностью нашего общества, и, признаюсь, меня поражает, сколь она глубока и чистосердечна. В связи со статьями дона Мигеля в «Мундо графико» и другими того же рода публикациями он получил письма и вырезки из провинциальных газет, открывшие ему настоящие залежи наивной доверчивости и голубиного простодушия, еще сохраняющихся в нашем народе. То комментируют фразу сеньора Унамуно, что, мол, сеньор Сервантес (тоже дон Мигель) был не без таланта,[1] и, видимо, возмущаются такой непочтительностью; то умиляются меланхолическим раздумьям сеньора Унамуно над опавшими листьями; то вдруг приходят в восхищение от лозунга «война – войне!», с болью вырывающегося из сердца дона Мигеля при виде людей, которые гибнут, хотя никто их не убивает; то повторяют горстку плоских истин, которые дон Мигель собрал по разным кафе и клубам уже донельзя замусоленными и отдающими пошлостью, а читатели рады их признать своими, и одна бесхитростная голубка даже возмутилась тем, что дон Мигель, словоплет этакий, пишет слово «культура» с большой буквы и через «К» – «Kultura»,[2] да еще, похвалившись способностью увлекать читателя, тут же признается в неумении сочинять комплименты и каламбуры, а ведь для простодушной публики талант и увлекательность сводятся к комплиментам и каламбурам.

И хорошо еще, что эта простодушная публика, кажется, не догадалась о некоторых шалостях дона Мигеля – например, когда он, желая пустить пыль в глаза, напишет статью, а потом наудачу подчеркнет какие-то слова, да еще перепутает страницы, чтобы самому не помнить, где он подчеркнул. Когда он признался мне в этом, а спросил, зачем он так делает, и услышал в ответ: «Почем я знаю?… От душевного веселья! От озорства! Кроме того, мне до чертиков надоели всякие подчеркивания и курсивы! Ведь они оскорбительны для читателя, все равно что предупреждение: обрати внимание, дурак, здесь глубокая мысль! Я поэтому посоветовал одному господину писать статьи сплошь курсивом, чтобы публика оценила, как глубокомысленны они от первого слова и до последнего! Курсивы и прочее – всего лишь писательская пантомима, попытка восполнить жестом то, чего не сумели выразить интонацией и композицией. И заметь дорогой Виктор, в газетах крайне правых, у так называемых традиционалистов, сплошь курсив, разрядка, прописные буквы, восклицательные знаки и все прочие ресурсы типографского ремесла. Пантомима, пантомима, пантомима! Такова уж примитивность их выразительных средств, или, точнее, настолько хорошо они знают наивное простодушие своих читателей, А с этой наивностью пора уже покончить».

В другой раз дон Мигель объяснил мне, что юмор, настоящий живой юмор, нисколько не привился в Испании и вряд ли когда-нибудь привьется. Те, кого в Испании называют юмористами, по мнению дона Мигеля, либо сатиричны, либо ироничны, если не простые остряки. Называть юмористом, например, Табоаду,[3] значит просто злоупотреблять этим термином. И нет ничего юмористического в едкой, но ясной и прозрачной сатире Кеведо, в которой сразу видна проповедь. Единственным юмористом у нас был Сервантес; проснись он сейчас, как бы посмеялся старик, говорил мне дон Мигель, над теми, кто возмущался, что я посмел признать в нем даровитость, а главное, как посмеялся бы он над бездарями, которые приняли всерьез самые тонкие его издевки! Ибо нет сомнения, что он шутил – и шутил очень серьезно, – когда передразнивал стиль рыцарских романов. Некоторые простаки считают образцом сервантесовского стиля его слова «едва лишь румянолицый Феб» и т. д., но ведь это всего-навсего остроумная карикатура на барочные изыски. Не говоря уже о попытках считать идиомой выражение «зари занимался уже», открывающее одну из глав, когда предыдущая кончается словом «час».[4]

Публика наша, подобно всякой малокультурной публике, от природы подозрительна, как, впрочем, и весь наш народ. В Испании никто не желает, чтобы ему морочили голову, или делали из него дурака, или водили его за нос, и если говоришь с человеком, так он хочет заранее знать, на что настроиться, пойдет ли речь в шутку или всерьез. Сомневаюсь, чтобы у какого-нибудь другого народа смешение шутки с правдой вызвало такое раздражение. Не знать толком, издеваются над тобой или нет, – да кто из испанцев такое потерпит? И куда трудней добиться, чтобы подозрительный испанец из средних слоев понял, как можно что-то сказать одновременно в шутку и всерьез, почтительно и с издевкой – причем об одном и том же предмете.

Дона Мигеля волнует образ трагического шута, и он не раз мне говорил, что не хотел бы умереть, не написав трагической буффонады или трагедии-буфф; но так, чтобы трагическое и гротескно-шутовское были слиты и сплавлены в едином целом, а не следовали бы одно за другим вперемешку. Когда я обвинил его в самом разнузданном романтизме, дон Мигель ответил: «Не спорю, но, наклеивая ярлыки, мы еще ничего не решаем. Хотя я уже двадцать лет занимаюсь преподаванием классиков, классицизм, враждующий с романтизмом, не заразил меня… Говорят, эллинам было свойственно различать, определять и разделять явления, а мне вот свойственно путать их и перемешивать».

В его словах я вижу концепцию или даже скорее мироощущение, которое не решаюсь назвать пессимистическим только потому, что мне известно, как не нравится это слово дону Мигелю. Его терзает навязчивая, почти маниакальная идея – если его душа, равно как души всех прочих людей и даже тварей на земле, не наделена бессмертием, причем бессмертием в том смысле, как понимали его простодушные католики средних веков, тогда пропади все пропадом и не стоит надрываться. Отсюда же и отвращение к жизни у Леопарди[5] после того, как его постигло крушение самой заветной иллюзии:

ch'io eterno mi credea[6] —

его надежды на вечную жизнь. Этим же можно объяснить, почему любимые авторы дона Мигеля – Сенанкур, Кентал и Леопарди.[7]

Но этот смешанный юмор, суровый и едкий, раздражает подозрительность наших испанцев, которые желают знать, с каким намерением к ним обращаются, а многих сильно нервирует. Испанцы любят смеяться, но ради лучшего пищеварения или чтобы рассеяться, а не для того, чтобы извергнуть проглоченное по ошибке и вредное для их желудка, ни тем паче чтобы переварить огорчения.

А дон Мигель старается рассмешить людей вовсе не для того, чтобы сокращения диафрагмы помогли пищеварению, но чтобы люди отдали назад все ими съеденное ибо смысл жизни и всей вселенной виден гораздо яснее когда желудок освободился от лакомств и излишних яств Дон Мигель отрицает иронию без желчи и умеренный юмор; по его словам, где нет хоть капли желчи, там нет иронии, а умеренность враждебна юмору, или, как он любит выражаться, злому юмору.

Такое убеждение заставляет дона Мигеля заниматься очень неприятным и малоблагодарным делом – он называет это массажем общественного простодушия: ему желательно узнать, становится ли мало-помалу тоньше и острее коллективный гений нашего народа. Сеньора Унамуно просто бесят разговоры о том, что наш народ, особенно на юге, одарен. «Если народ развлекается боем быков и находит столь примитивное зрелище приятным и разнообразным, то разум его безнадежен». И добавляет, что нет более ороговевшего и менее развитого мозга, чем у заядлого любителя боя быков. На что сдались юмористические парадоксы человеку, который только что восторгался ударом шпаги Висенте Пастора![8] Дон Мигель ненавидит шутовской стиль комментаторов корриды, этих жрецов, поклоняющихся каламбуру и прочей дребедени из обихода наших доморощенных талантов.

Если же добавить, что сам дон Мигель обожает каламбурить – но метафизическими идеями, – то станет понятно, почему многие питают отвращение к его книгам: одни – потому что от этих штучек у них начинается головная боль, другие – потому что усвоили правило: «sancta sancte tractanda sunt» – «о священном следует говорить священным языком», – и считают недостойным рассуждать о подобных материях с шутками да прибаутками. В ответ дон Мигель спрашивает их: если наши духовные предки смеялись над самыми святыми, то есть самыми утешительными верованиями и надеждами своих братьев, почему мы должны обсуждать всерьез все остальное? Если находились охотники посмеяться над Богом, почему же нам не посмеяться над Разумом, Наукой и даже над Истиной? И если у нас отнята самая заветная надежда в жизни, почему не перемешать все истины, чтобы убить время, убить вечность и отмстить за себя?

Охотно допускаю также, что иной читатель обнаружит в этой книге скабрезности, или, если угодно, порнографию. Но дон Мигель позаботился об этом заранее и в тексте румана заставил меня сказать несколько слов по этому поводу. Протестуя против подобных инсинуаций, автор утверждает, что пряные сценки в этой книге введены отнюдь не для разжигания плотских вожделений, но чтобы дать толчок воображению совсем в другую сторону.

Всем знающим дона Мигеля хорошо известно его отвращение к любым видам порнографии, и не только из самых обычных соображений морального порядка, но и по твердому убеждению, что сексуальная озабоченность губительней всего для мысли. Порнографические, или, попросту, эротические, писатели, по его мнению, самые тупые, самые глупые.[9] Как я не раз слышал от него, из классической троицы пороков – женщина, карты, вино, – первые два куда больше вредят разуму, чем последний. Сам-то дон Мигель не пьет ничего, кроме воды. «С пьяным человеком еще можно говорить, – сказал он мне однажды, – пьянчуга иной раз скажет кое-что интересное, но кто способен вытерпеть болтовню картежника или бабника? Несносней ее только вздор, который несут энтузиасты корриды, – а это уже предел и верх глупости».

Меня, впрочем, ничуть не удивляет сочетание эротики и метафизики, ибо, насколько мне известно, наши народы, как показывают их литературы, вначале были воинственны и религиозны, а затем стали склонны к эротике и метафизике. В эпоху консептизма[10] культ женщины совпал с культом изощренности. Духовная заря наших народов занималась в средние века, когда варварское общество было полно экзальтации религиозной, даже мистической, а также воинской, и рукоятка меча имела форму креста, но женщина занимала в их воображении очень небольшое, явно второстепенное место, а собственно философские идеи дремали под покровами – теологии на монастырских советах. Эротика и метафизика развиваются одновременно. Религия воинственна, метафизика эротична и сластолюбива.

Религиозность делает человека воинственным, драчливым, или же наоборот, именно воинственность делает его религиозным. С другой стороны, существует метафизический инстинкт, стремление познать то, что нас не касается, короче, первородный грех, – и это пробуждает в человеке чувственность. Или наоборот, именно чувственность пробуждает в нас, как в Еве, метафизический инстинкт, жажду познания добра и зла. Кроме того, существует еще мистика, то есть метафизика религии, порождение чувственности и воинственности.

Все это было хорошо известно афинской куртизанке Феодоте, о которой поведал в «Воспоминаниях» Ксенофонт: беседуя с Сократом,[11] она, восхищенная его методом исследовать истину, точнее, помогать рождению истины, предложила ему стать при ней сводником (Synthérates – соохотник, сказано в тексте, по словам дона Мигеля, профессора древнегреческого языка, который и сообщил мне этот занятнейший и многое поясняющий факт) и помогать ей в ловле любовников. И весь интереснейший разговор между Феодотой, куртизанкой, и Сократом, философом-акушером, ясно доказывает внутреннее родство между их ремеслами: философия в значительной степени сводничество, а сводничество – тоже философия. Даже если все это и не так, как я говорю, то никто, слава богу, не станет отрицать по крайней мере, что сказано остроумно.

Для меня, однако, ясно, что мой дорогой учитель дон Фульхенсио Энтрамбосмарес дель Акилон, которого так подробно описал дон Мигель в романе, или румане, «Любовь и педагогика», не согласится с моей антитезой религии и воинственности, с одной стороны, и философии и эротики – с другой. Я заранее уверен, что знаменитый автор «Ars magna combinatoria» выделит религию воинственную и религию эротическую, метафизику воинственную и метафизику эротическую, эротизм религиозный и эротизм метафизический, воинственность метафизическую и воинственность религиозную, а с другой стороны – метафизическую религию и религиозную метафизику, воинственный эротизм и эротическую воинственность: я уж не говорю о религиозной религии, метафизической метафизике, эротическом эротизме и воинствующей воинственности. В сумме все составит шестнадцать бинарных комбинаций. Ничего не стану говорить о тернарных комбинациях того же рода – например, эротическо-метафизическая религия или воинственно-религиозная метафизика! Но я, увы, не обладаю ни неисчерпаемым комбинаторным талантом дона Фульхенсио, ни тем паче способностью все смешивать и делать неопределенным, присущей дону Мигелю.

Можно многое добавить но поводу неожиданного финала этой истории и версии дона Мигеля относительно смерти моего несчастного друга Аугусто, и хотя мне его версия кажется неверной, но не годится спорить в прологе с автором, которого представляешь. По совести, однако, должен сказать – я абсолютно убежден, что Аутусто Перес покончил с собой, как он сообщил мне при нашей последней встрече, и что он действительно наложил на себя руки. Мне кажется, я обладаю достоверными доказательствами его самоубийства; их столько и они так убедительны, что мое мнение превращается в уверенность.

На сем кончаю.

Виктор Готи

Постпролог

Я бы с удовольствием оспорил некоторые утверждения Виктора Готи, автора пролога к моей книге; но поскольку я посвящен в тайну его существования – то есть в тайну существования Готи, – то предпочитаю оставить все написанное в прологе на его совести. Кроме того, я сам просил его сочинить пролог и обещал заранее – то есть априори – принять все, что бы там ни было написано, а потому я не могу этот пролог отвергнуть, ни даже исправить или уточнить его задним числом – то есть апостериори. Но почему я должен пропускать некоторые суждения Готи, не сопроводив их своими собственными?

Не знаю, насколько прилично использовать признания, сделанные в самой интимной обстановке, и сообщать публике мнения или оценки, не предназначенные для широкой огласки. А Готи в своем прологе имел нескромность опубликовать мои суждения, которые я не собирался делать достоянием читающей публики. По крайней мере не хотел публиковать свои мысли в том сыром виде, в каком они были изложены в приватной беседе.

Что до его утверждения насчет несчастного… Хотя почему несчастного? Хорошо, предположим, что Аугусто был несчастен. Утверждение Готи, будто несчастный, пли как его там, Аугусто Перес покончил с собой, а не умер той смертью, которую я описал, то есть по вольной прихоти и решению автора, мне кажется просто смехотворным. Ей-богу, иные мнения заслуживают только улыбки. И моему другу и автору пролога Виктору Готи следует поосторожней оспаривать мои решения, ибо, если он слишком мне надоест, я поступлю с ним так же, как с его другом Пересом: либо дам ему умереть, либо уморю его на манер докторов. Ведь, как уже знают мои читатели, доктора стоят перед дилеммой: либо они дают больному спокойно умереть из страха убить его, либо убивают его из страха, что он у них умрет сам. Итак, я способен убить Готи, если увижу, что он вот-вот умрет либо дам ему умереть, если испугаюсь, что мне придется его убить.

Не хочу продолжать дальше этот постпролог: написанного уже достаточно, чтобы уравновесить пролог моего приятеля Виктора Готи, которого я благодарю за проделанный им труд.

М. де У.

История «Тумана»

Первое издание этого моего произведения – только ли моего? – появилось в 1914 году в серии «Библиотека Ренасимьенто», которую впоследствии погубили мошенничество и мошенники. Кажется, существует второе издание, 1928 года,[12] но о нем мне известно только по библиографическим ссылкам. Сам я его не видел, и это не удивительно, ибо в то время у власти была диктатура, а я, изгнанный, чтобы не воздавать ей почестей, был в Андайе.[13] В 1914 году, когда меня изгнали – или, скорее, отпустили на волю – с поста ректора университета Саламанки, для меня началась новая жизнь под грохот мировой войны, которая встряхнула нашу Испанию, хотя она в ней и не участвовала. Война разделила испанцев на германофилов и антигерманофилов – или антантофилов,[14] если угодно, – разделила скорее по свойствам темперамента, чем по причинам, связанным с войной. Этот раскол повлиял на весь дальнейший ход нашей истории до так называемой революции 1931 года, до самоубийства монархии Бурбонов. Вот тогда-то и окутал меня туман истории нашей Испании, нашей Европы и даже всего нашего человечества.

Когда в 1935 году представилась возможность переиздать «Туман», я просматривал книгу и при этом как бы снова создавал ее; я переживал ее заново. Пусть оживет прошлое – с ним оживет и преобразится воспоминание. Для меня теперь это новая книга, И она, я уверен, покажется новой тем из моих читателей, которые ее перечитают. Пусть они перечитают меня, когда будут перечитывать книгу. На минуту я задумался, а не написать ли ее заново, по-иному? Но тогда это будет другая книга… Другая? Когда мой Аугусто Перес, созданный двадцать один год назад (мне тогда было пятьдесят), возник в моих снах, я полагал, что его прикончил, и в раскаянии собирался воскресить своего героя. Но он спросил меня – считаю ли я возможным воскресить Дон Кихота? Я ответил, что нет, и он сказал: «Но в таком же положении находимся все мы, литературные персонажи». Я спросил: «А если я снова увижу тебя во сне?» – а он в ответ: «Нельзя два раза увидеть один сон. Тот, кого вы увидите и примете за меня, будет уже другим человеком». Другим? О, как этот другой преследовал меня, да и теперь преследует! Достаточно посмотреть мою трагедию «Другой».[15] Что ж до возможности воскресить Дон Кихота, то сервантесовского героя, как мне кажется, я воскресил,[16] а думаю, воскрешают все, кто его слышит и созерцает. Разумеется, не ученые педанты, не сервантесоведы. Героя воскрешают, как христиане воскрешают Христа вслед за Павлом из Тарса.[17] Такова история, или, если угодно, легенда. Другого воскресения быть не может.

Литературный персонаж? Персонаж из действительности? Да, из действительности литературы, которая и есть литература действительности. Когда однажды я увидел, как мой сын Пепе, совсем еще маленький, раскрашивает куклу и приговаривает: «Я взаправдашний, я взаправдашний, а не рисованный», – эти слова он вкладывал в уста куклы, – я снова пережил свое детство, я вернулся в детство, и мне стало жутковато. То было явление призрака. А совсем недавно мой внук Мигелин спросил меня, всамделишный ли кот Феликс – тот, из детских сказок, – живой ли он. И когда я стал внушать ему, что кот – это сказка, выдумка, сон, он перебил меня; «Но сон-то всамделишный». Тут вся метафизика. Или метаистория.

Думал я также продолжить биографию моего Аугусто Переса, рассказать о его жизни в другом мире, в другой жизни. Но другой мир и другая жизнь находятся внутри этого мира и этой жизни. У любого персонажа есть своя биография, своя всеобщая история, будь то так называемый исторический персонаж либо литературный, выдуманный. Мне даже пришло в голову заставить Аугусто написать автобиографию, где бы он поправил меня и рассказал, как он сам видел себя во сне. Таким образом, эта история получила бы две развязки – можно даже с параллельным текстом, чтобы читатель выбрал любую. Но читатель стерпит далеко не все, он не допустит, чтобы его извлекли из собственного сна и погрузили в сон сна в жуткое сознание сознания, в эту мучительную проблему. Читатель не желает, чтобы у него отняли иллюзию реальности. Говорят, один сельский проповедник описывал страсти Христовы и, услыхав, как рыдают взахлеб деревенские богомолки, воскликнул: «Не плачьте, ведь это случилось больше девятнадцати веков тому назад, да еще, быть может, случилось совсем не так, как я вам рассказал…» А в иных случаях надо сказать слушателям: «Быть может, это случилось именно так…»

Я слышал рассказ о некоем архитекторе-археологе, который собирался снести базилику X века, чтобы построить ее заново, так, как она должна была быть построена, а не так, как ее построили на самом деле. Построить согласно чертежу той эпохи, который, как он уверял, ему удалось найти. Согласно проекту архитекторов X века. Проект? Наш архитектор не знал, что в X веке базилики возникали сами по себе, они перерастали все чертежи, увлекая руки строителей. Точно так же для романа, эпопеи или драмы сначала придумывается план; но затем роман, эпопея или драма восстают против своего автора. Или же против него восстают персонажи – его собственные, как ему кажется, создания. Так восстали против Иеговы сначала Люцифер и Сатана, а потом – Адам и Ева. Вот где настоящий руман, тригедия или опопея! Так восстал против меня Аутусто Перес. Когда появился мой «Туман», эту тригедию заметил критик Алехандро Плана, мой добрый друг из Каталонии. Остальные же, по умственной лени, ухватились за мою дьявольскую выдумку жанра «руман».

Мысль назвать эту книгу руманом – мысль на самом деле принадлежала не мне, я это доказываю в самом тексте, – была другой невинной хитростью, придуманной, чтобы заинтриговать критиков. Моя книга – роман, такой же роман, как и любой другой. Но пусть она называется руман, раз уж у нас «называться» означает «быть». Что 8а вздор, будто уже миновала эпоха романа! Или эпических поэм! Пока живы романы прошлых веков, роман будет жить и возрождаться. Надо только заново пережить его во сне.

Еще не завладел моими снами Аугусто Перес и его руман, как я уже пережил во сне карлистские войны, которых я был свидетелем в детстве,[18] и написал «Мир во время войны», исторический роман, или, лучше сказать, романизированную историю, по школьным законам жанра. По канонам того, что называется реализмом. Пережитое в десять лет я снова переживал, когда мне было тридцать и я писал этот роман. И продолжаю переживать в процессе нынешней истории, проходящей перед моими глазами. Она проходит и остается. Во сне я нашел мою «Любовь и педагогику», изданную в 1902 году, другую мучительную трагедию. Для меня по крайней мере она была мучительной. Перенося свои муки на бумагу, я надеялся освободиться от них и передать их читателю. В «Тумане» опять появился трагикомический туманно-руманный дон Авито Карраскаль,[19] объяснявший Аугусто, что жить нас учит только жизнь. Равно как видеть сны учат только сны. Затем, в 1905 году, последовала «Жизнь Дон Кихота и Санчо по книге Мигеля де Сервантеса Сааведра, объясненная и прокомментированная». Но не просто так, а заново увиденная во снах, пережитая и преображенная. Вы скажете, мои Дон Кихот и Санчо не похожи на сервантесовских? Ну и что? Дон Кихоты и Санчо Пансы живут в вечности – она же находится не вне времени, но внутри него; вся вечность во всем времени и вся вечность в каждом его моменте – они не принадлежат только Сервантесу, или мне, или кому-либо, видящему их в своих снах, но каждый из нас возрождает их заново. Что до меня, я считаю, что Дон Кихот открыл мне свои заветные тайны, которые он утаил от Сервантеса, особенно о своей любви к Альдонсе Лоренсо. В 1913 году, еще до «Тумана», появились мои рассказы, объединенные в книге под названием одного из них – «Зеркало смерти». После «Тумана», в 1917 году, я выпустил «Авеля Санчеса»; это история страсти – мучительнейший из всех проделанных мною экспериментов, я вонзил свой ланцет в ужасную опухоль, общую для всей нашей испанской расы. В 1921 году я издал роман «Тетя Тула», который в последнее время, благодаря немецкому, голландскому и шведскому переводам, вызвал широкий отклик во фрейдистских кругах Центральной Европы. Следующий роман появился в 1927 году в Буэнос-Айресе под названием «Как делается роман»; эта автобиографическая книга оказалась для моего доброго друга и отличного критика Эдуардо Гомеса де Бакеро,[20] «Андренио», при всей его тонкости, ловушкой вроде моего румана – он объявил, что думал, будто я и впрямь напишу роман о том, как делается роман. Наконец, в 1933 году, были опубликованы «Святой Мануэль Добрый, мученик, и другие три истории». Все они – порождение туманных сновидений.

Книги мои удостоились переводов[21] – сделанных без моего вмешательства – на пятнадцать языков, насколько мне известно: на немецкий, французский, итальянский, английский, голландский, шведский, датский, русский, польский, чешский, венгерский, румынский, хорватский, греческий и латышский. Но чаще всего переводили «Туман». Вначале, в 1921 году, через семь лет после его публикации, роман был переведен на итальянский Джильберто Беккари с предисловием Эцио Леви; в 1922 году – на венгерский (Будапешт), перевод Гаради Виктора; в 1926-м – на французский (Коллексьон де ла Ревю Эропеенн), перевод Ноэми Ларт; в 1927-м – на немецкий (Мюнхен), перевод Отто Бука; в 1928-м – на шведский, перевод Аллана Вута, и на английский (Нью-Йорк), перевод Уорнера Файта, и на польский (Варшава), перевод доктора Эдварда Бойе; в 1929-м – на румынский (Бухарест), перевод Л. Себастьяна, и на хорватский (Загреб), перевод Богдана Радича, и, наконец, в 1935 году – на латышский (Рига), перевод Константина Раудиве. Всего десять переводов, на два больше, чем моей книги «Три назидательные новеллы и один пролог», куда входит и «Настоящий мужчина».[22] Почему такое предпочтение? Почему иноязычным народам больше остальных моих произведений приглянулось именно это, которое немецкий переводчик Отто Бук назвал «фантастическим романом», а американец Уорнер Файт – «трагикомическим романом»? Очевидно, из-за фантазии и трагикомизма. Я не ошибся, предположив с самого начала, что эта моя книга, названная «руманом», станет наиболее популярной. Не «Трагическое ощущение жизни» (шесть переводов), ибо оно требует некоторых философских и теологических познаний, менее распространенных, чем мы думаем, и потому меня удивил успех этой книги в Испании. Не «Жизнь Дон Кихота и Санчо» (три перевода), ибо сервантесовский «Дон Кихот» вовсе не так известен – и еще менее популярен, особенно вне Испании, да и в самой Испании тоже не очень, – как считают наши отечественные литераторы. Я даже решусь предсказать, что книга вроде моего «Тумана» может содействовать тому, чтобы «Дон Кихота» узнали больше и лучше. Именно эта моя книга, а не какая-либо другая. Из-за ее национального характера? Но мой «Мир во, время войны» был переведен на немецкий и чешский языки. Дело в том, очевидно, что фантазия и трагикомизм моего «Тумана» больше говорят человеку как личности – человеку вообще, стоящему одновременно выше и ниже всех классов, каст, социальных прослоек, бедному или богатому, плебею или аристократу, пролетарию или буржуа. И это хорошо известно историкам культуры, людям, которых называют учеными.

Подозреваю, что большую часть этого пролога – или металога, – который могут назвать самокритикой, мне внушил, смутно чернея в тумане, тот самый дон – он уже заслуживает такого звания, – дон Антолин Санчес Папарригопулос, выведенный в главе XXIII, хотя мне и не удалось применить в прологе строгую методу этого незабвенного глубокого исследователя. Ах, если бы я смог, следуя его идеям, заняться историей людей, собиравшихся писать, но не сделавших этого! К этому роду, к этому типу относятся наши лучшие читатели, наши со-трудники и со-авторы, лучше даже сказать – со-творцы, те, кто, прочитав какую-нибудь историю, к примеру мой руман, говорят: «Да ведь я думал так же гораздо раньше! Этого героя я просто знал! Мне приходило в голову то же самое!» Насколько они отличаются от самоуверенных невежд, озабоченных тем, что называют правдоподобием! Или от тех, кто считает, будто они живут наяву, не зная, что по-настоящему живет наяву лишь тот, кто сознает, что грезит, как нормален лишь тот, кто сознает свое безумие. «А кто не путает других, путается сам», – как говорил Аугусто Пересу мой родственник Виктор Готи.

Мир, где живут мои Педро Антонио и Хосефа Игнасия, дон Авито Карраскаль и Марина, Аугусто Перес, Эухения Доминго и Росарито, Алехандро Гомес, «настоящий мужчина», и Хулия, Хоакин Монтенегро, Авель Санчес и Елена, тетя Тула, ее сестра, шурин и племянник, Святой Мануэль Добрый и Анхела Карбальино (вот ангел!), дон Сандальо, Эметерио Альфонсо, Селедонио Ибаньес, Рикардо и Лидувина,[23] – весь этот мир для меня гораздо реальнее, чем мир Кановаса[24] и Сагасты,[25] Альфонса XIII,[26] Примо де Риверы,[27] Гальдоса,[28] Переды,[29] Менендеса-и-Пелайо[30] и всех других, кого я знал и знаю сейчас, с кем я встречался или встречаюсь сейчас. В моем мире я выражаю себя, если вообще могу себя выразить, гораздо лучше, чем в мире всех.

А под этими двумя мирами, поддерживая их, находится еще один, вечный, субстанциональный мир, где я вижу во сне самого себя и всех, кто был (а многие и остаются сейчас) плотью моего духа и духом моей плоти; мир сознания вне пространства и времени, где живет, словно волна в море, сознание моего тела. Когда я отказал в помиловании Аугусто Пересу, он возразил: «Вы не хотите оставить мне мое «я», не даете выйти из тумана жить, жить, видеть себя, слышать, осязать, ощущать себя, страдать, жить. Значит, вы этого не хотите? Значит, я должен умереть вымышленным существом? Хорошо же, дорогой мой создатель дон Мигель, вы тоже умрете, вы тоже, и вернетесь в ничто, откуда вышли… Бог перестанет видеть вас во сне! Вы умрете, да, умрете пусть вы и не хотите того; умрете вы и все, кто читает мою историю, все, все до единого! Вымышленные существа, как и я, такие же, как и я! Умрете все, все, все!» Так он мне сказал, и сквозь двадцать с лишним лет непрестанно звучат у меня в ушах его слова, грозный, едва слышный шепот, как библейский глас Иеговы, слова пророческие и апокалиптические! Ибо не только я умирал все это время, но умирали и умерли мои близкие, те, кто меня делал лучше и видел лучшим в своих снах. Душа жизни уходила из меня капля по капле, а иногда даже струей. Жалкие дурачки предполагают, будто я мучаюсь из-зa того, что лично я смертен! Жалкие людишки! Нет, я мучаюсь за всех тех, кого видел и вижу во сне, за всех тех, кто видел и видит во сне меня. Ведь бессмертие, как и сон, дано либо всем, либо никому. Не могу припомнить случая, чтобы человек, из тех, кого я знал по-настоящему (а знать по-настоящему – значит любить, даже если думаешь, что ненавидишь), ушел, не сказав мне наедине: «Что ты теперь такое? Что стало с твоим сознанием? Что я теперь в твоем сознании? Что стало с прежним мною?» Это и есть туман, руман, легенда, вечная жизнь… И это есть слово животворящее, снотворящее.

У Леопарди, трагически пресыщенного сновидца, есть сияющее видение – «Песнь» лесного петуха, гигантского петуха, взятого из таргумического изложения Библии,[31] петуха, поющего о вечном откровении и призывающего смертных проснуться. Песнь кончается так: «Придет время, когда у вселенной и у самой природы иссякнут силы. И так же как от величайших человеческих империй и их великолепных свершений, превозносимых в прошлые века, сегодня не осталось ни следа, ни славы, так и от всего мира, от несчетных превратностей и страданий сотворенного не сохранится ни тени, лишь полное молчание и глубочайший покой заполнят беспредельное пространство. Дивная и страшная тайна бытия всего сущего, нераскрытая и непонятная, исчезнет, канет в ничто».

Но нет, должна остаться песнь лесного петуха и шепот Иеговы вместе с нею. Должно остаться Слово, которое было в начале и будет в конце, ветер и дарованная нам духовная сила собирать туманы и сгущать их в образы. Аугусто Перес пригрозил нам всем, кто был и есть мною, всем нам, кто составляет сон бога – или лучше сказать, сон Его Слова, – что нам, мол, суждено умереть. Да, умирает плоть пространственная, но не плоть сна, не плоть сознания. И потому говорю вам, читатели моего «Тумана», видящие во сне моего Аугусто Переса и его мир, – это не туман. Это и есть руман, легенда, история, это и есть жизнь вечная.

Саламанка, февраль 1935 года

I

Выходя из дверей своего дома, Аугусто протянул правую руку ладонью вниз, возвел глаза к небу и застыл на мгновение в этой позе величественной статуи. Нет, он не принимал во владение внешний мир, а просто проверял, идет ли дождь. Ощутив холодные моросящие капли на тыльной стороне ладони, Аугусто нахмурил брови. Нет, его не дождь беспокоил, а то, что придется раскрывать зонтик. Такой изящный, стройный, аккуратно уложенный в чехол! Сложенный зонтик столь же изящен, сколь безобразен раскрытый!

«Какое несчастье, что приходится пользоваться вещами, – думал Аугусто, – и употреблять их. Употребление портит, уничтожает любую красоту. Самое благородное назначение предметов – быть объектами созерцания. Как красив апельсин, пока его не съели! Перемена наступит лишь на небесах, когда все наши дела сведутся – или, точнее говоря, возвысятся – к одному только созерцанию бога и всего мира в нем. Здесь, в нашей убогой жизни, мы думаем лишь о том, как бы воспользоваться бегом; мы хотели бы раскрывать его, как зонтик, чтобы он уберег нас от всяческих бед».

Сказав себе это, Аугусто наклонился подвернуть брюки. Наконец раскрыл зонтик и на миг задержался в раздумье: «А теперь куда? Направо или налево?» Дело в том, что Аугусто был в этой жизни не путником, но гуляющим. «Подожду, пока не пройдет какая-нибудь собака, – сказал он себе, – и пойду в том же направлении».

В эту минуту по улице прошла не собака, а изящно одетая девушка, и за нею, притягиваемый ее глазами, как магнитом, пошел безотчетно Аугусто.

Так он прошел одну улицу, вторую, третью.

«Интересно, что делает этот мальчишка? – говорил себе Аугусто, который скорее не думал, а беседовал с самим собой. – Тот, что лежит ничком на земле. Наверняка рассматривает муравья! Муравей! Ха, одна из самых лицемерных тварей! Ничего не делает, только прогуливается, а мы думаем, будто он трудится. Совсем как вон тот лоботряс, что мчится как угорелый, толкает локтями всех встречных. Бьюсь об заклад, делать ему нечего. Да что ему, собственно, делать? Он лентяй, такой же лентяй, как… Нет, я не лентяй! Воображение мое работает неустанно. Лентяи – они, те, кто говорит, что трудится, а па самом деле оглушает себя и душит мысль. Вон тот, к примеру, урод шоколадник – ишь примостился у самой витрины да орудует пестиком, чтобы его видели! – этот эксгибиционист труда. Разве он не лентяй? Но что нам за дело, трудится он или нет? Труд! Труд! Лицемерие! Кто трудится, так это вон тот несчастный паралитик, что еле волочит ноги, вот это труд… Но я-то почем знаю? Прости, братец! – это он сказал вслух. – Братец? Братьи в чем? Во параличе! Говорят, все мы дети Адама. И этот Хоакинито тоже сын Адама? Прощай, Хоакин! Ну вот, уже и автомобиль мчится, пыль да грохот! Ну, какой смысл в том, чтобы поглощать расстояния? Мания путешествий порождается топофобией,[32] а не филотопией?[33] заядлый путешественник убегает оттуда, где был, а не стремится туда, куда прибывает. Путешествия… путешествия… Ох, как неудобно с этим зонтиком!.. Боже, что это такое?»

И он остановился перед дверью дома, куда вошла изящно одетая девушка, увлекшая его за собой глазами, как магнитом. И только тогда Аугусто понял, что следовал за нею. Привратница глядела на него насмешливо и ее взгляд подсказал Аугусто, что надо делать. «Этот цербер ждет, – сказал он себе, – что я спрошу, как зовут сеньориту, за которой я шел, да кто она, и, конечно, именно это и надо сделать. Можно было бы ничего не предпринимать, но нет, любое дело надо доводить до конца. Ненавижу незавершенность!» Он сунул руку в карман и нашел лишь один дуро. Не имело смысла теперь идти разменивать: и время потеряешь, и случай упустишь.

– Послушайте, милая, – обратился он к привратнице, не вынимая из кармана большого и указательного пальцев. – Не могли бы вы сказать мне – поверьте, это останется между нами – имя сеньориты, которая только что вошла?

– В этом нет никакого секрета и ничего плохого, сеньор.

– Тем более.

– Ее зовут донья Эухения Доминго дель Арко.

– Доминго? Быть может, Доминга…

– Нет, сеньор, Доминго; Доминго – это первая часть ее фамилии.

– Но, когда речь идет о женщине, эта фамилия должна звучать Доминга. Иначе где согласование родов?[34]

– Я с ним не знакома, сеньор.

– А скажите… скажите мне… – Пальцы все еще в кармане. – Как это она решается выходить одна? Она девица или замужняя? Родители у нее есть?

– Она девица, сирота, живет с теткой и дядей…

– Со стороны отца или матери?

– Знаю только, что они ей тетка и дядя.

– Этого достаточно, и даже слишком.

– Она дает уроки игры на фортепьяно.

– А играет она хорошо?

– Ну уж этого я не знаю.

– Благодарю, чудесно, достаточно, и примите от меня за беспокойство.

– Спасибо, сеньор, спасибо. Не надо ли еще чего? К вашим услугам. Не желаете ли передать записку?

– Быть может… быть может, в другой раз… Но не сейчас… Прощайте!

– Располагайте мной, сеньор, можете быть уверены что все останется в тайне.

«Итак, сеньор, – говорил себе Аугусто, удаляясь от привратницы, – вы видите, как я скомпрометировал себя в глазах доброй женщины. И поэтому теперь я не могу достойным образом просто оставить это дело. Если оставлю, что скажет обо мне сия примерная привратница? Итак, Эухения Доминга – да нет, Доминго дель Арко? Превосходно, запишу, не то забудется. Главное в искусстве мнемотехники – записная книжка в кармане. Как говорил еще мой незабвенный дон Леонсио: не забивайте себе голову тем, что умещается в кармане! Для полноты следует добавить: не забивайте себе карман тем, что умещается у вас в голове! А привратница? Как зовут привратницу?».

Он вернулся.

– Скажите мне еще одну вещь, добрая женщина.

– Чего изволите?

– А как вас зовут?

– Меня? Маргарита.

– Прекрасно, прекрасно. Спасибо.

– Не за что.

И снова Аугусто отправился в путь и оказался на проспекте Аламеда.

Моросящий дождик прекратился. Аугусто закрыл зонтик и уложил его в чехол. Он подошел к скамейке и, потрогав ее, обнаружил, что она влажная. Тогда он вынул газету, расстелил ее на скамейке и сел. Затем вынул записную книжку и встряхнул авторучку. «Очень полезная штука, – сказал он, – иначе пришлось бы записать имя этой сеньориты карандашом, и оно могло бы стереться. Сотрется ли ее образ в моей памяти? Но как она выглядит? Как выглядит прелестная Эухения? Я могу припомнить только глаза… Эти чудные глаза как будто меня пронзили… Пока я предавался лирическим рассуждениям, чей-то мягкий взгляд притягивал мое сердце. Посмотрим! Эухения Доминго, да, Доминго дель Арко. Доминго? Никак не привыкну, что она зовется Доминго… Нет, придется заставить ее переменить фамилию, пусть зовется Доминга. Ну, а как же наши отпрыски мужского пола, им придется носить вторую фамилию Доминга? Моя-то противная фамилия Перес уберется, сократится до одного И., и, значит, нашему первенцу придется отзываться на имя Аугусто И. Доминга? Но куда ты занесла меня, безумная фантазия?» И он записал в своей книжечке: «Эухения Доминго дель Арко. Проспект Аламеда, 58». Выше этой записи были две стихотворные строчки:

Печалью веет от постели

и радостью от колыбели…

«Ну вот, – сказал себе Аугусто, – эта Эухения, учительница музыки, перебила мне великолепное начало трансцендентального лирического стихотворения. Оно осталось незаконченным. Незаконченным? Да, в событиях, в превратностях судьбы мы лишь находим пищу для присущих нам грусти и веселья. Один и тот же случай можно считать грустным или веселым, все зависит от врожденной предрасположенности. А Эухения? Я должен написать ей, но не здесь, а дома. А может, пойти в казино? Нет, домой, домой. Для таких вещей дом, очаг. Очаг? Мой дом – это не очаг… Очаг… Очаг… Нет, пепелище. О, моя Эухения!»

И Аугусто вернулся домой.

II

Когда слуга открыл ему дверь…

Аугусто был богат и одинок. Старушка мать умерла всего за полгода до этих мелких событий, он жил со слугой и кухаркой, давнишними домочадцами, еще их родители жили в доме Пересов. Слуга и кухарка состояли в браке, но детей у них не было.

Когда слуга открыл дверь, Аугусто спросил, не приходил ли кто в его отсутствие.

– Нет, сеньорито.

И вопрос, и ответ были просто ритуалом – Аугусто почти никого не принимал дома.

Он вошел в кабинет, взял конверт и надписал: «Сеньорите Эухении Доминго дель Арко. В собственные руки». И, положив перед собой чистый лист бумаги, облокотился на стол, подперев голову обеими руками и закрыл глаза. «Сперва подумаем о ней», – решил он. И напряженно стал вспоминать в темноте сияние ее глаз, случайно увлекших его.

Так просидел он некоторое время, вспоминая облик девушки, но там, на улице, он ее и не рассмотрел, а потому пришлось ее вообразить. Благодаря сильному напряжению в голове Аугусто возникла зыбкая, овеянная грезами фигура. И он заснул. Он заснул, потому что прошлую ночь его мучила бессонница.

– Сеньорито!

– А? – воскликнул он, просыпаясь.

– Кушать подано.

Что его разбудило на самом деле – голос слуги или аппетит, эхом которого только и прозвучал этот голос? Тайны психологии! Так думал Аугусто, направляясь в столовую со словами: «О, эта психология!»

Он с удовольствием съел свой каждодневный обед: яичницу, бифштекс с картофелем и кусочек сыра. Потом выпил кофе и уселся в кресло-качалку. Закурив сигару Аугусто произнес: «Ах, моя Эухения!» – и приготовился думать о ней.

«Моя Эухения, да, моя, – говорил он, – та, которую я создаю наедине с собой, а не та другая, из мяса и костей, случайное видение, мелькнувшее у дверей моего дома, не та, о которой говорила привратница! Случайное видение? А какое видение не случайно? В чем состоит логика видений? Она подобна логике смены фигур, возникающих из дыма моей сигары. Случай! Случай – вот внутренний ритм всей мировой жизни, случай – это душа поэзии. Ах, моя случайная Эухения! Вся моя жизнь, тихая, скромная, однообразная – это пиндарическая ода,[35] сотканная из множества мелочей повседневного. Повседневное! Хлеб наш насущный даждь нам днесь! Даждь мне, господи, все это множество насущных пустяков. Мы, люди, не изнемогаем от великих страданий и великих радостей, потому что эти страдания и радости приходят. к нам окутанные густым туманом мелких событий. И наша жизнь – туман. Жизнь – туманность. Сейчас из туманности возникла Эухения. А кто она, Эухения? Ах! Я понял, что уже давно ищу ее. И пока я искал ее, она сама вышла мне навстречу. Быть может, именно это и есть находка? Если человек находит видение, которое он искал, так не потому ли, что само это видение, сжалившись, выходит ему навстречу? Не вышла ли Америка навстречу Колумбу? Не вышла ли Эухения мне навстречу? Эухения! Эухения! Эухения!»

И Аугусто спохватился, что произносит имя «Эухения» вслух. Слуга, который как раз проходил мимо столовой, услыхав его голос, вошел:

– Вы звали, сеньорию?

– Нет, тебя не звал. Но обожди, ведь тебя зовут Доминго?

– Да, сеньорито, – ответил ему Доминго, ничуть не удивившись подобному вопросу.

– А почему тебя зовут Доминго?

– Потому что меня так зовут.

«Хорошо, очень хорошо, – подумал Аугусто, – нас зовут так, как нас зовут. Во времена Гомера все люди и вещи имели два имени, одно им давали люди, а другое – боги. Интересно, как называет меня бог? И почему бы мне не назвать себя иначе, нежели меня зовут другие? Почему бы не дать Эухении другое имя, отличное от того, каким ее называют другие, например, привратница Маргарита? Как же я ее назову?»

– Можешь идти, – сказал он слуге.

Поднявшись с кресла, Аугусто направился в кабинет, взял перо и начал писать:

Сеньорита! Сегодня утром под нежным небесным дождем вы прошли, случайное виденье, мимо дверей дома, где я еще живу, но где уже нет очага. Пробужденный, я дошел до дверей вашего дома, но не знаю, есть там у вас очаг или нет. Меня привели туда ваши глаза – блистающие звезды-близнецы в туманности моей жизни. Простите меня, Эухения, и позвольте мне фамильярно называть вас этим сладчайшим именем, простите мне эту лирику. Я живу в постоянном и бесконечном лирическом потоке.

Не знаю, что еще вам сказать. Нет, нет, знаю. Но я должен еще сказать вам так много, что лучше отложить это до того момента, когда мы увидимся и поговорим. Сейчас я желаю именно этого: увидеться с вами, поговорить, познакомиться. А потом… Потом… Пусть скажут бог и наши сердца!

Вы согласитесь, Эухения, сладостное видение в будничной моей жизни, вы согласитесь выслушать меня?

Погруженный в туман своей жизни ожидает вашего ответа

Аугусто Перес

И он сделал росчерк, говоря себе: «Мне нравится обычай делать росчерк из-за полной его бесполезности».

Аугусто заклеил письмо и снова вышел из дому.

«Слава богу, – говорил он по дороге к проспекту Аламеда, – слава богу. Я знаю, куда иду, и мне есть куда идти! Моя Эухения – просто благословение божье. С нею появилась цель, направление в моих уличных блужданиях. Уже есть дом, вокруг которого я могу бродить, есть доверенная привратница…»

Разговаривая с собою таким образом, он прошел мимо Эухении, но даже не заметил сияния ее глаз. Туман, окутавший его дух, был слишком густым. Зато теперь Эухения обратила на него внимание и подумала: «Кто он, этот молодой человек? Недурен собой и, наверное, с состоянием!» Сама того не сознавая, она узнала человека, который следовал за нею утром. Женщины всегда знают, что на них смотрят, даже если их не видят, и знают, что их видят, даже если на них не смотрят.

И оба, Аугусто и Эухения, пошли дальше в разные стороны, прорвав своими душами путаную духовную паутину улицы. Ибо улица – это ткань, сплетенная из взглядов, из взглядов страстных, завистливых, презрительных, сострадающих, любовных, ненавидящих, из старых слов, дух которых окаменел, из мыслей, стремлений, это таинственная пелена, окутывающая души прохожих.

Наконец Аугусто снова оказался перед привратницей Маргаритой, перед улыбающейся Маргаритой. Едва завидев его, она вынула руку из кармана передника.

– Добрый день, Маргарита.

– Добрый день, сеньорито.

– Аугусто, добрая женщина, Аугусто.

– Дон Аугусто, – добавила она.

– Не каждому подходит титул «дон», – заметил он. – Как между Хуаном и Дон Хуаном целая пропасть,[36] так же между Аугусто и доном Аугусто. Но пусть будет так. Вышла уже сеньорита Эухения?

– Да, совсем недавно.

– В каком направлении?

– Туда.

Туда и направился Аугусто. Но через минуту вернулся. Он чуть было не забыл про письмо.

– Не будете ли вы так любезны, сеньора Маргарита, доставить это письмо в белоснежные ручки самой сеньориты Эухении?

– С превеликим удовольствием.

– Но только в белоснежные ручки самой сеньориты, да? В ее ручки цвета слоновой кости, как и клавиши, которые они ласкают.

– Да, понимаю, как всегда.

– Как всегда? Что это значит?

– Неужели вы думаете, сеньорито, что это первое письмо подобного рода?

– Подобного рода? Но разве вы знаете, какого рода мое письмо?

– Конечно, как и письма других.

– Других? Каких других?

– Мало ли поклонников было у сеньориты!

– А! Но сейчас она свободна?

– Сейчас? Нет, нет, сеньор. У нее как будто есть жених, хотя, мне кажется, он только рассчитывает стать женихом… Может, она его хочет испытать, а может, это так, временный…

– Почему вы мне про него не сказали?

– Так ведь вы меня не спрашивали.

– Действительно. Все же вручите ей это письмо, и только в собственные руки, понимаете? Будем бороться! Вот вам еще дуро!

– Спасибо, сеньор, спасибо.

Аугусто ушел с трудом – туманный, буднично мелкий разговор с привратницей стал доставлять ему удовольствие. Разве это не способ убивать время?

«Мы поборемся! – говорил себе Аугусто, идя по улице. – Да, поборемся! Итак, у нее есть другой жених, кандидат в женихи?… Поборемся! Militia est vita hominis super terram.[37] Вот и появилась цель в моей жизни, есть что завоевывать. О Эухения, моя Эухения, ты должна стать моею! По крайней мере моя Эухения, та, которую я создал, когда предо мной мелькнули ее глаза, пара звезд в моей туманности, да, эта Эухения должна стать моею; а та, у чьих дверей сидит привратница, пусть принадлежит кому угодно. Поборемся, и я возьму верх! Я знаю секрет победы. Ах, Эухения, моя Эухения!..»

И он очутился у дверей казино, где уже поджидал его Виктор, чтобы сыграть ежедневную партию в шахматы.

III

– Ты сегодня запоздал, Аугусто, – сказал Виктор, – обычно ты так пунктуален.

– Дела…

– Дела? У тебя?

– А ты думаешь, дела бывают только у биржевых маклеров? Жизнь гораздо сложнее, чем ты воображаешь.

– Ну, а я гораздо проще, чем ты думаешь.

– Возможно.

– Хорошо, твой ход!

Аугусто двинул на две клетки королевскую пешку обычно он, играя, напевал отрывки из опер, теперь же он стал говорить про себя: «Эухения, Эухения, Эухения, моя Эухения, цель моей жизни, сладостный свет звезд-близнецов в тумане, мы поборемся! В шахматах царит логика, и, однако, сколько тумана и случайностей в этой игре! Да разве в самой логике нет случайного, произвольного? И разве появление моей Эухении не логично? Не задуман ли этот ход богами в их божественных шахматах?»

– Послушай, – перебил его мысли Виктор, – мы ведь условились не брать ходов назад! Тронул фигуру – ею и ходи!

– Верно, условились.

– Если ты так пошел, то я съем твоего слона.

– И правда, все моя рассеянность!

– А ты не будь рассеянным. В шахматы играть – не каштаны жарить. Надо помнить: тронул фигуру – ход сделан.

– Да, сделанного не воротишь.

– Вот так-то. В этом педагогический смысл игры.

«Но почему нельзя быть рассеянным во время игры? – говорил себе Аугусто. – Наша жизнь – игра или нет? И почему бы не брать ход назад? Логика! Быть может, письмо уже в руках Эухении? Aléa iacta est![38]Взялся за гуж… А завтра? Завтра принадлежит богу! А вчерашний день – кому? Кому принадлежит вчера? Вчера – сокровище сильных! Священное вчера, субстанция нашего повседневного тумана!»

– Шах, – снова перебил его мысли Виктор.

– Правда. Посмотрим… Как же я допустил такой разгром?

– Рассеянность, как обычно. Не будь ты таким рассеянным, стал бы у нас одним из первых игроков.

– Скажи мне, Виктор, жизнь – это игра или рассеяние?

– Да ведь сама игра – не что иное, как рассеяние.

– Тогда не все ли равно, в чем его находить?

– Только в игре, в хорошей игре!

– А почему бы не играть плохо? Что вообще значит играть хорошо и играть плохо? Почему бы нам не двигать эти фигуры не так, как мы привыкли, а иначе?

– Потому что таков наш тезис, дорогой Аугусто. Ты сам мне объяснял это, великий философ.

– Хочешь, расскажу тебе новость?

– Говори.

– Но прояви удивление, дружище!

– Я не из тех, кто удивляется априори, или заранее.

– Ну так слушай. Знаешь ли ты, что со мной происходит?

– Ты становишься все более рассеянным.

– Дело в том, что я полюбил.

– Ба! Это я и так знаю.

– Как ты можешь это знать?

– Очень просто, ты любишь ab origine, с самого рождения. У тебя врожденная влюбленность.

– Да, любовь рождается вместе с нами.

– Я сказал не «любовь», а «влюбленность». Ты мог и не сообщать мне о своей любви, я уже все знаю, знаю, что ты полюбил, или, точнее говоря, влюбился. Знаю это лучше, чем ты сам.

– Но от кого? Скажи мне – от кого?

– От кого же, как не от тебя.

– Да что ты! А пожалуй, ты прав.

– Я же говорил тебе. Она блондинка или брюнетка?

– По правде говоря, я и сам не знаю. По-моему, ни то, ни другое; скажем так, светлая шатенка.

– Высокая или нет?

– Тоже не припомню. Наверное, среднего роста. Но какие глаза, какие глаза у моей Эухении!

– Эухения?

– Да. Эухения Доминго дель Арко, проспект Аламеда, пятьдесят восемь.

– Учительница музыки?

– Она самая. Но…

– Да я знаком с нею. А теперь – еще шах!

– Но…

– Шах, я тебе сказал!

– Хорошо.

И Аугусто прикрыл короля конем. В конце концов от» проиграл партию.

На прощанье Виктор положил ему руку, словно ярмо, на шею и прошептал на ухо:

– Итак, маленькая Эухения? Пианисточка? Славно, Аугусто, славно, победа тебе обеспечена.

«Ох, эти уменьшительные, – подумал Аугусто, – эти ужасные уменьшительные!» й он вышел на улицу.

IV

«Почему уменьшительные – признак нежности? – думал Аугусто по дороге домой. – Разве любовь уменьшает любимый предмет? Я влюблен! Влюблен! Кто б мог подумать… Но, может, Виктор прав? Может, я влюблен ab initio?[39] Пожалуй, да, чувство любви предшествовало появлению ее предмета. Более того, именно моя любовь породила Эухению, извлекла ее из первозданного тумана. Но если б я прикрыл короля ладьей, он бы не сделал мне мат. А что такое любовь? Кто определил ее суть? Если любовь определить, она исчезнет… Святый боже! Зачем алькальд разрешает вывески с такими безобразными буквами? Слоном я пошел неправильно. Но как же я влюбился, если не могу даже сказать, что знаком с нею? Ба! Знакомство придет позже. Любовь предшествует знакомству, а знакомство убивает любовь. «Nihil volitum gnim praecognitum»,[40] – учил меня отец Capaмильо; но я пришел к обратному выводу, а именно: «Nihil cognitum guim praevolitum».[41] Говорят: понять – значит простить. Нет, наоборот, простить – значит понять. Сначала любовь, знание – потом. Да, но как же я не заметил, что мне грозил мат? Что необходимо для любви? Угадать! Догадка – вот интуиция любви, угадать в тумане. Потом все уточняется, проясняется, и туман рассеется каплями, градом, снегом или камнями. Знание – это град камней. Нет. Это туман, туман! Но только орлу дано парить по туманному лону облаков! И видеть сквозь них солнце, как туманный светоч.

Орел! Что поведали друг другу при встрече[42] улетавший с Патмоса[43] орел Иоанна, способный глядеть на солнце и ничего не видящий в темноте ночи, и покидавшая Олимп сова Минервы,[44] видящая во мраке, но неспособная глядеть на солнце?»

В этот момент Аугусто прошел мимо Эухении, но не заметил ее.

«Знакомство приходит позже, – продолжал он рассуждать. – Но что это мелькнуло? Готов поклясться, мою орбиту пересекли две сверкающие таинственные звезды… Она? Сердце говорит мне… Но пусть помолчит, я уже дома!»

Аугусто направился прямо в спальню и, бросив взгляд на кровать, сказал: «Один! И спать буду один! Грезить – один! Когда спят вдвоем, сны должны быть общими. Таинственные флюиды должны объединять два мозга. А может быть, по мере того как сердца становятся все ближе, умы все более отдаляются? Возможно. Возможно, здесь отношение обратное. Если двое любящих одинаково мыслят, то чувства противоположны; если же они охвачены одним чувством, то каждый думает о чем-то другом – быть может, совсем противоположном. Женщина любит своего мужчину лишь до тех пор, пока он думает не так, как она, – точнее говоря, пока он думает. Посмотрим-ка на нашу почтенную супружескую пару».

По вечерам, перед сном, Аугусто часто играл со своим слугой Доминго партию в туте,[45] а жена Доминго, кухарка, наблюдала за их игрой.

Партия началась.

– Двадцать в червах! – пропел Доминго.

– Что, если я женюсь? – воскликнул вдруг Аугусто.

– Очень было бы хорошо, – сказал Доминго.

– Смотря на ком, – решилась вставить его жена Лидувина.

– Но разве ты сама не вышла замуж? – спросил Аугусто.

– Смотря за кого, сеньорито.

– Как это? Объясни.

– Жениться легко; не так легко быть женатым.

– Так говорит народная мудрость, источник…

– А какая она, та, что будет вашей женой, сеньорито? – перебила Лидувина, испугавшись, что Аугусто выпалит целый монолог.

– Хочешь узнать какая? Нет, сначала ты скажи, какая она должна быть!

– Ведь вы, сеньорито, такой добрый…

– Да говори же, говори прямо.

– Вспомните, что говорила покойная сеньора.

Услыхав благоговейное упоминание о своей матери Аугусто положил карты на стол, и на миг прошлое нахлынуло на него. Не раз его мать, эта кроткая женщина, изведавшая много горя, говорила: «Недолго мне осталось жить, сын мой; твой отец уже зовет меня. Возможно ему я больше нужна, чем тебе. Вот уйду я из этого мира, и ты останешься в нем один – женись, женись как можно скорее. Приведи в этот дом госпожу и хозяйку. Не то чтобы я не доверяла нашим старым, преданным слугам, нет. Но все-таки приведи сюда хозяйку. И чтобы она была хозяйкой дома, сын мой, хозяйкой. Сделай ее госпожой твоего сердца, твоего кошелька, твоего добра, твоей кухни и твоих решений. Ищи женщину решительную, которая умела бы тебя любить и… управлять тобой».

– Моя жена будет играть на пианино, – сказал Аугусто, отгоняя воспоминания и тоску.

– Пианино? Какой в нем толк? – спросила Лидувина. – Для чего оно служит?

– Служит? Да главная его прелесть в том, что оно ни для чего, ну ровнехонько ни для чего не служит! Обязательно надо для чего-то служить? Опротивело…

– И наша служба тоже?

– Нет, ваша – нет! К тому же пианино кое для чего служит. Да, служит для того, чтобы наполнять гармонией домашний очаг, не то он превратится в пепелище.

– Гармония! А с чем ее кушают?

– Лидувина, Лидувина!

Кухарка опустила голову, смущенная его мягким укором. Так было между ними принято.

– Она будет играть на пианино, потому что она учительница музыки.

– Ну, так она не будет играть, – твердо сказала Лидувина. – Иначе для чего она выходит замуж?

– Моя Эухения… – начал Аугусто.

– А! Так ее зовут Эухения и она учительница музыки? – спросила кухарка.

– Да, а что?

– Она живет вместе с дядей и теткой на проспекте Аламеда, в доме, где магазин сеньора Тибурсио?

– Да. Ты ее знаешь?

– Только в лицо.

– Нет, ты знаешь что-то еще, Лидувина. Скажи мне, скажи, ведь речь идет о будущем твоего хозяина, о его счастье.

– Она хорошая девушка, хорошая.

– Говори, Лидувина, говори! Ради памяти покойной матушки!

– Вспомните ее советы, сеньорито. Кто там ходит по кухне? Кот, что ли?

И служанка вышла на кухню.

– Может, закончим? – спросил Доминго.

– Ты прав, нельзя так бросать партию. Чей ход?

– Ваш, сеньорито.

– Ну что ж…

И эту игру он проиграл опять по рассеянности.

«Помилуйте, сеньор, – говорил он себе, возвращаясь в спальню. – Все ее знают, все, кроме меня. Вот чудо любви. А завтра? Что мне делать завтра? Каждому дню – свои заботы. Сейчас – спать».

И он лег в постель.

И в постели он все еще говорил себе: «Да, все дело в том, что, сам того не ведая, я смертельно скучал два года… с тех пор как умерла моя добрейшая мама… Да-да, бывает бессознательная скука. Почти все люди скучают, не сознавая этого. Скука – это основа нашей жизни, скука изобрела все игры, развлечения, романы и любовь. Туман жизни источает сладкую скуку, этакий кисло-сладкий нектар. Все будничные незначительные события, все приятные беседы, которыми мы убиваем время и продлеваем жизнь, – разве это не сладчайшая скука? О Эухения, моя Эухения, цветок моей бессознательной скуки, приди ко мне, побудь со мною во сне, помечтай обо мне и со мною!»

И он уснул.

V

Он летел сквозь облака лучезарным орлом – роса на мощных крыльях, глаза устремлены на солнечный туман, сердце дремлет в сладкой скуке под панцирем груди, закаленной в бурях; вокруг тишина, сотканная из дальних гулов земли, а там, высоко в небе, две звезды-близнецы струят невидимый бальзам. «"Ла Корреспонденсия"!» – разорвал тишину пронзительный вопль. И Аугусто ощутил свет рождающегося дня.

«Я сплю или бодрствую? – спросил он себя, кутаясь в одеяло. – Орел я или человек? О чем пишут в этой газете? Какие новости мне принесет этот день? Быть может, ночью случилось землетрясение в Коркубионе?[46] А почему не в Лейпциге? О, лирические ассоциации идеи, пиндарический беспорядок! Мир – калейдоскоп. Логику вносит человек. Высшее искусство – искусство случая. А потому поспим еще». И он повернулся к стене.

«"Ла Корреспонденсия"!», «Уксус!». Потом – экипаж, и автомобиль, и еще какие-то детские крики.

«Невозможно! – снова заговорил с собой Аугусто. – Такова жизнь, она все повторяется. А с нею и любовь… Что такое любовь? Быть может, очищение от всяческого шума? Или квинтэссенция скуки? Подумаю об Эухении, самое время».

Он закрыл глаза, чтобы подумать об Эухении. Подумать?

Но эта мысль стала плавиться, таять и вскоре превратилась в мелодию польки. Просто внизу под окном остановился шарманщик и начал играть. Душа Аугусто звучала в лад, и он не думал.

«Суть мира в музыке, – решил Аугусто, когда замер последний звук шарманки. – И моя Эухения, она ведь тоже музыкальна? Любой закон – закон ритма, а ритм – это любовь. Прекрасно; божественное утро, девственный новый день принесли мне открытие: любовь – это ритм. Наука ритма – математика; чувственное выражение любви – музыка. Поймите правильно: не реализация, а выражение».

Его прервал легкий стук в дверь.

– Войдите!

– Вы ввали меня, сеньорито? – спросил Доминго.

– Да… Завтрак!

Оказывается, он сам не заметил, как позвал слугу, да еще на полтора часа раньше, чем обычно. Но раз уж позвал, надо потребовать завтрак, хотя время и не пришло.

«Любовь оживляет и торопит аппетит, – продолжал рассуждать Аугусто. – Надо жить, чтобы любить! Да, и надо любить, чтобы жить!»

Он поднялся и позавтракал.

– Как погода, Доминго?

– Как обычно, сеньорито.

– Значит, не хорошая и не плохая.

– Угу!

Такова была теория слуги, ибо у слуги тоже были свои теории.

Аугусто в это утро мылся, причесывался, одевался и снаряжался, как человек, имеющий цель в жизни и получающий от жизни истинное удовольствие, правда, слегка окрашенное меланхолией.

Он вышел на улицу, и очень скоро его сердце тревожно забилось. «Молчи! – сказал он себе. – Я ее видел, я ее знал с давних пор, да, ее образ родился вместе со мною!.. Мамочка, помоги мне!» И когда мимо него совсем близко прошла Эухения, он приветствовал ее не столько шляпой, сколько глазами.

Он был уже готов повернуться и следовать за нею, но победили здравый смысл и желание поговорить с привратницей.

«Это она, да, она, – продолжал он, – та, которую я искал много лет, сам того не зная; та, которая искала меня. Мы были предназначены друг для друга в предустановленной гармонии; мы – две монады, дополняющие одна другую. Семья – вот подлинная клетка общества. А я всего лишь молекула. Сколько поэзии в науке, боже мой! Мама, мамочка, услышь меня на небе, сын просит у тебя совета! Эухения, моя Эухения!..»

Он огляделся, не смотрит ли кто на него, так как спохватился, что обнимает руками воздух. И сказал себе: «Любовь – это экстаз, она выводит нас из себя».

Его вернула к реальности – к реальности ли? – улыбка Маргариты.

– Нет ли новостей? – спросил ее Аугусто.

– Никаких, сеньорито. Еще слишком рано.

– Когда вы отдали ей записку, она ничего не спросила?

– Ничего.

– А сегодня?

– Сегодня она спросила ваш адрес, знаю ли я вас и кто вы такой. Сказала, что вы, мол, забыли написать адрес. И потом дала мне поручение…

– Поручение? Какое? Не смущайтесь.

– Просила, если вы снова придете, сообщить вам, что она уже помолвлена, у нее есть жених.

– Жених?

– Я же вам говорила, сеньорито.

– Неважно, мы поборемся!

– Хорошо, поборемся.

– Вы обещаете мне свою помощь, Маргарита?

– Конечно, обещаю.

– Тогда мы победим!

С этим Аугусто ушел. Он отправился на Аламеду чтобы немного остудить чувства видом зелени, послушать пение птиц о своей любви. Сердце его цвело, и там, внутри, тоже звучали как бы соловьиные трели: то пела сладостные воспоминания детства.

И прежде всего небесные воспоминания о матери источали мягкий сладостный свет на все его прошлое.

Отца Аугусто почти не помнил: отец был мифической тенью, терявшейся где-то вдалеке, казался окровавленным облаком на закате. Окровавленным потому, что Аугусто, совсем маленький, видел его в крови – кровавая рвота! – и окоченевшим. До сих пор отзывался в сердце, хотя столько лет прошло, материнский крик: «Сынок!» – крик, наполнивший весь дом, и нельзя было понять, звала ли она умирающего отца или Аугусто, окаменевшего от недоумения перед таинством смерти.

Чуть позже мать, содрогаясь от горя, прижимала его к груди и, причитая: «Сын мой, сын мой», – кропила огненными слезами. И он тоже плакал, прижимаясь к матери и не решаясь повернуть лицо и вырвать его из сладкой темноты трепещущего лона, потому что боялся увидеть перед собой кровожадные глазищи буки.

Так шли дни, полные слез, окрашенные в черное, но постепенно слезы уходили внутрь и траур в доме таял.

Дом был уютным и теплым. Свет проникал сквозь белые цветы, вышитые на занавесках. Кресла открывали свои объятия с сердечностью стариков, впавших в детство. На виду всегда стояла пепельница, хранившая пепел последней сигары, выкуренной отцом. А на стене висела фотография отца и матери – теперь вдовы, – сделанная в день свадьбы. Высокий мужчина сидел, положив ногу на ногу, так что виден был язычок ботинка; маленькая женщина стояла рядом, опершись рукой на его плечо, – тонкой рукой, которая, казалось, была создана совсем не для того, чтобы хватать, но чтобы покоиться, как голубь, на плече мужа.

Его мать двигалась бесшумно, как птица, всегда в черном и всегда с улыбкой, в которой застыли слезы первых вдовьих дней, они навсегда осели у рта и вокруг проницательных глаз. «Я должна жить для тебя, для тебя одного», – говорила она ему по ночам перед сном. И он уносил с собою в сон влажный от слез поцелуи.

Как сладкий сон проходила их жизнь.

По вечерам мать читала ему – иногда жития святых, иногда роман Жюля Верна или какую-нибудь наивную бесхитростную сказку. Иногда она даже смеялась беззвучным, кротким смехом, в котором чувствовались давние слезы.

Потом он поступил в институт,[47] и по вечерам мать проверяла его уроки. И сама училась, чтобы помогать сыну. Она выучила все чудные имена из всемирной истории и говорила ему с улыбкой: «Боже мой! Сколько глупостей ухитрились наделать люди!» Эта кроткая женщина изучала математику и проявила при этом немалые способности. «Если бы моя мать посвятила себя математике…» – говорил себе Аугусто. И он вспоминал, с каким интересом она разбирала квадратные уравнения. Учила она и психологию, но эта дисциплина давалась ей труднее всего. «Как они стараются все усложнить!» – говорила она. Учила физику, химию и естествознание. В естествознании ей не нравились странные имена для обозначения растений и животных. Физиология вызывала у нее ужас, она отказалась проверять уроки по этому предмету. Изображения сердца или легких напоминали ей кровавую смерть мужа. «Все это отвратительно, сын мой, – говорила она. – Я не хочу, чтобы ты был врачом. Лучше не знать, как это выглядит изнутри».

Когда Аугусто получил степень бакалавра, она взяла его за руки, посмотрела в лицо и, разразившись слезами, воскликнула: «Если бы был жив твой отец!..» Потом она заставила его сесть к ней на колени, отчего он, уже рослый юноша, почувствовал смущение, и держала его так, молча глядя на пепельницу покойного.

А потом началось ученье в университете, студенческая дружба и меланхолия бедной матери, наблюдавшей, как сын расправляет крылья. «Я живу для тебя, для тебя, – повторяла она. – А ты? Бог знает, для какой женщины предназначен ты… Таков наш мир, сынок…» В день присвоения ему степени лисенсиата права, когда он пришел домой, мать с комически серьезным видом взяла его за руки и, обняв, сказала на ухо: «Папочка благословляет тебя, сын мой!»

Мать никогда не ложилась спать первой и всегда провожала его в постель поцелуем. Поэтому он не мог задержаться где-нибудь на ночь. Мать всегда была рядом, когда он просыпался. Если он за столом чего-нибудь не ел, она тоже не притрагивалась к этому блюду.

Часто они выходили вместе на прогулку и так шли в молчании, она думала о покойном муже, а он – о том, что попадалось на глаза. Она говорила ему всегда об одном и том же, о делах будничных, старых как мир и почти всегда новых. Часто ее речи начинались словами: «Когда ты женишься…»

Каждый раз, когда им встречалась красивая или просто хорошенькая девушка, мать украдкой поглядывала на Аугусто.

Потом пришла смерть, тихая, чинная, кроткая и безболезненная. Она вошла на цыпочках, без шума, влетела как перелетная птица и осенним вечером унесла маму. Мать умерла, вложив руку в руку сына и устремив взор на него; Аугусто чувствовал, как холодела рука и застывали глаза. Он отпустил руку, запечатлев на ней горячий поцелуй, и закрыл матери глаза. Затем он опустился на колени у кровати, и перед ним прошла история всех этих лет, похожих друг на друга как две капли воды.

А сейчас он шел по проспекту Аламеда, над ним щебетали птицы, и он думал об Эухении. У Эухении есть жених. «Чего я боюсь, сын мой, – часто говорила ему мать, – так это минуты, когда на твоем пути встретятся первые шипы». Если бы она была здесь, она превратила бы эти первые шипы в розу!

«Будь мама жива, она нашла бы выход, – сказал себе Аугусто, – в конце концов, это не труднее, чем квадратное уравнение, и, по существу, это не более чем квадратное уравнение».

Слабый жалобный визг прервал его размышления. Аугусто огляделся и увидел в зелени кустарника несчастного щенка, искавшего, казалось, свой земной путь. «Бедняжка! – сказал Аугусто. – Его еще слепым бросили, чтобы он умер; им не хватило мужества убить его». И он взял щенка на руки.

Щенок искал сосцы матери. Аугусто поднялся и пошел домой, думая: «Когда об этом узнает Эухения, вот будет удар для моего соперника! Она, конечно, полюбит бедного песика! Ведь он такой милый, такой славный! Бедняжка, как он лижет мне руку!..»

– Принеси молока, Доминго, только быстро, – сказал он слуге, едва тот открыл ему дверь.

– Чего вам вздумалось купить щенка, сеньорито?

– Я не купил его, Доминго, этот песик не раб, он свободный; я нашел его.

– Ну да, он просто подкидыш.

– Все мы подкидыши, Доминго. Принеси молока.

Доминго принес молока и тряпочку, чтобы щенку было легче сосать. Затем Аугусто велел купить соску для Орфея – так он, неизвестно почему, окрестил песика.[48]

Отныне Орфей стал его наперсником и поверенным всех тайн его любви к Эухении.

«Понимаешь, Орфей, – мысленно говорил Аугусто, – мы должны бороться. Что ты мне посоветуешь? Ах, если бы тебя знала моя мать… Но ты погоди, погоди, придет день, когда ты будешь спать на коленях у Эухении и чувствовать на себе ее теплую, нежную руку. А сейчас что нам делать, Орфей?»

Обед в тот день был унылым, прогулка – тоже унылой, и партия в шахматы унылой, унылыми были и сны в ту ночь.

VI

«Я должен принять решение, – говорил себе Аугусто, прогуливаясь напротив дома № 58 по проспекту Аламеда, – так дальше продолжаться не может».

В эту минуту открылась дверь балкона на втором этаже, где жила Эухения, и вышла сухопарая седая дама с клеткой в руках. Она собиралась вынести на солнышко свою канарейку. Но как только она повесила клетку, гвоздь выпал – и клетка полетела вниз. «Ах, моя Крошка!» – раздался отчаянный крик. Аугусто поспешно схватил клетку – внутри металась испуганная канарейка.

Аугусто поднялся по лестнице, канарейка трепетала в клетке, сердце трепетало в груди. Дама вышла навстречу.

– Я так благодарна вам!

– Ну что вы, сеньора.

– Моя Крошка! Пташечка милая! Ну замолчи, успокойся! Не угодно ли войти, сеньор?

И Аугусто вошел.

Дама провела его в гостиную и со словами: «Обождите немного, я отнесу мою птичку», – оставила одного.

Тотчас в гостиную вошел пожилой господин в темных очках и феске. Конечно, это был дядя Эухении. Усевшись рядом с Аугусто, господин обратился к нему на эсперанто.

В переводе эта фраза означала: «Вы согласны со мной, что всеобщий мир наступит скоро и благодаря эсперанто?»

Аугусто подумал о бегстве, но любовь к Эухении удержала его. Господин продолжал говорить на эсперанто.

Наконец Аугусто решился.

– Я не понимаю ни слова, сеньор.

– Он, конечно, говорил с вами на этом проклятом жаргоне, который называют эсперанто, – сказала тетка Эухении, вошедшая в эту минуту в гостиную. И, обращаясь к мужу, добавила: – Фермин, этот господин принес канарейку.

– Я понимаю тебя не лучше, чем ты меня, когда я говорю на эсперанто, – отвечал ей муж.

– Этот господин подобрал внизу мою бедную Крошку и был настолько любезен, что принес ее. Простите, – она обернулась к Аугусто, – как вас зовут?

– Я Аугусто Перес, сеньора, сын покойной вдовы Перес Ровира, которую вы, быть может, знали.

– Сын доньи Соледад?

– Совершенно верно.

– Как же, очень хорошо знала. Примерная вдова и мать, поздравляю вас с такой матерью.

– А я поздравляю себя с тем, что счастливый случай позволил мне познакомиться с вами.

– Счастливый! Вы называете счастливым это происшествие?

– Для меня – да.

– Благодарю вас, – сказал дон Фермин и добавил: – Людьми и их делами управляют таинственные законы, которые человек, однако, может отгадывать. У меня, сеньор, почти обо всем есть собственное мнение.

– Оставь свои бредни! – воскликнула тетка. – Как это вам удалось так быстро прийти на помощь моей птичке?

– Не буду, хитрить, сеньора, и открою вам свое сердце: я ходил вокруг вашего дома.

– Нашего дома?

– Да, сеньора. У вас такая очаровательная племянница.

– Все понятно, сеньор. Так вот почему это был счастливый случай. Теперь я вижу, что бывают провиденциальные канарейки.

– Кто может знать пути провидения? – сказал дон Фермин.

– Я их знаю, дорогой мой! Я! – воскликнула сеньора и обернулась к Аугусто. – Для вас двери этого дома всегда открыты… Еще бы! Для сына доньи Соледад… Что бы там ни было, вы поможете мне бороться с капризом, который наша девочка вбила себе в голову.

– А свобода? – вставил дон Фермин.

– Да помолчи ты со своим анархизмом!

– Анархизмом? – воскликнул Аугусто.

Лицо дона Фермина расплылось от удовольствия, и он сказал самым сладким голосом:

– Да, друг мой, я анархист, мистический анархист, но только в теории, поймите меня правильно, в теории. Не бойтесь, – говоря это, он положил Аугусто руку на колено, – я не бросаю бомб. Мой анархизм чисто духовного характера. Дело в том, друг мой, что у меня есть почти обо всем свое собственное мнение.

– А вы тоже анархистка? – спросил Аугусто у тетки, чтобы сказать хоть что-нибудь.

– Я? Да это вздор! Мыслимо ли, чтобы никто не управлял? Если никто не управляет, кто будет подчиняться? Вы же понимаете, что это невозможно.

– Маловеры, вы говорите «невозможно»… – начал дон Фермин.

Но жена перебила его:

– Хорошо, дорогой сеньор Аугусто, договор между нами заключен. Я уверена, что вы человек весьма достойный, хорошо воспитанный, из приличной семьи и рента у вас более чем приличная… Решено, с сегодняшнего дня вы мой кандидат.

– Такая честь, сеньора…

– Да, надо образумить эту девчонку. Она, знаете ли, не злая, но очень капризная. Конечно, в детстве ее так баловали! Когда случилась эта катастрофа с моим несчастным братом…

– Катастрофа? – не понял Аугусто.

– Да, поскольку это всем известно, мне незачем от вас скрывать. Отец Эухении покончил с собой после неудачной биржевой операции, и имущество его оказалось заложенным на такую сумму, что вся рента Эухении уходит на погашение долга. И бедная девочка решила скопить денег своими уроками, чтобы выкупить закладную. Вообразите себе! Да ей это не удастся, хоть бы она давала уроки шестьдесят лет!

В тот же миг у Аугусто зародилась идея, идея великодушная и героическая.

– Девушка совсем не злая, – продолжала тетка, – во ее невозможно понять.

– Вот если б вы обе выучили эсперанто… – начал дон Фермин.

– Оставь в покое международные языки. Мы и на родном-то не можем договориться, а ты собираешься ввести чужой.

– Но не считаете ли вы, сеньора, – спросил Аугусто, – что будет лучше, если все люди заговорят на одном языке?

– Вот, вот! – ликующе воскликнул дон Фермин.

– Да, сеньор, – сказала тетка твердо, – на одном языке: на испанском; а со служанками, которые просто дуры, на астурийском.

Тетушка Эухении была родом из Астурии и держала служанку-астурийку, которую она бранила на тамошнем наречии.

– Конечно, теоретически, – добавила она, – было бы неплохо, чтобы все говорили на одном языке. Но теоретически мой муж даже против брака.

– Простите, – сказал, поднимаясь, Аугусто, – простите, если я обеспокоил вас.

– Никакого беспокойства, сеньор, – ответила тетка, – и помните, вы должны бывать у нас. Теперь вы мой кандидат.

Провожая гостя, дон Фермин сказал ему на ухо:

– Даже и не думайте об этом!

– Почему? – спросил Аугусто.

– Бывают, знаете ли, предчувствия, друг мой, предчувствия…

Нa прощание тетка сказала ему:

– Вы мой кандидат, помните.

Когда Эухения вернулась домой, тетка сразу сказала ей:

– Ты знаешь, кто здесь был? Доя Аугусто Перес.

– Аугусто Перес… Аугусто Перес… Ах, да! И кто его привел?

– Моя канарейка.

– А зачем он приходил?

– Что за вопрос! Ради тебя!

– Пришел ради меня, но привела его канарейка. Не донимаю. Уж лучше бы ты говорила на эсперанто, как дядя Фермин.

– Он приходил ради тебя, это молодой человек приятной наружности, статный, хорошо воспитанный, неглупый, а главное – богатый, дорогая, богатый.

– Не нужно мне его богатство, я работаю не для того, чтобы продаваться.

– Кто говорит об этом, злючка?

– Хорошо, тетушка, хорошо, пошутили – и хватит.

– Ты его увидишь, малышка, увидишь и переменишь свое мнение.

– Ну уж этому не бывать!

– Не зарекайся, может, еще придется напиться этой водицы.

– Пути провидения неисповедимы! – воскликнул дон Фермин. – Бог…

– Послушай, – перебила его жена, – как это у тебя совмещается с анархизмом? Я тебе говорила это уже тысячу раз. Если никто не должен управлять, зачем тогда бог?

– Я анархист мистический, жена, ты это слышала от меня тоже тысячу раз, мистический. Бог не управляет, как это делают люди. Бог – тоже анархист. Он не управляет, а…

– А повинуется, так, что ли?

– Верно сказала, верно. Сам бог просветил тебя. Подойди ко мне.

Он взял жену за руки, посмотрел ей в лицо, сдул со лба белые завитки волос и добавил:

– Сам бог вдохновил тебя. Да, бог повинуется.

– Только в теории, не так ли? А ты, Эухения, оставь глупости, для тебя это прекрасная партия.

– Я тоже анархистка, тетушка, но не такая, как дядя Фермин, без мистики.

– Ну, мы еще посмотрим! – закончила разговор тетка.

VII

«Ах, Орфей, Орфей! – говорил уже дома Аугусто, давая песику молоко. – Я сделал великий, решительный шаг: я проник в ее очаг, в ее святилище. Ты знаешь, что такое решительный шаг? Ветры судьбы гонят нас, в все наши шаги – решительные. Наши шаги? Или не наши шаги? Да, мой Орфей, мы идем по дикому, заросшему лесу, без тропинок. Тропинку прокладывают наши ноги шагая наудачу. Некоторые думают, что их ведет звезда: меня же ведут две звезды, две звезды-близнецы. Звезда – это только проекция тропинки на небо, проекция случайности.

Решительный шаг! Скажи, Орфей, разве есть необходимость в боге, в мире, в чем бы то ни было? Почему что-то должно существовать? Не думаешь ли ты, что идея необходимости – это лишь высшая форма, которую в нашем сознании принимает случайность?

Откуда взялась Эухения? Она мое создание или я ее создание? Или же мы создали взаимно друг друга: я – ее, а она – меня? Но, разве все целое не создано каждым единичным явлением, а единичное – целым? И что такое созидание? Что такое ты, Орфей? Что такое я?

Мне часто приходило в голову, Орфей, что меня нет, и я бродил по улицам, воображая, будто люди меня не видят. А иногда мне чудилось, что люди видят меня не таким, каким я вижу себя, и в то время, как мне кажется, будто я шагаю весьма прилично, чинно, на самом деле я, сам того не зная, паясничаю, а прохожие смеются и издеваются надо мной. С тобой такого не случалось, Орфей? Хотя нет, ты ведь еще молод, и у тебя нет жизненного опыта. Кроме того, ты собака.

Но скажи мне, Орфей, разве собаки никогда не представляют себя людьми? Ведь люди иногда воображаю!? себя собаками.

Что за жизнь у меня, Орфей, что за жизнь, особенно с тех пор как умерла мама! Каждый час приходит подгоняемый прошедшими часами; ведь мне неведомо будущее. Сейчас, когда я его начинаю смутно различать, мне кажется, оно превратится в прошлое. Эухения стала для меня почти воспоминанием. Эти дни, уходящие в прошлое, этот вечный день, уходящий в прошлое… растворяется в тумане скуки. Сегодня – как вчера; завтра – как сегодня. Посмотри, Орфей, посмотри на пепел, оставленный отцом…

Вот он, символ вечности, Орфей, грозной вечности. Когда человек остается один и отводит взор от будущего, от мечты, ему открывается ужасающая пропасть вечности. Вечность – это но будущее. Когда мы умираем, смерть поворачивает нас лицом вспять по пашей орбите, и мы отправляемся назад, к прошлому, к тому, что было. Так без конца мы разматываем клубок нашем судьбы, уничтожая все бесконечное, создавшее нас в вечности, мы движемся в ничто, никогда его не достигая, ибо оно никогда не существовало.

Под этим потоком нашего существования в глубине течет другой поток в обратном направлении: здесь мы движемся от вчера к завтра, а там от завтра – к вчера. Судьба наша ткется и распускается одновременно. II иногда До нас доносятся дуновения, запахи и даже таинственные шумы из этого другого мира, из этого нутра нашего мира. Нутро истории – это противоистория, процесс, обратный тому, который мы знаем. Подземная река течет от моря к роднику.

А сейчас в небе моего одиночества сияют глаза Эухении. Они сияют ярко, как слезы моей матери. Они заставляют меня верить, что я существую – сладостная иллюзия! Amo, ergo sum![49] Моя любовь, Орфей, как благодатный дождь, в котором рассеивается и уплотняется сгустками туман существования. Благодаря любви я ощущаю свою душу, я осязаю ее. Душа начинает болеть в самой сердцевине, и все благодаря любви, Орфей. А сама душа, что она, как не любовь, не воплощенное страдание?

Приходят дни и уходят, а любовь остается. Там, в глубинах глубин, соприкасаются и сталкиваются потоки этого мира и мира другого; от их соприкосновения и столкновения рождается самое грустное и самое сладостное страдание – страдание жизни.

Посмотри, Орфей, вот рама, вот основа, смотри, как снует челнок туда и обратно, как играют нити, но скажи мне, на какой стержень наматывается ткань нашего существования? Где этот стержень?»

Орфей никогда не видел ткацкого станка, и вряд ли Он понял своего хозяина. Но пока тот говорил, пес смотрел ему в глаза и угадывал чувства Аугусто,

VIII

Аугусто дрожал, он чувствовал себя па кресле как на эшафоте: его обуревало неистовое желание вскочить» пройтись по этой гостиной, взмахнуть руками, закричать, завертеться волчком, забыть о своем существовании. На донье Эрмелинде, тетушке Эухении, ни дону Фермину, анархисту в теории и мистику, не удавалось вернуть его к действительности.

– Я считаю, – говорила донья Эрмелинда, – вам дон Аугусто, самое лучшее подождать, она вот-вот придет; я позову ее, вы увидите друг друга, познакомитесь, а знакомство – это уже первый шаг. В таких делах надо начинать со знакомства, не правда ли?

– Конечно, сеньора, – откликнулся как бы из другого мира Аугусто, – сначала надо увидеться и познакомиться.

– Я считаю, когда она познакомится с вами, тогда… и говорить нечего!

– Как знать, – заметил дон Фермин, – пути провидения всегда неисповедимы… Что для женитьбы желательно или даже необходимо сначала познакомиться, сомневаюсь, сомневаюсь… Единственное подлинное знакомство – знакомство post nuptias.[50] Как я тебе уже объяснял, жена, это означает на языке Библии «познать». И поверь мне, нет более существенного и субстанционального познания, чем это проникающее…

– Замолчи, замолчи, не говори глупостей.

– Познание, Эрмелинда…

Раздался звонок.

– Это она! – таинственным тоном воскликнул дядюшка.

Аугусто показалось, что огненная волна, поднявшись с полу, прошла сквозь все его существо и унеслась куда-то ввысь. Сердце заколотилось в груди.

Послышался стук открываемой двери, а затем шаги – быстрые, ровные, ритмичные. И Аугусто с удивлением почувствовал, что к нему вернулось спокойствие.

– Я позову ее, – сказал дон Фермин, приподымаясь.

– Ни в коем случае! – воскликнула донья Эрмелинда и позвонила.

Появилась служанка.

– Скажите сеньорите Эухении, чтобы она зашла к нам.

Затем последовало молчание. Все трое молчали, как заговорщики. Аугусто говорил про себя: «Смогу ли я выдержать? Ведь когда ее глаза заполнят проем двери, я покраснею, как мак, или побелею, как лилия. Вдруг у меня разорвется сердце?»

Послышался шорох, будто вспорхнула голубка, легкое, отрывистое «ах!», и глаза Эухении на лице, сияющем свежестью жизни, глаза, венчавшие ее тело, которое словно не отягощало землю, вспыхнули, подобно новому, таинственному духовному свету. Аугусто сразу же почувствовал покой, безмерный покой, словно он врос в кресло, как растение, забывшее себя, растворившееся в таинственном духовном свете, который излучали эти глаза. Только услышав, как донья Эрмелинда сказала племяннице: «Это наш друг, дон Аугусто Перес…» – он пришел в себя и поднялся, стараясь улыбаться.

– Это наш друг, дон Аугусто Перес, он желает познакомиться с тобой.

– Это вы принесли канарейку? – спросила Эухения.

– Да, я, сеньорита, – ответил Аугусто, подходя к ней и протягивая руку. Промелькнула мысль: «Она обожжет меня своей рукой!»

Но ничего такого не случилось. Холодная белая рука, холодная, как снег, и белая, как снег, прикоснулась к его руке. И Аугусто ощутил, как по всему его существу разлился мир.

Эухения присела.

– Этот господин… – начала пианистка.

«Этот господин… этот господин… – подумал мгновенно Аугусто, – этот господин! Называет меня «господин»! Плохой знак!»

– Этот господин, деточка, по счастливой случайности…

– Да, из-за канарейки.

– Пути провидения неисповедимы, – произнес анархист.

– Этот господин, – продолжала тетка, – познакомился с нами по счастливой случайности, и оказалось, что он сын одной дамы, которую я знала и очень уважала, так вот, этот господин стал другом нашего дома и желает познакомиться с тобой, Эухения.

– И выразить вам свое восхищение, – добавил Аугусто.

– Восхищение? – воскликнула Эухения.

– Да, я восхищаюсь вами как пианисткой!

– Ну, к чему это!

– Я знаю, сеньорита, как велика ваша любовь к искусству.

– К искусству? Вы имеете в виду музыку?

– Конечно!

– Ну, так вас обманули, дон Аугусто!

«Дон Аугусто, дон Аугусто! – подумал он. – Дон!.. Какое зловещее предзнаменование в этом слове «дон»! Почти так же плохо, как „господин"». И затем сказал вслух:

– Разве вам не нравится музыка?

– Ни капельки, уверяю вас.

«Лидувина права, – подумал Аугусто, – после замужества, если муж будет ее содержать, она даже не дотронется до клавиш». И затем вслух:

– Видите ли, все говорят, что вы отличная учительница…

– Просто я стараюсь как можно лучше выполнять свои обязанности, мне ведь приходится зарабатывать себе на жизнь.

– Кто говорит, что ты должна зарабатывать на жизнь?… – начал дон Фермин.

– Хорошо, хватит об этом, – перебила тетка, – сеньор Аугусто уже все это знает.

– Все? Что все? – жестко спросила Эухения, делая легкое движение, чтобы подняться.

– Ну, насчет долга.

– Как? – воскликнула племянница, вскочив на ноги. – Что все это значит? Чем вызван ваш визит?

– Я тебе уже говорила, племянница, этот господин желает познакомиться с тобой. И не волнуйся так, пожалуйста.

– Но есть вещи…

– Простите вашу тетушку, сеньорита, – взмолился Аугусто, поднимаясь в свою очередь со стула (одновременно дядя и тетя сделали то же самое), – поверьте, я только хотел познакомиться… Что же касается долга по закладной, вашего самопожертвования и трудолюбия, то я ничего не предпринимал, чтобы узнать от вашей тетушки столь интересные подробности, я…

– Да, вы только принесли сюда канарейку через несколько дней после того, как послали мне письмо.

– Правда, я этого не отрицаю.

– Так вот, сеньор, я отвечу на ваше письмо, когда захочу и когда никто не будет меня к этому принуждать. А сейчас мне лучше уйти…

– Прекрасно, великолепно! – воскликнул дои Фермин. – Вот прямота и свобода! Вот женщина будущего! Таких женщин надо завоевать силой, друг Перес, силой!

– Сеньорита! – умоляюще произнес Аугусто, подходя ближе.

– Вы правы, помиримся, – сказала Эухения играла ему на прощанье руку, такую же белую и холодную, как раньше – как снег.

Когда она повернулась к нему спиной и ее глаза, источники таинственного духовного света, исчезли, Аугусто почувствовал, что огненная волна снова прошла по его телу; сердце тревожно стучало в груди, а голова, казалось, вот-вот лопнет.

– Вам дурно? – спросил дон Фермин.

– Что за девчонка, боже мой, что за девчонка! – воскликнула донья Эрмелинда.

– Восхитительна! Великолепна! Героиня! Настоящая женщина! – говорил Аугусто.

– И я так думаю! – добавил дядя.

А тетка повторила:

– Простите, дон Аугусто, простите, эта девчонка – настоящая колючка. Кто бы мог подумать!

– Но я в восхищении, сеньора, в восхищении. Твердость и независимость ее характера – я-то ими не обладаю – меня больше всего пленяют. Она, она и только она – та женщина, которая мне нужна.

– Да, сеньор Перес, – провозгласил анархист, – Эухения – женщина будущего!

– А я? – спросила донья Эрмелинда.

– Ты? Ты женщина прошлого! Говорю вам, Эухения – женщина будущего. Не зря она слушала меня целыми днями, когда я рассказывал ей про общество грядущего и будущую женщину; не зря я внушал ей освободительные идеи анархизма… только без бомб.

– Я думаю, – сказала с досадой тетка, – что она способна и бомбы кидать!

– Пусть далее бомбы… – вставил Аугусто.

– Нет, нет, уж это лишнее! – сказал дядя.

– А какая разница?

– Дон Аугусто! Дон Аугусто!

– Я считаю, – добавила тетка, – что вы не должны отказываться от своих намерений из-за всего случившегося…

– Ни в коем случае! Теперь она мне кажется еще достойней.

– Покорите же ее! Мы на вашей стороне, вы можете приходить сюда, когда вам вздумается, хочет того Эухения или нет.

– Но, Эрмелинда, ведь она же не выразила неудовольствия по поводу визитов дона Аугусто! Надо покорить ее силой, друг мой, силой! Вы познаете ее и поймете, какого она закала. Она настоящая женщина, дон Аугусто, и ее надо брать силой, – силой. Разве вы не желали познать ее?

– Да, но…

– Все ясно. Боритесь, мой друг, боритесь!

– Вы правы, конечно. А теперь – до свидания!

Дон Фермин, отозвав Аугусто в сторону, сказал:

– Я забыл предупредить вас: когда будете писать Эухении, пишите в ее имени «хоту», а не «хе», и в «дель Арко» – «к».

– А почему?

– Потому что, пока не пришел счастливый для человечества день, когда эсперанто станет единственным языком – одним для всего человечества, – следует писать по-испански с фонетической орфографией. И долой букву «аче»! «Аче» – это абсурд, это абсурд, это реакция, самовластье, средние века, отсталость. Долой «аче»!

– Вы еще и фонетист?

– Еще? Почему еще?

– Кроме анархии и эсперанто, еще фонетика…

– Это все одно, сеньор. Анархизм, эсперантизм, спиритизм, вегетарианизм, фонетизм… все одно! Долой самовластие! Долой многоязычие! Долой «аче»! Прощайте!

Они простились, и Аугусто вышел на улицу, почувствовав облегчение и даже некоторое удовлетворение. Он и не предполагал, что будет в таком душевном состоянии. Облик Эухенин, как она предстала перед ним при первой встрече вблизи и в спокойной обстановке, не причинил ему страданий, но, напротив, вызвал у него еще больше пыла и воодушевления. Мир казался ему шире, воздух чище, небо светлее. Все было так, как будто он впервые дышит полной грудью. В самой глубине души ему пел голос матери: «Женись!» Почти все встречные женщины казались ему красивыми, многие – прекрасными, и ни одна не показалась уродливой. Мир словно озарился для него новым, загадочным светом от двух невидимых звезд, сверкавших где-то далеко за голубым небосводом. Он начинал познавать мир. И Аугусто почему-то стал думать о том, что обычное смешение плотского греха с грехопадением наших прародителей, отведавших плод с дерева познания добра и зла, имеет глубинный смысл.

И он принялся обдумывать теорию дона Фермина о возможности познания.

Когда Аугусто пришел домой, навстречу ему выбежал Орфей; он взял щенка на руки, приласкал и сказал: «Сегодня мы начинаем новую жизнь, Орфей. Ты не чувствуешь, что мир стал просторней, воздух чище, а небо светлее? Ах, если б ты ее видел, если б ты знал ее!.. Тебе стало бы горько, что ты всего лишь собака, как горько мне, что я всего лишь человек. Скажи мне, Орфей, откуда у собак знание, если вы не грешите, если ваше познание вообще не грех? Познание, не являющееся грехом, это не познание, оно не рационально».

Подавая обед, верная Лидувина пристально взглянула на него.

– Что ты так смотришь? – спросил Аугусто.

– Вы как будто изменились.

– С чего ты решила?

– У вас другое лицо.

– Тебе так кажется?

– Ей-богу. Вы что, уже уладили дело с пианисткой?

– Лидувина! Лидувина!

– Не буду, сеньорито, не буду. Но меня так волнует ваше счастье!

– Кто знает, что такое счастье?

– Ваша правда.

И оба они посмотрели на пол, как будто под ним была скрыта тайна счастья.

IX

На следующий день о том же говорила Эухения с молодым человеком в тесной каморке привратницы, которая деликатно вышла подышать свежим воздухом у подъезда.

– Пора это прекратить, Маурисио, – говорила Эухения, – так больше продолжаться не может, особенно после вчерашнего визита.

– Так ты же сказала, – отвечал Маурисио, – что этот твой поклонник какой-то нудный тип, да еще вроде блаженного.

– Все так и есть, но он богат, и тетка не оставит меня в покое. Конечно, мне не хочется никого огорчать но и надоедать себе я тоже не позволю.

– Выгони его!

– Откуда? Из дома моих родственников? А если они этого не желают?

– Не обращай на него внимания.

– Да я не обращаю и обращать не собираюсь, только боюсь, этот дурачок будет приходить в то время, когда я дома. Ты же понимаешь, запираться у себя в комнате и отказываться выходить к нему – это не поможет; хоть он и не будет со мной встречаться, но станет изображать молчаливого страдальца.

– Пусть себе изображает.

– Не умею отказывать попрошайкам – никаким, а уж особенно тем, кто просит милостыню глазами. Если б. ты видел какие взгляды он на меня бросает!

– Его взгляды тебя трогают?

– Стесняют. И чего тут скрывать? Да, трогают.

– Боишься?

– Не говори глупостей! Я ничего не боюсь. Для меня Никого не существует, кроме тебя.

– Я знаю, – сказал убежденно Маурисио, положил руку на колено Эухении и не стал ее убирать.

– Пора уже тебе решиться, Маурисио.

– На что решиться, любовь моя?

– Как это на что? Будто ты не знаешь? Пора нам наконец пожениться!

– А на что мы будем жить?

– На мои заработки, пока не станешь зарабатывать ты сам.

– На твои заработки?

– Да, на заработки от ненавистной музыки!

– На твои деньги? Вот уж это пет! Никогда! Никогда! Все, что угодно, только не на твои заработки! Я стану искать работу, стану искать, а пока подождем…

– Подождем, подождем… а годы-то идут! – воскликнула Эухения, стуча каблучком об пол, каблучком той самой ноги, на которой покоилась рука Маурисио.

А он, почувствовав это, снял руку с коленки, но только для того, чтобы обнять Эухению за шею и поиграть одной из серег. Девушка не стала ему мешать.

– Послушай, Эухения, для забавы ты можешь разок-другой сделать глазки этому сопляку.

– Маурисио!

– Ты права, не сердись, любовь моя! – И он притянул к себе голову Эухении, нашел ее губы и, закрыв глаза, припал к ним долгим, влажным поцелуем.

– Маурисио!

Он поцеловал ее глаза.

– Так больше продолжаться не может, Маурисио!

– Почему? Разве бывает лучше, чем сейчас? Ведь нам никогда лучше не будет.

– Говорю тебе, так больше продолжаться не может. Ты должен найти работу. Я ненавижу музыку.

Она, бедняжка, смутно чувствовала, не отдавая себе в том отчета, что музыка – это вечная подготовка, подготовка к победе, которой никогда не будет, вечная дорога, не кончающаяся никогда. Ей опротивела музыка.

– Я буду искать работу, Эухения, буду искать работу.

– Ты всегда говоришь одно и то же, но ничего не меняется.

– Ты так думаешь?

– Нет, я знаю, ты по сути просто лентяй, и придется мне искать для тебя работу. Конечно, ведь вам, мужчинам, легче ждать!

– Это ты так думаешь…

– Да, да, я хорошо знаю, о чем говорю. И повторяю тебе, у меня нет никакого желания видеть умоляющие глаза дона Аугусто, глаза голодной собаки…

– Что за сравнение, деточка!

– А сейчас, – она поднялась и отвела его руку, – выйди для успокоения на воздух. Тебе это очень нужно!

– Эухения! Эухения! – прошептал он прерывистым лихорадочным голосом ей на ухо. – Если бы ты меня любила…

– Кому надо поучиться любить, так это тебе, Маурисио. Любить – и заодно быть мужчиной! Ищи работу и решайся быстрее: если не найдешь, работать буду я; но решай скорее, иначе…

– Что иначе?

– Ничего! Но с этим надо покончить!

И, не дав ему ответить, она вышла из каморки. Поравнявшись с привратницей, Эухения сказала:

– Ваш племянник остался там, сеньора Марта, скажите ему, чтобы он наконец решился.

И Эухения, высоко подняв голову, вышла на улицу, А там шарманка визгливо играла залихватскую польку, «Ужас! Ужас! Ужас!» – проговорила девушка и не пошла, а почти побежала по улице.

X

На следующий день, после визита к Эухении, в тот же самый час, когда она в каморке подгоняла своего ленивого обожателя, Аугусто, которому надо было с кем-то поделиться, направился в казино повидать Виктора.

Другим, совсем другим человеком чувствовал себя Аугусто, как будто явившийся пред ним образ сильной женщины – а глаза Эухении излучали силу – перевернул всю его душу, как плуг землю, и открыл в нем скрытый доселе источник. Он тверже ступал по земле, оп дышал свободнее.

«У меня появилась цель, направление в жизни, – говорил он себе, – завоевать эту девушку или дать ей завоевать меня. А это одно и то же. В любви все равно: быть победителем или побежденным. Хотя нет! Нет! Сейчас быть побежденным – значит уступить другому. Да, другому, потому что, без сомнения, есть другой. Другой? А кто этот другой? Быть может, другой – это тоже я? Я поклонник, искатель, а другой… другой, как мне кажется, уже не поклонник и не искатель, он не добивается и не ищет, он уже нашел. Конечно, нашел не более, чем любовь прелестной Эухении. Не более?…»

Женское тело, излучавшее свежесть, здоровье и радость, промелькнуло рядом и, прервав его монолог, увлекло Аугусто за собою. Почти машинально он следовал за женщиной, за этим телом, продолжая рассуждать.

«Какая красивая! Эта, и та тоже, и другая. А тот, другой, наверное, не добивается и не ищет, а его добиваются и ищут. Возможно, он ее и не стоит… Но что за прелесть эта девочка! Откуда взяла она такие глаза? Почти как у Эухении! Как сладко, наверное, забыть о жизни и смерти в ее объятьях! Покачиваться в ее объятьях, как на теплых волнах! Другой! Но другой – это не возлюбленный Эухении, не тот, кого она любит, другой – это я. Да, другой – это я, я!»

Когда Аугусто пришел к заключению, что он-то и есть другой, девушка, за которой он следовал, вошла в дом. Аугусто остановился и оглядел здание. И только тогда понял, что шел следом за девушкой. Ах, да, ведь он хотел идти в казино, надо отправиться туда. И он продолжал думать:

«Но сколько же красивых женщин в мире! Боже мой! Почти все. Благодарю, господи, благодарю. Gratias agimus tibi propter magnam gloriam tu am![51] Слава твоя, господи, в красоте женщин! Но какие волосы, боже, какие волосы!»

Эти великолепные волосы принадлежали служанке, которая с корзинкой в руке пересекла ему дорогу. И он повернул за нею. В золоте ее волос светилось солнце, они словно стремились вырваться из тугой косы, чтобы расплавиться в ясном и свежем воздухе. А под волосами открывалось личико – все в улыбке.

«Я – другой, для нее я – это другой, – продолжал Аугусто, следуя за девушкой с корзинкой. – Но разве нет других женщин? Да, для другого есть другие! Но таких, как она, как моя единственная, нет, нет! Они все лишь подражания ей, моей единственной, сладостной Эухении! Моей? Да, силой мысли и желания я ее делаю моей. Тот другой, точнее говоря, тот первый, может обладать ею физически, но таинственный свет ее глаз принадлежит мне, только мне! А разве не отражают таинственный духовный свет и эти золотые волосы? На земле только одна Эухения или две? Одна – моя, а другая – ее возлюбленного? Ну, если так, если их две, пусть он остается со своею, а я – с моею. Когда приходит грусть, особенно по ночам, когда мне, сам не знаю почему, хочется плакать, как должно быть приятно закрыть лицо, рот и глаза этими золотыми волосами и вдыхать через них воздух, очищенный и душистый! Но…»

Он вдруг почувствовал, что его мысли что-то прервало. Служанка остановилась поболтать с приятельницей. Колебание длилось минуту, и Аугусто со словами: «Ба, сколько появилось красивых женщин, с тех пор как я узнал Эухению!» – снова зашагал по дороге в казино.

«Если она будет упорно предпочитать другого, то есть первого, я, пожалуй, приму героическое решение, которое поразит всех моим великодушием. Любит она меня пли нет, но ее долг я так не оставлю!»

Взрыв хохота, исходивший, казалось, с ясного неба, прервал его монолог. Две девушки смеялись рядом с ним, и их смех был как щебет двух птиц среди цветов. На минуту он вперил в них свои жадные к красоте глаза и они показались ему одним раздвоенным телом. Девушки шли рука об руку. И у него возникло страстное желание остановить их, взять каждую под руку и, глядя на небо, вот так идти между ними туда, куда понесет их ветер жизни.

«Но сколько же красивых женщин появилось, с тех пор как я узнал Эухению! – говорил он, следуя за двумя хохотушками. – Просто рай какой-то! Какие глаза! Волосы! Улыбки! Одна – блондинка, другая – брюнетка. Но которая из них блондинка? А какая – брюнетка? Они у меня смешались».

– Что с тобою, дружище? Уж не спишь ли ты на ходу?

– Привет, Виктор.

– Я ждал тебя в казино, но раз ты не пришел…

– Как раз я туда и иду.

– Туда? В этом-то направлении? Ты с ума сошел?

– Да, ты прав, но я тебе все объясню. Кажется, я уже тебе говорил об Эухении.

– О пианистке? Да.

– Ну так вот, я безумно в нее влюбился, как…

– Да, как всякий влюбленный. Продолжай.

– Как сумасшедший. Вчера нанес визит родственникам Эухении и увидел ее…

– И она на тебя посмотрела? Не так ли? И ты поверил в бога?

– Нет, она не посмотрела – она окутала меня своим взглядом; и не то чтобы я поверил в бога, но поверил, что я ж есть бог.

– Крепко же тебя зацепило!..

– Да она еще и рассердилась! Но я не пойму, что со мной с тех пор происходит: почти все женщины мне кажутся красавицами; как вышел я из дому – еще и получаса, ручаюсь, не прошло, – я уже успел влюбиться в трех, да что я говорю – в четырех. У одной были такие чудные глава, другая с роскошными волосами, а только что я влюбился в двух сразу, брюнетку и блондинку, они смеялись, как ангелы. И я шел за каждой из четырех. Что же это такое?

– Дорогой Аугусто, родник любви спал, застыв в глубине твоей души, ибо не было ему применения. Пришла Эухения, пианистка, она встряхнула тебя и глазами своими всколыхнула эту заводь, где спала твоя любовь; любовь проснулась, забила ключом и, переполняя тебя через край, разливается во все стороны. Когда человек вроде тебя по-настоящему влюбляется в женщину, он заодно влюбляется и во всех остальных.

– А я думал, все наоборот… Кстати, смотри, какая брюнетка! Звездная ночь! Правду говорят, что черное лучше всего поглощает свет! Ты видишь, сколько скрытого света чувствуется в ее волосах, в черном янтаре ее глаз? Пойдем за нею!

– Как хочешь…

– Да, так я думал, что все наоборот, что когда человек по-настоящему влюбляется, то его любовь, которая раньше рассеивалась на всех, сосредоточится на одной женщине, а все остальные должны казаться ему ничтожными и неинтересными. Смотри, смотри, какой блик солнца на ее черных волосах!

– Что ж, попробую объяснить тебе. Ты был влюблен – очевидно, сам того не зная – в женщину, но абстрактно, а не в ту или другую. Когда же ты увидел Эухению, абстрактное стало конкретным, женщина вообще стала данной женщиной, и ты влюбился в нее, а теперь ты, не забывая Эухении, перенес свою любовь почти на всех женщин, ты влюбляешься во множество, в род. Итак, ты перешел от абстрактного к конкретному, а от конкретного к родовому, от женщины вообще – к одной женщине, а от нее – к женщинам.

– Да это метафизика!

– А разве любовь не метафизика?

– Бог с тобой!

– Особенно в твоем случае. Ведь твоя влюбленности совершенно церебральная, или, как обычно говорят, головная.

– Это ты так считаешь!.. – воскликнул Аугусто, слегка задетый и раздосадованный: слова о головной влюбленности уязвили его в самое сердце.

– И если уж ты споришь, скажу тебе, что и сам ты только чистая идея, вымышленное существо.

– Неужели ты считаешь, что я неспособен по-настоящему любить, как все люди?

– Ты влюблен по-настоящему, я тебе верю, но влюблен только головой. Ты думаешь, что влюблен.

– А разве быть влюбленным не значит думать, что ты влюблен?

– Нет, нет, дорогой, это гораздо сложнее, чем ты воображаешь!

– Как же определить, объясни мне, влюблен человек или только считает, что влюблен?

– Знаешь, лучше оставим этот разговор и поговорим о другом.

Когда Аугусто вернулся домой, он взял на руки Орфея и сказал ему: «Давай подумаем, Орфей, какая разница между тем, влюблен ты или думаешь, что влюблен! Влюблен я в Эухению или нет? Разве, когда я ее вижу, не бьется у меня в груди сердце и не воспламеняется кровь? Разве я не такой, как все мужчины? Я должен доказать им, Орфей, что я такой же, как они!»

Во время ужина он задал Лидувине вопрос:

– Скажи мне, Лидувина, откуда видно, что человек влюблен по-настоящему?

– И о чем вы только думаете, сеньорито!

– Скажи, откуда это видно?

– Ну, как вам сказать… Он говорит и делает много глупостей. Когда мужчина по-настоящему влюбляется, с ума сходит по какой-нибудь женщине, он перестает быть человеком.

– Чем же он становится?

– Он становится… ну, вроде как вещь или ручной зверек. Женщина делает с ним все, что захочет.

– Тогда, значит, если женщина влюбляется, или, как ты говоришь, сходит с ума по мужчине, мужчина тоже делает с нею все, что захочет.

– Это все-таки не совсем одно и то же.

– Как?

– Очень трудно объяснить, сеньорито. Но вы по правде влюбились?

– Сам пытаюсь это выяснить. Но глупостей, отчаянных глупостей я еще не говорил и не делал… как мне кажется…

Лидувина больше ничего не сказала, а Аугусто спросил себя: «Действительно ли я влюблен?»

XI

Когда на следующий день Аугусто пришел в дом дона Фермина и доньи Эрмелинды, прислуга проводила его в гостиную со словами: «Сейчас позову». На минуту он остался один и как бы в пустоте. Грудь сжимало как обручем. Его охватило тревожное чувство торжественности момента. Он сел, сразу же встал и для успокоения начал рассматривать картины на стенах; среди них был и портрет Эухении. Ему вдруг захотелось удрать, спастись бегством. Но тут послышались быстрые шаги, и Аугусто, как кинжалом, резануло по груди, а голову заполнил тут май. Дверь гостиной отворилась, вошла Эухения. Бедняга оперся на спинку кресла. Она же, увидев, как он помертвел, сама побледнела и остановилась посреди гостиной; затем подошла к нему и спросила прерывистым, тихим голосом.

– Что с вами, дон Аугусто, вам плохо?

– Нет, нет, ничего.

– Чем вам помочь? Вы чего-нибудь хотите?

– Стакан воды.

Как будто усмотрев в этом спасение, Эухения вышла, чтобы принести ему стакан воды, и сделала это очень быстро. Вода колыхалась в стакане, но еще больше колыхался стакан в руках Аугусто, который пролил воду на подбородок, не отрывая ни на миг глаз от Эухении.

– Если желаете, – сказала она, – я прикажу приготовить вам чашку чая, а может, хотите, мансанильи или липового настоя? Уже прошло?

– Нет, нет, ничего, все в порядке, благодарю вас, Эухения, благодарю. – И он вытер воду с подбородка.

– Ну хорошо, теперь присядьте. – И, когда они уселись, продолжила: – Я ждала вас все эти дни и велела прислуге впустить вас, даже если не будет дяди с тетей. Я хотела поговорить с вами наедине.

– О Эухения, Эухения!

– Побольше хладнокровия. Я не воображала, что мое присутствие на вас так подействует, я даже испугалась, когда вошла сюда: вы были похожи на мертвеца.

– Я и впрямь скорее был мертв, чем жив.

– Нам необходимо объясниться.

– Эухения! – воскликнул бедняга и протянул руку, которую тут же отдернул назад.

– По-моему, вы еще не в таком состоянии, чтобы мы могли говорить спокойно, как добрые друзья. А ну-ка! – И она схватила его руку, чтобы пощупать пульс.

Пульс у бедного Аугусто лихорадочно забился, он покраснел, лоб его пылал. Глаз Эухении он уже не видел, не видел ничего, кроме тумана, красного тумана. На миг ему показалось, что он теряет сознание.

– Пощадите, Эухения, пощадите меня!

– Успокойтесь, дон Аугусто, успокойтесь!

– Дон Аугусто… дон Аугусто… дон… дон…

– Да, хороший мой дон Аугусто, успокойтесь, и мы поговорим.

– Но разрешите мне… – И он обеими руками взял ее правую руку, холодную и белую, как снег, с заостренными пальцами, созданными для того, чтобы, лаская клавиши пианино, пробуждать сладкие арпеджио.

– Как вам угодно, дон Аугусто.

Он поднес руку к губам и покрыл поцелуями, которые едва ли смягчили снежную ее прохладность.

– Когда вы закончите, дон Аугусто, мы начнем разговор.

– Но, послушай, Эухения, я при…

– Нет, нет, без фамильярностей! – И, отняв, у него руку, добавила: – Я не знаю, какого рода надежды внушили вам мои родственники, точнее говоря, тетка, но мне кажется, вас обманули.

– Как обманули?

– Да, обманули. Они должны были сказать вам, что у меня есть жених.

– Я знаю.

– Это они вам сказали?

– Нет, мне никто этого не говорил, но я знаю.

– Тогда…

– Да ведь я, Эухения, ничего не требую, не прошу, не добиваюсь; я буду вполне доволен, если вы разрешите мне приходить сюда время от времени омыть мой дух в свете ваших глаз, опьяняться вашим дыханием.

– Оставьте, дон Аугусто, все это пишут в книгах. Я не против того, чтобы вы приходили, когда вам заблагорассудится, и глядели на меня, и разглядывали, и говорили со мной, и даже… вы видели, я дала вам поцеловать руку, но у меня есть жених, я люблю его и собираюсь за него замуж.

– Но вы действительно влюблены в него?

– Что за вопрос?

– А откуда вы знаете, что влюблены в него?

– Да вы сошли с ума, дон Аугусто!

– Нет, нет, я говорю так потому, что мои лучший друг сказал, будто многие люди считают себя влюбленными, но на самом деле не влюблены.

– Он имел в виду вас, не так ли?

– Да, а что?

– В вашем случае это, быть может, правильно.

– Разве вы думаете, разве ты думаешь, Эухения, что я не влюблен в тебя по-настоящему?

– Не говорите так громко, дон Аугусто, вас может услышать прислуга.

– Да, да, – продолжал он, возбуждаясь. – Некоторые думают, будто я неспособен влюбиться!

– Простите, одну минуту, – перебила Эухения и вышла, оставив его одного.

Вернулась она через несколько минут и с величайшим хладнокровием спросила:

– Ну, как, дон Аугусто, вы успокоились?

– Эухения! Эухения!

В это время послышался звонок, и она сказала?

– Вот и дядя с тетей!

Вскоре дядя и тетка вошли в гостиную.

– Дон Аугусто явился к вам с визитом, я сама ему открыла; он хотел уйти, по я сказала, чтобы он остался, потому что вы скоро придете.

– Настанет время, – воскликнул дон Фермин, – когда исчезнут все социальные условности! Убежден, что все ограды и укрытия для частной собственности – это лишь соблазн для тех, кого мы называем ворами, между тем как воры-то – другие, все эти собственники. Нет собственности более надежной, чем та, которая ничем не огорожена и предоставлена всем. Человек рождается добрым, он по натуре добр; общество его портит и развращает.

– Да помолчи немного, – воскликнула донья Эрмелинда, – ты мешаешь мне слушать канарейку! Вы слышите ее, дон Аугусто? Какое наслаждение! Когда Эухения садилась за пианино разучивать свои уроки, надо было слышать," как пела канарейка, которая была у меня раньше: уж так она возбуждалась – Эухения играет громче, и она заливается без умолку. От этого и умерла. от перенапряжения.

– Даже домашние животные подвержены нашим порокам! – добавил дядюшка. – Даже живущих с нами животных мы вырываем из святого естественного состояния! О, человечество, человечество!

– Вам пришлось долго ждать, дон Аугусто? – спросила тетушка.

– О нет, сеньора, пустяки, одну минуту, одно мгновение. По крайней мере мне так показалось.

– Понимаю!

– Да, тетя, очень немного, но достаточно для того, чтобы оправиться от легкой дурноты, которую дон Аугусто почувствовал еще на улице.

– Да что ты!

– О, не стоит беспокоиться, сеньора, ничего страшного.

– Теперь я вас оставлю, у меня дела, – сказала Эухения и, подав руку Аугусто, вышла из гостиной.

– Ну, как ваши успехи? – спросила тетушка, как только Эухения удалилась.

– О чем вы, сеньора?

– О ваших чувствах, конечно!

– Плохо, очень плохо. Она сообщила мне, что у нее есть жених и что она собирается за него замуж.

– Ведь я же тебе говорил, Эрмелинда, я же говорил!

– Так нет же, нет и нет! Это невозможно. История с женихом – это безумие, дон Аугусто, безумие!

– Но если она его любит, сеньора?

– Вот и я говорю! – воскликнул дядюшка. – А свобода? Святая свобода, свобода выбора!

– Так нет же, нет и пет! Да знает ли эта девчонка, что она делает? Отвергнуть вас, дон Аугусто, вас! Этого быть не может!

– Но, сеньора, подумайте, поймите… нельзя, не еле «дует так насиловать волю молодой девушки, волю Эухении… Речь идет о ее счастье, и нас должно беспокоить только одно – ее счастье, мы должны жертвовать собой, чтобы она была счастлива.

– И вы, дон Аугусто, и вы?…

– Да, и я, сеньора! Я готов пожертвовать собой ради счастья Эухении, мое счастье заключается в том, чтобы ваша племянница была счастлива!

– Браво! – воскликнул дядюшка. – Браво! Браво! Вот это герой! Вот это анархист, мистический анархист!

– Анархист? – спросил Аугусто.

– Да, анархист. Ибо мой анархизм состоит именно в том что каждый должен жертвовать собой ради других, что каждый должен быть счастлив, делая счастливыми других, что…

– Однако ты из себя выходишь, Фермин, если тебе додают суп не точно в двенадцать, а с опозданием на десять минут.

– Ну, Эрмелинда, ты же знаешь, я анархист в теории. Я стараюсь достигнуть совершенства, но…

– Счастье тоже существует только в теории! – воскликнул Аугусто сокрушенно и как бы разговаривая сам с собой. – Я решил пожертвовать собой ради счастья Эухении, я задумал героический поступок.

– Какой?

– Вы, кажется, мне говорили, сеньора, что дом, оставленный Эухении ее несчастным отцом…

– Да-да, моим бедным братом.

– …заложен и выплата долга поглощает весь ее заработок?

– Да, сеньор.

– Ну так вот, я знаю, что мне делать! – И он направился к двери.

– Но, дон Аугусто…

…Аугусто чувствует в себе готовность на самые героические решения, на самые великие жертвы. Теперь все узнают, влюблен ли он только головой или всем сердцем, влюблен ли он или только выдумал свою страсть. «Эухения пробудила меня к жизни, к настоящей жизни, и, кому бы она ни принадлежала, я ей обязан навеки. А теперь прощайте!»

И он торжественно удалился. Едва он вышел, как донья Эрмелинда позвала:

– Деточка!

XII

– Сеньорито, – сказала, входя к нему, Лидувина на следующий день, – там принесли белье.

– Белье? Ах, да, пусть войдет!

Вошла девушка с корзинкой выглаженного белья. Они поглядели друг на друга, и бедняжка почувствовала, что ее лицо горит; а ведь никогда такого с нею не случалось в этом доме, куда она уже столько раз приходила. Раньше хозяин, казалось, даже не замечал ее, и это вызывало у нее – уж она-то знала себе цену – беспокойство и даже досаду. Не обращает на нее внимания! Не смотрит на нее так, как смотрят другие мужнины! Не пожирает ее глазами, или, точнее говоря, не облизывает глазами ее глаза, рот, все лицо!

– Что о тобой, Росарио? Ведь тебя, кажется, так зовут?

– Да, это мое имя.

– Так что с тобою?

– Почему вы спрашиваете, сеньор Аугусто?

– Я никогда не видел тебя такой раскрасневшейся И вообще мне кажется, будто ты изменилась.

– А мне кажется, изменились вы.

– Может быть, может быть… Но подойди ближе?

– Не надо шутить, давайте рассчитаемся!

– Шутить? Ты думаешь, я шучу? – сказал он самым серьезным тоном. – Подойди-ка поближе, чтоб я тебя разглядел.

– Да разве вы не видели меня уже много раз?

– Конечно, видел, но прежде я не понимал, какая ты красавица.

– Не надо, сеньорито, не смейтесь надо мной. – Лицо ее пылало.

– А сегодня – какой цвет лица! И это солнце…

– Перестаньте.

– Подойди сюда. Ты решила, что сеньорито Аугусто сошел с ума, не так ли? Так нет, нет, вовсе нет! Сумасшедшим я был до сих пор – вернее сказать, был глупцом, совершеннейшим глупцом, заблудившимся в тумане, слепым… Совсем недавно у меня открылись глаза. Сама посуди, сколько раз ты приходила сюда и я смотрел на тебя, но тебя не видел. Как будто я не жил, Росарио, как будто не жил… Я был глупцом, глупцом… Но что с тобой, деточка, что с тобой?

Росарио от волнения опустилась на стул и, закрыв лицо руками, расплакалась. Аугусто вскочил, закрыл дверь, вернулся к девушке и, положив руку ей на плечо, сказал самым проникновенным и теплым голосом, очень тихо:

– Что с тобой, деточка, что случилось?

– Вы меня своими разговорами, довели до слез, дон Аугусто.

– Ангел небесный!

– Не говорите мне таких слов, дон Аугусто.

– Как не говорить! Да, я был слеп и глух, жил и как будто не жил, пока не появилась одна женщина, ты понимаешь, другая женщина, она открыла мне глаза, и я увидел мир; главное – я научился видеть вас, женщин.

– А эта женщина… она, наверное, плохая женщина?

– Плохая? Плохая? Знаешь ли ты, что говоришь, Росарио? Знаешь ли ты, что такое «плохая»?.Что значит быть плохим? Нет, нет, эта женщина совсем как ты, она ангел; но она меня не любит… не любит… не любит… – На этих словах голос Аугусто прервался и слезы набежали на глаза.

– Бедный дон Аугусто!

– Ты права, Росарио, ты права! Бедный дон Аугусто! Скажи: бедный Аугусто!

– Но, сеньорито…

– Ну скажи: бедный Аугусто!

– Раз вы настаиваете… Бедный Аугусто!

Аугусто сел.

– Поди сюда, – позвал он.

Словно под действием какой-то пружины, словно загипнотизированная, она поднялась, затаив дыхание. Он схватил ее, усадил к себе на колени, крепко прижал к груди и, прильнув щекой к ее щеке, источавшей огонь, разразился словами:

– О Росарио, Росарио! Я не знаю, что со мной происходит, что со мной случилось! Эта женщина – ты назвала ее плохой, хотя не видела ее, – подарив мне зрение, ослепила меня. Прежде я не жил, теперь живу; но теперь, когда я живу, мне стало ясно, что значит умереть. Мне нужна защита против этой женщины, мне нужна защита от ее взгляда. Ты поможешь мне, Росарио, поможешь мне защититься от нее?

Слабое «да!», как вздох, как отклик из другого мира, донеслось до слуха Аугусто.

– Я уже не знаю, Росарио, что со мной происходит, Что я говорю, что делаю, что думаю; я уже не знаю, влюблен я или нет в эту женщину, которую ты назвала плохой.

– Да ведь я, дон Аугусто…

Просто Аугусто.

– Аугусто, я…

– Хорошо, помолчи, не надо. – И он закрыл глаза. – Не говори ничего, дай мне поговорить с самим собой, только с. самим собой. G тех пор, как умерла моя мать, я жил наедине с собой, одним собой, я спал и грезил. И я не знал, что такое грезить вместе, видеть вдвоем один и тот же сон. Спать вместе! Не спать рядом и видеть раз. ныв сны, нет, спать вместе и видеть один и тот же сон! А если нам с тобой, Росарио, увидеть вместе один сон?

– Но эта женщина… – со слезами в голосе начала бедная девушка, дрожа в объятиях Аугусто.

– Эта женщина, Росарио, меня не любит… не любит… не любит… Но она показала мне, что есть другие женщины; благодаря ей я понял, что есть другие женщины… и что одна из них могла бы полюбить меня. Ты полюбишь меня, Росарио, скажи мне, ты полюбишь меня? – и он словно безумный, прижимал ее к своей груди.

– Мне кажется, да, я полюблю вас.

– Тебя, Росарио, тебя!

– Я полюблю тебя!

В эту минуту дверь отворилась, появилась Лидувина и, воскликнув «ах!», закрыла дверь. Аугусто смутился гораздо больше, чем Росарио, которая, вскочив, пригладила волосы, отряхнулась и прерывающимся голосом сказала:

– Ну что ж, сеньорито, заполним счет?

– Ты права. Но ты придешь еще?

– Приду.

– Ты мне все простишь? Простишь?

– Простить вас? За что?

– Это, это… это было безумие. Ты простишь меня?

– Мне нечего прощать вам, сеньорито. Просто вам не следует думать об этой женщине.

– А ты будешь думать обо мне?

– Ну, мне надо идти.

Он заплатил по счету, и Росарио ушла. Как только она скрылась, вошла Лидувина.

– На днях вы спрашивали меня, сеньорито, как можно узнать, влюблен мужчина или нет?

– Да.

– И я вам сказала, что это узнается по глупостям, которые он делает или говорит. Так вот, теперь я могу вас уверить, вы влюблены.

– Но в кого? В Росарио?

– В Росарио? Бог с вами! В другую!

– С чего ты решила Лидувина?

– Просто вы говорили и делали с этой тог что не можете сказать и сделать с другой.

– Ты думаешь?

– Нет, нет, конечно, я не думаю, что у вас что-нибудь тут произошло, но…

– Лидувина! Лидувина!

– Как вам угодно, сеньорито.

Бедняга отправился в постель с пылающей головой. Когда он бросился на кровать, у ножек которой дремал Орфей, у него вырвалось: «Ах, Орфей, Орфей, каково сдать одному, одному, одному и видеть один сон! Сон в одиночку – это иллюзия, призрак; сон вдвоем – это уже правда, это реальность. Что же еще реальный мир, как не сон, который видим мы все, сон, общий для всех?»

И он погрузился в сон.

XIII

Через несколько дней утром Лидувина вошла в комнату Аугусто и объявила, что его спрашивает одна сеньорита.

– Сеньорита?

– Да, эта пианистка.

– Эухения?

– Эухения. Вот уж и не вы один сходите с ума.

Бедный Аугусто затрепетал. Дело в том, что он чувствовал себя виноватым. Он встал, быстро умылся, оделся и вышел, готовый ко всему.

– Мне уже известно, сеньор дон Аугусто, – сказала ему торжественно Эухения, как только его увидела, – что вы уплатили мой долг кредитору и закладная на дом в ваших руках.

– Я этого не отрицаю.

– По какому праву вы это сделали?

– По праву любого гражданина, сеньорита,- покупать понравившуюся ему вещь, которую владелец желает продать.

– Я говорю не об этом, а о том, зачем вы его купили?

– Мне было больно видеть, что вы зависите от какого-то человека, которому вы скорее всего безразличны и который, как я подозреваю, всего лишь бездушный спекулянт.

– Иначе говоря, вы желаете, чтобы я зависела теперь от вас, поскольку вам я не безразлична.

– О нет, нет, нет! Эухения! Я вовсе не желаю, чтоб вы зависели от меня. Мне оскорбительно даже ваше предположение. Бот увидите… – И, оставив ее одну, он вышел в страшном возбуждении.

Через несколько минут Аугусто вернулся с бумагами.

– Вот, Эухения, документы о ликвидации вашего долга. Возьмите их и делайте с ними что хотите.

– Как?

– Так. Я все отдаю вам. Для того я и купил эти бумаги.

– Так я и знала! Потому-то я и сказала, что вы хотите моей зависимости от вас. Вы хотите связать меня. благодарностью. Хотите купить меня!

– Эухения! Эухения!

– Да, вы хотите купить меня, купить, купить! Вы хотите купить – не любовь, нет, потому что этого не купишь, – купить мое тело!

– Эухения! Эухения!

– Да, именно так, даже если вы этого и не желали, это подлость, настоящая подлость!

– Эухения, ради бога, Эухения!

– Не приближайтесь ко мне, а то я за себя не отвечаю!

– Напротив, я подойду ближе. Ударь меня, Эухения, ударь, оскорби меня, плюнь в меня, делай со мной все, что угодно.

– Вы и этого не заслуживаете. – Эухения поднялась. – Я ухожу, но знайте – я не принимаю вашей подачки, вашего подарка! Я буду трудиться еще больше, я заставлю трудиться моего жениха, который вскоре станет моим мужем, и мы как-нибудь проживем. А вы берите себе мой дом.

– Но я ведь не против того, чтобы вы обвенчались о вашим женихом!

– Как? Что такое?

– Ведь я это сделал вовсе не для того, чтобы вы был ли связаны благодарностью и уступили мне, взяв меня в мужья! Я отказываюсь от своего счастья, больше того, мое счастье в том и состоит, чтобы вы были счастливы с тем мужем, которого сами выберете!

– Ах, сейчас умру! Выбрали себе роль героической жертвы, мученика! Берите себе мой дом. Дарю его вам.

– Но, Эухения, Эухения!

– Хватит!

И, не удостоив его даже взглядом, пламенные глаза. исчезли.

Аугусто с минуту стоял, как оглушенный, не понимая даже, существует ли он, а когда ему удалось отряхнуть окутывавший его туман смятения, он схватил шляпу и выбежал на улицу – куда глаза глядят. Очутившись возле церкви святого Мартина, Аугусто вошел туда, почта не сознавая, что делает. Он не увидел там ничего, кроме умирающего света лампады, мерцавшей напротив главного алтаря. Ему казалось, будто он слышит запах темноты, ветхости, запах окуриваемой ладаном древности и. векового очага. Почти на ощупь он подошел к скамье и скорее упал на нее, чем присел. Он ощущал усталость, смертельную усталость, как будто вся эта темнота, эта ветхость, которую он вдыхал, тяжким бременем легли на его сердце. Время от времени издалека, очень издалека, доносилось тихое покашливание. Аугусто вспомнил о матери.

Он закрыл глаза, и ему снова пригрезился уютный, теплый дом, где свет проникал сквозь белые цветы, вышитые на занавесках. Снова увидел он мать, двигающуюся без шума, всегда в черном, и ее улыбку, в которой застыли слезы. И вспомнил всю свою жизнь, когда он был лишь сыном, лишь частью своей матери, и жил под ее защитой, вспомнил тихую, чинную, кроткую и безболезненную смерть бедной женщины, когда душа ее отлетала, как перелетная птица, бесшумно воспаряющая ввысь; потом в его воспоминаниях или сновидениях возникла встреча с Орфеем, и вскоре он погрузился в состояние полусна, когда перед ним, сменяясь как в кинематографе, поплыли самые странные видения.

Какой-то человек рядом шептал молитвы. Немного спустя он направился к дверям, и Аугусто последовал за ним. Выходя из церкви, человек опустил указательный и средний пальцы правой руки в чашу со святой водой и предложил ее Аугусто, затем перекрестился. Они вместе вышли на паперть.

– Дон Авито! – воскликнул Аугусто.

– Он самый, милый Аугусто, он самый!

– Вы здесь?

– Да, я здесь, жизнь учит многому, еще больше учит смерть; они дают гораздо больше, чем любая наука.

– Ну, а ваш кандидат в гении?

Дон Авито Карраскаль рассказал ему скорбную историю своего сына.[52] И заключил ее словами:

– Теперь ты знаешь, Аугусто, как я попал сюда. Аугусто молча опустил глаза. Они шли по проспекту Аламеда.

– Да-да, Аугусто, – продолжал дон Авито, – единственная наставница жизни – это жизнь, никакой другой педагогики нет. Научить жить может только жизнь, и каждый человек должен заново приниматься за эту науку.

– А труд поколений, дон Авито, а наследие веков?

– Есть лишь два вида наследия: иллюзии и разочарования. И то, и другое можно найти только там, где мы сейчас с тобою встретились, – в храме. Уверен, тебя привела туда либо великая иллюзия, либо страшное разочарование.

– И то, и другое.

– Да, и то, и другое. Ибо иллюзия, надежда порождают разочарование и воспоминание, а разочарование и воспоминание, в свою очередь, порождают иллюзию и надежду. Наука – это действительность, это настоящее, дорогой Аугусто, а я уже не могу жить настоящим. С тех пор как мой бедный Аполодоро, моя жертва, – при этих словах в голосе его послышались рыдания, – умер, точнее, покончил с собою, с тех пор для меня нет настоящего, нет ничего нужного для меня ни в науке, ни в действительности. Я могу жить только воспоминанием или надеждой. Вот я и пришел сюда, к очагу всех иллюзий и всех разочарований, в церковь!

– Так, значит, вы теперь веруете?

– Почем я знаю!

– Значит, не веруете?

– Не знаю, верую я или нет; знаю лишь, что молюсь. И даже толком не знаю, о чем молюсь. Нас здесь несколько человек, по вечерам мы собираемся в этом храме помолиться. Я незнаком с ними, а они – со мною, но мы чувствуем некую солидарность, духовную общность. Теперь я думаю, что человечеству вовсе ни к чему гении.

– А ваша жена, дон Авито?

– О, моя жена! – воскликнул Карраскаль, и слеза, блестевшая в его глазах, казалось, вспыхнула внутренним светом. – Моя жена! Я открыл ее! Пока ужасное несчастье не обрушилось на меня, я не знал, каким сокровищем владею. Лишь тогда я сумел проникнуть в тайну жизни, когда в страшные ночи после самоубийства Аполодоро, я склонял голову на ее колени и в ее материнских объятьях плакал, плакал без конца. А она нежно гладила меня по голове и говорила: «Бедный мой ребенок! Бедный мой!» Никогда, никогда она не была настолько матерью, как в те дни. Я никак не думал, делая ее матерью – и зачем? только чтобы она снабдила меня материалом для создания будущего гения? – никак не думал, что придет день, когда она станет мне необходима именно как мать. Ведь я не знал своей матери, Аугусто, совсем не знал; у меня не было матери, я не знал, что это такое, до тех пор, пока мы с женой не потеряли сына и она не почувствовала себя моей матерью. Ты-то знал свою мать, Аугусто, ты знал бесценную донью Соледад; если бы не это, я бы советовал тебе жениться.

– Да, я знал свою мать, дон Авито, но я потерял ее, и там, в церкви, я ее вспомнил.

– Ну, так если хочешь заново обрести мать, женись, Аугусто, женись!

– Другую мать мне уже не найти.

– Ты нрав, но все равно женись!

– Каким образом? – сказал с натянутой улыбкой Аугусто, вспоминая одну из теорий дона Авито. – Как? Путем дедукции или индукции?

– Сейчас не время шутить. Бога ради, Аугусто, не напоминай о моей трагедии! Но, в конце концов, если думать в стиле твоей шутки, то женись с помощью интуиции!

– А если женщина, которую я люблю, меня не любит?

– Женись на той, которая тебя любит, даже если ты не любишь ее. Лучше жениться так, чтобы завоевывали твою любовь, чем самому ее завоевывать. Ищи женщину, которая тебя полюбит.

В мозгу Аугусто мелькнул образ девушки из прачечной. Потому что ему показалось, будто бедняжка в него влюбилась.

Когда наконец Аугусто распрощался с доном Авито, он пошел в казино. Он хотел рассеять туман в голове и в сердце, сыграв партию в шахматы с Виктором.

XIV

В поведении своего друга Виктора Аугусто заметил нечто необычное: тот не сделал ни одного удачного хода, был угрюм и молчалив.

– Виктор, с тобой что-то происходит.

– Да, друг мой, неприятности. Мне необходимо pазвеяться, пойдем-ка на улицу; вечер такой хороший. Я все тебе расскажу.

Виктор, лучший друг Аугусто, был старше его на пять или шесть лет. И уже около двенадцати лет был женат так как женился очень молодым – как говорили, по долгу совести. Детей у него не было.

На улице Виктор начал свой рассказ:

– Ты ведь знаешь, Аугусто, мне пришлось жениться совсем молодым.

– Пришлось жениться?

– Не делай вид, что для тебя это новость: сплетни ведь до всех доходят. Нас поженили родители, родители мои и моей Елены, когда мы были совсем детьми. Женитьба казалась нам игрой. Мы играли в мужа и жену, Но то было ложной тревогой.

– Что ты называешь ложной тревогой?

– То самое, из-за чего нас поженили'. Чрезмерная щепетильность родителей! Однажды они узнали об одном нашем грешке, произошел небольшой скандал, и, даже не ожидая, будут ли последствия, нас женили.

– И хорошо сделали.

– Я бы так не сказал. Дело в том, что последствий не было ни после первого грешка, ни после тех грешков, которые мы совершали уже женатыми.

– Грешков?

– Да, у нас было именно это. Грешки. Я ведь тебе уже говорил, что мы играли в мужа и жену.

– То есть как?

– Нет, нет, не думай ничего дурного! Мы были слишком молоды для извращений, да и сейчас тоже. Но мы меньше всего думали об устройстве семьи. Юная парочка вела так называемую супружескую жизнь. Но прошел год, последствий все не было, и мы начали дуться друг на друга – косые взгляды, безмолвные упреки! Я не мог примириться с тем, что я все еще не отец. Я уже был вполне мужчиной, мне минул двадцать один год, и, честно говоря, с мыслью, что я хуже других, хуже любого идиота, который ровно через девять месяцев после женитьбы или раньше получает своего первенца, с этой мыслью я не мог примириться.

– Но чья была вина?

– Хотя тогда я этого ей не говорил, но, конечно, во всем обвинял ее; «Эта женщина бесплодна, из-за нее надо иной смеются». А она, со своей стороны, обвиняла меняй даже предполагала, будто я…

– Что ты?

– Ничего, по когда проходит год и другой и супруги все еще бездетны, жена начинает думать, что виноват муж, что брак неудачен из-за какой-то его болезни… Мы стали врагами, в нашем доме завелся демон. И наконец демон своего добился: начались взаимные упреки вроде «ты никуда не годишься», и «да нет, это ты плох», и тому подобное.

– Поэтому ты два или три года спустя после женитьбы был так мрачен, озабочен, расстроен? Из-за этого тебе пришлось поехать одному в санаторий?

– Нет, не из-за этого. Было кое-что похуже.

Наступило молчание. Виктор опустил глаза.

– Хорошо, хорошо, не говори, я не хочу знать твоих секретов.

– Ладно, расскажу тебе! Измученный этими супружескими раздорами, я вообразил, будто все дело не в интенсивности или в чем-то другом, а в частоте наших… ну ты меня понимаешь?

– Да, кажется, понимаю.

– И я, как дикарь, стал есть все, что мне казалось питательным и укрепляющим, да еще со всевозможными специями, особенно темп, которые слывут возбуждающими. Я начал как можно чаще заниматься любовью с женой. Вот и довел себя.

– Ты заболел?

– Естественно! И если б мы вовремя не сообразили, в чем дело, и не обратились к врачу, я бы, наверное, отправился на тот свет. Но зато меня вылечили во всех отношениях: я вернулся к жене, мы успокоились и смирились. Мало-помалу в доме у нас воцарился если не полный мир, то почти счастье. В начале этой новой жизни, лет через пять после женитьбы, мы еще жаловались иногда на свое одиночество, но очень скоро мы не только утешились, но даже привыкли к нашему состоянию. В конце концов мы перестали скучать без детей и даже сочувствовали тем, кто их имел. Мы привыкли друг к другу, мы стали друг другу необходимы. Ты этого не можешь понять.

– Да, пожалуй, не понимаю.

– Ну так вот, я стал для своей жены привычкой, как и она для меня. Все в нашем доме постепенно вошло в рамки умеренности, и еда – тоже. В двенадцать, ни минутой раньше или позже, суп уже на столе; мы каждый день едим почти одни и те же блюда в том же порядке и количестве. Я ненавижу перемены, как и Елена. У нас живут по часам.

– Это мне напоминает слова нашего друга Луиса о семействе Ромера; он говорит, что они «муж и жена холостяки».

– Правильно. Потому что пет холостяка более одинокого и закоренелого, чем женатый человек без детей. Как-то раз, чтобы заменить ребенка – ведь, что ни говори, во мне не умерло отцовское чувство, а в ней материнское, – мы подобрали, или, если угодно, усыновили собаку. Но она подавилась костью и умерла на наших глазах; вид этих влажных собачьих глаз, моливших о спасении, наполнил нас такой скорбью и ужасом, что больше мы уже не хотим держать ни собак, ни вообще что-либо живое. Нам хватает больших кукол из папье-маше – ты их видел у нас, – Елена их одевает и раздевает.

– Они-то у вас не умрут.

– Это правда. И все шло очень хорошо, мы были довольны. Мой сон не тревожит детский плач, мне не нужно беспокоиться, будет ли у нас мальчик или девочка и кого я сделаю из него или из нее… И потом, жена всегда принадлежит мне – ни беременности, ни кормления детей. В общем, не жизнь, а наслаждение!

– Ты знаешь, это почти ничем не отличается от…

– От чего? От незаконной связи? Я тоже так думаю. Брак без детей может превратиться в некое законное сожительство, вполне упорядоченное, гигиеническое и даже относительно целомудренное. Как сказано: муж и жена холостяки – правда, холостяки, живущие вместе. И так прошло больше одиннадцати лет, скоро двенадцать… Но сейчас… знаешь, что случилось?

– Да откуда же мне знать?

– Ты и вправду не знаешь, что со мной происходит?

– Неужели жена забеременела?

– Да! Да! Вообрази, какое несчастье!

– Несчастье? Но ведь вы этого так желали?

– Да, сначала, первые три-четыре года. Но теперь, теперь… В наш дом вернулся демон, снова пошли раздоры. Как и раньше, каждый винит другого. И мы уже стали называть будущего… Нет, нет, я не скажу тебе…

– Конечно, если не хочешь, не говори.

– Мы стали звать его «нахал»! И мне даже приснилось, будто, он у нас умирает, подавившись костью.

– Какой ужас!

– Ты прав, конечно, ужас. И – прощайте удобства, порядок, привычки! Только вчера Елену тошнило, это, кажется, одно из обычных недомоганий в том положении, которое называют «интересным». Интересное положение! Интересное! Хорошенький интерес! Рвота! Ты видел что-нибудь безобразнее и грязнее?

– Но она зато будет наслаждаться материнством!

– Она? Как бы не так! Это злая шутка провидения, природы или кого там еще! Насмешка! Если б сын или дочка – да все равно! – если б ребенок появился, когда мы, невинные голубки, полные скорее тщеславия, чем родительской любви, его ждали; если б он появился, когда мы думали, что без детей мы кажемся хуже других, если б он появился тогда, все было бы слава богу! Но теперь, теперь?! Говорю тебе, это насмешка. Если б не жена…

– Что, дорогой мой?

– Я бы тебе подарил его в пару к Орфею.

– Успокойся и не болтай глупостей.

– Ты прав, я говорю ерунду. Прости. Но ты считаешь нормальным, что па исходе двенадцати лет, когда все шло так приятно, когда мы излечились от смешного тщеславия молодоженов, вдруг – на тебе? Ну конечно, мы были так уверены, так беспечны!

– Перестань, опомнись!

– Ты прав, да, ты прав. Но самое ужасное – ты только вообрази! – это то, что моя бедная Елена не может избавиться от чувства смущения, которое ее не покидает. Она чувствует себя посмешищем!

– Но я тут не вижу ничего такого…

– Да я и сам ничего такого тут не вижу, но – что поделаешь? – она чувствует себя посмешищем. И ведет себя так, что я побаиваюсь за нашего нахала… или нахалку.

– Что ты говоришь! – с тревогой воскликнул Аугусто.

– Нет, Аугусто, нет! Мы не потеряли моральных устоев. Елена, как ты знаешь, глубоко религиозна, и, как это ей ни тяжко, повинуется воле провидения. Она готова стать матерью и будет хорошей матерью, я в этом нисколько не сомневаюсь. Но чувство, что она смешна, так ее терзает, что она, пытаясь скрыть свое положение, свою беременность, как мне кажется, готова на все. В общем я даже не хочу об этом думать. Совсем недавно, с неделю назад, она перестала выходить из дому; говорит ей стыдно, ей кажется, что на улице все будут смотреть на нее. Стала просить, чтобы мы уехали – ведь в последние месяцы ей нужно будет дышать воздухом, быть на солнце, и она не хочет этого делать там, где есть знакомые, которые станут ее поздравлять.

Оба приятеля помолчали, и после этой короткой паузы, заключившей рассказ, Виктор сказал:

– Вот так, Аугусто, ступай женись, чтобы и с тобой случилось нечто подобное; ступай женись на своей пианистке!

– Кто знает, – произнес Аугусто, как бы беседуя сам о собой, – кто знает, быть может, если женюсь, я снова обрету мать…

– Мать? Конечно, – добавил Виктор, – мать для твоих детей! Если они будут.

– И для себя! Сейчас, Виктор, ты, возможно, обретешь в жене мать, мать для самого себя.

– Пропащие ночи – вот что я приобрету.

– Или выигранные, Виктор, выигранные ночи.

– В общем, не знаю, что происходит со мной, с нами. Я-то смогу примириться, но Елена, бедная моя Елена… Несчастная!

– Видишь? Ты уже ей сочувствуешь.

– В общем, Аугусто, перед женитьбой подумай, подумай серьезно!

И они расстались.

Аугусто пришел домой, переполненный тем, что услышал от дона Авито и от Виктора. Он почти забыл об Эухении, выкупленной закладной и девушке из прачечной.

Его встретил радостными прыжками Орфей. Аугусто взял собаку на руки, заботливо пощупал ее шею и прижал к себе со словами; «Будь поосторожней с костями, Орфей, поосторожней с ними, понял? Я не хочу, чтобы у тебя в горлышке застряла кость, не хочу, чтобы ты умирал у меня на. глазах и умолял спасти тебя… Ты знаешь, Орфей, дон Авито, этот педагог, вернулся к религий своих предков… Наследие! А Виктор не желает стать отцом. Один горюет, что потерял сына, другой горюет, что будет его иметь. Но какие глаза, Орфей, какие глаза! Как они сверкали, когда она. сказала: «Вы хотите купить меня!

Вы хотите купить – не любовь, нет, потому что этого не купишь, – купить мое тело! Берите себе мой дом!» Купить ее тело, ее тело! Да я не знаю, куда мне девать свое, Орфей, мне не нужно оно! Душу – вот чего я жажду, душу, душу. Пламенную душу, сверкавшую в глазах Эухении. Ее тело… тело… да, ее тело великолепно, божественно, но ведь ее тело – это душа, подлинная душа, и в нем все – жизнь, все значительно, все идеально! Мне не нужно мое тело, Орфей, мне не нужно тело, потому что мне нужна душа. Или наоборот, мне нужна душа, потому что мне не нужно тело? Свое тело я могу потрогать, Орфей, могу пощупать и увидеть, но душу… Где моя душа? Есть ли у меня душа? Я почувствовал ее трепет только тогда, когда обнимал Росарио, которая сидела у меня на коленях, маленькую бедную Росарио, когда она плакала и я плакал. Эти слезы не могли пролиться из моего тела, их источала моя душа. Душа – источник, открывающийся только в слезах. Пока не прольешь истинных слез, не можешь сказать, есть ли у тебя душа. А сейчас пойдем спать, Орфей, если нам это удастся».

XV

– Что ты натворила, девочка? – спросила племянницу донья Эрмелинда.

– Что я натворила? На моем месте вы сделали бы то же самое, если у вас есть стыд. Я в этом уверена. Он котел меня купить! Купить меня!

– Послушай, родная, гораздо лучше, если женщину котят купить, чем если ее хотят продать.

– Купить меня! Меня!

– Но ведь все не так, Эухения, совсем не так. Он это сделал из великодушия, из героизма.

– Мне не нравятся герои. То есть люди, которые стараются быть героями. Когда героизм проявляется естественно – очень хорошо! Но по расчету? Хотел меня купить! Купить меня, меня! Говорю вам, тетя, он мне за это заплатит. Он мне заплатит, этот…

– Кто? Договаривай!

– Этот нудный слизняк. Для меня он все равно что не существует. Не существует!

– Какие глупости ты говоришь!

– Вы считаете, тетушка, что у этого чудака.

– У кого? У Фермина?

– Нет, у того… что канарейку принес, есть что-то внутри?

– По крайней мере – внутренности.

– Вы думаете, у него есть внутренности? Нет! Пусто, вот как будто насквозь его вижу, пусто!

– Ну, успокойся, деточка, и поговорим разумно. Перестань делать глупости. Забудь про все это. Я думаю, ты должна дать согласие.

– Но я не люблю его, тетя!

– Что ты можешь знать о любви? У тебя еще нет опыта. Что такое восьмая или тридцать вторая у тебя в нотах – это ты знаешь, но любовь…

– Тетушка, мне кажется, вы занимаетесь пустыми разговорами.

– Что ты знаешь о любви, девчонка?

– Но ведь я люблю другого.

– Другого? Этого лентяя Маурисио, у которого душа от тела отлынивает? Это ты называешь любовью? Это и есть твой другой? Твое спасение – только Аугусто, один Аугусто. Такой изящный, богатый, добрый!

– Потому я его и не люблю, что он добрый, как вы изволили сказать. Мне не нравятся добрые мужчины.

– Мне тоже, дочка, мне тоже, но…

– Что но?

– …но замуж надо выходить за них. Для этого они родились, и из них всегда получаются хорошие мужья.

– Но если я его не люблю! Как же я выйду за него?

– Как? Выйдешь – и все! Разве я не вышла за твоего дядю?

– Но, тетя…

– Ну да, теперь я, кажется, его люблю, да, пожалуй, люблю, но когда я шла за Фермина, то вряд ли его любила. Знаешь, разговоры о любви – все из книжек, для того любовь и придумали, чтобы о ней говорить и писать. Бредни поэтов. Самое главное – это брак. Гражданский кодекс ничего о любви не говорит, зато говорит о браке. Любовь – она вроде музыки.

– Музыки?

– Да, музыки. А тебе уже известно, что от музыки мало толку, разве что уроками зарабатывать на жизнь, и если ты сейчас не воспользуешься этой возможностью, то еще не скоро вырвешься из своего чистилища.

– Да разве я прошу у вас что-нибудь? Я сама себя кормлю. Я вам в тягость?

– He шуми так, горячая голова, и не говори таких вещей, а то поссоримся по-настоящему. Ничего подобного тебе не говорят. А все, что я тебе советую, для твоего же блага.

– Для моего блага, для моего блага… Для моего блага проявил дон Аугусто свое рыцарство, и для моего блага… Рыцарство, да, хорошо, рыцарство! Хотел меня купить! Меня купить захотел, меня! Истинный рыцарь, нечего сказать! Как я уже понимаю, тетушка, мужчины – это грубияны, скоты, деликатности ни на грош. Не могут даже любезность оказать, не оскорбляя.

– Все?

– Все, все! Конечно, если они настоящие мужчины.

– Вот как!

– Да, потому что другие, те, что не грубияны, и не скоты, и не эгоисты, просто не мужчины.

– А кто же они?

– Ну, не знаю… Бабы!

– Странные теории, деточка!

– В этом доме можно набраться всяких теорий.

– Но ты же ничего подобного от дяди не слышала.

– Нет, это мне самой пришло в голову, наблюдала и я мужчин. Дядя не настоящий мужчина, он не такой.

– Значит, он баба, да? Говори же!

– Нет, конечно, нет. Мой дядя, ну, мой дядя… Я никак не могу представить его себе таким… из плоти и крови.

– Как же ты представляешь себе своего дядю?

– Ну, всего только… Не знаю, как сказать… Всего только моим дядей. Как будто сам по себе он и не существует.

– Это ты так думаешь, детка. А я тебе скажу, что твой дядя существует, и очень даже существует!

– Все они скоты, скоты. Вы знаете, что сказал этот негодяй Мартин Рубио бедному дону Эметерио через несколько дней после того, как тот овдовел?

– Не слыхала.

– Так вот. Это случилось во время эпидемии, вы помните. Все были страшно встревожены, вы мне не позволяли несколько дней выходить из дому, заставляли нить кипяченую воду. Все бегали друг от друга; если кого-то встречали в трауре, его сторонились, как зачумленного. Так вот дней через пять или шесть после того, как бедный Эметерио овдовел, ему пришлось выйти – в трауре, разумеется, – и он столкнулся нос к носу с этим мерзавцем Мартином. Тот увидел траур и остановился на порядочном расстоянии, боясь заразиться: «Послушайте, что это значит? У вас несчастье?» – «Да, – ответил ему бедный дон Эметерио, – я недавно потерял жену». – «Примите мои соболезнования! А от чего она умерла?» – «От преждевременных родов», – сказал дон Эметерио. «Ну, это не так уж плохо», – говорит этот негодяй Мартин и только тогда подает ему руку. Вот уж истинный рыцарь! Скотина! Говорю вам, все они скоты и ничего больше.

– Лучше пусть будут скоты, чем лодыри, вроде, например, твоего бездельника Маурисио, который, уж не знаю как, задурил тебе мозги. Потому что, по моим сведениям – а они, уверяю тебя, из очень надежного источника, – этот лодырь вряд ли тебя действительно любит.

– Зато я люблю его, и этого достаточно!

– И ты считаешь, что этот негодник – я хочу сказать, твой жених – настоящий мужчина? Будь он мужчиной, он бы уже давно что-то придумал и нашел работу.

– Ну, если он не мужчина, я хочу сделать его мужчиной. Да, у него есть тот недостаток, о котором вы говорите, тетя, но, быть может, за это-то я его и люблю, А теперь, после выходки дона Аугусто – ишь купить меня захотел! – я решила все поставить на карту, повенчавшись с Маурисио.

– На что же вы. будете жить, безумная?

– На мои заработки! Я буду работать еще больше. Стану давать уроки тем, кому раньше отказывала. Как бы то ни было, я уже отказалась от своего дома и подарила его дону Аугусто. Это была прихоть, и ничего более, Ведь в этом доме я родилась. Но зато сейчас я свободна от этого кошмара с домом и закладной и стану работать изо всех сил. А Маурисио увидит, что я работаю за двоих, и ему ничего другого не останется, как искать работу и трудиться. Конечно, если у него есть совесть.

– А если ее нет?

– Тогда он будет зависеть от меня!

– Конечно. Муж пианистки!

– А хоть бы и так. Он будет мой, мой, и чем больше он будет от меня зависеть, тем больше он будет принадлежать мне.

– Он будет твой – да, как собака. Это называется купить мужчину.

Разве не хотел другой мужчина, с капиталом, купить меня? Что же странного в том, что я, женщина, своим трудом хочу купить мужчину?

– Все эти рассуждения, деточка, весьма похожи на то, что твой дядя называет феминизмом.

– Не знаю, и мне это ни к чему знать. Но, повторяю вам, тетя, еще не родился тот мужчина, который сможем меня купить. Меня купить? Нет!

Тут вошла прислуга сказать, что явился дон Аугусто; и ждет сеньору.

– Он? Пусть убирается. Не хочу его видеть. Передай ему, что я уже сказала свое последнее слово.

– Подумай немного, деточка, успокойся; не принимай все так близко к сердцу. Ты неправильно поняла намерения дона Аугусто.

Когда Аугусто предстал перед доньей Эрмелиндой, он принес свои извинения. Он, мол, глубоко огорчен, Эухения неправильно истолковала его добрые намерения. Он уплатил по закладной за дом, и теперь владение свободно от долга и по закону полностью принадлежит своей хозяйке. Если же она упорствует и не желает получать ренту, то он тоже никак не может ее получать, так что деньги будут потеряны без всякой пользы, или, точнее говоря, будут откладываться в банк на имя хозяйки. Кроме того, он отказывается от своих претензий на руку Эухении, его единственное желание – чтобы она была счастлива. Он даже готов подыскать место для Маурисио, чтобы тому не приходилось жить на деньги своей жены.

– У вас золотое сердце! – воскликнула донья Эрмелинда.

– Теперь, сеньора, вам осталось только объяснить племяннице истинный смысл моих намерений, и, если выкуп закладной показался ей дерзостью, пусть она простит меня. Но, думаю, сейчас уже нельзя дать делу обратный ход. Если ваша племянница пожелает, я могу быть шафером на ее свадьбе. Затем я собираюсь отправиться в долгое и далекое путешествие.

Донья Эрмелинда велела прислуге позвать Эухению: дон Аугусто, мол, желает с нею поговорить. «Сеньорита только что вышла», – отвечала прислуга,

XVI

– Ты несносен, Маурисио, – говорила Эухения жениху в той же самой каморке привратницы, – совершенно несносен, и, если так будет и дальше, если ты не встряхнешься, не станешь искать себе работу, чтобы мы могла наконец пожениться, я готова на любое безумие.

– Какое безумие? Скажи мне, дорогая. – И он поглаживал ее шею, намотав на палец завиток волос.

– Слушай, если хочешь, мы поженимся и так, я буду работать… за двоих.

– А что тогда скажут обо мне, если я на это пойду?

– Какое мне дело, что о тебе скажут?

– Нет, нет, дело серьезное!

– Да мне все равно. Я хочу, чтобы все это кончилось? как можно скорее.

– Так ли уж плохо нам с тобой?

– Плохо, очень плохо! И если ты не решишься, я готова…

– На что? Скажи-ка.

– Готова принять жертву дона Аугусто.

– Выйдешь за него?

– Нет, никогда! Принять в подарок мой дом.

– Так и поступай, дорогая, так и поступай! Если только об этом речь…

– И ты согласишься?

– А почему бы и нет? Этот глупец, дон Аугусто, как мне кажется, не совсем в своем уме; раз у него такой каприз, зачем нам ему мешать?

– Значит, ты…

– Ну конечно, дорогая, конечно!

– …до кончиков ногтей мужчина.

– Не совсем такой, какого тебе хочется. Ну, пойди сюда.

– Оставь, Маурисио, я тебе сто раз говорила, чтоб ты не был…

– Чтоб я не был ласковым?

– Нет! Скотиной! Сиди спокойно. Если хочешь, чтобы я тебе верила, перестань лениться, поищи как следует работу, а дальше – сам знаешь. Посмотрим, хватит ли у тебя энергии. Помнишь, я тебе уже один раз дала пощечину?

– Как приятно было! Дай, дорогая, дай мне еще одну! Вот по этой щеке.

– Не напрашивайся.

– Ну дай же!

– Нет, я тебе не доставлю этого удовольствия.

– А другое?

– Говорю тебе, не будь скотиной. И повторяю: если ты но постараешься найти работу, я приму его предложение.

– Хорошо, Эухения, хочешь, я скажу тебе всю правду, совершенно откровенно?

– Говори!

– Я очень тебя люблю, очень; я схожу о ума от любви, но мысль о браке меня пугает, мне становится жутко. Я ведь лентяй по натуре, в этом ты права. Больше всего меня мучит необходимость работать, и я предвижу, что, если мы поженимся, а ты, очевидно, захочешь иметь детей…

– Только этого еще не хватало!

– …мне придется работать, и много работать, потому что жизнь дорога. А согласиться, чтобы работала ты, я не могу. Ни за что, ни за что! Маурисио Бланко Клара не может жить за счет женщины. Но есть один выход: ни тебе не придется работать, ни мне, а все будет улажено.

– Какой выход?

– Но ты обещаешь, деточка, что не разозлишься?

– Говори, говори!

– Судя по тому, что я знаю и слышал о доне Аугусто, выходит, он слизняк, ну, такой несчастный дурачок.

– Продолжай.

– Но только ты не злись.

– Говори, я тебе сказала!

– Он… как бы тебе сказать… просто предназначен судьбой. И, наверное, лучше всего было бы тебе не только принять от него в подарок свой дом, но и…

– Что – и?

– …и выйти за него.

– Как? – Она вскочила с места.

– Ты возьмешь его в мужья; ну, а поскольку он лопух… все наладится…

– Как это – все наладится?

– А так, он будет платить, а мы…

– Что – мы?

– Ну, а мы…

– Хватит!

И Эухения выбежала с пылающим лицом, повторяя про себя: «Какие скоты! Какие скоты! Никогда бы не подумала! Какие скоты!» Дома она заперлась в своей комнате и расплакалась. У нее начался жар, пришлось лечь в постель.

Маурисио некоторое время был в растерянности, но скоро оправился, закурил сигарету, вышел на улицу и отпустил комплимент первой же встретившейся ему хорошенькой девушке. В тот же вечер Маурисио беседовал с одним приятелем о доне Хуане Тенорио.

– Меня этот тип не убеждает, – говорил Маурисио, – такое бывает только в театре.

– И это говоришь ты, Маурисио! Ведь ты слывешь вторым Тенорио, соблазнителем!

– Соблазнителем? Я? Все это выдумки, Рохелио!

– А как насчет пианистки?

– Ба! Сказать тебе правду?

– Конечно!

– Так вот, на сто интрижек более или менее невинных – а эта, о которой речь, образец невинности, – да, на каждые сто таких романов между мужчиной и женщиной более чем в девяноста случаях соблазнительница – она, а он только соблазненный.

– Ты что, хочешь меня убедить, будто не ты завоевал сердце этой пианистки, Эухении?

– Да, вовсе не я ее соблазнил, а она меня.

– Обманщик!

– Как хочешь… Но это она. Я не мог устоять.

– В общем, все равно.

– Да, но мне кажется, что между нами все скорое кончится и я снова стану свободен. Свободен от нее, конечно, ведь я не могу гарантировать себя от другой женщины! Я такой слабый! Мне бы родиться женщиной!

– Почему же у вас все кончится?

– Потому что… ну, потому что я запутался! Я хотел, чтоб все шло по-прежнему, то есть чтоб наши отношения стали серьезными – понимаешь? – но без обязательств и последствий… И вот похоже, что она пошлёт меня к черт ту. Эта женщина хотела меня проглотить.

– И проглотит!

– Кто его знает… Я такой слабый! Я рожден для того, чтобы меня поддерживала женщина, но я хочу сохранить достоинство, понимаешь?

– Можно узнать, что ты называешь достоинством?!

– Об этом не спрашивают! Есть вещи, которые нельзя объяснить.

– Ты прав! – ответил ему весьма убежденно Рохелио и добавил: – А если пианистка тебя бросит, что будешь делать?

– Буду свободен. Посмотрим, не соблазнит ли меня еще кто-нибудь. Меня ведь соблазняли столько раз!.. Но эта – с ее неуступчивостью, с ее желанием постоянно держаться на почтительном расстоянии, быть в рамках приличия, потому что она и впрямь очень приличная девушка, – меня просто с ума свела, ну, совсем свела с ума. Она в конце концов сделала бы из меня то, что ей хочется. А теперь, если она меня бросит… жаль, конечно, очень жаль, но зато я снова буду свободен.

– Свободен?

– Да, свободен, для другой.

– Я думаю, вы помиритесь.

– Кто знает! Сомневаюсь, у нее такой характер… А сегодня я ее оскорбил, по-настоящему оскорбил,

XVII

– Ты помнишь, Аугусто, – спросил Виктор, – дона Элоино Родригес де Альбуркерке-и-Альварес де Кастро?

– Чиновника из министерства финансов, любителя пошалить с женщинами, особенно с дешевыми?

– Того самого. Так вот, он женился!

– Какой же счастливице досталась эта рухлядь?

– Главное не в этом, а в том, как он женился. Вот послушай и мотай на ус. Как ты знаешь, дон Элоино Родригес де Альбуркерке-и-Альварес де Кастро, несмотря на громкую фамилию, едва ли имеет собственную кровать, живет на одно только жалованье и, кроме того, очень слаб здоровьем.

– Слишком бурную жизнь он вел.

– Бедняга страдает болезнью сердца, притом неизлечимой. Его дни сочтены. Он только что оправился от тяжелейшего кризиса, который довел его чуть не до смерти и, совсем неожиданно, до… женитьбы. Дело в том, что бедный старик все переезжал из одних меблирашек в другие, отовсюду ему приходилось уезжать, потому что за четыре песеты нельзя требовать птичьего молока, а он человек с запросами. И не совсем чистоплотный. Так вот, переезжал он из одних номеров в другие, пока не очутился в доме одной почтенной матроны, уже в летах, постарше его самого – а ему тоже, как ты знаешь, ближе к шестидесяти, чем к пятидесяти, – да к тому яке успевшей дважды овдоветь. Сначала она была за плотником. тот покончил с собой, бросившись с лесов, и она часто вспоминает «своего Рохелио». Второй раз ей попался сержант карабинеров, оставивший после смерти маленький капиталец, который дает ей по песете в день. Очутился мой доя Элоино в доме почтенной вдовы и вдруг почувствовал себя плохо, очень плохо, так плохо, что казалось, ничто не поможет, дон Элоино умирает. Позвали врачей – сначала дона Хосе, потом дона Валентина. А больной все равно при смерти! И болезнь его такая, что все время надо за ним ухаживать, и хлопоты эти далеко не самые приятные, но матрона только им и занималась, так что другие постояльцы уже грозились съехать, А дону Элоино платить больше нечем, и дважды вдова ему твердит, что больше его держать не может, потому, мол, все заведение страдает. «Ради бога, сеньора, смилуйтесь, – говорит он ей. – Куда я денусь в таком состоянии, в какую гостиницу меня возьмут? Если вы прогоните меня, то придется умирать в больнице. Бога ради, смилуйтесь! Сколько мне еще жить осталось!..» Он-то ведь был убежден, что умрет, и очень скоро. А она ему, вполне естественно, отвечает, что у нее номера, а не больница, что она с этого живет и из-за него у нее одни убытки. Но тут одному сослуживцу дона Элоино пришла в голову спасительная идея: «Вам, дон Элоино, – сказал он, – осталось только одно средство, чтобы эта сеньора согласилась держать вас здесь, пока не умрете». – «Какое же?» – спрашивает тот. «Сначала, – говорит сослуживец, – давайте выясним, что вы думаете о своей болезни». – «Ах, я долго не протяну. Наверное, когда мои братья приедут, они уже не застанут меня в живых». – «Так худо ваше здоровье?» – «Да, чувствую, смерть близка». – «Ну, так осталось только одно средство, чтоб эта женщина не выставила вас на улицу и не пришлось вам помирать в больнице». – «Что за средство?» – «Женитесь на ней!» – «Жениться на ней! На хозяйке? Мне? Да ведь я Родригес де Альбуркерке-и-Альварес де Кастро! Нет, я не расположен шутить!» Однако идея произвела на него впечатление, и вскоре он с ней свыкся.

– И правильно!

– Но приятель объяснил ему, как только он оправился от удивления, что, женившись на хозяйке, он оставят ей тринадцать дуро в месяц вдовьей пенсии, которые в противном случае никому не достанутся, а пойдут государству. Видишь, как бывает.

– Да, я слышал о нескольких случаях, когда люди женились лишь для того, чтобы казна платила вдове пенсию. Вот это гражданственность?

– Но уж если дон Элоино отверг в негодовании подобное предложение, то вообрази, что говорила матрона: «Мне выходить замуж в мои годы? В третий раз? Да еще за эту развалину? Какой ужас!» Однако она справилась у доктора, и ее заверили, что дону Элоино осталось жить несколько дней. Она и сообрази: «Конечно, тринадцать дуро в месяц меня бы устроили». И под конец приняла предложение. Позвали приходского священника, доброго дона Матиаса, этого праведного мужа – ты его. знаешь, – чтобы он окончательно убедил обреченного жениха. «Да, да, – сказал дон Матиас, – бедняга, бедняга!» И убедил. Потом дон Элоино позвал дона Корреиту – они были в ссоре, но больной, говорят, сказал, что желает с ним помириться и приглашает его свидетелем на свадьбу. «Как, вы женитесь, дон Элоино?» – «Да, Корреита, да, я женюсь на моей хозяйке, на донье Синфо! Я, Родригес де Альбуркерке-и-Альварес де Кастро, подумайте только! Да, женюсь, чтобы она ухаживала за мной немногие оставшиеся мне дни… Не знаю, успеют ли братья приехать проститься со мной… А она согласилась из-за пенсии в тринадцать дуро, которую я ей оставлю». И говорят, когда Корреита вернулся домой и, естественно, рассказал все своей жене Эмилии, та воскликнула: «Какой же ты глупец, Пепе! Зачем ты не подсказал ему жениться на Энкарне! (Энкарнасьон – их горничная, немолодая, некрасивая, которую Эмилия получила в приданое). Она бы ухаживала за ним не хуже этой тетки за пенсию в тринадцать дуро!» А Энкарна, говорят, добавила: «Вы правы, сеньорита, я бы тоже за него вышла и ходила бы за ним, пока он жив, почему бы нет, за тринадцать дуро в месяц!».

– Но, Виктор, все это похоже на выдумку.

– Вовсе нет. Есть вещи, которых не выдумаешь. Но самое главное – впереди. Мне рассказывал дон Валентин – а он, после дона Хосе, чаще всех навещал дона Элоино, – что как-то пришел он к больному н, увидев дона Матиаса в облачении, решил, что священник готовится соборовать умирающего, а тут ему говорят о свадьбе. Когда он зашел несколько позже, новобрачная проводила его до самой двери и жалобным, тревожным голосом спросила у него: «Скажите мне, дон Валентин, он будет жить, он еще долго будет жить?» – «Нет, сеньора, нет, это вопрос дней…» – «Он скоро умрет, да?» – «Да, очень скоро». – «Нет, он правда умрет?»

– Чудовищно!

– И это еще не все. Дон Валентин сказал, чтобы больному не давали ничего, кроме молока, да и того понемногу, А донья Синфо говорила другому постояльцу: «Ну да! Я ему даю вес, что попросит! Почему не доставить человеку удовольствие, если ему осталось так немного!» Потом доктор посоветовал делать больному клизму, на что она сказала: «Клизму? Какой ужас! Клизму этой развалине? Нет, не могу! Если б это было нужно кому-то из тех двоих, которых я любила, за которых я вышла по охоте! Но этому? Нет, ни за что!»

– Все это фантастика!

– Нет, чистая правда. Приехали родственники дона Элоино, брат с сестрой. Так брат все приговаривал, удрученный несчастьем: «Мой брат, Родригес де Альбуркерке-и-Альварес де Кастро женится на хозяйке номеров с улицы Пельехерос! Мой брат, сын председателя Аудиенции в Сарагосе, в Са-ра-го-се, и какая-то донья Синфо!» Он был просто в ужасе. А вдова самоубийцы – теперь молодая жена умирающего – говорила: «Вот увидите, вот увидите, оттого, что мы породнились, они не заплатят sa пансион и уедут, а ведь я с этого живу». Но, кажется, за пансион они заплатили: и муж тоже заплатил, однако родственники присвоили его трость с позолоченным набалдашником.

– Так он умер?

– Да, гораздо позже. Здоровье его заметно поправилось. И хозяйка говорила: «В этом виноват дон Валентин, уж очень хорошо разобрался в его болезни… Лучше б его лечил другой, дон Хосе, тот совсем ничего не понимал… Если б его лечил дон Хосе, он бы сейчас уже умер и не надоедал мне». У доньи Синфо, кроме двух детей от первого мужа, есть еще дочка от второго, от карабинера. Спустя немного времени после женитьбы дон Элоино ей сказал: «Иди сюда, иди, я поцелую тебя, ведь я теперь твой отец, а ты моя дочка…» – «Какая дочка? – отвечала мать, – Удочеренная только!» – «Падчерица, жена, падчерица! Иди сюда, скоро я вас оставлю…» Рассказывают, будто мать при этом ворчала: «Бесстыдник, только для того и зовет, чтобы пощупать девчонку. Видано ли такое дело!» Ну, потом, естественно, наступил разрыв. «Это был обман, чистый обман, дон Элоино; ведь я вышла за вас только потому, что меня уверили, будто вы умираете, вот-вот скончаетесь. Если б не это, черта с два!.. Меня обманули, обманули». – «Так ведь и меня тоже обманули, сеньора, что же мне теперь делать? Умереть ради вашего удовольствия?» – «Во всяком случае, таков был наш уговор». – «Скоро я умру, сеньора, скоро умру… скорее, чем вы думаете… Я, Родригес де Альбуркерке-и-Альварес де Кастро!»

Они еще поцапались из-за платы за пансион, и в конце концов она его выдворила. «Прощайте, дон Элоино, всего вам наилучшего!» – «Бог вам судья, донья Синфо», Наконец третий муж этой дамы умер, оставив ей пенсию в две песеты и пятнадцать сентаво в день, да еще на похороны ей дали пятьсот. Уж наверное, она их не истратила на панихиду. Заказала самое большое две-три мессы для успокоения совести и в благодарность за вдовью пенсию в тринадцать дуро.

– Ну и дела, боже мой!

– Все это не выдумки, такого не выдумаешь. Сейчас я стараюсь узнать подробности этой трагикомедии, этого похоронного фарса. Сначала хотел сделать из этого сайнет,[53] но потом решил, что будет лучше эту историю, подобно тому, как Сервантес вставил в своего «Кихота» новеллы, вставить в роман, который я сейчас пишу, чтобы отвлечься от забот, вызванных беременностью жены.

– Как, ты начал писать роман?

– А что, по-твоему, я должен делать?

– На какой сюжет, если можно узнать?

– Мой роман сюжета не имеет, или, точнее говоря, какой сюжет получится, такой и будет. Сюжет сам должен сложиться.

– Как так?

– Просто однажды, не зная, чем заняться – чем-то заняться мне хотелось, – я почувствовал какой-то внутренний зуд, укусы фантазии и сказал себе: буду писать роман, но писать так же, как течет жизнь, не зная, что будет дальше. Я сел, взял несколько четвертушек бумаги и начал писать все, что приходило в голову, не задумываясь, что будет дальше, без какого-либо плана. Мои герои возникают из их поступков и разговоров, особенно из разговоров; характеры формируются постепенно. Иногда же характер: будет заключаться в отсутствии характера…

– Понятно, как у меня.

– Не знаю. Там будет видно. Они меня ведут.

– А психология, описания?

– Будет в основном диалог, главным образом диалог. Важно, чтобы персонажи разговаривали, разговаривали много. Хотя бы ничего и не сообщали.

– Наверное, тебя натолкнула на эту мысль Елена, да?

– Почему ты так думаешь?

– Да она как-то раз просила меня дать ей роман, чтобы убить время, и, помнится, сказала, что любит, когда много диалогов, а всего прочего поменьше.

– Да, когда она встречает в романе длинные описания, проповеди или повествования, она их всегда пропускает, приговаривая: «Чушь! Чушь!» Для нее только диалог не чушь. Но, кстати, проповедь легко разбить на диалог…

– Почему так получается?

– Потому что людям нравится разговор ради разговора, пусть даже вовсе бессодержательный. Некоторые не могут вынести получасового доклада, зато способны по три часа болтать в кафе. Это очарование разговора, беседы как таковой, речь вперебивку.

– Меня тоже раздражает тон поучения.

– Да, человек получает удовольствие от разговора, от живой беседы… И главное, нам приятно, чтобы автор не говорил от себя, не надоедал нам своей личностью, своим сатанинским «я». Хотя, естественно, все, что говорят мои персонажи, говорю на самом деле я.

– До некоторой степени.

– Как это – до некоторой степени?

– Вначале тебе кажется, что ты их ведешь, ты направляешь, но под конец ты убеждаешься, что это они тебя ведут. Очень часто автор становится игрушкой в руках героев.

– Может быть, но в этот роман я собираюсь вставить все, что придет мне в голову, и будь что будет.

– Так это будет уже не роман.

– Да, это… будет… руман.

– А что такое руман?

– Однажды я слышал рассказ Мануэля Мачадо,[54] поэта и брата Антонио Мачадо,[55] о том, как он пришел к дону Эдуардо Бено[56] с сонетом, написанным александрийским стихом или еще каким-то еретическим образом. Прочел он сонет, а дон Эдуардо говорит ему: «Но ведь это не сонет!» – «Да, сеньор, – ответил ему Мачадо, – это не сонет, а сонит». Поскольку мой роман не будет настоящим романом, то он будет… как я сказал?… рамон, нет-нет, руман, да, руман! И никто не посмеет сказать, будто мой роман ломает правила своего жанра… Я изобретаю новый жанр – а чтобы изобрести новый жанр, надо просто придумать новое название, – и даю ему любые правила, какие мне угодно. И побольше диалога.

– А когда персонаж остается один?

– Тогда… вставим монолот. А чтобы в нем все же было сходство с диалогом, я придумаю собаку, к которой будет обращаться герой.

– Знаешь, Виктор, мне приходит в голову, что ты выдумываешь меня самого?…

– Быть может!

Когда они расстались, Аугусто шел и говорил себе: «А что же такое моя жизнь: роман, руман или еще что-нибудь? Все, что происходит со мной и со всеми вокруг меня, это действительность или вымысел? Быть может, все это только сон господа или еще кого-нибудь и сон рассеется, как только он проснется, а потому мы молимся и возносим к нему гимны и песнопения, чтобы усыпить его, убаюкать? Быть может, литургия во всех религиях – это всего лишь способ продлить сон господа, дабы не проснулся он и не перестал нас видеть в своих снах? Ах моя Эухения, моя Эухения! И моя маленькая Росарио…»

– Здравствуй, Орфей!

Орфей вышел навстречу, подпрыгнул, желая забраться хозяину на колени. Аугусто поднял его, и щенок стал лизать руку хозяина.

– Сеньорито, – сказала Лидувина, – там вас дожидается Росарита с выглаженным бельем.

– Почему ты сама не рассчиталась с нею?

– Сама не знаю… Я сказала ей, что вы скоро придете, и если она хочет подождать…

– Но ты же могла с нею рассчитаться сама, как бывало раньше.

– Да, но… В общем, вы меня понимаете.

– Лидувина! Лидувина!

– Лучше вы сами с нею рассчитайтесь.

– Иду.

XVIII

– Привет, Росарита! – воскликнул Аугусто.

– Добрый вечер, дон Аугусто. – Голос девушки был невозмутим и спокоен, как и ее взгляд.

– Почему же ты не рассчиталась с Лидувиной, как прежде, когда меня не бывало дома?

– Не знаю! Она просила, чтоб я подождала вас Я думала, вы хотите со мной поговорить.

«Наивность или что-то другое?» – подумал Аугусто а минуту помолчал.

Наступила стеснительная пауза, наполненная тревожной тишиной.

– Я хотел бы, Росарио, чтоб ты забыла то, что я тебе тогда сказал, чтобы ты не вспоминала об этом, понимаешь?

– Хорошо, как вам будет угодно.

– Да, то было безумие, безумие… я не понимал, что делаю, что говорю… как и сейчас… – И он стал приближаться к ней.

Она поджидала его спокойно, словно заранее покорившись. Аугусто сел на диван, позвал ее: «Иди сюда!» Велел ей сесть, как в прошлый раз, ему на колени и стал смотреть ей в глаза. Она спокойно встретила его взгляд, но вся трепетала, как листочек на ветру.

– Ты дрожишь, девочка?

– Я? Нет. Мне кажется, это вы.

– Не дрожи. Успокойся.

– Не доводите меня снова до слез.

– Не верю, ведь тебе хочется, чтобы я снова довел тебя до слез. Скажи, у тебя есть жених?

– Зачем вам это знать?

– Скажи, есть?

– Жених? Нет, жениха у меня нет!

– Но неужели ни один парень еще не ухаживал за тобой?

– Видите ли, дон Аугусто…

– И что ты ему сказала?

– Есть вещи, которые не рассказывают.

– Ты права. Скажи, а вы любите друг друга?

– Ради бога, дон Аугусто!..

– Послушай, если ты будешь реветь, я уйду.

Девушка прижалась головой к груди Аугусто, пытаясь скрыть слезы. «Как бы эта девчушка не упала в обморок», – подумал он, поглаживая ее по волосам.

– Успокойся, успокойся!

– А та женщина? – спросила Росарио, не поднимая головы и глотая слезы.

– Ах, ты помнишь? Так вот, та женщина окончательно мне отказала. Я никогда не владел ее сердцем, но теперь я потерял ее окончательно!

Девушка подняла голову и посмотрела ему прямо в лицо, как будто желая удостовериться, правду ли он говорит.

– Вы хотите обмануть меня, – прошептала она.

– Зачем мне тебя обманывать? Ах, вот оно что? Ты уже ревнуешь? Но ты же сказала, что у тебя есть жених!

– Я ничего не говорила.

– Успокойся, успокойся! – и, посадив ее рядом на диван, он поднялся и стал расхаживать по комнате.

Но, взглянув на нее снова, он увидал беспомощную, дрожащую девушку. Он понял, что она совсем беззащитна, что она сидит напротив него на этом диване, как подсудимый перед прокурором, и близка к обмороку.

– Да, – воскликнул он, – чем ближе, тем безопасней!

Он снова сел, снова посадил ее на колени, обхватил обеими руками и прижал к груди. Бедняжка положила руку ему на плечо, словно ища опоры, и опять спрятала лицо у него на груди. Но, услышав, как сильно бьется его сердце, она встревожилась.

– Вам плохо, дон Аугусто?

– А кому хорошо?

– Хотите, я позову, чтоб вам принесли лекарство?

– Нет, нет, не надо. Я знаю свою болезнь. Мне надо отправиться в путешествие, – И помолчав: – Ты поедешь со мной?

– Дон Аугусто!

– Не говори «дон»! Ты поедешь со мной?

– Как вам будет угодно.

Туман нахлынул на Аугусто: кровь начала пульсировать в висках, грудь сдавило. И, чтоб избавиться от этого смятения, он стал целовать Росарио в глаза, так что ей пришлось закрыть их. Вдруг Аугусто вскочил и, опустив ее, сказал:

– Оставь меня! Оставь! Я боюсь!

– Чего вы боитесь?

Неожиданное спокойствие девушки еще больше испугало его.

– Я боюсь – не знаю кого, тебя, самого себя. Всего, чего угодно! Лидувины! Послушай, сейчас уходи, уходи, но ты ведь вернешься, не так ли, ты еще вернешься?

– Как вам будет угодно.

– Ты отправишься со мной в путешествие, да?

– Как прикажете.

– Уходи, уходи сейчас же!

– А та женщина…

Аугусто бросился к девушке, которая уже поднялась на Ноги, схватил ее, прижал к груди, приник сухими губами к ее губам и, не целуя стоял так некоторое время. Потом отпустил:

– Ступай!

Росарио вышла. И едва за ней закрылась дверь, как Аугусто, усталый, словно прошел долгий путь по горам, упал на кровать, погасил свет и начал свой монолог: «Я солгал ей и самому себе солгал. Всегда так бывает! Все только фантазия, и ничего больше. Если ты говоришь, значит – лжешь, а если говоришь с собой, то есть если ты думаешь, зная, что думаешь, ты лжешь себе. Нет иной истины, кроме физиологической жизни. Слово, этот продукт общества, было создано для лжи. Я слышал от нашего философа, будто истина, как и слово, – продукт общества; все в нее верят и таким образом понимают друг друга. Всякий продукт общества – это ложь».

Тут он почувствовал, что кто-то прикоснулся к его руке, и воскликнул: «А, ты уже здесь, Орфей? Ты-то не лжешь, потому что не разговариваешь; я даже думаю, что ты не ошибаешься, не лжешь себе. Хотя, как домашнее животное, ты должен был заразиться от человека. Мы ведь только лжем и важничаем. Слово было создано, чтобы преувеличивать наши ощущения и впечатления… а быть может, чтобы мы сами в них поверили. Слово и любые условные движения; как поцелуй и объятья. Мы только играем, каждый играет свою роль, все мы – персонажи, маски, актеры! Никто из нас не страдает и не радуется так, как сам об этом говорит, хотя, быть может, даже верит в это. Иначе было бы невозможно жить. В глубине души мы, преспокойны. Как я сейчас, разыгрывая свою комедию в одном лице, актер и зритель одновременно. Убивает только физическая боль. Единственная истина – физиология человека, здесь нет слов, нет лжи…»

Послышался легкий стук в дверь.

– Что такое?

– Разве вы не будете сегодня ужинать? – спросила Лидувина.

– Ты права, подожди, я иду.

«Потом я засну, сегодня, как всегда, и она заснет. А заснет ли Росарита? Смутил ли я безмятежность ее души? Она так естественна – это невинность или коварство? Пожалуй, нет ничего коварней невинности, или, точнее, нет ничего невинней коварства. Да, да, я еще раньше предполагал, что, по сути, нет ничего – как бы это сказать? – ничего более циничного, чем невинность. Да, это спокойствие, с которым она собиралась мне отдаться, это спокойствие, внушившее мне страх, страх неизвестно перед чем, это ее спокойствие – лишь невинность. А ее слова про «ту женщину»? Ревность, не так ли? Вероятно, любовь рождается только вместе с ревностью, только ревность изобличает присутствие любви. Как ни влюблена женщина в мужчину или мужчина в женщину, они не сознают этого, не говорят себе об этом, то есть не влюбляются на самом деле, пока он не увидит, что она смотрит на другого мужчину, или она не увидит, что он смотрит на другую женщину; если бы не было общества, невозможно было бы влюбиться. Не говоря уже о том, что всегда нужна сводня, Селестина,[57] и Селестиной является общество. Общество – великая сводня! И это очень хорошо. Великая сводня! Хотя бы только из-за длинного языка. И посему все разговоры о любви – еще одна ложь. А физиология? Ба, физиология – это не любовь или что-нибудь эдакое, в том же роде! Поэтому в ней истина! Но пойдем, Орфей, ужинать. Ужин – это безусловная истина!»

XIX

Через два дня Аугусто доложили, что какая-то сеньора желает с ним поговорить. Он вышел и узнал донью Эрмелинду, которая на его возглас: «Вы здесь?» – отвечала: «Так как вы не пожелали снова навестить нас…»

– Вы понимаете, сеньора, – ответил Аугусто, – что после двух последних визитов – первый, когда я говорил наедине с Эухенией, второй, когда она не захотела меня видеть, – мне не следовало больше приходить.

– А у. меня к вам поручение, и как раз от Эухении.

– От нее?

– Да. Не знаю, что натворил ее жених, но она больше не желает ничего о нем слышать и решительно настроена против него. Позавчера, придя домой, заперлась у себя и отказалась ужинать. Глаза у нее были красные от слез, знаете, от слез, которые жгут, слез ярости.

– Значит, существуют разные виды слез?

– Конечно. Одни слезы освежают и облегчают, другие жгут и гнетут душу. Она, видно, плакала, ужинать отказалась. Мне повторяла, что все мужчины – скоты и ничего более. Последние дни ходила туча тучей и злая как черт. Наконец вчера она позвала меня, сказала, что раскаивается в том, что вам наговорила; она, мол, вышла из себя и была к вам несправедлива; она признает честность и благородство ваших намерений и хочет не только, чтобы вы простили ей слова, будто вы хотите ее купить, но чтобы вы им не верили. На этом она особенно настаивала. Ей, мол, важней всего, чтобы вы поверили, что это было сказано в порыве возмущения, досады, но она так не думает.

– Я верю, что она так не думает.

– Потом… потом она поручила мне выяснить как можно дипломатичнее…

– Дипломатичнее всего, сеньора, говорить без дипломатии, особенно со мной.

– Потом она мне поручила выяснить, не обидит ли вас, если она примет без всяких обязательств ваш подарок, то есть ее собственный дом.

– Как без обязательств?

– Ну, если она примет подарок как подарок.

– Но если я делаю ей подарок, как же еще она может принять его?

– Эухения и говорит: она, мол, готова принять его, чтобы показать свое хорошее отношение и искренность своего раскаяния, но она хочет принять ваш щедрый подарок так, чтобы под этим не подразумевалось…

– Довольно, сеньора, довольно! Мне кажется, она, сама того не желая, снова оскорбляет меня.

– Простите, это невольно.

– Бывают случаи, когда самые страшные оскорбления наносят именно, как говорится, невольно.

– Не понимаю.

– Однако это совершенно ясно.

Как-то я пришел и гости, и один из присутствующих, мой знакомый, даже не поздоровался со мной. Выходя, я пожаловался одному другу, и он мне сказал: «Не обижайтесь, он сделал это не нарочно, он просто не заметил вас». Я ему ответил; «Так в этом и заключается его грубость: не в том, что он не поздоровался, а в том, что он не заметил моего присутствия». – «Это произошло невольно, он человек рассеянный…» – говорит мне приятель. А я ему: «Самая отвратительная грубость – это та, которую называют невольной, и нет большего хамства, чем рассеянность в присутствии других людей». Это напоминает мне, сеньора, так называемую невольную забывчивость – как будто можно что-то забыть добровольно. Обычно невольная забывчивость – просто грубость.

– Но зачем вы это говорите?

– А затем, донья Эрмелинда, что после просьбы Эухении простить ее sa неумышленное оскорбление, будто я подарком задумал купить ее, вынудив к благодарности, после этого я не знаю, зачем она принимает мои подарок, да еще подчеркивая, что принимает без обязательств. О каких обязательствах речь, о каких?

– Не горячитесь так, дон Аугусто!

– Да как мне не горячиться, сеньора! Эта девчонка вздумала шутить со мной, решила, что я для нее игрушка! – При этих словах он вспомнил Росарио.

– Ради бога, дон Аугусто, ради бога!..

– Я уже сказал, закладная уничтожена, и если она не берет свой дом, то и я не имею к дому никакого отношения. Благодарна она мне или нет, мне все равно!

– Ну, дон Аугусто, зачем вы так! Она ведь желает только помириться с вами, чтобы вы снова стали друзьями!

– Конечно, теперь, когда она порвала с другим, не так ли? Раньше я был «другой», теперь я первый, не так ли? Теперь она хочет подцепить меня?

– Разве я говорила вам что-нибудь подобное!

– Нет, но я догадываюсь.

– Ну, так вы совершенно ошибаетесь. Когда моя племянница сказала мне все, что я сейчас вам передала, я ей стала давать советы, стала внушать ей, раз уж она дорвала со своим прощелыгой женихом, постараться завоевать вас, ну, вы меня понимаете.

– Да, снова завладеть моим сердцем.

– Именно! Так вот она в ответ мне сто раз повторила: «Нет, нет и нет». Она, мол, вас очень ценит и уважает как друга – и только как друга, – но как муж вы ей не подходите, и она выйдет замуж только за человека, которого полюбит.

– А меня она полюбить не сможет, не так ли?

– Нет, такого она не говорила.

– Думаю, что говорила, и это тоже дипломатия.

– Как так?

– Да, да, вы пришли не только затем, чтобы я простил эту девушку, но и еще проверить, согласен ли я снова просить ее руки, не так ли? Вы уладите это дело, и она смирится.

– Клянусь вам, дон Аугусто, клянусь вам священной памятью моей покойной матери, клянусь вам…

– Вспомните заповедь: не клянись…

– А я клянусь, что вы сейчас забываете – невольно, конечно, – кто я такая, кто такая Эрмелинда Руис-и-Руис.

– Если бы все было так, как вы говорите…

– Да, это так, именно так. – Она произнесла эти слова таким тоном, что сомнения были неуместны.

– Ну, тогда… тогда… скажите своей племяннице, что я удовлетворен ее объяснениями и глубоко за них благодарен, что я по-прежнему буду ей другом, верным и преданным другом, но только другом и ничем больше, только другом… И не стоит говорить ей, что я не фортепьяно, на котором можно играть что вздумается; что я не из тех мужчин, которых сегодня берут, а завтра бросают; что я не заместитель и не вице-жених; что я не второе блюдо…

– Не горячитесь так!

– Да я вовсе не горячусь! Так вот, я по-прежнему ее друг…

– И вскоре придете нас навестить?

– Не знаю.

– Но если вы не придете, бедняжка мне не поверит и будет огорчена.

– Я, видите ли, намерен предпринять долгое и далекое путешествие.

– Но прежде вы придете проститься?

– Посмотрим.

Они расстались. Когда донья Эрмелинда, придя домой; передала племяннице свой разговор с Аугусто, Эухения сказала про себя: «Там появилась другая, нет сомнения? теперь я должна завоевать его снова». – Аугусто, в свою очередь, оставшись один и расхаживая по комнате, говорил себе: «Она хочет мною играть, для нее я как фортепьяно. Бросает, берет, йотом снова бросит… Меня держали про запас. Что там ни говори, она хочет, чтобы я снова сделал ей предложение – может быть, чтобы отомстить или чтобы тот, другой, ее приревновал и вернулся… Как будто я кукла, игрушка, дон Никто… А у меня есть свой характер, да, есть; я это я! Я это я! Я обязан Эухении; не могу отрицать, она пробудила во мне способность к любви; но раз она ее пробудила и оживила, теперь Эухения мне больше не нужна, женщин более чем достаточно».

Тут он не мог сдержать улыбки: ему вспомнились слова Виктора, сказанные их другу Хервасио, когда тот после свадьбы объявил, что едет с женой в Париж. «Ехать в Париж, – сказал Виктор, – с женой? Это все равно что везти треску в Шотландию!» Аугусто тогда от души смеялся.

И он продолжал: «Женщин более чем достаточно. Сколько очарования в коварной невинности, в невинном коварстве Росарио, этого нового издания вечной Евы! Очаровательная девочка! Эухения низвела меня от абстрактного к конкретному, эта же привела к родовому, а кругом" столько соблазнительных женщин… Столько Эухении! Столько Росарио! Нет, нет, мною никто играть не будет, особенно женщина. Я это я! Пусть у меня маленькая душа, но она моя!» И, чувствуя, как это его «я» словно разбухает, разбухает и в доме ему уже тесно, Аугусто вышел на улицу, где этому «я» будет просторней и вольготней.

Едва он сделал первые шаги на улице, увидел небо над головой, увидел прохожих, – все шли по своим делам, не замечая его, конечно, без умысла и не обращая на него внимания просто потому, что не были с ним знакомы, – Аугусто почувствовал, что его «я», то самое «я» в горделивом «я это я!», стало уменьшаться, уменьшаться и снова уместилось в его теле и даже внутри тела стало искать уголок, где бы спрятаться, чтоб его никто не видел. Улица казалась ему кинематографом, а он сам чувствовал себя тенью на экране, каким-то признаком. Погружение в толпу, затерянность в массе людей, которые двигались, ничего не зная о нем и не замечая его, всегда действовали на него так же, как погружение в природу, под открытым небом, на вольном ветру.

Только наедине он ощущал себя, только наедине он мог говорить себе, быть может, чтобы себя убедить: «Я это я!» Среди людей, затерянный в озабоченной или веселящейся толпе, он терял ощущение самого себя.

Так пришел Аутусто в укромный садик на пустынной площади того удаленного от центра района, в котором он жид. Площадь эта была спокойной заводью, где всегда играли дети; там не громыхали трамваи, не мчались автомобили; какие-то старички приходили погреться на солнце приятными осенними днями, когда листья с дюжины индийских каштанов, росших здесь за решеткой кружились, гонимые северным ветром, по плитам мостовой или покрывали сиденья деревянных скамеек, как обычно выкрашенных в зеленый цвет, цвет молодой листвы. Эти ухоженные городские деревья, посаженные в правильном порядке, получавшие воду, если не было дождя, в определенные часы из оросительной канавки а протянувшие свои корни под плитами мостовой; эта деревья-пленники, вынужденные ждать, когда солнца взойдет над крышами домов, а потом спрячется; эти деревья-узники, скучавшие, наверное, по родному лесу, притягивали его с таинственной силой. В их кронах пели птицы, тоже городские, приученные улетать от детишек и приближаться иной раз к старикам, которые бросают им хлебные крошки.

Сколько раз, сидя в одиночестве на зеленой скамейке посреди маленькой площади, он видел пожар заката над крышами, а иногда в огненном золоте багряного света темнел силуэт черной кошки на трубе соседнего дома! Теперь была осень, осыпались листья, желтые, лапчатые, как листья винограда; похожие на засохшие, сплющенные кисти мумии, они падали на клумбы в центре площади, на дорожки и цветочные горшки. И дети играла среди сухих листьев, собирая их в охапки и не замечая пылающего заката.

Когда он пришел на спокойную площадь и присел на скамью, не преминув смахнуть с сиденья сухие листья, – ведь была осень – там играли, как обычно, ребятишки. Один из них поставил другого к стволу индийского капитана, хорошенько прижал и сказал: «Ты будешь пленником, тебя схватили бандиты…» – «Да ведь я…» – отозвался недовольно мальчик, но первый его перебил; «Нет, ты уже не ты…» Аутусто не желал этого слушать, он поднялся и пересел на другую скамью. И сказал себе!

«Вот так играем и мы, взрослые. Ты уже не ты! Я это не я! А эти несчастные деревья? Разве охи – они? Их листья опадают гораздо раньше, чем у их сородичей в горах, остаются одни скелеты, и эти скелеты отбрасывают укороченную тень на мостовую под светом электрических фонарей. Дерево, освещенное электрическим светом! Какое странное, фантастическое зрелище представляют их кроны весной, когда эта вольтова дуга придает им металлический отблеск! И морские ветры их здесь не колышут… Несчастные деревья, им не дано вкушать прелесть темных, безлунных ночей в лесу под покровом трепетных звезд! Как будто человек, посадив каждое из этих деревьев на площади, сказал им: «Ты уже не ты!» А чтоб они этого не забывали, их снабдили электрическим освещением по ночам. Чтоб они не спали… Несчастные полуночники, бедные деревья! Нет, нет, со мной не сыграют такой шутки!»

И он встал и побрел по улицам как лунатик.

XX

Отправиться в путешествие или нет? Он уже дважды объявил о своем намерении: во-первых, Росарио, сам не зная толком, что говорит, ради красного словца или скорее ради того, чтобы таким образом выяснить, поедет ли она с ним; во-вторых, донье Эрмелинде, чтобы доказать… Что? Что он, собственно, хотел этим доказать? Все, что угодно! Но слово уже вырвалось два раза, он уже сказал дважды про долгое и далекое путешествие, а он человек с характером, он это он; значит, он должен быть человеком слова?

Человек слова сначала сообщает о своем намерении, потом обдумывает его и наконец исполняет, независимо от того, нашел ли он его. по размышлении разумным пли нет. Человек слова ничего не исправляет и не отступает от того, что было сказано. А он сказал, что собирается предпринять долгое и далекое путешествие.

Долгое и далекое путешествие? Почему? Зачем? Как? Куда?

Ему доложили, что его желает видеть какая-то сеньорита.

– Сеньорита?

– Да, – сказала Лидувина, – мне кажется, это она, пианистка! Та самая!

Недоумение охватило Аугусто. Мгновенная слабость и у него возникла мысль отказать ей, сказать, что его нет дома. «Она пришла покорить меня, поиграть со мной как с куклой, хочет, чтобы я стал ее игрушкой, чтобы заменил другого…» Потом Аугусто подумал уже спокойнее: «Нет, надо показать свою силу!»

– Скажи ей, я сейчас выйду.

Его восхищало бесстрашие этой женщины. «Надо признать, она настоящая женщина, настоящий характер, какая отвага! Какая решительность! Какие глаза! Но нет, нет и нет, она меня не сломает! Она меня не покорит!»

Когда Аугусто вошел в гостиную, Эухения стояла. Он знаком пригласил ее сесть, но она, все еще стоя, воскликнула:

– Вас, дон Аугусто, обманули так же, как меня!

После этого бедняга почувствовал себя обезоруженным, он уже не знал, что сказать. Они сели, последовала короткая пауза.

– Да, я повторяю, дон Аугусто, вас обманули относительно меня, а меня – относительно вас, вот и все.

– Но ведь мы сами обо всем говорили, Эухения!

– Не вспоминайте того, что я сказала. Что было, то прошло!

– Конечно, что было, то прошло, иначе не бывает.

– Вы меня поняли. И я хотела, чтоб моему согласию принять ваш великодушный подарок вы не придавали ложного смысла.

– Я желаю того же, сеньорита, чтоб вы не придавали моему подарку ложного смысла.

– Вот так, откровенность за откровенность. А теперь, раз мы должны объясниться начистоту, я хочу сказать вам, что после всего происшедшего и сказанного вам я не могу, даже если бы захотела, отплатить за ваш щедрый подарок иначе, чем самой чистой благодарностью. Так же, как и вы, со своей стороны, я полагаю…

– Действительно, сеньорита, я, со своей стороны, после всего происшедшего и сказанного вами во время последнего нашего свидания да того, что рассказала мне ваша тетушка, и того, о чем я только догадываюсь, не могу, даже если бы захотел, требовать платы за свое великодушие.

– Значит, мы пришли к согласию?

– К совершенному согласию, сеньорита.

– И снова можем быть друзьями, хорошими, настоящими друзьями?

– Да, можем.

Эухения протянула ему руку, белую и холодную, как снег, с длинными пальцами, привыкшими покорять клавиши, и он сжал ее в своей руке, трепетавшей в эту минуту.

– Итак, мы будем друзьями, дон Аугусто, добрыми друзьями, хотя для меня эта дружба…

– Что?

– Быть может, в глазах общества…

– Да говорите же, говорите!

– Но, в конце концов, после печального опыта недавнего прошлого мне придется кое от чего отказаться.

– Объяснитесь яснее, сеньорита. Раз начали, договаривайте до конца.

– Что ж, дон Аугусто, все ясно, совершенно ясно «Не кажется ли вам, что после всего происшедшего, когда наши знакомые узнают про выкупленную вами закладную на мое наследство и про ваш подарок, едва ли найдется человек, который решился бы сделать мне предложение определенного рода?

«Эта женщина – сам дьявол!» – подумал Аугусто и, опустив голову, уставился в пол, не зная, что ответить. Когда через мгновение он поднял голову, то увидел, как Эухения вытирает набежавшую слезу.

– Эухения! – воскликнул он дрожащим голосом.

– Аугусто! – томно прошептала она.

– Но что же мы должны делать, по-твоему?

– О нет, ничего, это рок, всесильный рок, а мы игрушки, мы в его власти! Вот горе!

Аугусто встал с кресла и сел рядом с Эухенией на диван.

– Послушай, Эухения, ради бога, не играй со мной! Рок – это ты, другого рока здесь нет. Это ты меня притягиваешь и влечешь, ты вертишь мною как хочешь, ты сводишь меня с ума; ты заставляешь меня нарушать самые твердые решения; ты делаешь так, что я это уже не я…

И он обнял ее за шею, привлек к себе и прижал к груди. А она спокойно сняла шляпку.

– Да, Аугусто, это рок довел нас до такого состояния. Ни ты, ни я неспособны изменить себе, лгать себе, для тебя немыслимо слыть человеком, желающим меня купить, как я сначала тебе сказала в минуту ослепления и для меня немыслимо слыть женщиной, желающей превратить тебя в заместителя, в вице-жениха, во второе блюдо, как ты говорил моей тетке; ведь я хочу лишь вознаградить тебя за щедрость.

– Но какая нам разница, Эухения, слывем мы тем или другим? В чьих глазах?

– В наших собственных!

– Моя Эухения!

Он снова прижал ее к себе и стал поцелуями покрывать ее лоб и глаза. Было слышно дыхание обоих.

– Оставь меня! Оставь меня! ~ сказала она, оправляя платье и приглаживая волосы.

– Нет, ты… ты… Эухения… ты…

– Нет, нет… это невозможно…

– Не любишь меня?

– Любовь… Кто знает, что такое любовь… Я не знаю, не знаю, ничего не знаю…

– А минуту назад?

– Это было… роковое мгновение! Раскаяние! Да откуда я знаю, все это надо проверить. И потом, разве мы не условились, Аугусто, что будем друзьями, только добрыми друзьями и ничем иным?

– Да, но… Ведь ты приносишь себя в жертву? Ведь из-за того, что ты приняла мой подарок и стала моим другом, только другом, никто не станет просить твоей руки?.

– Ах, это уже неважно, я приняла решение!

– Быть может, после вашего разрыва?

– Быть может.

– Эухения! Эухения!

В эту минуту раздался стук в дверь, и Аугусто, весь дрожа, с пылающим лицом, сухо спросил;

– Что там такое?

– Ваша Росарио пришла! – ответил ему голос Лидувины. Аугусто переменился в лице.

– А! – воскликнула Эухения. – Вот я уже и мешаю, Вас ждет ваша Росарио. Вот видите, мы можем быть' только друзьями, добрыми друзьями, очень хорошими друзьями.

– Но, Эухения…

– Вас ждет Росарио…

– Но если ты отвергла меня, Эухения – а ты меня отвергла, сказав, будто я хочу тебя купить, а на самом деле из-за того, что у тебя был другой, – «что оставалось мне делать, после того как, увидев тебя, я научился любить? Неужели ты не знаешь, что такое отчаяние, что такое отвергнутая нежность?

– Полно, Аугусто, вот вам моя рука; мы еще увидимся, но помните, что было – то прошло.

– Нет, нет, что было – не прошло, нет, нет и нет!

– Ладно, ладно, вас ждет Росарио.

– Ради бога, Эухения!

– Да, в этом нет ничего особенного, и меня когда-то ждал мой… Маурисио. Мы еще увидимся. Будем серьезны и честны сами с собой.

Она надела шляпку, протянула руку Аугусто, который схватил ее, поднес к губам и покрыл поцелуями, затем вышла, и он проводил ее до двери. Некоторое время он еще смотрел, как она спускается по лестнице, такая изящная, таким уверенным шагом. На нижней площадке она подняла голову и, бросив прощальный взгляд, помахала рукой. Аугусто вошел в кабинет. Увидев стоявшую с корзинкой белья Росарио, он резко спросил:

– Ну, в чем дело?

– Мне кажется, дон Аугусто, эта женщина вас обманывает.

– А тебе что до того?

– Для меня важно все, что касается вас.

– Ты хочешь сказать, что это я тебя обманываю?

– А вот это для меня совершенно неважно.

– Ты думаешь, я поверю, будто после всех надежд, которые я тебе подал, ты не ревнуешь?

– Если бы вы знали, дон Аугусто, как я росла и в какой семье, вы бы поняли, что хотя я еще и девчонка, но мне уже смешны эти разговоры о ревности. Девушки в моем положении…

– Замолчи!

– Как вам угодно. Только я повторяю, эта женщина вас обманывает. Будь это не так, если вы ее любите и таков ваш выбор, чего мне еще желать, кроме вашей, женитьбы?

– Ты говоришь искренне?

– Да, искренне.

– Сколько тебе лет?

– Девятнадцать.

– Иди сюда. – И, схватив ее обеими руками за. плечи, он повернул девушку лицом к себе и посмотрел в глаза.

Но покраснела не она, а он.

– Ей-богу, девочка, я тебя не понимаю.

– Я так и думала.

– Я уже сам не знаю, что это такое, невинность коварство, насмешка или ранняя порочность…

– Это только любовь.

– Любовь? А почему?

– Вы хотите знать почему? Вы не обидитесь, если я скажу? Вы обещаете не обижаться?

– Хорошо, говори.

– Так вот, потому… потому что вы несчастный, бедняжка.

– Как? И ты тоже?

– Если угодно. Но доверьтесь девчонке, доверьтесь своей… Росарио. Она вам вернее всех, вернее Орфея!

– Навсегда?

– Навсегда!

– Что бы ни случилось?

– Что бы ни случилось.

– Да, ты настоящая… – И он снова обнял ее.

– Нет, сейчас – нет; когда вы будете спокойнее. И когда не…

– Хорошо, я тебя понял.

И они простились.

Оставшись один, Аугусто сказал себе: «Эти две женщины сведут меня с ума. Я уже не я».

– Мне кажется, сеньорито, вам хорошо бы заняться политикой или чем-нибудь в этом роде, – сказала ему Лидувина, подавая обед, – чтобы развлечься.

– Отчего это пришло тебе в голову?

– Да ведь лучше человеку самому развлекаться, чем служить развлечением для других. Сами видите!

– Хорошо, в таком случае, когда закончу обедать, зови своего мужа Доминго и скажи, что я хочу сыграть с ним партию в туте, это меня развлечет.

Когда они сели играть, Аугусто вдруг положил колоду на стол и спросил:

– Скажи мне, Доминго, если мужчина влюблен сразу в двух или больше женщин, что он должен делать?

– Смотря по обстоятельствам!

– Как так смотря по обстоятельствам?

– А так! Если это человек с деньгами и храбрый, то может жениться на всех этих женщинах, а если нет, не надо жениться вовсе.

– Но, приятель, твое первое предложение невозможно выполнить!

– С деньгами все возможно!

– А если эти женщины узнают?

– Им это все равно.

– Разве для женщины все равно, если другая отнимает у нее часть любви ее мужа?

– Она будет довольна своей частью, лишь бы ее не ограничивали в расходах. Единственное, что злит женщину, это когда муж дает мало денег на еду, одежду и всякие прихоти; но если он позволяет тратить, сколько ей заблагорассудится… Правда, если у нее есть от него дети…

– А если есть дети, тогда что?

– Да ведь настоящая ревность бывает, сеньорито, только из-за детей. Мать не может терпеть другую мать или женщину, которая может стать матерью; мать не потерпит, чтобы у ее детей отнимали кусок для других детей или для другой женщины. Но если у нее нет детей и ей не предъявляют счет за то, сколько она потратила на еду, одежду, разные там штучки-дрючки, – ба, ей и горя мало! Если мужчина, кроме одной женщины, которая ему дорого стоит, имеет еще и другую, которая ему ничего не стоит, та, дорогая, едва ли будет ревновать вторую, которая мужу ничего не стоит; а если она вдобавок еще дает кое-какие деньги, если он одной женщине приносит деньги, взятые у другой, тогда…

– Что тогда?

– …тогда все идет как по маслу. Поверьте мне, сеньорито, Отелло женского рода не бывает.

– Как и Дездемон мужского.

– Возможно.

– Ну и рассуждения!

– А я, видите ли, до женитьбы на Лидувине и до того, как начал служить у вас, служил у многих холостых господ. Я на этом деле собаку съел.

– Ну, а как в вашем сословии?

– В нашем сословии? Мы не можем себе позволить такой роскоши.

– Что ты называешь роскошью?

– Все эти штучки, которые показывают в театрах и описывают в романах.

– Но, послушай, разве мало случается в вашем сословии преступлений из-за любви или ревности!

– Бa! Все из-за того, что эти франты ходят в театры и читают романы, а если б не это…

– Тогда что?

– Всем нам, сеньорито, знаете, нравится играть роль никто не хочет быть самим собой, все живут так, как внушают им другие.

– Да ты философ!

– Так называл меня прежний хозяин, у которого я служил. Но Лидувина, пожалуй, права, вам следует заняться политикой.

XXI

– Да, вы правы, – говорил дон Антонио тем же вечером, сидя вдвоем с Аутусто в укромном уголке казино. – вы правы: в моей жизни есть печальная, печальнейшая тайна. Кое-что вы угадали. Вы редко навещали мой бедный очаг – очаг ли? – но, наверное, заметили…

– Да, в вашем доме меня привлекало что-то странное, какая-то непонятная грусть.

– Хотя у меня есть дети, мои бедные дети, вам казалось, будто это дом без детей или даже без супругов.

– Не знаю, не знаю…

– Мы приехали издалека, очень издалека, мы бежали, но есть беды, которые следуют за человеком, окружают его, обволакивают, подобно таинственному облаку. Моя бедная жена…

– Да, по лицу вашей жены угадывается жизнь настоящей…

– Мученицы, скажите прямо. Так вот, друг мой дон Аугусто, не знаю, по какой причине – наверное, из-за тайной симпатии – вы проявили к ней самое глубокое сочувствие и расположение, и я, чтобы еще хоть раз на миг поверить, будто избавляюсь от бремени, расскажу вам о своих несчастиях. Эта женщина, мать моих детей, вовсе не моя жена.

– Я так и предполагал. Но если она мать ваших детей, если она живет с вами как жена, то она и есть ваша жена.

– Нет, у меня есть другая жена… законная, как говорится. Я женат, но не на той, с которой вы знакомы. А эта женщина, мать моих детей, тоже замужем, но не за мной.

– Ах, значит, вы оба…

– Нет, в этой истории нас четверо, как вы сейчас увидите. Я женился, будучи без ума, ну, совершенно без ума от любви, на женщине сдержанной и молчаливой; она говорила мало, но всегда казалось, что за этим кроется что-то многозначительное; у нее были синие, необыкновенно нежные глаза, которые казались сонными и просыпались только изредка, но уж тогда они метали искры. И вся она была такая. Сердце ее, душа, все ее тело обычно казались спящими, и вдруг все просыпалось, а затем очень быстро засыпало снова, как только гасла молния жизни, и какой жизни! А потом – как будто ничего и не было, как будто она начисто забывала прошлое. Мы словно каждый раз начинали жизнь заново, я постоянно должен был вновь ее завоевывать. Она согласилась стать моей невестой как бы в припадке эпилепсии и, вероятно, сказала мне «да» перед алтарем во время следующего приступа. Я никогда не мог добиться ответа, любит она меня или нет. Сколько раз ни спрашивал – и до, и после женитьбы, – она всегда отвечала: «Таких вопросов не задают, это все глупости». Как-то она сказала, что глагол «любить» теперь произносят только в театре и печатают в книгах и что, если б я в евое время написал ей: «Я тебя люблю», она бы меня тут же прогнала. Больше двух лет мы прожили с нею в каком-то странном браке, каждый день я должен был заново покорять этого сфинкса. Детей у нас не было. Однажды она не пришла ночевать домой, я чуть не сошел с ума, искал ее повсюду, а на следующий день из короткого сухого письма узнал, что она уехала с другим мужчиной, уехала очень далеко.

– И вы ничего раньше не подозревали, ни о чем не догадывались?

– Ничего! Жена выходила из дому довольно часто, то к матери, то к подругам, но сама ее странная холодность защищала ее от любых моих подозрений. И я ни--когда не мог догадаться, что происходит внутри этого сфинкса! Мужчина, с которым она бежала, был женат, он не только бросил свою жену с маленькой дочкой, чтобы убежать с моей женой, но и похитил все состояние своей жены, довольно приличное, хотя он еще раньше запустил в него руку. Короче говоря, он не только бросил жену, но и обокрал ее дочиста. В том коротком и сухом письме был намек на положение, в котором оказалась несчастная жена похитителя моей супруги. Похититель или похищенный… Не знаю! Несколько, дней я не мог спать, есть, отдыхать, я только бродил по окраинам нашего родного города. Я готов был предаться самым грязным и низким порокам. А когда горе мое немного утихло и я стал способен размышлять, я вспомнил о бедной жертве, об этой женщине, у которой похитили любовь и все достояние, которая осталась без защиты. Я почел долгом совести – ведь моя жена была причиной ее несчастья – предложить ей денежную помощь, поскольку бог не обидел меня состоянием.

– Я догадываюсь, дон Антонио, что было дальше.

– Гадать не стоит. Я пошел к ней. Вообразите наше первое свидание. Мы оплакивали наши несчастья, которые были для нас общим несчастьем. Я говорил себе: «Из-за моей жены эту женщину оставил ее муж», – и чувствовал – почему не открыть вам всю правду? – внутреннее удовлетворение, нечто необъяснимое, как будто бы я сумел сделать лучший выбор, чем он, и он это признал. А она, его жена, думала то же самое, как она мне потом рассказала. Я предложил ей денежную помощь, сколько понадобится, она сперва отказалась. «Я буду работать, чтобы жить и содержать дочку», – сказала она. Но я настаивал, и так упорно настаивал, что она согласилась. Я предложил ей стать моей экономкой, жить у меня, – для этого, естественно, надо было уехать из родных мест подальше. После долгих раздумий она согласилась и на это.

– И, конечно, начав жить вместе…

– Нет, все произошло много позже. Это было результатом совместной жизни, чувства мести, отчаяния, сам на знаю, чего еще… Я привязался уже не к ней, а к ее дочери, несчастной дочери любовника моей жены. Я питал к ней отцовскую любовь, страстную отцовскую любовь, которую сохранил до сих пор, я люблю ее так сильно, как, может, пе люблю даже собственных детей. Я брал ее на руки, прижимал к груди, осыпал поцелуями и плакал, плакал над нею. А бедная девочка мне говорила! «Почему ты плачешь, папа?» Я научил ее так называть меня, и она считала меня своим отцом. А ее бедная мать смотрела, как я плакал над белокурой головкой дочери любовника моей жены, похитителя моего счастья.

– Однажды, – продолжал он, – я узнал, что у моей жены появится ребенок от ее любовника, и в тот день все перевернулось во мне, я страдал, как никогда раньше, я думал, что схожу с ума, и готов был покончить с собой. Ревность, самая звериная ревность, какой я не чувствовал никогда до тех пор… Рана в моей душе, казалось, зарубцевалась, но нет, она открылась и кровоточила… кровоточила и жгла! Больше двух лет я прожил со своей женой, со своей собственной женой, и – ничего! А сейчас этот вор… Я воображал, что теперь моя жена совсем проснулась, что теперь она – раскаленные угли. Та, которая жила со мной, что-то почувствовала и спросила меня: «Что с тобой?» Мы условились говорить друг другу «ты» из-за девочки. «Оставь меня!» – ответил я. Но в конце концов рассказал ей все, а она, слушая меня, дрожала. Мне казалось, я заразил ее своей неистовой ревностью.

– И конечно, потом…

– Нет, это произошло позже, и другим путем. Однажды мы были вместе с девочкой, она сидела у меня на коленях, я рассказывал ей сказки, целовал и говорил глупости; подошла ее мать и тоже стала ласкать ее. И тогда девочка положила одну ручонку на мое плечо, а другую – на плечо матери и говорит: «Папочка, мамочка, почему вы не принесете мне маленького братика, чтобы я с ним играла, а то все другие девочки играют со своими братцами, а у меня нет…» Мы помертвели, посмотрели в глаза друг другу таким взглядом, который обнажает души; потом, чтобы скрыть свой стыд, мы стали целовать нашу девочку, и некоторые из этих поцелуев попали не по адресу. В ту ночь в слезах и в припадке ревности мы зачали первого брата для дочки похитителя моего счастья.

– Какая странная история!

– Наша любовь, если вам угодно ее так назвать, была сухой и немой, вся – из огня и ярости, без единого слова нежности. Моя жена – я хочу сказать, мать моих детей, потому что она моя жена, а не та, другая, – моя жена, как вы видели, довольно привлекательна, быть может, даже красива, но у меня она никогда не вызывала пылкого желания, хотя мы и жили вместе. Даже когда случилось то, о чем я рассказал, я думал, будто не слишком влюблен в нее, но потом убедился в обратном. Однажды, после очередных родов, после рождения нашего четвертого ребенка, ей стало плохо, очень плохо, я думал, она умирает. Она потеряла очень много крови и стала как воск, веки ее закрывались… Я думал, что ее потеряю. Я едва не сошел с ума, побледнел, как она, кровь стыла у меня в жилах. Я пошел в угол, где никто не мог меня увидеть, и, став на колени, молил бога убить меня прежде, чем наступит смерть этой женщины. Я плакал, рвал на себе волосы, до крови расцарапал себе грудь. Тогда я понял, как крепко привязалось мое сердце к матера моих детей. Когда она немного оправилась, была уже вне опасности и пришла в себя, она, лежа в кровати, улыбалась возвращающейся жизни, а я наклонился к ее уху и сказал то, чего никогда раньше ей не говорил и никогда уже не смогу так сказать. А она все улыбалась, улыбалась, глядя в потолок, потом прижалась губами к моим губам и обняла обнаженными руками мою шею, и тогда слезы полились из моих глаз. А она мне сказала: «Спасибо, Антонио, спасибо за меня, за наших детей, за всех наших детей… всех… всех… за нее, за Риту». Рита – это наша старшая дочка, дочка вора… нет, нет, наша дочка, моя дочка. Вору принадлежит другая, та, от женщины которую я когда-то называл своей женой. Теперь вы поняли все?

– Да, и еще многое другое, дон Антонио.

– Многое другое?

– Конечно! Лросто у вас две жены, дон Антонио.

– Нет, нет. У меня только одна жена, одна жена, мать моих детей. Другая мне не жена, не знаю, жена ли она еще отцу своей дочери.

– А ваша печаль…

– Закон всегда печален, дон Аугусто. И еще печальнее любовь, вырастающая на могиле другой любви, подобно растению, которое питается перегноем, разложившимися остатками другого растения. Нас соединили преступления, да, чужие преступления; но разве наша любовь – тоже преступление? Они разорвали то, чего разрывать нельзя. Почему же мы не должны были связать оборванные нити жизни?

– И вы больше ничего не узнали?

– Мы не хотели больше ничего узнавать. Наша Рита стала уже взрослой девушкой, в один прекрасный день она выйдет замуж… Под моим именем, естественно, – и пусть закон делает что хочет, Она моя дочь, а на вора. Я ее вырастил.

XXII

– Ну, как? – спросил Виктора Аугусто. – Как вы встретили «нахала»?

– Ах, никогда бы не поверил, что так будет! Еще накануне родов мы были страшно раздражены. Пока он боролся, чтобы выйти на свет, какие только оскорбления не бросала мне Елена. «Ты, ты во всем виноват! – говорила она. А потом снова: – Уйди отсюда, уйди с глаз моих! И тебе не стыдно стоять здесь? Если я умру, ты будешь виноват!» И снова: «Это в последний раз, в последний раз!» Но он родился, и все переменилось. Как будто мы пробудились ото сна, как будто только теперь поженились. Я ослеп, совершенно ослеп: ребенок ослепил меня. Я настолько ослеп, что, когда все говорят мне, будто у Елены после беременности серьезно испортилась фигура, будто она стала настоящим скелетом и постарела минимум на десять лет, мне она кажется такой свежей, цветущей, такой молодой и даже полной, как никогда.

– Это напоминает мне, Виктор, легенду о фогетейру, я слышал ее в Португалии.

– Расскажи.

– Ты ведь знаешь, что в Португалии фейерверки, пиротехника – это настоящее искусство. Кто не видел фейерверка в Португалии, просто не знает, что можно сотворить из огней. Какое великолепие, боже мой!

– Но расскажи все-таки легенду.

– Сейчас. Так вот, в одном португальском городка жил пиротехник, фогетейру, у которого была жена-красавица – его утешение, божество и гордость. Он безумно любил ее, но еще больше ею гордился. Ему нравилось вызывать зависть у других смертных; он прогуливался с нею, как бы говоря: «Видите эту женщину? Нравится? Да? Так она моя, только моя! И пошли все к черту!» Он только и делал, что превозносил красоту своей жены и даже считал ее вдохновительницей своих пиротехнических композиций, музой фейерверка. Однажды он готовил очередной фейерверк, а она, как обычно, стояла рядом, вдохновляя его. Вдруг искра попала в порох, взрыв. Когда извлекли из-под обломков мужа и жену, они были без сознания и с сильнейшими ожогами. Жене обожгло большую часть лица и груди, так что она осталась совершенно изуродованной, но ему, фогетейру, повезло: он ослеп и не мог видеть уродства своей жены. И он по-прежнему гордился ее красотой восхвалял ее перед всеми и ходил рядом с ней, превратившейся в его поводыря, с тем же самым вызывающим видом и выражением лица, что и раньше. «Вы когда-нибудь видели женщину красивее?» – спрашивал он, и все, зная его историю, из жалости к бедняге, превозносили красоту его жены.

– Хорошо, но разве она не осталась такой же красавицей для него?

– Быть может, даже больше, чем раньше; как и для тебя твоя жена после того, как родила «нахала».

– Не называй его так!

– Это твое словечко.

– Да, но я не желаю слышать его от других.

– Так часто бывает – кличка, придуманная нами, звучит совершенно иначе в устах других.

– Да, говорят, никто не знает своего голоса.

– И своего лица. Я по крайней мере могу сказать тебе, что испытываю ужасное чувство, когда наедине смотрюсь в зеркало. Под конец я начинаю сомневаться в своем собственном существовании, воображаю себя другим существом, будто я живу во сне, в чьем-то вымысле…

– Так не смотрись в зеркало.

– Не могу, ничего поделать. У меня мания интроспекции.

– Ты превратишься в йога, они, говорят, созерцают собственный пуп.

– Я думаю, раз человек не знает своего голоса, своего лица, он также не знает ничего своего, и самого ему близкого, того, что составляет часть его существа…

– Свою жену, например.

– Правильно, мне пришло в голову, что, наверное, невозможно узнать женщину, с которой живешь и которая в конечном счете составляет часть нашего существа. Ты не слышал, что говорил по этому поводу один из наших величайших поэтов – Кампоамор?

– Нет. А что?

– Он говорил так: если человек влюблен по-настоящему, то стоит ему первое время после свадьбы дотронуться до своей жены, как он мгновенно возбуждается и возгорается желанием. Но проходит время, он привыкает, и наступает день, когда ему все равно, тронуть ли рукой обнаженное бедро жены или свое собственное. Зато если отрезать ногу его жене, то он почувствует такую же боль, как будто отрезали ею собственную ногу.

– Так оно и есть. Ты не представляешь, как я страдал во время родов!

– Она еще больше.

– Кто знает! И теперь, когда она часть моего существа, я совсем не замечаю того, что о ней говорят: будто у нее испортилась фигура, будто она подурнела; точно так же человек не замечает, что он сам похудел, постарел и подурнел.

– Ты действительно думаешь, что человек не замечает, когда он старится и дурнеет?

– Конечно, даже если он говорит об этом. Особенно если это происходит медленно и постепенно. Другое дело, если с человеком неожиданно что-то случается… Но эти разговоры, будто человек чувствует, как стареет – куда там! – он только чувствует, что вещи вокруг него либо стареют, либо молодеют. И это единственное, что чувствую я сам, имея ребенка. Ты ведь знаешь, как обычно говорят родители, показывая на своих детей: «Это они, они делают нас стариками!» Видеть, как растет твой ребенок, это, мне кажется, самое приятное и самое страшное. Не женись, Аугусто, не женись, если хочешь наслаждаться иллюзией вечной молодости.

– А что же мне делать, если я не женюсь? Как я буду проводить время?

– Стань философом.

– А разве брак это не лучшая и, быть может, единственная школа философии?

– Нет, дорогой мой, нет! Вспомни, сколько было – и каких великих! – философов-холостяков? Помимо тех, что были монахами, назовем Декарта, Паскаля, Спинозу, Канта…

– Не говори мне о философах-холостяках!

– А Сократ? Ты помнишь, как он прогнал свою жену Ксантиппу в день смерти, чтобы она не мешала ему думать?

– И об этом мне тоже не говори. Я предполагаю, что рассказ Платона об этом – только роман.

– Или руман.

– Как тебе угодно.

И, резко прервав приятную беседу, Аугусто вышел.

На улице к нему подошел нищий и попросил: «Подайте милостыню, ради бога, сеньорито, у меня семеро детей!» – «Не надо было их заводить!» – ответил ему а досадой Аугусто. «Хотел бы я видеть вас на моей месте, – отозвался нищий и добавил: – А что же еще нам беднякам, делать, как не рожать детей… для богатых?» – «Ты прав, – сказал Аугусто, – на, возьми за твою философию!» И он дал ему песету, которую нищий тут же отправился пропивать в ближайшую таверну.

XXIII

Бедный Аугусто был в отчаянии. Мало того, что он словно буриданов осел, находился между Эухенией а Росарио, чувство влюбленности во всех женщин не проходило, а все усиливалось. Под конец он обнаружил нечто ужасное.

– Уходи, Лидувииа! Ради бога, уходи, оставь меня одного! Уходи, – сказал он однажды служанке.

И как только она вышла, Аугусто, облокотившись на стол, сжал голову ладонями и сказал себе: «Это ужасно, поистине ужасно! Мне кажется, будто я, сам того не сознавая, влюбляюсь… даже в Лидувину! Бедный Доминго! Да, несомненно. Хотя ей пятьдесят лет, она еще недурна, собой, а главное – полная; когда она выходит из кухни с засученными рукавами, открываются ее округлые руки… Ей-богу, с ума сойдешь! А двойной подбородок и складки на шее! Это ужасно, ужасно, ужасно!»

– Пойди сюда, Орфей, – продолжал он, взяв собаку на руки, – как ты думаешь, что я должен делать? Как мне защититься от этой напасти, пока я наконец не решусь жениться? Ах! Блестящая мысль, Орфей. Превратим женщин, которые стали моим наваждением, в предмет изучения. Как тебе кажется, не заняться ли мне женской психологией? Да, да, и я напишу две монографии. Ведь сейчас в моде монографии; одну я назову «Эухения», а вторую – «Росарио», с подзаголовком: этюд о женщине. Как тебе нравится моя мысль, Орфей?

И он решил посоветоваться с Антолином С, то есть Санчесом Папарригопулосом, который в то время занимался изучением женщин – больше, однако, по книгам, чем на практике.

Антолин С. Папарригопулос был, что называется, эрудитом; сей. молодой человек должен был принести славу своей родине, открыв миру ее дотоле безвестные достопримечательности. И если имя С. Папарригопулоса пока еще не звучало среди имен буйных молодых людей, которые хотели бы шумом привлечь внимание публики, то лишь потому, что он был наделен истинным свойством силы – терпением, и он так уважал публику и самого себя, что откладывал свой выход в свет до того момента, когда, совершенно подготовленный, он почувствует себя уверенно на выбранном им пути.

Антолин С. Папарригопулос был весьма далек от того, чтобы изобрести какую-нибудь потрясающую новинку, искать эфемерной и мишурной славы, основанной на людском невежестве; во всех своих литературных замыслах он стремился к совершенству, насколько оно доступно человеку, а главное – к тому, чтобы не выйти за пределы благоразумия и хорошего вкуса. Он не желал петь фальшиво, лишь бы его услышали, но хотел подкрепить своим хорошо вышколенным голосом прекрасную симфонию всего подлинно национального и самобытного.

Ум С. Папарригопулоса отличала ясность, прежде всего ясность, необыкновенная прозрачность, без туманностей и какой-либо путаницы. Он мыслил па чистом кастильском, без малейших признаков мерзкого северного тумана и декадентского привкуса парижских бульваров, на незамутненном кастильском, а потому его мысль была основательна, глубока – ведь с ним была душа народа, который его питал и которому он был обязан своим духом. Гиперборейские туманы казались ему уместными среди потребителей крепленого пива, но никак не в солнечной Испании, с ее сверкающим небом и здоровым загипсованным вальдепеньясом.[58] Он придерживался философии злосчастного Бессерро де Бенгоа, который, назвав Шопенгауэра чудаком, уверял, что тому и в голову бы не пришли такие мысли и что он не был бы пессимистом, если бы вместо пива пил вальдепеньяс, и утверждал также, что неврастения происходит из-за прпвычки совать нос не в свое дело и что ее можно вылечить кресс-салатом.

Будучи убежден, что в конечном счете все сводится к форме, форме более или менее внутренней, что сама вселенная – это калейдоскоп комбинированных форм и что лишь благодаря форме великие произведения живут в веках, С. Папарригопулос оттачивал с тщательностью великих мастеров Возрождения язык, на котором собирался писать свои будущие труды.

С доблестной стойкостью он сопротивлялся всем течениям неоромантического сентиментализма и пагубной моде на так называемые социальные вопросы. Он был убежден, что социальный вопрос неразрешим в этом мире что всегда будут богатые и бедные и что не может быть иного спасения, кроме того, которое принесут милосердие первых и смирение вторых; а потому он удалялся от споров, ни к чему полезному не ведущих, и укрывался в чистой области незапятнанного искусства, куда не долетают бурные страсти и где человек, находит утешительное убежище от жизненных разочарований. Еще он ненавидел бесплодный космополитизм, который только ввергает умы в обессиливающие грезы и расслабляющие утопии; а любил он свою божественную Испанию, столь же оклеветанную, сколь и незнакомую многим ее сынам, ту Испанию, которая даст ему в будущем материал для трудов, залога его грядущей славы.

Мощную энергию своего духа Папарригопулос направил на изучение частной жизни испанцев в прошлые века, и труд его был самоотвержен и основателен. Он надеялся – ни больше ни меньше! – восстановить перед взором своих соотечественников прошлое – иначе говоря, настоящее наших предков, – и, зная, сколь иллюзорны были попытки тех, кто делал это на основе чистой фантазии, он неутомимо рылся во всевозможных древних памятниках, чтобы воздвигнуть здание своей исторической науки на незыблемых столпах. Любое событие прошлого, каким бы незначительным оно ни казалось, представляло в его глазах бесценное сокровище.

Он знал, что нужно научиться видеть мир в капле воды, что по одной кости палеонтолог представляет целое животное, а археолог восстанавливает древнюю цивилизацию по ручке от горшка. Он знал также, что не следует смотреть на звезды через микроскоп и через телескоп на инфузорий, как это делают юмористы, чтобы затуманить зрение. Однако, хотя он и знал, что гениальному археологу достаточно ручки от горшка, чтобы реконструировать искусство, погребенное в пучине забвения, себя он по скромности гением не считал и предпочитал две ручки одной – чем больше ручек, тем лучше, а лучше всего целый горшок.

«Все, что по видимости выигрываешь в широте, проигрываешь в глубине», – таков был его девиз. Знал также Папарригопулос, что в самую специальную работу, в самую конкретную монографию можно вложить целую философию; он особенно верил в чудеса, возникающие от разделения труда, и в стремительный прогресс науки вследствие самоотверженности легиона лягушкорезов, датоискателей, каплеучетчиков и иже с ними.

Его внимание привлекали прежде всего самые трудные и сложные проблемы нашей литературной истории – например, где находится родина Пруденция;[59] хотя в последнее время, как говорили, из-за каких-то любовных неудач Папарригопулос занялся изучением испанских женщин прошлых веков.

Как раз в работах, на первый взгляд незначительных, можно было увидеть и оценить остроту, здравый смысл, догадливость, великолепную историческую интуицию и критическое проникновение С. Папарригопулоса. Его качества надо было наблюдать именно там, в приложении к конкретному, к живому, а не в абстракции и чистой теории; его надо было видеть в его сфере. Каждая из этих диссертаций являла собой законченный курс индуктивной логики – монумент столь же поразительный, как труд Лионне об ивовой гусенице, – и, главное, была доказательством суровой любви к святой Истине. Антолин С. Папарригопулос как чумы боялся фантазии и считал, что, только привыкнув уважать божественную Истину даже в самом малом, мы можем должным образом почитать ее в великом.

Он готовил популярное издание басен о Калиле и Димне[60] с предисловием о влиянии индийской литературы на средневековую испанскую литературу. О, если б ему только удалось опубликовать свой труд! Чтение его, я уверен, отвратило бы народ от таверн и от зловредных учений о несбыточном экономическом освобождении. Но два главных опуса, готовившихся к изданию С. Папарригопулосом, были: история «темных» испанских писателей, то есть тех, что не фигурируют в обычных учебниках литературы или кратко упоминаются ввиду предполагаемой незначительности их произведений (таким образом он исправлял несправедливость времени, несправедливость столь же прискорбную, сколь и опасную), а также исследование о тех писателях, чьи произведения утрачены, так что не сохранилось ничего, кроме имен авторов и, самое большее, названий их произведений. И еще он собирался написать историю писателей, только задумавших свои произведения, но не успевших их написать.

Для лучшего исполнения своих замыслов С. Папарригопулос, насытившись обильной пищей отечественной литературы, окунулся в литературы иностранные. Это оказалось для него трудновато, ибо он был неспособен к иностранным языкам, требующим много времени, которое ему было нужно для более высоких занятий, и С. Папарригоггулос пользовался отличным средством, усвоенным от знаменитого своего учителя. Он читал основные критические работы по литературе, выходившие за границей и переведенные на французский язык, и, обнаружив нечто общее в мнениях самых уважаемых критиков по поводу того или иного автора, быстро перелистывал его книги, чтобы с чистой совестью подхватить чужое суждение без ущерба для своей щепетильной честности в критике.

Как видите, С. Папарригопулос был вовсе не из тех юных умов, что, блуждая и путаясь, носятся без руля и ветрил по просторам мысли и фантазии, разбрасывая то тут, то там искры своего таланта. Нет! Его шаги были строгими и хорошо продуманными; он был из тех, кто твердо идет куда-то. Если в его трудах не проявлялось ничего выдающегося, то лишь потому, что все в них было вершиной, вроде как на плоскогорье, – точная копия обширных, солнечных кастильских равнин, где колышутся золотые тучные колосья.

Пусть провидение подарит Испании множество Антолинов Санчесов Папарригопулосов! С ними мы станем полными хозяевами наших богатых традиций и извлечем из них великую пользу. Папарригопулос надеялся – и надеется, ибо он жив и продолжает готовить свои труды, – вонзить лемех своего критического плуга пусть только на один сантиметр глубже, чем его предшественники-пахари на том же поле, чтобы благодаря новым сокам нивы были пышнее, колосья лучше наливались, мука была вкуснее и мы, испанцы, получили бы духовную, пищу получше да подешевле.

Мы сказали уже, что Папарригопулос продолжает свою работу и готовит книги к выходу в свет, Так оно и есть. Аугусто знал через общих друзей о предпринятом изучении женщин – труде, еще не опубликованном в ту пору, как, впрочем, и до сих пор.

Немало есть эрудитов, которые со свойственной их природе жестокостью, едва зная Папарригопулоса в заранее завидуя ожидающей его славе, стараются умалить его значение. Одни говорят, что Папарригопулос, как лиса, заметает хвостом свои собственные следы, шныряя и петляя вокруг да около, чтобы сбить охотника со следа, и никогда, мол, не известно, где он сцапает курицу; когда на самом деле если он в чем-то и грешен, так лишь в том, что, закончив строительство башни, оставляет леса, а это мешает разглядывать ее и восхищаться. Другой, презрительно называет его словоплетом, как будто плетение словес не есть высшее искусство. Иной идет еще дальше и обвиняет его, будто он переводит или перелагает заграничные идеи; при этом забывают, что, облачив эти идеи в столь чистый, правильный и прозрачный кастильский язык, С. Папарригопулос уже сделал их кастильскими и, значит, своими, как сделал своим лесажевского «Жиль Бласа» падре Исла.[61] Некоторые насмешливо говорят, что, мол, его единственная опора" – глубокая вера в невежество окружающих; судьям такого рода неведомо, что вера сдвигает горы. Но высшая несправедливость многих злобных суждений со стороны людей, которым Папарригопулос никогда не делал ни малейшего зла, их явная несправедливость станет совершенно очевидной, если вспомнить, что Папарригопулос ничего еще не выпустил в свет и все, кто кусает его за пятки, злословят, опираясь на слухи и ради красного словца.

Нельзя, наконец, писать об этом исключительном эрудите иначе, как со спокойной ясностью и без всяких руманических эффектов.

Итак, об этом-то человеке – я хочу сказать, об этом эрудите – подумал Аугусто, зная, что он занимается изучением женщин, конечно, по книгам, то есть где они наименее опасны, и вдобавок изучением женщин прошлые времен, которые тоже гораздо безопаснее для исследователя, чем женщины современности.

Вот к этому Антолину, эрудиту и затворнику. который из-за робости не обращался к женщинам в жизни и, чтобы отомстить им за свою робость, изучал их по книгам, к нему-то и пошел за советом Аугусто.

Не успел он объяснить цель своего визита, как эрудит его перебил:

– Ах, бедный сеньор Перес, как я вам сочувствую! Вы собираетесь изучать женщин? Ну и задачка, я вам скажу…

– Но ведь вы-то их изучаете!

– Приходится жертвовать собой. Да, труд, труд невидимый, терпеливый, безмолвный, – вот смысл моей жизни. Как вы знаете, я скромный, маленький труженик мысли, я собираю и упорядочиваю материалы, чтобы те кто последует за мной, сумели ими воспользоваться. Человеческое творчество коллективно, все неколлективное не может быть прочным и долговечным.

– А творения великих гениев? «Божественная комедия», «Энеида», трагедии Шекспира, картины Веласкеса…

– Все они коллективные, гораздо более коллективные, чем принято считать.[62] Например, «Божественная комедия» была подготовлена целым рядом…

– Да, это я уже слыхал.

– Что же касается Веласкеса… Кстати, вы знакомы с книгой Жюсти о нем?

В глазах Антолина основная, чуть ли не единственная ценность великих шедевров человеческого таланта состоит в том, что они послужили поводом для какой-нибудь критической книги или комментария. Великие художники, поэты, композиторы, историки, философы родились для того, чтобы некий эрудит составил их биографию, а критик прокомментировал их произведения, и любая фраза великого писателя не имеет никакой ценности до тех пор, пока эрудит не повторит ее со ссылкой на произведение, издание и страницу. А все разговоры о солидарности в коллективном труде были не более чем выражением зависти и бессилия. Папарригопулос принадлежал к тому сорту комментаторов Гомера, которые, если бы сам Гомер ожил и вошел бы со своими песнями в их кабинет, прогнали бы его взашей, потому что он помешал им работать над мертвыми текстами его собственных произведений и выискивать там какой-нибудь апакс.[63]

– Но что же вы думаете о женской психологии? – спросил его Аугусто.

– Вопрос столь широкий, столь всеобъемлющий я абстрактный не имеет точного смысла для скромного исследователя вроде меня, друг мой Перес, для человека, который, не будучи гением, да и не желая им быть…

– И не желая?

– Да, да, не желая. Это скверное занятие. Так вот: ваш вопрос лишен для меня конкретного смысла, Чтобы ответить на него, потребовалось бы…

– Ну конечно, припоминаю одного из ваших коллег, написавшего книгу о психологии испанского народа; сам он, кажется, испанец и живет среди испанцев, но ничего лучшего он не придумал, как написать, что этот сказал так, а тот – этак, и составить библиографию.

– Ах, библиография! Да, знаю.

– Нет, не продолжайте, пожалуйста, дорогой Папарригопулос, а скажите мне как можете конкретней, что вы знаете о психологии женщин.

– Сначала следовало бы сформулировать первый вопрос. А именно: есть ли у женщины душа?

– Помилуйте.

– Не стоит сразу отвергать его, да так решительно!

«Есть ли душа у него?» – подумал Аугусто и затем сказал:

– Пусть так, но о том, что у женщин заменяет душу, что вы думаете?

– Обещаете, друг мой Перес, хранить в секрете то, что я вам сейчас скажу? Впрочем, вы ведь не эрудит.

– Что вы хотите этим сказать?

– Что вы не из тех, кто готов украсть у человека последнюю услышанную мысль и выдать ее за свою.

– А есть и такие?

– Да, друг мой Перес, эрудит по природе своей воришка, это говорю вам я, я, сам эрудит. Мы заняты тем, что отнимаем друг у друга маленькие находки, проверяем их и пуще всего боимся, чтобы никто другой не опередил нас.

– Это понятно: хозяин склада хранит свой товар с большим тщанием, чем хозяин фабрики; воду надо хранить, когда она в колодце, а не в источнике.

– Пожалуй. Так вот, если вы не эрудит и обещаете хранить мой секрет, пока я сам его не раскрою, то расскажу вам, что я нашел у малоизвестного и темного голландского автора семнадцатого века интереснейшую теорию женской души.

– Любопытно.

– Он пишет – на латыни, естественно, – что если каждый мужчина обладает своей душой, то женщины все наделены одной-единственной, коллективной душой – чем-то вроде деятельного разума у Аверроэса,[64] – распределенной между ними всеми. Он добавляет еще, что наблюдаемые различия в образе чувств, мышления и любви у каждой отдельной женщины происходят всего лишь от различий телесных, обусловленных расой, климатом, питанием и так далее, а потому незначительны. Женщины, пишет этот автор, схожи меж собой гораздо больше, чем мужчины, и это потому, что все они – одна-едннственная женщина.

– Теперь я понимаю, дорогой Папарригопулос, почему едва я влюбился в одну женщину, как сразу почувствовал, что влюблен и во всех остальных.

– Естественно! И еще говорит этот интереснейший и почти неизвестный женовед, что в женщине гораздо больше индивидуальности, но гораздо меньше личности, чем в мужчине; каждая из них чувствует себя более индивидуальной, чем любой мужчина, но с меньшим содержанием.

– Да, да, я, кажется, понимаю.

– А потому, друг мой Перес, все равно, будете ли вы изучать одну женщину или нескольких. Проблема в том, чтобы углубиться в ту, изучению которой вы себя посвятили.

– А не лучше ли взять двух или больше женщин, чтобы провести сравнительное изучение? Вы знаете, сейчас очень увлекаются сравнительным методом.

– Действительно, наука есть сравнение; по в случае с женщинами нет надобности сравнивать. Кто хорошо знает одну, тот знает всех. Тот знает Женщину. Кроме того, вам известно: что выигрываешь в широте, то проигрываешь в глубине.

– Верно, и я собираюсь заняться изучением женщин вглубь, а не вширь. Но по крайней мере двух, минимум двух женщин.

– Нет, двух не стоит. Ни в коем случае! Если уж вам мало одной – а это мне кажется наилучшим вариантом и тоже задача нелегкая, – возьмите трех. Парность не замкнута.

– Как это – парность не замкнута?

– Конечно. Двумя линиями нельзя ограничить пространство. Самый простой многоугольник – это треугольник. Возьмите трех.

– Но у треугольника нет глубины. Самый простой многогранник – это куб; так что выходит по меньшей мере четыре.

– Но две не надо, ни в коем случае! Уж если не одну, то по крайней мере три. Но углубляйтесь в одну.

– Так я и намерен делать,

XXIV

После свидания с Папарригопулосом Аутусто говорил себе: «Итак, придется отказаться от одной из двух либо найти третью. Впрочем, для психологического исследования третьим членом, чисто идеальным третьим членом сравнения прекрасно может послужить Лидувина. Вот теперь у меня есть три: Эухения дает пищу моему воображению, голове; Росарио дает пищу моему сердцу, а кухарка Лидувина – моему желудку. Голова, сердце и желудок символизируют три свойства души, которые иначе называют разумом, чувством и желанием. Думают головой, чувствуют сердцем, желают желудком. Это очевидно! А теперь…»

«Теперь, – продолжал он думать, – блестящая мысль! Великолепнейшая! Притворюсь-ка я, будто снова собираюсь жениться на Эухении; снова сделаю предложение и посмотрю, согласится ли она избрать меня своим женихом, своим будущим мужем; конечно, я это сделаю только для проверки, как психологический эксперимент, ведь я уверен, что она мне откажет… А вдруг?… Этого только не хватало! Она должна мне отказать. После всего случившегося, после сказанного ею при последнем свидании ее согласие невозможно. Она женщина слова, как мне кажется. Но разве женщины держат слово? Разве женщина, Женщина с большой буквы, единственная, воплощенная в миллионах женских тел, более или менее красивых – скорее более, чем менее, – разве эта Женщина обязана хранить свое слово? Быть может, это лишь свойство мужчины? Но нет, нет! Эухения не даст мне согласия, она меня не любит. Не любит и уже приняла мой подарок. А если она приняла мой подарок и пользуется им, зачем ей любить меня?

Но если, отказавшись от своих слов, она мне скажет «да» и возьмет меня в женихи, а в будущем и в мужья? Ведь надо продумать все. Так если она согласится? Нет уж, увольте! Она поймает меня на мою собственную удочку! Вот и получится рыбак на крючке! Но нет, нет, этого не может быть! А если да? Тогда придется смириться. Смириться? Да, смириться. Надо уметь смиряться перед счастливой судьбой. Быть можете умение смиряться перед счастьем – самая трудная наука. Не говорил ли Пиндар, что все несчастья Тантала[65] произошли от его неумения справиться со своим счастьем? Не так-то легко пользоваться своим счастьем. Если Эухения мне скажет «да», даст согласие, тогда… победит психология? Да здравствует психология! Но нет, нет, нет! Она не согласится, не может согласиться, хотя бы потому, что хочет, чтобы вышло по ее воле. Такой женщине, как Эухения, палец в рот не клади; Женщина, когда она восстает против Мужчины, чтобы испытать, кто из них упорнее и постояннее в своих желаниях, способна на все. Нет, она не даст мне согласия!»

– Вас ждет Росарио.

Этими тремя словами, полными глубокого смысла, прервала Лидувина размышления своего хозяина.

– Скажи, Лидувина, женщины верны однажды данному слову? Вы умеете держать свое слово?

– Смотря по обстоятельствам.

– Ага, это поговорка твоего мужа. Но ответь мне прямо, а не так, как вы, женщины, обычно отвечаете, даете ответ не на заданный вопрос, а скорее на вопрос, который, как вам кажется, вам хотели задать.

– А какой же вопрос вы хотели мне задать?

– Умеете ли вы, женщины, держать данное вами слово?

– Смотря какое слово.

– То есть?

– Очень просто. Иногда дают слово, чтобы сдержать его, а иногда – нет. И никакого обмана тут нет, таково условие игры.

– Ладно, ладно, скажи Росарио, пусть войдет.

И когда Росарио вошла, Аугусто спросил ее:

– Скажи, Росарио, считаешь ли ты, что женщина должна держать свое слово, или нет?

– Я не помню, чтобы я вам давала слово.

– Да не об этом речь, а о том, должна ли женщина держать данное ею слово.

– А, вы говорите о другой, о той женщине…

– Да о какой угодно. Как ты думаешь?

– Ну, я ничего в таких делах не понимаю.

– Неважно.

– Хорошо, раз вы настаиваете, скажу – лучше всего не давать никакого слова.

– А если оно уже дано?

– Не надо было этого делать.

«Видно, – сказал себе Аугусто, – мне эту девочку с места не сдвинуть. Но раз уж она здесь, пустим в ход психологию, проведем эксперимент».

– Садись сюда! – Он показал на свои колени.

Девушка повиновалась спокойно и без смущения, как будто это было договорено и предусмотрено. Аугусто, напротив, сконфузился и не знал, как начать психологический эксперимент. И, не зная, что сказать, он стал… действовать. Он прижал Росарио к своей груди и покрыл ее лицо поцелуями, говоря про себя: «Кажется, я теряю хладнокровие, необходимое для психологических исследований». Потом неожиданно остановился, успокоившись, слегка отодвинул от себя Росарио и вдруг спросил:

– Но разве ты не знаешь, что я люблю другую женщину?

Росарио молчала, пристально глядя на него, и только пожала плечами.

– Разве ты не знаешь? – повторил он.

– А какое мне теперь дело?

– Тебе нет дела?

– Сейчас нет! Сейчас, мне кажется, вы любите меня.

– И мне тоже так кажется, но…

И тут случилось нечто неожиданное, нечто не предвиденное Аугусто в его программе психологических исследований Женщины: Росарио крепко обхватила его за шею и стала целовать. Бедняга едва успел подумать: «Теперь экспериментируют надо мной; эта девочка занимается исследованием мужской психологии». И, не сознавая, что он делает, Аугусто дрожащей рукой стал гладить ноги Росарио.

Вдруг Аугусто поднялся, приподнял Росарио и бросил ее на диван. Она позволила ему это, лицо ее пылало. А он, держа ее руки в своих, замер, глядя ей в глаза.

– Не закрывай глаза, Росарио, не закрывай, ради бога! Открой. Так, так, еще больше. Дай мне увидеть в них самого себя, такого маленького…

И, увидев себя в ее глазах, как в живом зеркале, он почувствовал, что первое возбуждение немного улеглось.

– Дай мне увидеть в них себя, как в зеркале, увидеть себя таким маленьким… Только так я узнаю себя, когда увижу себя в глазах женщины.

А зеркало смотрело на него как-то странно. Росарио думала: «Этот мужчина, мне кажется, не похож на остальных, наверно, он сумасшедший».

Вдруг Аугусто отодвинулся от нее, оглядел себя, потом ощупал и наконец воскликнул:

– А теперь, Росарио, прости меня.

– Простить? За что?

И в голосе бедняжки Росарио слышалось больше страха, чем других чувств. Ей хотелось убежать, но в голове пронеслось: «Когда мужчина начинает говорить или делать нелепости, один бог знает, куда его занесет. Этот способен убить меня в припадке безумия». И слезы выступили у нее на глазах.

– Вот видишь? – сказал Аутусто. – Вот видишь? Прости меня, Росарио, прости меня, я не знал, что делаю.

А она подумала: «Чего не знают, того не делают».

– А теперь уходи, уходи!

– Вы меня гоните?

– Нет, я защищаюсь. Я не гоню тебя, нет! Боже упаси! Если хочешь, уйду я, а ты останешься здесь, чтобы ты видела, я не гоню тебя.

«Ей-богу, он не в своем уме», – подумала она, и ей стало жаль его.

– Уходи, уходи и не забывай меня, хорошо? – Он ласково взял ее за подбородок. – Не забывай меня, не забывай бедного Аугусто.

Он обнял ее и страстно поцеловал в губы. Уходя, девушка посмотрела на него с тайным страхом. И, едва она вышла, Аугусто подумал: «Она меня презирает, без сомненья, она меня презирает, я был смешон, смешон, смешон… Но что она знает, бедняжка, о таких вещах? Что знает она о психологии?»

Если бы бедный Аутусто мог в ту минуту читать в душе Росарио, он приуныл бы еще больше. Ибо наивная девушка думала: «Я готова когда угодно уступить такой часок той, другой шлюхе».

Возбуждение снова охватывало Аугусто. Он чувствовал, что потерянное время не вернется и не вернутся упущенные возможности. Злость на самого себя поднялась в нем. Не зная, зачем он это делает, лишь бы занять время, он позвал Лидувину, но, когда он увидел ее перед собой, спокойную, дебелую, с лукавой улыбочкой, его пронзило такое необычное ощущение, что он со словами: «Уходи, уходи, уходи!» – выскочил на улицу. Он испугался, что не сможет сдержать себя и набросится на Лидувину.

На улице Аугусто успокоился. Толпа – как лес, она сразу ставит человека на место.

«Все ли в порядке у меня с головой? – Думал Аугусто. – А вдруг в то время, как мне кажется, что я прилично иду по улице, как все нормальные люди – а что такое нормальный человек? – на самом деле я кривляюсь, жестикулирую и гримасничаю, а люди, которые, как мне кажется, идут, не замечая меня, на самом деле все на меня смотрят, смеясь или сожалея? А вдруг сама эта мысль – признак безумия? Неужто я сумасшедший? А даже если и так, что из того? Если человек с добрым сердцем, чувствительный, порядочный не сходит с ума, значит, он совершеннейший болван. Кто не безумен, тот либо глупец, либо негодяй. Это, конечно, не означает, что глупцы и негодяи не могут сойти с ума».

«Мое поведение с Росарио, – продолжал он свои размышления, – было смешным, попросту смешным. Что она подумала обо мне? А какое мне дело до того, что подумает такая девчонка! Бедненькая! Но с каким простодушием она мне покорялась! Да, физиологическое существо, ничего, кроме физиологии, и никакой психологии. Бесполезно брать ее как морскую свинку или лягушку для психологических экспериментов. Самое большее – для физиологических… Но разве психология, особенно женская, есть нечто большее, чем физиология или, скажем, физиологическая психология? Есть ли у женщин душа? А мне для психологических экспериментов не хватает технической подготовки. Я никогда не был ни в одной лаборатории, кроме того, у меня нет аппаратов. А психофизиология требует аппаратуры. Так что, я сошел с ума?»

Облегчив свою душу такими уличными медитациями среди озабоченной толпы, безразличной к его печалям, Аугусто почувствовал себя спокойней и вернулся домой.

XXV

Аугусто отправился к Виктору, чтобы поиграть с его запоздалым сыном, отдохнуть, созерцая новое счастье этой семьи, а заодно и посоветоваться насчет своего душевного состояния. Оказавшись с приятелем наедине, он спросил:

– А как обстоит дело с тем романом или – как ты назвал его? Ах, да, руманом, – который ты писал? Я думаю, после рождения сына ты его забросил?

– Вот тут ты и ошибся. Именно потому, что я стал отцом, я снова к нему вернулся. И в руман я изливаю свое хорошее настроение.

– Не прочтешь ли мне что-нибудь?

Виктор достал рукопись и прочел приятелю несколько отрывков.

– Друг мой, да тебя подменили! – воскликнул Аугусто.

– Почему?

– Потому что здесь есть вещи почти непристойные, а иногда просто порнографические.

– Порнографические? Ни в коем случае! Да, здесь есть места грубоватые, но не непристойные. Иногда кто-то появляется обнаженным, но ни один не раздевается… Зато здесь есть реализм.

– Реализм – да, но еще и…

– Цинизм, не так ли?

– Да, цинизм!

– Но цинизм – не порнография. Мои пряные сценки – только способ возбудить воображение, чтобы заставить читателя глубже анализировать действительность; эти сценки… педагогичны. Именно педагогичны!

– И немного гротескны!

– Действительно, с этим не спорю. Я люблю буффонаду.

– А она в глубине всегда мрачновата.

– За что и люблю. Шутки мне нравятся только мрачные, а остроты – только похоронные. Смех ради смеха всегда вызывает у меня досаду и даже страх. Смех – не. что иное, как подготовка к трагедии.

– Ну, а мне грубая буффонада отвратительна.

– Потому что ты одинок, Аугусто, одинок, пойми меня хорошенько, очень одинок… Я так пишу, чтобы лечить других… Нет, нет, я пишу только потому, что мне приятен сам процесс, и если моя буффонада развлечет читателей, я буду вознагражден сторицей. Но если буффонада поможет мне направить на путь излечения какого-нибудь одинокого человека вроде тебя, одинокого вдвойне…

– Вдвойне?

– Да, одиночеством души и одиночеством тела.

– Кстати, Виктор…

– Я уже знаю, что ты хочешь сказать. Ты пришел посоветоваться насчет своего душевного состояния, которое с некоторых пор стало тревожным, весьма тревожным, не так ли?

– Да.

– Значит, угадал. Так вот, Аугусто, женись, и чем скорее, тем лучше.

– Но на которой?

– Ага, значит, их больше одной?

– Как ты сумел угадать и это?

– Очень просто. Если бы ты спросил: «На ком?» – я не предположил бы, что их больше одной или что есть хотя бы одна. Но твой вопрос «на которой?» подразумевает, на которой из двух, четырех, десяти или энного количества.

– Все правда.

– Женись, женись на любой из энного числа женщин, в которых ты влюблен, на той, которая подвернется. И не слишком раздумывай. Ты же видишь, я женился не раздумывая, нас просто поженили.

– Я, знаешь, сейчас занимаюсь опытами по женской психологии.

– Единственный опыт по психологии женщины – это брак. Не женившись, нельзя понять психологию женской души. Единственная лаборатория женской психологии, или гинекопсихологии, это брак!

– Но ведь это же необратимо!

– Всякий настоящий опыт необратим. Кто желает проделать эксперимент, сохраняя возможность отступления, не сжигая кораблей, ничего толком не узнает. Не доверяй хирургу, если он не ампутировал какой-нибудь орган самому себе, и психиатру, если он сам не сумасшедший. В общем, хочешь познать психологию – женись.

– Выходит, что холостяки…

– У холостяков нет никакой психологии. У них только метафизика, то есть нечто по ту сторону физического, по ту сторону естественного.

– А что это значит?

– Примерно то же самое, что происходит с тобой.

– Я впал в метафизику? Да ведь я, дорогой Виктор, стою вовсе не по ту сторону естественного, я и до него-то еще не дошел!

– Это одно и то же.

– Как одно и то же?

– По ту сторону естественного – то же самое, что по эту. Быть по ту сторону пространства означает то же самое, что быть по эту сторону его. Вот линия, – и он начертил ее на бумаге, – продолжи ее но обе стороны до бесконечности, и концы ее встретятся, пересекутся в бесконечности, где все встречается и все связано. Любая прямая – это кривая, отрезок окружности с бесконечным радиусом, и в бесконечности она замыкается. Значит, быть по ту или по эту сторону естественного – это одно в то же. Теперь тебе ясно?

– Нет, темно, совсем темно.

– Ну, раз совсем темно, женись.

– Да, но столько сомнений одолевает меня!

– Тем лучше, маленький Гамлет, тем лучше. Ты сомневаешься – значит, ты мыслишь; ты мыслишь – значит ты существуешь.[66]

– Да, сомневаться – значит, мыслить.

– И мыслить – значит, сомневаться, и только сомневаться. Верят, познают, воображают – не сомневаясь; ни вера, ни знание, ни воображение не предполагают сомнений, сомнения даже могут разрушить их, но мыслить без сомнений нельзя. Веру и знание, которые сами по себе статичны, спокойны, мертвы, сомнение превращает в мысль, которая динамична, беспокойна, жива.

– Л воображение?

– Да, здесь возможно некоторое сомнение. Я испытываю сомнения, когда заставляю действовать или говорить героев моего румана; и даже потом я еще сомневаюсь, хорошо ли получилось и соответствует ли тот или иной поступок их натуре. Но я это преодолеваю. Да, да, воображение – тоже мысль, и сомнение с ним вполне совместимо.

Пока Аугусто и Виктор вели свой руманный разговор, я, автор этого румана, который ты, читатель, держишь сейчас в руках, загадочно усмехался, видя, как персонажи моего румана выступают в мою защиту, оправдывают меня и мои собственные приемы. Я говорил себе: «Бедняги совсем не понимают, что лишь пытаются оправдать то, что я с ними делаю! Когда человек ищет себе оправдание, он на самом деле, оправдывает только бога. А я – бог для этих несчастных руманных человечков».

XXVI

Аугусто направился к Эухении с намерением провести психологический опыт, последний и решительный, хотя боялся, что она откажет ему. Он встретил ее на лестнице» она спускалась, чтобы выйти, а он подымался, чтобы войти.

– Вы к вам, дон Аугусто?

– Да, к вам. Но, раз вы уходите, отложим на день, и я пойду домой.

– Почему же? Дома мой дядя.

– Но я хочу поговорить вовсе не с вашим дядей, а с вами. Отложим разговор до другого раза.

– Нет, нет, вернемся. Дела не надо откладывать.

– Но 'если ваш дядя дома…

– Так он же анархист! Мы не станем его звать.

И она заставила Аугусто пойти вместе с нею наверх. Бедняга, он шел к ней как экспериментатор, а теперь чувствовал себя подопытной лягушкой.

Когда они оказались одни в гостиной, Эухения, но снимая шляпы и плаща, спросила:

– Что же вы собирались сказать мне?

– Ну… ну… – лепетал бедный Аугусто, – ну…

– Да что «ну»?

– Я не могу успокоиться, Эухения, тысячу раз я возвращался к тому, о чем мы говорили в прошлый раз, и, несмотря на все, не могу с этим смириться. Нет, нет, я не могу с этим смириться!

– С чем же вы не можете смириться?

– С этим самым, Эухения, с этим самым!

– С чем «с этим»?

– С тем, что мы будем только друзьями.

– Только друзьями! Вам этого мало, дон Аугусто? Или вы хотите, чтобы мы не были друзьями?

– Нет, Эухения, не в том дело, не в том.

– А в чем же?

– Ради бога, не заставляйте меня страдать.

– Вы себе сами выдумываете страдания.

– Я не могу смириться, не могу!

– Чего же вы хотите?

– Чтобы мы были… мужем и женой!

– Хватит, с этим покончено!

– Чтобы покончить, надо сперва начать.

– Но вы же мне дали слово?

– Я не знал, что говорю.

– А эта Росарио?

– Ради бога, Эухения, не напоминай. мне о ней! Не думай о Росарио!

Тогда Эухения сняла шляпу, положила ее на столик, уселась и затем медленно и торжественно сказала:

– Хорошо, Аугусто, раз уж ты, в конце концов, все-таки мужчина, считаешь для себя не обязательным держать слово, то и я, всего лишь женщина, тоже не обязана держать свое слово. Кроме того, я хочу избавить тебя от Росарио и всех ей подобных, которые могут тебя завлечь. Чего не смогли сделать ни благодарность за твое бескорыстие, ни отчаяние от разрыва с Маурисио – ты видишь, как я с тобой откровенна, – то сделало сочувствие. Да, Аугусто, мне жаль тебя, очень жаль! – При этих словах она слегка похлопала правой рукой по его коленке.

– Эухения! – И он протянул руки, чтобы обнять ее.

– Осторожно! – воскликнула она, увертываясь от него. – Осторожно!

– Но в тот, в прошлый раз…

– Да, но тогда было другое дело!

«Я в роли лягушки», – подумал психолог-экспериментатор.

– Да, – продолжала Эухения, – мужчине, который всего-навсего друг, еще можно разрешить известные вольности, но их нельзя допускать с… скажем, с женихом!

– Не понимаю.

– Когда мы поженимся, Аугусто, я объясню тебе. А сейчас держи руки при себе, хорошо?

«Дело сделано», – подумал Аугусто, чувствуя себя настоящей подопытной лягушкой.

– Теперь, – сказала Эухения, поднимаясь, – я позову дядю.

– Зачем?

– Вот тебе раз! Чтобы сообщить ему!

– Правильно, – уныло воскликнул Аугусто.

Через минуту она пришла с доном Фермином.

– Дядюшка, послушайте, – сказала Эухения, – вот перед вами дон Аугусто Перес, он просил моей руки. Я дала ему согласие.

– Великолепно, великолепно! – воскликнул дон Фермин. – Иди сюда, дочь моя, я обниму тебя! Великолепно!

– Вас так восхищает, дядюшка, наше решение пожениться?

– Нет, меня восхищает, поражает, покоряет ваш способ решения дела, только вдвоем, без посредников… Да здравствует анархия! Как жаль, как жаль, что вам придется для завершения ваших намерений обращаться к властям. Конечно, не испытывая в душе никакого к ним уважения. Pro formula,[67] только pro formula. Я уверен, вы считаете себя уже мужем и женой. Во всяком случае, я сам, во имя бога анархии, женю вас! И этого достаточно. Великолепно! Великолепно! Дон Аугусто, отныне этот дом – ваш дом.

– Отныне?

– Да, вы правы, он был ваш всегда. Мой дом… Мои? Дом, где я живу, всегда был вашим, как и всех моих братьев, но отныне… Вы меня понимаете?

– Да, он вас понимает, дядя.

В эту минуту позвонили, и Эухения сказала:

– Тетя!

Войдя в гостиную и увидев их, тетка закричала:

– Уже догадалась! Итак, дело сделано? Я это знала.

Аугусто думал: «Лягушка, настоящая лягушка! Меня выловили, как и других».

– Вы останетесь сегодня с нами обедать, конечно, чтобы отпраздновать… – сказала донья Эрмелинда.

– Ничего не поделаешь, – вырвалось у несчастной лягушки.

XXVII

Отныне началась для Аугусто новая жизнь. Почти все время он проводил у своей невесты, изучая уже не психологию, а эстетику.

А Росарио? Росарио больше не приходила к нему. Глаженое белье в следующий раз принесла уже какая-то другая женщина. Он едва осмелился спросить, почему не пришла Росарио. Зачем было спрашивать, если он догадывался сам? И это презрение – а ничего иного и быть не могло, – это презрение было ему хорошо знакомо, совсем не обидно и даже доставило удовольствие. Уж он отыграется на Эухении. А та, конечно, по-прежнему говорила: «Успокойся и убери руки!» В этих делах она ему воли не давала!

Эухения держала его на голодном пайке – смотри, но не больше, – разжигая в нем аппетит. Однажды он сказал:

– Мне очень хочется сочинить стихи о твоих главах!

И она ответила:

– Сочиняй!

– Но для этого, – добавил он, – мне нужно, чтобы ты поиграла на пианино. Слушая твою игру, я буду вдохновляться.

– Но ты же знаешь, Аугусто, с тех пор как твоя щедрость позволила мне бросить уроки, я больше не садилась за пианино. Я его ненавижу. Сколько я с нам намучилась!

– Все равно, Эухения, сыграй, чтобы я мог сочинить стихи.

– Хорошо, это в последний раз!

Эухения села играть, и под ее аккомпанемент Аугусто написал стихи:

Моя душа блуждала вдалеке от тела

в туманах непроглядных чистой мысли,

затерянная в отголосках сладких звуков,

рожденных, говорят, в небесных сферах;

а тело одинокое без жизни

покоилось печально на земле.

Рожденные, чтоб вместе жизнь пройти,

они не жили, ибо тело было

лишь плотью бренной, а душа – лишь духом,

они искали встречи, о Эухения!

Но вот твои глаза, как родники, забили

и свет живой пролили на дорогу,

пленили мою душу и спустили

ее с небес на землю зыбкую сомнений,

вдохнули душу в тело, и с тех пор лишь,

только с тех пор, Эухения, я начал жить!

Твоиглаза, как огненные гвозди,

мой дух надежно прикрепили к телу,

в крови горячие желанья пробудили,

и стали плотью вдруг мои идеи.

Но если жизни свет опять угаснет,

расстанутся материя и дух,

я затеряюсь вновь в туманах звездных,

исчезну в недрах первозданной мглы.

– Как тебе нравится? – спросил Аугусто, прочитав стихи вслух.

– Как мое пианино, почти совсем не музыкальные. À это «говорят»…

– Я вставил: это слово, чтобы придать простоту.

– «О Эухения», по-моему, напыщенно.

– Что? Твое имя – напыщенное?

– Ах, конечно, в твоих стихах. И потом, все это мне кажется очень… очень…

– Скажем, очень руманическим.

– Что это такое?

– Ничего, наша с Виктором шутка.

– Послушай, Аугусто, после нашей свадьбы я в своем доме не потерплю шуток, понятно? Ни шуток, ни собак. Так что можешь уже подумать, куда денешь Орфея.

– Но, ради бога, Эухения, ведь ты знаешь, как я нашел этого несчастного щенка! Кроме того, он мой наперсник! Перед ним я произношу свои монологи!

– Когда мы поженимся, в моем доме не должно быть монологов. Собака будет совершенно лишней!

– Ради бога, Эухения, хотя бы пока мы не заведем ребенка!

– Если он у нас будет.

– Конечно, если он у нас будет. А если нет, почему не иметь собаку? Почему не держать собаку, про которую столь справедливо сказано, что она была бы лучшим другом человека, будь у нее деньги?

– Нет, будь у нее деньги, собака не была бы другом человека, я в этом совершенно уверена. Потому она и друг, что денег у нее нету.

На другой день Эухения сказала Аугусто;

– Послушай, я должна с тобой поговорить об одном серьезном деле, очень серьезном, и заранее прошу прощения, если мои слова.

– Бога ради, Эухения, говори!

– Ты знаешь, у меня был жених…

– Да, Маурисио.

– Но ты не знаешь, почему мне пришлось прогнать этого бесстыдника.

– И знать не желаю.

– Это делает тебе честь. Так вот, мне пришлось прогнать этого лентяя и бесстыдника, но…

– Он все еще к тебе пристает?

– Да!

– Ах, попадется он мне в руки!

– Да нет, дело не в том. Он пристает ко мне совсем с другими намерениями.

– Что такое?

– Не волнуйся, Аугусто, не волнуйся. Бедный Mayрисио не кусается, он только лает.

– А-а, тогда поступи так, как советует арабская пословица: «Если будешь останавливаться перед каждым псом, который залает, тебе никогда не увидеть конца пути». Не стоит кидать в него камни. Не обращай па него внимания.

– Мне кажется, есть средство получше.

– Какое?

– Держать в кармане корки хлеба и бросать их собакам, которые лают, ведь они лают от голода.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Теперь Маурисио только просит тебя подыскать ему любую работу и говорит, что тогда он оставит меня в покое, если же нет…

– А если нет?

– Грозит скомпрометировать меня.

– Бессовестная скотина!

– Не волнуйся. Я думаю, лучше всего убрать его с дороги, подыскав работенку, которая даст ему пропитание, но где-нибудь подальше. Кроме того, я сохранила к нему некоторое сочувствие, такая уж у этого бедняги натура и…

– Быть может, ты права, Фухения. И мне кажется, я смогу все уладить. Завтра же поговорю с одним приятелем, и мы, наверное, найдем для него местечко.

И он действительно нашел работу для Маурисио и добился, чтобы его назначили как можно дальше.

XXVIII

Когда однажды утром Лидувина доложила Аугусто, что его ожидает молодой человек, он поморщился: это был Маурисио. Аугусто отказал бы ему без разговоров, но его интересовал этот человек, еще так недавно бывший женихом Эухении. Она его любила и, быть может, отчасти любит даже сейчас; Маурисио, наверное, знал о будущей, жене Аугусто такие подробности, которые ему еще не были известны; этот человек… Было нечто объединявшее их.

– Сеньор, я пришел, – смиренно начал Маурисио, – «поблагодарить вас за бесценную услугу, которую вы мне, по просьбе Эухении, оказали.

– Вам не за что благодарить меня, сеньор, и надеюсь, вы впредь оставите в покое мою будущую супругу.

– Но ведь я ни в малейшей степени не беспокоил ее!

– Я знаю, о чем говорю.

– С тех пор как она мне отказала – и хорошо сделала, что отказала, потому что я вовсе не гожусь ей в супруги, – я старался, как мог, утешиться в несчастье и, разумеется, уважать решения вашей невесты. Если же она вам сказала что-нибудь иное…

– Прошу вас не упоминать мою будущую супругу и тем более не измышлять намеков, которые хоть в малейшей степени грешат против истины. Утешайтесь, как вам угодно, и оставьте нас в покое.

– Вы совершенно правы. Еще раз благодарю вас обоих за работу, которую вы нашли для меня. Я поеду служить и буду утешаться, как смогу. Кстати, я решил взять с собой одну девушку.

– А какое мне дело до этого, сеньор?

– Мне кажется, вы с нею знакомы.

– Как? Что? Вы шутите?

– Нет, нет. Это некая Росарио, работающая в прачечной, она, кажется, обычно приносила вам белье.

Аугусто побледнел: «Неужели ему все известно?» – подумал он, и это смутило его еще больше, чем прежние подозрения насчет отношений Эухении с этим человеком. Но он быстро оправился и воскликнул:

– Зачем вы мне это говорите?

– Мне кажется, – продолжал Маурисио, как будто ничего не слышал, – что нам, отвергнутым, позволительно утешать друг друга.

– Но что вы хотите этим сказать? – И Аугусто подумал, а не задушить ли Маурисио на том самом месте, где разыгралось его последнее приключение с Росарио.

– Не волнуйтесь так, дон Аугусто, не волнуйтесь! Я хотел сказать только то, что сказал. Она… та, имя которой вы запрещаете мне упоминать, меня отвергла, прогнала меня, и я встретился с этой бедной девочкой, которую отверг другой, и…

Аугусто не мог больше сдерживаться; сначала он побледнел, потом вспыхнул, поднялся, схватил обеими руками Маурисио, поднял его и бросил на диван, не понимая толком, что делает, словно собираясь задушить его. И тогда Маурисио, очутившись на диване, сказал весьма хладнокровно:

– Посмотрите теперь, дон Аугусто, мне в глаза и увидите, какой вы маленький…

Бедный Аугусто готов был провалиться сквозь землю. Руки его бессильно опустились, туман поплыл перед главами, он подумал: «Я сплю?» – и увидел, что Маурисио уже стоит напротив него и говорит с саркастической ухмылкой:

– Все это ничего, дон Аугусто, ничего! Простите меня, что на меня нашло… я не знал, что делаю… не понимал… И спасибо, большое спасибо, еще раз спасибо! Благодарю вас и… ее! Прощайте!

Едва Маурисио вышел, Аугусто позвал Лидувину:

– Скажи, Лидувина, кто здесь был со мной?

– Молодой человек.

– Как он выглядит?

– Вам надо, чтобы я это сказала?

– Нет, на самом деле был здесь кто-нибудь со мной?

– Сеньорито!

– Нет, нет, поклянитесь мне, что здесь был молодой человек с виду именно такой – высокий, блондин, не так ли? С усами, скорее толстый, чем худой, с горбатым носом… Был он здесь?

– Да вы здоровы ли, дон Аугусто?

– Это был не сон?

– Не вдвоем же мы его видели во сне.

– Нет, два человека не могут видеть во сне одно и то же. Именно так и выясняется, сон это или не сон.

– Ну, так будьте спокойны! Да, здесь был человек, о котором вы говорите.

– Что он сказал, уходя?

– Мне он ничего' не сказал. Да я его и не видела.

– А ты, Лидувина, знаешь, кто он?

– Да, знаю. Он был женихом…

– Правильно. А теперь чей он жених?

– Ну, уж этого я не могу знать.

– Да ведь вы, женщины, знаете много такого, чему вас не учили.

– И наоборот, никак не можем выучить то, чему нас хотят научить.

– Но скажи правду, Лидувина, ты не знаешь, за кем теперь ухаживает этот… тип?

– Нет, но я догадываюсь.

– Каким образом?

– Да потому, что вы об этом спрашиваете.

– Хорошо, позови Доминго.

– Зачем?

– Чтобы узнать, сплю я еще или нет и правда ли это ты – его жена Лидувина и…

– Не спит ли также и Доминго? Но мне пришла голову мысль поинтереснее.

– Какая?

– Пусть войдет Орфей.

– Ты права, уж он-то не грезит!

Вскоре после того, как Лидувина вышла, появился пес.

– Иди сюда, Орфей, – сказал ему хозяин, – иди сюда! Бедненький! Как мало времени осталось тебе жить со мной! Она не желает держать тебя в доме. Куда я отдам тебя? Что мне с тобой делать? Что с тобой без меня будет? Ты способен умереть, я знаю. Только пес способен умереть, лишившись хозяина. Я был для тебя больше чем хозяином, я был твоим отцом, богом! Она не желает держать тебя в доме, она прогоняет тебя! Ты, символ верности, будешь мешать ей? Как это понять?! Быть может, собака угадывает самые тайные мысли людей, живущих с ней рядом, и хотя она молчит… А я должен жениться, у меня нет другого выхода, кроме женитьбы… Если я не женюсь, то никогда не вырвусь из снов! Мне надо проснуться. Но почему ты так на меня смотришь, Орфей? Похоже, будто ты плачешь без слез! Ты хочешь мне что-то сказать? Я вижу, ты страдаешь от своей немоты. Зря я сказал, что ты не грезишь! Конечно, ты грезишь, Орфей! Разве могли бы люди быть людьми, если бы не было собак, кошек, лошадей, волов, овец и других животных, особенно домашних? Разве без домашних животных, принимающих на себя всю животную тяжесть жизни, смог бы человек достигнуть своей человечности? Если бы человек не приручил лошадь, разве ездила бы одна половина нашего рода верхом на другой? Да, вам обязана своим существованием цивилизация. И еще женщинам. Но, быть может, женщина – это тоже домашнее животное? И без женщин – был бы человек человеком? Ах, Орфей, скоро придет женщина и тебя прогонит!

И он прижал Орфея к груди, а пес, который и в самом деле будто плакал, лизнул его в подбородок.

XXIX

Все уже было готово для свадьбы. Аугусто хотел отпраздновать ее скромно и уединенно, но будущая его супруга хотела вроде бы устроить более роскошное и шумное торжество.

С приближением дня свадьбы жених все с большим пылом добивался маленьких привилегий и доверия, а Эухения держалась все более чопорно.

– Но ведь через несколько дней мы уже будем принадлежать друг другу, Эухения!

– Именно поэтому! Необходимо уже сейчас уважать друг друга.

– Уважать, уважать… Уважение исключает любовь.

– Это ты так считаешь. Угомонись же ты, наконец.

И Аугусто замечал в ней иногда нечто странное, какую-то натянутость. Иной раз казалось, что она избегает его взгляда. И он вспомнил о своей матери, о своей бедной матери, о ее страстном желании, чтобы сын женился счастливо. Но сейчас, в преддверии женитьбы на Эухении, его больше всего мучили слова Маурисио, что тот возьмет с собой Росарио. Он ревновал, ревновал страстно и бесился, что пропустил такой случай, что показался смешным этой девчонке. «Теперь они вдвоем надо мной смеются, – говорил он про себя, – а он смеется вдвойне, потому что увозит от меня Росарио». Иногда у него возникало нестерпимое желание разорвать опутавшие его узы и снова завоевать Росарио, отнять ее у Маурисио.

– А что стало с той девочкой, с Росарио? – спросила его Эухения за несколько дней до свадьбы.

– Зачем ты мне напоминаешь о ней сейчас?

– Если тебе неприятно, я не буду!

– Нет, нет. Но…

– Просто она однажды прервала наше свидание. Ты больше ничего о ней не слышал? – И она посмотрела на него пронизывающим взглядом.

– Нет, ничего не слышал.

– Кто покоряет ее сердце или уже покорил его? – И, отведя взгляд от Аугусто, она устремила его в пространство, куда-то очень далеко.

В голове жениха мелькнуло странное предчувствие. «Она, наверное, что-то знает», – сказал он себе и потом вслух:

– Ты что-нибудь знаешь?

– Я? – ответила она, притворяясь безразличной, и снова посмотрела на него.

Между ними пролегла тень тайны.

– Надеюсь, ты ее уже забыл…

– Почему ты так упорно все спрашиваешь о ней?

– Не знаю! Но если уж говорить о другом, скажи, что происходит с мужчиной, когда другой увозит женщину, на которую он претендовал?

Волна крови прилила к голове Аугусто, когда он услышал это. У него возникло желание выскочить, побежать, найти Росарио, вернуть ее и привести к Эухении, чтобы сказать: «Вот она, она моя, а не… твоего Маурисио!»

До свадьбы оставалось три дня. Аугусто вышел из дома невесты, тяжело задумавшись. В эту ночь ему едва удалось заснуть. Утром, едва он проснулся, Лидувина вошла к нему в комнату.

– Тут вам письмо, сеньорито, только что принесли. Мне кажется, от сеньориты Эухении.

– Письмо? От нее? От нее письмо? Оставь здесь и иди!

Лидувина ушла. Аугусто бросило в дрожь. Странная тревога проникла в сердце. Он вспомнил Росарио, потом Маурисио. Но ему не хотелось трогать письмо, и он с ужасом смотрел на конверт. Он встал, умылся, оделся, велел подать завтрак, съел его. «Нет, нет, я не хочу читать его здесь», – сказал он. Аугусто вышел из дома, направился в ближайшую церковь и там, подле нескольких человек, слушавших мессу, распечатал письмо. «Здесь я должен буду сдерживаться, – сказал он себе, – ах, на сердце у меня ужасные предчувствия». В письме говорилось:

Уважаемый Аугусто!

Когда ты станешь читать эти строки, я уже буду ехать вместе с Маурисио туда, где он получил работу благодаря твоей доброте, которая также вернула мне ренту; вместе с его заработком это позволит нам жить не слишком бедно Я не прошу у тебя прощения, ибо после этого, я уверена, ты убедишься, что ни я не могла тебя сделать счастливым, ни, уж конечно, ты – меня. Когда у тебя пройдет первое потрясение, я напишу тебе, почему я совершила этот шаг теперь и в такой форме. Маурисио хотел, чтобы мы бежали в самый день свадьбы, сразу после венчания; но план его был слишком сложен и показался мне, кроме того, ненужной жестокостью. Как я уже говорила тебе когда-то, надеюсь, мы останемся друзьями. Твой друг

Эухения Доминго делъ Арко

P. S. Росарио с нами не едет. Она остается тебе, и можешь с нею утешиться.

Аугусто повалился на скамью совершенно уничтоженный. Потом стал на колени и начал молиться.

Когда он вышел из церкви, ему казалось, что он спокоен. Но то было ужасное спокойствие позора. Он пошел к дому Эухении, где застал ее родственников в полном унынии. Племянница сообщила им письмом свое решение и ночевать не пришла. Парочка уехала поездом, который отправлялся вечером, сразу же после последнего свидания Аугусто с невестой.

– Что же нам теперь делать? – сказала донья Эрмелинда.

– Нам остается, сеньора, – ответил Аугусто, – только терпеть!

– Это недостойно! – воскликнул дон Фермин. – Такие поступки нельзя оставлять без возмездия!

– И это говорите вы, дон Фермин, анархист?

– При чем тут анархизм? Так не поступают. Так нельзя обманывать мужчин!

– Другого она и не обманула! – сказал холодно Аугусто, и его ужаснула холодность, е которой он произнес эти слова.

– Но она его обманет, обманет, не сомневайтесь!

Аугусто почувствовал демоническую радость при мысли, что Эухения в конце концов обманет и Маурисио «Но уже не со мной», – сказал он очень тихо, так что едва ли сам себя услышал.

– Что ж, я сожалею о случившемся и еще больше – о вашей племяннице, но я должен удалиться…

– Вы понимаете, дон Аугусто, что мы…

– Да, я все понимаю, но…

Пора было уходить. Еще несколько слов, и Аугусто ушел.

Он был в ужасе от самого себя и от того, что с ним происходило, точнее, от того, чего с ним не происходило. Эта холодность, по крайней мере внешняя, с которой он встретил неожиданную и наглую выходку, это спокойствие заставили его усомниться даже в собственном существовании. «Будь я такой же мужчина, как все, – говорил он себе, – мужчина с характером, будь я просто человеком и существуй на самом деле, разве я мог бы встречать такой удар так спокойно?» И он начал, не отдавая себе в том отчета, ощупывать себя и даже щипать, чтобы проверить, чувствует ли он боль.

И вдруг кто-то потерся о его ногу. Это был Орфеи, вышедший ему навстречу, чтобы утешить. Увидев Орфея, Аугусто, как ни странно, очень обрадовался. Он взял его на руки и сказал:

– Радуйся, мой Орфей, радуйся! Будем радоваться вместе! Уже никто тебя не выкинет из моего дома! Никто пас не разлучит! Мы проживем вместе и вместе умрем. Нет худа без добра, даже если худо велико, а добро очень маленькое, и наоборот. Ты верен мне, Орфей, ты верен! Я понимаю, иногда ты будешь уходить и искать себе подругу, но из-за этого ты не убежишь из дому, не оставишь меня; ты верен мне, только ты. Послушай, чтоб ты не уходил, я принесу домой суку; да, я принесу тебе подругу. Ведь сейчас я не знаю, вышел ли ты встречать меня, чтобы утешить мое горе, или встретил меня, возвращаясь со свидания с твоей сукой? Во всяком случае, ты верен, и никто не выкинет тебя из моего дома, ничто не разлучит нас.

Он вошел в дом и лишь тогда ощутил одиночество; буря разразилась в его душе, которая раньше казалась спокойной. Его охватило чувство, в котором смешались грусть, горечь, ревность, ярость, страх, ненависть, любовь, сожаление, презрение и, главное, стыд, безмерный стыд и нестерпимое сознание своего смешного положения.

– Она меня убила! – сказал он Лидувине.

– Кто?

– Она.

И он заперся у себя в комнате. И рядом с образами Эухении и Маурисио в его мыслях возник образ Росарио, которая тоже посмеялась над ним. И он вспомнил свою мать. Бросился ничком на кровать, зубами вцепился в подушку. Ни слова не мог он произнести, монологи застыли в нем, душа как будто онемела. Аугусто разразился слезами. И плакал, плакал, плакал. И в бесшумном плаче растворялись его мысли.

XXX

Когда Виктор вошел к Аугусто, тот сидел на диване, забившись в угол, и смотрел в пол.

– Что с тобой? – спросил Виктор, кладя руку ему на плечо.

– И ты еще спрашиваешь? Разве ты не знаешь, что со мной случилось?

– Знаю, но я знаю о случившемся извне, то есть я знаю, что сделала она; а вот что произошло о тобой, изнутри, так сказать, этого я не знаю; не знаю, почему ты так сидишь.

– Да, это невероятно!

– Тебя бросила любимая, обозначим ее буквой «а», но разве не осталась тебе «б», или «в», или любая другая из энного числа?

– По-моему, не время шутить.

– Напротив, самое время пошутить.

– Меня мучит вовсе не любовь, а эта злая шутка, алая, злая. Они надо мной подшутили, высмеяли, выставили меня дурачком; они хотели доказать мне, что я… что я не существую.

– Какое счастье!

– Не шути, Виктор.

– Почему это я не должен шутить? Дорогой мой экспериментатор, ты хотел поступить с нею, как с лягушкой, а она сделала лягушкой тебя. Ну, так прыгай в лужу – квакать и жить!

– Умоляю!

– Не шутить? А я буду шутить! Шутка и существует для таких ситуаций.

– Но это так сбивает с толку.

– И надо, чтобы сбивало. Надо все смешать. Главное – смешать: сон с явью, выдумку с жизнью, правду с ложью, смешать все в сплошном тумане. Если шутка не путает и не сбивает с толку, она никуда не годится. Ребенок смеется над трагедией, а старик плачет на водевиле. Ты хотел сделать ее лягушкой, а она сделала лягушкой тебя; пусть так – стань лягушкой для самого себя.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Поставь опыт на самом себе.

– Покончить самоубийством?

– Не стану говорить ни да, ни нет. Одно решение равно другому, ни одно не лучше.

– Тогда найти их обоих и убить?

– Убийство ради убийства – безумие. Правда, это лучший способ освободиться от ненависти, которая только разъедает душу. Ведь не один злодей успокоил свою злобу и почувствовал жалость и даже любовь к своей жертве, как только выместил на ней свою ненависть. Дурной поступок освобождает от дурного чувства. И потому закон порождает грех.

– Так что же мне делать?

– А разве ты не слышал, что в нашем мире так заведено: либо ты сожрешь, либо тебя сожрут.

– Понятно, либо ты дурачишь других, либо тебя дурачат.

– Нет. Есть и третий выход: сожрать самого себя, одурачить самого себя. Сожри себя! Тот, кто жрет, наслаждается, по его не покидает мысль о конце его наслаждений, и он становится пессимистом; тот, кого жрут, страдает, и его не покидает надежда освободиться от страданий, потому он тоже становится пессимистом. Сожри самого себя, тогда наслаждение смешается со страданием и нейтрализует его, ты достигнешь полного равновесия духа, атараксии, ты станешь исключительно зрелищем для самого себя.

– И это ты, ты, Виктор, ты приходишь ко мне с такими идеями?

– Да, я, Аугусто, я!

– Но раньше ты не думал так… путано.

– Тогда я еще не был отцом.

– Ну, а став отцом…

– У любого отца, если он не безумен и не глуп, просыпается самое страшное из человеческих чувств – ответственность! Я вручаю своему сыну бессмертные заветы человечества. Размышляя о таинстве отцовства, можно потерять разум. И если большинство отцов не сходят с ума, то лишь потому, что они глупы или… не причастны к отцовству. Можешь радоваться, Аугусто, ведь бегство твоей Эухении избавило тебя от прелестей отцовства. Я уговаривал тебя жениться, но не уговаривал становиться отцом. Брак – это эксперимент, скажем… психологический, а отцовство – патологический.

– Но я уже стал отцом, Виктор!

– Как? Чьим отцом?

– Да, да, я стал отцом для самого себя. И таким образом родился по-настоящему. Чтобы страдать, чтобы умереть.

– Второе рождение, подлинное – это рождение благодаря страданию, когда мы осознаем, что смерть непрерывна, что мы постоянно умираем. Но если ты стал своим собственным отцом, значит, ты стал и своим собственным сыном.

– Мне кажется невероятным, Виктор, просто невероятным, что в моем состоянии, после всего, что она со мной сделала, я еще способен спокойно выслушивать твои парадоксы, твои словесные выверты, макаберные шутки. Но еще хуже другое…

– Что же?

– Что они меня забавляют и я злюсь на самого себя!

– Все – комедия, Аугусто, комедия, которую мы разыгрываем сами перед собою, перед судом совести, на подмостках нашего сознания, мы одновременно и актеры и зрители. В сцене горя мы представляем горе, и нам кажется фальшивой нотой возникающее желание вдруг посмеяться. А смех душит нас особенно в этой сцене. Комедия, комедия горя!

– А если комедия горя приводит к самоубийству?

– Тогда это комедия самоубийства!

– Но умирают-то на самом деле!

– И это комедия!

– Но где же тогда реальное, истинное, переживаемое?

– Кто тебе сказал, что комедия не бывает истинной, реальной и переживаемой?

– Что ты хочешь сказать?

– Что все едино и тождественно: надо все путать, путать, Аугусто, надо путать. А кто не путает, запутывается сам.

– И кто путает, тоже запутывается.

– Возможно.

– Что же тогда делать?

– А то самое: болтать, острить, играть словами и понятиями… проводить хорошо время!

– Вот они его действительно хорошо проводят!

– Ты тоже! Разве ты был когда-нибудь так интересен; самому себе, как сейчас? Может ли человек ощутить любую часть своего тела, пока она не заболит?

– Да, но что же мне теперь делать?

– Делать… делать… делать!.. Ну вот, ты уже почувствовал себя героем драмы или романа! Будем довольны, оставаясь героями… румана! Делать… делать… делать! Тебе кажется, мы мало делаем, когда разговариваем? У тебя мания действия, то есть мания пантомимы. Считается, будто в драме много действия, когда актеры там могут всячески жестикулировать, расхаживать, изображать дуэли, прыгать и прочее. Пантомима! Пантомима! В других случаях замечают: «Слишком много разговоров!» Как будто говорить не значит делать. Вначале было Слово, и из Слова возникло все. И если бы, например, сейчас какой-нибудь… руманист спрятался за этим шкафом и застенографировал все, что мы говорим, а потом опубликовал, вполне вероятно, что читатели сказали бы; «Там ничего не происходит», – и, однако…

– О, если бы они могли заглянуть в мою душу, Виктор, уверяю тебя, они бы так не сказали!

– Душу? Чью душу? Твою? Мою? У нас нет души. Они смогут это сказать только тогда, когда увидят свою душу, душу тех, кто читает. Душа героя драмы, романа или румана наполнена только тем, что в нее вкладывает…

– Автор.

– Нет. Читатель.

– Но я уверяю тебя, Виктор…

– Не уверяй, а пожирай самого себя, так будет вернее.

– Я пожираю, пожираю. Я начал свой путь, Виктор, как тень, как выдумка; много, лет я бродил, как призрак, как туманная марионетка, не веря в свое собственное существование, воображая себя фантастическим персонажем, изобретенным каким-то тайным гением для своего утешения или развлечения судьбы. Но теперь, после всего, что со мной сделали, после этой насмешки, после этой жестокой насмешки, теперь я чувствую себя, осязаю себя и не сомневаюсь в реальности моего существования.

–. Комедия! Комедия! Комедия!

– То есть?

– Ну да! Ведь в комедии играющий короля мнит себя королем.

– Что же ты мне предлагаешь?

– Развлекайся. И, кроме того, я уже тебе говорил, что если бы какой-то руманист, подслушивая нас, все записал и опубликовал, то читатель его румана в конце концов хоть на один миг да усомнился бы в своей собственной реальности и в свою очередь подумал бы, что и он не более как персонаж румана, подобный нам с тобой.

– Но зачем это ему?

– Чтобы освободиться.

– Да, я слышал, что освободительная сила искусства главным образом в том, что оно заставляет человека забыть о своем существовании. Некоторые погружаются в чтение романов, чтобы отвлечься от самих себя, забыть; свои горести.

– Нет, освободительная сила искусства главным образом в том, что оно заставляет человека усомниться в. своем существовании.

– А что такое – существовать?

– Видишь, ты уже начал выздоравливать: уже начал пожирать себя. Доказательство – твой вопрос быть или не быть? – как сказал Гамлет, один из тех, кто придумал Шекспира.

– Ну а мне, Виктор, эти слова «быть или не быть» всегда казались высокопарной пустышкой.

– Чем глубже изречение, тем оно пустее. Самый глубокий колодец – без дна. Что тебе кажется самой великой истиной?

– Ну… слова Декарта: «Мыслю – следовательно, существую».

– Вовсе нет, самое истинное: «А равно А».

– Но в этом ничего нет!

– И потому это самая великая истина, потому что в ней ничего нет. Но считаешь ли ты эту пустую фразу Декарта столь непререкаемой?

– Ну, знаешь ли!

– Ты уверен, что это сказал Декарт?

– Да!

– Но это же неправда. Ведь сам Декарт только выдуманное существо, вымысел истории, стало быть, он не существовал и не мыслил!

– А кто же это сказал?

– Никто, само сказалось.

– Значит, существовала и мыслила сама мысль?

– Конечно! И пойми, это все равно что сказать: существовать – значит мыслить, а кто не мыслит – не существует.

– Я понял!

– Потому не думай, Аугусто, не думай! А если примешься размышлять…

– Что тогда?

– Сожри сам себя!

– То есть покончить самоубийством?

– Ну, это уж тебе решать. Прощай!

И Виктор ушел, оставив смешавшегося Аугусто наедине с его размышлениями.

XXXI

Буря в душе Аугусто улеглась, за нею, словно грозный штиль, пришло решение покончить с собой. Так он решил, ибо в себе видел источник своих несчастий. Но, прежде чем осуществить роковое намерение, он, подобно утопающему, схватился за соломинку: ему вздумалось посоветоваться со мной, автором этого повествования. Как раз в ту пору Аугусто прочел одно эссе, где я, хотя и мельком, писал о самоубийстве. И впечатление от этого эссе, как и от других моих вещей, было, видимо, таким сильным, что он решил не отправляться к праотцам, пока не познакомится и не поговорит со мной. С этой целью Аугусто приехал в Саламанку, где я живу уже более двадцати лет.

Когда мне доложили о нем, я загадочно улыбнулся и велел проводить гостя в кабинет. Словно призрак, вошел Аугусто, посмотрел на мой портрет, написанный маслом, который висит над книжными полками, и, по моему приглашению, сел напротив меня.

Он начал говорить о моих литературных и философских – более или менее – произведениях, обнаружив достаточное с ними знакомство, что – ясное дело! – мне польстило. Потом Аугусто стал рассказывать о своих несчастьях, но я прервал его, посоветовав не тратить попусту время, потому что о превратностях его жизни я, мол, знаю столько же, сколько он сам, что я тут же доказал, сообщив ему некоторые интимные детали его биографии, которые он считал своей тайной. Аугусто смотрел на меня с искренним ужасом, будто увидел василиска. Мне показалось даже, что цвет и черты его лица изменились, он весь дрожал, не сводя с меня глаз, словно завороженный.

– Этого не может быть! – повторял он. – Не может быть. Если бы я сам не видел вас, то никогда бы не поверил. Сплю я или бодрствую?

– Не спите и не бодрствуете, – отвечал я.

– Не могу понять, не могу понять… Но раз уж вы знаете обо мне столько же, сколько я сам, быть может, вы угадаете цель моего визита.

– Да, угадаю, – ответил я. – Ты, – я постарался властным тоном подчеркнуть это обращение, – ты, удрученный своими несчастьями, внушил себе дьявольскую мысль о самоубийстве. Но, прежде чем исполнить это решение, ты приехал ко мне посоветоваться, потому что тебя привлекла некая идея в моей статье.

Бедняга глядел на меня безумными глазами и дрожал, как отравленный ртутью. Он попытался подняться – наверное, чтобы убежать, – но не смог. Он уже не владел собой.

– Не двигайся! – приказал я.

– Но я… я… – лепетал он.

– Ты не можешь покончить с собой, даже если захочешь.

– Почему? – воскликнул Аугусто, поняв, до какой степени унижен.

– Очень просто. Что нужно человеку для самоубийства?

– Мужество, – отвечал он.

– Нет, прежде он должен быть живым!

– Естественно!

– А ты разве живой?

– Что же, я умер, что ли? – И он машинально стал ощупывать себя.

– Нет, конечно, нет, приятель! Раньше я сказал тебе, что ты не спишь и не бодрствуешь, а теперь говорю, что ты не живой и не мертвый.

– Объяснитесь же наконец, ради бога! – молил он в отчаянии. – Ведь я сейчас вижу и слышу такое, от чего можно сойти с ума.

– Хорошо, дорогой Аугусто, – сказал я как можно мягче. – Дело в том, что ты не можешь покончить с собой, ибо не живешь – ты не живой и не мертвый, ибо не существуешь.

– Как это я не существую? – воскликнул он.

– Потому что ты выдуманное существо, бедный Аугусто. Ты только плод моей фантазии и фантазии читателей моего повествования о твоих вымышленных приключениях и злосчастьях. Ты всего лишь герой романа или румана – называй мою книгу, как тебе угодно. Ну вот, теперь ты знаешь свой секрет.

Услышав эти слова, бедняга некоторое время смотрел как будто сквозь меня, потом перевел взгляд на портрет, висевший над книжными полками, лицо его снова приобрело нормальный цвет, дыхание стало ровным. Он явно приходил в себя – облокотился на столик, за которым сидел напротив меня, и, зажав голову ладонями, поглядел на меня, улыбаясь главами, и медленно произнес:

– Послушайте, дон Мигель, не ошибаетесь ли вы? Быть может, происходит совершенно противоположное тому, что вы думаете и говорите?

– Что – противоположное? – спросил я с тревогой, видя, что он обретает самостоятельность.

– А может быть, мой дорогой дон Мигель, вовсе не я, а вы – вымышленный персонаж, которого нет в действительности, этот ни живой, ни мертвый… Может быть, вы всего лишь предлог для того, чтобы моя история стала известна миру…

– Этого только не хватало! – запротестовал я не слишком уверенно.

– Не горячитесь так, сеньор Унамуно, – заметил он. – Будьте спокойнее. Вы ведь выразили сомнение в моем существовании…

– Сомнение? – перебил я его. – Да я совершенно уверен, что ты но существуешь вне моего румана.

– Тогда не обижайтесь, если я, в свою очередь, усомнюсь в вашем существовании, а не в своем. Давайте рассудим, разве не вы повторяли много раз, что Дон Кихот и Санчо гораздо реальнее Сервантеса?

– Не отрицаю, но это было сказано в ином смысле…

– Не будем спорить о смысле, поговорим о другом. Когда спящий человек лежит без движения в постели и видит сон, что реальнее: он как грезящее сознание или его сон?

– А если он видит во сне свое существование, самого себя?

– В таком случае я вас спрашиваю, дон Мигель, как существует человек: как спящий, который грезит, или как нечто, увиденное им самим во сне? Заметьте, кстати, что, затеяв со мной спор, вы признаете тем самым мое независимое существование.

– Ну нет уж! – ответил я с горячностью. – Мне просто необходимо спорить, без споров и противоречий я жить не могу. И когда мне не с кем поспорить, я придумываю себе оппонента. Мои монологи – всегда диалоги.

– И, наверное, диалоги, написанные вами, – это монологи?

– Может быть. Но я говорю и повторяю, ты не существуешь вне меня.

– А я все же хочу убедить вас, что это вы не существуете вне моего сознания и сознания других ваших персонажей, которых, по вашему мнению, вы выдумали. Не. сомневаюсь, со мной согласятся и дон Авито Карраскаль и великий дон Фульхенсио.

– Не упоминай этого…

– Хорошо, не буду, и вы тоже не оскорбляйте его. Скажите лучше, что вы думаете о моем самоубийстве?

– Повторяю, что ты не существуешь вне моего puмала и потому не должен, да и не можешь делать ничего, кроме того, что я пожелаю, а я как раз не желаю, чтобы ты кончал с собой. Значит, нечего и говорить о самоубийстве. Я все сказал!

– Желаю, не желаю – это так по-испански, дон Мигель, и так невежливо. Кроме того, даже если принять вашу странную теорию, будто я на самом деле не существую, а вы существуете, будто я всего лишь выдуманный персонаж, плод романической, или руманической, вашей фантазии, даже в этом случае я не обязан подчиняться вашему желанию, вашему капризу. Ведь так называемые вымышленные существа тоже имеют свою внутреннюю логику.

– Да, да, слыхали и мы эти песенки.

– Романист, драматург не могут поступать абсолютно произвольно с вымышленными героями; по законам искусства, вымышленный персонаж не может поступить так, как не ожидает ни один читатель…

– От романического персонажа. Возможно.

– Стало быть?

– Но персонаж руманический…

– Оставим эти шутки, они меня оскорбляют, задевают за живое. По моей воле, как я считаю, или по вашей, как считаете вы, но я все-таки наделен своим характером, образом жизни, внутренней логикой, и эта логика требует, чтобы я покончил с собой.

– Это ты так считаешь, но ты ошибаешься!

– Почему ошибаюсь? В чем ошибаюсь? Покажите, в чем моя ошибка. Поскольку самая трудная наука – это самопознание, я, весьма возможно, ошибаюсь, и вовсе не самоубийство – самое логическое завершение моих несчастий, но докажите это. Конечно, дон Мигель, познать самого себя трудно, но не менее трудно, мне кажется, познать…

– Что именно? – спросил я.

Он посмотрел на меня с загадочной и лукавой усмешкой и медленно произнес:

– Трудно познать самого себя, но еще труднее романисту или драматургу познать героев, которых он выдумывает или считает, будто выдумывает.

Выходки Аугусто внушали мне тревогу, и я начал терять терпение.

– Я стою на своем, – добавил он, – пусть вы дали мне бытие, вымышленное бытие, все равно вы не можете просто так, по своему желанию и произволу, как вы говорите, помешать моему самоубийству.

– Довольно! Хватит! – ударил я кулаком по столику. – Замолчи! Я не желаю больше выслушивать такие дерзости! Да еще от моего собственного создания! Раз уж ты меня взбесил и, кроме того, я не знаю, что с тобой делать, я решаю так: ты не покончишь самоубийством, но я убью тебя. Ты умрешь, и очень скоро! Очень скоро!

– Как? – вздрогнул Аугусто. – Вы позволите мне умереть, заставите меня умереть, вы убьете меня?

– Да, я сделаю так, что ты умрешь!

– Ни за что! Никогда! Никогда! – крикнул он.

– Ах, так! – сказал я, глядя на него с жалостью и гневом. – Ты готов был убить себя сам, но не хочешь, чтобы я тебя убил? Ты хотел лишить себя жизни, но сопротивляешься моему желанию отнять ее у тебя?

– Но это не одно и то же.

– Согласен, я слышал несколько аналогичных историй. Например, о человеке, который вышел ночью из дому с револьвером, чтобы покончить с собой. На него напали воры, он защищался, убил одного, остальные бежали, и, когда он увидел, что купил себе жизнь ценой жизни другого, у него пропала охота стреляться.

– Это понятно, – заметил Аугусто, – ему надо было кого-нибудь лишить жизни, убить человека. И когда он убил другого, зачем было убивать себя? Большинство самоубийц – это неудавшиеся убийцы; они убивают себя из-за того, что им недостает мужества убить других…

– Ага! Мне понятна твоя мысль, Аугусто! Ты хочешь сказать, что, если б у тебя хватило мужества убить Эухению, или Маурисио, или их обоих, ты не думал бы о самоубийстве?

– Да нет, вовсе не их!

– Кого же тогда?

– Вас! – И он посмотрел мне в глаза.

– Как? – воскликнул я, вскочив на ноги. – Значит, в твоем воображении родилась мысль убить меня, меня самого?

– Сядьте и успокойтесь. Неужели вы думаете, друг мой дон Мигель, что это будет первый случай, когда вымышленный персонаж, как вы меня называете, убьет того, кто вообразил, будто дал ему вымышленное бытие?

– Это уж слишком! – повторял я, бегая по кабинету. – Это переходит всякие границы! Это бывает только…

– Только в руманах, – закончил он ехидно.

– Довольно! Хватит! Хватит! Нет сил больше терпеть! Ты приехал посоветоваться со мной, а начинаешь оспаривать мое собственное существование, потом – мое право делать с тобой все, что мне придет в голову, да, именно так, поступать с тобой по моему желанию!

– Ну, это уж слишком по-испански, дон Мигель!

– Ты опять за свое, глупец! Да! Я – испанец, испанец по рождению, воспитанию, испанец телом и душой, до языку, профессии и по занятиям, испанец прежде всего и несмотря ни на что; испанизм – это моя религия. И небо, в которое я хочу верить, – это вечная и звездная Испания, и мой бог – это испанский бог нашего сеньора Дон Кихота, бог, который думает по-испански и по-испански сказал: «Да будет свет!» – и его Слово было испанским!

– Ну, и что из этого? – прервал он, возвращая меня к реальности.

– Кроме того, ты задумал убить меня. Убить меня? Меня? Ты? Чтоб я умер от руки одного из моих собственных созданий! Этого я не потерплю. Чтобы наказать тебя за дерзость и разрушительные идеи, экстравагантные и анархические идеи, с которыми ты приехал ко мне, я решаю и подписываю: ты умрешь. Как только приедешь домой, так и умрешь. Ты умрешь, говорю тебе, умрешь!

– Но, ради бога, дон Мигель! – воскликнул Аугусто уже умоляющим голосом, бледный и дрожащий от страха.

– Никакой бог тебе не поможет. Ты умрешь!

– Да ведь я хочу жить, дон Мигель, хочу жить, хочу жить…

– Разве ты не собирался покончить с собой?

– О, если в этом дело, клянусь вам, сеньор Унамуно, что я не буду самоубийцей, я не лишу себя жизни, которую мне дал бот или вы; клянусь вам! Сейчас, когда вы решили убить меня, мне хочется жить, жить, жить!

– Тоже мне жизнь! – воскликнул я.

– Какая б она ни была. Я хочу жить, пусть надо мной снова смеются, пусть другая Эухения и другой Маурисио терзают мое сердце. Я хочу жить, жить…

– Это уже невозможно, невозможно.

– Я хочу жить… жить… и быть самим собой, самим собой.

– Да ведь ты не можешь быть ничем другим, помимо моего желания.

– Хочу быть самим собой, самим собой! Хочу жить! – И в его голосе послышались слезы.

– Невозможно, невозможно.

– Послушайте, дон Мигель, ради ваших детей и жены, ради всего, что вы любите! Ведь вы тоже перестанете быть самим собой и тоже умрете.

Он упал на колени к моим ногам и взмолился:

– Дон Мигель! Ради бога! Я хочу жить, хочу быть самим собой!

– Это невозможно, бедный Аугусто. – Я взял его за руку и поднял. – Невозможно! Так у меня написано и обжалованию не подлежит; ты не можешь больше жить. Что с тобой делать, я уже не знаю. Когда господь не знает, что с нами делать, он убивает нас. И я, кроме того, не могу забыть о твоем намерении убить меня.

– Но ведь я, дон Мигель…

– Это не важно, я знаю, что говорю. Если я тебя не убью, да побыстрей, боюсь, как бы ты в конце концов не убил меня.

– Но разве мы не договорились?

– Это невозможно, Аугусто, невозможно. Пришел твой час. Все уже написано, я не могу отступать. Ты умрешь. Да и что хорошего осталось тебе в жизни?

– Но умоляю вас! Ради бога!

– Никакой бог тебе уже не поможет. Уходи!

– Так, значит, нет? – сказал он мне. – Значит, нет? Вы не хотите оставить мне мое «я», не дадите мне выйти из тумана, жить, жить, видеть себя, слышать себя, осязать, ощущать себя, страдать, жить. Значит, вы этого не хотите? Значит, я должен умереть выдуманным персонажем? Хорошо же, дорогой мой создатель дон Мигель, вы тоже умрете, вы тоже. И вернетесь в ничто, откуда вышли… Бог перестанет видеть вас во сне! Вы умрете, да, умрете, хотя и не желаете того; умрете вы и все, кто читает паю историю, все, все, все до единого! Вымышленные существа, как и я, такие же, как я! Умрете все, все, все! Это говорю вам я, Аугусто Перес, вымышленный персонаж, как и вы, руманический герой, как и вы. Ибо вы, Дон Мигель, мой создатель, тоже не что иное, как руманическое существо, и руманические существа все ваши читатели, как и я, как Аугусто Перес, ваша жертва.

– Жертва? – воскликнул я.

– Да, жертва! Придумали меня, чтобы затем убить! Вы тоже умрете! Тот, кто выдумывает, выдуман сам, а кто выдуман, тот умрет. Вы умрете, дон Мигель! Умрете вы и все, кто обо мне думает. Раз так – умрете все!

Такой мощный порыв страсти к жизни, жажды бессмертия обессилил несчастного Аугусто.

Я подтолкнул его к выходу, и он понуро повиновался. В дверях он вдруг ощупал себя, как будто уже сомневался в своем существовании. И я смахнул набежавшую слезу.

XXXII

Той же ночью Аугусто покинул Саламанку, где произошла наша встреча. Он уезжал со смертным приговором в сердце и был убежден, что, даже если он попытается покончить с собой, это ему не удастся. Бедняга, вспоминая о приговоре, старался оттянуть возвращение домой, но некое таинственное влечение, внутренний импульс подгоняли его туда. Путешествие было печальным. В поезде он буквально считал минуты: одна, две, три, четыре… Все его несчастья, весь печальный сон о любви к Эухении и к Росарио, вся трагикомическая история с неудавшимся браком стерлись в его памяти или, вернее, растворились в тумане. Вряд ли он ощущал поверхность скамьи, на которой сидел, вряд ли он чувствовал тяжесть собственного тела. «Быть может, я и вправду не существую? – говорил он себе. – Быть может, этот человек прав, и я действительно всего лишь плод его фантазии, чистый вымысел?»

Такой печальной и горестной была его жизнь в последнее время, но еще печальней, еще горше была мысль, что все это был лишь сон, и сон не его, а мой. Небытие казалось ему страшнее, чем горе. Видеть самому во сне, будто живешь, – куда ни шло, но чтобы это был сон другого!..

«А почему я не должен существовать? – говорил он себе. – Почему? Предположим, этот человек действительно меня выдумал, увидел меня во сне, вообразил меня; но разве я теперь не живу в воображении других людей» тех, кто читает рассказ о моей жизни? И если я живу в сознании многих, быть может, реально то, что думают многие, а не один? И раз уж я возник на страницах книги, где изложен рассказ о моей выдуманной жизни, или в мозгу тех, кто ее читает – в вашем мозгу, если вы читаете сейчас эту книгу, – почему бы мне не существовать, подобно вечной и вечно страдающей душе? Почему?» Бедняга не мог даже отдохнуть. Пробегали перед его взором кастильские степи, дубравы, сосновые леса; он созерцал заснеженные вершины горных цепей, и, глядя назад, поворачивая голову, он видел во мгле образы своих спутников и спутниц в жизни и чувствовал, как притягивает его смерть.

Он подъехал к дому, позвонил, и вышедшая ему навстречу Лидувина побледнела, увидев его.

– Что случилось, Лидувина, чего ты испугалась?

– Господи Иисусе! Сеньорито, да вы похожи больше на мертвеца, чем на живого! У вас такое лицо, будто вы с того света.

– С того света я пришел, Лидувина, и туда уйду. Я не живой и не мертвый.

– Да вы с ума сошли? Доминго! Доминго!

– Не надо звать его, Лидувина. Я не сумасшедший, нет! Я повторяю тебе, я не мертвый, хотя скоро умру, и не живой.

– Что вы говорите?

– Что я не существую, не существую; я только выдумка. Как герой романа…

– Ба! Книжные штучки! Примите что-нибудь подкрепляющее, ложитесь, хорошенько укройтесь и не думайте об этих бреднях.

– Отвечай мне, Лидувина, ты веришь, что я существую?

– Бросьте эти умствования, сеньорито, поужинайте – и в кровать! А завтра наступит новый день!

«Я мыслю – следовательно, существую, – проговорил про себя Аугусто и добавил: – Все, что мыслит, существует, и все, что существует, мыслит. Да, все существующее мыслит. Я существую – следовательно, мыслю».

Неожиданно у него пропал аппетит, только по привычке и уступая настояниям верных слуг он попросил два яйца всмятку, самую легкую еду, и больше ничего. Но когда он начал есть, у него появился необычайный голод – ел бы и ел без конца. Он попросил еще пару яиц, а потом – бифштекс.

Вот давно бы так, – приговаривала Лидувина. – Ешьте побольше, у вас, наверное, просто слабость. Кто не ест, умирает.

– Кто ест – тоже, Лидувина, – грустно заметил Аугусто.

– Да, но не от голода.

– Какая разница, умереть от голода или от другой напасти?

Потом он подумал: «Но нет, нет! Я не могу умереть, умереть может тот, кто живет, кто существует, а я, раз меня нет, умереть не могу – я бессмертен! Нет лучшего бессмертия, чем то, которое дано нерожденному и несуществующему вроде меня. Выдуманное существо – эта идея, a идея всегда бессмертна».

– Я бессмертен! Я бессмертен! – воскликнул Аугусто.

– Что вы сказали? – спохватилась Лидувина.

– Чтоб ты мне принесла сейчас же… что-нибудь такое… Ветчины, холодных закусок, foie gras,[68] все, что найдется… У меня волчий аппетит!

– Вот теперь вы мне нравитесь, сеньорито. Ешьте, ешьте, ведь у кого аппетит – тот здоров, а кто здоров, тот и жив!

– Но я, Лидувина, вовсе не живу!

– Что вы говорите?

– Конечно, я не живу. Мы, бессмертные, не живем, и я не живу, но переживу всех. Я – идея, идея!

Он принялся за ветчину и паштет. «Но если я ем, – говорил он себе, – как же я не живу? Ем – следовательно, существую! Нет никакого сомнения. Edo ergo sum. Откуда у меня такой зверский аппетит?» И тогда он вспомнил, что, судя по книгам, приговоренные к смерти накануне казни очень много едят. «Вот этого, – думал он, – я никогда не мог понять. Другое, о чем рассказал Ренан в «Аббатисе Жуарре»,[69] это мне понятно. У парочки, приговоренной к смерти, пробуждается инстинкт продолжения рода. Но есть?… Хотя да, это тело защищает себя. Душа, узнав про предстоящую смерть, чувствует грусть или возбуждение; но тело, если только оно здоровое, ощущает бешеный аппетит. Потому что тело тоже предчувствует близость смерти. Да, мое тело защищает себя. Я жру ненасытно, потом умру!»

– Лидувина, подай мне сыр, и вермишель, и… фрукты.

– Мне кажется, это чересчур, это уж слишком много. Вам будет плохо, сеньорито.

– Разве ты не говорила: кто ест – будет жить?

– Да, но не так, как вы сейчас едите. Вы ведь знаете, сеньорито, пословицу: «Больше людей погибло от ужина, чем вылечил Авиценна[70]».

– Меня ужин убить не может.

– Почему?

– Потому что я не живу, меня нет; ведь я тебе это уже говорил.

Лидувина пошла за своим мужем и сказала ему?

– Доминго, мне кажется, сеньорито сошел с ума. Он говорит странные вещи, все из книг, будто он не существует… Бог знает что!

– Что с вами, сеньорито? – спросил его Доминго, входя в столовую. – Что с вами?

– Ох, Доминго! – отвечал Аугусто замогильным голосом. – Не могу с собой справиться, мне страшно ложиться в постель!

– Ну так не ложитесь.

– Нет, я должен лечь, я не держусь на ногах.

– Я думаю, вам следует после ужина погулять. Вы слишком много съели.

Аугусто попытался встать на ноги.

– Ты видишь, Доминго, ты видишь? Я не могу стоять на ногах.

– Еще бы, вы так набили себе желудок.

– Наоборот, с балластом больше устойчивости. Дело в том, что я не существую. Послушай, сейчас, во время ужина, мне казалось, будто вся еда через мой рот проваливается в бездонную трубу. Кто ест, тот живет – Лидувина права; но кто ест так, как только что поел я, ест с отчаяния, тот не существует. Меня нет…

– Да полно, бросьте вы эти глупости; выпейте кофе, потом – рюмочку, чтобы вся пища хорошенько улеглась, и пойдем гулять. Я вам составлю компанию.

– Нет, нет, я не могу стоять. Ты же видишь?

– И вправду.

– Иди, я обопрусь на тебя. Я хочу, чтобы ты сегодня спал в моей комнате, положим для тебя матрас, ты будешь прислушиваться.

– Лучше будет, сеньорито, мне не спать, а посидеть возле вас в кресле.

– Нет, нет, я хочу, чтоб ты лет и заснул; я хочу чувствовать твой сон, слышать твой храп, так будет лучше.

– Как вам угодно,

– Еще вот что, принеси мне листок бумаги. Я напишу телеграмму, ты пошлешь ее по адресу, как только я умру.

– Да что вы, сеньорито!

– Делай как сказано!

Доминго повиновался. Он принес бумагу, чернила и Аугусто написал:

Саламанка. Унамуно.

Все вышло по-вашему. Я умер.

Аугусто Перес

– Как только я умру, пошлешь это, понял?

– Как вам угодно, – отвечал слуга, чтобы больше не спорить с хозяином.

Они вместе пошли в спальню. Несчастный Аугусто, раздеваясь, так дрожал, что не мог справиться с одеждой.

– Раздень меня! – сказал он Доминго.

– Да что с вами такое, сеньорито? Вы как будто с дьяволом повидались! Побелели и стали холодным, как снег. Может, позвать доктора?

– Нет, нет, бесполезно.

– Мы нагреем вам постель.

– Зачем? Не надо! И раздень меня совсем, донага, пусть я останусь таким, каким меня родила мать, каким я родился… Если я родился!

– Не говорите так, сеньорито!

– Теперь уложи меня, уложи в постель, я уже не в силах двигаться.

Бедный Доминго, сам перепуганный, уложил хозяина.

– А теперь, Доминго, прочти-ка мне на ухо, только медленно, «Отче наш», «Пресвятую богородицу» и «Спаси, господи». Так, так, не спеши, не спеши… – И после того, как он мысленно повторил все молитвы: – Послушай, возьми-ка сейчас мою правую руку, мне кажется, она чужая, как будто я ее потерял… и помоги мне перекреститься. Так, так. Эта рука, должно быть, уже отмерла… Посмотри, пульс еще есть? Теперь оставь меня, оставь, посмотрим, смогу ли я поспать немного; только укрой меня, укрой… хорошенько…

– Да, лучше вам заснуть, – сказал Доминго, подтягивая одеяло. – Поспите, и все пройдет.

– Да, посплю, все пройдет. Ведь я в своей жизни только спал и видел сны. Было ли что-нибудь еще, кроме тумана?

– Ладно, ладно, оставьте эти разговоры. Все это книжные штучки, как говорит моя Лидувина.

– Книжные штучки… книжные штучки… А что не книжное, Доминго? Разве до книг в том или ином виде, до рассказов, слов, мыслей что-нибудь было? Разве останется что-нибудь после исчезновения мысли? Книжные штучки! А кто не книжный? Ты знаешь дона Мигеля де Унамуно, Доминго?

– Да, читал о нем в газетах. Говорят, он довольно странный господин, изрекает истины, но всегда некстати.

– Но ты знаком с ним?

– Я? А зачем мне?

– Так вот, Унамуно – это тоже книжная штучка. Все мы таковы. И он тоже умрет, да, умрет тоже, хотя того не желает… умрет! И это будет моя месть. Он не позволяет мне жить? Так пусть же умрет, умрет, умрет!

– Ладно уж, оставьте в покое этого господина, пусть себе умирает, когда бог того захочет, а вы спите!

– Спать… спать… видеть сны… Умереть… заснуть… спать… и видеть сны, быть может! Я мыслю – следовательно, существую; я существую – следовательно, мыслю… Я не существую, нет! Меня нет… Мамочка! Эухения… Росарио… Унамуно… – И он заснул.

Через некоторое время Аугусто приподнялся с постели; бледный, задыхающийся, вглядываясь в темноту широко раскрытыми, испуганными глазами, он вскрикнул: «Эухения! Эухения!» Доминго бросился к нему. Голова бессильно упала на грудь, и Аугусто умер.

Приехал врач и, вообразив, будто пациент еще жив, собирался пустить ему кровь, ставить горчичники, но вскоре сам убедился в печальной истине.

– Это сердечный приступ, – сказал врач.

– Нет, сеньор, – отвечал Доминго, – все случилось от несварения. Он поужинал чересчур обильно, как никогда, совершенно для него необычно, будто собирайся…

– Собирался наверстать все, что ему уже не съесть в будущем, не так ли? Быть может, сердцем он предугадал свою смерть.

– А я, – сказала Лидувина, – думаю, причина в голове. Он и вправду поужинал за троих, но как будто не понимал, что делает, и нес всякие глупости.

– Какие глупости? – спросил врач.

– Что он не существует и еще всякое…

– Глупости? – процедил врач сквозь зубы, словноговоря с собой. – Кто знает что-либо о своем существовании? Человек меньше всего знает, существует он или нет. Ведь каждый существует только для других.

Потом громче добавил:

– Сердце, желудок и голова образуют вместе одно целое.

– Ага, они образуют тело, – сказал Доминго.

– А тело и есть одно целое.

– Без сомнения!

– И единство это гораздо важнее, чем вы думаете.

– А вы, сеньор, знаете, что именно я думаю?

– И это верно, теперь я вижу, что вы вовсе не дурак.

– Я себя за такого не считаю, сеньор доктор, и вообще я не понимаю тех людей, которые любого встречного считают за идиота, пока не поймут, что все наоборот.

– Как я уже говорил, – продолжал врач, – желудок производит соки, из которых образуется кровь; сердце снабжает кровью голову и желудок, чтобы они могли работать, а голова управляет работой сердца и желудка, А поэтому могу сказать, что сеньор Аугусто умер от слабости всех трех органов, в синтезе – всего тела.

– А я считаю, – вмешалась Лидувина, – что нашему сеньорито втемяшилось в голову умереть, ну и, конечно, кто захочет умереть, тот в конце концов и помрет.

– Естественно! – сказал врач. – Когда человек не верит в свою смерть, то, далее если он в агонии, ему иногда удается спастись. Но если у него нет никаких, сомнений в том, что он умрет, тогда все потеряно.

– Смерть нашего сеньорито – это чистое самоубийство, и все. Поставил-таки на своем!

– Наверное, были неприятности…

– И какие! Очень серьезные! Женщины!

– Понятно, понятно! Теперь остается только приготовиться к похоронам.

Доминго зарыдал.

XXXIII

После того как пришла телеграмма с известием о смерти несчастного Аугусто и я узнал все обстоятельства его кончины, я серьезно задумался. Хорошо ли было с моей стороны говорить ему в тот вечер, когда он приехал обсудить со мной идею самоубийства, такие жестокие слова? Я даже пожалел, что убил его, Я подумал, что прав был Аугусто и следовало позволить ему поступить по-своему, покончить самоубийством. Потом мне пришла в голову мысль воскресить его.

– Да, – сказал я, – надо его воскресить, и пусть делает что хочет, пусть кончает с собой, раз уж такова его воля.

Решив воскресить Аугусто, я заснул.

Чуть только сон коснулся меня, Аугусто сам явился ко мне, белый, как облако, и весь как бы освещенный заходящим солнцем. Он пристально посмотрел на меня и сказал:

– Я снова здесь.

– Зачем пришел?

– Попрощаться с вами, дон Мигель, попрощаться до встречи в вечности и приказать – да, приказать вам, а не умолять, – чтоб вы написали руман о моих похождениях.

– Он уже написан.

– Я знаю, все уже написано, И еще я пришел сказать вам, что идея воскресить меня, с тем чтобы я сам лишил себя жизни, это ерунда; более того, это невозможно.

– Невозможно? – спросил я, конечно, во сне.

– Да! В тот вечер, когда мы беседовали у вас в кабинете – помните? – вы тогда не спали и не грезили, а бодрствовали, и я вам объяснил тогда, что мы, вымышленные, на ваш взгляд, существа, обладаем своей собственной логикой, и если те, кто нас придумывает, будут с нами делать все, что пожелают, ничего хорошего не выйдет. Припоминаете?

– Припоминаю.

– И теперь, я уверен, что, хотя вы самый настоящий испанец, у вас нет никаких желаний, не правда ли, дон Мигель?

– Да, сейчас у меня нет никаких желаний.

– Кто спит и видит сны, тот ничего не желает. И вы, и ваши соотечественники спите и видите сны; вам снится, будто у вас есть желания, а на самом деле никаких желаний у вас нет.

– Скажи спасибо, что я сплю, – заявил я, – а то бы я…

– Неважно. А насчет вашей идеи воскресить меня должен сказать – это неосуществимо; вы не можете этого сделать, даже если хотите или вам снится, что вы хотите.

– Но, дорогой…

– Да, да, вымышленное существо, как и человека из плоти и крови – то, что вы называете человеком из плоти и крови, а не из выдуманной плоти и выдуманной крови, – можно породить н можно его убить. Но раз уж вы его убили, то воскресить нельзя, нельзя! Создать человека из плоти и крови, обычного смертного, который дышит воздухом, – это легко, очень легко, слишком легко, к сожалению. Убить человека из плоти и крови, обычного смертного, который дышит воздухом, тоже легко, очень легко, слишком легко, к сожалению… но воскресить его – невозможно!

– Действительно, – сказал я ему, – это невозможно.

– Ну, так то же самое, – отвечал он, – то же самое и с нами, теми, кого вы называете вымышленными существами; легко дать нам жизнь, быть может, даже слишком легко, и совсем легко лишить нас жизни, наверное, чересчур легко; но воскресить нас? Дудки! Еще никому не удавалось по-настоящему воскресить вымышленное существо, если оно по-настоящему умерло. Как по-вашему, можно воскресить Дон Кихота? – спросил он.

– Невозможно, – отвечал я.

– Ну так все мы, вымышленные существа, находимся в том же положении.

– А если я снова увижу тебя во сне?

– Два раза нельзя увидеть один сон. Тот, кто вам приснится и покажется мною, на самом деле будет другой человек. А теперь, теперь, дорогой дон Мигель, когда вы спите и грезите, когда вы сами признаете, что спите и грезите, признаете, что я – сон, и я признаю, что я – сон, теперь я повторю столь возмутившие вас слова: глядите, дорогой дон Мигель, как бы вам не стать вымышленным персонажем, не существующим в действительности ни живым, ни мертвым; как бы вам не оказаться только предлогом, для того чтобы моя история и другие подобные истории пошли гулять по свету. А то потом, когда вы совсем умрете, мы унесем с собой вашу душу. Нет, пет, не волнуйтесь! Хотя вы спите и видите сны, вы еще живы. А теперь – прощайте!

И он растворился в черном тумане.

Потом мне привиделось, будто я умираю, и в тот миг, когда мне снилось, что я испускаю последний вздох, я проснулся с некоторым стеснением в груди.

Такова история Аугусто Переса.

Надгробное слово вместо эпилога

По обычаю, в конце романа, после того как герой, или протагонист, умирает или женится, полагается рассказать о судьбе остальных персонажей. Мы не собираемся следовать этому обычаю и не станем сообщать, что случилось потом с Эухенией и Маурисио, с Росарио, с Лидувиной и Доминго, с доном Фермином и доньей Эрмелиндой, с Виктором и его супругой и со всеми другими людьми, которые предстали перед нами вместе с Аугусто; мы даже не расскажем, что подумали они и почувствовали в связи с его необычной смертью. За одним исключением – и оно коснется того, кто глубже и искренней всех горевал о смерти Аугусто, – речь идет о его собаке Орфее.

Орфей, тот на самом деле осиротел. Когда, вспрыгнув на постель, он понюхал своего мертвого хозяина, когда он учуял смерть своего хозяина, собачью душу окутал густой черный туман. Орфею уже приходилось встречаться со смертью, он нюхал и видел мертвых собак и кошек, сам убивал иногда крыс, слышал запах мертвых людей, но своего хозяина он считал бессмертным. Ибо хозяин был для него почти богом. И, увидев теперь его смерть» пес почувствовал, что в душе его пошатнулись самые основы веры в жизнь и представлений о мире. Страшное отчаяние наполнило собачью грудь.

Свернувшись у ног покойного хозяина, пес думал так: «Бедный хозяин! Несчастный мой хозяин! Он умер, умер! Все умирают, все, все, все умирают! Когда все вокруг меня умирают, это хуже, чем если бы я умер для всех. Бедный мой хозяин! Несчастный хозяин! То, что лежит здесь, белое и холодное, уже слегка пахнущее гниением, мясом, которое съедят, это уже не мой хозяин. Нет, нет, это не он. Куда же ушел мой хозяин? Где сейчас тот, кто ласкал меня и говорил со мной? Какое странное животное человек! Никогда не вникнет в то, что перед ним. Он ласкает нас, а мы не знаем – почему, и ласкает не тогда, когда мы сами больше всего к нему ластимся; когда же мы больше всего ему покоряемся, он нас либо отталкивает, либо наказывает. И никак не поймешь, чего же он хочет, да и знает ли он это сам. Всегда кажется, он думает не о том, о чем думает, и смотрит не туда куда смотрит. Как будто для него существует другой мир. Ну и, естественно, если есть другой мир, то нет этого.

Кроме того, он лает, или говорит, очень сложно. Мы скулим, а чтобы подражать ему, учимся говорить, но даже после этого не можем его понять. Мы его понимаем только тогда, когда он сам скулит. Когда человек скулит кричит или угрожает, мы, остальные животные, очень хорошо его понимаем. Еще бы, ведь тогда он не погружен в свой другой мир!.. Но лает он на свой манер, он говорит, и это помогает ему выдумывать вещи, которых дет, и не замечать того, что есть. Стоит ему дать какой-то вещи имя, он уже ее не видит, он только слышит ее имя или видит его написанным. Язык помогает ему лгать, выдумывать то, чего нет, и запутывать самого себя. И все для него – только предлог, чтобы поговорить с другими или с самим собой. Он даже нас, собак, заразил своей болезнью.

Нет сомнения, человек – больное животное. Он болен всегда! Лишь во сне, кажется, он становится чуть здоровей, и то не всегда: иной раз даже во сне разговаривает, И нас этим тоже заразил! Он заразил нас столькими болезнями!

Кроме того, он нас оскорбляет! Цинизмом, то есть собачизмом или псивостью, он называет наглость и бесстыдство, он – это животное лицемерное по преимуществу. Речь – превратила его в лицемера. Если уж бесстыдство называть цинизмом, то лицемерие стоило бы назвать антропизмом. Он и нас хотел превратить в лицемеров, нас, собак, сделать комиками и шутами! А ведь мы не были укрощены и приручены человеком, как бык или лошадь, мы объединились с ним добровольно, к обоюдной выгоде, чтобы вместе охотиться. Мы находили для пего добычу, он убивал ее и отдавал нам нашу часть. Вот так, в общественном договоре, родилось наше содружество. А он отплатил нам, развращая нас и оскорбляя! Захотел сделать нас шутами, обезьянами, учеными собаками. Учеными собаками называют тех, которые обучены разыгрывать штуки; для этого собак одевают и обучают ходить неподобным образом – на задних лапах, стоймя! Ученые собаки! И это у людей называется ученостью:, кривляться и ходить на двух ногах.

Ну и, естественно, собака, которая ходит на двух ногах, бесстыдно и цинически показывает всем свою срамоту! Так было и с человеком, когда он встал на ноги и превратился в прямоходящее млекопитающее; он тут же почувствовал стыд и моральную потребность прикрыть свою срамоту. И потому написано в его Библии, слышал я, что первый человек, то есть первый вставший на две ноги, ощутил стыд и не смог предстать нагим перед своим богом. Тогда они изобрели одежду, чтобы прикрыть свои половые признаки. Но потом стали одеваться одинаково и мужчины, и женщины, и они уже на могли различить, где кто, какого кто пола, и отсюда тысячи человеческих гадостей, которые люди называют канальством или цинизмом. Люди сами развратили собак, это они сделали нас канальями и циниками, что и есть лицемерие в среде собак. Ибо цинизм в собаке – это лицемерие, так же как лицемерие в человеке – это цинизм. Мы заразили друг друга.

Сначала люди одевались одинаково, и мужчины, и женщины; но из-за путаницы им пришлось изобрести различия в мужской и женской одежде. Штаны – это прямое последствие того, что человек встал на ноги.

Что за странное животное человек! Он всегда отсутствует там, где ему следует находиться, то есть там, где находится его тело; речь ему служит для лжи, и еще он носит одежду!

Бедный хозяин! Скоро его зароют в особом, предназначенном для этого месте. Люди сохраняют или прячут своих мертвецов, не позволяя собакам и воронам сожрать их! А потом остается только то, что остается от всякого животного начиная с человека, – горстка костей. Они сохраняют своих мертвецов! Животное, которое говорит, одевается и сохраняет мертвецов! Несчастный человек!

Бедный мой хозяин, бедняга! Он был человеком, да-да, он был всего лишь человеком! Но Он был моим хозяином! И скольким, сам того не подозревая, скольким он мне обязан! Очень многим! Сколь многому я научил его тем, что молчал или лизал его, пока он говорил, говорил, говорил… «Поймешь ли ты меня?» – спрашивал он. Да, я его понимал, все понимал, пока он, говоря с собой, говорил со мной, все говорил, говорил, говорил… Говоря со мной, а на самом деле с собой, он говорил с собакой сидевшей внутри него самого. Я не давал уснуть его цинизму. Собачью жизнь он вел, одно слово, собачью! И преподлые собаки, или, лучше сказать, преподлые люди, те двое, что проделали с ним такую штуку! Мужскую подлость с ним проделал Маурисио, женскую – Эухения! Бедный мой хозяин!

И вот теперь он здесь, белый и холодный, неподвижный и одетый, и уже ничего не говорит ни другим, ни себе. Тебе уже нечего сказать Орфею. И Орфею нечего сказать тебе своим молчанием.

Бедный мой хозяин! Что с ним теперь будет? Куда денется то, что в нем говорило и мечтало? Быть может, вознесется ввысь, в чистый мир высочайших сфер, где все окрашено только в чистые цвета, как видел это Платон,[71] прозванный среди людей божественным; он вознесется под самую оболочку мира, откуда падают к нам драгоценные камни, где обитают только чистые и очищенные люди, они пьют воздух и вдыхают эфир. Еще там живут чистые собаки, псы святого Губерта, покровителя охотников, пес святого Доминика де Гусмана, у которого факел в зубах, и пес святого Роха, о котором говорил один проповедник, указывая на его изображение: «Здесь перед вами святой Рох с его собачкой и всем прочим!» Там, в чистом платоническом мире, мире, воплощенных идей, находится истинная собака, собака поистине циническая. И там сейчас мой хозяин!

Я чувствую, душа моя очищается, соприкасаясь с этой смертью, с этим очищением моего хозяина, она стремится в туман, в котором он растворился, в туман, откуда он возник и куда вернулся…»

На Орфея нахлынул сумеречный туман… И вот он уже спешит к своему хозяину, прыгая и махая хвостом. «Мой хозяин! Бедный человек!»

Доминго и Лидувина подобрали несчастного мертвого песика, он лежал у ног хозяина, такой же чистый и окутанный сумеречным облаком. А бедный Доминго, глядя на них, умилился и заплакал – неизвестно, правда, то ля из-за смерти хозяина, то ли из-за смерти собаки. Хотя, вероятное всего, он плакал от зрелища столь великолепной верности и преданности. И он сказал:

– А еще говорят, что горе не убивает!

Приложение

Интервью с Аугусто Пересом

Мои читатели уже привыкли к моим вольностям и персонализму, порождению моей личности. Поэтому она читают меня, а не кого-нибудь другого. Кроме того, мои читатели знают, что, защищая и превознося столь настойчиво собственную личность, я защищаю и превозношу всякую личность: личность каждого, кто меня читает, и личности всех тех, кто меня не читает. Все мы наделены своим «я»; каждый из вас, читатели, имеет свое «я», а потому эготизм является самой всеобъемлющей и альтруистической позицией в мире. Я не защищаю и не проповедую чистое «я», как это делал Фихте,[72] апостол германизма; у него «я» не более чем «я»; между тем как я защищаю и проповедую «я» смешанное, включающее наравне со мною всех остальных людей. Ибо я жажду – о мои читатели! – быть собой и вами одновременно, быть чем-то и в то же время быть каждым из вас. Ведь если б я был только самим собой, Мигелем де Унамуно, каждый из вас, читающих мои книги, меня бы не читал. Ведь если я не скажу вам нечто уже записанное в глубине души вашей, хотя сами вы этого и не знаете, вряд ли вы станете меня читать. Итак, я желаю придать форму темным и смутным мыслям ваших душ. И если иногда вы раздражаетесь против сказанного мною и негодуете – значит, я нащупал нечто глубоко спрятанное в изгибах и складках вашего сознания, что вас мучает.

«Зачем, собственно, такое предисловие?» – спросит кто-нибудь из читателей. Я ему отвечу: а почему всей моей книге не быть всего лишь предисловием? Почему нельзя написать произведение, которое будет только предисловием или прологом? Разве большинство написанных книг не являются попросту прологами? Лучшие книги – это всегда лишь пролог. Пролог к другой книге, которую, к счастью, никогда не напишут.

Не знаю, известен ли вам, дорогой читатель, опубликованный несколько месяцев назад роман, или руман, под названием «Туман». «Э! – скажете вы. – Так вы просто рекламируете свой роман!» Я предпочитаю скорее прослыть циником, чем лицемером, и ненавижу всяческое притворство, а потому отвечу: «Да!», и раз уж завзятые критики, истые критики, по доброте или по злобе, ничего не сказали о моем романе, так я сам его прокомментирую. А почему бы и пет?

Этот роман, или руман – насчет румана я уже все объяснил в самой книге, – тоже лишь пролог, пролог к другой книге, которую я, слава богу, никогда не напишу.

Дело в том, что однажды внутри меня возникло несчастное вымышленное существо, истинный персонаж для романа, гомункулус, просивший жизни. Бедняжка жаждал быть, существовать. А я не очень-то знал, как удовлетворить его жажду. Мне вспомнилась идея Шопенгауэра, что двух любовников заставляет отдаваться друг другу потенциальный человек, будущий человек. Гений рода порождает любовь, и точно так же гений вымысла побуждает нас писать. Пером Сервантеса водил Дон Кихот! И мой бедный гомункулус, мой Аугусто Перес – так я его назвал, или окрестил, – возник в глубинах моего мозга, вымаливая у меня жизнь. И началась паша борьба.

В своем романе я объясняю, как этот несчастный литературный персонаж догадался в конце концов, что он всего лишь вымышленное существо, плод моей фантазии, как охватило его трагическое чувство, когда он очнулся от своего заблуждения, а также всю дальнейшую трагедию. И когда он плакал, мне тоже хотелось плакать, и, чтоб меня не увидели в слезах, я смеялся над ним, и даже над самим собой, и над своим смехом.

Когда этот бедный Аугусто Перес увидел освободительную силу искусства в том, что оно заставляет человека забыть о своем существовании – ведь погружаются многие в чтение романов, чтобы отвлечься от самих себя и забыть свои горести, – ему ответил его приятель Виктор Готи, автор пролога к моему «Туману»: «Наивысшая освободительная сила искусства в том, что оно заставляет человека усомниться в своем существовании». Я думаю, он был прав. Мне кажется, человек, никогда не сомневавшийся в своем материальном существовании и в том, что он нечто большее, чем вымысел, тень, сон или сон некоей тени, как сказал Пиндар, такой человек не достиг освобождения. И, наверное, бедный Аугусто был весьма близок к истине, когда, узнав от меня о неизбежной своей смерти, воскликнул, что все прочитавшие его историю тоже всего лишь вымышленные существа. Ибо ужасен человек, слишком уверенный в своей материальной реальности.

Ну, так вот, Аугусто Перес снова стал появляться в моих снах. Когда я говорю, что он явился ко мне во сне, как ангел господень явился Иосифу (Матф., 1,20), я хочу сказать, я грезил, будто он ко мне явился. И он сказал, обращаясь теперь на ты:

– Вот и снова я перед тобой. Я пришел помочь тебе «Я знаю, что после путешествия на родину ты вернулся умственно опустошенный и тебе ничего не приходит в голову. Я знаю, тебя так осаждают мысли о войне, что ни о чем другом ты и не думаешь, и почти все, что ты пишешь, превращается в размышления о войне.

– А каково тебе живется на том свете? – спросил я.

– Где – на том свете? – спросил он. – Который тот, а который этот? Что мы называем тем светом? Ты думаешь, их больше одного?

– На том, где ты оказался после похорон, – сказал я.

– А это тот же самый, что и до моего рождения. Но давай оставим философию. Я пришел рассказать тебе, как умножились на вашей земле вымышленные персонажи, туманные, руманные герои. Похоже, будто большинство из вас живет вне реальности.

– А где реальность? – осмелился я спросить.

– Ты прав, – отвечал он. – Кто разберет, где реальное, а где идеальное! Особенно сейчас, когда столько людей повторяет, что надо отказаться от сантиментов и думать о выгоде, будь то выгода индивидуума или коллектива, человека или народа, нации. Поверь мне, чувство – поводырь куда надежнее, чем так называемая выгода. Человек гораздо лучше знает, что он чувствует, любит или ненавидит, и гораздо хуже, что ему выгодней. Сейчас большинство европейских народов ведут кровавую борьбу, и некоторые считают, будто их привела к ней защита своей выгоды. А я говорю, люди не знают своей выгоды, зато чувствуют страсти. И даже когда они думают, что повинуются выгоде, они повинуются страсти…

– К счастью! – отважился я вставить.

– Конечно, к счастью! Всегда ошибается гораздо больше тот, кто думает, будто руководствуется своей выгодой. Кто знает, что ему выгодно? И напротив, любой человек знает, что он любит или ненавидит. Но здесь, у тебя на родине… Мы-то, вымышленные существа, вряд ли имеем родину…

– Имеете. Вымышленную родину, – перебил я.

– Любая родина – вымышленная. Ну хорошо: здесь у тебя на родине, нашлись нейтралы, или, лучше сказать' бесполые, утверждающие, что надо не поддаваться симпатиям или антипатиям, а думать только о выгодах родины. Как будто есть выгода более высокая, чем симпатия или антипатия! Как будто симпатия или антипатия не лучший плод выгоды, не высшее ее проявление! И, оказывается, те, кто в основном стоят на этой точке зрения и день и ночь толкуют о выгоде, сами больше всего движимы страстями, и вдобавок дурными, они – чистые дураки, или дураки положительные и агрессивные…

– А что это такое? – спросил я.

– Ты же изучал немецкую философию, ты должен знать идею чистоты которую немцы взяли у Платона – Reinheit, не так ли ее называют? Есть чистые идеи, чистая наука, чистый разум… А есть еще чистые дураки, дураки исключительные, дураки по преимуществу, без примеси какого-либо другого качества, кроме дурости. Сущность чистого дурака в том, что он нисколько не подозревает о своей дурости, он искренне считает себя умным, и чем большую глупость он повторяет – а глупости не просто говорят, но повторяют – тем искреннее он верит, что высказывает глубочайшую мысль. Поэтому чистый дурак – это дурак положительный, агрессивный и наступательный, в противоположность дураку нечистому, который не выходит за пределы отрицания и обороны.

– А в чем суть нечистых дураков?

– Сейчас поймешь. У тебя на родине, как и во всех остальных странах мира, дураки были, есть и будут; но до сих пор все считали, что они в огромном большинстве – дураки нечистые, вегетативные и обороняющиеся, дураки, знающие про свою дурость и старающиеся притвориться умными ради самозащиты…

– Но разве есть дурак, знающий о своей дурости? – прервал я.

– Ну конечно! Есть много, очень много дураков, знающих, что все считают их таковыми, и даже сами они, наедине с собой, перед зеркалом своей совести, признают себя дураками. Вовсе не так уж верно, что человек не знает самого себя. Я склонен думать, что человек перед судом своей совести скорее недооценивает себя. Но перед всеми остальными он свою глупость скрывает, и если чувствует себя дураком, то притворяется умным – а вдруг удастся кого-нибудь обмануть. И порой, убеждая других в том, что он не дурак, он под конец и сам убеждается в том же. Ведь человек верит в себя постольку, поскольку в него верят другие. Ты слышал когда-нибудь о ящерице, которую зоологи называют Moloch horridus?

– Да, – промолвил я, – такое безобидное животное, которое, мимикрируя, притворяется хищником; она задирает хвост, напускает на себя свирепый вид, когда на нее нападают, и старается напугать других своим страхом.

– Правильно. Так вот: ей подобен дурак негативный, или обороняющийся. Когда ему в голову приходит глупость и он знает, что это глупость, когда он собирается повторить одно из общих мест здравого смысла, этого зеркала пошлости, он произносит свою глупость торжественно и напыщенно, словно изрекает глубокий афоризм или открывает блистательный принцип, полный нового смысла: все это ради того, чтобы какой-нибудь глупец, равный ему, попал в ловушку. «Вы считаете меня дураком? Ну а я, обороняясь, притворюсь умным или, еще лучше, человеком со здравым смыслом». И он это делает превосходно. Таков дурак обороняющийся, или негативный.

А теперь у вас в Испании стали появляться дураки положительные и агрессивные, чистые дураки, дураки, которые пе просто притворяются умными, но искренне в это верят. И поверь мне, агрессивность нынче вошла в моду.

Я помню, задолго до начала войны, когда никто в Испании еще не говорил о Трейчке,[73] ты часто цитировал его…

– И правда, – ответил я. – Я не ждал войны, чтобы прочитать Трейчке, как не ждал войны, чтобы предупредить своих соотечественников об опасностях, которыми для нас чревата Kultur[74] с четырехконечной буквой «К». В начале тысяча девятьсот тринадцатого года я уже забил тревогу.

– Тогда ты, вероятно, читал в «Политике» этого Трейчке строки, посвященные дуракам. А уж он-то их знал. В одном месте из пятидесятой главы первой книги он говорит, что, по всей видимости, пределы человеческой глупости в девятнадцатом веке намного расширились, а в семидесятой главе – что девятнадцатый век продемонстрировал широчайшую глупость – Stupidität, coxpaняя его слово, – в среде ученых людей. И добавляет? «Никогда раньше люди не были столь глупы, как в наше время». Потом он говорит о партиях глупости, Partein. der Dummheit. Насчет партий глупости – это восхитительно! И после этого утверждают, будто пруссаки лишены психологического чутья! Правда, Бунд со всей его экспериментальной или физиологической психологией – чистой психологией! – не додумался до партии глупости, зато додумался Трейчке, такой же немец, как Вундт.[75] Говорю тебе, термин «партия глупости» – просто находка!

– И ты думаешь, у нас уже есть или начала образовываться такая партия?

– Что-то вроде нее уже есть? У дураков появилось самосознание. Все жалкие вымышленные существа, не подозревающие о своей ирреальности, все те, кто ни разу не усомнился не только в своем существовании, но даже в своей значительности; все чистые дураки, или дураки положительные и агрессивные, собираются под знаменем глупости, которую они называют здравым смыслом. Пароль и заповедь этой глупости: национальная выгода превыше всего! Но в чем эта выгода, они не знают и именуют так всего лишь одну из дурных страстей глупости.

– То есть зависть, – закончил я его мысль.

– Именно. Чистого дурака раздражает прежде всего чужая личность, все субъективное. Естественно! Ведь сам дурак может быть только объектом, и вдобавок весьма удобным для классификации, нумерации и организации с ему подобными. У" этих людей нынче заклятием служит магическое слово «организация»!

– А что же им, беднягам, остается? – спросил я«– Как что? Самоубийство!

– Самоубийство? – воскликнул я, припомнив, как не позволил покончить с собой Аугусто Пересу и заставил его умереть по моей авторской воле.

– Да, самоубийство! Но не такое, какого жаждал я, а ты мне не позволил. Их должны прикончить их собственные безнадежные усилия выбраться из глупости. Моральный долг дурака, поскольку он человек, – перестать быть дураком, или, иначе говоря, превратить принципы здравого смысла в выводы собственного разума; продумать самостоятельно общие места, которые тогда перестанут быть общими; подвергнуть критике всяческие пошлости. Дурак силится все это одолеть, но груз слишком тяжел для него, и кончает дурак не только со своей глупостью, но и со своим умом и даже с жизнью, то есть кончает самоубийством. С ним происходит то же, что с лягушкой из басни, которая хотела превзойти вола и лопнула. Вот и дураки должны так же лопнуть.

Совсем недавно сюда, в наш мир замогильных вымыслов, принесли книгу Папини[76] «Мужественность». Ты ведь знаешь, я, сын твоей фантазии или воображения, питаю большую склонность к мастерам парадоксов, иначе говоря к людям, культивирующим самостоятельность мышления. Папини меня чарует и развлекает. В его книге я прочел следующее: «Серьезно говоря, мне очень жаль, что так мало людей стараются быть гениями». Прекрасно сказано! Каждый человек должен стремиться к гениальности.

– Но такой, как ты… – отважился я намекнуть.

– Так считаешь ты, полагая, будто создал меня как вымышленное существо. Но ведь ты сам не раз утверждал, что Дон Кихот заставил писать Сервантеса, который так и не понял до конца своего героя, по крайней мере не понял Санчо; вот и я, Аугусто Перес, утверждаю, что ты, Мигель де Унамуно, уверенный, будто создал меня, плохо меня знаешь…

– А сам-то ты хорошо себя знаешь? – прервал я его.

– Куда там! Я еще не настолько чистый дурак, чтобы уверять, будто познал самого себя. Можешь думать иначе, но и я в своем бренном, вымышленном существовании, тобою дарованном, я тоже стремился к гениальности, старался на свой лад обрести гений. И именно из-за этого меня настигла смерть. Тебе пришлось убить меня, потому что ты не нашел другого способа наделить меня гениальностью. Вместо человека ты создал гомункулуса, а мое стремление к совершенству, к человечности привело меня к смерти. Смерть была для меня самоутверждением. И только так должны утверждать себя дураки. Им следовало бы не подавлять чужую личность, а стараться раздуть свою собственную, пока она не лопнет. По любому поводу они болтают об анархичности романских народов, но о себе забывают. Кто умеет организовать самого себя, тот не станет призывать к насильственной организации, навязанной извне. Мы верим в чудеса случая и импровизации и потому ненавидим эту внешнюю механическую организацию. Я, как тебе известно, всегда доверялся случаю…

– Но я и хотел сделать из тебя дитя случая, – сказал я. – Ведь когда моя фантазия рождала тебя, я размышлял над философией случая и читал Курно.[77]

– Оставь ты свои книги! Верь в случай, а стало быть, верь в провидение, ведь случай и провидение – это одно и то же. Случай провиденциален, а провидение – случайно. И верь в импровизацию! Если какой-нибудь чистый дурак добрых сорок лет готовился нанести тебе удар, и упражнялся, и примерялся, думая, будто ты неспособен сымпровизировать защиту, встречай его смехом. В любом случае он провел эти сорок лет рабом своей собственной глупости и глупости вообще, а ты, ни о чем не заботясь, жил по-настоящему. И пусть ему удастся нанести тебе удар, он все равно останется чистым дураком.

– Но выйдет все так, как он задумал? – воскликнул я.

– Задумал? А что он задумал? Что мог он задумать вообще? Ах, как мало ты в себя веришь! Если бы я, которого ты считаешь выдуманным существом, порожденным твоей юмористической фантазией, мог внушить тебе столько же веры в свои силы, сколько есть у меня! Какой вред нанесли тебе занятия философией чистоты и идеализма! И как ты веришь, несчастный, в метафизические победы!

– Что ты там несешь о метафизических победах? – спросил я.

– Как, ты разве не знаешь? Не так давно в «Берлинер тагеблатт» писали: «Немецкая победа – это не вопрос случая, это метафизическая необходимость. Если силы, управляющие судьбой народов, действительно зависят от высшей воли, способной проводить различие, мы можем и должны верить, что провидение уготовило нам великие свершения». Прелестный текст, только надо уметь его толковать. Ведь здесь говорится, что Германия уготовила провидению великую роль, поскольку провидение, видимо, принялось изучать кантовскую философию; с другой стороны, слова про метафизическую необходимость победы немцев означают лишь, что для немцев необходима метафизическая победа. А метафизическая победа – это вера в то, что ты победил.

– А разве неверно изречение, приписываемое одному генералу, что победа – это вера в то, что ты уже победил? – спросил я.

– Вот это и есть генеральная глупость. Наоборот, победа часто состоит в том, чтобы вообразить себя побежденным. Только дурак считает себя непобедимым. Вспомни, как здесь, у тебя на родине, во времена гражданских войн все эти жалкие безумцы прежде всего объявляли себя непобедимыми, ибо против веры, говорили они, не устоит никто, а потом, потерпев поражение, они вопили: «Предательство!» – или уверяли, будто морально они вышли победителями. «Если бы не…» – говорили они. Если бы да кабы, то во рту б росли грибы. Готовься к тому, что все чистые дураки запоют скоро на этот манер. И не забывай, теперь дураков уже не легион, но партия.

И опять Аугусто Перес растворился в черном облаке. И, проснувшись, я спросил себя: «Кто вносит порядок, логику и связь, то есть организует все это?»

Комментарии

История создания и прижизненных публикаций романа «Туман» изложена автором в предисловии к третьему изданию (1935), ныне включенном в текст романа под заглавием «История "Тумана"». В приложении публикуется также эссе Унамуно «Интервью с Аугусто Пересом», написанное в 1915 году для буэнос-айресской газеты «Ла Насьон».

«Туман» был написан и издан в 1914 году. Однако замысел его начал складываться задолго до того. Еще в дневнике за 1897 год Унамуно записал: «Разве стану я чем-нибудь большим, чем вымышленные мной персонажи моих произведений? Значит ли сегодня на земле Сервантес больше, чем Дон Кихот?» В другой дневниковой записи (см. вступ. статью к наст, изд.) и в стихотворении «Молитва атеиста» намечается тема бунта против бога, творца, навязавшего своему созданию участь марионетки.: Многие идейные мотивы «Тумана» разрабатывались Унамуно в эссе 900-х годов и особенно в книге «О трагическом чувстве жизни». «Туман» есть своего рода художественный эксперимент, проверяющий теоретические положения унамуновской теории личности.

В художественном становлении романа участвовали разнообразные компоненты, о чем свидетельствует множество прямых и замаскированных реминисценций. О явном влиянии книги Серена Кьеркегора «Или – или» было уже сказано во вступительной статье. В начале пролога, написанного от имени персонажа Виктора Готи, угадывается реминисценция из романа Бенито Переса Гальдоса «Милый Мансо», начинающегося словами героя: «Я не существую… я детище фантазии, я дьявольское порождение человеческого разума». Унамуно высоко ценил эту книгу Переса Гальдоса и заимствовал имя заглавного героя для своего рассказа Хуан Мансо». Через весь «Туман» проходит тема «маленького Гамлета», наиболее рельефно выступая в двух эпизодах. «…Я вовсе не инструмент, на котором может играть любой человек…» – заявляет Аугусто, начиная ощущать, что ему готовится ловушка. Это чуть измененные слова Гамлета: «Объявите меня каким угодно инструментом, вы можете расстроить меня, но играть на мне нельзя» (действие 3, явление 2. Перевод Б. Пастернака). Слова из предсмертного бреда Аугусто: «Умереть… заснуть… спать… и видеть сны, быть может!» – также цитата из гамлетовского монолога «Быть или не быть?»: «Скончаться. Сном забыться. Уснуть… и видеть сны?» (действие 3, явление 1). Неоднократно упоминаемый на страницах «Тумана» «Дон Кихот» Сервантеса, конечно, во многом послужил Унамуно моделью художественного мира: сочетание трагизма и буффонады, введение вставных новелл, вхождение личности автора в повествование и «выход» героя из вымышленного повествования в реальность – все это, как и сама идея соперничества автора и персонажа в жизненности, изначально связывалось в сознании Унамуно с «Дон Кихотом». Наконец, в тексте романа. Унамуно упоминает диалоги (в частности, диалог «Федон») древнегреческого философа Платона как образец того повествовательного жанра, к которому устремлен «Туман». Думается, что, кроме этих, осознанных и зафиксированных самим автором влияний, в генезисе романа участвовали и неосознанные, прямо не отмеченные писателем впечатления – прежде всего от «Записок из подполья» и «Бесов» Достоевского.

Когда в 1922 году «Туман» был переведен в Италии, рецензенты обратили внимание на удивительные совпадения между романом Унамуно и пьесой Пиранделло «Шестеро персонажей в поисках автора» (1920). «Пиранделло и я» – называется статья Унамуно, в которой он выражает восхищение тем, что два писателя, ничего о творчестве друг друга не знающие, шли по одному пути и пришли к аналогичным результатам. Эти совпадения не случайны – они порождены общей или, во всяком случае, сходной концепцией личности. «…Мы видели и показывали личность… как живой поток противоречий, как серию «я», как духовную реку. Это противоположно тому, что в традиционной драматургии понимается под характером». Так, именно в связи с «Туманом», Унамуно формулирует отличие своего творческого метода от того, что он считает традиционным реализмом. Подробнее ото отличие рассмотрено им в прологе к «Трем назидательным новеллам». Если понимать личность как замкнутое духовное целое, как сгусток страсти, а не как производное реального момента к реальной среды, то литературный персонаж может быть истиннее живого человека, потому что «я» персонажа выявлено с большей полнотой. Поэтому Аугусто Перес, как и персонажи в драме Пиранделло, может спорить с автором, требуя себе права на жизнь и утверждая свою реальность – более истинную, чем реальность автора или читателей. Хотя впоследствии Унамуно отказался от многих художественных принципов, положенных в основу «Тумана» и предыдущего, тесно связанного с ним романа «Любовь и педагогика»: от явной параболичности, двуплановости повествования, от марионеточности персонажей, от сочетания трагизма и буффонады, пародии, – но концепцию личности, которую он попытался воплотить в образе Аугусто Переса, он сохранил и развивал в последовавших за «Туманом» произведениях.

С. Еремина (под редакцией И. Тертерян).

Примечания

1

В номере от 10 апреля 1912 года мадридского еженедельника «Мундо графико» была опубликована статья Унамуно «Размышления о стиле», в которой, скрывшись под маской ученого-педанта – излюбленного объекта комических выпадов писателя, – автор статьи в снисходительно-поучающем тоне рассуждал о «недостатках» сервантесовского стиля; Сервантес-де не знал грамматических времен, позволял себе повторять по нескольку раз на странице одно слово, был несведущ в социологии и т. и. Эта пародийная статья открывалась утверждением критика, что он склонен признать наличие у сеньора Сервантеса некоторых способностей. Провинциальные читатели «Мундо графико» восприняли эту статью Унамуно всерьез.

2

Kultura (нем. Kultur) – германизированное написание слова, которое в испанском языке начинается с буквы «С» – cultura. В статье, опубликованной в 1913 году в «Мундо графико» и называвшейся «Эрудиты, ерудиты и эррудиты», Унамуно объяснил, что он пользуется словом «культура» для различения культуры (cultura) и цивилизации (Kultura), то есть внешней стороны, организующей формы жизнедеятельности духа. В статье «Интервью с Аугусто Пересом» писатель прямо связывает первую мировую войну с наступлением отвлеченно-рассудочных, формальных институтов на личностное, духовное начало, отсылая читателей к названной статье 1913 года. «Я не ждал начала войны, – пишет он, – чтобы предупредить своих соотечественников об опасностях, которые несет в себе слово «Kultura», начинающееся с четырехконечной буквы "К"».

3

Табоада Луис (1848–4906) – испанский писатель, автор юмористических развлекательных рассказов, черпавший материал для своих комических сценок из мелкобуржуазного быта. Пользовался при жизни большим успехом у публики.

4

Словом «час» (исп. bora) заканчивается третья глава первой части «Дон Кихота», а выражением «уже занималась заря» (исп. la del alba séria) открывается соответственно четвертая глава романа Сервантеса. Игра слов, основанная на прямом и переносном значении испанского слова hora служила исследователям поводом для разнообразных толкований.

5

Леопарди Джакомо (1798–1837) – итальянский поэт-романтик, создатель пессимистической теории infelicitä – универсального зла, господствующего во вселенной. Своим интересом к проблемам морали, преклонением перед классической древностью, острым ощущением преходящего характера всего сущего и поисками высшего оправдания человеческого существования Леопарди был очень близок Унамуно и оказал непосредственное влияние на поэтическое творчество последнего.

6

Я верил в свое бессмертие (ит.).

7

Сенанкур Этьен де (1770–1846), французский писатель-романтик, автор романа в письмах «Оберман» (1804) – одной из первых «исповедей сына века». Этическая проблематика творчества Сенанкура, подчеркнуто несистематический стиль мышления, созерцательность его героя и ярко выраженная автобиографичность его прозы сделали Сенанкура одним из любимых писателей Унамуно. «Это для меня одна из глубочайших книг, какие только существуют в мире, – писал Унамуно об «Обермане». – В ней есть страницы, исполненные величия, почти непревзойденного во французской литературе, более чем величия – интимности и самоуглубленности. Это потрясающая исповедь». Кентал Антеру Таркину ди (1842–1891) – португальский поэт. В конце жизни пережил глубокий духовный кризис, прпшел к пессимизму и мистицизму, что нашло выражение в последних частях его полного собрания сонетов и в цикле «Скорбные стихи», изданном уже после самоубийства Кентала. Для Унамуно Кентал – «автор бессмертных сонетов, самая трагическая фигура в нашей иберийской литературе».

8

Висенте Пастор Дуран – один из прославленных матадоров начала века.

9

В 1907 году Унамуно опубликовал в «Ла Насьон» статью «О порнографии», в которой объяснял «развитие порнографии» в испанской литературе «отсутствием высоких и плодотворных идеалов».

10

Консептизм – одно из основных направлений в испанской литературе XVII века, представители которого выдвигали требование обновления литературного стиля путем обогащения значений поэтического слова, что внешне выступало в осложнении формы затрудняло непосредственно восприятие их произведений.

11

Ксенофонт в молодости был учеником философа Сократа, образ которого воссоздал в «Сократических сочинениях», куда входят «Воспоминания о Сократе», «Защита Сократа на суде» и «Пир», Приведенный Унамуно эпизод составляет содержание одиннадцатой главы третьей книга «Воспоминаний» – «Разговор с Феодотой о друзьях».

12

Второй раз «Туман» был издан в третьем томе первого полного собрания сочинений Унамуно.

13

Андайя – французский городок на побережье Бискайского залива, поблизости от испанской границы, где: Унамуно жил в 1926–1930 годах, находясь в добровольном изгнании.

14

Унамуно был сторонником стран Антанты, прежде всего Франции.

15

Трагедия «Другой» (написана в 1926 году, поставлена в 1932-м) подводит итог развитию одной из основных тем творчества Унамуно – темы «другого», тесно связанной с темой Каина и Авеля, темы раздвоения человеческой личности, распадения ее на два враждующих и одновременно неотъемлемых друг от друга начала.

16

В книге «Жизнь Дон Кихота и Санчо» (1905) Унамуно как бы заново совершает с Дон Кихотом весь его путь, восстанавливая всю последовательность событий романа Сервантеса, но вкладывая в них совершенно новый, зачастую чуждый самому Сервантесу смысл.

17

Павел из Тарса – апостол, один из первых проповедников христианского вероучения и авторов наиболее ранних памятников христианской литературы – Посланий. В эссе «О трагическом чувстве жизни» Унамуно особо подчеркивал роль Посланий для решения проблемы бессмертия, указывая, что своей проповедью воскрешения Христа Павел заложил основы для интерпретации этой проблемы во всей христианской философии.

18

Унамуно девятилетним ребенком был свидетелем второй карлистской войны 1873–1876 годов, вызванной выступлением против правительства карлистов – сторонников претендента на престол дона Карлоса, опиравшегося на самую реакционную часть земельной аристократии и духовенства. В декабре 1873 года карлисты осадили Бильбао, где жила семья Унамуно. Взрыв карлистской бомбы на крыше соседнего дома был, по воспоминаниям писателя, первым важным впечатлением в его жизни, а услышанный им в тот миг «запах пороха» преследовал его всю жизнь как символ истории его родины.

19

Авито Карраскаль – герой романа «Любовь и педагогика».

20

Эдуардо Гомес де Бакеро (1866–1929) – критик, писавший под псевдонимом «Андренио», автор книг «Романы и романисты», «Возрождение романа в XIX веке» и др.

21

При жизни Унамуно на русский язык были переведены с французского издания «Три назидательные новеллы и один пролог» под названием «Три повести о любви» (перевод М. В. Ковалевской; «Федерация», 1929), а также непосредственно с языка оригинала – одна из этих новелл – «Две матери» (перевод С. Игнатова; М., 1927).

22

Первоначально эта новелла вышла отдельным изданием (1916).

23

Имеются в виду персонажи Унамуно: Педро Антонио и Хосефа Игнасия – герои романа «Мир во время войны», дон Авито Карраскаль и Марина – герои романа «Любовь и педагогика», Аугусто Перес, Эухения Доминго, Росарито – герои «Тумана», Алехандро Гомес, Хулия – герои новеллы «Настоящий мужчина», Хоакин Монегро, Авель Санчес и Елена – герои романа «Авель Санчес», тетя Тула – героиня одноименного романа, святой Мануэль Добрый и Анхела Карбальино – герои романа «Святой Мануэль Добрый», дон Сандальо – герой «Новеллы о доне Сандальо, игроке в шахматы», Эметерио Альфонсо и Селедонио Ибаньес – герои новеллы «Бедный богатый человек, или Комическое чувство жизни», Рикардо и Лидувина – герои рассказа «История одной любви»; но персонажи с теми же именами появляются и в «Тумане»

24

Кановас дель Кастильо Антонио (1828–1897) – испанский политический деятель, глава консервативной партии, способствовавший реставрации монархии Бурбонов в 1874 году.

25

Сагаста Пракседес Матео (1827–1903) – испанский политический деятель, глава либеральной партии.

26

Альфонс XIII (1886–1941) – испанский король, свергнутый с престола в ходе революции 1931 года.

27

Примо де Ривера Мигель (1870–1930) – глава диктаторского режима 1923–1929 годов (так называемой Директории), установленного в результате военного переворота. Примо де Ривера лично подписал приказ о ссылке Унамуно на Канарские острова.

28

Гальдос Перес Бенито (1843–1920) – крупнейший представитель критического реализма в испанской литературе. Унамуно высоко ценил творчество Гальдоса как основоположника современного испанского романа, хотя временами и критиковал стиль его романов, который казался Унамуно чересчур риторическим и I «обезличенным».

29

Переда Хосе Марио де (1833–1906) – испанский писатель-реалист. Унамуно высоко оценивал некоторые его романы, в то же время противопоставляя «монологическому» внешнему пейзажу Переды свои новые принципы изображения природы на основе духовного диалога человека и окружающего мира.

30

Менендес-и-Пелайо Марселино (1856–1912) – испанский историк литературы и эстетик.

31

Таргумические изложения возникли в процессе переводов (таргум по-древнееврейски «перевод») Библии в древности на арамейский язык. Переводы эти были устными и представляли собой скорее пересказы, нежели дословное воспроизведение древнееврейского текста, причем переводчики вставляли в них различные легенды и сказания, отсутствовавшие в оригинале. Впоследствии таргумы были записаны и составили цикл апокрифических текстов на библейские сюжеты.

32

Ненавистью к пространству (греч.).

33

Любовью к пространству (греч.).

34

В необычайном – мужском – окончании фамилии Эухении уже таится намек на ту несвойственную женским персонажам роль, которую она играет в романе, роль активного, деятельного начала, подчиняющего себе безвольного, склонного к созерцательности героя.

35

Пиндар – греческий поэт V века до н. д., прославившийся своими эпиникиями – светскими одами, написанными сложными, сменяющимися размерами со множеством мифологических отступлений, соединенных с основным сюжетом трудноуловимыми ассоциативными связями.

36

Хуан – одно из наиболее распространенных в Испании имен. Дон Хуан Тенорио – персонаж комедии «Севильский озорник, или Каленный гость» испанского драматурга XVII века Тирсо де Moлины. После пьесы Тирсо этот сюжет стал предметом многочисленных переработок (Мольер, Соррилья, А. С. Пушкин и др.), а его герой (по-французски – Дон Жуан) – одним из «вечных образов» мировой литературы.

37

Жизнь человека на земле – ратный труд (лат.)

38

Жребий брошен! (лат.).

39

С возникновения, с начала (лат.).

40

Мы пожелаем того, чего не знали прежде (лат.)

41

Мы не знаем того, чего не желали прежде (лат.).

Nihil volitum quim praecognitum… Nihil cognitum quim praevolitum. – «Старая схоластическая поговорка, – писал Унамуно в статье «Души молодых» (1904), – гласила, что ничто не может стать предметом желания прежде, чем будет познано. Nihil volitum quim praecognitum – и это-то и есть высший принцип всякого интеллектуализма. Мы, молодые, должны противопоставить этому принципу другой, противоположный, и утверждать, что невозможно познать ничего, что не станет прежде желаемым. Nihil cognitum quim praevolitum. На первом месте желание, а затем уже его исполнение».

42

Христианские историографы относят время ссылки Иоанна на Патмос ко времени правления императора Домициана, то есть примерно к 95 году; с Патмоса Иоанн бежал в город Эфес в Малой Азии, где и умер в глубокой старости. Незадолго до ссылки Иоанна, в 93 году, Домициан изгнал философов из Рима и из Италии. Видимо, к этому периоду Унамуно и приурочивает метафорическую встречу восточного мистицизма и греко-римской мудрости, веры и разума, – встречу, которую он считал основополагающей для формирования христианской религии и европейской культуры, пришедшей на смену греко-римскому миру.

43

Патмос – остров, на котором был в ссылке Иоанн. Богослов, автор Евангелия от Иоанна. Согласно церковной традиции, Иоанн является и автором Апокалипсиса, одной из книг Нового завета, которую он написал на острове Патмос.

44

Сова Минервы. – У древних греков сова за ее ночной и уединенный образ жизни считалась символом созерцательного размышления и была посвящена богине мудрости Афине, выступавшей в римской мифологии под именем Минервы.

45

Туте – карточная игра.

46

Коркубион – приморский город в Испании (провинция Корунья).

47

Институт – в Испании нечто вроде школы второй ступени, куда принимаются дети, достигшие десятилетнего возраста. Различаются институты общие и технические. Весь цикл обучения в институте состоит из шести курсов.

48

Орфей – мифический греческий певец, легендарный основатель религиозной секты орфиков, которая проповедовала идеи душевного очищения, аскезы и освобождения от земной греховности. Очевидно, прозвище «наперснику» Аугусто дано не «неизвестно почему», а как намек на роль песика в «Тумане». Орфей символизирует в романе естественное, природное состояние человечества, а его любовь к хозяину, лишенная как материального, так и интеллектуального расчета, является контрастом к корыстной или чрезмерно рационализированной, «головной» любви других героев.

49

Люблю – следовательно, существую! (лат.)

50

После свадьбы (лат.).

51

Благодарим тебя, господи, за великую твою славу! (лат.)

52

Историю, изложенную в моем романе «Любовь и педагогика».

53

Сайнет – одноактная пьеса, нередко шутливого содержания. Жанр этот получил распространение в Испании в XVIII веке.

54

Мануэль Мачадо (1874–4947) – поэт и драматург, один из представителей модернистского направления в испанской поэзии XX века.

55

Антонио Мачадо (1875–1939) – один из самых значительных испанских поэтов XX века.

56

Эдуардо Бено (1822–1907) – испанский филолог и политический деятель.

57

Селестина – сводня, один из основных персонажей «Трагикомедии о Калисто и Мелибес» Фернандо де Рохаса (полное издание в 1502 году) – крупнейшего памятника испанской литературы раннего Возрождения. Уже с XVI века имя Селестина стало в Испании нарицательным.

58

Вальдепеньяс – распространенное в Испании вино, обязанное своим названием городу Вальдепеньясу (провинция Сьюдад-Реаль). Для предохранения вин от порчи в них добавляют небольшое количество гипса, но. для южных испанских вин количество гипса может быть увеличено.

59

Прудещий Аврелий Клемент (348 – ок. 405) – создатель латинской христианской поэзии, испанец по происхождению.

60

«Калила и Димна» – собрание сказок, притч и апологов санскритского происхождения, которое широко распространилось в средние века в европейских литературах через персидскую и арабскую версии. В Испании первый перевод сборника был осуществлен еще в 1251 году по распоряжению наследника престола, будущего короля Альфонса Мудрого.

61

Исла Франсиско Хосе де (1703–1781) – испанский писатель-просветитель. Находясь с 1767 года до самой смерти в изгнании в Италии в связи с принадлежностью к ордену иезуитов, Исла сделал вольную переделку-перевод французского плутовского романа «Жиль Блас» Лесажа под названием «Приключения Жиль Бласа из Сантильяны, похищенные у Испании, приспособленные для Франции мосье Лесажем и возвращенные на родину я переведенные на родной язык ревностным испанцем, который не потерпит, чтобы смеялись над его народом». Несостоятельное в своих претензиях на испанское происхождение переложение романа французского писателя на испанский язык, осуществленное Ислой, было издано лишь посмертно, в 1787 году.

62

Антолин С. Папарригопулос механически распространяет модные в XIX и в начале XX века теории о том, что ни Гомер, ни Шекспир не существовали как реальные личности и что гомеровские поэмы являются плодом коллективного творчества, на произведения, индивидуальное авторство которых никогда не подвергалось сомнению. Унамуно, страстный поборник личного, индивидуального начала в творчестве, делает, таким образом, эти теории – в случае с Гомером вовсе не необоснованные с научной точки зрения – объектом пародирования и высмеивания.

63

Апакс – термин для обозначения слова, лишь один раз встречающегося в каком-либо тексте.

64

Аверроэс – принятое в Западной Европе обозначение арабского мыслителя, выходца из Средней Азии, Ибн Рушда (1129–1198), создавшего, в частности, учение о «едином интеллекте», согласно которому бессмертен не отдельный индивид, а человеческий род в целом, бессмертен всеобщий разум как воплощение преемственной связи духовной жизни всех человеческих поколений, как сверхиндивидуальный интеллект, посредством которого человечество в любой момент созерцает абсолютную истину.

65

Тантал – мифический царь Лидии, сын Зевса, согласно преданию пригласил богов на пир и, желая испытать их прозорливость предложил им блюдо, приготовленное из мяса своего собственного сына Пелопа. Боги разгадали замысел Тантала. В наказание он был лишен бессмертия и свергнут Зевсом в Тартар, где испытывал страшные муки голода и жажды, стоя по горло в воде и стараясь схватить ускользающую от него ветвь, полную плодов. В «Первом Олимпийском эпиникии» Пиндар приводит собственную версию этого мифа. Тантал, по его мнению, был лишен бессмертия за то, что украл у богов нектар и амврозию, с помощью которых боги сделали его бессмертным, и предложил пищу богов на пиру своим друзьям, «Если только кто из смертных был возвеличен стражами Олимпа, – говорит поэт, – то был Тантал, но не смог он вместить великое благо пресыщения!» (перевод В. Майкова). В интерпретации Пиндара Тантал сходен с Прометеем, решившим похитить для человечества огонь.

66

Основное построение философии Декарта, выраженное в его знаменитой формуле «мыслю – следовательно, существую». Здесь и далее Унамуно излагает учение Декарта в ироническом аспекте, стремясь развенчать попытку Декарта поставить существование в полную зависимость от разума.

67

Ради принятой формы (лат.).

68

Паштет из гусиной печени (фр.).

69

Ренан Жозеф-Эрнест (1823–1892) – французский философ, писатель, автор многотомного труда «Происхождение христианства». «Аббатиса Жуарре» – одна из философских драм Ренана.

70

Авиценна – Ибн Сина (980 – 1037), арабский философ, врач, естествоиспытатель, известный в Западной Европе под именем Авиценны. Крупнейшее из сочинений Ибн Сины, «Медицинский канон», в течение пяти веков считалось важнейшим руководством для врачей.

71

Описание «вышнего мира», которое дает Орфей со ссылкой на Платона, действительно целиком соответствует платоновскому диалогу «Федон».

72

Фихте Иоганн Готлиб (1762–1814) – немецкий философ-идеалист, создатель концепции абсолютного или неделимого «я», синтезирующего в себе «я» – деятельного субъекта и «не-я», то есть эмпирическую природу.

73

Трейчке Генрих Готтард (1834–1896) – немецкий историк и публицист, официальный прусский историограф.

74

Культура (нем.).

75

Вундт Вильгельм (1832–1920) – немецкий философ-идеалист, физиолог и фольклорист, один из основателей экспериментальной психологии.

76

Папини Джованни (1881–1956) – итальянский писатель, публицист, переводчик и пропагандист произведений Унамуно в Италии.

77

Курно Антуан-Огюстен (1801–1877) – французский математик, известный своими трудами в области теории вероятности.

Content

Мигель де Унамуно
Туман

Пролог

Постпролог

История «Тумана»

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

XXVII

XXVIII

XXIX

XXX

XXXI

XXXII

XXXIII

Надгробное слово вместо эпилога

Приложение Интервью с Аугусто Пересом

Комментарии

Примечания